Небо выглядит совсем таким же, как дома, ничуть не бледней и не голубей, вопреки россказням. Энис разглядывает тонкие редкие облачка, похожие на дорожки рассыпанной по неосторожности муки. Щурится от солнца и не чувствует никакой разницы с родной Тарис, хоть прошло уже много времени с тех пор, как их остановили для досмотра на границе.

Они проехали сосновый бор, множество полей и одну небольшую речку. Всё это было незнакомым, но не более, чем тарисские окраины, в которых Энис бывал впервые. Нет ни диковинных трав, которые могли бы привлечь внимание — хотя первое время он очень старательно смотрел по сторонам! Ни чудищ о трёх головах и восьми ногах, о которых частенько заводили речь осоловевшие путники в пабах, где выступал отец. Даже гигантских жаб, о которых нет-нет говорили торговцы, не видно. Не меняется каждые несколько минут погода по прихоти какого-нибудь местного отмеченного, внезапно захотевшего прохлады, дождя или вовсе снега посреди лета. Нет совсем ничего особенного, ни хорошего, ни плохого. Ничто не пугает, ничто не захватывает дух…

Это немного разочаровывает — совсем чуть-чуть! — но куда сильней успокаивает. Потому что если ничего тут, по большому счёту, не отличается, то, может, не так уж важно, где жить?

Рядом больше не будет знакомых людей. Грустно. Но Энис сможет узнать новых. Не то чтобы у него так ладно выходит знакомиться, но — он точно знает — порой это происходит само собой.

Так что никакой трагедии нет, верно? Ничего ужасного не случилось. Они просто… будут жить в немного другом городе, немного другом доме. Немного другой стране. Она будет называться иначе. Будет чуть-чуть… не такая. Но в сущности — в сущности-то всё останется прежним.

Папа будет выступать вечерами в пабах, а в праздники — на ярмарках. Порой будет брать Эниса с собой. Энис играет пока не так уж хорошо, зато — так сказала соседка — выглядит мило, хорошенький такой ребёнок, не поймёшь толком, девочка или мальчик, но красивенький. Хлопает ресницами, наигрывает несложные мелодии, у многих рука так сама и тянется кинуть монетку-другую.

По утрам Энис будет тренироваться в игре на цитре — у него даже есть своя, пока упрощённая: струн вполовину меньше. Папа будет учить его, следить, чтоб не отлынивал и не фальшивил. Он говорит, у Эниса хороший слух. И мама тоже его хвалит.

Она по утрам будет печь оладьи, замешивая порой в тесто всякую ерунду, от яблок до лука или кабачков. Выпечкой будет пахнуть на весь дом, и двор, и даже на улицу. А на кухонном столе, на полу будут оставаться дорожки муки. Потому что мама — нерадивая хозяйка, это тоже говорит — говорила? — соседка.

Энис будет скучать по ней — по этой едкой, не лезущей за словом в карман, но, в общем-то, доброй тётке, которая кормила его мелкими яблоками из сада и рассказывала всякие байки. Не о чудных существах, правда, а о случайных знакомых людях. Но за сказки это всё равно зачастую сходило.

Ещё он будет скучать по комнатке, в которой редко было тихо из-за постоянных разговоров, суеты, перестука колёс и копыт за окном и птичьей возни где-то наверху, меж потолком и крышей. И по мальчишкам, с которыми он уже почти подружился, несмотря на свои чёрные глаза и чужое глупое убеждение, будто все райсорийцы умеют читать мысли.

Энис — райсориец всего наполовину, и у него, как и у папы, нет ни единого знака — ни на шее, ни на руках. Нет даже на правой стороне груди, как часто бывает у тарисцев. Он не может ни залезать в чужие головы, ни двигать предметы, не касаясь их. Но теперь придётся снова закатывать рукава и стараться, чтоб горло не скрывал ворот. И снова доказывать, что ты не чужой и не неправильный — хотя теперь-то он, наверное, и вправду будет совсем-совсем чужаком…

Энис вздыхает и прикрывает глаза рукой от солнца. Ещё раз окидывает окрестности беглым взглядом. Не за что зацепиться. Не на что отвлечься. Можно было бы достать из сумки тощую книжку, подаренную кем-то из папиных знакомых, но телегу немного потряхивает на колдобинах. Буквы будут плясать перед глазами. Энис и так не слишком любит их разбирать, читает медленно, по слогам и часто ошибается. Но то, что он вообще хоть немного умеет читать, — всё равно повод для гордости. По крайней мере, так считает мама.

Ах, но теперь, теперь наверняка придётся учиться заново, потому что, говорят, темпетцы пишут буквы немного иначе, с какими-то лишними закорючками, и вообще. У них язык вроде и похожий, но другой, и другая, как это говорят, культура, и…

Энис снова вздыхает. Если задумываться о том, как много всего в Темпете, должно быть, окажется иным, начинает предательски щипать в глазах. Друзья обсмеяли бы. Потому что все как один в его компании заслушивались рассказами о далёких местах, вслух мечтали о путешествиях и наверняка на месте Эниса сочли бы переезд за приключение. Энис тоже, вроде… заслушивался и вслух мечтал. Так… за компанию. Понарошку. А взаправду уезжать — совсем другое.

Энис остервенело чешет кончик носа, просто чтобы отвлечься. Если б друзья узнали, как часто он плачет в последнее время, обсмеяли бы тоже. К тому же, из-за такой ерунды…

Это ведь всё ничего. Да, будет много маленьких перемен. Но по большому счёту ничего не изменится. Будут новые соседи и новая комнатка. Энис сможет подружиться с кем-то ещё и выучить новый язык… Сначала — выучить язык. Не так уж он и отличается, если послушать торговцев. Энис даже хотел попросить немного поучить его, но каждый раз был как-то не ко времени — к чему лезть под руку?

Сейчас тоже не стоит вязаться — давно не делали привал, все устали. Но, говорят, до города уже рукой подать, вот и идут, идут. Жарковато, и у многих лица вот совсем не такие, чтоб хотелось приставать с расспросами. Это Энису хорошо, он маленький, лёгкий, его запихнули меж тюков — и езжай себе. А многие — пешком, благо, нагруженные лошади быстро не едут.

Зато маму с папой взяли в повозку к какой-то особе. Это потому что папа согласился играть в дороге. Цитра — инструмент сложный, нечасто встретишь. Её хоть и называют порой игрушкой для народа — знать-то на ней не играет — но таких музыкантов, как папа, ценят в разных кругах.

Ну а маму в повозку взяли так, за компанию. А Эниса — нет, потому что та особа стара, въедлива, терпеть не может детей и не верит, что Энис тихий и мешать не будет.

Надо было ему тоже достать цитру.

Хотя ему и среди тюков неплохо. Можно смотреть на совсем-как-дома небо и совсем-как-мамина-мука облака. И не думать о том, что они вот-вот въедут в город, названия которого Энис не запомнил. И там будут говорить на языке, которого он не знает. И самого Эниса не знает совсем никто. И главное — не потеряться нечаянно, когда станут разбирать вещи и поднимется суета, потому что вообще-то один раз это уже чуть не случилось.

От мерного потряхивания телеги, припекающего солнца и не слишком интересного пейзажа клонит в сон. Энис старается согнать дрёму.

Можно было б развернуться и сверлить глазами дорогу впереди — там, наверное, уже видны дома.

Энис отговаривается, что тюки всё равно загораживают обзор, да и не повертишься тут толком вообще. Ноги болтаются над землёй, локоть упирается в бортик, а со всех остальных сторон — мешки, мешки, ещё мешки… Можно попробовать выглянуть, свесившись за край или встав на ноги, но — опасно и как-то не хочется.

На самом деле, просто боязно смотреть туда, вперёд. Каким он будет, этот город?

Поля вокруг ничем от тарисских не отличаются, вот Энис ехал бы среди них и ехал.

Чуть слышны струнные переборы, такие знакомые и родные. Это расслабляет, помогает… не думать.

Музыка тоже останется прежней, куда бы они ни поехали.

Красиво. Энису кажется, он никогда так не сможет. Слушаешь — будто играют на двух инструментах разом, у каждого — своя партия. Папа руками управляется так, будто они отдельны друг от друга, будто каждая — сама себе музыкант. А у Эниса… не получается. Левая так и просится повторять за правой или хотя бы замереть. Выходит только зажимать струны, подыгрывать — совсем иногда. Но он старается! До стёртых в кровь пальцев.

Мимо медленно проплывают золотистые головы подсолнухов, потом — золотистые же колосья, и всё это полито не менее золотистым светом, аж сливается в глазах. Энис прикрывает веки всего на мгновение, только чтобы сморгнуть наваждение.

А когда поднимает их, сперва не может понять, где находится. Множество голосов забиваются в уши слишком настойчиво, и, сбитый с толку, Энис не может разобрать слов. Он невольно сжимается, стараясь занять меньше места, стать ещё неприметней.

В первые мгновения в голове пролетают все опасения: что его потеряли, забыли где-то. Некстати вспоминаются истории о сумасшедших, ворующих людей, чтоб насильно поставить им знаки и пробудить силу, которую ни один нормальный жрец не взялся бы вытаскивать. Говорят, в Темпете таких ловят-ловят, да никак не выловят. Другие говорят, это всего лишь страшные сказки, а последних фанатиков казнили пару лет назад.

Как бы там ни было, проморгавшись и чуть придя в себя, Энис с облегчением понимает, что всё ещё сидит в привычной телеге, которая так же катится куда-то. И вокруг, в общем-то, всё те же люди, а вон там — повозка, где едут родители, только папа уже не играет.

Но главное — они въехали в город. И это его звуки врезаются в голову так настойчиво.

Энис сжимает деревянный бортик до побелевших костяшек пальцев и вертит головой по сторонам.

Дома почти такие же, как в Тарис, а может, так только на первый взгляд кажется. Но это, в любом случае, хорошо. Улицы немощёные. Телега едет мягко, но в дожди, наверное, хлябь. Может, так только в этом городе? Останутся ли они здесь или поедут дальше? Энис забыл спросить, и сейчас это выглядит очень досадным упущением. Ведь надо же знать, как смотреть на это место: считать его просто случайным городишкой, на который можно глазеть со стороны, или будущим домом — тогда спрос, конечно, совсем другой.

А впрочем, дома, дороги — такой пустяк.

Люди!

Так много светлых макушек по улицам. А в Тарис всё больше темноволосых, вот и сам Энис… Должно быть, он будет выделяться теперь не только чёрными глазами. Как неуютно.

Стригутся мужчины в Темпете куда короче, чем в Тарис. К лучшему — Энис тоже никогда не отращивал волос, чтоб не закрывали шею.

Лица, в которые удаётся походя заглянуть, все широкие, скуластые — так непривычно. И… некрасивые. Не то, что в Тарис. Без тонких, острых черт, таких… мама сказала бы — изящных. Разве что у совсем некоторых лицо отмечено красотой. Энис видел темпетцев прежде, но не думал, что они все такие. И сейчас эта масса — людей всё больше, больше, видимо, они приближаются к центру, — кажется чуждой. Не нужно зеркало, чтоб почувствовать, насколько Энис не похож на них всех. Как привыкнуть? И как сделать так, чтоб к тебе привыкли? Можно одеться по-местному, но нельзя переделать себя всего.

В разноголосье порой проскальзывают знакомые слова — может быть, даже много — но звучат они немного иначе. Некоторых же Энис вовсе не знает. Они вылетают на него отдельными ошмётками, перебивают понятное и окончательно путают. Чем шумней становится, тем больше кажется, что люди вокруг нарочно собрались и перебрасываются тарабарщиной, только чтобы подразнить Эниса.

Он вжимается спиной в тюки сильнее. Если б рядом была мама, Энис взял бы её за руку, просто для смелости. Из-за этой привычки его когда-то дразнили мамкиным сынком, пришлось отучиваться. Но сейчас, сейчас можно, не зазорно. Вот только родителей рядом нет.

На Эниса порой смотрят. Он старается не встречаться взглядом с чужаками.

Хочется вновь ухватиться за что-то совершенно обыденное, виденное множество раз. Но вылезает вперёд почему-то, напротив, самое необычное, новое, броское. И уверения, что ничего не изменится, всё слабеют.

Нет, другие мальчишки его бы не поняли. Но Энису не нравится всё это. До дрожи в пальцах, до сбивающегося дыхания. Приходится судорожно вздохнуть.

Всё будет хорошо. Ничего страшного, всё будет…

Они ведь уже переезжали как-то раз? Очень давно, года три назад, Энис был совсем маленьким, плохо помнит. Тогда было будто совсем не страшно, с чего же он так переживает сейчас? Он вырос, должно быть легче. Самому должно быть смешно. Правда, в тот раз они не выезжали из страны, а сейчас… Но всё равно…

Может, это потому, что теперь он уже знает, как трудно приживаться?

Откуда-то доносятся первые переборы струн, и Энис приободряется — папа? Тут же понимает, что это не цитра, хотя не может сходу сказать, что тогда. Но всё равно цепляется за звук, как за самый знакомый и родной из всех, что только может услышать в чужом городе и чужой стране.

Музыка понятна, привычна. Что может быть Энису ближе, верно? Папа учит его с самого детства.

Когда они ещё ехали по Тарис, что-то могло меняться от города к городу, но люди заводили те же песни, наигрывали те же мелодии. И даже на пограничной заставе!

Стоило ли думать, что и здесь не подведёт надёжный якорь? Какая глупость…

Обманываться можно лишь несколько секунд. Но они проходят, и Энис понимает со всей ясностью: здесь другая музыка. Другие мотивы.

Они ввинчиваются в уши так же, как чуждые слуху слова.

Энис угрюмо подтягивает колени к подбородку и прикрывает глаза.

Будет ли здесь хоть что-то таким, как прежде?

Хочется верить, что да.

Наверное, нет…

Не слишком большой зал постоялого двора наполнен сильным запахом браги и шумом разговоров. Мама морщится — украдкой, отворачиваясь к стене, но Энис всё равно успевает заметить.

Ему тоже не очень здесь нравится, но не так сильно. Это мало отличается от тех мест, где играл папа раньше, так что Энису ли привыкать, верно? А мама на его памяти ни разу не приходила на папины выступления.

Может, как раз потому, что не любит подобные заведения?

Энис, не удержавшись, проводит пальцем по кромке столешницы, на которой кто-то оставил ряд мелких зазубрин. Чуть поодаль вразброс и, кажется, разными людьми вырезано несколько отдельных слов и пара недлинных фраз на темпетском. Энис беззвучно шевелит губами, тренируясь в чужом языке. Некоторые буквы он путает, но здесь ничего сложного — слова уже немного знакомы на слух.

— Что ты?.. Не читай это! — громко шикает мама.

Энис испуганно отдёргивает руку, которой до того неосознанно водил вдоль строчек.

— Будто он не слышит то же самое, — устало отзывается папа, видимо, мельком глянув на стол.

А что такого? Ну брань и брань. Если на то пошло, чужие буквы в нацарапанных словах и акцент в голосах нервируют Эниса куда больше, чем ругань, которую нет-нет да используют все.

Он незаметно пожимает плечами, не желая влезать в спор. Сцепляет пальцы, сложив руки на коленях.

— Надо было всё-таки попроситься на ночлег в пансионе, — с упрёком замечает мама.

— Говорю тебе: никто б нас туда не пустил, — вздыхает папа. — Им и так кормить несколько десятков ртов. Давать комнаты тем, кто пока даже не поступил, да ещё их родне было б уж слишком щедро.

— Мы могли заплатить…

— Мы заплатили, за что могли.

Энис уверен, мама сказала бы что-то ещё, но к столу приближается подавальщица, и ответа не следует.

Для споров при посторонних мама слишком хорошо воспитана.

Энис мог бы заглянуть в её лицо сейчас, но и так знает, что увидит поджатые губы и тот-самый-взгляд.

Энис порой жалеет, что его мама знатных кровей, жалеет не то чтоб сильно, но так, чуть-чуть. Давно, ещё в Тарис, ему довелось как-то почти до вечера просидеть в гостях у Нарсиса, мальчишки с соседней улицы. Их быт был не бедней, но вместе с тем всё, как казалось Энису, было будто бы проще, в том числе и хозяйка дома. Проще, но при том, как ни странно, уютней. Наверное, мать Нарсиса была хорошей хозяйкой.

У мамы уют никогда не получался, только нечаянный беспорядок во всём, что должно было выглядеть лучше, чем у других: в плохо отстиранных, непонятно зачем нужных белых кружевных салфетках, в слое пыли на комоде «со вкусом», в красивых тарелках, на которые не всегда было что положить.

Ещё мать Нарсиса много, хоть и грубовато, шутила, открыто негодовала и смеялась. И ни разу, ни единого на памяти Эниса разу не поморщилась тем особым образом, что отлично выходит у мамы.

Впрочем, неважно. Зато мама красивая — красивей всех на свете! — и изящная, словно, словно…

Энис невольно осматривается, не сумев сходу подобрать сравнение. Случайно встречается взглядом с подавальщицей, уже собирающейся отойти от стола. Успевает заметить непривычно светлый цвет глаз — в Тарис чаще увидишь карие.

Женщина хмурится, и Энис поспешно опускает голову. Его глаза слишком тёмные даже по тарисским меркам.

На всякий случай он кладёт на стол руки с закатанными по локоть рукавами.

Подавальщица не особенно их рассматривает. Уходит, кажется, быстрее, чем прежде. Случайность, или тоже чурается райсорийской крови? Здесь, в Темпете, её воспринимают острей. Мама говорит, из-за войны, прошедшей с десяток лет назад.

Ещё мама говорит, что лучше б они переехали в Гверс. А папа — что лучше быть чужаком в Темпете, чем рабом в Гверс.

Наверное, и вправду так. Про Гверс в Тарис совсем нехорошие слухи ходили.

Энис карябает ногтем тёмное пятнышко на столе, потом, встрепенувшись, подвигает к себе одну из оставленных женщиной мисок. От неё кисловато пахнет тушёной капустой и луком. Вообще-то капусту Энис не слишком любит, но в обед они отделались лишь быстрым перекусом в дороге, и сейчас, кажется, сошла бы любая еда.

— Чуть тёплая… — негромко отмечает мама.

— Зато не сырая и не подгорелая, — поддевает папа.

Мама опять поджимает губы.

Когда-то давно, когда она была немногим старше Эниса, няня тайком учила её печь пироги и прочие вкусности. Выпечка маме даётся хорошо. А вот варить обычную еду няня её, видно, не выучила. Может, потому что мамины родители быстро «пресекли ненужное увлечение».

У Эниса, вообще-то, много причин не любить бабушку с дедушкой. Эта — не самая важная, но всё же весьма обидная, особенно за ужином.

Мешанину голосов разбавляют струнные переборы. Энис, оторвавшись от еды, с интересом оглядывается. С его места музыканта почти не видно — мешают чужие локти, плечи и спины. Но, кажется, это лютня заливается в его руках.

За год, прошедший с переезда, Энис выучил несколько темпетских баллад и совсем бегло — пару застольных песен. Прежде, в Тарис, больше внимания отвёл бы вторым — их сильнее любили в пабах, где выступал папа, а с ним и Энис порой. Но за последнее время всё свелось к подготовке к экзамену в пансион. А там, говорят, будут люди из высоких кругов, их едва ли порадуют кабацкие песни.

Та, что звучит сейчас, явно из них, хоть Энису и незнакома. Бойкая и разухабистая. Энис невольно поддерживает несложный мотив ногой о дощатый пол. К местной музыке он привык быстрей, чем к языку. Неудивительно: в последнее время он чаще сидит над цитрой, нежели выходит из дома и говорит с кем-то. Из-за этого нынешняя поездка даже стала желанным приключением. Особенно если не думать, что обратный путь родители, возможно, проделают уже без него.

— Ешь скорее, — подгоняет мама.

Наверняка торопится в комнату уйти.

Энис тихонько вздыхает и вновь утыкается в тарелку.

Еда и правда быстро остывает. Следовало бы расправиться с ней поскорее, но уж лучше сидеть здесь, не без труда разбирать обрывки чужих разговоров и слушать музыку, чем отправиться в скучную тишину комнаты, к переживаниям, наставлениям и предвкушению завтрашнего дня.

Было бы здорово, если б он вообще не настал.

Интересно, если Энис провалит экзамен, мама с папой будут очень ругаться? Наверняка да.

Нет, он не должен даже думать, что не поступит. Все так… надеются на него. Всем будет лучше, если Энис попадёт-таки в этот пансион. Так родителям станет проще, а ему… его ждёт большое будущее.

Энис снова вздыхает.

— Что, малой, не нравится еда? — окликает кто-то вроде бы добродушно.

Энис, вздрогнув, поднимает взгляд на сидящего неподалёку мужчину. Про таких говорят — широкая кость.

Мужчина улыбается, но в этой улыбке то ли взаправду есть, то ли лишь чудится что-то едкое, сводящее добродушие в фальшь. Энис едва удерживается, чтоб не передёрнуть плечами.

— Н-нет, — растерянно отзывается он, от неожиданности — на тарисский манер. Опомнившись, добавляет как может чётко и уже по-темпетски: — Нравится…

Судорожно вспоминает, должен ли сказать что-то ещё для большей вежливости.

— Как-то странно ты говоришь, — тянет мужчина.

— Мы из Тарис, — быстро вставляет мама. Изображает вежливую улыбку пару мгновений. Снова шикает на Эниса: — Доедай.

Он честно налегает на ложку. Мама с папой давно разделались со своими порциями.

— А чего глаза у мальчонки чёрные? — не отстаёт мужчина.

Он, должно быть, захмелел — слышно по голосу. Отсюда и говорливость.

— Карие, — поспешно поправляет мама, хотя это неправда. — Просто свет здесь такой.

Энис невольно оглядывается на папу. Под низко надвинутым капюшоном посторонним не должно быть видно ни чёрных коротко стриженных по местной моде волос, ни столь же тёмных глаз характерной формы. Разве что не по-мужски мягкую нижнюю часть лица — но это, не зная наверняка, можно списать на мнимую юность, папа ведь и не слишком высок. В лице Эниса райсорийские черты пока и вовсе не слишком приметны, хоть и твёрдо наметились.

Хотел бы Энис не иметь их. Взять всё только от мамы.

И не играть на цитре. Тогда ему не пришлось бы вообще ехать на этот экзамен.

Но нельзя так думать. Энис должен быть благодарен.

— Ты мне голову не дури, — внезапно злится мужчина после заминки. — Я что, не вижу, что ли? Чёрные, чёрные и совсем как у этих…

Следующие слова Энис понимает с трудом, то ли из-за своего плохого знания языка, то ли из-за косной речи темпетца. Но догадывается, что это что-то не очень вежливое про папиных родичей.

— Ну-ка…

Мужчина неожиданно быстро поднимается с места и тянет к Энису руку. Но, запнувшись о скамью, неловко опускается на неё, лишь зачерпнув пустоту в локте от лица.

Энис нервно оглядывается. Люди вокруг бросают на них взгляды, но не похоже, чтоб кто-то хотел вмешаться.

— Нам пора, — словно опомнившись, бросает мама и поднимается с места.

Фраза звучит слишком неловко для неё, а пальцы излишне сильно впиваются в плечо, когда мама тянет Эниса за собой.

Он едва успевает опустить ложку, но та всё равно переваливается через край миски, неопрятно падает на стол — в другое время мама непременно отругала б.

— С чего так резво? — неодобрительно пыхтит мужчина. — Будто я сделал чего. Или это тебе совесть не позволяет со мной за одним столом сидеть? После того, как ребёнка от черноглазого…

Энис и этого слова не знает, но тоже догадывается о значении.

Да что такого, что папа — райсориец? Почему кому-то из них должно быть стыдно за это? Папа даже не воевал! И почему все вечно попрекают Эниса чёрными глазами? Он их не выбирал.

Привычно колет обида.

Энис послушно соскальзывает со скамьи вслед за мамой, но, не удержавшись, всё же оборачивается, старается повторить обычный мамин осуждающий взгляд. Попытки уходят в молоко — темпетец уже не смотрит.

Энис мысленно повторяет одно из прочтённых недавно слов, за мгновение понимая, что не будет сейчас ничего хорошего.

Потому что папа уже поднялся на ноги, а темпетец словно нарочно подался вперёд, пытливо заглядывая под капюшон. И не может быть, чтоб он не разобрал папиного лица.

— Ну что, гнида, прочтёшь мои мысли, или мне тебе вслух повторить?

Вопреки тону, темпетец говорит всё это, довольно осклабившись, словно только и ждал. Да он, наверное, затем и прицепился с самого начала! Энис достаточно видел людей, что, напившись, ищут заводки, будто без драки им жизнь не мила. Райсориец рядом — разве не отличный повод?

— Я не читаю мыслей, — бросает папа, делая шаг от стола. — И слушать тебя мне тоже недосуг.

Теперь отчётливо слышен его неистребимый акцент, из-за которого — Энис уверен — папа и не спешил встревать в спор. Уж точно не из смирения. Мама говорит, если б оно у него было, им не пришлось бы столько переезжать — удержало б от ссор с высокородными. Папа добавляет, что ещё, может, и от женитьбы на ней удержало бы.

Наверное, всё-таки к лучшему, что у папы нет смирения, потому что тогда Эниса не было бы.

Но порой всё же досадно.

— Смелый, да? — воодушевлённо рычит темпетец. Словно огонь, в который плеснули керосина. — Мало того, что хватило наглости приехать в нашу страну после всего, так ещё и д-дерзишь? Все вы свысока смотрите…

— Смотрел бы снизу вверх, если б тебя ноги держали, — хмыкает папа.

Темпетец, пожалуй, и правда повыше него будет.

Энис слышит, как мама шипит что-то сквозь зубы. Не дожидаясь папу, она тащит Эниса за собой через зал, пребольно сдавив плечо. Спотыкаясь и часто оглядываясь, всё же приходится волочиться следом.

Почему папа за ними не идёт? Стоит и препирается с этим пьяницей. Люди вокруг уже не то что посматривают, а в открытую пялятся. Кто-то подходит ближе.

Теперь, порядочно отойдя, Энис слышит лишь обрывки громких фраз. Музыка всё ещё играет. И фальшивит, надо сказать. Папа точно сыграл бы лучше. Но из-за таких, как этот темпетец, за полгода папу редко куда звали. И поэтому у них так мало денег, а Энису придётся жить в пансионе. Потому что талантливых туда берут за так, по доброте душевной, или как там это называется. Одевают и кормят. А мама говорит, что не знает, как им вытянуть его ещё зиму. И всё потому, что папа райсориец. Потому, что у него чёрные глаза и волосы. Но разве он выбирал, кем родиться? Разве Энис выбирал? Что они сделали?

Энис закусывает губу так, что во рту появляется мерзкий привкус. Пытается упереться пятками в пол.

— Ма, но папа!.. Давай подождём папу!

Она останавливается всего на несколько мгновений, оглядывается, потом опускает взгляд на Эниса. Выглядит такой напуганной, что хочется утешить её, и такой злой, что хочется вырваться и забиться куда-нибудь.

— Не хватило ума смолчать — пусть сам расхлёбывает, — в сердцах бросает мама.

Дёргает руку так, что Энис едва не теряет равновесие и делает пару шагов вперёд. Снова затормозить не получается, приходится жалко семенить следом — мама скора и неотвратима, как буря.

Хотя здесь, в Темпете, где бурями повелевают отмеченные, это не лучшее сравнение.

Энис бессильно оглядывается, спотыкается и снова едва не падает. Успевает заметить, как какой-то мужчина бьёт папу по лицу, и хочет крикнуть что-то, докричаться если не до мамы, то хоть до кого-нибудь. Но прямо в этот момент мама перехватывает за шкирку — ворот больно впивается в горло, на секунду перебивая дыхание, — и выталкивает за дверь.

Почему-то Энис думал, что мама пробирается к выходу, но вместо этого они оказываются в коридоре, ведущем к комнатам.

Закрыв дверь, мама ненадолго приваливается к ней, будто кто-то может гнаться и ломиться следом. Растерянно осматривается, словно сама не ожидала, что окажется здесь.

— Ма, там драка… там папу бьют… — тихо произносит Энис, одновременно пытаясь вывернуться из хватки.

Из зала отчётливо слышен шум.

— И что мы сделаем? — взрывается мама. — Думаешь, кто-то послушает тебя или меня, если мы попытаемся их разнять?

Энис снова с силой закусывает губу.

— На… надо позвать кого-нибудь… Кого-нибудь, кого послушают.

Что будет с папой? Он только бахвалится, он плохо дерётся, Энис уже видел! Один раз его чуть не убили! Кто-то… кто-то ведь защитит его?

Энис ещё раз дёргается, но, кажется, скорей уж ворот порвётся, чем мама разожмёт пальцы.

Он видит, как она стискивает зубы. Ореховые глаза кажутся сейчас совсем тёмными.

— Мама!

Она вздрагивает от вскрика и, словно выпав из оцепенения, снова тащит Эниса куда-то по коридору.

— Куда мы идём, ма? Мы приведём кого-нибудь? Мам!

Вести его за ворот, видимо, не так уж удобно, так что она всё-таки разжимает пальцы, чтоб перехватить руку. Пары мгновений хватает, чтоб увернуться и броситься прочь.

— Энис!

Наверняка есть какой-то запасной выход отсюда, но Энис его не знает, выйдет слишком долго. Придётся пробежать через зал, где сейчас потасовка. Но это ничего, Энис маленький и юркий, да и кому сейчас до него? Надо выбежать с постоялого двора и позвать стражу — вот кого точно послушают. Они ведь придут разнять драку?.. Должны, должны.

Энис выскакивает за дверь. Останавливается всего на пару ударов сердца, чтоб осмотреться. Люди загородили всё спинами, толком и не увидишь, что там, только доносится перебранка уже, кажется, не двоих. Энис мог бы приглядеться, что к чему, но тогда мама точно нагонит и больше не выпустит. Уж лучше рвануть к двери.

Энис чуть не сбивает кого-то с ног в проходе, но успевает вильнуть в сторону.

Мама зовёт ещё несколько раз и, кажется, пытается догнать. У неё выходит не так ловко, да и бегает он быстрее.

Раз мама не хочет помогать папе, Энис сам это сделает! Кто-то же должен.

Он надеется только, что никто не пустит в ход нож или ещё чего.

На улицу Энис едва не кулём вываливается, позабыв о ступеньках. Но быстро поднимается, стараясь не обращать внимания на саднящие ладони и ушибленное колено.

Куда дальше?

В свете редких фонарей мало что видно, особенно с непривычки. Где найти стражу? Может, просто крикнуть?

Энис набирает в грудь воздуха, но почему-то не решается голосить посреди тёмной, недружелюбно затихшей улицы.

В голове неприятно ворочаются сомнения.

Ещё ощущая пружинящую, толкающую вперёд силу, Энис срывается с места, не давая себе струсить и передумать.

Стража должна патрулировать город, верно? Если пробежать ещё чуть-чуть, наверняка он наткнётся на такой патруль.

Позади хлопает, распахнувшись, дверь. Энис по наитию сворачивает в первый попавшийся проулок.

— Энис!

Это звучит так отчаянно и беспомощно, что хочется остановиться.

Он просто получит нагоняй, вернувшись несолоно хлебавши, и ничем, ничем-ничем папе не поможет.

Энис припускает дальше.

Как же давно он не бегал так, без остановки! Как во время игр, когда ни за что нельзя дать себя осалить. Да, это было очень давно. Последние полгода он, в общем-то, и на улицу толком не выходил.

Бег окончательно заглушает страх и сомнения. На смену им приходит лёгкий кураж. Энис старается не поддаваться ему, не терять голову и держаться освещённых мест. Что-то подсказывает, что на менее глухих улицах встретить патруль будет проще. Кому надо лишний раз соваться в околотки?

Нет, всё-таки, пойдёт ли стража разнимать драку? Может, лучше что-то приврать? Энис от кого-то слышал, если на тебя напали, надо не звать на помощь, а кричать: «Пожар!» Потому что бандиты — это только твоя проблема. А пожар — общая. Люди охотней выглядывают.

Но вряд ли это так же сработает здесь. Скорей уж Энису просто надерут уши.

Кто-то окликает его сбоку, но явно не те, кого ищет Энис, так что он, напротив, прибавляет ходу.

Наконец перестаёт хватать дыхания, приходится остановиться. Ноги ноют с непривычки. Энис упирается руками в колени, переводя дух. Осматривается.

В окнах некоторых домов ещё виден свет. Порой можно увидеть чьи-то силуэты за стёклами. Но пара лавок — кажется, дом аптекаря и что-то ещё, — похоже, давно закрыты. Это явно не худшая часть города, но Энис здесь с родителями не проходил.

От осознания, что он стоит совсем один поздним вечером посреди незнакомой улицы в чужом городе, по спине пробегают мурашки.

Нет, неважно! Энис ведь запомнил дорогу и вывеску, он легко вернётся, если что. Сейчас он должен закончить дело.

Энис разгибается, всё ещё неуверенно оглядываясь. Теперь, когда он замер без движения, неприкрытые рукавами предплечья трогает холод. Днём было душно, но с наступлением ночи ветер стал стылым — к осени. Энис быстро потирает ладонями открытую кожу.

Чудится, что кто-то зовёт его. Энис оборачивается, но улица позади пуста. Наверное, показалось. А может, это мама?

Энис представляет, как она стоит на пороге и, вглядываясь в темноту, кричит и кричит его имя, всё меньше веря, что он отзовётся. Или бегает по улицам, но как же она угадает, где и куда Энис повернул? И мама тоже одна…

Может, он всё-таки зря убежал?

Энис сглатывает. Неуверенно делает шаг туда, откуда почудился звук.

Кураж и уверенность совсем стираются под давлением темноты и промозглого ветра.

— Эй! — раздаётся неподалёку хриплый голос.

Энис едва не срывается с места с перепугу, но заставляет себя сперва обернуться. Из-за приоткрытой двери лавки, которую он счёл запертой, выглядывает мужчина — наверное, сторож. Он выглядит почти стариком, но Энис не уверен, что дело не в неверном свете фонаря. Какой смысл ставить старика охранять что-то?

— Ты что здесь делаешь? Потерялся? — спрашивает мужчина и тут же сварливо продолжает, будто Энис уже ответил: — Каждый год понавезут мелюзги, а потом бегают по городу, ищут. А некоторые и не ищут. А некоторые и не находят.

Энис передёргивает плечами и на всякий случай отходит на пару шагов.

— Я… я не потерялся. У меня тут, рядом… мама с папой.

— Ну так и иди к ним тогда. — Старик взмахивает рукой. — Нечего тут шастать.

Он собирается прикрыть дверь.

— По… подождите! Я… Там драка, стражу надо позвать!

— Какое тебе дело до драки? К своим иди, не суйся куда не надо!

— Там и есть мои, — угрюмо отвечает Энис. — Там папа мой.

— И зачем тебе стража? Хочешь, чтоб папку за драку прикрыли? — Кажется, старик усмехается. — Пока в городе граф да куча заезжих, всех без разбору гребут — выслуживаются.

Энис снова передёргивает плечами и понуро опускает голову. Закусывает губу.

Он не подумал об этом.

— Почему тогда ни одного патруля не найти? — уныло, скорее уже просто так спрашивает Энис. — Если выслуживаются.

Старик молчит пару мгновений — кажется, пожимает плечами.

— Не повезло тебе, наверное. А может, наоборот, повезло. Всё, иди давай, если не потерялся. — Он тянет на себя дверь, но напоследок всё-таки добавляет, словно желая утешить: — Раз папка в драку ввязался, то поди сам как-нибудь за себя постоит, без стражи. Не маленький. Так что не разводи зря суеты.

Энис сжимает зубы. Хотелось бы, чтоб всё было так! Сейчас он как никогда понимает маму, ругающую папу за пустой гонор.

Бессильно сжав кулаки, Энис разворачивается и, поколебавшись, действительно бежит обратно.

Что ругать папу, если он и сам хорош? Выходит, совсем зря убежал! А что, что надо было сделать?

Может, ничего не надо было… Может, стоило просто позволить маме увести его. Может, всё как-нибудь само, без него решилось! Кто-нибудь встрял, разнял… кто-то из работников.

А может, им только в радость, что бьют райсорийца, может, никто не вмешался, может, папа там…

Стоит всё-таки привести стражу? Несмотря ни на что.

Если верить в лучшее, это только усугубит дело.

А если в худшее? Лучше пусть папу запрут, чем закопают.

Бежать трудно из-за сбитого глупыми всхлипами дыхания. Энис на ходу раздражённо вытирает слёзы.

Хорош спаситель…

Он ведь отсюда прибежал? Или вон тот поворот? А ведь был уверен, что вспомнит дорогу.

Хочется выместить на чём-нибудь внезапную злость, но взгляд не находит ничего подходящего, и Энис снова закусывает губу. Во рту противно солоновато. Мама всегда ругается, что он так делает, но Энис даже не специально, просто само как-то.

Кто-то выходит из-за угла, и Энис невольно вздрагивает.

Что за невезение! Теперь-то ему уже и не нужна стража — и вот.

Или всё-таки нужна?

— О! Это ещё что за малец? Беспризорник?

Энис поспешно мотает головой. Стоит вести их к постоялому двору или не стоит? В любом случае, не позволять же себя в приют уволочь, или куда там девают ничейных детей?

— Я… я… потерялся. — Энис нарочно громко шмыгает носом и трёт рукой глаз. — Я-а-а…

— А ну не реви! — резко обрывает стражник.

В свете фонаря Энис видит, как он морщится. Лицо при этом кривится как будто неровно — мешает шрам на щеке.

— Он из этих, которых в пансион привозят, наверное, — вставляет другой, с крупным носом. — Ты погляди, какие волосы тёмные. Я у нас в городе таких не видел.

— Наверное, ублюдок послевоенный, — ничуть не смутившись, пожимает плечами первый. — Родители где? Как потерялся?

Вести или не вести? Сказать про драку? Или нет?

— И-играл с мальчишками… — тянет Энис, лихорадочно соображая. — В догонялки… Отбежали далеко… Они по домам разошлись, а я не знаю, куда-а-а…

Он снова громко всхлипывает.

В любом случае, не будет ничего плохого, если он чутка приврёт. Что, если так: он попросит отвести его, а там, если всё вправду решилось само, никто и не поймёт, что что-то было. А если нет — то стража будет всё же кстати.

Словно взяв себя в руки, Энис выдавливает название постоялого двора, который якобы упоминали в разговоре мама с папой.

— А, тот клоповник… — хмыкает носатый.

— А ты думал? Будто прежде пансионные через одного в роскошных апартаментах жили, — замечает другой, со шрамом. — Да и взгляни на пацана… Ладно, парень, пойдём. Если правильно помнишь, может, правда кого найдём. Хотя я б на их месте сам по городу бегал и искал, а не ждал на постоялом дворе.

Энис позволяет взять себя за руку. Отмечает попутно, что поворот всё же был верным.

Стоит усилий не ускорять шаг, торопя «провожатых».

Как же влетит, если всё это зря… да в любом случае, наверное, влетит, но если зря — обиднее.

Нет, всё равно. Главное, чтоб с папой всё было в порядке.

Да почему, во имя Творца, эти двое идут так медленно?

Энису снова слышится, как кто-то зовёт его. Нет, похоже, не ему одному, а значит — не показалось.

— Кто это там орёт? — спрашивает «шрам». — Не твои, часом?

— На… наверное, мои. — Энис напряжённо вслушивается.

Снова! Это мама, точно!

— Мам!

Не выдержав, Энис выдёргивает ладонь из руки стражника и бежит на звук.

— Мама!

Он натыкается на неё, завернув за угол — просто врезается и тут же оказывается обхвачен родными руками. Мама крепко прижимает к себе, бормочет имя, гладит по голове. За шиворот что-то капает и бежит по коже неуютным холодным ручейком. Энис неловко переступает с ноги на ногу и теребит край рубахи, чувствуя, как рдеют щеки.

Он должен извиниться. Но любая его фраза сейчас пробьёт плотину, выпустит безостановочный поток упрёков и причитаний. А значит, надо с умом выбрать эту первую фразу, чтоб хоть она успела дойти до мамы.

— Ма, я нашёл, нашёл стражу, надо спешить! К папе! — лихорадочно шепчет Энис ей на ухо.

— Пропади пропадом твой папа! — в сердцах бросает она. Тут же, обернувшись, кричит: — Дидье! Дидье, он нашёлся!

Энис, встрепенувшись, смотрит ей за спину. Издалека к ним кто-то спешит, кажется, придерживая на ходу капюшон.

Энис облегчённо выдыхает и тут же снова нервно переступает с ноги на ногу.

Всё-таки зря, всё было зря. Какой он дурак! Его глупая затея лишь заставила всех волноваться.

— Я вижу, нашлась пропажа, — раздаётся за спиной голос подоспевшего «шрама». — Почему не смотрите за дитём? Нам тут лишние беспризорники не нужны, от них только хлопоты.

— Простите, — смиренно отвечает мама, отстраняясь и поднимаясь на ноги.

Энис чувствует, как горят уши. Здесь нет её вины…

— «Простите»? Мы, между прочим, привели ваше чадо, потратили время, ушли с маршрута, — важно добавляет носатый. — Вам неплохо бы заплатить штраф за все неудобства.

Энис злобно оглядывается на него. Не может быть, чтобы это было всерьёз! До чего глупая шутка! Сами говорили, что по Энису заметна их бедность!

— Какой ещё штраф? Впервые слышу об этом, — недружелюбно замечает из-за спины наконец нагнавший папа.

— Ты! — вдруг восклицает мама, резко разворачиваясь. — Опять ты!.. Это всё и так из-за тебя, из-за твоего длинного языка! Сейчас же заплати им, сколько скажут!

Энису кажется, он слышит, как папа скрипит зубами. Смотреть на него Энис избегает. Вместо этого снова с упрёком бросает взгляд на носатого. Тот открывает рот, чтоб назвать сумму, но «шрам» хлопает его по плечу, обрывая.

— На первый раз отделаетесь выговором, — бросает он. — Следите за сыном лучше.

Энис выдыхает. Не хватало ещё, чтоб из-за его глупого побега им пришлось тратиться.

— Спасибо, — шепчет он одними губами, случайно встретившись взглядом с заступником.

Тот, помедлив, кивает и тянет товарища прочь, несмотря на возмущение.

— Какой ещё штраф? Нашёл, с кого деньги драть, — долетает до Эниса негромкий голос, когда они отходят на несколько шагов.

Энис благодарно смотрит вслед, пока в ухо не впиваются папины пальцы.

— Куда тебя понесло?! С ума сошёл?! — разъярённо шипит папа, наклонившись ближе.

Энис вскрикивает, пытается высвободиться, но папа держит крепко.

— Мы с мамой бегаем по улице, голосим — тебя и след простыл! Что тебе в голову взбрело?! Решил дать дёру, чтоб не идти на экзамен?! — продолжает негромко, но яростно выговаривать.

— Да нет же, нет! — с обидой отвечает Энис, чувствуя, как на глаза снова наворачиваются слёзы. — Я хотел помочь!

— Чем помочь? Мама чуть с ума не сошла — это твоя помощь? С нас чуть не взяли штраф — это помощь? Единственная твоя помощь сейчас — делать, что говорят!

Стоит ли вообще спорить? В конечном итоге он правда сделал хуже. Все злы на него. Нет смысла что-то объяснять, лучше правда быть тихим, пока все не успокоятся.

Энис, не удержавшись, всхлипывает.

— Всё, хватит, отпусти его!

Мама налетает на папу, словно хищная птица, и тот под её напором опускает руку.

Энис прижимает к уху приятно холодную ладонь. По щекам катятся слезы, их никак не получается остановить, и он только надеется на темноту, низко опустив голову. То, что он всё время плачет, тоже всех злит. И вообще это глупо и унизительно — он ведь не такой уж и маленький.

— Это всё из-за тебя! Из-за тебя, а не из-за него! Когда ты научишься вести себя сообразно ситуации? Почему ты постоянно, постоянно только и делаешь, что наживаешь проблем?! Что бы ты делал, если б хозяин не разнял вас? Благодари Творца, что он ещё согласился выделить нам хоть какой-то угол после всего!

— Да уж, тебя-то точно благодарить не за что!

Энис хочет зажать и второе ухо, чтоб не слышать, как они ругаются, но вряд ли это поможет — у мамы сильный голос. Музыкального слуха нет, а голос есть.

Может быть, это правда его вина, что они снова ссорятся. Если б он не убежал, им не пришлось бы волноваться и искать его. Если б он не мешкал нарочно в зале, к ним бы не прицепился тот мужчина. Если б Энис просто делал, что говорят, всё было бы намного лучше.

Он обязательно должен завтра пройти этот дурацкий экзамен. Может, хоть тогда все будут довольны. И этого будет достаточно. Не так уж страшно, что Энис будет жить не дома, это ведь не навсегда, и порой он будет приезжать к ним, может, раз в год, а может, даже чаще. И главное — им не надо будет переживать о нём.

Энис не должен заставлять их волноваться снова.

Он обязан сделать всё правильно на этот раз.

Сидя на скамье в тени дерева, Фирмин равнодушно скользит взглядом по проходящим мимо людям. Дети с родителями, иногда — одиночки, разброс от чуть ли не пятилеток до совсем уже юношей и девушек, только пока нескладных. Несут с собой инструменты, чаще — всякие дудочки. Есть те, кто одет побогаче, но в большинстве нетрудно опознать бедняков. Богатые не очень охотно отдают детей в этот пансион, учиться среди кучи «проходимцев», пусть даже графская протекция обещает большие перспективы.

Эту фразу, про протекцию и перспективы, часто говорит учитель.

Фирмин вздыхает.

Сегодня на него вряд ли обратят внимание — слишком много мороки с экзаменом и поступающими.

Кроме того, ему нельзя играть. Учитель боится, что скрипка Фирмина будет слышна в зале и перебьёт выступления. Вообще-то это вряд ли возможно. Но спорить Фирмин не рискует.

Он обводит взглядом окрестности.

Рассматривать пришедших на экзамен — довольно бессмысленное занятие. Их будет сегодня много, но большинство здесь не задержатся. Родители часто переоценивают своих детей, как Фирмин уже заметил. Глупо. Попусту тратят время комиссии. Сегодня, возможно, даже не успеют прослушать всех, экзамен растянется. Фирмину придётся прозябать в безделье ещё дольше.

Он поджимает губы.

Какая-то девчонка ни с того ни с сего пускается плакать, замерев прямо посреди дороги. Ведущий её за руку мужчина бросает недовольный взгляд вниз. Фирмин ждёт, что он прикрикнет на неё, одёрнет. Может, даже даст оплеуху. Некрасивые подвывания раздражают.

Но лицо мужчины разглаживается, он опускается на корточки перед девочкой и что-то негромко говорит. Гладит по голове. Сейчас, когда они на одном уровне, очень заметно сходство в профиль. Наверное, отец.

Фирмин угрюмо отворачивается. Поднимается с места и быстрыми шагами идёт по дорожке к особняку.

Разглядывать людей ужасно скучно. Почему он вообще решил, что это развлечёт его?

На глаза падает русая чёлка. Фирмин раздражённо сдувает её.

Он идёт быстро, чтоб скорей добраться куда-нибудь, где не будет печь солнце. А ещё никто не будет плакать и искать утешений.

Но вскоре приходится сбавить шаг, а затем вовсе остановиться. Не потому, что запыхался, конечно, а только из-за собравшейся у парадных дверей очереди.

Если попытаться пройти тут, Фирмина, наверное, примут за такого же посетителя, как все, и отправят в конец. Кто поверит, что он живёт здесь, если всем прекрасно известно, что пансионеры разъезжаются по домам летом?

Фирмин в лёгком замешательстве трёт переносицу.

Наверное, стоит сделать крюк и зайти с заднего входа. Главное, чтоб следом никто не увязался.

Фирмин снова поджимает губы. Неуверенно разворачивается.

Кто-то в очереди наигрывает на флейте, репетируя, и безбожно фальшивит. Фирмин, не удержавшись, болезненно морщится.

Случайно сталкивается взглядом с каким-то мальчишкой, стоящим чуть поодаль от других и разглядывающим его, кажется, с интересом. Фирмин тоже позволяет себе невежливое любопытство. Темноволосый, с чуть раскосыми чёрными глазами и уже сейчас острыми чертами лица, мальчик выглядит слишком непохожим на всех вокруг. Если поступит — тоже будет белой вороной… Какая неуместная мысль.

— Привет, — неуверенно говорит мальчишка, когда Фирмин уже собирается пойти прочь.

У него довольно приятный голос. Может, мог бы быть хорошим хористом, пока этот голос не сломается, конечно. Но до того ещё далеко — мальчишка, наверное, даже на пару лет младше Фирмина.

— Привет, — неохотно отвечает он.

— Ты тоже… поступаешь, да? — поспешно спрашивает мальчик, видимо, чувствуя, что Фирмин вот-вот уйдёт.

Это звучит забавно. Слышится, как он торопится, но при этом заставляет себя говорить медленнее и чётче. Наверное, из-за акцента.

— Нет, — помедлив, честно признается Фирмин. — Я уже давно здесь.

Мальчишка чуть приподнимает брови, и без того посаженные довольно высоко.

— Мой… дядя тут работает, — зачем-то неловко поясняет Фирмин.

Называть учителя дядей неожиданно непривычно.

— А… — тянет мальчик.

По его лицу Фирмин не очень уверен, что тот понял. Иностранец, наверное. И вот та темноволосая женщина, разговаривающая с кем-то в очереди — должно быть, его мать.

— А ты не можешь мне… — мальчишка поводит в воздухе руками и сводит брови, мучительно вспоминая слово, — подсказать… как начинается «Соннерийская баллада»?

Фирмин скептически приподнимает бровь, как делает порой учитель.

Мальчик, видимо, решает, что его потуги в темпетский не удались, и выглядит на мгновение почти несчастным. Фирмин даже чувствует укол стыда.

— Наиграть… напеть… — всё больше смущаясь, перебирает иностранец. — «Соннерийскую балладу». Я… волнуюсь и… забыл начало.

Фирмин вздыхает. У него, в отличие от собеседника, нет ни музыкального голоса, ни инструмента с собой.

Но от этого лица хоть самому плачь.

— На чём ты играешь? — хмуро спрашивает Фирмин.

— На цитре, — обречённо отвечает мальчик.

Поведит в воздухе пальцами, словно перебирает струны.

Фирмин вновь приподнимает бровь. Он не слышал о таком инструменте. Может, просто чужое название?

— Покажи.

Мальчик покорно тянется к мешку за спиной. С большой осторожностью достаёт инструмент и неуверенно протягивает. Фирмин с минуту разглядывает плоский деревянный корпус неправильной формы, через который тянутся два-три десятка струн, словно поделённых на две группы.

Фирмин снова потирает переносицу.

— Знаешь, что… — задумчиво начинает он.

Мальчишка смотрит с надеждой.

Мысль приходит внезапно, случайным воспоминанием, и Фирмин облегчённо выдыхает.

— А ты только «Соннерийскую балладу» знаешь? — осторожно уточняет он.

Иностранец качает головой.

— Ещё «Балладу о коронованном шуте», «О Гибели героев»… «Песнь о Пяти несущих дар Его»… — он морщится, вспоминая. — Ещё… застольные…

— Застольные не надо, — тут же отмахивается Фирмин. — И «Соннерийскую» лучше не надо. Её граф не любит.

— Почему? Мне сказали, её тут любят все.

— Ну да, она популярная. — Фирмин вздыхает. — Только она про бабку графа, говорят. Ну, ты понимаешь…

Мальчик качает головой. Убирает цитру, видимо, поняв, что Фирмин с ней не сладит.

— Ты её со словами-то слышал?

— Нет.

— Ну, в общем, там есть, за что не любить, — уклончиво заверяет Фирмин.

— А другие?

На лице мальчишки явственно читается интерес.

— Другие можно, — пожимает плечами Фирмин. — Первые две, что ты назвал — это ж просто сказочки.

Ни о каких коронованных шутах, по крайней мере, он точно не читал и не слышал. Разве только в Сол могло быть что-то такое — у них там всё странное. А учитывая, что шут по песне вроде как выходил женщиной — то ли вправду, то ли от огрехов перевода — это вполне сошло б за восшествие на престол их нынешней династии, ха.

Фирмин невольно чуть усмехается. Вспоминает о всё ещё стоящем рядом мальчике и неловко переминается с ноги на ногу.

— У других-то начало помнишь? — спрашивает чуть снисходительно.

Тут же ругает себя: что, если нет? Петь ему?

— Начало помню… — задумчиво отвечает иностранец.

Отводит взгляд и прикусывает губу. Последнее он часто делает, судя по виду.

— Спасибо! — спохватившись, выдаёт мальчишка.

Точнее, он какое-то незнакомое слово говорит, но по звучанию вроде похоже на «спасибо».

И улыбается открыто и совсем без насмешки.

Фирмин снова пожимает плечами — неловко — и всё-таки идёт прочь.

Из очереди опять слышны всхлипы.

Фирмин ускоряет шаг.

Отойдя подальше от скопления людей, сворачивает с главной дорожки. Кто-то из пришлых всё-таки окликает его, но Фирмин решает не обращать внимания и никому ничего больше не объяснять.

Вскоре голоса затихают.

Отсюда ещё видно людей — сад почти пуст и хорошо просматривается. Раньше, когда это место ещё было усадьбой, так было модно. А сейчас просто удобно: всё на ладони, проще следить за пансионерами. Хотя укромные уголки всё равно есть. Фирмин уже всё здесь облазил и точно знает.

Каждый год летом он остаётся единственным ребёнком в этом месте. Поэтому старый особняк открывает ему больше тайн, чем другим. В такое время Фирмину нравится представлять себя не каким-то там временным учеником, а исконным обитателем этого дома. Маленьким аристократом, которому всё это ещё не принадлежит, но скоро будет.

Всего лишь глупые, бессмысленные фантазии, конечно.

Пройдёт несколько лет, и ему, как и другим, предстоит покинуть это место. Но на смену придёт другое, гораздо лучше. То, о котором рассказывал учитель. С огромными бальными залами в благородных тонах темпетского флага — глубокого синего, белого и серебристо-серого. С блюдами от лучших поваров страны и с людьми, чья похвала может считаться высшей оценкой. Выше только Творец, но он редко снисходит даже до самых талантливых своих чад.

Фирмин останавливается, представляя себя в этих залах и среди этих людей. Воображая, как все они будут слушать его игру. И после неё не посмеют заикнуться о его происхождении.

А учитель будет им гордиться.

Фирмин подставляет лицо солнечным лучам, прикрывает глаза на несколько мгновений и глубоко вдыхает, почти ощущая вместо каких-то цветов запах дорогих духов и — почему-то — пыли на бархатных портьерах.

Потом встряхивает головой и спешит дальше по дорожке.

Окрылённости хватает только до угла дома, а затем Фирмин снова жалеет, что приходится огибать его.

Вообще-то можно было бы просто остаться где-нибудь в саду. Разглядывать жуков, вспоминая умные названия из книг. Нет, ещё лучше было бы пойти читать эти самые книги, но библиотека закрыта сейчас. И смотреть на букашек тоже нет настроения.

А ещё становится жарко. Лето на исходе, а всё печёт… Между прочим, граф мог бы приказать кому-нибудь сделать тучи и прохладный ветер, чтоб в очереди никто не грохнулся в обморок. Наверняка же при нём есть пара-тройка отмеченных. При всех вельможах они есть.

Если б у Фирмина были знаки, ему было бы гораздо проще пробиться в жизни. Впрочем, Творец дал ему нечто не хуже: настоящий талант к музыке.

Об этом говорил учитель, когда представлял Фирмина кому-то из своих знакомых.

Ещё бы: ведь он играет на скрипке лет с четырёх и сейчас лучший в своём потоке, а может, и не только в нём. Так все говорят!

По дороге к задним дверям Фирмин несколько раз сталкивается с работниками. Они скользят равнодушным взглядом или вовсе не обращают внимания. Только один раз кто-то окликает его, издали приняв за чужака. Но затем бросает что-то вроде: «А, это ты», — и теряет интерес.

Фирмин проскальзывает через неприметную дверь в прохладные коридоры особняка. Внутри тот гораздо проще, чем выглядит снаружи. Когда-то пансион был летней резиденцией графа. Наверняка дом выглядел куда роскошней тогда. Но, когда граф решил выделить его под школу для бедняков, большую часть вещей быстренько вывезли, а из оставшегося многое поистрепалось не без помощи пансионеров. Фирмину не довелось застать лучших дней этого места. Хоть пансион и существует пока всего около десятка лет, родился Фирмин всё же позже. Да и оказался на попечении учителя не сразу.

Порой Фирмину немного жаль это здание. Если б он сам был домом — глупая мысль, конечно — ему бы не понравилось, что из богатой усадьбы его превратили почти что в приют для нескольких десятков шумных и дурно воспитанных детей.

Фирмин оглядывается по сторонам — нет ли кого? — и, следуя секундному порыву, осторожно гладит поцарапанный подоконник.

Интересно, граф, приезжая, проверяет сохранность дома? Не жалко ли ему?

Фирмин вздыхает и поспешно идёт прочь, больше не останавливая взгляд на обстановке.

Здорово было бы, если б у него в комнате была отложена про запас хоть одна книга. Но библиотекарь не разрешает выносить их, боится за сохранность, хоть Фирмин не оставляет надежды уговорить его. Впрочем, тут мало кто вообще берётся за книги. Пусть здесь помимо музыки учат грамоте и этикету, стараются привить хоть толику умения вести себя в свете, крестьянские дети всё равно редко всерьёз интересуются чтением. С большинством из них даже не о чем разговаривать.

Всё-таки совсем немного любопытно, кто пройдёт в этом году?

Может, Фирмин мог бы пробраться в зал с кем-то и тихонечко посмотреть выступления, раз сам не может играть сейчас? Хотя многие, скорей всего, будут точно не усладой для слуха.

Но что поделать?

Решившись, Фирмин сворачивает к залу. Вскоре становятся слышны отзвуки чьей-то игры.

Только такой заядлый любитель музыки, как граф ТеСоннери, мог столь тщательно обустраивать в своей летней резиденции отдельный зал для концертов. Говорят, когда-то сюда ежегодно приглашались музыканты.

А ещё — никто не говорит об этом, но — Фирмину кажется, что граф — очень непостоянный человек. Он так скоро пресытился своим детищем — и тут же перекроил его. Может быть, через пять, десять лет та же участь постигнет пансион. Может быть, поэтому все избегают обсуждать непостоянство графа.

Почти у самого зала Фирмина останавливает мужчина в форме графской охраны.

— Заблудился, парень? Один или с родителями?

Ну да, поступающие-то заходят из другого коридора.

— Я местный, — угрюмо отвечает Фирмин. — Ищу этта Армана.

Охранник приподнимает бровь.

— Это тот, что учит здесь? — лениво уточняет. — Ты, что ли, ученик? Почему здесь? Я думал, все ещё сидят по домам.

Фирмин раздражённо сжимает зубы. Что за болтливость! Какое ему дело?

— Я… — начинает он, собираясь соврать, что приехал раньше.

— Фирмин!

Он быстро оборачивается.

Учитель сегодня, как и во всякий приезд вышестоящих, походит на аристократа. Безупречный наряд, наверняка по нынешней моде. Чистый и выглаженный. И даже в лице почти не заметны нелепые, совершенно простецкие черты, что так ярко проявляются у Фирмина.

Этт Арман хорошо бы вписался в те залы, о которых говорил.

— Всё в порядке, это мой воспитанник, — успокаивающе, но с отчётливыми снисходительными нотками бросает он охраннику.

Поравнявшись с Фирмином, кладёт руку ему на плечо и заставляет отступить за спину.

— Что он тут делает? — неприязненно спрашивает охранник. — Сейчас ведь не время учёбы.

Его, кажется, покоробил тон учителя. Конечно, ведь на деле этт Арман вовсе не высокого происхождения.

Пусть так, но добьётся он точно большего, чем какой-то болтливый воин!

— Сирота, — отмахивается учитель, словно одно это слово должно всё объяснить.

Оборачивается к Фирмину, мигом потеряв к недовольному охраннику интерес.

— Но, вправду, что ты тут делаешь? Будто не знаешь, что я занят.

Фирмин чуть вжимает голову в плечи под взглядом этта Армана.

— Я просто… Можно мне… можно я тоже посмотрю выступления? Библиотека закрыта, и…

Зачем объясняет всё это? Только отвлекает от дел, зря вообще пришёл.

Учитель поджимает губы.

— Я думал, ты достаточно взрослый, чтоб развлечь себя сам, Фирмин, — говорит строго. — Иди, ты мешаешь.

— Я не буду мешать, — опустив голову, бормочет Фирмин. — Я очень тихо посижу… где-нибудь в уголке…

Кто-то окликает учителя из-за двери. Тот, встрепенувшись, делает шаг в сторону. Быстро оборачивается.

— Иди, иди. Не до тебя.

И поспешно уходит.

Фирмин рассматривает паркет под ногами. Очень красивый: ровный и даже чистый.

— Мерзкий тип, — вполголоса фыркает охранник. — Строит из себя не пойми что…

Фирмин оскорблённо вспыхивает.

Так и подмывает ответить что-то.

Сдержавшись, он резко разворачивается и идёт прочь.

Уже скрывшись с глаз охранника, замедляет шаг и переводит дух. Щеки всё ещё горят.

Наверное, лучше просто вернуться в свою комнату и… что? Пялиться в стену?

К тому же, он впопыхах прошёл мимо лестницы, зачем-то свернул к хозяйственным комнатам. Может, заглянуть на кухню? Поварихи порой подкармливают сверх общей нормы — то ли любят за что-то, то ли жалеют. Фирмин предпочитает думать, что первое.

С одной из кухарок, довольно молодой и бойкой Рени, он сталкивается прямо в дверях. От неожиданности мешкает пару мгновений, и этого хватает, чтоб Рени взяла его в оборот.

— Фирмин, как удачно! Помоги-ка мне.

Она тут же пихает в руки поднос с какими-то закусками, да так, что не остаётся выбора, кроме как взять — или отскребать всё от пола. Фирмин едва удерживает равновесие. Рени таким же широким жестом подхватывает другой поднос, с напитками, и шустро устремляется по коридору, велев следовать за ней. Фирмин сам не знает, почему слушается. Но честно старается поспеть за Рени.

— А куда мы идём? — наконец спрашивает, пыхтя.

— Потчевать гостей, куда ж ещё? — Рени беззаботно пожимает плечами.

У неё очень красивый голос, низковатый для девушки, но глубокий.

— Этт Арман меня не пустил в зал, сказал, буду мешать.

— Но ты же не мешаешь, а помогаешь мне, — легко отметает Рени. — Разве тебе сложно? Всё равно ведь без дела шатаешься.

— Не сложно, — поспешно кивает Фирмин.

Тем более что, в общем-то, Рени права.

Охранник хмыкает, когда они проходят мимо, но в этот раз не останавливает. Ну и Творец с ним.

Как и всякий раз, заходя в зал для концертов, Фирмин невольно делает глубокий вдох. Втягивает особый аромат, намертво въевшийся в это место и не сходящий ни с одной уборкой. Фирмин при всём желании не смог бы разобрать его на отдельные ноты. Но каждый раз, неизменно, оказываясь здесь и вдыхая этот воздух, он на несколько секунд обманывается, чувствует себя оказавшимся на одном из тех представлений, что проходили больше десятка лет назад. Ожидает увидеть дорогие наряды, множество незнакомых лиц, почему-то загадочных… Нет, на самом деле, Фирмин ни разу пока не был на подобных концертах и может лишь додумывать. Но всё же, всё же с первым вдохом он представляет их — и себя. Словно зал обволакивает его, затягивает, оставляя ощущение причастности к чему-то грандиозному.

Мираж быстро проходит. Он, наверное, порождён лишь умело подобранной обстановкой, которую не сумели испортить пока даже обитатели пансиона. Все эти дорогие кресла, отделка…

И всё-таки Фирмин бы много дал, чтобы однажды, открыв дверь, увидеть именно то, что представляет.

Он невольно сбивается с шага.

— Не робей, — шепчет ему Рени, неверно поняв заминку.

Сама она идёт к сидящим в креслах людям уверенно и торопливо.

На секунду проскальзывает укол совести, что Фирмин всё же ослушался учителя. Тот, наверное, будет недоволен.

Но сейчас глупо отступать, да.

Фирмин берёт себя в руки и старается не отставать.

Людей в креслах не так много, и большую часть из них можно встретить в пансионе в любой другой день. Лишь двое вызывают интерес.

Граф ТеСоннери — немолодой, одетый в дорогой даже на вид наряд и поблёскивающий перстнями на пальцах.

И ещё один человек при нём, рослый, но худой и будто нездоровый на вид. Фирмин видел его уже пару раз, но так и не узнал имени. Учитель всегда очень неохотно говорит о нём, и всё, что ясно из скупых объяснений: слово этого человека имеет большой вес при отборе. Должно быть, это какой-то очень талантливый музыкант, настоящий мастер своего дела. Учитель, как Фирмин заметил, не очень-то любит обсуждать тех, кто превзошёл его, если только они не умерли задолго до его рождения.

Одет мужчина неброско и даже скромно в сравнении с графом.

Не зная об этом человеке практически ничего, Фирмин всё же на всякий случай относится к нему с уважением.

Запоздало, уже совсем вблизи Фирмин замечает третьего «чужака», ужасно блёклого и имеющего обыкновение растворяться в комнате, несмотря на тарисскую внешность. Это лекарь графа, отмеченный. Фирмин так и не запомнил его имя.

Рени без особых стеснений проходит к ним, составляет с подноса напитки, не забывая любезно улыбаться. У неё очень здорово получается: не нагло, но и без заискивания. Граф отпускает в её сторону несколько негромких слов, которых Фирмин не может разобрать за довольно неумелой игрой на флейте. Рени отвечает что-то, кажется, шутливо. Отбирает поднос у застывшего поодаль Фирмина и пристраивает закуски на столе.

С непонятным себе недовольством Фирмин отмечает, как замухрышка-лекарь провожает её заинтересованным взглядом.

Человек-без-имени же вовсе не смотрит на Рени, сосредоточившись на выступлении… нет, если понаблюдать, он выглядит так, будто устал и не слишком-то хочет находиться здесь.

Вдруг, словно почувствовав взгляд, он оборачивается. Смотрит цепко, аж хочется передёрнуть плечами.

— Этт Арман, ваш воспитанник?

Негромкий голос тоже звучит устало.

Ну да, экзамен ведь начался довольно давно. А сколько ещё впереди!

Даже жаль его.

— Что? — переспрашивает учитель с нотками удивления. — Ах… да, да.

Фирмин ловит на себе недовольный взгляд и снова вжимает голову в плечи.

— Тарисские корни, кажется? Или Гверс? — Мужчина всё ещё рассматривает его.

Почему-то становится неуютно.

— Весьма отдалённые. Тарис, — отвечает этт Арман быстро, раздражённо и даже чуть нервозно.

Должно быть, ему не нравится, что этот человек отвлекает его. Или же его злит напоминание об отце Фирмина…

Учитель оборачивается и открывает рот, чтобы что-то сказать. Но тут выступление заканчивается, и ему приходится вернуться к более насущным заботам.

Человек-без-имени теряет к Фирмину интерес даже чуть раньше, так же внезапно, как и проявил.

Рени уже ушла, забрав оба подноса.

Фирмин отходит на несколько шагов и неуверенно оглядывается. Должен ли он уйти тоже?

Учитель не прогнал его пока, и посидеть тут было бы уж точно интереснее… Правда, разговор с неизвестным музыкантом оставил неприятный осадок.

Фирмин мнётся, пока взрослые обсуждают что-то, и уже решается не играть с их терпением и уйти. Но следующим в зал заходит тот темноволосый мальчишка из очереди. Фирмин с любопытством смотрит, как он садится и устраивает на коленях эту свою цитру. Вообще-то было бы очень интересно послушать, как она звучит. Если этот мальчик провалится, может, и не представится иного случая.

Пожалуй, можно и посидеть здесь немного, в отдалении от других. Тихонько и незаметно.

По суетливости движений Фирмин догадывается о волнении мальчишки. Тем не менее, играть тот начинает довольно уверенно.

Из всех упомянутых мелодий иностранец выбирает почему-то «Песнь о Пяти несущих дар Его». Фирмин сделал бы ставку на что-то другое. Музыка к храмовым песнопениям о пяти людях, пришедших на поклон к Творцу, мало подходит небольшому залу для светских выступлений. Она придаёт закрытому слушанию оттенок религиозности. Отчего-то вспоминается та история о сборище аристократов-фанатиков, рьяно старавшихся приблизиться к образу Творца. Они пытались открыть в людях скрытый потенциал, охватить больше способностей… А результатом стало кладбище безымянных жертв и публичные казни.

Фирмин морщится и поводит плечами, отгоняя неуместные ассоциации. Уж лучше сосредоточиться на технике игры, а не на странных ощущениях.

По звучанию кажется, что мальчишка играет на двух инструментах сразу. Может быть, на арфе и гитаре. Фирмин тянет шею, чтоб получше разглядеть. Но сел он, пожалуй, уж слишком далеко для этого. Не больно-то хорошее зрение не позволяет рассмотреть как следует, да и спины мешают.

Иностранцу удаётся без проблем одолеть почти половину мелодии, однако затем пальцы подводят его. Наверняка он понимает это — и тут же сбивается ещё дважды, скорей всего, от волнения. Дальше мальчишке удаётся выровняться.

Его игра весьма приятна — уж точно лучше предыдущего юного музыканта.

Вдруг возникает пауза, короткая, но совсем, совсем не уместная. Должно быть, он всё-таки снова что-то забыл. Мальчик поспешно возобновляет игру, больше импровизируя, но выходит не в лад. К тому же, он начинает ощутимо торопиться. Всё-таки вспоминает верные ноты, но почти сразу ошибается вновь.

Мельком глянув на его лицо, Фирмин видит лихорадочный румянец поверх бледности.

Волнение совсем не играет иностранцу на руку. Остаток мелодии он практически вымучивает.

Нет, всё-таки, едва ли его возьмут. Слишком много желающих получить свой шанс вырваться в свет, слишком мало мест, слишком строгий отбор. Граф не разменивается попусту, его интересуют вправду талантливые.

Фирмин разочарованно поджимает губы. К чему только этот мальчишка вообще взялся играть «Песнь»? Из того, что он перечислил, здесь мелодия самая сложная. Как ни погляди — дурацкий выбор.

Впрочем, какое дело?

Наверное, можно уже и уйти, не то учитель всё же разозлится.

— …хороший потенциал… райсориец — большая редкость… — чудом долетают до Фирмина обрывки фраз, когда он уже поднимается с места.

Райсориец? Точно, у мальчишки чёрные глаза. Но при чём здесь это?

Фирмин удивлённо оборачивается к таинственному мужчине, имени которого учитель не хочет называть. Но тот уже снова молчит. Да и вообще, кажется, разговор идёт о другом.

Ах, наверное, он имел в виду диковинный инструмент. Действительно, если он райсорийский, это может быть редкостью.

Значит ли это, что мальчишку всё-таки возьмут?

Подслушивать обсуждение дальше Фирмин не решается и уходит.

Даже больше недовольства учителя он почему-то подспудно боится, что человек-без-имени снова обратит на него внимание.

Мимо двери озорно топочут чьи-то ноги. Энис осторожно выглядывает в коридор.

Четвёрка мальчишек его возраста или чуть старше играет в салки. Подоконник — крепость. Спрятавшиеся в ней дразнят воду, задорно сверкая пятками.

Энис переминается с ноги на ногу. Возьмут его в игру?

Он всё ещё не понимает половину слов — те, что нечасто в быту говорят. И сам не всегда может сказать, что хочет, и акцент у него, наверное, ужасный, а тот русый мальчишка с экзамена так зыркнул, когда Энис заговорил…

Кто-то из ребят наконец решается выбраться из укрытия, хоть вода слишком близко. Рыбкой соскальзывает с подоконника и припускает к следующему, подальше. Водящий едва не хватает его за рукав, но не успевает. Он пухлый, совсем как тот, с экзамена, и уже запыхался. Даром что другие дают передохнуть, пока сидят по верхам.

Пользуясь случаем, слетает на пол ещё один мальчишка, бросается в другой конец, мимо замершего в дверях Эниса. Этого воде точно не нагнать, но он всё равно пытается. Будто случайно забирает вправо, к стене. Энис успевает поймать его взгляд — лукавый и светлый — прежде чем водящий с размаху хлопает его по плечу.

— Теперь ты водишь!

И торопится обратно к окну, пока Энис не опомнился.

Он растерянно моргает. Затем всё-таки выходит из комнаты. Губы сами собой растягиваются в улыбке.

Все четверо притаились пока. Пухлый пользуется передышкой, явно не собирается спускать ноги на пол ближайшее время. Тот, что рядом с ним, подслеповато щурится и неуверенно оглядывается. Наверняка из осторожных, которые и не играют толком — всё ждут удачного момента.

Шустрый и смелый, спрыгнувший первым, смотрит на Эниса настороженно. Нет… нехорошо смотрит, колюче. Исподлобья, сквозь падающие на лицо светлые вихры.

Энис чуть заметно пожимает плечами, отводя взгляд.

Последний мальчишка, конопатый и бледный, улыбается — и снова спрыгивает. До конца коридора ещё одно окно. Интересно, а дальше бежать можно?

Вряд ли Энис успеет, но всё равно пускается следом. В ногах так и пружинит жажда движения, бездумного, шального бега.

Половицы скрипят от неосторожных скачков — впрочем, не так сильно, как под предыдущим водящим.

Конопатый устраивается в новом убежище и поддразнивает: перебирается на край подоконника, ёрзает, якобы собираясь вскочить. Но он не похож на того, кто играет нагло. Разве только никто больше не тронется с места, и ему наскучит. А они тронутся — Энис далеко. Бегает быстро, но не настолько же. Надёжней к ним вообще не бежать, а ждать, пока конопатый затоскует. Но так ведь никакого веселья. Можно подумать, кто-то играет в салки, чтоб караулить и высиживать.

Они меняются ещё несколько раз: пухлый, конопатый — подставился глупо, — Энис, снова пухлый. Близорукий с подоконника слезает редко и только наверняка — скучный. Кудрявый с колючим взглядом слишком быстрый и вёрткий. Пухлый кружит по коридору впустую. Запыхался и, кажется, немного злится. Энис случайно пересекается взглядом с конопатым. Тот медлит мгновение, затем подмигивает и едва заметно кивает на воду, стоящего к нему спиной и совсем близко к Энису. Приподнимает брови, словно спрашивая что-то.

Энис не уверен, что верно понял, но если подумать — в прошлый раз всё тоже затягивалось, а конопатый попался так просто…

Вода слишком близко, но Энис всё равно спрыгивает — даже скорее соскальзывает, будто ёрзал и не удержался. Пухлый радостно бросается к нему. Ещё можно увернуться, вообще-то, — Энис худой, мелкий, проскочить вот там… Он словно случайно мешкает, совсем чуть, но этого хватает.

Пухлый сгоряча шлёпает по руке хлёстко, больно, Энис морщится. Не удержавшись, бросает взгляд на конопатого — тот улыбается одобрительно. Пухлый переводит дух, опершись спиной о раму; щёки раскраснелись.

Снова беготня.

Энис так давно не играл ни с кем в салки, что теперь не хочется обращать внимание ни на ноющие ноги, ни на грохочущее в ушах сердце.

Кудрявый проносится мимо внаглую. Энис выбрасывает вбок руку. Удаётся ухватить краешек грубой рубахи. Но кудрявый резко подаётся в сторону, вырывая ткань из пальцев, и вновь взлетает на подоконник.

— Я осалил! — досадливо бросает Энис. — Слезай!

— Говори по-темпетски. Не понимаю, что ты болтаешь, — пренебрежительно отвечает тот.

Щеки рдеют от осознания, что Энис вновь сбился на тарисский.

Но в самом деле! Эти фразы не так уж различаются на их языках, чтоб не понять.

— Нет, правда, Арно. Я видел, что он осалил, — словно в подтверждение ворчит пухлый.

— И я видел, — вставляет конопатый.

Пожимает плечами на колючий взгляд.

— Он только за рубаху схватился. Это не в счёт, — уверенно парирует Арно.

— А по-моему, очень даже в счёт. — Пухлый недовольно поджимает губы.

— Ты ни разу ещё не был водой. — Голос у конопатого мягкий, не злобный.

А сам он всё-таки выглядит постарше остальных, пожалуй. Ненамного — может, лет десяти или одиннадцати.

— Ну и что? — фыркает Арно. — Фиакр, вон, тоже не был.

— Да он почти и не играет. — Пухлый в раздражении стукает пяткой по стене. Морщится.

Близорукий — Фиакр — понуро опускает голову и как будто сжимается, хоть и без того занимает немного места — маленький, щуплый. Может, даже младше Эниса. И бледный, словно болезный. Хотя Энис бледный тоже, но он — не потому, а по крови…

— Фира и не салили, — всё так же спокойно добавляет конопатый.

— Так и меня не салили. — Арно разводит руками. — Вот скажи-ка, Фир, ты видел, чтоб меня салили?

Смотрит насмешливо.

Фиакр отводит взгляд и почему-то потирает локоть.

— Я плохо вижу, — бормочет.

— Нашёл, у кого спрашивать!

— А ты чего возбухаешь? Завидно, что я играю лучше? Меньше жрать надо было.

Пухлый краснеет, неровно, пятнами. Впустую хватает ртом воздух, словно сразу не найдя слов.

— А тебе завидно, потому что у самого рёбра торчат? — выпаливает наконец.

Энису надо бы что-то вставить, но разговор бежит слишком быстро, а фразы из разных языков все спутались в голове, и стыдно вновь опозориться.

Какая глупость.

Это всё из-за него. Из-за него они ссорятся. Не надо было заводиться.

— Хватит! — всё-таки успевает он вставить прежде, чем Арно придумает остроумный ответ. — Не хочет — не надо. В другой раз…

Арно почему-то всё равно смотрит с раздражением.

— Не потакай ему! — возмущается пухлый. — Ты… как тебя?..

— Энис.

— Меня — Матео. …Энис, это нечестно! Все видели, что его осалили!

— Не все…

— Многие!

Энис невольно бросает взгляд на конопатого в поисках поддержки. Тот равнодушно пожимает плечами и чешет затылок.

— Не кричите, — неожиданно бурчит из своего угла Фиакр. — Будете шуметь — придёт кто-нибудь и отругает. Что бегаем тут…

— Мы и без того шумим, — замечает конопатый. — Но он прав, давайте потише. И давайте играть. Не кипятись, Тео.

Он хлопает Матео по плечу. Тот недовольно пыхтит.

Арно вдруг вскакивает с места. Отряхивает штаны с независимым видом.

— Раз вы так разбухтелись, — говорит, сдувая чёлку, — я повожу немного, так и быть. Только это всё равно ненадолго.

Распрямившись, Арно гордо упирает руки в бока, словно намекая, что всё равно лучше всех тут играет.

— О, посмотрите, какое одолжение он нам делает! — вновь возмущается Матео.

Энис замечает, как конопатый чуть сжимает его плечо, так и не убрав руку. Сам помалкивает.

Когда Арно вдруг срывается в бег — резко, ни с того ни с сего — Энис успевает отпрыгнуть только каким-то чудом. Припускает изо всех сил, надеясь оторваться. Но это зря — пробежал пустой подоконник, на следующем места нет, теперь добежать бы дальше.

А Арно и вправду быстрый, он словно всю жизнь только тем и занимался, что бегал. Нагоняет влёт. Вот чуть-чуть бы ещё…

Но Арно бьёт между лопаток со всей силы, так что Энис не удерживается на ногах и, глупо пискнув, с шумом растягивается на полу.

Короткое затишье.

Саднят ладони и болит коленка. Энис прикусывает губу, хотя обещал маме больше так не делать.

— Ну ты чего? Совсем полоумный!

— Сам ты полоумный! Я виноват, что у него ноги заплетаются?

Вместо того, чтоб подать руку, Арно отступает к стене, ощетинивается.

— Да всё… в порядке, — поспешно говорит Энис, неуклюже поднимаясь.

Конопатый успевает спрыгнуть с подоконника и сделать пару шагов к Энису, когда раздаётся резкое:

— Что тут творится?

Все оборачиваются.

Фиакр быстро шелестит:

— А я же говорил…

Или это только слышится.

— Вы двое — ну-ка слезли с окон! — гаркает дородная немолодая женщина, уперев руки в бока. — А ну как под вами доски проломятся? Ещё не хватало чинить!

Фиакр и Матео поспешно спускаются, последний — с видом немного оскорблённым.

— Чего вы тут устроили? У нас на кухне разве что потолок на головы не падает, сил уж нет. Охота буянить — так проваливайте на улицу!

Арно глядит исподлобья, и Энис ждёт, что он начнёт упираться. Но тот лишь кивает коротко и, ссутулившись, первым прошмыгивает мимо кухарки. У него странная походка: плавная, крадущаяся. Энис видел такие у некоторых людей в пабах, где выступал папа. А прежнему поведению Арно больше пошла бы тяжёлая и уверенная.

— Давайте-давайте! — подгоняет кухарка.

— Идём-идём, — отзывается конопатый эхом.

Походя касается локтя Эниса, как бы говоря двигаться с места. Тот послушно следует.

Вот у конопатого походка совсем другая — свободная. Как идут остальные, Энис не видит, но под Матео порой поскрипывают половицы, пусть он уже и не бежит.

Нога немного болит, но всё же Энис ускоряет шаг, чтоб поравняться с конопатым.

— А тебя как звать? — спрашивает.

— Меня? Фелисьен. …Фелис, лучше так.

Энис кивает. На всякий случай повторяет про себя несколько раз все имена, чтоб лучше запомнить. Это первые, с кем он заговорил тут. Ну, не считая того мальчишки с экзамена. Интересно, где он? Почему не со всеми?

— А почему людей так мало? Я думал, больше.

А впрочем, стоило ли спрашивать? Фелис, может, не знает тоже. Видел ли Энис его в очереди на экзамен?

— А, подожди, вот ещё дней пять-семь — и много будет, — смеётся Фелис. — Это приехали не все пока. Только те, кого пораньше сдают. Ну и новенькие. И многие по комнатам сидят, да.

Тот мальчишка, наверное, тоже.

— А ты? Не новенький?

— Старенький, — снова смеётся Фелис.

Когда они выходят на улицу, становится заметно, что его волосы немного отливают рыжиной. Наверное, родня из Сол.

— Проклятье, ну и что тут делать? — не оборачиваясь, спрашивает Арно, вполголоса и с досадой. — Двор как языком вылизали.

И вправду пустовато: только мощёные дорожки, удивительно аккуратные лужайки и совсем редко — деревца, всё больше тонкие и молодые. Бегать тут скучно, и убежищ нет — разве только попытаться на деревья карабкаться.

С другой стороны дома, вдоль дороги от ворот, были скамейки.

Энис судорожно вспоминает, как они будут по-темпетски, а ещё — как будет «парадный вход».

— Мне надоели салки, — уныло говорит Матео.

Арно смеряет его насмешливым взглядом с головы до ног. Но молчит.

А Матео всё равно заводится.

— Что? Что?!

— Ничего. Хорош выступать, не у мамки под крылышком. Тут всем плевать, что ты купеческий сын.

Арно словно невзначай поправляет закатанный рукав.

Фелис молча качает головой. Но не спешит встревать в этот раз.

Энис тоже не стал бы. Арно совсем немного похож на недавнего задиру с постоялого двора. Только тот искал драки просто так, без цели, ради самой склоки. А у Арно взгляд холодный, оценивающий и давящий, несмотря на гонор. Он проверяет на прочность. Ищет, кто из них ему может стать противником. Чтобы сразу, на корню, задавить или хотя бы просто знать. И если сейчас обратить на себя внимание — проблем потом долго не оберёшься.

Фелис это, наверное, тоже чувствует.

А Матео?

Он краснеет, молчит, сжимая и разжимая кулаки. Но сказать ничего не решается.

Матео вряд ли умеет драться. А Арно, Энис отчего-то уверен, умеет.

Наверное, Матео сейчас неприятно, что никто за него не вступается. Энису было бы.

Он кусает губу и карябает ногтем ладонь.

— Эй! Вы чего там топчетесь?

Ощущение, словно кто-то открыл форточку в душной комнате.

Энис оборачивается, выдыхая облегчённо.

По дорожке от угла дома спешит ещё один мальчишка, с лицом даже более нескладным, чем у большинства темпетцев, — щербатым, с широким ртом и носом-картошкой.

— Это Корин, — поясняет Фелис, ни к кому не обращаясь.

— Чего вы тут? — с любопытством повторяет Корин, подойдя.

Обводит взглядом всех поочерёдно. На Энисе останавливается. Морщится.

— А это что за черноглазый? У нас теперь ещё и райсорийские выродки учиться будут? Какой только сброд не берут.

Энис невольно отступает на шаг.

— Ладно тебе, мы и сами не королевских кровей, — негромко замечает Фелис из-за плеча. — Можно подумать, он виноват, от кого родился. Сколько их таких после войны?

Корин снова морщится.

— Ну и что? Ты знаешь, как говорят: кровь — не водица, и всё в этом духе. Я не хочу с черноглазым якшаться.

Говорит так, словно Эниса и нет здесь! И строит из себя взрослого, хотя едва ли много старше того же Фелиса.

Тот смотрит неодобрительно.

— Ну что, что? — хмыкает Корин. — Нашёл, кому сочувствовать. Я, конечно, всё понимаю… Но ты это, не равняй, когда просто без женитьбы — ещё и от знатного — и когда от этой погани.

Энис внимательно изучает камушки под ногами.

Он вовсе даже и не «без женитьбы» — только стоит ли вообще это говорить? Если просто не оспаривать — то вроде сам и не врал. Почему тогда чувство, что это нечестно перед папой?

— А этот и не ублюдок, — вдруг вставляет Арно.

Энис удивлённо поднимает на него взгляд.

— Видел я его папку с мамкой, — небрежно продолжает Арно, поочерёдно оглядывая всех исподлобья. — До экзамена, на постоялом дворе. Отец чернявый, как все эти. Довыделывался, что его отмутузили хорошенько.

Он криво усмехается.

Энис невольно сжимает кулаки.

— Он не вы… де-лы-вал-ся! Тот… мужчина начал сам! Первый!

Щёки горят.

Зря, зря, зря. Зря он всё-таки брякнул, было б лучше смолчать. Или сказать, что Арно всё выдумал.

Корин подходит в два быстрых шага и прихватывает за воротник — Энис не успевает увернуться от его длинных рук.

— Так ты что же, не только выродок, но и выкормыш?

— Я… я…

На глаза наворачиваются слёзы, Энис часто смаргивает. Не хватало ещё перед всеми расплакаться!

— Папа даже не воевал! Он уехал! Ещё до войны! В Тарис!

— Ну да, заливай!

Корин встряхивает, как котёнка. Он крепкий, коренастый, совсем не то что Энис. Конечно, он-то точно не райсориец!

Энис мечется взглядом, ища поддержки. Фелис стреляет глазами то на него, то на Корина, то на Арно, словно решая, чью принять сторону; мешкает. Сам Арно как будто даже с удовлетворением смотрит, уперев в бока руки. Матео стоит чуть в сторонке, но глядит… не слишком-то добро. Нет, он точно не вступится. Да и чего ему? Энис тоже за него не вступился. Фиакра и вовсе след простыл.

— Ты ему так ворот порвёшь, — всё-таки подаёт голос Фелис. — Потом ещё прилетит от воспитателей.

— Это ему прилетит, что сам порвал, — нехотя отзывается Корин, но пальцы всё же разжимает. — А если чего кому скажет — всё равно прилетит. Только потом и больнее.

Энис на всякий случай отступает на несколько шагов.

Распахнувшаяся дверь едва не задевает его, Энис неловко отшатывается.

— О, малышня! — весело восклицает парень лет четырнадцати, почти совсем взрослый. — Это я хорошо вышел. Ну-ка, ноги в руки — и за мной!

— Чего там? — неохотно откликается Корин.

— Харчи привезли! Сейчас все быстренько возьмёмся, раз — и готово!

Что готово? Старшегодка не поясняет, только подгоняет ещё раз.

Энис поглядывает на дверь: может, лучше тоже уйти под шумок, как Фиакр? Но плетётся вслед за всеми. Что толку сбегать? Он всё равно отсюда никуда не денется. А так, может, они привыкнут. Поймут, что он такой же, как все, если Энис будет делать всё то же самое.

Приходят они к гружёной телеге. Возничий недовольно поглядывает на них, пыхтя самокруткой, но ничего не говорит.

— Ну, хватаем всё, что можем, и тащим к кухне, — всё так же бодро командует старшегодка, уперев руки в бока. — Если тяжело, вдвоём беритесь. Ты, мелкий, вон тот куль возьми, он вроде лёгкий.

Про мелкого — это он Энису.

Куль оказывается не таким уж и лёгким, но Энис ничего не говорит, только перехватывает поудобней. Принюхивается, пытаясь понять, что внутри.

— А чего мы должны? — с сомнением тянет Матео, не трогаясь с места.

— А тебе что, сложно? — беззаботно отвечает вопросом старшегодка.

— Ну… — Матео смешивается. Бурчит наконец: — Нет, не сложно.

— Вот и славно. Понесли!

— У нас тут работников не так уж и много, — вполголоса поясняет Фелис — не для Эниса, для Матео. — Учителя все такие… где сядешь, там и слезешь. А у остальных и так дел полно, особенно сейчас-то.

Не вдаваясь в подробности, Фелис ускоряет шаг, чтоб поравняться со старшегодкой.

— А другие где?

— Где! — со значением хмыкает старший, будто и так ясно.

— А чего только ты пошёл?

— А меня в коридоре выцепили. Я потом остальным передал, чтоб тоже шли, но они сказали: позже подтянутся. Ну, ты знаешь Дами.

— Дами приехал? — особенно как-то переспрашивает Фелис.

— А ты пропустил, что ли? То-то я думаю, тебя не видно.

— А чего никто из взрослых не следит даже? — вдруг встревает Арно. — Не боятся, что мы жратву попрём?

— Так она ж и так для нас, — удивляется старшегодка. — Попрём — ну и чего? Сами, что ли, готовить будем, на костре?

— Ну, то, что не надо готовить.

Старший фыркает.

— Да смысла нету. Тут нормально кормят, не боись. А если чего не досчитаются — с нас же и спросят. И начнут перетряхивать всё. А этому уже никто, знаешь, рад не будет, и по голове потом тебя не погладят. Да и вообще… тут не особо-то церемонятся. Будешь фокусы откалывать — выгонят и всё. Тебе оно надо?

— Да я и не собирался ничего. Так, просто.

Арно пожимает плечами. Это довольно забавно выглядит, когда в руках у него мешок.

У старшегодки широкий шаг. Фелис и Арно поспевают за ним легко, а Энису приходится семенить, и со стороны он, должно быть, тоже выглядит потешно. Но плестись в конце с Корином и Матео что-то не хочется. Если держаться кого-то тут, то Фелиса. Да и старший этот вроде ничего, добрый. И пока не попрекает Эниса происхождением.

До кухни оказывается не очень-то далеко. Тут кисло пахнет тушёными овощами, но Энис всё равно невольно прикидывает, когда же обед. И в животе урчит — хорошо, что шумно и никто, наверное, не услышал.

Одна из кухарок проводит их в кладовую и принимается суетливо указывать, что куда класть. Энис нерешительно замирает у нужной полки — высокая.

— Что, малявка, не дотягиваешься? — подкалывает старшегодка, но мирно, без злобы.

Энис кивает. Старший легко выхватывает у него куль, поднимает — почти забрасывает. Что-то падает на пол, рассыпается. Энис бездумно опускается на корточки, чтоб поднять, и удивлённо смотрит на прямоугольники карт. С ближайшей — паж очей — смотрит бегло набросанный юноша, почему-то похожий на папу. То есть, ясно почему — других-то райсорийцев Энис не видел. А в уголке — ладонь с глазом посреди. Символ даров Северной и Южной Райсории.

Остальные карты Энис рассмотреть не успевает — старшегодка сгребает их одним движением и ловко суёт за пазуху.

— Об этом не говори, — бросает без угрозы, между делом, будто уверен, что Энис послушает.

Ну да, тут, наверное, нельзя играть в карты. Мама всегда морщилась и говорила, что это забава для отребья, которому только в папиных пабах и место.

— Ладно, — растерянно бормочет Энис по-тарисски.

— Ты что, по-нашему не говоришь? — удивляется старшегодка.

— Говорю. — Щёки снова рдеют. — Но не хорошо.

— Сложно тебе, — хмыкает старший.

Вот уж точно.

Когда они идут обратно к телеге, наконец появляются те «другие», о которых говорил Фелис. Тоже старшегодки и по-темпетски схожие. Как бы только запомнить всех…

Девушек среди них нет — а странно, Энис точно видел в очереди на экзамен девчонок. Не берут? Или, может, они просто где-то ещё околачиваются. Да, наверное, так. И телегу разгружать их не позвали.

К одному из старших почти сразу подходит Фелис, заговаривая о чём-то.

— Опять своему Дами в рот заглядывает, — негромко ворчит кто-то.

Обернувшись, Энис видит Корина совсем рядом. Только он не Энису говорит, а скорее так, самому себе. Или, может, Арно. Тот явно тоже услышал.

— А чего он? — спрашивает.

В глазах всё то же цепкое внимание.

— Да ничего. — Корин раздражённо дёргает плечом.

И ничего больше не говорит, хотя Энис был почти уверен, что скажет.

Энису тоже любопытно.

Он снова смотрит на Дами. У того тоже светлые волосы, и вообще он на первый взгляд совсем такой, как все. Вот только есть какое-то… несоответствие, что ли.

Да, точно. Между простой, потрёпанной одеждой, какую носят все местные, и манерой держаться, осанкой, взглядом. Это всё внезапно напоминает маму. Она тоже всегда ведёт себя как аристократка. А денег на хорошие наряды у них в последнее время нет.

А ещё у Дами на пальце блестит кольцо — тоненькое и без всяких украшений, только, кажется, с какими-то буквами.

Энис невольно касается серёжек. Они, наверное, тоже с незамысловатой пансионной формой странно смотрятся.

Нет, они смотрятся стократ страннее, потому что в Темпете мужчины не носят серьги.

Но если Энис не будет носить свои, мама расстроится.

Он прикусывает губу и заставляет себя убрать руку. Незачем самому обращать внимание на то, что и без него заметят.

У телеги каждому вновь достаётся ноша. Теперь дело идёт быстрее — хватает ходки, чтоб всё отнести.

Когда кухарки отпускают их — даже скорее прогоняют, — все начинают потихоньку разбредаться. Старшие, видимо, возвращаются туда, откуда пришли. Фелис всё так же трётся около Дами. Стоит ли с ними пойти? Но Эниса, вообще-то, никто не звал. Что, если они только разозлятся, если он следом увяжется?

И что, если им всем тоже станет интересно, какого цвета у Эниса глаза и чей он сын?

Он юркает в какой-то коридор, почти пробегает до следующего поворота. Скорей, пока о нём не вспомнил Арно или Корин.

Может быть, он неправильно делает… может быть, это трусость, и надо как-то по-другому поступить. Но он не знает, как. Он просто знает, что если б папа ушёл из зала тогда, сразу, то, может, и не было б никакой драки. И на экзамен они бы пошли не вдвоём с мамой, а втроём, потому что у папы не было б огромного синяка на лице.

Энис сжимает кулаки.

Поворот, и ещё поворот. Сколько же здесь коридоров? Зачем столько? А как теперь понять, куда идти?

А правда, куда ему идти? Наверное, надо найти лестницу, подняться в комнату и посидеть там. А потом что?

Фелис сказал, сейчас мало людей, потому что не все приехали, но будет больше. Кроме Арно и Корина к нему вроде бы все хорошо отнеслись. Может быть, когда их станет больше, будет уже не так важно, что думают эти двое. Может быть, Энис подружится с кем-то, кто тоже умеет драться.

Только теперь, остановившись, он наконец замечает тихую музыку. Она звучит… непривычно, Энис не уверен, что слышал этот инструмент раньше. Мама пошутила бы: видимо, в пабах на таком не играют. Звук резкий и одновременно протяжный, но при этом удивительно ладный.

Энис на слух находит дверь, за которой кто-то играет, и неуверенно становится рядом. Тягучие ноты сменяются беглыми переливами. Энис, наверное, не смог бы наиграть эту мелодию так легко. И не слышал раньше.

Не удержавшись, он тихонечко приоткрывает дверь и осторожно заглядывает в щёлку.

Музыкантом оказывается тот самый мальчишка — русоволосый, с экзамена. Он держит инструмент на плече, придавив подбородком, и водит по струнам какой-то палкой.

Ах, кажется, папа что-то об этом рассказывал, когда был в настроении. Как там? Скрипка! Энис тогда спросил: потому что скрипит? И папа рассмеялся. Но звук правда напоминает скрип.

Лицо у мальчишки спокойное, совсем не как тогда.

И играет он чисто, ошибся пока всего раз, но останавливаться не стал. Папа тоже говорит не останавливаться — делать вид, будто всё в порядке. Тогда многие и не заметят.

Невольно вспоминается экзамен. Энис мельком видел этого мальчишку в зале — наверное, он и правда родня кому-то здесь. Племянник. Энис потом у мамы спросил то слово, которое не понял. Так вот, он был в зале и, значит, слышал, как Энис ошибся целую кучу раз — и это ещё после того, как просил напомнить ему начало баллады. И раньше Энис как-то не очень думал об этом, но теперь ужас как стыдно. Если этот мальчишка играет так хорошо — а они ведь, наверное, ровесники, — что подумал о нём? Что Энис — неумеха, ясное дело.

Ещё бы. Энис вообще был уверен, что его не возьмут. Не стоило выбирать «Песнь». Но помимо «Соннерийской баллады» он помнил её лучше всего, потому что в Тарис мама часто водила его в храм, а там вечно её играли. Для мамы это был выход в свет, а Энису просто нравилось глазеть на узоры повсюду и фрески с Творцом и Пятью. А музыка ему не очень нравилась — слишком торжественная и, не пойми почему, немного пугающая. Но он её всё равно запомнил. Наверное, по привычке.

Но, видимо, запомнил плохо. А ещё — может, Энису просто показалось от волнения, но — в какой-то момент отчего-то стало не по себе. Словно кто-то надавил на загривок, а потом ещё вдруг иголкой кольнул. Наверное, это он перенервничал просто.

Но важно не это, а то, что мальчишка этот слышал, как Энис опозорился. И смотреть будет свысока, может быть.

Ну и ладно. Он и до этого зыркал так, что хоть сквозь землю провались. И вообще, может, он в любом случае не захотел бы дружить. Потому что Энис — райсориец.

Мальчишка опять ошибается, но в этот раз в раздражении опускает скрипку и смотрит прямо на Эниса.

— Ну? Что тебе нужно? — спрашивает нетерпеливо.

От неожиданности Энис делает пару шагов назад.

— Ничего… Я просто послушать. Ты красиво играешь. Очень.

Мальчишка смотрит исподлобья несколько мгновений. Потом отводит взгляд.

— Сюда зайди. Когда дверь открыта, получается слишком шумно, — бурчит.

Энис не без труда разбирает слова, но послушно заходит и притворяет за собой.

— А как тебя звать?

— Фирмин.

Он поднимает скрипку — разговор окончен. Но прежде, чем коснуться струн, всё-таки с неохотой спрашивает:

— А тебя?

— Энис.

Потоптавшись у двери, он тихонько присаживается на лавку в углу.

Фирмин отсюда виден сбоку, и его лицо кажется забавно приплюснутым. Что ж, зато его точно никогда не дразнили за длинный нос.

Теперь Фирмин словно нарочно выбирает мелодию посложнее, будто пытается козырнуть. И несколько раз всё-таки путается в ней, едва заметно тушуется.

Но играет он правда очень хорошо, хоть и далеко не так, как папа. Впрочем, стоит ли сравнивать? Это совсем не похоже на мягкие переборы цитры. Хотя папа, кажется, рассказывал как-то, что некоторые в Райсории играли на ней и на манер скрипки, водя по мелодическим струнам смычком — наконец удалось выудить из памяти это слово!

Закончив, Фирмин мельком смотрит на Эниса.

— Здорово! — искренне говорит тот.

Ну, может, только чуть-чуть притворяется.

Дверь вдруг открывается.

— Так и знала, что ты здесь, — довольно говорит Фирмину молодая женщина.

Кажется, Энис видел её на кухне, а впрочем, может, и нет.

— Закругляйся, пора на обед.

У неё красивая улыбка.

— Да, сейчас! — поспешно отвечает Фирмин, оживившись.

Женщина его не ждёт — прикрывает дверь и уходит. Энис слышит её бодрый, звучный шаг.

— Это Рени, — поясняет Фирмин, встретившись с Энисом взглядом.

Наверное, у него глаза слишком любопытные.

— Она работает здесь.

— Она тебе тоже родня?

Фирмин почему-то смущается.

— Нет, она… просто хорошая.

Он осторожно, почти трепетно укладывает свой инструмент в футляр. Прячет в один из шкафов, закрывает на ключ и быстро оборачивается.

— Я пока в коридор выйду, — понятливо кивает Энис и поспешно поднимается с места.

Наверняка Фирмин собрался убрать куда-то ключ, а Энису смотреть не надо.

Он выходит и становится у окна напротив. На подоконнике кто-то что-то нацарапал — хороший повод потренироваться в чтении.

«Фирмин — свинья», — кривыми буквами, и «р» не в ту сторону — Энис поначалу тоже путал, но теперь-то помнит, как правильно.

Он пожимает плечами и на всякий случай отходит.

Фирмин отчего-то мешкает у двери. Наконец нагоняет Эниса.

— Пойдём. Ты ведь не знаешь, где столовая, да? — говорит почти покровительственно.

Энис кивает.

Столовая наверняка рядом с кухней, на кухне он уже был, но дорогу назад и вправду сам найдёт вряд ли, так что, считай, правда.

Энис перебирает, о чём бы можно заговорить, чтоб не идти молча, но подходящая тема никак не приходит на ум. Можно было б спросить, почему Фирмин не с остальными, но, кажется, Энис и так догадывается. Другие вопросы ещё более глупые.

— Ты из Тарис? — спасает положение Фирмин.

Наверное, его тоже тяготит молчание.

— Да! — радостно кивает Энис.

— Сейчас только у вас мужчины носят серьги, — поясняет Фирмин, хоть Энис и не спрашивал. — И в Сол ещё. Но ты не похож на солийца. А в Гверс ещё недавно носили, но теперь — нет.

— А ты много знаешь, — на этот раз совсем искренне восхищается Энис. — Ездил куда-то?

Фирмин мотает головой. Быстрым жестом убирает с глаз чёлку.

— Я просто читаю много. И ещё учитель рассказывал.

Про учителя он говорит так, что сразу ясно: кто-то особенный.

— Здорово! Я тоже немного умею читать, — хвастается Энис.

— Правда?

Фирмин оглядывает его с удивлением и, кажется, недоверием. Наверное, по Энису не скажешь.

— Здесь есть библиотека. Я могу отвести тебя позже, если хочешь.

Энис быстро кивает. Если тогда Фирмин станет с ним общаться — Энис готов хоть тараканов вместе разглядывать. Между прочим, был у него уже один такой знакомый.

— А ты давно тут? — спрашивает Энис, больше чтобы сказать хоть что-то.

— Давно, — коротко отвечает Фирмин, причём как-то так, что дальше Энис не рискует задавать вопросы.

И настроение у Фирмина, похоже, портится.

Ну и ладно. Энис тоже не очень хочет о себе рассказывать, если на то пошло.

До конца коридора они доходят в молчании. Но, поравнявшись с каким-то пятном у двери, Фирмин оживляется.

— Говорят, это осталось от пожара — того, что был ещё до открытия пансиона. Но я не очень верю: с тех пор особняк уже несколько раз…

Увлёкшись, он вставляет в речь всё больше длинных заумных слов. Энис не уверен, что понял бы все, даже не будь иностранцем, а так и вовсе разбирает хорошо если четверть. Фирмин рассказывает про пятно, потом перескакивает на историю пансиона, с неё — на каких-то связанных с особняком людей. Потом отвлекается на старинную дверь. Иногда между делом поясняет, куда ведёт тот или иной коридор, но про двери, пятна, людей и историю получается всё же больше. Энис быстро путается, но всё равно на всякий случай кивает и смотрит с интересом. Наверное, ему бы понравилось слушать всё это, если б он чуть лучше выучил язык и чуть больше знал о стране, так что хорошо, что они вроде как поладили.

А ещё сейчас, рассказывая обо всяких случайных вещах, Фирмин вовсе не выглядит заносчивым, и это уже совсем здорово.

Вот только стоит ли ему намекнуть, чтоб попроще говорил?

— Ты такой умный! А я, если честно, половину не понимаю, — осторожно вставляет Энис, когда Фирмин переводит дух.

— Ничего! Ты ведь только приехал. Здесь хорошие учителя и книги, ты тоже узнаешь много всего, — преувеличенно бодро откликается Фирмин.

И какое-то время даже честно держится. А потом возвращается к длинным сложным словам.

Ходит Фирмин небыстро, Энису всё время хочется прибавить шагу, приходится осаживать себя. Когда они добираются до столовой, там уже оказываются чуть ли не все, кого Энис встретил прежде.

Рядом с Фелисом есть свободное место — между ним и тем добрым старшим. И Энису даже кажется, что Фелис хочет окликнуть его, когда они пересекаются взглядом. Но потом он стреляет глазами левей — на Фирмина — и отворачивается. Лицо становится равнодушным. Дами спрашивает о чём-то, и Фелис, кажется, уже совсем забывает про Эниса.

— Сядешь со мной? — спрашивает Фирмин, наверное, заметив заминку.

— Конечно!

По крайней мере, у Эниса уже есть целый один друг. Разве не отлично для первого дня?

Звук задетой струны рассыпается по комнате и, тихо вибрируя, гаснет. Энис дожидается, когда пройдёт последняя дрожь, и снова цепляет струну плектром.

Ещё раз.

— Может, хватит уже? — не выдерживает Фирмин.

За последние несколько минут мучения цитры не зашли дальше отдельных нот. Издевательство какое-то.

— Да, прости. — Энис, словно опомнившись, отдёргивает руку. Чуть не роняет инструмент. — Я задумался.

— Что сегодня с тобой такое? — негромко ворчит Фирмин.

Встряхивает головой, откидывая чёлку.

Энис открывает рот, будто хочет что-то сказать, но, помедлив, закусывает губу и только пожимает плечами. Собравшись, выдаёт несколько внятных нот — кажется, из начала «Сердца бури». Опять прерывается.

— Сегодня снова в храм, а я не могу найти платок, — наконец говорит Энис, уныло складывая ладони на струнах.

Фирмин вздёргивает бровь и откладывает учебник.

— Куда ты мог его деть? Боже, Энис, мы надеваем их всего раз в неделю. Достаточно просто класть на место и…

— Я, — Энис делает упор на первом слове, — его никуда не девал.

В повисшей паузе слышно, как кто-то в несколько голосов смеётся этажом ниже. Фирмин отводит взгляд и неловко трёт переносицу.

— Тогда… — говорит после заминки. — Тогда стоит сказать воспитателю? Может, он велит обыскать…

Энис резко мотает головой.

— Нет. Всё равно я буду виноват. Я никак не… — Он щёлкает пальцами в воздухе, как всегда, когда забывает слово. Так и не вспомнив, бессильно заканчивает: — Что это не я потерял. А они тогда только ещё больше будут…

Он замолкает и снова дёргает струну. Её монотонный голос вгоняет в тоску.

Фирмин хмурится, рассеянно глядя в окно.

Может, где-то можно раздобыть ещё платок? Хотя бы на время. У этта Армана спросить? Нет, нет… нет. Нельзя беспокоить его по пустякам. Фирмин должен научиться сам решать свои проблемы.

А это даже и не его проблемы вовсе, если по-честному.

— Фирмин, ты же умный, — вдруг начинает Энис с каким-то странным выражением. Фирмину даже почти мерещится насмешка или вызов — но и то, и другое странно ждать от Эниса, наивного, тихого и вечно восхищённого. — Гораздо умнее меня. Скажи, почему они ко мне лезут?

Смотрит он всё ещё на цитру на коленях. Вообще-то Энис уже почти полгода как учится играть на лире — пансионерам нередко меняют инструменты на что-то поблагородней. А на цитру скорей просто не нашлось учителя.

Но Энис всё равно продолжает на ней играть в свободное время. Не очень-то охотно, будто из чувства долга.

Перед отцом.

Что, вот, Фирмин должен сейчас ответить? Разве Энис сам не знает?

— То есть, я понимаю, почему, — после паузы добавляет Энис. — Но… просто… неужели это настолько важно? Чтобы так ненавидеть меня.

Фирмин беспокойно поводит плечами. Как бы Энис опять не расплакался. Он вообще слишком часто плачет, особенно если думает, что никто не заметит. А потом ходит с красными глазами. Как девчонка, ей-богу.

Фирмин неловко поднимается с места. Может, стоило бы как-то утешить Эниса. Но Фирмин совсем не умеет возиться с плачущими. И это всё так неудобно, что он предпочёл бы даже уйти и не быть здесь сейчас — вот только они сидят в его же собственной каморке.

Фирмин делает крошечный шаг к кровати, где устроился Энис. Но тушуется и, наоборот, отходит ещё дальше, сделав вид, будто хотел переложить книги со стола на маленький комод.

— Им просто нужен повод, неважно — какой. — Избегая смотреть на Эниса, Фирмин ровняет корешки, чтоб лежали один к одному. — Не было б тебя, принялись бы за Фиакра, наверное. Или, может, за Матео.

— Нет. Фир подпевает Арно. Тео дружит с Фелисом. А Фелис — с Дами и другими старшими.

А Энис — с Фирмином. Поэтому против Эниса ополчились и те, кому Фирмин не нравится, а на него самого теперь косо смотрят все, кого коробят райсорийские глаза.

Фирмин уязвлённо сжимает пальцы.

Понимает ли сам Энис, что выбрал не лучшую компанию? Две белые вороны — хуже, чем одна.

Впрочем, даже если б не Фирмин, стал бы кто-то цапаться с Арно и прочими только лишь ради Эниса?

И к Фирмину в друзья тоже не стоит очереди, что уж. Так что, может, и к лучшему всё это…

— Знаешь, что, давай… давай-ка сходим к Рени, может, у неё есть какой-нибудь старый платок, — с деланной бодростью предлагает Фирмин.

С сожалением поглядывает на учебник, так и оставленный раскрытым на столе.

Ну, ничего. Дочитает позже. После похода в храм, может быть. Хотя светлого времени совсем мало останется, жалко. А этт Арман будет ругаться, что он тратит свечи. Хоть и хвалит за тягу к учёбе.

— Давай, — с задержкой кивает Энис.

Откладывает в сторону цитру.

Её решено было хранить здесь, в комнате Фирмина — надёжней. Да и всё равно как-то так получилось, что Энис только здесь и играет.

Пока Фирмин запирает комнату, Энис, как всегда, деликатно стоит поодаль — таращится куда-то в окно, на сугробы. Можно подумать, там есть что-то интересное сейчас. Или Энис до сих пор не приметил, куда Фирмин убирает ключ.

Полы в этом коридоре скрипят ещё громче, чем в нижнем, хоть, казалось бы, тут почти никто и не ходит. Чувство, будто особняк ругает его за лишнюю ношу или, может, просто сетует на жизнь. Глупость, конечно, но Фирмин ускоряет шаг.

На лестнице, уж слишком крутой и давно не чиненной, приходится, наоборот, идти как можно медленней.

— А это ничего, что мы вот так придём? — спрашивает Энис из-за спины.

Его голос с особняком звучит совсем не в такт.

— Как?

— Ну… она работает.

Фирмин останавливается на пару мгновений.

— Мы хотя бы спросим, — отвечает наконец не очень уверенно. — Это не так уж её и отвлечёт. А там как знать, может, ей и не придётся отвлекаться.

Это, наверное, не стоило говорить.

Фирмин тяжело вздыхает, Энис отвечает эхом.

— А ты хорошо искал? — спрашивает Фирмин больше на всякий случай.

— Хорошо… Это, наверное, Арно. Я никогда не найду.

Фирмин кивает.

В пансион порой берут полнейший сброд. Вот и у Арно воровские повадки видно за версту.

И всё равно почему-то вокруг него собираются люди. Уже целая толпа подпевал. Наверное, потому что все эти мальчишки тянутся к силе, как мухи на… всякое. И не хотят быть на месте, допустим, Эниса.

На последних ступенях Фирмин всё-таки едва не падает, позабыв смотреть под ноги. Плечи чуть выше локтей тут же сжимают тонкие пальцы. Быстро обернувшись, Фирмин благодарно кивает.

— Спасибо.

— А я тоже тут упал как-то, — зачем-то говорит Энис вместо какой-нибудь дежурной фразы. — Всё эти ступеньки… круглые.

— Скруглённые, — чуть поморщившись, поправляет Фирмин. — Стёрлись они.

Сколько должно пройти времени, чтоб Энис стал как следует говорить? Должно быть, и учителя скоро начнут ругать его за косноязычие. Если ещё не начали. Их всех тут не для того ведь учат, чтоб потом бренчать в каком-нибудь пабе. Они выйдут в свет!

Любопытно, а как Энису даётся письмо? Кажется, Фирмин до сих пор ни разу не поинтересовался. Но и спрашивать сейчас будет совсем не к месту.

С Рени они сталкиваются в коридоре. Раскрасневшаяся, с выбившимися из-под чепца светлыми прядями, в испачканном фартуке и с закатанными по локоть рукавами, она выглядит очень, сказал бы этт Арман, по-деревенски. Но Фирмин готов поклясться, что всё это ужасно идёт ей. Он не может представить Рени в образе придворной дамы. Но на какую-то секунду ему кажется, что и ни одна из таких дам не могла бы выглядеть… нет, не то чтоб лучше или красивей, конечно, но, может, живей, обаятельней.

— Давайте помогу, — звонко восклицает Энис, протискиваясь мимо Фирмина.

И разрушает очарование момента.

Только тут Фирмин замечает тяжёлый короб с овощами в руках Рени. В смятении отводит взгляд.

Это он должен был предложить помощь, не Энис.

— Куда тебе? — тем временем смеётся Рени. — Сам-то: плюнь — перешибёшь.

— Давай я! — Фирмин быстро шагает вперёд, случайно задевая Эниса плечом, вскидывает руки и чувствует себя болезненно неуклюжим.

— Сколько помощников! — фыркает Рени и, оттеснив обоих, ногой толкает кухонную дверь.

Да, уж лучше б сообразили открыть ей.

— Чего хотели-то? — Рени походя сдувает с глаз волосы.

Поставив короб, принимается деловито заправлять пряди обратно под чепец.

Фирмин поглядывает на Эниса, но тот мнётся, то ли стесняясь просить, то ли снова забыв слова.

Дырявая голова.

— М-мы… если ты не очень занята… В общем, у тебя случайно нет запасного платка? В храм сходить. — На фоне Эниса Фирмин чувствует себя очень смелым и уверенным.

— А ты что ж, потерял? — Справившись с волосами, Рени принимается поправлять уехавший набок фартук.

— Не я, — быстро говорит Фирмин.

— Ты, хворостинка? — Рени подтрунивает над Энисовой худобой совсем не остро, по-доброму.

А Фирмину, кажется, никто никогда не давал добрых прозвищ. Казалось бы — было б, о чём жалеть, но на секунду становится немного обидно.

Энис понуро кивает.

— Простите, пожалуйста.

— Он не сам! — зачем-то поспешно добавляет Фирмин. Может, потому что до этого как бы указал на него, а может, потому что Энис выглядит очень уж жалко.

— Ну вы начали, будто это я платки считаю, — снова фыркает Рени. — Ладно, может, и есть у меня что-нибудь. Только погодите пока.

Она шустро отходит, заодно взяв из короба пару крупных свеклин. Заговаривает с кем-то. Довольной её собеседница не выглядит, и Фирмин неловко отводит взгляд.

Энис по обыкновению кусает губы и карябает ладонь. Не удержавшись, Фирмин легонько бьёт его по руке.

— Перестань! Расчешешь.

Энис прячет руки за спиной.

— Ну что вы тут? — Рени уже как-то успевает оказаться рядом. — Пойдём, а то опоздаете.

Это верно.

В местном маленьком храме — в деревне неподалёку — служба начинается не с утра, как положено, а заполдень. Всё потому что храм у них есть, а жреца сейчас нет. Городской приезжает, как закончит свои дела. Был бы у местных свой жрец, у Эниса, скорей всего, вообще не осталось бы времени искать платок. Но и так у них не слишком большая фора.

Чего Энис раньше молчал?

Комнаты прислуги находятся совсем недалеко от кухни, но Фирмин, к удивлению, почти и не бывал здесь. Забредал в этот коридор, наверное, всего пару раз, летом, когда почти никого не оставалось в особняке и можно было свободно попасть почти куда угодно. В остальное время ходить вдоль чужих комнат было бы странным. Поэтому сейчас Фирмин оглядывается пытливо, стараясь сразу ухватить всё, чего не примечал раньше.

Коридор неожиданно опрятнее тех, где чаще всего бывают пансионеры — и сам Фирмин. Взрослые ценят это место больше, хотя именно дети должны быть благодарны, что находятся здесь, не терпят голод длинными зимами и однажды — возможно — ступят в куда лучшую жизнь, чем им обещалась с рождения. Они просто ничего не понимают. Подоконники их этажей расцарапаны словами, глупыми и часто неверно написанными — но даже эти слова они были б не в состоянии накарябать, если б не оказались в пансионе. Здесь, у комнат слуг, подоконники кто-то уставил кадками с цветами. Это радует сперва, но потом Фирмин примечает ссыпавшиеся комья земли кое-где и разводы от перелившейся за края поддона воды. И сами кадки кажутся весьма побитыми жизнью.

Фирмин прибавляет шаг, заметив, что уже изрядно отстал от торопливой Рени.

Её комната оказывается самой дальней и очень похожей на комнату Фирмина — только ту переделали из старой кладовки, а эта… впрочем, может быть, тоже. Отчего-то это сходство кажется приятным. Рени, может быть, как и он, считает, что лучше маленькая комнатушка, но своя. Фирмин, вот, ни за что не хотел бы перебраться в одну из общих спален.

Интересно, у слуг тоже общие комнаты? Фирмин хотел как-то найти старые чертежи, просто из любопытства, но в библиотеке ничего подобного не оказалось. А может, Фирмину просто их не доверили.

Постеснявшись зайти, Фирмин вместе с Энисом остаётся в коридоре, но всё равно зачем-то смотрит в приоткрытую дверь, хоть это ужасно бестактно. Рени не замечает — принимается копаться в старом сундуке в углу.

Вещей у неё, похоже, не слишком-то много. Взгляд случайно цепляется за брошенную на кровати юбку, парадную — тёмно-синюю с белой вышивкой. Фирмин скорее угадывает узор, чем видит. Странно, к чему Рени вдруг доставать её, когда ни одного праздника поблизости?

— Вот, держите. — Рени поднимается, зажав край платка в руке. — Но насовсем не могу отдать — он у меня один.

— А вы как же… — смущённо мямлит Энис.

— Я не пойду сегодня, дел невпроворот. Бери-бери!

Рени настойчиво потрясает протянутой рукой, в воздухе мотыляется какой-то уж слишком пёстрый платок.

Вот о чём Фирмин не подумал! Пансионерам выданы одинаковые, с совсем простеньким узором, но у Рени платок свой. Может, ещё и лично ей расшитый, выбранными ей нитками и полюбившимся рисунком. И не может быть, чтоб никто этого не заметил.

Что же им говорить?

Энис, видимо, тоже думает об этом, потому что медлит. Но всё-таки берёт.

— Спасибо вам большое! Я обязательно верну!

— Да не за что. — Рени улыбается, и совершенно не хочется расстраивать её. — Ну всё, бегите, вам уж скоро идти. И мне пора обратно.

Энис ещё раз сбивчиво благодарит и спешит по коридору. Тянет Фирмина за рукав.

— Что же делать? Ты видел? — в отчаянии шепчет, когда они отходят достаточно далеко.

Фирмин неохотно кивает.

— Может, лучше не надевать? — продолжает Энис потерянно.

— Зачем взял тогда?

— Она помочь хотела. С кухни ушла. Что бы я сказал? Что это зря всё?

— Покажи ещё раз. Я плохо рассмотрел.

Энис послушно раскладывает на разведённых руках платок. Фирмин щурится. Красные с жёлтым цветы, крупные, навроде пионов, а листья почему-то синие — скорей всего, не было другой нитки, а может — дань традициям. В вышивке Фирмин не очень-то разбирается.

— Н-да… — тянет он.

Девчачий узор, при том приметный.

А те платки, что выдают обычно, безликие — с ломаными синими линиями, ложащимися друг на друга.

— Красиво она вышивает, — говорит Энис, но как-то грустно. — А у меня мама шьёт плохо. А Рени, вон, даже свадебную юбку вышила. Красиво.

Вечно он, чтоб отвлечься, начинает болтать нескладную ерунду. И ещё мать постоянно вспоминает. Как маленький.

Фирмин раздражённо сжимает зубы.

— Погоди, какую ещё юбку? — понимает запоздало.

— Ту, что лежала, — поясняет Энис как-то неохотно, словно уже пожалел, что сказал. — Ты видел. Там узоры такие… На свадьбах всегда.

— Ты откуда знаешь?

— Папу звали на праздники часто. И я ходил.

— Может, тут, в Темпете, эти узоры совсем другое значат, — осаживает Фирмин с неожиданной досадой.

Энис пожимает плечами и принимается аккуратно складывать платок.

— Может, — говорит наконец. — Но вообще у неё на столе ещё заколка лежала. Такие тут невестам дарят, я видел. Соседка хвастала.

Фирмин смятенно обводит взглядом коридор, одёргивает рукава форменной рубашки — уже немного коротки, а заново мерки снимать будут только весной.

— Что ты, как девчонка, постоянно пялишься на какие-нибудь юбки и заколки! — наконец зло бросает Фирмин, не найдя ничего лучше, и прибавляет шаг.

Энис, наоборот, ещё сильней отстаёт.

— Неправда, — после короткого молчания обиженно говорит из-за спины. — Я на всё смотрю. Не только на это.

— Лучше б смотрел за своим платком.

На это Энис уже не находит ответа.

Фирмин делает ещё несколько шагов и понимает, что Энисовы им уже не вторят. Помедлив, оборачивается.

Энис, замерев как стоял, смотрит в окно, куда-то вверх. Кусает губы и теребит серёжку в ухе.

Фирмин снова одёргивает рукава.

— Прости, я это зря сказал.

— Да ничего. — Энис зябко обхватывает себя, пряча ладони, и замечает невпопад: — Сквозняк тут. В щелях тряпки, и всё равно сквозняк.

Фирмин не знает, что ответить, и только пожимает плечами.

Энис молча проходит мимо него вперёд, хотя обычно пропускает.

Но позже, когда они выходят на широкие ступени крыльца вместе со всеми, снова держится рядом и даже порой принимается говорить что-то. Негромко, как всегда на людях, потому что стесняется акцента.

У Фирмина, честно говоря, совсем нет настроения болтать сейчас, он почти не вслушивается и отвечает редко и коротко.

Рени выходит замуж, ничего странного. В деревнях к её возрасту обычно все уже ходят с семьями. Мать Фирмина была младше, когда он родился.

Впрочем, она замужем не была. Больно надо было тарисскому купцу брать в жёны какую-то темпетскую девку, а чего она ожидала… Так говорил этт Арман. Фирмин не помнит, когда, но помнит, что этт Арман был тогда очень зол.

А Рени, Рени вообще-то совсем не похожа на мать Фирмина, — хоть он её плохо помнит, — и ни к чему её тут приплетать вообще.

Интересно, кто подарил Рени заколку?

Хотя какая Фирмину разница. И вообще, может, Энис не так что-то увидел, может, это вообще не подарок, а, допустим, осталось от матери. А достала вдруг… просто так, накатило вот.

И Фирмина это не касается, и вообще они не должны были заглядывать, что там где у Рени лежит.

— Привет, — говорит кто-то тихо, но совсем близко.

Подняв глаза, Фирмин успевает заметить Фелисьена, уже проходящего дальше, к своим.

Растерянно моргает.

— Чего это он? — невольно бормочет вслух. — Может, не нам?

Фелисьен обычно не то что слова не скажет — не посмотрит в сторону Фирмина. Будто Фелисьен знатных кровей не только лишь наполовину и папаша у него не из какого-то мелкого рода. А у самого-то родство со служанкой-солийкой на лице написано!

— Нам, — с задержкой откликается Энис.

Он тоже выглядит удивлённым, но как-то иначе.

Кутается в тулуп, широковатый для него. Сегодня, и правда, подморозило изрядно, и одинаковая пансионная одежда никого не спасает: впереди пританцовывает на утоптанном снегу кто-то из старших. Воспитатели тоже выглядят замёрзшими и недовольными, бегло считая подопечных. Кто-то, как обычно, запаздывает. Остальные, преисполнившись духом товарищества, предлагают не дожидаться.

Вскоре присоединяются девчонки, строившиеся у другого выхода, и становится ещё шумней.

— Фирмин. А скажи…

— Ну? Что?

— За что вы с Фелисом так… не любите друг друга? — Энис говорит едва слышно, и смотрит не на Фирмина и не на Фелисьена, а куда-то на деревья в белых шапках.

Фирмин замечает, что толпа во дворе разбилась на группки, и они с Энисом как-то сами собой оказались поодаль от всех.

— Люди часто не любят тех, кому завидуют, — наконец так же тихо отвечает Фирмин, всё-таки посматривая в сторону Фелисьена.

Тот ожидаемо крутится рядом со старшими.

— Он тебе завидует? — с задержкой переспрашивает Энис.

— Точно не я ему.

Всем известно, что Фелисьен со своими способностями ни за что не прошёл бы экзамен сам, и как ещё это объяснить, если не покровительством отца? Только чего это стоит? Потом, когда они выйдут за пределы этих стен, разве Фелисьену так уж поможет его протекция? Или он надеется, что Дамиан — младший сын обедневшего рода — поможет ему устроиться? Потому Фелисьен и липнет к нему.

Фирмину покровительство не нужно, он сам может добиться успехов.

И пусть он не знает имени своего отца, у него есть куда лучший опекун, который однажды обязательно будет гордиться им. Нет, уже им гордится.

А Фелисьена отец, несмотря ни на что, даже не признал.

Энис, кажется, хочет ещё что-то спросить, но толпа наконец двигается с места и дружно скрипит по снегу в сторону деревни.

Идти здесь, может, полчаса. За это время Фирмин успевает сперва замёрзнуть, потом — едва не взмокнуть от ходьбы. Уже традиционно несколько раз по пути кто-нибудь оказывается в сугробе, и скорей всего не сам. Энис, видимо, этого и опасаясь, идёт едва не вплотную к Фирмину. Почти в конце пути чуть не разыгрывается снежный бой: Фирмину мажет по рукаву, Энис морщится, когда снежок прилетает между лопаток, но не оборачивается. Затем кто-то неудачно попадает в воспитателей, виновных не находят, и остаток дороги никто старается не отсвечивать.

В деревне на гурьбу пансионеров посматривают без интереса — уже навидались. Они почти незаметно втекают в толпу у дверей храма. Воспитатели нервно пытаются не дать им в ней раствориться. Фирмин слышал, несколько раз из деревни приходили жалобы на пропажу вещей.

Вблизи храма Энис весь скукоживается. Фирмин незаметно толкает его локтем — успокойся, мол.

Энис слабо улыбается и с тревогой поднимает глаза куда-то к облупившемуся куполу.

Деревенский храм, хоть и маленький в сравнении с городским, весь, как положено, расписан причудливой вязью. Вот только краска, кажется, была негодной — тут и там видны потёртости и прорехи. И никто не восстанавливает роспись лет уже этак… ну, на памяти Фирмина точно нет.

Нельзя так, вообще-то. По всем канонам именно в этих узорах прячется сила бога, а если нет её — то какой это храм? Но, видимо, мастера просят за свою работу слишком много, и никому нет дела до этого местечка. Вот, только из пансиона сюда заглядывают, потому что ближе всего.

Наконец двери открываются, и толпа снова трогается с места.

— Платки! — спохватившись, командует кто-то из воспитателей. — Повязываем платки.

Все вокруг послушно начинают возиться, выуживая из-за пазухи и накидывая на плечи светлые треугольники. Фирмин тоже достаёт свой.

Энис делает это нарочито медленно, словно стараясь как можно сильней оттянуть момент. Может, надеется, что все пройдут вперёд за это время?

Но, конечно, людской поток втягивается в двери не так быстро, Энису понадобилась бы ещё целая вечность. И в конце концов он неловким, ломаным движением набрасывает пионы с синими листьями.

— Эй, Энис, смотри, как бы девчонки не отняли у тебя такую красоту, — весело замечает кто-то.

У Эниса рдеют щёки.

— Это скорей он у них отнял.

— Не, у него кишка тонка.

— Ну ты принарядился.

— Откуда платок? — шипит привлечённый шумом воспитатель.

— Мамин, — неожиданно выдаёт Энис.

И хлопает глазами так честно, что Фирмин, наверное, тоже б поверил, если б сам с ним к Рени не ходил.

— На кой тебе мамин платок? — Воспитатель, кажется, теряется.

Энис, насупившись, пожимает плечами.

— Соскучился.

Слышатся смешки, и ещё кто-то всё же вставляет про мамкиного подъюбочника и райсорийского выкормыша.

Но тут Энисова вечность наконец проходит, пансионные тоже потихоньку проталкиваются в храм, и воспитатель то ли забывает про Эниса, то ли просто откладывает на потом.

Хорошо, что он, похоже, не знает: на родине матери Эниса платки в храм не носят. У тарисских отмеченных знаки на правой стороне груди, а не на плечах и спине, как в Темпете. Энис рассказывал, для храмов расшивают рубашки. Говорил, у него тоже где-то есть такая.

Интересно, а что носят в храм в Райсории? О ней Фирмин мало читал, но спросить сейчас, при всех, будет ужасной глупостью. А может, Энис не захочет говорить об этом и наедине. Фирмин даже не знает, из Южной Райсории Энисов отец или из Северной. Энис одинаково не любит воротники и рукава.

В храме их сперва оттирают куда-то к стене, откуда совсем ничего не углядеть. Фирмину, в общем-то, всё равно. Но Энис тянет за рукав куда-то в просвет между людьми, и следом за ним Фирмин неожиданно протискивается на вполне приличное место. Отсюда хорошо видна небольшая статуя Творца, с головы до ног испещрённая позолоченными знаками. Они покрывают даже лицо, и черты его трудно разглядеть, но Фирмин знает: они должны быть правильными, нейтральными и обезличенными. Из одежды на статуе только набедренная повязка.

Творец высечен в человеческий рост — а в городском храме возвышается над головой метра на три, — и каменный Корентин, покровитель Темпете и Оры, традиционно меньший, кажется рядом совсем ещё юношей. Он обнажён лишь по пояс и полуразвёрнут к прихожанам, чтоб виден был узор на спине, от шеи до копчика. Фирмин не слышал, чтоб у кого-то из ныне живущих отмеченных знаки были настолько обширны.

Скульптор пытался изобразить Корентина грозным повелителем ливней и ураганов, но — может быть, из-за размера — тот кажется нескладным, нелепым, как бы ни было стыдно так думать о нём.

Других учеников Творца в этом храме ставить не стали. Только в углу примостили фрески с Амарейнт, покровительницей Сол, и Зоэ, покровительницей Тарис и Гверс. Оно и понятно — хоть чужеземки, но всё же одна связана с землёй, плодородием, другая — лекарь.

Райсорийских близнецов в храме не оставили ни в каком виде.

Кого-то — кажется, из старших, но Фирмину не видно, кого, — пристраивают играть на флейте. Он торопится и не попадает в ноты. Фирмин презрительно морщится.

Жрец возносит хвалу Творцу низким, простуженным голосом и начинает говорить что-то. Флейта смолкает, но не сразу, как будто после тычка. Всё это сегодня совсем не вызывает у Фирмина благоговения. В какой-то момент он осознаёт, что совсем не слушает, безразлично глядя, как помощница жреца устало готовит кисти. Ими желающим оставят на руке знак на удачу — невсамделишный, сотрётся за пару дней. Фирмин смотрит на свои ладони и вспоминает, когда последний раз сам становился в очередь к небольшому алтарю.

Давно.

Воспитатели не очень любят, когда пансионеры идут за знаками — лишнее время.

И на что Фирмину эта двухдневная удача?

Рени не выйдет замуж, если Фирмину нарисуют на руке загогулину тушью?

Он раздражённо поправляет тулуп.

Чего снова об этом думать? Ну выйдет и выйдет.

Энис неожиданно дёргает за рукав, кивает куда-то вперёд, и Фирмин без особого интереса поднимает голову. Что там такое?

Из дверей сбоку выходит девчонка, одетая слишком легко: в ритуальное платье с открытой спиной. Из плотной, наверное, ткани и с рукавами, но вряд ли от этого намного теплее — сегодня мороз. Волосы собраны в тугой пучок едва не на макушке.

Девчонке, должно быть, стукнуло десять, и пришло время проявлять знаки, намётки на которые увидели пять лет назад на общей проверке. Повезло!

Она идёт по проходу так, будто хочет съёжиться и заставляет себя держать прямой спину. Давит дрожь.

Наконец, дойдя до расшитого полотна в нескольких шагах от жреца, девчонка опускается на колени, спиной к людям, и словно с усилием расправляет плечи.

Снова звучит музыка, постройнее. Наверное, велели играть кому-то другому. А первый горе-флейтист получит нагоняй. Вот интересно, кто это был?

Кто-то из таких же, как Фелисьен. Тех, кто не на своём месте.

Когда в пять лет все проходят проверку на знаки в особый, священный день, там всё сразу и честно решается. И ни один жрец ни за какие деньги не возьмётся тянуть наружу знак, если у ребёнка нет достойных задатков.

А в пансионе всё пытаются, пытаются. Пристраивают своих детей в надежде, что у них откуда-то проснётся талант. Но, на взгляд Фирмина, это тоже своего рода… знаки. Либо есть, либо нет. Фирмин никогда не научится повелевать погодой. Но ему не жаль, совсем нет, ведь его «знак» не менее ценный, чем тот, что будет у этой девчонки.

Жрец не касается её и не подходит ближе, только вытягивает вперёд руку — в книгах написали бы: «простирает». Фирмин, не отрываясь, смотрит на худую и бледную спину, на которой медленно, будто поднимаясь откуда-то из-под кожи, проступают тёмные узоры. Он стоит не так близко, чтоб разобрать в деталях. От основания шеи знаки расползаются вдоль плеч, спускаются, но замирают между лопаток.

Немало. Не как у героев легенд, конечно, но, говорят, такого на многое хватит.

Жрец опускает руку немного резко, будто у него кончились силы, и Фирмин снова выпадает из хрупкого ощущения величия происходящего.

Выждав ещё с минуту, младшая жрица торжественно и деликатно накидывает на плечи девчонке тёплую шаль, подаёт руку.

Жрец начинает длинную речь о даре, великодушно данном Творцом людям, а новоиспечённая отмеченная снова скрывается за дверями, провожаемая жрицей.

Фирмин зачем-то продолжает смотреть на закрывшиеся за их спинами створки, простые и неказистые. За ними девчонку ожидает долгое обучение, статус и, скорее всего, дорога в столицу. Там она поселится в комнатах более роскошных, чем видела когда-либо, и будет по распоряжению короля разгонять тучи или отправлять дожди полить пересыхающие поля.

Может быть, однажды они с Фирмином встретятся в наполненных людьми и музыкой залах. И, конечно, не узнают друг друга. А если узнают, тактично сделают вид, что не помнят, как росли в этой маленькой, захолустной деревне.

А Рени выйдет замуж и останется здесь.

Ну и подумаешь.

Когда всё заканчивается — слава Творцу, уже ноги гудят стоять, — Фирмин хочет отступить назад, к выходу, но Энис снова тянет его за рукав. Вот же уцепился!

— Куда?

— Давай знаки поставим.

— Гляди, какая очередь. А сотрётся потом за день, от силы за два.

— Ну и ладно. Пожалуйста, давай. — Энис смотрит умоляюще.

Фирмин недовольно пыхтит, но тянется следом.

Очередь, и правда, выстроилась ого-го. Но Энису снова удаётся юркнуть куда-то раз, другой. Фирмин честно пытается повторить его манёвры и чувствует себя ужасно неповоротливым. В середине кто-то всё же прикрикивает на них. Энис, кажется, хочет что-то сказать, но вместо этого прячет глаза в пол и честно не пытается пробраться дальше.

Долетает что-то про наглого ублюдочного малька. Не стесняются же в храме!

Кисть мажет по ладони быстро, щекотно и холодно.

— Да будет Творец благосклонен, — жрица произносит традиционное напутствие так, как торговки на рынке — давно заученные цены.

Но Энис всё равно почему-то воодушевляется.

— Ну, доволен? — спрашивает Фирмин, поднеся ладонь к лицу.

Нанесённый в два движения знак напоминает выходящее из-за туч солнце.

Энис улыбается.

На улице пансионеров долго пересчитывают, не без труда выцепив из общего потока. Наконец удовлетворившись числом, ведут обратно в особняк.

— Интересно, это больно? Когда ставят знаки. Настоящие. — Энис украдкой разглядывает чёрные штрихи на ладони, хотя лучше бы смотрел под ноги.

Фирмин удивлённо пожимает плечами.

— Не думаю. Она не кричала, не плакала, ровно сидела.

— Но она была очень… напряжённой.

— Ну ещё бы. Наверняка нервничала. И замёрзла ещё. Почему ты вообще решил, что это должно быть больно?

Энис молчит. Потом говорит:

— Не знаю. Представил, как на коже вырезают.

— Не вручную же. — Фирмин снова пожимает плечами. — Я думаю, это как нарисовать, только без кисти.

В подтверждение он поводит ладонью перед Энисом. Тушь немного расплылась.

— Гляди-ка! И тут пожалели денег, — хмыкает Фирмин. — Всё в нашем храме не слава богу. Честно говоря, даже немного стыдно.

— А мне нравится. Там уютно. Не как в больших.

Фирмин приподнимает бровь.

Вдруг становится любопытно, обратил ли Энис внимание, что в храме нет ни единого изображения райсорийских близнецов, и ещё — как старательно жрец избегал называть их, даже рассказывая о принятии дара Пятью.

Интересно, кому из покровителей Энис обычно обращает свои молитвы? Наверное, Зоэ. Он ведь рос в Тарис.

— А ты мечтал когда-нибудь, чтоб у тебя знаки были? — То ли налюбовавшись, то ли просто замёрзнув, Энис наконец прячет руку в не по размеру длинном рукаве.

Стоит ли озвучивать то, что Фирмин думал в храме во время ритуала?

Поглядев по сторонам, — шагах в пяти впереди Корин шумно рассказывает какую-то глупую историю и громко гогочет, — он решает, что не стоит. Совсем не тот фон для таких рассуждений.

— Нет, — отвечает просто.

— А я мечтал. Чтоб вот тут был. — Энис прикладывает руку к правой стороне груди.

— Лекарский? — на всякий случай уточняет Фирмин — вдруг Энис путает стороны.

— Ага.

— Ты… мечтал лечить людей?

Энис пожимает плечами.

— Людей, себя. Удобно же.

— Удобно, — эхом отзывается Фирмин.

Энис всегда восхищается тем, как он, Фирмин, играет. И несколько раз говорил об отце — именно как о музыканте, хорошем музыканте. Но, если подумать, Фирмин не уверен, что Энису самому нравится играть. Почему он пришёл в пансион? Пойти по стопам отца, вроде как продолжить его дело? Или, может, просто потому что так сказала его мать. Он всё время упоминает мать.

Или, может, Энис тоже мечтает о комнатах с обитыми бархатом креслами?

Но почему-то вдруг кажется, что, как бы то ни было, Энис не понял бы его размышлений о знаках и музыке. И эта мысль неожиданно задевает.

Зато Фирмина наверняка понял бы этт Арман.

Позади слышатся смешки, а потом кто-то резко проталкивается между Фирмином и Энисом, пробегает вперёд, продолжая петлять меж людьми. За ним устремляется ещё один.

— С дор-роги, — рычит над ухом.

Энис падает в снег, неловко взмахнув рукой.

Арно — Фирмин узнал по голосу, — не оборачиваясь, продолжает догонять кого-то.

Фирмин угрюмо смотрит ему вслед, потом, опомнившись, быстро подаёт Энису руку. Помогает отряхнуться.

— Ты как?

— Ничего. — Энис дёргает плечом, будто отмахивается.

Он правда выглядит не слишком расстроенным, только первым делом тревожно проверяет знак на руке — и совсем успокаивается.

Остаток пути проходит без происшествий.

В пансион все вваливаются порядком замёрзшие. Сыплют снегом с обуви и переговариваются, все сразу. Раздражает. Некоторые обсуждают девчонку из храма и её костлявую спину.

— Я схожу отдам платок, пойдёшь со мной? — шепчет Энис на ухо.

Фирмин едва слышит его.

— Н-нет, — отвечает, сам не зная, почему. — Сходи сам.

— А… — Энис расстроенно опускает плечи. — Ладно.

Медлит ещё немного, будто в надежде, что Фирмин передумает. Потом разворачивается и быстро скрывается за спинами.

Оставив верхнюю одежду, Фирмин медленно поднимается к себе, сначала в компании ещё пары десятков пансионеров, потом, пройдя самый заселённый этаж, — почти в одиночестве.

Внизу слышна суета. Скоро всех позовут в столовую. Можно было б и не подниматься, посидеть где-нибудь на первом этаже, чтоб лишний раз не ходить по лестнице.

Можно было бы пойти с Энисом. Почему он отказался? Потому что внезапно понял, как не близки были бы Энису его мысли, и почувствовал себя одиноким? Что ж, с самого начала было ясно, насколько они разные. Но, в отличие от других, Энис с вниманием слушал всё, что Фирмин говорил. Не понимал половину, но слушал и восторгался.

«Фирмин, ты же умный».

Энис не любит ходить по пансиону один. Поначалу Фирмину казалось, что он не может разобраться в хитросплетениях коридоров. А точнее — просто из тех, кто блудит в трёх соснах.

«Гораздо умнее меня».

На самом деле, наверное, Энису просто не нравится оставаться в одиночестве. А ещё он всё время робеет и стесняется, и наверняка не хотел идти к Рени без поддержки.

Но Фирмин тоже не хочет идти сейчас к Рени! Видеть её юбки и заколки. И то, как она улыбается. Почему Фирмин должен?

В раздражении он совсем перестаёт смотреть под ноги, и это ошибка: ступени снова ускользают куда-то. Фирмин изо всех сил цепляется за перила, но всё равно больно ударяется коленкой.

Поднимается, сцепив зубы.

«Всё эти ступеньки… круглые».

Резко разворачивается — хоть осталось совсем чуть-чуть до его этажа — и начинает спускаться.

Ладно, к Рени Энис, наверное, уже зашёл сам, но Фирмин, по крайней мере, застанет его на обратном пути. Предложит подождать внизу. Они могут сесть, например, у лестницы, если будет не занято, и поговорить о… Фирмин ещё не придумал, о чём-нибудь!

Эниса действительно удаётся застать в коридоре. Едва свернув, Фирмин примечает его по тёмным волосам и хочет окликнуть. Но потом понимает, что Энис говорит с кем-то, и почему-то отступает назад, за угол.

Разговор отсюда хорошо слышно.

— Почему ты был в чужом платке? — это звучит так, будто вопрос долго подбирался в неловкой тишине.

А ещё Фирмин узнаёт голос — Фелисьен.

— Почему ты спрашиваешь? — в таком же тоне и тоже с промедлением спрашивает Энис.

— Просто любопытно.

— Просто…

Они снова молчат, как Фирмину кажется — напряжённо.

— Ладно, — сдаётся Фелисьен. — Меня не было, когда они взяли твой платок, но я потом слышал, как они об этом говорили. Я уже не мог ничего сделать, прости.

— Я не ждал, что ты что-то сделаешь.

Фирмин слышит, как Фелисьен вздыхает.

— Хочешь, я отдам тебе свой платок?

— Зачем?

— Мне меньше достанется, чем тебе, если потеряю.

— Нет. Зачем тебе отдавать мне платок?

— Ладно, — снова, помолчав, повторяет Фелисьен. — Отдай мне свои серёжки. Пожалуйста! Тебе они всё равно только мешают, ты с ними как белая ворона.

— Я и без них.

— Да. Но мне очень надо.

— Зачем? Для Дами?

— Откуда знаешь?

— Кольцо не носит. Проиграл?

Пауза.

— Да. Он… увлёкся, зря поставил. Но ему нельзя без кольца возвращаться, ему отец голову открутит! Надо выкупить! Пожалуйста, дай серёжки!

Голос Фелисьена звучит правда взволнованно и умоляюще. Фирмин, наверное, ещё не слышал его таким.

— Твой платок столько не стоит, — наконец говорит Энис и кажется усталым.

— Хорошо. Тогда что? У меня нет совсем ценного, но если что-то надо…

— Если я дам серёжки, будешь со мной дружить? — перебивает Энис. — Как с Матео. Чтобы никто меня не трогал.

Ах вот как! Ну да. А Фирмин-то гадал, понимает ли Энис, что дружба с ним — вариант не лучший.

Он стискивает кулаки.

— Почему ты не попросишь Фирмина? Пусть замолвит словечко перед Арманом, — это имя, названное без должного обращения, жутко царапает слух. — Он знаешь как лютовал, когда Фирмину пытались объяснить, почему не надо так задирать нос? Как думаешь, почему он может говорить обо всех гадости, а его и пальцем не трогают?

Ха!

Фирмин бессильно сжимает и разжимает пальцы.

Ну конечно! Фирмин говорил о них гадости — а они, выходит, ничем не дали повода? Если он что-то и сказал, это во всяком случае не было неправдой! И он точно никого из них не бил.

— Попроси его, — спокойно повторяет Фелисьен.

— Он… не станет, — Энис говорит это совсем тихо. — Ему стыдно. Перед Арманом. Поэтому он не станет.

Фирмин чувствует, как пунцовеют щеки.

Вот как…

Стыдно? Что он понимает!

Может, Фелисьену и остальным и устроили выволочку. Но какой разнос потерпел сам Фирмин! За то, что не умеет сам справляться со своими проблемами. Что не умеет найти с людьми общий язык. Что создаёт неприятности, напрягает этта Армана, а у него и без того куча…

Ещё бы Фирмину не было стыдно!

Почему он вообще должен просить за Эниса? Тот только что так легко решил оставить его сторону.

— А ты не станешь просить Дами меня защищать, — глухо заканчивает Энис. — Потому что Дами скоро уедет. А ты и Арно — нет. Мне не нужен твой платок. Его всё равно отберут.

Дыхание Фирмина кажется теперь самым громким.

— Ну что? — вдруг звучит ещё один голос с другого конца коридора, бодрый и уверенный.

Сначала приходит непонятная радость, что кто-то окончит этот мерзкий разговор. А потом — осознание, что это Дамиан.

Звонко скрипит доска. Фирмин знает её и помнит, где стоял Энис — это он, скорей всего, развернулся слишком резко, перенёс вес на другую ногу.

Дамиан подходит спокойным широким шагом.

— Он… не отдаст серьги, — бесцветно произносит Фелисьен, когда тот, по звукам, оказывается совсем близко.

И Фирмин почему-то думает о том, что Энис, конечно, быстрый и вёрткий, но коридор слишком узкий, чтоб пробежать мимо кого-то из них.

И почему-то…

Фирмин так и не двигается с места, когда скрипят доски.

И даже когда Энис вскрикивает.

— Надо было отдать по-хорошему.

Фирмин зажимает обеими руками рот.

Сейчас они пойдут сюда и обязательно увидят его, и…

Что — и? Его не тронут. Наверное, посмеются, а Фелисьен посмотрит эдак презрительно. Два проклятых аристократа!

И Энис точно будет знать, кто тут стоял, и смотрел, и…

Шаги отдаляются в другом направлении. Дамиан идёт так же спокойно и уверенно, Фелисьен — торопливо, как будто не поспевает за ним. Или спешит уйти.

Теперь Фирмин слышит только, как стучит его собственное сердце. И ещё всхлипы за углом. Мелькает мысль, что сейчас можно сделать вид, будто он подошёл только что, спросить, что случилось… утешить? Но Фирмин не сможет смотреть на Эниса такими честными глазами, как он сам — на воспитателя у храма.

Может, вообще не сможет смотреть на Эниса.

Почему он должен его утешать? Если б Фелисьен согласился дружить с Энисом, Фирмин бы просто опять остался один. Разве не нормально, что они оба не будут беспокоиться друг о друге? Это справедливо.

«Почему ты не попросишь Фирмина? Пусть замолвит словечко перед Арманом».

Всхлипы постепенно затихают. Скоро здесь ещё кто-нибудь пройдёт. Энис не захочет, чтоб его увидели плачущим. Значит, вот-вот переберётся куда-нибудь, где вряд ли найдут. Фирмину надо уйти раньше. И, может быть, потом… у него получится сделать вид, что его здесь не было.

Фирмин делает два шага почти бесшумно, и только на третьем половица скрипит осуждающе, даже обвинительно. По этому коридору он редко ходит. Не помнит всех ловушек.

Не дожидаясь, когда Энис завернёт за угол, чтоб проверить, кто там, Фирмин припускает что есть мочи. Всё равно уже ясно, что кто-то стоял.

Надолго, конечно, его не хватает. Но никто и не гонится следом.

Фирмин переводит дыхание, одёргивает рукава и медленно бредёт по коридору. Растерянно оглядывается — случайно завернул к комнатам учителей, хорошо, что никто не вышел на шум.

Щёки заливает липкий жар.

Так ли случайно завернул? Или потому что привык искать тут защиты и помощи?

«Он не станет».

Следуя порыву, Фирмин подходит к одной из дверей и торопливо стучит.

Зачем, зачем?

Может быть, этта Армана и нет в комнате. Пусть его не будет в комнате!

— Фирмин? Что случилось? — голос недовольный и усталый.

Будто Фирмин отвлёк этта Армана от чего-то важного.

И вообще смертельно надоел.

— Я…

«Ему стыдно. Перед Арманом. Поэтому он не станет».

Фраза вспоминается так чётко, вживую, будто Энис снова её повторяет этим надтреснутым голосом.

Фирмин сжимает кулаки и набирает в грудь воздуха. Он почти не боится и почти знает, что сейчас скажет…

— Ну? — нетерпеливо спрашивает этт Арман, притопывая ногой и щурясь.

Но Фирмин говорит почему-то совсем другое.

— Я… потерял платок.

Едва выйдя за двери особняка, Энис закатывает рукава. Не затем, чтоб показать всем чистую кожу без знаков, а просто потому что очень уж припекает солнце.

Вообще-то Энис боялся, что в обратную дорогу их отправят в чём приехали. Энис прикидывал как-то: старая одежда, пожалуй, налезет — была довольно свободной, да и Энис так и остался «хворостинкой», — но будет изрядно коротка. К счастью, на то, чтоб поехать обратно в форме, никто из взрослых и слова не сказал.

— Ну что, ничего не забыл? — Фирмин стоит на ступеньку выше, скрестив на груди руки, и хмуро смотрит на двор.

Это даже немного смешно: он так любит пансион и в то же время — Энис очень чётко понял это за последние недели — отчаянно не хочет оставаться в нём на лето. Потому что это ещё раз подчёркивает: ему некуда, не к кому ехать.

— У меня вещи по пальцам пересчитать можно, — хмыкает Энис.

Зато нести не тяжело. Разве что цитра в сумке оттягивает плечо.

Слава Творцу, не заставили брать с собой на лето лиру. Наверное, боятся — разобьёт. Хотя вообще-то это плохо — такой большой перерыв. Ну и ладно, Энису и цитры хватит. Папа наверняка от неё отдохнуть не даст.

Энис переминается с ноги на ногу. Когда уже ехать? Так хочется наконец домой. Забавно, ещё год назад Энис радовался любой возможности из дому улизнуть, а теперь больше всего хочет никогда из него не уезжать. И ни с кем не общаться. Только с мамой и папой. Наверное, год назад он был очень глупым, а теперь стал немножко умней. Пора бы — как-никак, ему уже стукнуло восемь.

К ступеням наконец подъезжает телега. Возничий, как всегда, смотрит хмуро и ничего не говорит. Сейчас он отвезёт их — очередную порцию малышни — в город, а обратно привезёт доски и ещё что-нибудь. Фирмин говорит, будут что-то ре-мон-ти-ро-вать. Энис уже видел несколько таких ходок. В первые людей в телегу набивалось — яблоку негде упасть, а некоторые так и уходили пешком. Сейчас остались только те, кого не очень спешили забрать. Хорошо — ехать удобно будет.

Энис торопливо сбегает по ступенькам. Опомнившись, оборачивается и быстро машет Фирмину.

— Ну, пока!

— До осени, — угрюмо отвечает тот.

— До осени!

В телегу садятся всего пятеро, последним, уже после Эниса — Фелис. Словно случайно выбирает место рядом.

Что-то тихо шмякается о дно телеги, выпав из руки Фелиса, но тот будто не замечает. Энис медлит немного. Наконец накрывает ладонью — яблоко. Осторожно прячет в сумку, пока никто не смотрит.

Фелис с ним не говорит с зимы, но иногда Энис находит вот такие подарки: не обязательно яблоки, конечно, всякую мелочь. Фелис каждый раз передаёт их очень аккуратно, Энис почти восхищён его мастерством и хотел бы так же. Он сам узнал дарителя случайно и поначалу диву давался, откуда всё это берётся. Боялся принимать. Потом понял, что Фелис просто пытается с ним расплатиться. За серёжки.

Энис невольно тянет руку к мочке уха, всё ещё непривычно пустой и с уже почти незаметным шрамом, но одёргивает себя.

Телега почему-то не трогается с места.

— Когда поедем-то? — спрашивает кто-то.

Возничий не опускается до ответа и даже не оборачивается. Долгое время Энис считал его немым и был поражён, когда однажды услышал его голос, гудящий и хриплый.

На ступеньках всё ещё стоит Фирмин — провожает. Зимой он подарил Энису платок, а Энис сделал вид, что не понял, кто стоял за углом, и с тех пор они такие же хорошие друзья, как и раньше. У Фирмина в комнате можно прятать ценные вещи. В том числе те, что иногда подбрасывает Фелис.

Забавно, но они в чём-то очень похожи, хотя терпеть друг друга не могут.

Энис вообще так много всего забавного стал замечать. Очень здорово, что ни Фирмина, ни Фелиса, ни ещё кого-нибудь из пансиона он ближайшие три месяца не увидит.

Хлопает дверь, и на крыльцо выбегает Рени. Сегодня её волосы не спрятаны под чепцом, и от выбившихся из косы прядей голова словно окружена тонкими золотыми лучиками.

Рени хорошая, это Фирмин верно когда-то сказал. И уезжает из пансиона она с радостной улыбкой — точно кое-что смыслит. Энис бы тоже сейчас так улыбался, но тогда наверняка кто-нибудь прицепится, что да почему. А ещё Фирмину, наверное, будет обидно. Его и от радости Рени вон как перекорёжило.

— Ну-ка двинься, хворостинка! — весело бросает Рени.

Кто-то повторяет за ней прозвище, словно пробует, и глупо гыгыкает. Но Энис не обижается. Он послушно сдвигается, позволяя пристроить рядом сумку и невольно почти вжимаясь в Фелиса. Чувствует, как тот неуютно поводит плечами, но отчего-то не отсаживается и ничего не говорит. Видимо, подползать к тому, кто сидит по другую сторону, Фелису хочется ещё меньше.

Когда Рени устраивается, телега наконец трогается с места.

У ворот цветёт сирень и ещё какие-то кусты, все в белых шапках. Обдаёт сладким цветочным духом. Энис поднимает глаза и довольно жмурится на яркое небо.

Ехать долго, больше часа, так что вскоре многие затеваются играть в слова. К удивлению, подхватывает даже Рени. Энис тоже хотел бы, но не решается подать голос, а никто и не предлагает. И поправлять, когда порой ошибаются в первых буквах, Энис не решается тоже, хоть учитель письма хвалил его.

Когда телега взъезжает на холм, становится видна деревенька — пятна домов, точки людей, чернеющие лоскуты огородов и полей. Сюда они в храм ходили. А там, на самом стыке земли и неба, другая. В ту не ходили, далеко.

Пансион издали кажется почти игрушечным. И по мере того, как он медленно уменьшается, Энис чувствует всё большую лёгкость. Будто ему на закорки положили мешок с песком, а теперь тот постепенно высыпается через не замеченную никем дырочку.

Энис невольно поводит плечами. Хочется всласть потянуться, но места для этого совсем нет.

В город въезжают уже совсем по жаре. Стоит галдёж — ярмарочный день. Мама сговорилась с кем-то, кто едет сюда с товаром. Других оказий не было, вот Энису и пришлось сидеть в пансионе до последнего.

Он поспешно спрыгивает на камни мостовой, едва возничий тормозит. Другие ссыпаются тоже.

Энис вертит головой, пытаясь что-нибудь понять в непривычной суете и шуме. Мама обещала ждать перед храмом — он один в городе, его все знают, да и видно должно быть издали. И место спокойное.

Но возничий высадил их на узкой улочке на задворках рынка, и так сходу не поймёшь, куда идти.

— Прощай, хворостинка!

Проходя мимо, Рени беззаботно треплет Эниса по макушке. От неожиданности он вжимает голову в плечи. Поворачивается неловко и растерянно.

— Ты… не приедешь больше, да?

Они никогда не говорили об этом, да и вообще не то чтоб много общались, если честно. Но отчего-то становится грустно. Рени всегда смотрела на Эниса дружелюбно, по-доброму.

Она спокойно кивает и вдруг щёлкает Эниса по носу.

— Не вешай нос.

Рени уезжает из пансиона с радостью. Значит, там, где она теперь станет жить, с человеком, который подарил ей заколку, Рени, наверное, будет лучше.

— Удачи тебе, — говорит Энис, улыбаясь.

Если по-честному, он бы тоже хотел уехать из пансиона и не вернуться.

— И тебе удачи! И Фирмину передай!

Энис благодарно кивает. Рени уже отвернулась и торопится куда-то. Опять тащит тяжёлую сумку одна и, наверняка, откажется от помощи, даже если догнать и предложить.

А Фирмину вряд ли нужна удача Рени, и Энис ещё не знает, станет ли передавать её слова. Но самому от них даже немного спокойней, несмотря на спешащих по обе стороны людей, так и норовящих задеть, толкнуть.

Телега пробирается меж ними медленно и с трудом — Энис не оборачивается, но слышит. А все пансионные, должно быть, уже разбрелись, и погодите-ка, он ведь хотел спросить у Рени дорогу, а как теперь…

— Энис.

Он оборачивается.

Фелис стоит в нескольких шагах, приподняв руку, будто хотел дёрнуть за рукав, но не решился.

— Слушай. Я… я хотел сказать… Дами, он…

— Ты не знаешь, как пройти к храму? — перебивает Энис.

От упоминания Дами настроение как-то сразу портится, и теперь он глядит на Фелиса исподлобья.

Тот выглядит растерянным, будто долго готовил слова в уме, но вот что-то пошло не так — и все они рассыпались. От этого Энис на секунду чувствует злорадное удовольствие.

— Знаю, — наконец как ни в чём не бывало говорит Фелис. — Пойдём.

Он делает несколько шагов прочь, оборачивается, ждёт.

За Фелисом идти не хочется. И что такое он там начал говорить про Дами? Наверное, надо было дослушать.

— Тебе, наверное, тоже идти надо. Я и сам дойду. — Энис упрямо не двигается с места.

— Да нет, мне в ту же сторону. — И, видя, что он не торопится соглашаться, терпеливо добавляет: — Мы можем идти порознь, но тебе в любом случае туда. И мне.

Фелис тянет руку, указывая на едва видный за фонарным столбом и крышей купол.

Сдавшись, Энис опускает плечи и шагает вперёд. Фелис, хоть вроде как предложил держаться поодаль, сбавляет шаг и пристраивается почти вровень. Но не пытается заговорить больше. Только подталкивает к стене, когда мимо проезжает небольшая повозка, и дёргает за локоть позже, уводя с пути крепкого мужчины с нагромождением ящиков.

Энис не знает, радоваться ли такой заботе. Однажды зимой Фелис вдруг просто сказал ему: «Привет», — и чем кончилось?

Самый прямой путь к храму, очевидно, через рынок. Энис порывается юркнуть в ворота, но Фелис снова придерживает.

— Не пойдём туда, там толчея. Затопчут. Обогнём здесь — тут потише. Что? Ну ты всё равно время не выиграешь, пока будешь там протискиваться.

Это Энис и сам понял, только ни на какие тихие улицы идти с Фелисом не хочется. Вдруг Дами ещё чего кому задолжал?

Хотя что уже? Ничего у Эниса нет ценного, кроме серёг. И их тоже теперь нет. Не самого же его Фелис куда-то продаст, в самом деле. В Темпете не торгуют людьми.

Вроде бы.

Энис неуверенно пожимает плечами.

— А если по этой?

По левую руку улочка, кажется, тоже идёт кругом рынка.

Фелис задумчиво поправляет сумку и щурится, будто прикидывает что-то.

— Можно, — кивает. — Только там обычно объезжают. Как бы под копыта не попасть.

— Не попадём. К стене прижмёмся. Или, хочешь, я дальше сам. А ты там иди.

Фелис вздыхает. Кто-то походя толкает его под лопатку. Стоят они, конечно, неудачно, почти в проходе.

— Ладно, как хочешь, — говорит Фелис и послушно сворачивает на указанную Энисом улицу.

Здесь и правда много повозок и просто конных. Приходится идти гуськом, чтоб не подставиться ненароком. Фелис выбился вперёд — вроде как ведёт, хотя Энис, наверное, уже б не заблудился. Шаг у Фелиса шире — ещё бы, выше почти на голову. После медлительного одышливого Фирмина, под которого вечно приходилось подстраиваться, поспевать за Фелисом немного трудно.

И зачем Энис за ним бежит? Сначала пятками упирался, теперь бежит.

Как много в мире забавного.

Фелис вдруг останавливается, и Энис едва успевает затормозить, чтоб не влететь ему в спину.

— Чего ты…

— Я хотел сказать: прости. — Фелис решительно оборачивается.

Энис отступает на шаг и на всякий случай быстро оглядывается. Но за спиной теперь нет Дами, и, пожалуй, если он решит бежать, никто не помешает.

— Мне правда очень жаль, что так вышло. — Фелис смотрит прямо.

Глаза у него тоже солийские, с отчётливой болотной зеленцой. И в них ожидание ответа.

А что Энис может сказать? Здорово, наверное, что Фелису жаль. Энису, вот, тоже очень жаль. Красивые были серёжки. Не совсем бедняцкие. У родителей тогда водились деньги, а маме очень хотелось, чтоб хоть что-то ещё оставалось от дворянской крови. Серьги — это же в Тарис статусно. Конечно, вряд ли Энис когда-нибудь туда вернётся, но всё равно… мама очень расстроится.

Ещё Энису жаль, что тогда, в самом начале, он убежал, а потом пошёл на звук скрипки, вместо того чтоб нагнать Фелиса или хотя бы прийти в столовую одному. Потому что тогда, возможно, ещё мог стать козлом отпущения кто-то другой. Может быть.

И ещё жаль, что Фирмин набрался смелости выпросить у дяди платок, а вот на заступничество для Эниса её не хватило.

Очень жалко, в общем, что так получилось. Действительно. Можно сейчас вдвоём пожалеть и что-нибудь этакое сказать.

Только осенью они вернутся в пансион и всё будет как раньше. И Фелис это тоже понимает, вот и зачем тогда извиняется?

Энис крепко сжимает губы.

Если он выскажет сейчас всё это в лицо Фелису, тот разозлится? Что, если тогда осенью всё станет ещё хуже? У слова Фелиса тоже есть вес, не такой, как у Арно, но всё же. Может, это мнимое прощение нужно как раз для того, чтобы ничего не изменилось? Что Энис должен сказать? Как сказать, чтоб звучало не очень фальшиво? Фелис точно распознаёт фальшь уж получше Фирмина. Честно говоря, Энис, может быть, правда хотел бы быть ему другом. Раньше.

— Мне тоже жаль, — негромко отвечает он, так и не найдя ничего лучше.

Очередная повозка, довольно богатая, хоть и без настоящего лоска, вдруг притормаживает совсем рядом.

— Фелис! — повелительно окликает мужской голос.

Энис вздрагивает, оборачивается. Почти сразу улавливает в говорящем общие с Фелисом черты — точёный нос, брови, форма губ. Наверное, так мог бы Фелис выглядеть лет через пятнадцать-двадцать, если вытравить каким-то образом всё не-темпетское, что в нём есть.

— Я… В общем, тебе прямо, туда. — Фелис неловко и быстро взмахивает рукой, прежде чем подбежать к повозке.

Мужчина в ней не удостаивает Эниса вниманием, так что тому удаётся украдкой поразглядывать незнакомца. Отца Фелиса, он почти уверен. И, когда Фелис проворно забирается на место напротив, когда возничий погоняет лошадь, Энис вдруг понимает.

Не менее, чем на Фелиса, этот мужчина похож на Дами. Не внешне, конечно, хотя, честно говоря, у всех темпетцев есть какая-то общность. Но взглядом, движениями лица, какой-то особой манерой вести себя. Конечно, Энис может ошибаться. Может быть, он додумывает себе. Нельзя так точно понять за какие-то пару минут. Но ему кажется, что, возможно, он знает, почему для Фелиса так важен Дами.

Потому, что Дами напоминает ему отца.

Ещё немного Энис смотрит им вслед. Потом поправляет норовящую съехать сумку и дальше топает к виднеющемуся в конце улицы храму.

Он похож и одновременно не похож на деревенский. То есть, тот, что в деревне, явно делали по подобию этого. Но, если представить их рядом, они выглядели бы братьями: старшим, уже совсем взрослым, полностью оформившимся и блистательным, и младшим, немного нескладным, юношески мягким и неловко копирующим кумира. Отчего-то Энису больше симпатичен второй.

Городской храм возвышается над площадью и почему-то давит. Хочется сбавить голос, замедлить шаг и, может, вжать голову в плечи. К удивлению, ни на кого вокруг это не действует: люди как сновали, так и снуют по своим делам, переговариваясь громко и без стеснения.

Энис щурится, издали разглядывая золочёные, горящие на солнце узоры. Такие, будто их тоже не рисовали, а вытягивали наружу, как у той девочки зимой.

Он встряхивает головой и шустро перебегает площадь, стараясь не попасть никому под ноги.

Где же мама? Где мама? Ещё не на месте? Нет, она должна была приехать куда раньше Эниса.

Он привстаёт на цыпочки, будто это может помочь выцепить мамину фигуру среди всех ошивающихся вокруг.

Вот! На первой ступеньке храма. Стоит и почти так же, как Энис, озирается по сторонам, щурясь. Хотя у мамы, вроде бы, хорошее зрение.

— Мам! — забывшись, Энис радостно кричит на тарисском; впрочем, с этим-то словом разница невелика. — Я здесь!

Подпрыгивает на месте, взмахивает рукой. Видит, как мама поворачивает на звук голову, и срывается навстречу, пружинисто отталкиваясь от тёплых камней.

Мама успевает спуститься и сделать несколько шагов, когда Энис почти врезается в неё с разбега, без стеснения утыкается лицом в живот, крепко обняв за пояс. Чувствует, как на макушку ложится узкая ладонь. Другая — на плечо.

— Ну хватит, хватит, — неловко, но ласково говорит мама наконец. Не сразу, спустя более чем минуту, и тоже на тарисском.

А сама гладит по голове.

Энис, улыбаясь, поднимает лицо. Яркое солнце делает мамины волосы не золотистыми, как у Рени, а скорей отливающими тёмной медью. Обычно бледная кожа слегка зарумянилась загаром, а ореховые глаза выглядят тёплыми-тёплыми.

— Ты так вырос, — тихо улыбается мама.

Да, Энис действительно подрос, но, пожалуй, не так сильно, как некоторые другие. Всё равно остаётся малявкой.

Он хотел бы быть высоким, как мама.

Она вдруг хмурится. Мягко заставляет повернуть голову и проводит кончиками пальцев по уху.

— Где твои серёжки?

Энис выворачивается, отходит на шаг.

— Потерял. Прости, пожалуйста.

— Как ты мог их потерять? И что с ухом? — Мама снова ловит лицо Эниса в ладони, заставляет посмотреть на неё.

— Я зацепился, когда переодевался. Серьга выпала и ускакала куда-то. Наверное, попала в щель в полу, но я так и не нашёл.

Мама щурится недоверчиво, цокает языком и качает головой.

— А вторая?

— Вторую я снял и отложил. Она должна быть в сумке. Я приколол её к рубашке, той, в которой приехал осенью.

Позже ещё придётся разыграть судорожные поиски и огорчение от потери, но так лучше. Так, вроде как… не столько расстройства разом. Энис просто потерял одну серёжку, но вторую можно ещё, ну, хотя бы продать. Это не так грустно. Когда Энис якобы посеет и вторую, будет выглядеть жутким растяпой, конечно. Но лучше пусть так, чем мама будет знать, что к нему плохо относятся в пансионе. У неё и так много забот, и она была так рада, когда его приняли, и она так верит, что его в пансионе, после пансиона ждёт что-то хорошее… Зачем её расстраивать, разве будет лучше, если мама станет переживать ещё и об этом? В пансионе Эниса кормят и одевают, и родителям не приходится тратиться на него.

Мама вновь качает головой.

— Знаешь, я думаю, тебе стоит ещё поискать, когда вернёшься. Сейчас мы едва ли сможем где-то подобрать оставшейся пару.

Не говоря уж о том, что у них едва ли есть на это деньги.

Энис послушно кивает, насколько позволяют мамины руки.

— Хорошо, мам. Я поищу.

Мама проводит большим пальцем по щеке, словно убирая ресничку, и наконец отпускает. Оглядывается, высоко подняв подбородок, будто дама, высматривающая свою коляску, а не мещанка.

— Нас повезут домой только после полудня. Мы могли бы пройтись пока где-нибудь, что думаешь? Вас возили в город? Показывали места?

Энис мотает головой.

— Только в деревню неподалёку. В храм. Он совсем не такой, как тот, в который ходили мы, знаешь? Маленький, и в нём всего две статуи. Зато мы видели, как девочке ставят знаки. Вот такие! — Он складывает вместе две маленькие ладошки. Смотрит с сомнением. — Или побольше.

Между ладошками появляется зазор шириной в два пальца.

Мама улыбается, по-особенному, нежно и в то же время с нотками снисхождения.

— Хочешь, зайдём в храм сейчас? Здесь статуй наверняка больше, чем две.

Не очень-то Энис хочет, но, поразмыслив, кивает. В храме должно быть прохладней.

Ухватив мамину руку — хоть он уже и не маленький, но сегодня можно, можно сегодня, — Энис прыгает по высоким ступеням. На их мраморе чётко проступают тёмные прожилки, тоже чем-то напоминающие знаки — настоящие, живые. Тёмно-тёмно-красные, а вовсе не чёрные, как рисуют простым людям.

Интересно, а у Творца и Пятерых правда они были золотыми или их только для красоты теперь такими делают?

За резными дверьми уходят к высокому, по ощущениям — чуть не до неба, потолку перевитые росписью колонны. Далеко за ними, у стены прямо напротив входа, огроменный, словно сказочный великан, стоит Творец. Он тянет перед собой руку, совсем как жрец поднимал её над полураздетой девочкой. Оконный свет падает на статую как-то так, что знаки на ней кажутся вправду сияющими, и Энис на мгновение задерживает дыхание. Сверкающий узор окольцовывает пальцы и рукавом покрывает всё от кистей и до плеч. Скользит по торсу и — наверняка — уходит на спину. Обвивает горло и расчерчивает щёки, ровный подбородок, губы, прямой нос, даже, кажется, веки. Поднимается по лбу, похоже, к самой макушке. Обувает ступни, тянется по икрам и бёдрам. И, несмотря на человеческое тело, Творец отчего-то совсем не кажется человеком.

Ни у одного человека знаки не могут покрывать всё тело. Ни у одного человека нет знаков на голове. Интересно, что вообще они могут давать? Может, это что-то совсем уж божественное.

Уже в нескольких шагах от входа Энис вдруг спохватывается, что на них с мамой нет платков. Можно ли вообще заходить вот так просто? Раньше он не бывал в храме не в дни службы.

Сбоку, в закутке за колонной поднимается со своего места немолодая женщина, судя по наряду — младшая жрица. Стол, за которым она сидела, скрывается полутенью, так что Энис и не заметил бы, не пошевелись она.

Мама, до того едва слышно шепчущая молитву Творцу, решительно двигается ей навстречу.

— Можно у вас взять платки в аренду? — спрашивает на опережение.

— Платки не сдаются в аренду, только покупаются, — учтиво, но с прищуром говорит жрица. — Три тера за платок.

Окидывает обоих взглядом и добавляет:

— Но вам могу отдать по два.

Кажется, это она рисовала когда-то Энису на ладони — он узнаёт скорее по голосу, интонациям, чем лицу.

Мама еле заметно вздрагивает, плотно сжимает тонкие губы. Она… не любит, когда пеняют на бедность.

Хотя кто вообще любит?

Энис ловит на себе мамин взгляд — смятённый, будто её загнали в угол. Ну да. Им не стоит тратить лишние деньги, но согласиться на два тера за платок, торговаться или просто уйти, когда сама предложила зайти в храм, маме не позволяет гордость.

Надо как-то выкрутиться. Сказать маме, что на самом деле не хочет здесь задерживаться, или сделать вид, что увидел что-то. Может, о чём-то вспомнил, о чём-то, что немедленно требует внимания.

— Моник, пускай они так поносят платки немного, а потом вернут. Всё равно никого нет. Все на ярмарке, — звучит из-за спины очень тихий и знакомый голос.

Энис резко оборачивается.

Фиакр от этого отступает на несколько шагов, хоть и так стоял довольно далеко. Бросает на Эниса быстрый взгляд с прищуром. Потом — на Моник.

— Это мои… мой… друг из пансиона, — добавляет с усилием, уперев глаза в пол, и густо краснеет.

Друг!

Что-то их сегодня так и распирает играть с Энисом в друзей и раздавать неожиданные милости.

— Ну, ладно, — неуверенно тянет Моник.

Обернувшись, Энис успевает поймать тень недовольства на её лице, но Моник тут же надевает вежливую улыбку. Приседает и с полминуты копается где-то под столом. Наконец выныривает и протягивает пару свёрнутых углом платков.

— Да будет Творец благосклонен!

— Благодарю. — Мама чинно кивает.

Держится гордо, но в том, как она тянет руку, намётанный глаз легко ловит неловкость.

— Спасибо! — поспешно говорит Энис тоже. Оборачивается и добавляет с заминкой: — Спасибо, Фир.

— Ага…

Фир неуклюже, зажато, но при этом порывисто подходит, и Энис едва подавляет желание отступить. Нельзя сейчас нарушать правила игры. Но это становится сложней, когда Фир, к тому же, подаётся к самому уху и шепчет:

— Не говори никому. Никому не говори! — быстро, почти лихорадочно.

Отстраняется и бросает с показной небрежностью, всё ещё ни на кого не глядя:

— До осени.

После чего шустро скрывается за какой-то дверкой.

Вот всё-таки у Фелиса все эти подачки выходили ловчей, изящней как-то. И он бы не опустился до просьб не рассказывать.

Да нет, Фелис, скорей всего, просто знает, что Энис и так не стал бы.

Уже развернув платок, Энис замечает в углу небольшую дырку с тёмной каймой — прожгли чем-то. Судя по тому, как мама дёргает бровью, оглядев свой, там тоже что-то не так.

Ну и ладно.

— Твой друг, наверное, из тех, кого готовят стать отмеченными? — светски спрашивает мама, когда они отходят подальше. — Он будет жрецом или повелителем бурь? Как его зовут?

— Фиакр. Но он будет менестрелем, как я. Мы учимся вместе.

— Вот как… Что ж, честно говоря, он совсем не похож на отмеченного. — Она небрежно пожимает плечами. — Тогда почему он здесь?

Энис медлит всего секунду.

— Он сын жреца, — говорит наугад.

Про семью Фира Энис никогда не слышал, но это кажется вероятным. Либо, может, он родня кому-то ещё здесь.

— Вот как, — повторяет мама и замолкает.

С середины пустого зала как никогда хорошо видно все статуи покровителей.

Корентин стоит вполоборота, подняв руку к небу так, будто хочет схватить что-то — молнию, облако, ветер. Или будто полководец, который вот-вот пошлёт войско в бой — Энис видел такого на картине в библиотеке. Фирмин рассказывал про него что-то, но Энис тогда ещё не слишком хорошо понимал, а переспрашивать постеснялся. У того полководца, кстати, были так же грозно сдвинуты брови, и он тоже выглядел очень крепким.

Не хотел бы Энис стоять прямо под взглядом этой статуи. Неуютно, наверное.

Амарейнт словно замерла посреди какого-то танца — чуть изогнувшаяся, с приподнятой ногой, по которой от пальцев до самых бёдер вьются лозой узоры. Разрезанная по бокам юбка открывает их взгляду, а наброшенная на одно плечо ткань позволяет увидеть знаки на левой стороне груди.

Пятеро — единственные люди, кто имел задатки двух сил одновременно. И у каждого из них помимо знаков своих стран есть также вязь на груди — там, где у всех жрецов. Говорят, Творец сделал так, чтоб они, первые отмеченные, смогли поделиться даром с другими людьми, за которых просили. Пятеро вернулись в страны, из которых пришли, и стали искать тех, в ком тоже могла бы пробудиться частичка божественной силы. А потом те построили храмы. И принялись заклинать бури в Темпете и Оре, повелевать землёй и травой в Сол, исцелять людей в Тарис и Гверс. Говорят, Темпете и Ора — тогда ещё одна страна — до того страдали от затяжных ливней и страшных ураганов, в Сол едва-едва добывали еду на непригодной земле, а в Тарис и Гверс — тоже в то время единых — бушевал мор. В скалистой Северной Райсории, кажется, часто случались землетрясения, поэтому ей Творец дал силу одной лишь волей удерживать камни и другие предметы. Почему Южной Райсории дали власть над людскими умами — Энис не помнит. Может быть, дело в войнах? В любом случае, от них это точно не спасло.

Сейчас место райсорийских близнецов в храме пустует, остались лишь постаменты. Энис смутно помнит статуи по тарисским храмам. Как же они стояли? Кажется, Велория поднимал руки, словно удерживая что-то; они были обнажены и до самых плеч покрыты кружевом позолоты. Арребия стояла просто и с улыбкой смотрела вниз, на прихожан, а её знаки напоминали ошейник. А ещё Энис поначалу путал, кто из них девушка. Они ведь и вправду очень похожи, миниатюрные и тощие.

Мимо всех других покровителей мама проходит к Зоэ. Рядом с Амарейнт, выглядящей совсем зрелой, Зоэ кажется почти девочкой, тонкой, но, в отличие от Арребии, высокой. Маленькую грудь стягивает лента, из-под которой расползлись по всему торсу знаки. Руки Зоэ чуть приподняты, словно она хочет положить их на плечи кого-то, стоящего перед ней на коленях. И она кажется… печальной.

Почему-то становится тепло и грустно.

Энис смотрит на мамино худое лицо — сухая кожа обтягивает острые скулы, у глаз проступают морщинки и тёмные круги, — на запястья, такие же по-птичьи тонкие, как у Зоэ. Заглядывает в глаза Зоэ, полуприкрытые, слепые глаза статуи, и мысленно просит, чтоб мама никогда-никогда не болела, никогда… не умирала. И папа тоже.

Говорят, Пятеро не погибли, а так и остались беречь земли, ради которых когда-то не побоялись пойти к Творцу. Мама с папой больше не на земле Зоэ, но Энис надеется, что она всё равно за ними присмотрит. Ведь не зря же в храмах и Тарис, и Темпете ставят статуи сразу всех покровителей. Ну, почти всех.

Покопавшись в поясной сумке, мама достаёт мягкую на вид лепёшку, отламывает ломоть и кладёт в чашу для подношений. Зоэ когда-то была человеком — наверное, не побрезгует хлебом.

А что Энис может подарить ей? Он тоже просил, будет честно, если и он оставит что-то. Только у него ничего нет…

Встрепенувшись, Энис принимается рыться в сумке. Случайно задевает цитру, и по залу, троясь эхом, коротко рассыпается звон струн. Наконец Энис выуживает яблоко, маленькое и сморщенное, из тех, что хранились в подвале. Кладёт в полупустую чашу. Вообще-то он хотел отдать яблоко маме. Но так лучше, пускай Зоэ его получит и сбережёт маму от болезней.

Некстати вспоминается, что, когда Энис просил у Творца немного удачи, его толкнули в сугроб, отобрали серёжки и вообще весь день потом пошёл наперекосяк. Но это, наверное, потому что тушь была плохая. Фирмин же говорил. А ещё Энис тогда ничего взамен не давал. Как-то так получается, что всё гораздо лучше работает, если что-то даёшь взамен.

— Вам в пансионе дали яблок в дорогу?

— Нет, это… друг подарил.

Ну да, пускай на лето все они будут его хорошими друзьями. Такими же хорошими, как Фирмин.

— Тот мальчик, сын жреца?

— Другой друг. Его зовут Фелис, и он… младший сын одного знатного человека.

А может, и не младший. И вообще он бастард, но какая разница?

— Ты обживаешься связями, — с улыбкой говорит мама, гладя по голове, и Энис не может понять, шутит она или нет.

— Да. Он очень… рассудительный, а ещё хорошо играет на флейте. И ему постоянно везёт. Однажды мы на спор бросали тер, и ему трижды подряд выпала молния. А этот тер он же и нашёл, в пироге попался, представляешь? Фелис шутил, что чуть не сломал зуб.

Всё это Энис действительно видел и слышал. Издали.

— Фелис дал мне яблоко, а ещё проводил до площади и следил, чтоб меня не задавили — он очень добрый.

Добрее некуда.

— А ещё я дружу с Фирмином. Он племянник одного из учителей и с четырёх лет играет на скрипке. Как я на цитре, да, но он немножко старше, и играет гораздо лучше. Наверное, когда-нибудь станет придворным музыкантом! Ну, то есть, мы оба станем. И Фелис, наверное. А ещё Фирмин так много читает и всё время рассказывает мне всякие интересные истории… А ещё я дружу с Матео, он сын купца. И очень вспыльчивый, но всё равно хороший.

Наверняка ведь. Просто если б Матео правда стал дружить с Энисом, то его непременно бы затравили — и так есть с чего. Поэтому Матео чаще просто его не замечает и отлично живёт в компании Фелиса и старших. И это справедливо — Энис бы, пожалуй, так же себя вёл, если б они поменялись местами. Ну а плохого Матео ему ничего не делал. В отличие от того же Фиакра, который очень уж хочет выслужиться перед Арно.

Но в том замечательном мире, про который Энис рассказывает маме, вообще не будет Арно. И Дами. И Корина. А тот добрый старший, как его там, — будет, пускай. С ним Энис на самом деле просто почти не пересекается. В общем-то, старшим вообще редко есть дело до малолеток.

Про всех них Энис говорит так вдохновенно, что даже сам себе ненадолго верит. Какие у него замечательные друзья!

Может, только зря он вот так разом всё это вываливает. Но маму его болтовня, кажется, успокаивает.

— Похоже, ты в хорошей компании.

Она тянет руку, будто хочет приобнять, прижать к себе. Но только неловко касается платка на плече. Наверное, вспомнила про ту жрицу, Моник.

— Я переживала, — говорит тихо.

Энис хочет обнять маму сам, но она уже оборачивается к выходу.

— Пойдём, побудем ещё где-нибудь.

Они возвращают платки Моник, и та, небрежно кивнув, снова прячет их куда-то под стол.

На улице за это время стало ещё жарче, а может, так только кажется на фоне прохлады храма. Даже немного жаль уходить — где теперь они переждут? Но и топтаться под взглядом Моник — и, может быть, Фира — не хочется, конечно.

Прежде чем спуститься по ступеням, мама вновь оглядывает площадь, наверное, решая, куда идти.

Жаль, Энис совсем не знает города и не может помочь ей. Он, пожалуй, даже не нашёл бы постоялый двор, где они ночевали осенью.

— Думаю, не стоит нам уходить далеко, — не очень уверенно говорит мама, глядя на расходящиеся вокруг улицы.

В них легко потеряться — это Энис уже хорошо знает.

— Давай пройдёмся по рынку. Может, увидим что-нибудь для тебя — ты ведь, наверное, уже изо всего вырос.

Энис осторожно пожимает плечами. Стоит ли, вообще-то, покупать ему что-то, чтоб только походить в этом летом? В пансионе всё равно носят лишь то, что выдали.

— А если нет — просто найдём Перрина, — вздыхает мама.

— Это кто?

— Он повезёт нас домой.

Энис кивает.

Суматошная толпа принимает их в себя и как-то сразу наваливается со всех сторон шумом. Энис судорожно стискивает мамину ладонь, чтоб люди случайно не снесли его прочь, маленького и незаметного.

— Когда я впервые пошла на рынок — в том городе, который ты, наверное, и не помнишь, — мне хотелось убежать, едва я прошла один ряд, — вдруг признаётся мама.

Энис поднимает голову, чтоб увидеть мягкую усмешку.

— Потому что шумно и много народу? — спрашивает. — Я не их боюсь, я потеряться боюсь.

На папиных выступлениях тоже всегда было людно. Правда, за последнее время Энис как будто немного отвык от всего этого.

Мама улыбается и ничего больше не говорит. И становится жаль, что Энис встрял — может, она бы ещё что-то рассказала. Чего, вот, он?

От пестрящих всякой всячиной лотков разбегаются глаза. По одну сторону завлекательно разбрелись по столу резные игрушки, крашенные синим узором по светлому дереву. Энис быстро отворачивается. Вряд ли дёшево стоят.

По другую весело бликуют на солнце нитки самодельных бус. Мама как-то назвала их безвкусицей и сказала, что лучше вовсе не носить украшений, чем надевать такие. Это она с папой тогда ссорилась, не из-за бус, из-за чего-то ещё, но они, подаренные накануне, пришлись к слову.

У палатки с одеждой они притормаживают. Мама, хмурясь, осторожно перебирает лежащие на прилавке тряпки. Торговка смотрит цепко и без приязни. Но всё-таки говорит вполовину от обычного напора:

— Помочь чего?

Мама дёргает плечом. Ей не нравится ярмарочная навязчивость.

— Я посмотрю.

— Смотри, — крякает торговка, пожимает плечами. — За смотр денег не беру.

Но продолжает с подозрением переводить взгляд с рук мамы на Энисовы.

Чтоб меньше беспокоить, он отходит на пару шагов. К тому же, смотреть с мамой одежду Энису совсем не интересно, а на соседнем столе, в большой стеклянной — надо же! — банке с дырявой крышкой, лупят глаза лягушки. Энис впервые видит, чтоб кто-то ими торговал. Хоть и слышал, что в Темпете, вроде как, из них готовят какое-то местное блюдо.

Подняв глаза, Энис встречается взглядом с торговцем. Крепкий мужчина, больше похожий на воина, смотрит спокойно, только как будто бы с интересом. Примерно как сам Энис на лягушек. Может, ему в диковинку видеть чужестранца? Хотя на ярмарках бывают разные люди, даже сейчас Энис уже приметил несколько тёмных голов.

Может быть, этот мужчина совсем недавно торговать начал. Совсем не похож на купца. Тем более, продающего что-то такое забавное.

Энис почему-то представляет, как торговец прыгает по берегу какого-нибудь озера, ловя лягушек. Сосредоточенно так.

Приходится быстро прикрыть рот ладонью, якобы почёсывая нос, чтоб спрятать неуместную улыбку. Энис утыкается взглядом обратно в банку. Лягушки чуть отличаются цветом, и от дыхания у них смешно надувается горло.

Кто-то подходит к прилавку слева, недолго топчется, цокает языком.

— Скажи-ка, друг, а жабы у тебя есть? — со странным весельем спрашивает наконец.

Энис посматривает украдкой — покупатель сам немного похож на лягушку, тощий, кривящий в усмешке широкий рот.

— Есть и жабы, — равнодушно откликается торговец.

— А большие есть?

— Насколько большие?

— Ну… кило так на шестьдесят.

Энис, забыв таиться, удивлённо поднимает глаза. Да этот мужчина явно забавляется! Это ведь байка. Энис давным-давно ещё спросил у Фирмина — на самом деле нет в Темпете никаких гигантских жаб.

Интересно, что скажет торговец? Разозлится?

Тот смотрит на шутника оценивающе.

— Может, и такие есть.

Что же он, решил поддержать игру?

— Мне бы, знаешь, такую с пятнышком. Вот тут. — Мужчина легко хлопает себя по груди слева. — Хоть одну. Только смирную, чтоб не упрыгала.

Торговец опять долго смотрит с прищуром, прежде чем ответить.

— А ты следи за ней лучше, тогда не упрыгает, — хмыкает наконец.

— Да я во все глаза! Только больно порой они брыкливые. У меня нет времени на брыкливую.

Торговец снова хмыкает и пожимает плечами.

— Если торопишься, то сейчас нет для тебя ничего. С пятнышком всем нужны, не напасёшься. У меня только… — он криво усмехается, — с полосочкой. На спине.

— Эти не нужны. — Покупатель мотает головой и снова цокает языком.

Вдруг оборачивается к Энису.

— А ты чего замер, малой? Тоже хочешь посмотреть на больших жаб?

Энис, конечно, хотел бы, но в улыбке мужчины что-то… недоброе такое, хищное. И вообще чувство, что вовсе они не про жаб говорят. Словно играют в какую-то игру, где нельзя называть всё своими именами. Энис, пожалуй, не хочет узнавать, что это за игра.

Он испуганно отступает.

— Пойдём. — Мама вдруг дёргает за руку. — Посмотрим ещё.

И быстрым — насколько это возможно в толпе — шагом идёт дальше. Энис с облегчением семенит следом.

Они останавливаются ещё у пары палаток, но всякий раз маме что-то не нравится — скорей всего, цена — и, лишь больше раздражаясь, она тянет Эниса дальше несолоно хлебавши.

Откуда-то густо тянет жареными пирожками. В животе урчит, почти неслышно в общем гомоне. Энис сглатывает слюну и невольно вспоминает оставленное в храме яблоко. Впрочем, от яблока проку мало, а вот у мамы зато есть, кажется, ещё половина лепёшки. И ещё очень здорово было бы чего-нибудь попить. Как, всё-таки, жарко! В толпе ещё душней, а с запахом сдобы мешается кислый потный дух. Голову печёт. Хорошо, наверное, тем, у кого волосы светлые.

Наконец мама тормозит, почему-то, у развала глиняных мисок. Среди утвари затесалась чудесным образом светлая кукла, довольно красивая, но с едва заметной трещинкой через лицо, а ещё с отлупившейся на левом глазу краской — наверное, случайно покоцали в дороге. Убрали бы её, что ли. Кто такую возьмёт, пусть даже по уценке? Разве только кто-то, у кого совсем плохо с деньгами — но к чему тогда кукла? И стоит почти у самого края, так совсем разбиться недолго.

Грустная кукла, в общем, какая-то совсем не ярмарочная.

Энис отворачивается. Лягушки, несмотря на странных людей с ними, ему понравились гораздо больше, и ещё те резные в синюю полоску кошки, эх, хорошие были кошки…

Мама окликает, и Энис, встрепенувшись, поднимает голову. Разговор с продавцом мисок и битой куклы он совсем не слушал, а это, похоже, и оказался тот самый Перрин. Он крепко сбит и кажется очень высоким — выше мамы на полголовы. И ещё бросаются в глаза светлые, ужасно выцветшие волосы. Мельком мазнув по Энису взглядом, Перрин небрежно кивает маме. Та тянет Эниса куда-то за прилавок, стараясь ничего не задеть ненароком.

Они устраиваются в спасительном теньке у ящиков. Галдёж ярмарки всё ещё обступает со всех сторон, но в то же время как будто проходит мимо, и Энис чувствует себя на маленьком островке посреди бурлящей реки. Здесь спокойно и можно без стеснения глазеть на проходящих мимо людей.

Мама больше не хочет никуда идти, и остаток времени они так и сидят, негромко переговариваясь и доедая взятый в дорогу скромный обед. Но это даже хорошо — когда нет нужды смотреть по сторонам, Энис не так отвлекается и может ловчее отбивать мячики неудобных вопросов. Как ему в пансионе? Не сложно ли учиться? Не обижают ли его? У Эниса было много времени, так что его ответы — больше подготовленное выступление, чем экспромт. Нужно только правильно сыграть его, осторожно вывести полуправду, уверенно выдержать тон лжи, когда возможно — отвечать правдиво. И главное — нигде не запутаться, чтоб концы сходились с концами и всё шло гладко, без запинки. Такая музыка, честно говоря, Энису ближе и даётся лучше, чем та, которую создают его неловкие пальцы. Но всё-таки хорошо, что у мамы нет музыкального слуха.

Вот и сейчас она беззаветно верит, и из её черт понемногу вымывает тревогу, вдруг появляющуюся на новых случайных вопросах.

Энис знает: она задаёт их, потому что боится. Но на самом деле хочет услышать именно то, что он говорит. Поэтому не пытается ловить на нечаянных промахах.

Хорошо. Пусть мама не волнуется о нём.

После полудня рынок понемногу пустеет. Перрин вместе с помощником — пареньком раза в два старше Эниса, наверное, сыном или племянником — принимаются собирать товар.

— Давайте я помогу, — неловко вскидывается мама.

Вряд ли это хорошая идея.

— Не надо, Эжени. — Перрин спокойно качает головой. — Мы сами. Ты лучше, знаешь, что? Смотай-ка ту тряпку.

Даже мелкая помощь у мамы выходит какой-то заполошной, но Перрин, кажется, смотрит на это со снисхождением.

Энис, пока они суетятся, просто топчется, стараясь не очень путаться под ногами, хотя это трудно даётся на таком крохотном пятачке. Он порывается выйти в проход, но по рядам уже то и дело тяжело прокатываются телеги. В одном из проходящих людей Энису вдруг мерещится торговец жабами, и отчего-то он спешит отступить в тень.

Из города выезжают в совсем невыносимый зной. Среди ящиков с аккуратно переложенным тряпьём товаром сидеть не слишком удобно, но, в любом случае, это лучше, чем если б пришлось топать пешком.

— Так что, ты, кажется, на чём-то играешь? — небрежно спрашивает помощник Перрина, когда они проезжают уже порядочно.

В его голосе безошибочно угадываются те особые нотки, когда кто-нибудь напоказ старается быть взрослей и уверенней.

Энис пожимает плечами. Так жарко, что не очень-то хочется разговаривать. А может, просто слишком много сложных бесед уже было сегодня.

— На цитре, — сразу подхватывает мама вместо него. — И в последнее время осваивает лиру.

Она говорит тем тоном, что больше пришёлся бы к месту на какой-нибудь встрече за ужином, а не в телеге на пыльной дороге.

— А… может он что-нибудь, ну, сыграть? — Об маму показная уверенность почему-то разбивается.

Играть вот совсем не охота. Энис не уверен, что сможет потом так же ладно уложить цитру в сумку, да и вообще… Он целый год играл то на одном, то на другом, а как приедет — придётся держать экзамен перед папой, так нельзя ли отстать от Эниса ненадолго?

— Конечно, может. Правда, Энис?

Он с тоской переводит взгляд с придорожных кустов на маму. Она, наверное, хочет показать всем, какой у неё замечательный и талантливый сын. Энис и рад бы правда таким быть, но…

Он сдерживает вздох и медленно развязывает тесёмки сумки.

За прошедший год он играл на цитре гораздо меньше, чем за любой другой, хоть и очень старался выкраивать на неё время. Но вряд ли Перрин или этот парень так хорошо смыслят в музыке, так что должно выйти по меньшей мере сносно.

Всё равно как рассказывать маме про свою прекрасную жизнь в пансионе.

Из всех знакомых песен Энис в который раз выбирает «Сердце бури» — чисто темпетскую, но почему-то полюбившуюся. Он не может вспомнить, о чём там поётся, только две строчки, по привычке коряво переведённые на тарисский в уме и потерявшие рифму: «Я в сердце бури. Внутри я спокойный и сильный».

Чем эта песня Энису так понравилась — он и сам не знает. Она вся пропитана свойственным темпетским мотивам быстрым напором, довольно сложная и не походит на другие, любимые ещё по Тарис. Но Энис замечал за собой, что часто переходит на неё, задумавшись или не зная, что играть.

Сейчас «Сердце бури» даётся ему без труда. Помощник Перрина — спросить, что ли, как его имя? — пристукивает ногой в такт.

После Энис наигрывает пару тарисских баллад, неловко импровизируя там, где не помнит нот, в надежде порадовать маму. Но вместо этого её взгляд становится рассеянным и далёким, и Энис снова чувствует себя виноватым. Весёлая темпетская песенка не спасает положения. Зато очень нравится пареньку, так что тот даже пускается мычать про себя слова. Выходит довольно фальшиво.

Энис развлекает его большую часть дороги, неимоверно долгой, по ощущениям, хотя на деле их городок находится не настолько далеко. Солнце ещё не клонится за верхушки деревьев, когда они приезжают.

Энис неловко спрыгивает с телеги, когда та тормозит перед их домом — одним из самых высоких в округе, целых три этажа, но, увы, принадлежащим им всего на одну комнату. Забавно, но она, совсем как Энис хотел когда-то, правда похожа на ту, что они покинули в Тарис. Только помельче.

Он быстро находит глазами нужное окошко. К сожалению, в нём виднеются лишь светло-серые, выгоревшие шторы.

Перрин отчего-то спускается наземь тоже и помогает слезть маме, хотя не то чтоб она не справилась бы сама. Да и тяжёлого у них ничего нет. Они негромко переговариваются — Энис нетерпеливо переминается с ноги на ногу и не слушает, — после чего Перрин принимается шарить в одном из ближайших ящиков. Достаёт на свет куклу, ту самую, битую, и почему-то протягивает Энису.

— Держи.

Он растерянно принимает, не совсем понимая — его просят подержать, чтоб не мешала?

— Не нужно! — поспешно и неловко восклицает мама. — Ну зачем?

Перрин коротко качает головой.

— Всё равно битая. Куда я её? Девки вот-вот выскочат замуж, а этому лбу, — он кивает на помощника, наверное, всё-таки сына, — тем более не нужна.

— Но…

— Пускай возьмёт. Хоть какой-то прок.

Энис смотрит на Перрина с недоумением и лёгкой обидой — он его, что ли, за девчонку держит? Зачем ему кукла? Ох, сколько шуток было бы, если б только кто-нибудь в пансионе узнал! Будто мало ему. Хорошо, там нет никого из их городка.

Перрин, не слушая возражений, отходит обратно, легко забирается на своё место. Энис глупо семенит следом в попытке вернуть подарок, но не успевает. Да Перрин, наверное, и не взял бы. Когда телега трогается, Энис так и остаётся с надколотой куклой в руках.

Что с ней делать?

Когда Энис вновь поднимает голову, в их оконце уже темнеет силуэт папы. Мысли о кукле становятся совсем не важны. Энис подпрыгивает на месте и радостно машет свободной рукой. Папа, помедлив, тоже приветственно поднимает ладонь и скрывается за шторой.

На фоне лестниц пансиона домашняя, при всей неказистости, кажется чуть ли не идеальной — крепкая и добротная, с невысокими ступенями, так и ложащимися под ноги. Энис пролетает по ним в разы быстрей мамы, толкает дверь и вваливается в комнату.

Хочется скорей сбросить сумку, подбежать к папе, обнять. В сумке цитра, и ой как Энису прилетит, если он её вот так вот кинет. А в руках кукла. Куда деть куклу? Энис в замешательстве оглядывается.

— Что там у тебя? — спрашивает папа, кажется, чуть раздражённо.

Может, обижается, что Энис мешкает?

— Так, ничего, — отмахивается он и быстро ставит куклу на пол в углу, пристраивает сумку рядом.

Произносить вслух, что ему подарили, кажется неловким. Что, если папа будет смеяться?

Он стоит против света, и, лишь приблизившись, Энис замечает разбитую губу, ссадину на скуле. Растерянно смотрит на них и не решается спрашивать.

Интересно, поэтому папа не поехал с мамой? Или это она запретила ему, побоявшись, что будет как в прошлый раз?

Энис порывисто обнимает его, но замечает, как папа болезненно морщится, и тут же отпускает.

— Что-то случилось? — всё-таки не выдерживает, хотя, в общем, догадывается, что. — Что у тебя болит? Тебя смотрел доктор?

Как-то в четыре, кажется, года Энис навернулся, играя с ребятами на улице, и умудрился сломать руку. Он почти ничего об этом не помнит кроме того, что было ужасно больно — а потом вдруг перестало, и вот это «перестало» почему-то было удивительно прекрасным чувством. Тогда родители изрядно потратились на услуги отмеченного. Энис путано может припомнить какую-то сухощавую, в годах женщину. У неё были тёплые руки. И ещё пахло чаем с ромашкой. Кажется, тогда Энис впервые подумал, как здорово было бы, если б у него тоже были знаки. Но через год на общей проверке никаких задатков не нашли.

Очень жаль.

Если б они были, через два года Энис уже смог бы лечить все папины ссадины, мамин кашель зимой и ещё свои дурацкие синяки. А ещё не пришлось бы жить в пансионе. Правда, кажется, всех малолетних отмеченных забирают в храм, где придётся торчать аж до совершеннолетия, но родителям зато дают откуп. А ещё никто не стал бы обижать их, наверное, будь Энис отмеченным.

У него нет знаков. Поэтому он не может помочь папе. И у них нет больше денег на то, чтоб обратиться к отмеченному — здесь, в Темпете, это стоит куда дороже. Всех лекарей зазывают из Тарис, а кто поедет в другую страну, если оно того не стоит? Разве только те, кто не может оставаться в своей, вот как папа.

— Всё хорошо, — коротко и немного ворчливо, явно желая закрыть тему, отвечает он.

Небрежно треплет по голове, как глупого щенка.

Шаги мамы наконец достигают вершины лестницы, снова скрипит дверь, закрываясь.

— Как доехали? — спрашивает папа больше у мамы, чем у Эниса.

Она пожимает плечами, проходя мимо.

— Зной страшный, а ведь только начало лета.

Отчего-то неуютно, как посреди поля перед грозой, хотя Энис пока не видит никаких её явных предвестий.

Может быть, ему просто кажется. Сегодня весь день какой-то… немного странный, вот и кажется. Мама устала с дороги, а папе больно, и нет никакой грозы.

Перед папой приходится повторить выступление заново: про серёжки и всё остальное. Набор вопросов теперь немного другой. Энис старается следовать прежним версиям, хоть мама и ушла на кухню. Вдруг они станут обсуждать между собой потом? Воображаемой дружбе с воображаемым аристократом Фелисом папа, в отличие от мамы, не радуется. Ворчит, как обычно, что от подобных связей одни проблемы и уж лучше держаться подальше. Если б мама не вышла, они, возможно, опять бы поцапались.

После спешного отъезда из Тарис папа любит сетовать на аристократов и их непостоянное расположение. Гораздо лучше, говорит, играть для народа. Мама говорит, его игра для народа их вовсе не кормит, а ещё то и дело приносит тумаки. И игрой для народа не похвастаешь в приличном обществе. Дальше они обычно ещё много всего говорят, и папа стойко держится своего. Но Энис помнит ту затаённую гордость, с какой он рассказывал о выступлениях во дворцах Тарис. Иногда он говорил и о Райсории, но мало. Кажется, там у него складывалось хуже. В Райсории цитристов куда больше, чем в Тарис или Темпете.

Да, будь тут мама, усталая с дороги, раздражённая рыночной суетой и расстроенная песнями, которые играл Энис, она, наверное, вступила бы в спор. И это была бы та гроза, которую Энис предчувствовал. Но она обошла стороной.

Вот и отлично.

Папа расспрашивает не так долго и тщательно, и очень скоро они приходят наконец к тому, что Энис так оттягивал: игре на цитре. Он нарочно медлит, копаясь в сумке, в надежде выиграть время ещё и ужином, который мама вот-вот должна принести. Не хочется играть для папы сегодня. Лучше завтра, на свежую голову. Пока все рады, что он приехал, и всё так хорошо, а потом, потом папа наверняка останется им недоволен…

— Ну что ты там копаешься?

— Я сейчас, сейчас!

Папа подходит ближе, то ли чтоб поторопить, то ли просто слоняясь по комнате. Наклоняется к кукле, потерявшей убежище из брошенной сумки, поднимает и вертит в руках. Энис невольно напрягается, ожидая колкостей, и оттого возится ещё медленней, хоть цитра после игры в телеге и лежит почти на самом верху. Энис нарочно сделал мудрёный узел из шнурков. Подсмотрел его в какой-то книжке Фирмина про мореплавателей и выучил, просто из любопытства и ещё немного надеясь, что так никто не сможет залезть в его вещи. Впрочем, с Арно и его прихлебателей сталось бы просто вспороть сумку чем-нибудь.

Наконец — очень удачно на взгляд Эниса — входит мама с тарелками. От каши в них подозрительно пахнет горелым, но Энис пока утешает себя, что этот запах приелся на общей кухне — только и всего.

— А что же, у Перрина не было целой куклы? Или пожалел? Практично: вроде как подарок, а вроде как и от хозяйства не убудет.

— Прекрати. — Мама, не оборачиваясь, ставит тарелки на стол. — Он вообще не обязан был что-то дарить. Отдал, потому что не нужно — ну и пусть.

Нет, всё-таки не показалось. Всё-таки, хоть Энис и не видел маму с папой без малого год, чутьё у него всё ещё работает отлично. Попал домой посередь затяжной, многодневной ссоры — вот ведь повезло.

— Удивительно это от тебя слышать. Хорошо помню, как ты раньше чуралась вещей с чужого плеча.

— Не сравнивай! И раньше мой муж был в состоянии купить новые!

— Куда же делся этот славный малый?

Энис невольно пятится. Если встрянет — кто-то из них накричит на него, а другой использует это как повод сильней обвинить. Если б не близость ужина, Энис попытался бы незаметно уйти, но сейчас это так себе выход.

И зачем он только тянул? Взялся б сразу за цитру — и папа забыл бы про куклу! Почему Энис вечно делает всё не так?

— …Интересно, ты правда думаешь, что все эти его подарки — просто так?

— Окстись, он только недавно похоронил жену! В чём ты его подозреваешь?

— Похоронил — теперь свободен.

— Так ты будешь думать, если вдруг я умру? Сразу примешься искать новую? Ищи среди бродяжек, чтоб была рада любому углу и куску хлеба!

— Я не такой дурак, чтоб лезть в эту петлю второй раз.

— Лучше б ты думал так, когда вновь решаешь с кем-нибудь сцепиться!

Спина упирается в стену — пятиться больше некуда. Но почему-то это немного успокаивает. Чувствуя лопатками медленно согревающиеся доски, Энис чуть больше ощущает, что он есть. Хоть мама с папой вечно спорят так, будто его нет рядом. Будто он исчезает вдруг.

Это противоречие: желание уйти подальше, чтоб не попасть под горячую руку, и одновременно желание быть хоть немного замеченным, — сбивает с толку и почему-то окончательно выматывает. Теперь Энис самого себя чувствует тем самым мешком, из которого высыпался песок.

Только когда во рту появляется противный привкус, Энис понимает, что снова кусает губы.

Он не хочет смотреть на искажённые злостью лица — у мамы оно наверняка с оттенком оскорблённой гордости, у папы — насмешки, — поэтому бездумно пялится на куклу в папиных руках. На какой-то крохотный момент кажется, что сейчас он бросит её об пол. Энис не вслушивается, что папа говорит при этом, только невольно задерживает дыхание в предчувствии звона и делает шаг вбок, чтоб не долетели осколки. Но вместо это папа небрежно и порывисто, будто с силой, ставит её на полку, немного косую и, сказать прямо, держащуюся на честном слове. Видимо, кукла мешала ему гневно махать руками.

Энис выдыхает.

Хотя, может, к лучшему было бы, если б эта злополучная кукла разбилась.

Зря он так подумал.

Старая деревяшка почти виновато хрустит, когда папа задевает её, и теряет последние силы. Маленькая вазочка с засохшим букетом цветов, старый подсвечник, мешочек сушёных трав и что-то ещё — всё мешается на полу в осколках. Папа отпрыгивает рассерженной шипящей кошкой, мама вскрикивает. На несколько мгновений воцаряется тишина.

— Я говорила, я говорила тебе приладить как следует эту дурацкую полку! Неужели так сложно? Неужели хотя бы это нельзя сделать нормально? — В крике мамин голос становится выше.

Энис тихонько садится на пол в углу, обняв сумку. У ног лежит кусочек кукольной головы. В капельке фиолетовой краски почему-то мерещится усталость и разочарование.

Всё ещё сильно пахнет горелой кашей, и Энис едва слышно вздыхает. Мама собирает осколки, не переставая браниться, и отгоняет пытающегося ей помочь папу. Сунуться тоже? Когда в прошлый раз Энис решил убрать разбитую тарелку, мама принялась причитать, чтоб папа немедленно вынес его из комнаты, пока Энис не порезал ноги. Хотя что ему будет? Он прекрасно видит осколки. А мама вечно режет пальцы.

Энис сжимает кулаки и запрокидывает голову, смотрит на потолок с разводами.

Раз у него нет знаков — с этим ничего не поделать. Придётся работать с тем, что есть — доставшимся кусочком папиных способностей к музыке. Фирмин порой говорит о том, какие пер-спек-ти-вы может открыть пансион, говорит, что некоторые из них, возможно, попадут во дворец или займут другие тёплые места под крылом знати. Если Энис постарается, сможет ли он обеспечить маме с папой хорошую жизнь? Где папе не придётся прилаживать полки, а маме — торговаться за плохонькую рубашку.

Во всяком случае, он должен попробовать.

Когда Энис засыпает — много позже, уже после каши и попыток разрушить напряжённое молчание в комнате — ему снится, что он бежит по лесу. Позади, нагоняя, хищно скалится широким ртом худой мужчина с ярмарки. Под ногами топко хлюпает, а каждый шаг выходит пружинистым и длинным. И, заглянув случайно в зеленоватую лужу среди поросших травой кочек, Энис вместо своего отражения видит в человечий рост жабу с пятнышком на груди.

За окном размытым бледно-розовым облаком цветёт слива, полностью закрывая собой пыльную серость улицы. На этом фоне профиль Амандин кажется особенно тонким и воздушным. Она похожа на лёгкую, поднимающуюся вверх мелодию, что-то в духе «Оды весне» Фарамонда Гверсийского. Для чистокровной темпетки и дочери плотника у Амандин очень уж утончённые черты. Обычно так бывает либо при смеси крови с тарисцами или райсорийцами, либо при появлении в роду каких-нибудь блудных аристократов. В случае Амандин Фирмин склоняется ко второму — очень светлые, льняные волосы дают мало простора для догадок. В смешении эта часть темпетской крови зачастую теряется. Полукровки немилосердно отмечены примесью рыжего или более тёмным тоном.

Фирмин невольно проводит рукой по своим русым волосам.

Он слышал шутки о том, что мать Амандин в юности спуталась с чьим-то богатым сынком и что, может, не просто так открытое официальным отцом дело пошло в гору. Ещё он слышал, что эти шутки Амандин неизменно задевают, так что ему самому не пришло бы в голову сказать вслух нечто подобное. Но гордость, с которой бывают отрезаны все сальные подозрения, делает Амандин ещё красивее. Действительно как аристократку.

Иногда Фирмин позволяет себе представить, как они стоят на украшенном лепниной широком балконе вдвоём, обсуждая последние веяния светской музыки — Фирмин считает модную нынче «Белую вуаль» несколько фривольной, Амандин со свойственной ей уверенностью находит всё же лёгкое очарование в том, как оттеняет мотив партия арфы. Мельком проходятся по новостям жизни их общих знакомых — граф ТеРамор снова женится, ТеВи зовёт сыграть на именинах второй дочери. Не опускаются, конечно, в сплетни, это было бы низко, так — лёгкий разговор. Обсуждают последнее совместное выступление, и Амандин прячет в уголках губ горделивую улыбку — они оба снова были великолепны, лучшие в своём потоке в пансионе и лучшие при дворе. Потом на балкон выходит граф ТеКас, давний друг Фирмина, не виденный им так давно, и Фирмин не без удовольствия представляет ему свою спутницу и супругу, изящную, словно статуя из дворцового парка…

Кто-то как будто случайно толкает локтем под рёбра, и Фирмину приходится отвернуться от окна, сливы и Амандин.

— Что такое, Фирмин? — Арно говорит вполголоса и обманчиво мягко, но взгляд недобрый. — Ты стал заглядываться на девчонок? Не расстраивайся, но, боюсь, твой райсорийский друг — всё ещё верх того, на что ты можешь рассчитывать.

Он с насмешливой утешительностью похлопывает по плечу. Фирмин покрывается пятнами.

— Это оскорбительно!

— О, вызовете меня на дуэль, этт? Или сочтёте за лучшее пожаловаться дяде? — Арно откровенно забавляется.

За семь лет жизни в пансионе он худо-бедно научился складывать слова поизящней, чем это делают в дешёвых пабах, но в повадках всё равно сквозит низость и грубость, которую едва ли можно прикрыть хоть чем-то.

Фирмин сжимает кулаки, пытаясь найти подходящие слова, но Арно не ждёт его — уже смеётся о чём-то с кучкой своих обожателей. Каким-то образом он раз за разом проходит по грани, не давая Фирмину достаточно веского повода, чтоб обратиться к этту Арману, но и не отступаясь. Дами и компания вели себя не так. Они предпочитали игнорировать существование Фирмина, лишь изредка позволяя что-то вроде надменного взгляда в его сторону. Но Арно будто поставил целью выводить его из себя. Как будто хочет показать: нет ничего, что его остановило бы, никого, кого он боится или кто мог бы безнаказанно не быть в его власти.

Фирмин стыдливо оборачивается к Амандин — слышала ли? Но та уже отошла от окна, и он вообще не сразу находит её в стайке девчонок.

Фирмин говорил с Амандин всего пару раз и так и не понял, что она думает о нём. Во всяком случае, он не слышал, чтоб Амандин отзывалась о нём плохо. Тот раз, в который Фирмину каким-то образом удалось подойти ошеломительно близко к ней, на расстояние примерно двух шагов — он отдавал ей нотную тетрадь, что Амандин забыла в классе, — в её лице вроде бы не было отторжения, а голубые глаза казались поразительно чистыми. Впрочем, к стыду своему, он больше запомнил натянувшуюся вокруг наглухо застёгнутых пуговиц ткань блузы — новую форму им выдали ещё осенью, и, похоже, теперь это застало Амандин врасплох.

Эниса Фирмин замечает, когда тот уже стоит рядом. Дверь примерочной, стабильно оповещавшую о каждом проходящем, ему удаётся отворить и прикрыть за собой бесшумно. Из стаи Арно его примечает только Фиакр и поспешно подходит, явно радуясь первенству. Правда, времени ему не хватает — из другой двери появляется беседующий с хозяином лавки этт Арман. Фиакр отчаянно смотрит на него, на стоящих в отдалении друзей. Явно колеблется, не вернуться ли, но понимает, что уже прошёл черту, за которой это будет выглядеть глупо.

— Мне показалось, или ты перепутал двери? Женская примерочная справа, — вполголоса выдыхает он заготовленную фразу с совершенно беспомощной наигранной дерзостью.

Этт Арман его, конечно, не слышит, но и Арно тоже. Укол остаётся без зрителей.

— Смешная шутка, — равнодушно отзывается Энис, скользнув взглядом по лицу Фиакра. — А главное — свежая. Похвастай Арно. Он будет восхищён.

Фиакр уязвлённо отступает на шаг. Хочет что-то сказать, но вместо этого резко разворачивается и поспешно возвращается к своим, пока никто не видит.

В своём стремлении копировать Арно он делает лишь очень запоздалые, всеми проверенные сотню раз выпады и, кажется, хорошо понимает их нелепость. Маленькой победой Эниса можно было б гордиться, но все здесь прекрасно понимают: она столь же беспомощна. Энис не рискнул бы огрызаться с Арно, но Фиакр — лёгкая мишень. Фирмину кажется, даже он сам смог бы его уязвить.

Энис провожает Фиакра взглядом и, уже отвернувшись, смешно морщится. На подколы, ужасно задевавшие его в семь, к четырнадцати Энис стал реагировать лишь лёгким раздражением, как от сотни раз повторённой и ужасно приевшейся хохмы.

Забавно, но как раз теперь они стали куда более близки к истине. В постоянной борьбе тарисской и райсорийской крови сейчас успех определённо держится за второй. И если в семь этому можно было не придать значения, то теперь, когда даже в рыхлости Фирмина появились намётки на мужественность, слишком хрупкий и смазливый Энис вправду ужасно походит на девчонку. Да в довершение всего будто назло перестал коротко стричься, отпустив волосы почти до плеч по пришедшей из Тарис моде. И хорошо, что не так много людей задумываются, откуда эта мода пришла в саму Тарис, лежащую по большей части аккурат между Темпете и Райсорией.

Фирмин досадливо отводит взгляд.

Год назад Энис уехал на каникулы раньше обычного — преподаватели отнеслись с пониманием и отпустили его на похороны отца. А когда Энис вернулся осенью, Фирмин долго не мог отделаться от чувства, что где-то там его подменили. Во всё то, что раньше Энис болезненно пытался в себе скрыть, теперь он словно бы вцепился. Как будто тоже хочет закончить в какой-нибудь драке из-за слишком райсорийских черт.

А Фирмин тут при чём? Почему он должен отдуваться за решение Эниса отпустить волосы и поднятую кем-то тему райсорийских вольностей в отношениях?

Всё потому что Энис так и вьётся за ним хвостиком, как в детстве. И, бесспорно, его восхищение очень льстит, но, в самом деле, они ведь уже не маленькие…

Интересно, Амандин тоже слышала эти шутки? Отметает ли она их так же, как те, что ходят о её матери?

Фирмин вновь находит Амандин взглядом. Простое форменное платье смотрится на ней достойной скромностью, а не бедностью. Светлая улыбка на секунду напоминает Рени, но, поразмыслив, Фирмин находит это сравнение кощунственным — Амандин совсем из иного теста, чем полузабытая им кухарка. Привязанность к Рени была глупой. Детской, незрелой, наивной и слепой. Подумать только — всё это время Амандин ходила где-то рядом, а Фирмин смотрел на какую-то тётку с кухни! Только на репетиции несколько месяцев назад у Фирмина открылись глаза.

Амандин играла на арфе, её руки изящно изгибались, а на тонкую шею спускался единственный выбившийся из строгой причёски локон, скользил по чуть видной из-под ворота ключице. Фирмин сидел в первом ряду, ожидая своей очереди, и вдруг осознал, как сильно зрение подводило его все эти годы.

К сожалению, с тех пор у него ещё не получилось завязать с Амандин внятный диалог. Но Фирмин уверен, у них найдётся много общих тем, когда он всё-таки совладает с собой. Амандин как никто должна понять его любовь к музыке, а ещё несколько раз Фирмин видел её в библиотеке, чем был приятно удивлён. И он не сомневается — Амандин способна заглянуть глубже внешней оболочки, на которой так заостряет внимание Арно.

На какое-то мгновение Фирмин встречается с Амандин взглядом. Успевает кольнуть волнение, но она равнодушно отворачивается. За несколько секунд Фирмин успевает испытать разочарование, утешить себя тем, что у Амандин тоже могут быть слабые глаза и это вовсе не зазорно, и залиться краской от осознания, как навязчиво разглядывал её всё это время.

— С тобой всё хорошо? — будто издалека спрашивает Энис, и Фирмину сперва мерещится в его голосе скепсис.

— Душно, — скомканно отвечает Фирмин, поспешно отворачиваясь от уголка девчонок.

— Скоро лето, — почти философски замечает Энис.

Фирмину кажется, что он прячет улыбку, но смотреть Энису в лицо подолгу он избегает, как и всего, что можно толковать двояко. Хватит того, что сам Энис, по-тарисски несдержанный и, похоже, не видящий границ, то и дело компрометирует их.

— Какие новости от Фелиса? — Ещё одна небольшая компания, решив отойти подальше от разошедшейся в споре о чём-то стаи Арно, оказывается так близко, что сложно не подслушать.

— Никаких, — раздражённо пыхтит Матео.

С возрастом прежняя полнота, слегка роднившая его с Фирмином, всё отчетливей переходит в солидную крепость. Остаётся лишь позавидовать.

— Я уже несколько месяцев жду ответа на свои письма. Надо же так зазнаться за какой-то год!

Фирмин хочет прокомментировать Энису, что Фелисьен, положим, зазнавался и до этого. Но он прикидывает расстояние до Матео и не решается.

— Его ведь забрал к себе ТеСоннери? — неожиданно подаёт голос Фиакр, как-то оказавшийся ровно посередине двух компаний. — Не думаю, что он вам напишет. Кто туда уезжает, про тех потом никогда ничего не слышно.

Он значительно замолкает, явно намекая на популярную последнее время байку.

— Ой, вот только не мели этой чепухи! — Матео отмахивается, резко и досадливо. — Конечно, Лоренс ТеСоннери открыл целый пансион, чтоб потом похищать детишек оттуда! Ест он их, по-твоему? Уверен, этому гаду Фелису просто не до нас стало.

Фиакр выглядит обиженным, но, против ожиданий, не сбегает под крылышко к Арно, а упрямо наклоняет голову и смотрит исподлобья.

— А вы не замечали, что у всех, кто к нему отправился, было кое-что общее?

— О Творец, Фир… — Матео демонстративно закатывает глаза. — Не начинай, ты просто помешался на этой теме.

— У них всех была смешанная кровь!

— А вот и нет! У Аглаэ не было, и у Аржеля, и у Базиля. Что на это скажешь?

— Может, мы просто не знаем. Не всегда же видно, а болтать об этом кто любит?

— Нет, Фир, правда, хватит, — вмешивается кто-то ещё. — Мы живём за счёт графа, это по меньшей мере невежливо.

Матео резко кивает.

— Я понимаю, фанатики — любимая байка твоего старика, но хватит уже. Их всех перевешали Творец знает сколько лет назад.

— А вот посмотрим, — неожиданно встревает Арно, весело сверкнув глазами. — Если Фир хоть чуть-чуть прав, из всех нас, как ни посмотри, должны выбрать райсорийца. Эй, напишешь нам, если тебя решат пустить на какие-нибудь обряды?

— Главное, чтоб не по кругу, — добавляет кто-то ещё из шайки.

Раздаётся гыгыканье.

Энис мрачно смотрит куда-то в окно.

— Эй, вы, там. — Из-за двери высовывается голова портняжки. — Все прошли?

— Нет-нет, я иду! — Фирмин поспешно вскидывает руку.

Двигаясь к дверям, незаметно вздыхает.

Ладно, нет ничего такого в том, чтоб позволить снять с себя мерки. Всем сколько-то видным людям шьют одежду на заказ, а не покупают на базаре. Фирмину ещё кучу раз за всю жизнь предстоит через это пройти, зато так он получит вещи, сидящие на нём как нельзя лучше. Скрадывающие его недостатки. От пансионной формы этого не стоит ждать, конечно. Но, может, к нарядам, в которых они будут выступать при дворе, отнесутся с куда большим тщанием.

Близящееся двенадцатилетние младшего принца — событие, может, не самое знаменательное, но всё же отличная возможность показать себя. И они должны сделать это наилучшим образом. Этт Арман специально придержал Фирмина при себе, хоть тот мог бы покинуть пансион ещё в прошлом году, а то и позапрошлом. Сказал — лучше выждать подходящего момента и как следует подготовиться, чем поторопиться и ударить лицом в грязь. Младший королевский ребёнок выходит в свет, очень много важных людей окажутся во дворце в конце весны. Это должно стать отличным началом карьеры Фирмина и новым знаменательным витком восхождения этта Армана. Нелепо опускаться к таким сравнениям в столь особом деле, но ничего лучше не идёт на ум: Фирмин — его туз в рукаве. Из-под крыла этта Армана вот-вот выйдет гениальный скрипач — что может быть лучшим достижением для учителя и доказательством его мастерства? После этого этта Армана не смогут не заметить.

Взглянув на себя в зеркало, Фирмин с удивлением отмечает, что вытянулся немного и, кажется, даже схуднул. Может быть, конечно, это лишь уловка портных, особая кривизна зеркала, чтоб польстить клиентам. Но всё же Фирмин приободряется.

Он обязательно должен переговорить с Амандин по душам. Как можно скорее, потому что близится выпуск — а значит, раскидать их может куда угодно.

Как жаль, что он заметил её так поздно! Как хорошо, что вообще успел заметить.

Всё же сложно в любви близорукому.

Этой мысли Фирмин усмехается уголком губ.

Когда он наконец покидает комнатку, наполненную рулонами ткани, этта Армана в поле зрения не оказывается, зато с озабоченным видом отделяется от своей стаи один из прихлебателей Арно.

— Этт, скажите, устроили ли вас местные инструменты?

— Что за цирк? — сквозь зубы спрашивает Фирмин.

— Уточняю: не оказались ли линейки коротки?

Намёк довольно тонок, но многие разражаются довольными смешками: видимо, сцена была подготовлена заранее.

Фирмин сжимает зубы и лихорадочно шарит взглядом, чувствуя, как щеки вновь заливает болезненный жар.

Амандин стоит слишком далеко и, кажется, смотрит в его сторону, но Фирмин не может разобрать выражение лица. Улыбается ли она со всеми или смотрит сочувственно?

Зато совсем рядом Фирмин находит иное сочувствующее лицо. Вот кто мог бы сказать ему точно — кое-кто, кто способен разобрать вышивку на юбке даже издалека.

Энис приподнимает руку — наверняка собирается успокаивающе дотронуться до плеча. Предупреждая этот ненужный жест, Фирмин поспешно отходит, сделав вид, что увидел что-то в окне.

Он не хочет ничего спрашивать, и ему не нужно утешение.

Ещё раз порывисто обернувшись, Фирмин видит Арно неожиданно близко. Напрягается. Сейчас будет новая часть представления?

Но Арно смотрит вовсе не на него. О нет, Фирмин внезапно кристально ясно понимает, на кого Арно смотрит.

И сжимает кулаки.

Арно легко может разглядеть Амандин и отсюда. Ему не нужно исподволь подходить ближе. Везёт!

Вот, значит, с чего вдруг столько внимания к персоне Фирмина? Всё потому, что они смотрят в одну сторону?

Горло перехватывает непрошенной злостью.

Ну нет.

Ну уж нет.

Фирмин обязательно поговорит с Амандин, что бы Арно ни делал. Поговорит после выступления, когда всем станет очевидно: настоящую ценность не спрятать, просто высмеяв неприглядный футляр.

Энис стоит поодаль, спрятав руки подмышки, и смотрит куда-то поверх головы Фирмина. Наверное, на сливу за окном. Возникает смутное чувство, что что-то такое уже было, но Фирмин не может вспомнить.

Неважно.

Главное сейчас — как следует подготовиться к выступлению.

Ради этта Армана и Амандин.

— Может, мне заменить тебя и на вечере?

Сильвен сидит в кресле, вальяжно закинув ногу на ногу — лодыжка упирается в колено. В приличном обществе никто бы так не сел. Сильвен пользуется тем, что по жизни находится где-то на границе.

— Нет!

Сириль раздражённо порывается поправить воротник, чем-то неприятно царапающий над ключицей.

— Не трожь, собьётся, — скучающе бросает Сильвен.

Сириль послушно опускает руку. Отражение в большом зеркале выглядит потерянно и взволнованно. Сирилю кажется, что с Сильвеном они сейчас совершенно не похожи. Действительно ли их возможно спутать?

— Что, если сегодня кто-то успеет рассмотреть тебя вблизи, а завтра на охоте почует неладное? — Сильвен будто чувствует его сомнения, хватает их, как гончая — дичь.

— Твоё дело — постараться, чтоб не почуяли.

— Но было бы надёжней выйти мне и там, и тут.

— Нет! — Сириль резко встряхивает головой, сам не зная, отчего так протестует. — Меня в любом случае видели на приёме утром.

— Сколько тебя там видели? — голос Сильвена так и сочится скепсисом. — Уверен, они больше думали о соблюдении всей сотни церемонных правил.

— Церемониальных. Вряд ли на вечере меня будут стараться запомнить во всех деталях.

Что ни говори, но он лишь четвёртый ребёнок короля и в любом случае не задержится при дворе надолго. Несколько лет — и он станет тихим мужем владелицы приграничных земель в Сол. Это, конечно, не так далеко, но и не настолько близко, чтоб вносить Сириля в список чрезвычайно важных знакомств и подобострастно заглядывать в рот.

— Твоя невеста приехала? — словно услышав его мысли, спрашивает Сильвен, разглядывая потолок.

Не имея возможности шнырять по дворцу в эти дни, он, похоже, остро тоскует по слухам.

— Нет. Ей же всего девять. Рано для таких поездок.

Сильвен демонстративно пожимает плечами.

— Я не разбираюсь в солийских традициях.

Он уверен, что отъезд в Сол его не коснётся. Сирилю уже не придётся быть видной фигурой. Участвовать в охотах и тому подобном — скорей всего, тоже, если только супруга не окажется весьма экстравагантна по солийским меркам. Отвратительные навыки верховой езды будут простительны, подмена — не так необходима, а значит, Сильвену вовсе не обязательно ехать с Сирилем в, как он выразился, «бабье царство».

— А твоя незабвенная тёща?

— Да. — Сириль вздыхает.

Впечатления от прошлых встреч с оллией Верене ли Контрэ остались… угнетающие. Во многом она оказалась такой, как представлял себе Сириль солийских военачальниц: высокой и для женщины широкоплечей, с окольцовывающей голову тяжёлой косой и даже с тонким, едва заметным шрамиком на скуле. Кровь жителей границ, по-видимому, уже изрядно разбавилась темпетской, поэтому волосы оллии Верене не горят огнём, больше напоминают тёпло-рыжеватый сруб бука. Всё это не вызывает у Сириля никаких чувств — скорее их можно было б ожидать, окажись оллия Верене принципиально другой. Нервирует смесь мягкого, обволакивающего голоса, сдержанно-гордой, обманчиво понимающей манеры вести разговор и тяжёлого, как полный боевой доспех, взгляда. В оллии Верене подспудно чувствуется опытный манипулятор, привыкший добиваться своего. Несмотря на безукоризненно учтивое поведение, от неё хочется держаться подальше.

— Интересно, похожи ли они с дочерью? — всё так же лениво и со скукой продолжает Сильвен.

«Надеюсь, нет».

Сириль не говорит этого, но от мысли, что юная оллия Адели окажется такой же подавляющей особой, как её мать, невольно передёргивает плечами. Наверняка это не укрывается от взгляда Сильвена.

— Не знаю, — говорит Сириль с лёгким раздражением. — Какая разница?

— Тебе всё равно, как будет выглядеть твоя супруга?

— Разве это на что-то повлияет? — он старается произнести это как можно более равнодушно.

— Ну скажешь тоже! — Сильвен похабно ухмыляется.

Сириль дёргает плечом. Отходит от зеркала, бездумно передвигает с места на место маленькие статуэтки на грузном комоде тёмного дерева. Как бы он их ни поставил, прибирающая комнату служанка раз за разом возвращает всё в изначальный вид. Будто не Сириль — хозяин этих покоев, а кто-то иной, к чьему приходу нужно убрать все следы вольностей гостя. Ужасно раздражает! Сириль неизменно забывает сказать об этом, и всё так и повторяется по кругу.

— У тебя нет каких-нибудь других дел? — К Сильвену он не оборачивается.

Статуэтки выплясывают один из традиционных солийских танцев золочёными ногами. Сириль раньше боялся, что его тоже заставят выучить что-то такое, но в Сол быть танцором на праздниках, особенно в кругу знати — большая честь, чужестранцы могут рассчитывать на неё разве что в совсем исключительных случаях.

— Ты знаешь: сейчас моё главное дело — не отсвечивать в коридорах, пока не разъедутся гости.

— Почему бы тебе не заняться этим в собственной комнате?

— Ну что ты? Я твой личный слуга и помогаю готовиться к вечеру, разве нет? — Сильвен отчётливо хмыкает.

«Ни капли ты не помогаешь!»

Эти слова Сириль тоже непонятно почему сдерживает.

Может быть, лучше злиться на Сильвена, чем остаться одному и опять переживать о том, достаточно ли хорошо готов к новому выходу в свет.

— Что, если у тебя закружится голова во время танца?

Не выдержав, Сириль всё-таки оборачивается.

— Ты издеваешься надо мной?

— Как можно? — Сильвен с невинным видом пожимает плечами. — Просто все же знают, что тебя укачивает в каретах, и я подумал…

Сириль сжимает кулаки, чувствуя, как краснеют уши.

— У меня нет проблем с танцами, и на этом вечере никто не будет танцевать! Пожалуйста, не строй дурака.

— Да, да, — Сильвен кивает и задумчиво поджимает губы, словно ищет новый повод прицепиться.

Сириль глубоко вдыхает.

— Ты, — он старается говорить максимально чётко и веско, — не пойдёшь на вечер. Ты не можешь заменить меня везде.

«Как бы тебе ни хотелось».

Глядя, как в глазах Сильвена — почти точно таких же, как его собственные — пляшут насмешливые искорки, Сириль почти готов услышать что-то вроде: «Ой ли?»

Но Сильвен смиренно опускает голову.

— Как скажете, ваше высочество.

Сколько Сириль себя помнит, Сильвен был рядом. В детских играх. В отцовском кабинете, куда они пролезли как-то тайком, чтоб посмотреть мозаичную позапрошлого века карту на стене, и разбили огромную напольную вазу. Сильвен разбил, потому что Сириль случайно толкнул его, но взрослым они сказали, что виноват только Сириль, потому что Сильвена наказали бы сильней. В классных комнатах, где проходили сотни уроков. На, забери его Творец, ипподроме, где Сириль умудрился в один из первых же дней упасть с лошади. Отделался, по счастью, лишь сломанной в двух местах рукой, но очень живо вдруг вспомнил, что именно так погиб дедушка. Во всех сколько-нибудь значимых моментах Сириль был не один. И, может, поэтому он никогда в жизни не чувствовал в произносимом Сильвеном обращении ни толики приличествующего пиетета. Как будто они являются братьями не только лишь наполовину. Как будто Сильвен — такой же полноправный ребёнок короля. Тот самый, четвёртый, в то время как Сириль — на строчку ниже в списке.

Наверное, дело в том, что он сам привык вести себя так. Привык позволять Сильвену считать себя равным. Раньше Сирилю это нравилось. Как будто у него в самом деле есть брат-близнец. Кто-то, кто понимает лучше всех на свете. И не важно, что на деле Сильвен на полгода старше. Что он сын служанки.

Стук прерывает затянувшуюся паузу — кто-то из слуг пришёл напомнить о времени. Даже согласись Сириль на подмену сейчас, Сильвен не успел бы переодеться — только не с последней модой на праздничные наряды с множеством застёжек.

А воротник так и натирает. Сириль всё-таки пытается осторожно поправить его, идя по коридору.

Зал встречает бликами многократно отражённого в хрустале и серебре света. Хочется зажмуриться и встряхнуть головой. Сириль незаметно смаргивает, держась прямо. Подбородок горделиво поднят. Всё тот же проклятый ворот и не дал бы его опустить, впрочем. К губам приклеена лёгкая располагающая улыбка.

Не то чтобы Сириль прежде «жил в лесу», как шутит Сильвен, но всё же такое скопление народа для него… нечастое явление. Младший ребёнок, он никогда не был обязан присутствовать на большинстве официальных приёмов. Появляться на вечерах, где взрослые обсуждают свои важные дела за вином, и балах, чтобы только путаться под ногами, было зачастую даже лишним. И совершенно нормально, если он быстро покидал зал, чуть помелькав на глазах у придворных.

Сегодня всё совсем не так. Сегодня уйти или вовсе не явиться будет крайне невежливым, даже странным, ведь это он — виновник торжества. Пока Сириль так и не разобрался, нравится ему это или нет. От волнения почти тошнит, страшно допустить оплошность и потерять лицо в глазах такой толпы людей. Крайне мало из них хорошо ему знакомы, и это нервирует ещё больше.

Но почему-то он по-прежнему готов ревностно отстаивать право на этот праздник. Мысль, что его мог бы заменить Сильвен, отчего-то задевает.

Это его, Сириля, день рождения.

Ему исполняется двенадцать, пора наконец взрослеть и учиться вести себя на публике с такой же спокойной, подобающей отпрыскам королевской четы гордостью, как Марил, Маркэль и, конечно, Михель.

Помоги Сирилю Творец.

Никогда в жизни появление Сириля в зале ещё не привлекало столько внимания, как сейчас. Мелькают улыбки, порой подведённые тёмным по последней моде и притягивающие взгляд на фоне бледных лиц. В перчатках потеют руки. В бесконечной череде политесов Сириль на какую-то минуту чувствует себя пёстрой учёной птицей, повторяющей немногие известные ей фразы. Такой, что водится на южных побережьях Сол. Марил подарили одну на десятилетие. Сирилю изредка разрешалось прийти посмотреть — Марил ужасно жадничала, важничала, а ещё злилась, когда птичка не показывала при гостях своих талантов.

До сих пор неизвестно, кто же, всё-таки, выучил ту птицу бранным словам. Вероятно, Маркэль — ему Марил всегда больше других позволяла. В итоге птичье воспитание сочли совсем неподобающим обществу юной принцессы. Какова была судьба птички после — Сириль не знает, но во дворце он её больше не видел.

Саму Марил Сириль замечает в центре стайки фрейлин. Их мало волнует его появление.

Вот если б на месте Сириля был Михель или хотя бы Маркэль, стянулся б весь зал поголовно. А сейчас многие так и не оставили своих разговоров.

Ладно. Сирилю и так уделяют много внимания сегодня, не так ли? Столько мероприятий в его честь, и, говорят, на пышности праздника настаивала сама матушка, а отец довольно быстро согласился. И это потому, что они очень любят Сириля, не так ли?

К моменту, как он добирается до положенного ему кресла перед небольшой сценой, ажиотаж вокруг немного утихает. Сириль чувствует себя чуть свободнее, но почти сразу тушуется под оценивающим взглядом отца. Будто у Сириля принимают урок, а он дурно выучил, потому что Сильвен снова весь вечер отвлекал. И виноват, конечно, всё равно Сириль — раз не осадил Сильвена, значит, не так уж и не хотел отвлекаться.

Отец быстро переносит внимание на разговор с кем-то, так ничего Сирилю и не сказав, но ощущение, будто проверку он не прошёл.

А место матушки пустует. Хотя она очень любит музыку — а Сириль только делает вид, потому что так им есть, о чём говорить. Но сегодня, несмотря на все приготовления, несмотря на десятки приглашений, разосланных видным музыкантам, матушка сказалась больной. Не в том ли дело, что они с отцом поссорились накануне? Об этом Сильвену удалось узнать у какой-то служанки, и, конечно, он не преминул поделиться сплетней.

Сириль украдкой посматривает на отца — явных признаков дурного расположения духа не видно. Впрочем, отец всегда держит лицо по-королевски хорошо.

Вечер открывают выпускники открытого графом ТеСоннери пансиона. Это умно — после иных известных мастеров юноши и девушки возраста, наверное, Маркэля едва ли произвели б какое-то впечатление.

Хотя Сильвен пошутил бы, что это как посмотреть.

Многие из них явно нервничают, некоторые — до того, что даже Сириль, не обладая исключительным слухом, замечает ошибки. Марил, сидящая справа, совсем близко, с иронией обсуждает с подругами нескладных юношей и старающихся казаться аристократичными девушек: их наряды, волнение и проколы. Марил сегодня не в духе. Она уже несколько раз за день виделась с будущим мужем, а каждая новая встреча делает её всё более раздражённой.

Марил тоже не хочет никуда уезжать. Если невеста Сириля младше него на три года и пока не вышла в свет, то жених Марил, напротив, старше почти на тринадцать лет и появляется по каждому удобному случаю. Кроме частоты визитов Сириль, честно говоря, не видит за ним серьёзных недостатков. Марил не подчёркивала их тоже. Сириль мог бы сказать, что не понимает её тревог, если б сам не задумывался порой о том, как будет жить в Сол.

Забавно, каким-то образом Сириль, родившись мальчишкой, всё равно умудрился получить роль девицы на выданье.

Немного обидно, если честно. Михель унаследует трон, Маркэля ждёт военная карьера, лавры и знатная темпетская жена, и даже Сильвен, оставшись в Темпете, наверняка выгрызет себе какое-то место при дворе, может, и получше простого служки. И только они с Марил — две маленькие разменные монетки. Отдал — и позабыл.

Они должны были от этого сплотиться, наверное. Но почему-то не получается. А ведь когда-то часто проводили время вместе. Теперь Марил тринадцать, и она немного… невыносима.

Мальчишке с тёмными волосами она отсыпает особенно много острот — возможно, потому что её жених, ис Саин, — тоже тарисец. Может быть, стоит и Сирилю тут вставить что-то — это определённо прибавит ему очков. Что-нибудь остроумное и колкое. Он всерьёз обдумывает варианты и решает смолчать. Никогда не был в таком хорош, да и куда тягаться с товарками Марил? Их чрезвычайная способность ловко хвалить в лицо и отпускать шпильки за спиной иногда кажется отвратительной, иногда — вызывает зависть. Очень полезное, всё-таки, умение.

Играет темноволосый музыкант необычно. Точнее, необычно звучит инструмент. Сириль сперва не может опознать его, но, перебрав в уме всё, что только помнит, решает, что это, должно быть, цитра. Он читал о ней где-то. А ещё матушка как-то раз, во время визита в Тарис, застала при дворе райсорийского музыканта, цитриста. Это было давно, порядка пятнадцати-двадцати лет назад, но она всё ещё порой лестно отзывается о том выступлении.

Очень жаль, что она не смогла посетить этот вечер. Если подумать, стала бы матушка отказывать себе в одном из любимых удовольствий только из-за ссоры с отцом? Может быть, ей вправду нездоровится. Сириль обязательно должен навестить её позже. Но будет ли она рада, если он решит пересказать ей события вечера, или, наоборот, расстроится, что пропустила всё?

В любом случае, большинство музыкантов задержится во дворце до конца празднеств, а некоторых, скорее всего, и вовсе пригласят погостить подольше. В конце концов, немалая их часть приехала именно за ценными контрактами.

Игра цитриста неожиданно и вправду впечатляет. Затейливая, она поражает уже одним лишь тем, как глаза видят один инструмент, а уши слышат два. Кроме того, юноша явно провёл годы в пансионе не просто так. Его руки, двигающиеся словно совсем отдельно друг от друга, завораживают и вызывают лёгкую зависть.

Всех в семье Сириля в числе прочего учили игре на музыкальных инструментах, но, при всех стараниях лучших учителей, результаты быстро разошлись. Марил называют талантливой, и матушка нередко просит её сыграть свободными вечерами. Впрочем, в последнее время Марил, по слухам, стала уделять скрипке меньше внимания. Михель легко, как и всё, за что берётся, освоил рояль на приличном уровне, но в итоге редко к нему возвращается — хватает других забот. Маркэль, кажется, не слишком-то старался с самого начала. Сказал что-то о том, что всё равно не будет играть лучше Михеля, так что нет смысла и начинать. В глубине души Сириль готов с ним согласиться. Ему тоже, наверное, не стоило и начинать. Если Маркэль может отговориться тем, что почти не учился, у Сириля нет решительно никаких оправданий своим деревянным рукам и довольно посредственному слуху. Музыкальными талантами он определённо пошёл в отца. Наверное, неудивительно: из всей четвёрки Сириль более всех походит на него внешне.

Ах да, это если не считать Сильвена.

Иронично, что сын служанки больше всех походит на короля. Иронично и нехорошо.

Впрочем, Сириль с Сильвеном отличаются совсем немного: у Сириля чуть тоньше губы, у Сильвена — чуть шире скулы. У Сириля немного шире разрез глаз и сильней опущены их внешние углы. У Сильвена крупная и заметная родинка на шее — на охоту нужно будет надеть что-то с высоким воротом.

Если не знать их очень хорошо, можно даже не заметить разницы. Это очень удобно, особенно когда, например, оказывается, что принц, пускай и младший, постыдно боится лошадей почти до паники. Они с Сильвеном — оба в каком-то роде недо-принцы: бастард и просто… не лучший королевский отпрыск. Но вместе могут показать публике что-то вполне приличествующее.

Это тоже должно бы их сплотить.

— Хватит сидеть с отсутствующим видом, — шипит на ухо Марил, не переставая непринуждённо улыбаться. Со стороны, должно быть, выглядит, будто она делится с Сирилем каким-то забавным наблюдением. — По крайней мере следи за лицом. Нас точно воспитывали одни и те же люди?

Сириль послушно старается придать лицу более подходящее выражение.

Вообще-то можно было бы просто списать всё на то, что он очень уж впечатлён музыкой — симпатичная арфистка играет как раз что-то довольно лиричное и печальное.

После неё выступает полноватый скрипач. Он играет самозабвенно, без присущего некоторым его товарищам стеснения и нервозности, так, будто абсолютно уверен в себе, будто сроднился со скрипкой. Темноволосый цитрист играл очень хорошо, отточено, но не вкладывая себя, а будто выполняя сложный трюк. В арфистке читалось жеманство, манерность и попытка изобразить нечто большее, чем есть. Скрипач не манерничает. Просто погружается в музыку.

Да, его, наверное, не просто так поставили последним — как своеобразную вершину.

В самом конце, когда увлечённый зал разражается аплодисментами, Сириль замечает на лице скрипача что-то очень похожее на снисходительное самодовольство. Вероятно, тот и сам прекрасно знает, почему замыкает череду выпускников. Он не ждал другого результата.

Юных дарований сменяют именитые маэстро. Многих из них Сирилю уже доводилось слышать. Марил то ли теряет настроение, то ли считает неразумным высмеивать людей, уже имеющих какой-то вес. Поток острот с её стороны иссякает, и вечер окончательно приобретает чинную размеренность на грани со скукой. При всём уважении к музыкантам, Сириль просто не может наслаждаться музыкой так долго. Особенно когда нужно неустанно следить за лицом и жестами. В Сол есть игра, проверка на ловкость для сэлле, ритуальных танцоров. Между множеством столбов натягивают на разной высоте и под разными углами нити, и нужно пройти — пробраться — не касаясь их. Среди стольких людей Сириль тоже немного ощущает себя идущим меж нитями, только из него вышел бы плохой сэлле.

Может быть, было бы правда неплохо позволить Сильвену заменить его.

Нет, нет. Нет.

Меж выступлениями наконец наступает перерыв. Гости поднимаются и двигаются к дверям смежного зала, где уже должны быть накрыты столы.

Марил ожидаемо почти сразу оказывается в плену иса Саина, и только напряжённо стиснувшие веер пальцы выдают её недовольство. Марил может быть несносна в кругу своих, но никто не откажет ей в умении играть на публику.

Сириль краем уха слышит, как ис Саин перебирает темы в попытках найти ту, что увлекла бы Марил. Наверное, это трудно — искать общий язык с тринадцатилетней девчонкой из чужой страны, когда ты в два раза старше и вы видитесь в самом лучшем случае четыре раза в год. Тем более вряд ли возможно быть в неё влюблённым. Скорее всего, ис Саин просто старается сделать всё правильно. Честно говоря, ему Сириль тоже немного сочувствует.

Отец стоит в обществе генерала ТеГер и герцога ТеРегне. Проходящего мимо Михеля он приглашает присоединиться. Сириль не слышит их слов, скорее угадывает по выражениям лиц: отец говорит что-то со сдержанной гордостью, кивая на Михеля — должно быть, хвалит его успехи в чём-то. Тот легко подхватывает беседу, отпускает какую-то, по-видимому, остроумную шутку: смех кажется искренним.

Сириль делает неуверенный шаг к ним. Останавливается, неосознанно сцепляет пальцы. Он будет лишним в разговоре, не так ли?

— Что, тоже чувствуешь себя неуместным на его фоне? — вдруг понимающе звучит над ухом.

От неожиданности Сириль оборачивается немного резче, чем нужно. Приходится сделать ещё шаг, чтоб не потерять равновесие.

— Рядом с Михелем кто угодно почувствует себя ущербным, он ведь у нас идеальный, — продолжает Маркэль.

— Я не думал ни о чём таком, — неловко отвечает Сириль.

Хотя, кажется, это вправду очень близко к тому, что он почувствовал.

— В самом деле? — Маркэль криво усмехается.

Сириль с подозрением смотрит на румянец на его щеках и, кажется, немного слишком широкие жесты, но ничего не говорит. Даже если Маркэль вправду смог тайком ухватить вина где-то, это не Сириля дело.

— Разве не обидно, что это не ты там стоишь с отцом? Это ведь твой день рождения.

Сириль сцепляет пальцы сильнее.

— Какая разница? — говорит как можно нейтральнее, успев проглотить «тебе» посредине.

Они с Маркэлем редко проводят время вместе, но всё же общаются чаще, чем с Михелем или Марил, и огрызаться на него вот так — нечестно и глупо. Может, ему вправду обидно за Сириля.

Или скорее за себя, а Сириль — хороший вариант, чтоб обсудить это.

Впрочем, это тоже не так уж и важно.

Маркэль окидывает Сириля оценивающим взглядом, скучнеет.

— Ну да. Тебе, может, и никакой. — Маркэль отворачивается, замечает кого-то ещё, оживляется. — Граф ТеСоннери!

— Ваше высочество.

Граф приближается, и на его лицо на мгновение набегает тень. Сириль почти уверен — ТеСоннери тоже заметил опьянение.

— Ваши подопечные хорошо показали себя. Прекрасно, что такие таланты не теряются в нищете и безвестности. Благодаря вашим щедрым вложениям. — Это может быть простой светской любезностью, но Сирилю вдруг кажется, что Маркэль отчего-то вправду заискивает перед ТеСоннери.

Сириль сам не знает, почему это вдруг кажется неприятным. Может быть, потому что Маркэль ужасно похож на матушку, а та никогда и ни перед кем не вела себя так, и видеть это в Маркэле дико.

Впрочем, кажется, сам Сириль никогда не был хорош в том, чтоб заводить связи — едва ли они вообще пригодятся ему в другой стране. И, может быть, Маркэль поступает правильно. Граф ТеСоннери — не самая видная фигура в Темпете, но, насколько Сириль слышал, у многих пользуется авторитетом — давний друг королевской семьи, отличившийся в годы войны и после потери всех сыновей ушедший со службы. Более чем состоятельный и действительно могущий себе позволить спонсировать начинания вроде этой музыкальной школы. Матушка всегда отзывалась о нём лестно.

Да, наверное, поведение Маркэля имеет смысл. Наверное, Сирилю тоже стоило бы подойти к графу ТеСоннери или ещё каким-то влиятельным людям, не дожидаясь, что кто-то другой подведёт его к ним или заинтересуется его персоной. Подойти, сказать пару не особо значительных, но приятных фраз, произвести впечатление. Он всё ещё королевский сын, пусть даже и младший, его связи — связи семьи. Он тот, на кого король всегда может опереться, и от него ниточки должны расходиться дальше — для этого нужны политические браки, для этого нужны званые вечера.

Сириль тщательно всё обдумывает, оглядывается по сторонам — и обнаруживает себя позорно сбежавшим в дальнюю часть зала, в укромный закуток, наполовину скрытый колонной.

Это просто привычка. Он от неё избавится.

Разве не странно — стараться быть как можно незаметней и в то же время желать, чтоб его заметили? Попросту глупо.

Сириль ловит себя на желании начать бездумно переставлять оставленные на краю стола бокалы — как статуэтки на комоде. Сконфуженно стискивает одной рукой другую.

— Оллий Сириль, зачем же вы прячетесь от собственных гостей? — мягко звучит неподалёку.

Сириль, вздрогнув, оборачивается.

Оллия Верене часто называет его так, на солийский манер, и это почему-то раздражает. Как неуместное напоминание. Хотя, должно быть, она просто сбивается по привычке. Обращается ли она так к кому-нибудь ещё здесь?

— Я вовсе не прячусь, оллия. Просто задумался.

Марил говорит, это очень раздражает — его обычай смотреть в сторону, оправдываясь. Сириль заставляет себя посмотреть оллии Верене в лицо.

Она улыбается как будто даже ободряюще. Только глаза всё равно холодные. Холодные и зелёные. Нянька Сириля, преклонных лет женщина, вся пропитанная суевериями, считала, что зеленоглазые люди отмечены первобытными духами — теми, что отказались подчиняться Творцу и до сих пор исподволь ведут какие-то свои игры. Конечно, это всего лишь одна из распространённых выдумок — учитель Сириля, средних лет солиец, говорил, таких полно в каждой стране — где-то косятся на синие глаза, где-то — на чёрные. На рыжие волосы, светлые или каштановые. На любую черту, отличающую от местных.

И всё-таки при взгляде на оллию Верене Сириль почему-то вспоминает о духах и их играх.

— О чём же вы думали столь сосредоточенно?

Нужно сказать что-то, просто чтоб поддержать беседу. Нужно сказать что-то правильное — раз Сириль только что рассуждал о необходимости располагать к себе людей, почему бы не начать с собственной тёщи, в самом-то деле?

— Я… думал о том, что ни разу ещё не виделся с вашей дочерью. Скажите, она так же красива, как вы? — уже сказав, Сириль понимает, как нелепо и безыскусно звучит эта лесть и как, должно быть, смешно оллии Верене слышать её от двенадцатилетнего мальчишки.

Он против воли заливается краской.

Оллия Верене и правда смеётся, тихо, но заливисто.

— Вы, похоже, всерьёз обеспокоены этим вопросом, раз думали над ним с таким лицом.

Воротник напоминает, что нельзя виновато вжимать голову в плечи. Вот бы он ещё напоминал следить за выражением лица.

— Адели больше похожа на отца, — доверительно говорит оллия Верене, отсмеявшись. — Но я уверена, она вырастет красавицей.

На отца. Проскальзывает неуместное облегчение, но тут же Сириль понимает, что отца оллии Адели не видел вовсе.

— Изв-вините, наверное, мои сомнения… неуместны, — выдавливает Сириль, остро понимая, что снова говорит какую-то глупость.

Оллия Верене смотрит снисходительно.

— Вы очень мило застенчивы, оллий, — говорит вместо ответа. — Я думаю, вы понравитесь моей дочери. Она расспрашивает о вас, а я так редко вас вижу, что и не знаю, что ответить.

Вот почему она решила заговорить с ним — узнать получше, кого её дочь возьмёт в мужья. Что ж, это разумно.

Интересно, как видит это всё оллия Адели? Спрашивает ли с затаённым… нет, не страхом, это неправильное слово… с затаённой тревогой, как Сириль о ней, или, может, придумывает себе что-то романтическое. Может, примеряется, насколько он соответствует её идеалам. Если подумать, Сириль тоже мало о ней знает — и, к стыду своему, до сих пор не очень стремился узнать — даже не представляет, что может быть у неё в голове. Вообще не представляет, что может быть в голове у девятилетней девочки, но если судить по Марил четыре года назад — какая-то каша.

— Вы правы, нам стоит… лучше узнать друг друга.

Звенит колокольчик, призывая вернуться на свои места — как быстро прошёл перерыв! — и Сириль неловко оглядывается.

— К несчастью, в этот раз у нас с вами не слишком много времени на это. С трудом удалось вырваться к вам, в Темпете, и совсем не получится задержаться. Но мы ещё увидимся на охоте завтра, надеюсь, сможем перекинуться парой слов.

Хочется выпалить что-то в духе: «Вы тоже там будете?!», — потому что об этом Сириль совсем не думал. А ведь верно: оллия Верене наверняка с удовольствием присоединится, в отличие от других дам.

— Д-да, разумеется. — Он со стыдом смотрит в пол.

Откуда такое чувство, что она с лёгкостью раскроет обман, заметит подмену? Что подумает?

Даже так, Сириль просто не сможет заставить себя участвовать, а если сможет — это грозит обернуться оглушительным крахом. И унижением, к которому Сириль не готов.

Проклятые лошади. Он никогда не поймёт, за что другие их любят.

Остаток вечера проходит совсем смазанно. Сириль не может перестать думать о завтрашнем дне, о людях, которые смотрели на него достаточно пристально сегодня — и ещё о тех, которые почти не смотрели. Об отце, не сказавшем ему, кажется, ни слова, о Михеле, приковывающем к себе взгляды, потому что умудрился взять от родителей всё самое лучшее и как можно удачней использовать. О Маркэле, так непривычно заискивающем перед кем-то, и неумелой, стыдной попытке самого Сириля подольститься к оллии Верене. О Марил, исе Саине и маленькой оллии Адели, которая пытается узнать у матери, за какого человека выйдет замуж — хотя нет, в их языке это как-то иначе звучит. И ещё о Сильвене, который высмеет Сириля в пух и прах, если только тот расскажет обо всех этих неловких разговорах и о том, что в глубине души большую часть времени мечтал скорее вернуться в покои.

Всё как-то… нелепо, нескладно получается.

Когда музыкальный вечер заканчивается и Сириль наконец получает возможность ретироваться, становится немного легче. Но мысли продолжают кружиться в голове, и хочется поговорить с кем-то.

Сильвена в комнатах не оказывается — скорее всего, всё-таки вернулся к себе. Сириль чувствует смесь облегчения и разочарования.

Когда удаётся избавиться от воротника, чаша весов сдвигается в сторону облегчения. И всё-таки не хочется уже ни с кем говорить. А на ключице красное пятно — натёр.

Фигурки на комоде снова сдвинуты. На секунду хочется сбросить их на пол — а потом становится стыдно. Сириль проводит ладонью по гладкому дереву перед ними, словно извиняясь или успокаивая.

Усталость давит на плечи и гудит в голове, хоть сегодня у Сириля не было ни уроков, ни тренировок. Но, когда он добирается до кровати, сон долго не идёт, а как приходит — оказывается мутным, тягомотным. Посреди ночи Сириль просыпается с мыслью, что так и не зашёл к матушке, не справился о её здоровье, и беспокойно таращится в потолок, пока не решает, что освободился слишком поздно, чтоб беспокоить её. Но обязательно зайдёт утром.

Утром он к ней не заходит.

Оно оказывается слишком суматошным: с опозданием прибывает ко двору старый герцог ТеСенили. Честно говоря, это не идёт ни в какие ворота: ни то, что он пропустил первый день празднеств, ни то, что потребовал срочной аудиенции, чтоб успеть лично поздравить Сириля перед выездом. Но герцогу ТеСенили идёт семьдесят пятый год, что само по себе многое оправдывает, и, кроме того, он был другом деда Сириля, его величества Ренара Третьего. Самого деда Сириль не застал, но герцога часто видел в детстве, даже гостил у него пару месяцев как-то раз. Он всегда был шумным, слегка заполошным, но… добрым, пожалуй. Много рассказывал — и, должно быть, много выдумывал.

На самом деле, здорово, что он приехал, это даже немного успокаивает.

На встрече герцог много говорит, несколько раз принимается заново рассказывать о своих дорожных злоключениях и один раз называет Сириля Михелем, не заметив. Старческие слабости вызывают подспудную неловкость, малодушное желание поскорее прекратить разговор и уйти. Герцог не следит за временем, и в конце концов поспешный уход становится просто необходимостью. Сириль должен рассчитывать всё так, чтоб успеть переодеться для охоты. Конечно, на самом деле ему не придётся, и Сильвен наверняка уже готов, но не стоит вызывать лишних подозрений.

Закрыв за собой дверь спальни, Сириль облегчённо выдыхает.

— Я уж думал, старик заболтает тебя до смерти, — недовольно замечает Сильвен, не оборачиваясь.

Он стоит у зеркала и оглядывает себя придирчиво: дорогой костюм, высокий, глухой ворот, светлые перчатки. Вдруг приходит мысль, что Сильвену очень идёт всё это. Именно ему, а не Сирилю, несмотря на их схожесть. Потому что у Сильвена каким-то образом очень естественно выходит так держаться: гордо расправив плечи, уверенно глядя перед собой. Охотничий костюм, кинжал на поясе — всё это смотрится на нём как родное. Сирилю вчера зеркало показывало что-то совсем другое.

— Оллия Верене изъявила желание переговорить со мной сегодня, на охоте, — невпопад отвечает Сириль.

— Вот радость-то! — Сильвен фыркает и смотрит в отражение с недовольным прищуром. — Что она там забыла?

— Она же солийка.

— Ну да, эти дикие солийские женщины… — Сильвен вздыхает. — И о чём она… «изъявила желание переговорить»?

— Не знаю. — Сириль пожимает плечами. — Скорее всего, ни о чём серьёзном. Сказала, что нам стоит узнать друг друга поближе. Её дочь спрашивает обо мне, и… ну, это звучит разумно, нам стоит знать друг о друге хоть что-то.

Сильвен хмыкает, поправляет манжет, хотя, на взгляд Сириля, всё и так уже идеально.

— Так что, мне вроде как нужно произвести впечатление на твою невесту? Глупость какая. Всё равно вы поженитесь, нравитесь друг другу или нет.

Сильвен говорит это совершенно равнодушно, и Сириль, как часто бывает, не может понять, правда ли он не задумывается о своих словах или нарочно хочет задеть его.

Он готов поклясться, Сильвен не всегда таким был. Не всегда был колючим, едким и пренебрежительным, так когда всё поменялось и из-за чего?

Если подумать, все они когда-то общались лучше, и не могли ведь взять и измениться так сильно: Сильвен, и Марил, и мама, и все остальные. Наверное, это вина Сириля: просто он жалкий и со временем всё больше разочаровывает всех.

— Просто… будь осторожен, ладно? В том, что будешь говорить.

— Не учи учёного. Я бдителен, словно гвардеец на посту.

— Не спи только. — Сириль неуверенно улыбается своей неловкой шутке, надеясь, что Сильвен её поддержит.

Тот с задержкой, но усмехается тоже. Он всё ещё стоит спиной, Сириль видит только его отражение и не может отделаться от глупой мысли, что разговаривает с зеркалом. Только это зеркало его искажает: меняет все жесты, превращает в того, кем Сириль никогда не был.

Сильвен — не зеркало.

Что, если разница между ними будет для всех очевидна? Зачем они вообще это всё придумали, зачем эта глупая охота, зачем создавать видимость чего-то…

Ведь в самом деле, даже для оллии Верене не будет иметь значения, хорош ли Сириль в седле, так зачем?

Глупые вопросы, на самом деле. Он и сам представляет, как это будет выглядеть, если в честь него будут только давать какие-нибудь балы. Ему жить здесь всего несколько лет, но и эти несколько лет не стоит превращать в невыносимый карнавал насмешек.

Остаётся только верить, что Сильвен справится.

— Это ты можешь спать, а я буду развлекаться. В отместку за то, что вчера почти весь день пришлось проторчать в комнате!

Сильвен наконец разворачивается, проходит мимо размашистым шагом. Когда дверь за ним закрывается, Сириль беспокойно садится на край кровати. Бездумно собирает покрывало в складки и снова разглаживает. Чтоб не забивать голову пустыми волнениями, берёт с полки учебник — лучше провести время с пользой. Но сегодня слова со старых страниц плохо укладываются в голове.

Торчать в комнате, гадая о том, как там держится Сильвен, действительно оказывается мучительным. Сириль никогда бы не подумал, что может так маяться, будучи предоставлен самому себе. Он двигает фигуры на шахматной доске, но играть с самим собой оказывается скучно. Снова переставляет статуэтки, долго разглядывает полотно на стене: грозовое небо, светлое от вспышек молний, над тёмными шпилями столицы. Берёт вместо учебника собрание сочинений какого-то популярного нынче тарисского автора, больше чтоб попрактиковаться в языке. Но на чужих оборотах сегодня тоже плохо удаётся сосредоточиться.

Что, если о подмене станет известно? Наверное, будет скандал: вместо принца на охоту отправился бастард. Или сейчас вполне нормально — иметь двойника на замену? Сириль слышал, так поступают порой. Правда, чаще видные фигуры, боящиеся покушения, а Сириль что?

Может, всем и вовсе будет плевать, кто там заменяет какого-то младшего принца. Буря в стакане воды.

А что подумает оллия Верене? Что ей скажет Сильвен, вдруг сморозит какую-то глупость? Хотя что уж, это Сириль и сам может сделать легко, как показал опыт. Вряд ли она будет сильно удивлена.

Он поднимает взгляд на часы: королевская охота должна быть уже далеко, но и вернётся нескоро. Во дворце сейчас будет довольно тихо и — по крайней мере, в некоторых местах — пустынно.

Сириль дёргает себя за рукав, с силой сжимает пальцы и, решившись, принимается расстёгивать пуговицы.

Это чистой воды сумасбродство, глупое и ненужное. Но от переживаний уже немного мутит, воздух в комнате кажется спёртым. Хочется проветриться. Не просто раскрыть форточку, но выйти куда-нибудь. Дойти до маленькой старой оранжереи, где крайне редко можно с кем-то пересечься: дворец перестраивали, создали новую, крупнее и гораздо богаче, а эту оставили, кажется, из ностальгии. Её любила то ли бабушка, то ли дедова сестра. Может быть, зайти к матушке? Не будет ли она раздосадована, если он придёт сейчас, когда должен быть на охоте? Нет, плохая идея. Матушке никогда не нравились все эти переодевания.

Одежда служки Сирилю чуть велика и ощущается непривычно и некомфортно.

Он ещё раз оглядывает комнату со смутным чувством, что забывает что-то. Резко накатывает вина перед Сильвеном: он-то, наверное, примерно сидел взаперти и ждал, пока Сириль был на приёме, на вечере. А ведь Сильвену бродить по дворцу нравится куда больше. Нетрудно понять его дурное настроение и подначки.

Выходит Сириль тайным ходом. Сперва крадётся по коридору робко, оглядываясь. Но никто не ловит его за руку и не отчитывает за неосторожную бессмысленную прогулку, и Сириль приободряется.

Надо вести себя естественней. Тогда, скорей всего, никто даже не обратит внимания на какого-то слугу, если вдруг встретит.

Сирилю везёт: до оранжереи, находящейся совсем недалеко от его покоев, удаётся добраться без происшествий.

Здесь сразу становится как-то спокойнее. Не то чтоб Сириль когда-либо интересовался цветами или сильно любил их, но ему нравится сама атмосфера этого места: тихого, немного покинутого и как будто застывшего во времени. Здесь иначе пахнет: влажной после полива землёй и ещё какими-то травами.

Сириль походя проводит рукой над листьями некоторых растений, большими и маленькими, разных форм и оттенков, пушистыми или твёрдыми на вид. Боится касаться, потому что совершенно не помнит, ядовиты они или нет. Останавливается и равнодушно разглядывает крупные белые соцветия.

От скрипа двери позади Сириль вздрагивает и замирает, боясь обернуться.

— Простите, пожалуйста. Я, кажется, заблудился во всех этих коридорах, не могли бы вы… — этот голос Сирилю совсем не знаком и звучит очень юно.

Наверное, какой-то слуга-новичок. Вряд ли сможет опознать Сириля.

Он оборачивается. Успевает заметить, как юноша удивлённо округляет глаза, прежде чем тот сгибается в поклоне.

— Ваше высочество…

— Нет! — выпаливает Сириль поспешно. — Я вовсе не… Вы перепутали! Его высочество отбыл утром на охоту, я… просто слуга.

Юноша растерянно поднимает голову, окидывает Сириля взглядом. Неуверенно разгибается.

У него тёмные волосы, чёрные внимательные глаза, напоминающие какого-то зверька, и длинный острый нос. С небольшим запозданием Сириль узнает цитриста со вчерашнего вечера.

— Извините, — наконец осторожно говорит музыкант.

Почему-то поглядывает на руки Сириля. Он смущённо расцепляет пальцы — до того по привычке нервно выгибал их и сам не заметил.

— Ничего. Вы сказали, что заблудились?

— Да! Я немного отстал от своих и, кажется, свернул не туда, — музыкант говорит быстро, совсем без акцента, и это довольно странно смотрится с его совершенно не темпетским лицом. — Мне нужно в… Малый зал, кажется, но…

Он принимается неловко тереть ладонь.

— Это другой коридор, — понимающе кивает Сириль. — Вам стоит вернуться, свернуть направо… Нет, знаете, лучше я провожу вас.

Он не уверен, что сможет объяснить дорогу постороннему достаточно просто, чтоб это уложилось в голове.

— А это не… отвлечёт вас от работы? — музыкант подбирает слова с ощутимой осторожностью.

— Я не занят ничем срочным. — Сириль преувеличенно бодро пожимает плечами.

Он даже немного благодарен случаю за эту встречу — как раз потому, что она достаточно отвлекает. Этот человек совсем не знает ни Сириля, ни Сильвена, уж точно вряд ли отличит их и не факт, что вообще задержится при дворе, так что о нём, наверное, можно волноваться меньше всего.

— Пойдёмте.

Музыкант кивает с неподдельной благодарностью.

Молчание кажется неловким, поэтому, выйдя в коридор, Сириль с деланной непринуждённостью спрашивает:

— Вы играете на цитре, верно? Такой редкий инструмент.

— Я родом из Тарис, там цитра встречается немного чаще, — вежливо отвечает музыкант и как будто слегка напрягается.

Сириль кивает — его кровь заметна: Тарис и, пожалуй, Райсория.

— Вы очень чисто говорите на темпетском.

— Я живу здесь с шести лет. Честно говоря, на темпетском я сейчас говорю чище, чем на тарисском. — Музыкант неловко улыбается.

— В самом деле? — не удержавшись, Сириль спрашивает это по-тарисски, просто из какого-то мальчишеского азарта.

Тут же понимает, какую большую оплошность совершил. Стоит ли начать объяснять, что он близок с принцем и их учили вместе? Или, может, соврать про родню из Тарис?

Музыкант смотрит удивлённо, а потом странно улыбается. Говорит по-тарисски, действительно хуже, чем учитель Сириля:

— Я редко могу… практиковаться. И понемногу забываю. — Отводит взгляд, будто колеблясь, и всё-таки добавляет: — Это не моё дело, простите. Ваше кольцо… выглядит очень ценным. Мне кажется, его не стоит надевать, когда вы… работаете. Оно может потеряться. И вызывает вопросы.

Сириль опускает взгляд. На пальце действительно красуется тонкое серебряное кольцо с гравировкой и некрупным сапфиром в затейливой окантовке — знак принадлежности к королевской семье. Он надел его, потому что встречался с герцогом ТеСенили утром, и не стал отдавать Сильвену, потому что тот был в перчатках. О том, чтоб снять кольцо, переодевшись в слугу, Сириль даже не подумал.

Он густо краснеет.

— В-вы правы. Лучше сниму его. Чтобы… не потерялось.

Стащив кольцо, Сириль глупо вертит его в руках.

— Внутренний карман ливреи должен быть довольно надёжным, — деликатно замечает музыкант, кашлянув в кулак — Сириль почти уверен, за этим скрывается смешок.

Хочется провалиться сквозь землю.

Словно заметив что-то, музыкант с искренним сожалением добавляет:

— Извините, я правда не хотел вас уязвить.

— Ничего, это к лучшему. — Сириль вздыхает.

Не стоило ему выходить из комнаты.

Стены здесь украшают портреты в тяжёлых рамах. На одном из них Сириль задерживает взгляд: мужчина на нём напоминает смесь самого Сириля и канонической статуи Корентина.

— Мой дед погиб, упав с лошади. На охоте, — зачем-то говорит Сириль отрывисто и понимает, что оправдывается.

За то, что находится сейчас здесь, за этот маскарад.

Музыкант внимательно смотрит на него, потом — на портрет. И снова на Сириля.

— Понимаю, — кивает.

И кажется, что он действительно понял, к чему это сказано.

Сириль встряхивает головой.

— Нет, это глупо. Я даже не знал его.

Музыкант молчит. Он удивительно легко подстроился под шаг Сириля — в тишине это вдруг становится заметно.

— Мой отец погиб в драке. Год назад. Потому что был райсорийцем, — неожиданно говорит музыкант. — И мне тогда вдруг стало страшно, как, наверное, никогда, но ещё я подумал, что если попытаюсь… ну, вроде как сделать вид, что совсем на него не похож, то это будет как предательство. А теперь я тоже чувствую себя глупо. Ну, эти волосы и…

Он неуклюже пожимает плечами. Сирилю кажется, что в его лице на пару мгновений проскальзывает усталая злоба и горечь.

Сириль не знает, что ответить.

— Как вас зовут? — спрашивает наконец, потому что кажется странным обсуждать с кем-то такие темы, не зная даже имени.

— Энис.

— Я… думаю, это не глупо — не желать отрекаться от отца, Энис.

Музыкант снова улыбается, но теперь Сириль чувствует, что это просто такая же вежливая маска, как у него самого на вечере.

— Простите, я говорю грустные вещи, о которых меня никто не просил. И, наверное, кажется, что я жалуюсь. Я просто хотел сказать, что все иногда чувствуют и делают что-то, что… трудно объяснить.

Сириль кивает.

— Спасибо.

Дальше они идут молча. Тишина не становится уютной, но и желания говорить, похоже, нет у них обоих.

Дойдя до поворота, Сириль останавливается. Отсюда начинается более оживлённая часть дворца. Он предпочёл бы не соваться туда, вернуться в комнату — хватит неловких встреч.

Энис верно истолковывает заминку:

— Вы можете просто объяснить мне, как пройти дальше. Я не настолько безнадёжен, честно. Даже, скорее всего, смогу узнать какой-нибудь подсвечник, или какие там ориентиры вы мне дадите.

Он опять говорит быстро и легко, на темпетском.

— Да. Простите. Значит, так…

Сириль ловит себя на том, что объясняет довольно путано, и просто надеется, что Энис правда сможет и без него найти дорогу. Снова начинает выгибать пальцы, и Энис замечает это.

— Я опять лезу не в своё дело. Но раз мы с вами уже разоткровенничались… Я видел утром того, второго. Он вас плохо играет.

— Плохо? — Сириль испуганно поднимает глаза.

— Ну, может, не все заметят, я не знаю… вы совсем по-другому двигаетесь, у вас другие жесты. Я ещё вчера вас видел немного. Вы постоянно, вот, руки сжимаете. Или начинаете что-нибудь трогать: рукав, пуговицу. Наверное, даже сами не замечаете.

Сириль удручённо вжимает голову в плечи.

— Вы снова правы.

Он не знает, как объяснить: это не Сильвен плохо играет Сириля. Это они оба играют принца, и у Сириля получается хуже.

И поэтому их, вероятно, всё-таки ждёт скандал.

— Я просто… Извините, я подумал, лучше сказать вам, на что ему стоит обратить внимание. Вы же… это же важно, наверное.

Энис снова принимается скрести ногтем ладонь. Забавно. Ему бы, наверное, легко удалось скопировать жесты Сириля, потому что они и так как будто немножко похожи. Так. Чуть-чуть.

— Вы уже заключили контракт с кем-нибудь? — спрашивает Сириль, сам себе удивляясь.

— Что? — Энис растерянно хлопает глазами. — Нет, ещё слишком рано…

— Хорошо. — Сириль с облегчением выдыхает. — Вы не будете против, если вам предложат остаться при дворе? То есть, если это будет официальное предложение, вам будет трудно отказать, поэтому я хотел бы заранее…

— Шутите? — перебивает Энис. — Все, кто сюда приехал, только об этом и мечтают. То есть… не подумайте, что я с каким-то умыслом… Я был бы рад.

Он выглядит взволнованным и самую каплю не верящим, а ещё смущённым.

Сириль бы в любом случае не подумал, что Энис добивался его расположения. Хоть он сам не слишком хорош в этом, всё же кажется, что это делают как-то совсем не так.

— Я тоже был бы рад. — Он улыбается. — Я обязательно попрошу за вас. …Нет, не кланяйтесь, пожалуйста, только подумайте, как это странно сейчас выглядит!

Энис послушно останавливается, смотрит с благодарностью. Бьют часы, и он оборачивается, встрепенувшись.

— О Творец, как же мне влетит, — бормочет под нос, глядя на стрелки.

Сириль сконфуженно отступает на шаг.

— Простите, я вас так задержал. Вы запомнили дорогу?

— Да, да. Спасибо!

Энис скрывается за поворотом, а Сириль спешит обратно, в безопасность покоев. Ровно один коридор держится безотчётная радость, потом снова накатывает тревога — что там Сильвен? Чего ждать от его возвращения?

Женские голоса за углом заставляют остановиться.

— Маленького паршивца что-то не видно.

— А чего? Наверняка опять в комнатах принца ошивается.

— Он и сам у нас как принц. Ничего толком не делает, только болтается, как говно в проруби.

— Ты сильно на него не задирайся, — одна из женщин понижает голос, но они стоят довольно близко, да Сириль зачем-то тихо подходит ещё на пару шагов. — Говорят, король хочет его узаконить. Вот он нам всем устроит тогда.

— Да ну?

— Ну да. Его ведь даже учат всему, как законного.

— Мне кажется, хотел бы — уже узаконил, — вмешивается третья. — И только представь, как королева взбеленится. Ещё отравит пацана, как его мамку.

Сириль сжимает кулаки, судорожно вдыхает.

Кажется, сплетницы слышат что-то — совсем тихо шушукнувшись, уходят прочь по коридору.

Постояв немного, Сириль медленно двигается тоже. Разве он не будет рад, если Сильвена узаконят? Это его брат. И Сириль с детства сам смотрел на него, как на равного. Перед Сильвеном откроется много перспектив. И, наверное, он перестанет злиться на Сириля.

Сириль просто не будет ему больше нужен, ни ему, ни кому-то ещё. Сильвен больше не будет играть принца — он станет им, куда лучшим, чем Сириль. А Сирилю останутся только его жалкие страхи, нервные жесты, странные глупые чувства. Кому они нужны?

Он идёт всё быстрей, под конец — почти бегом, и лишь очень запоздало понимает, что так слишком легко себя выдать. Заставляет собраться и взять себя в руки, даже останавливается для этого. В комнату возвращается в мнимом спокойствии и замирает у окна, просто бездумно глядя на двор. Наверное, стоит так очень долго, потому что в какой-то момент ворота открываются, пропуская вернувшихся с охоты людей.

Сириль без труда находит взглядом маленькую фигурку Сильвена. Он держится рядом с отцом, и, когда они спешиваются, тот — Сириль видит это достаточно чётко — треплет Сильвена по голове.

Как прошла охота? Догадался ли кто-то о подмене? Что, если отец воспользовался ситуацией, чтоб признать Сильвена своим сыном? Глупая мысль, но мало ли…

Довольно быстро — как только Сильвен возвращается в комнату, проходит, не замечая настроения Сириля, и принимается взбудораженно и весело пересказывать подробности утра, — он узнаёт, что нет. Не произошло ничего из ряда вон выходящего. Всё прошло гладко, совсем как они хотели, и это должно вызывать облегчение, радость.

Придворным нет дела, как двигается младший принц. Они не видят разницы.

Фирмин беспомощно щурится, пытаясь разглядеть конверты на столе, но с такого расстояния они продолжают сливаться в одно неясное пятно. Остаётся лишь ждать своей очереди подойти.

Это, пожалуй, справедливая традиция: вручать все приглашения одновременно, в назначенный день уже по возвращению в пансион, чтоб для аристократов это не становилось игрой на опережение, а дебютанты могли спокойно и взвешенно сделать выбор, сразу зная, какие варианты у них есть. Очень удобно.

Но каким же глупым и раздражающим всё это кажется, пока томишься в ожидании! Для Фирмина нет интриги и нет вариантов. Он с самого начала знал, зачем едет на праздник, он сделал всё, что мог, чтоб добиться своей цели, и он был лучшим на том выступлении. И сейчас среди ещё нескольких ничего не значащих кусочков бумаги его должен ждать конверт с королевской печатью. Фирмин мог бы получить его гораздо раньше.

Но всё-таки изнуряющее ожидание само взращивает тревоги, совершенно необоснованные, глупые.

Фирмин прячет руки за спиной, чтоб не выдать ненароком позорного волнения.

Вызывают вперемешку: юношей и девушек. Кто-то отходит с несколькими конвертами в руках, кто-то — с одним. Радостные, растерянные или пытающиеся скрыть разочарование. Но даже последних можно считать вполне удачливыми, если учесть, что будут и те, кого не вызовут вовсе. На их имена нет приглашений.

Как это позорно: не быть выбранным ни одним из множества гостей праздника.

Вот проходит Арно, и Фирмин не без удовольствия отмечает, что возвращается он менее уверенно, чем выходил. Варианты оказались вовсе не так хороши, как хотелось? Что и требовалось доказать: несмотря на все попытки казаться чем-то большим, жизнь всё расставляет на свои места.

Амандин поднимается со своего места легко, прекрасная и воздушная в праздничном платье. И только потому, что Фирмин смотрит на неё очень внимательно, он успевает заметить стиснутые пальцы, напряжённые плечи, прежде чем Амандин отходит слишком далеко порывистым шагом.

Возвращаясь, она улыбается, но Фирмину чудится что-то неправильное в этой улыбке, в том, как Амандин сжимает свои приглашения, не давая разглядеть. Поднимается дурное предчувствие.

Конечно, Амандин, как и он, ждала приглашения ко двору. Но что, если не получила? Это… в высшей степени обидно, он может себе представить. И если Амандин уедет куда-то ещё, как часто они смогут видеться? Нужно как можно скорее поговорить с ней. Фирмин рассчитывал, что у них будет много времени, чтоб хорошенько рассмотреть друг друга, теперь остаётся только надеяться… неизвестно на что, но надеяться.

Даже если Амандин не получила приглашения от королевской семьи, она может приехать с Фирмином в качестве его супруги? Но сейчас они не могут сыграть свадьбу: ещё не позволяет возраст. Могут ли они просить о снисхождении, не имея официальных бумаг?

Нет, прежде всего: согласится ли Амандин так внезапно?

За мыслями об этом Фирмин совсем перестаёт следить за происходящим и едва не пропускает свой выход. Поспешно поднимается, походя отметив, что за время его раздумий людей с конвертами вокруг прибавилось.

До стола он старается дойти спокойно и гордо. Ему не о чем волноваться. Нечего бояться. Нужно только подтвердить то, чего все и так ожидают.

Но что-то всё равно предательски сжимается внутри, заставляя нервно сглотнуть.

Гербовую печать на одном из приглашений он замечает с трёх шагов и чувствует, как расслабляются плечи. Ладонь вспотела. Как стыдно принимать высшую милость такой рукой. Но и незаметно вытереть не получится — все, как и он раньше, зорко следят за тем, как вершится судьба.

Фирмин встречается взглядом с эттом Арманом — тот смотрит одобрительно и, как кажется, даже с гордостью. Становится тепло и легко, и мелочи вроде потной ладони перестают иметь всякое значение. Главное, что Фирмин действительно сделал это: он получил пропуск во дворец для себя и для этта Армана. Мелькает глупое и детское желание обернуться, победно поднять над головой приглашение, чтобы все его видели. Может, сказать что-нибудь красивое и громкое. Что-то про то, что, сколько бы его ни высмеивали, он получил то, чего действительно заслуживает, а они смогут ли посмеяться теперь?

Фирмин всё равно не разглядел бы их лиц, и это испортило бы момент торжества.

Нет, гораздо лучше, величественней просто спокойно развернуться и пройти на место. Фирмин всё же позволяет себе улыбнуться с лёгким торжеством и перехватить конверт так, чтоб он был на виду.

— Поздравляю, — с улыбкой шепчет Энис, когда Фирмин оказывается рядом с ним.

Энис сегодня выглядит бледнее обычного, и Фирмин готов поспорить, что он едва спал ночью. Впрочем, Фирмин, как обычно, избегает долго смотреть на него.

— Это не неожиданность, — Фирмин как можно равнодушней пожимает плечами, зная, что на него смотрят.

— Ага.

Самого Эниса вызывают немногим позже. Он поднимается с места дёргано, а идёт быстро, словно хочет разделаться поскорее.

— Эй, Фирмин, волнуешься за дружка? — тихо спрашивает кто-то из стаи Арно.

Фирмин хмурится и предпочитает проигнорировать.

Хотя, действительно, волнуется ли он за Эниса? Он не думал об этом раньше, хватало волнений за себя. Энис выступил хорошо. Не чрезвычайно, но хорошо. И его вызвали — что уже о чём-то говорит. Фирмин не помнит, мечтал ли Энис о дворце, так что, наверное, любое приглашение будет радостью для него. Насколько Фирмин может судить, забота о матери — главное, что Эниса беспокоит, а значит, ему всего лишь нужно устроиться где-то, где будут неплохо платить. Энис никогда не был амбициозен.

Пожалуй, странно, что он сам ещё о чём-то переживает.

Фирмин разбирает, как Энису протягивают конверт, но Энис почему-то долго не берёт его, так что по залу идут недовольные шепотки. Кажется, этт Арман что-то раздражённо говорит, и Энис всё-таки принимает, поспешно возвращается на скамью.

Посмотрев на его лицо, Фирмин запинается, так и не сказав что-нибудь вроде «Поздравляю» или «Итак, что у тебя?»

Энис выглядит потерянным. Нет, на самом деле, что-то ещё есть в его взгляде, но Фирмин не может сказать точно. Разочарование? Обида? Может, даже немного страха, и это совсем удивительно.

— Что такое? — всё-таки спрашивает Фирмин тихо.

Энис молча протягивает свой единственный конверт.

От Лоренса ТеСоннери.

Фирмин непонимающе пожимает плечами.

— Это очень хороший вариант. Граф ТеСоннери — известный меценат, вряд ли поскупится на плату. И наверняка предоставит хорошие условия. Кроме того, тебе даже не придётся уезжать далеко от дома, да?

— Да, — говорит Энис после паузы, не глядя на Фирмина.

— О, смотрите-ка, — звучит за спиной голос Арно. — Райсорийца и правда позвал к себе ТеСоннери. Может, прав Фир, а?

Он говорит с явной издёвкой и так, чтобы Энис слышал.

Фирмин наконец вспоминает разговор в ателье.

— Не слушай, — говорит поспешно. — Это всё ерунда, граф ТеСоннери — очень уважаемый человек. И, как о всех людях его круга, о нём рассказывают много чепухи.

— Ага, — снова с задержкой отвечает Энис, но не похоже, что Фирмин убедил его.

Вручение заканчивается — Энис шёл одним из последних. Этт Арман заводит напутственную речь, и Фирмин замолкает, не желая оскорблять его невниманием. С Энисом можно поговорить и позже. Он ведь не так глуп, чтоб отказываться от единственного приглашения из-за каких-то слухов.

Этт Арман говорит о том, какой чести удостоились получившие приглашения, и о том, что не стоит отчаиваться всем, кто их не получил. Фирмин находит это благородным. Слова этта Армана звучат хорошо и правильно, Фирмин не уверен, что смог бы тоже найти их. На его взгляд, всё сложилось справедливо. С пустыми руками остались те, кто недостаточно старался или с самого начала надеялся неясно на что. Этт Арман, скорее всего, тоже понимает это, но всё же пытается утешить, как хороший учитель.

— Ещё бы! Легко говорить столько красивой чепухи, когда сам уже пригрел себе местечко, — шипит какая-то девчонка.

Фирмин не удерживается, оборачивается, пытаясь понять, кто говорит, но не находит взглядом.

— Ты о чём?

— Ну как же? Раз Арман — опекун Фирмина, то и поедет вместе с ним.

— Разве всем обязательно ехать с опекунами?

— Нет, но можно. Посмотри на Фирмина — конечно, он возьмёт его с собой.

Фирмин просто не может извернуться так, чтоб увидеть говорящих, не привлекая внимания. Очень хочется бросить им, сейчас или позже, что этт Арман едет вовсе не как опекун, что королевский двор признал его таланты наставника!

Вообще-то они с эттом Арманом не говорили об этом. Но ведь это очевидно!

Остаток церемонии Фирмин сидит как на иголках, прикидывая, стоит ли попытаться перехватить сплетников на выходе или лучше отпустить ситуацию. Разве сильные мира сего кидаются оправдываться перед всеми длинными языками? Этт Арман, скорее всего, просто проигнорировал бы их, показал бы: он выше этого. Но ведь и Фирмин собирается защищать не себя. Отстаивать чужое имя — благородно.

В итоге всё решается само собой: после церемонии этт Арман делает Фирмину знак подойти, и времени ругаться с кем-то просто не остаётся.

— Не жди меня, — походя бросает Фирмин Энису, зная, что с того станется топтаться на месте до его возвращения.

С ожидающего этта Армана можно было бы писать картины: идеальная осанка, спокойно и весомо лежащая на столе рука, на которой как бы невзначай поблёскивает кольцо. Его подарил как-то давно граф ТеСоннери за заслуги и усердие. Выжидающий взгляд так и заглядывает в душу, светлые волосы аккуратно уложены, костюм более чем соответствует торжественной обстановке.

Фирмин тоже порой пытается так становиться и смотреть, втайне от всех, перед зеркалом. Получается пока не слишком впечатляюще.

Этт Арман не хвалит его и не поздравляет, только одобрительно кивает, когда Фирмин подходит.

Всё правильно: он и не должен ждать ни похвалы, ни поздравлений. Он просто сделал то, что должен был, так, как должен, и этт Арман был уверен в нём. Фирмин не мог ошибиться.

— Мы уезжаем через два дня. Собери вещи, подготовь одежду. Мне не нужно говорить, что ты должен выглядеть подобающе?

Фирмин кивает.

— Сборы не освобождают тебя от репетиций. Если один раз ты выступил хорошо, это не значит, что можно расслабиться и забыть обо всём.

— Я знаю, этт Арман, — осторожно отвечает Фирмин, снова склоняя голову. — Но… могу я пропустить репетицию сегодня вечером? У меня есть одно незаконченное дело.

Он не знает, сколько времени понадобится на разговор с Амандин, но было бы крайне глупо сорваться к скрипке посреди него.

Этт Арман недовольно поджимает губы и чуть приподнимает подбородок, отчего сильней становится ощущение взгляда сверху вниз. Удивительно понимать, но вообще-то Фирмин почти догнал его в росте.

— Хорошо. Я тоже, пожалуй, буду занят сегодня, — кивает наконец. — Иди. Постарайся решить свои дела побыстрее.

Фирмин выдыхает с облегчением.

— Спасибо вам!

Амандин приходится искать долго, выспрашивая о ней у случайных встречных. Большинство из них недружелюбны. Пансион гудит обсуждениями, Фирмин против воли собирает их ошмётки, словно паутину на одежду, но не вдумывается, сосредоточившись на одном. Попадается на пути стая Арно, неполная и без главаря почти беззубая. Куда, интересно, запропал сам Арно? Это не волновало б Фирмина, если б путанные и редкие указания не водили его кругами, никак не приводя к Амандин.

Наконец какая-то из её товарок, явно желая скорее отделаться, говорит, что Амандин ушла к себе в комнату. Наверное, идти туда — бесстыдно и нагло, но слишком велик риск так и не пересечься в оставшиеся дни. И Фирмин даже не знает, куда слать письма, если они не успеют поговорить лицом к лицу.

А ещё Арно, проклятый Арно может опередить его, наговорить что-нибудь Амандин и!..

В крыле девчонок он почти не бывал. Даже летом, когда особняк пустел, казалось постыдным быть обнаруженным там. Фирмин ожидает увидеть плоды женской страсти к украшательству, но коридоры здесь почти ничем не отличаются от привычных. В них, зеркально отражённых, довольно легко ориентироваться. Встречающиеся на пути девочки и девушки косятся на Фирмина, и стоит труда сохранять самообладание.

— Что ты тут делаешь? — наконец строго окликает одна из воспитательниц.

Фирмин останавливается и вежливо склоняет голову.

— Извините, я ищу Амандин. Мне очень нужно с ней поговорить. Это важно. Мне сказали, она в своей комнате, вы не могли бы позвать её?

Воспитательница окидывает придирчивым взглядом, хмыкает и всё-таки говорит:

— Хорошо. Подожди здесь.

Ждать приходится довольно долго, или же Фирмину только кажется так от нетерпения. Наконец Амандин приходит, против ожиданий — одна. Видимо, воспитательница сочла Фирмина достаточно безопасным кавалером, а может, просто уже вычеркнула выпускницу из своих забот.

— Что такое? Я опять забыла где-то тетрадь? — шутит Амандин, но мелькнувшая усмешка выглядит невесёлой.

— Ты… я… — Фирмин замолкает, только сейчас поняв: он не заготовил ни единой фразы.

Он смотрит на спокойно сложенные изящные пальцы Амандин, стесняясь поднять взгляд.

— Мне сказали, у тебя что-то срочное, — равнодушно напоминает она.

— Да. Да, я… я уезжаю через два дня.

Всё не то, не так…

— Удачи. Приглашение от королевской семьи — огромная честь, — Амандин говорит это без радости или каких-либо иных эмоций, словно читает текст по бумажке.

— Это так. Но я не… я не об этом хотел… — Фирмин сглатывает, с отчаянной смелостью поднимает голову, пытаясь поймать взгляд Амандин. — Ты мне нравишься.

Несколько мгновений она молча смотрит ему в глаза, потом поспешно оглядывается, и тут только Фирмин вспоминает, что они стоят посреди коридора. К счастью, никого не оказывается вокруг.

— Мне жаль, — говорит наконец Амандин, и Фирмин не может понять, к чему это.

Повисает неловкая пауза. Хочется спросить: «А я тебе?», — или ещё что-то такое же глупое и жалкое. Но осознание и так приходит постепенно.

Фирмин прочищает горло.

— Куда… ты поедешь? Я хотел бы писать тебе письма.

Амандин пожимает плечами.

— Я ещё не выбрала, какое приглашение принять.

Точно, у Амандин было несколько конвертов. И, очевидно, среди них не было того, какой она хотела.

Что-то сдвигается в голове, и Фирмин выпаливает порывисто:

— Стань моей женой. Я добьюсь, чтоб тебя приняли во дворец вместе со мной. — Видит, как каменеет её лицо, но всё равно не может остановиться: — Тебе четырнадцать, верно? Конечно, нам будет сложно получить бумаги. Но у этта Армана есть связи, и…

— Замолчи, — Амандин бросает это, как пощечину, и Фирмин прерывается. — Ты… наслушался, что обо мне говорят, и думаешь, можно просто купить меня?

— Я не…

— Знаешь, иди ты… к своему Энису! И ему предлагай приглашение на особых условиях!

Фирмин невольно сжимает кулаки, набирает воздуха в грудь.

— Ты думаешь, это правда? Про нас с ним?

— Да плевала я! — она говорит всё громче и вряд ли осознаёт это. — До сих пор я знаешь, что про тебя думала? Что ты получил приглашение, а я — нет, вот и всё! И всё! Но если ты…

Амандин делает судорожный вдох, будто ей не хватает воздуха, и Фирмин вдруг понимает, что она вот-вот заплачет. И когда она только пришла — он не придал этому значения, но — у неё были чуть покрасневшие веки.

— Я столько гадостей тут стерпела, и я так мечтала о… Это было так… так важно, я столько времени тратила, я стирала в кровь пальцы… И я всё равно проиграла, а ты выиграл, хотя что тебе стоило, да? Талантливый мальчик-зазнайка! И тебе хватило наглости… вот так вот… пытаться купить меня этим?

Фирмин невольно отступает на шаг, потому что кажется, что Амандин вот-вот бросится на него. Но она отворачивается резко, судорожно обхватывает плечи и бросает глухо:

— Уходи. Не хочу тебя видеть.

И первая громко печатает шаг каблуками форменных туфель.

Фирмин смотрит ей вслед какое-то время. Потом кто-то выходит в коридор, и Фирмин почти опрометью бросается прочь, лишь бы не видеть никого и ни с кем не объясняться. До своей комнаты добирается ужасно долго: постоянно сворачивает не туда и плутает, чего раньше с ним никогда не бывало. Кажется, что все встречные будут смеяться над ним, что кто-то подслушал их разговор и весь пансион уже в курсе. Но никому нет до Фирмина дела. Добравшись наконец в своё убежище, он закрывает дверь и обессиленно опускается на кровать.

Раз за разом прокручивает в голове разговор с Амандин, словно выступление, в поисках ошибок. Но в этой мелодии не звучит складно ничего, от первой до последней ноты.

Амандин — не скрипка.

Интересно, ей правда было жаль?

Да нет, не было.

«До сих пор я знаешь, что про тебя думала? Что ты получил приглашение, а я — нет, вот и всё!»

Вот и всё.

Стук в дверь Фирмин вначале не замечает, а потом ленится отвечать. Только когда Энис зовёт тихо:

— Фирмин, это я, — заставляет себя подняться, впустить его.

Видеть Эниса не хочется совершенно, прогнать — неудобно, было же что-то важное, о чём надо было поговорить с ним… Ах да, ТеСоннери. Глупые сплетни.

Какое они имеют значение?

Энис, видимо, читает что-то по его лицу.

— Что-то случилось?

— Нет. Да. Она отказала мне.

— Амандин?

— Кто ещё?

— Мне жаль…

Надо же, и ему тоже!

Фирмин раздражённо проходит к столу, принимается перекладывать книги, будто ищет что-то. Точно, надо не забыть сдать их.

— Я думаю, это Арно, — говорит, сам себе не веря. — Он нашёл её первым и что-то наговорил обо мне.

— Почему Арно? — непонимающе переспрашивает Энис.

Он уже успел примоститься на краешке кровати. Словно у себя дома, право слово!

— Он пялился на неё тогда, в ателье.

— А… — Энис хмыкает. — Нет, он не на неё пялился. Он уже давно подбивает клинья к Абель.

— Абель?

— Её подруге. Они рядом всё время.

— Вот как…

— Не слышал?

Фирмин неопределённо пожимает плечами. Не то чтоб он сильно вслушивался во всё, что болтают.

— Нет.

Хочется спросить, почему Энис не сказал раньше, когда Фирмин накручивал себя. Но какая уже разница? Амандин в любом случае…

— Что ты хотел? — спрашивает он грубее, чем нужно.

— Я… — Энис кусает губы и убирает за ухо волосы, будто пытается собраться с мыслями. — Я боюсь.

Звучит по-детски. Фирмин дёргает плечом.

— Тех баек про ТеСоннери? Брось, я же сказал: это чушь.

— Нет, погоди… Тебе не кажется, что это правда странно: он вечно выбирает кого-нибудь… с чужой кровью. И потом от них ничего не слышно.

Фирмин шумно вздыхает.

— Послушай себя. И подумай хорошенько. ТеСоннери приглашает многих, не только… полукровок. Кстати, я не получил от него приглашения, хотя сам знаешь… И это неправда, что никто потом не пишет. Этот, как его… — он морщится, пытаясь вспомнить имя, — Аржель, да? Переписывается с младшим братом здесь, я слышал.

Энис неуверенно поводит плечами.

— Аржель был просто темпетцем. А из остальных…

— Остальным просто недосуг писать случайным товарищам из пансиона, — Фирмин хмыкает. — Когда жизнь настолько меняется, вполне нормально отбрасывать всё былое.

— Я бы писал тебе, — осторожно вставляет Энис.

Фирмин смягчается.

— Я тебе тоже буду. Но не дури, принимай приглашение. Сам говорил, что хочешь обеспечить мать.

— Да, но послушай… У меня всего одно приглашение, одно-единственное, будто мне боялись дать выбор.

Фирмин смотрит снисходительно.

— Энис, я понимаю, это обидно. Но так бывает, что приглашение только одно. И прости, но сам знаешь: у нас сложно относятся к райсорийцам.

Об этом, наверное, не стоило говорить. Энис долго молчит.

— У Фелиса тоже было одно приглашение. Он не райсориец, — говорит наконец упрямо.

От упоминания Фелисьена настроение неизбежно падает.

— Давай будем честны: Фелисьен играл более чем посредственно. Чудо, что его пригласил хоть кто-то. По правде, я почти уверен, его отец просто замолвил словечко перед графом что при поступлении, что при выпуске.

Интересно, как терпит его ТеСоннери сейчас? Разве такому, как он, нужен посредственный музыкант?

— Может быть, Фелисьен давно опозорился и был выгнан, потому и не хочет писать, — заканчивает Фирмин вслух с усмешкой.

Энис почему-то морщится.

Закусывает губу, будто колеблясь.

— Знаешь, если честно… у меня были причины ждать другого приглашения. Я говорил кое с кем во дворце. Этот человек обещал пригласить меня.

Наверное, у Фирмина что-то проскальзывает во взгляде, потому что Энис быстро добавляет:

— Нет, не подумай, я не просил его. Он предложил сам. Ещё спрашивал, не буду ли я против, не договаривался ли с кем-то ещё…

Энис бессильно опускает плечи, смотрит в пол. Наверное, он правда хотел принять приглашение того человека, кем бы он ни был. Вот почему был обижен и разочарован на церемонии.

Фирмин неловко подходит.

— Может быть, этот человек забыл? Или он из тех, кто много болтает попусту. То есть, мне жаль…

Энис снова поводит плечами.

— Я не знаю. Мы мало знакомы.

— Может, он на самом деле не так уж влиятелен. Или посчитал и понял, что не сможет платить тебе. Знаешь, так бывает…

— Да, да, я понял, о чём ты. Но… это едва ли про него.

Молчание кажется тягостным. Ноги устали стоять, и Фирмин садится на кровать на расстоянии от Эниса. Не к месту думается, что все эти его вечерние посещения, посиделки только добавляют простора слухам, и внезапно хочется попросить Эниса уйти.

Фирмин неловко смотрит в окно, прикидывая, как бы свернуть этот разговор.

— Я не хочу ехать к ТеСоннери, — вдруг говорит Энис твёрдо. — У меня… плохое предчувствие.

Фирмин морщится.

— Брось. Ты просто накрутил себя.

— Ты не мог бы… поговорить с эттом Арманом? Не могло ещё одно приглашение потеряться?

Фирмин раздражённо оборачивается.

— Это не шутки, знаешь ли! Он никогда бы не позволил себе такой оплошности.

— Но никто же не совершенен…

— Хватит.

Энис беспокойно трёт ладони, опомнившись, кладёт руки на край кровати. Его пальцы почти задевают ладонь Фирмина, и он поспешно отдёргивает руку, словно обжёгшись. Энис как будто не замечает.

«Знаешь, иди ты… к своему Энису! И ему предлагай приглашение на особых условиях!»

Эти фразы почему-то крутятся в голове, навязчиво и мерзко, и Фирмин никак не может избавиться от них.

— Тогда, может…

— Хватит! — громко повторяет Фирмин, не желая услышать, что ещё Энис может сказать.

Потому что всё это чушь, просто пошлые выдумки Арно, но, если подумать… Энис всегда так восхищался Фирмином, с самого детства ходил за ним хвостом. Часто пытался дотронуться. Ничего такого, конечно, какие-то неважные повседневные прикосновения, но… И Энис так много времени проводил с ним, постоянно приходил в его комнату. Теперь зачем-то отпустил волосы, словно девчонка. И, конечно, глупо вешать ярлыки просто по крови, но ведь правда многое говорят о райсорийцах, и…

«Ты не мог бы… поговорить с эттом Арманом?»

Если подумать, Энис всегда искал в Фирмине защитника.

— Хватит цепляться за меня, — Фирмин слышит себя словно со стороны, и голос звучит глухо и неуютно. — Мы больше не дети. Ты не можешь вечно прятаться за моей спиной. Может, тебе со мной спокойнее, тебе кажется, что я могу решить твои проблемы. Но мы выросли, Энис, ты должен справляться сам. У нас разная жизнь.

Энис выглядит обескураженным.

— Я не…

Он поднимает руку, и Фирмин, ещё не разобрав движения, вскакивает с кровати. Нервно вышагивает по комнате, не задерживаясь на месте.

— Не надо трогать меня. Ты знаешь, как это выглядит? Ты же знаешь, что говорят! Зачем ты всё время меня трогаешь?

— Я не трогаю! Я не знал, что тебе…

— И все эти слухи. Ты так легко веришь слухам? Если б граф ТеСоннери не открыл этот пансион, если б тебя сюда не взяли, где бы ты был сейчас? Думаешь, твои нищие родители смогли бы позаботиться о тебе?

Краем глаза он замечает, как Энис, дёрнувшись, сжимает пальцы.

— И теперь ты так легко веришь в весь этот бред? Что он ворует людей, что связан с какими-то тёмными делами? Тебе самому не стыдно?

Фирмин говорит и говорит, понимая, что опять не может остановиться, хотя, наверное, стоило бы.

— Это попросту неблагодарно. Ты готов записать его в преступники, готов решить, что этт Арман безалаберно теряет письма. Или, может, думаешь, он нарочно прячет твоё приглашение? Кто вообще должен был его тебе прислать и чем ты ему так понравился, что он пришёл договариваться лично? И чем он тебе так понравился?

Энис шепчет что-то, Фирмин не разбирает.

— Или, может, ты хочешь, чтоб я уговорил этта Армана взять тебя с собой? Ты всегда надеялся, что я дам тебе какие-то преференции, не так ли?

— Перестань, — на этот раз Фирмин слышит.

Но всё равно продолжает говорить. Так уже было когда-то, лет восемь или девять назад. Фелисьен сказал тогда что-то очень обидное то ли про самого Фирмина, то ли про этта Армана. Забавно: из памяти напрочь выветрилось, что именно. И что говорил тогда Фирмин. Только сам факт: он говорил, и говорил, и говорил. А потом Фелисьен ударил его. И было очень больно, и кровь постоянно текла на белый воротник…

— Ты ведёшь себя как ребёнок. Как маленькая, пугливая, капризная девочка…

— Хватит!

Энис вскакивает, и Фирмин отшатывается от неожиданности, едва не налетает на комод. Энис смотрит зло, Фирмин в жизни не видел у него такого взгляда. Энис, которого он знает, должен был уже расплакаться, а не смотреть так.

Энис тоже невольно делает шаг назад, едва не падает обратно на кровать. Обхватывает себя руками и опускает глаза, как будто сам пугается своей вспышки.

— Я тебя понял, — шепчет.

И молча выходит из комнаты. Фирмин ожидает громкого хлопка двери, но Энис притворяет за собой аккуратно.

Следующие два дня пролетают почти в мгновение ока: сборы, репетиции, какие-то мелкие повседневные заботы. Фирмин старается подойти к ним со всем тщанием и не думать ни об Амандин, ни об Энисе. Наверное, стоило бы объясниться ещё раз с ними обоими, сказать Амандин, что она неверно его поняла, Энису — что Фирмин наговорил лишнего. Но каждый раз находятся поводы отложить это на потом, и Фирмин с радостью ими пользуется. Ситуация с Амандин, к тому же, становится всё более катастрофической: кто-то всё-таки слышал их разговор, и главной темой для пансиона он не стал, пожалуй, лишь потому, что под конец учебного года всем и так хватает, что обсудить. На второй день Фирмину приходится признать: спасать положение поздно, спасать уже нечего. Думать об этом больно и горько.

Почти в последний момент он понимает, что за всеми волнениями последних недель совсем перестал уделять внимание особняку и мог бы уехать, так и не попрощавшись с ним. Наверное, это ужасно глупо, но отъезд ощущается как расставание со старым другом. Фирмин долго бродит по потихоньку пустеющим коридорам, заглядывает в классные комнаты, украдкой гладит перила и исцарапанные подоконники. Иногда ловит себя на том, что мысленно обращается к дому с какими-то успокаивающими глупостями вроде: «Такова жизнь; чтобы сделать шаг вперёд, порой приходится оставлять позади тех, кто дорог». Один раз даже начинает ностальгически щипать в глазах.

На Эниса Фирмин натыкается совершенно случайно. Просто выходит в прихожую одновременно с ним, только из другого коридора. Неловко замирает.

Энис полностью собран, за плечом сумка. Он тоже останавливается и молчит, замявшись.

— Ты… — начинает Фирмин, не зная, как лучше спросить.

«Ты едешь домой?»

«Ты принял приглашение?»

— Я уезжаю, — кивает Энис. — Глупо отказываться от единственного варианта.

Фирмин облегчённо выдыхает.

— Верно. Уверен, всё будет хорошо.

— Ага.

— Я напишу тебе.

— Если хочешь. — Энис пожимает плечами.

Фирмин неуклюже переступает с ноги на ногу.

— Я… наговорил тебе лишнего.

— Наверное, я тоже. — Энис не смотрит на него, полуразвёрнутый к двери. Добавляет как будто осторожно: — Мне пора, ладно? Я опаздываю.

— Да, конечно.

Фирмин отступает на шаг.

Странное выходит прощание. Но, действительно, нет смысла задерживать Эниса. Им обоим пора отпустить всё и шагнуть в будущее. У каждого своё.

Устроившись на скамейке в парке, Энис раз за разом повторяет «Сердце бури» на цитре. Стоило бы заняться отработкой каких-то других мелодий, а не проходиться снова и снова по той, которую и так знает на зубок. Но эта каким-то образом приводит в порядок мысли.

В доме ТеСоннери Энис уже неделю. Сколько он ни ждал подвоха, всё идёт гладко и обыденно, и стоит окончательно признать: Фирмин был прав. Энис придумал себе невесть что. Он уже успел несколько раз выступить для хозяина дома и его домочадцев: дочери чуть постарше Эниса, гостящего племянника и его друга. Энису выделили комнату, непривычно просторную и добротно обставленную. Он, наверное, никогда в такой не жил, тем более, в одиночку. Даже во время визита ко двору их разместили в комнатах для слуг по несколько человек. Жить здесь — почти дико, но да — приятно.

И стыдно при мысли, что мама тоже могла бы жить с ним, наверное, почти в таких условиях, о которых когда-то мечтала. Но Энис сам не стал брать её с собой в качестве опекуна, хотя имел право. Потому что боялся ТеСоннери и потому что это, наверное, было бы неправильно — сдёрнуть её сейчас, когда у неё вроде как начала устраиваться какая-то новая жизнь.

Нет, Энис не осуждает её за то, что вышла замуж за Перрина меньше чем год спустя после смерти папы. Энис ведь не слепой. Видел их с папой постоянные склоки. Они и держались вместе, наверное, только из-за него, и Энис иногда думает: что, если б его не было? Может, они разошлись бы раньше. Может, мама могла бы вернуться в Тарис, а папа — в Райсорию. Приняли бы маму обратно в семью? Смогла бы она снова жить как аристократка? Папу держал только довесок «чужаков» или он бы всё равно не смог уехать на родину даже в одиночку?

Может, ничего бы и не изменилось.

В любом случае… Энис вроде как понимает. И даже не считает Перрина хуже папы. Хотя лучше не считает тоже. Он просто совершенно другой. Вот как будто мама специально искала полную противоположность папе. И это немного обескураживает. Хотя это мамино дело, Энис не маленький, и всё такое.

Но на свадьбу он не приехал. Сказал, что его не пустили, потому что надо было готовиться к Тому Самому Выступлению. Может, кстати, правда бы не пустили, но на самом деле Энис даже не спрашивал. Он просто… не готов пока ехать домой. Надо переварить всё.

Вчера отправил маме письмо — писал чуть ли не всю неделю. Сказал, что его пригласил к себе граф ТеСоннери, что Энис пока будет занят и приедет позже. Просил не волноваться. Мама поймёт — она всегда считала очень важным наладить связи и хорошо устроиться в обществе. Отложить семейную встречу, чтоб заручиться поддержкой кого-то влиятельного — вполне простительно, на её взгляд.

Энис обязательно приедет позже. С деньгами и какими-нибудь подарками. Для матери, для Перрина, для Джори и его взрослых сестёр. У Эниса теперь вроде как большая семья. Кажется, когда-то очень-очень давно он мечтал иметь брата или сестру. Представлялось, что это было бы здорово.

Сейчас как-то не очень. Всё равно они все Энису чужие. Но с Джори он хотя бы общается иногда. Правда, с ним Энис не стал бы переписываться, как Аржель со своим младшим братом.

Да, ведь он действительно встретил тут Аржеля и перекинулся парой слов. Так, из вежливости, потому что раньше они не очень-то разговаривали. Аржель сказал, Фелис уехал уже давно, прожив у ТеСоннери совсем немного. Вроде бы по каким-то семейным делам. Но они никогда не дружили, так что Аржель не знает точно.

Что ж, всё действительно оказалось проще. Никаких заговоров и похищений.

Так какого Творца всё равно так тревожно?

Энис прерывается, складывает руки на струнах, откидывается на спинку скамьи и, запрокинув голову, смотрит в небо сквозь листву. Здесь, в тени, жара ещё не ощущается, но скоро прогонит в особняк. Хочется растянуть эти минуты: никого нет рядом, кажется, что нет никаких границ вокруг, и иногда налетают порывы ветра. Честно говоря, чем старше Энис становится, тем больше ему нравится одиночество.

А ещё в особняке, под взглядом ТеСоннери неуютно. Будто тот прощупывает что-то. Энис подспудно всё время пытается найти что-то странное в его поведении — но не находит, остаётся только это нервирующее чувство.

Может, на самом деле просто не хочется снова признавать правоту Фирмина?

Энис сжимает кулаки. Подумав, убирает с колен цитру — так недолго уронить её.

Творец, как же он ненавидел Фирмина тогда, в комнате. Его высокомерные замашки. Всё, что он думает о себе и других. Энис сыт всем этим по горло. Стоило семь лет так усердно заглядывать Фирмину в рот, чтоб в итоге получить такую отповедь! Что он себе придумал? Что Энис влюблён в него? Смешно.

Энис тогда продержался на этой злости довольно долго. А потом, уйдя подальше с глаз, всё-таки расплакался. Потому что во многом-то Фирмин был прав, если честно. Можно мечтать, как чудесно Энису было бы дома, не отправься он в пансион, но он ведь с самого начала понимал, что это необходимость. Значит, он действительно обязан ТеСоннери. Значит, этот страх и подозрения правда делают его неблагодарным? И, хоть на самом деле Фирмин никогда бы не вступился за Эниса и не стал бы просить Армана помочь, Энис ведь правда ходил за ним хвостом просто потому, что чувствовал себя так в относительной безопасности. Знал, что о них болтают, но всё равно ходил. Просто вряд ли кто-то стал бы позволять себе больше, чем безобидные подколы, на глазах у «неприкасаемого». И в глубине души Энис всё равно надеялся, что однажды Фирмин ему всё-таки поможет. С приглашениями этими, правда, пришёл больше от безнадёжности. Ну правда, что Фирмин мог сделать? Но просто — вдруг? Так что, может, Фирмин многое верно сказал, и… это обидно.

Обидно, что вообще так получилось. Хоть тот мальчишка поначалу представился слугой, Энис уверен на все сто — это действительно был младший принц. Из-за кольца, повадок, оговорок… в конце концов, просто слишком ухоженных рук для обычного мальчика на побегушках. И ещё Энису казалось, что принц говорил искренне, когда обещал контракт. И радовался. Вообще-то он Энису просто по-человечески понравился, этот мальчишка. Такой нелепо зажатый для его статуса — ей-богу, даже сам Энис уже не ведёт себя настолько неуверенно — и честный. Наверное, с ним было бы приятно разговаривать.

Почему он передумал? Решил, что это опасно — держать рядом кого-то, кто легко распознаёт их маскарад? Энис не стал бы никому ничего рассказывать, наоборот, мог бы попробовать научить, как играть лучше. Но откуда принцу знать, они же говорили от силы минут пятнадцать.

Может, он правда просто забыл. Может, не успел — наверное, у него много других забот. Может, слово младшего принца имеет не такой уж большой вес, не просто же так он настолько робкий. Или он вовсе постеснялся кого-то просить.

В любом случае, не Энису его винить, принц ему ничего не должен: сам предложил, сам передумал.

Но обидно, обидно и страшно, до сих пор.

Энис трёт ладонями лицо.

— Вижу, вы тоже любитель ранних прогулок, этт Энис, — такое непривычное обращение звучит в устах ТеСоннери доброй усмешкой.

Энис едва не подпрыгивает на месте от неожиданности, поспешно садится прямо, потом, опомнившись, вскакивает.

— Не нужно поклонов. Оставьте эти церемонии, — отмахивается ТеСоннери, морщась.

Даже это выходит у него властно, а не неловко, как у его высочества.

— Я просто не хотел никому мешать, этт, — тихо отвечает Энис, указывая на цитру.

— Да, я слышал вас. Любите «Сердце Бури»?

— Оно… помогает собраться с мыслями.

ТеСоннери кивает.

— Песня именно об этом. О том, чтоб собраться и быть готовым действовать. — И добавляет неожиданно после небольшой паузы: — На войне её тоже любили.

Энис бросает быстрый взгляд — подолгу смотреть графу в лицо он избегает. ТеСоннери кажется немного… подавляющим.

— Простите, наверное, я вызвал у вас плохие воспоминания. Я не буду больше играть её. Мне очень жаль.

ТеСоннери опять небрежно отмахивается.

— В песне нет ничего плохого. Она поднимала дух.

Энис осторожно кивает, принимая к сведению. Разговоры о войне напрягают едва ли не больше, чем само присутствие ТеСоннери. Странно, что за всеми волнениями и подозрениями Энис раньше не задумывался: граф так милостиво относится к сыну райсорийца, в то время как, говорят, на войне с Райсорией потерял троих детей. Или, может, он не в курсе ситуации Эниса, тоже считает его бастардом, каким-нибудь сыном насильника? Жалеет.

За годы жизни в Темпете Энис приучился никогда не разубеждать людей в этом.

ТеСоннери как будто совсем не обращает внимания на его кровь, продолжает совсем о другом:

— Жаль, у нас было мало настоящих «сердец бури». Я часто думаю, что всё могло сложиться иначе.

Энис перебирает в памяти всё, что читал или слышал о войне. Она не закончилась победой ни для Темпете, ни для Райсории: вымотав друг друга, стороны были вынуждены заключить перемирие. И, вроде бы, условия не очень устраивали ни тех, ни других.

— Вы имеете в виду отмеченных? — Он никогда не слышал, чтоб их так называли, но песня, наверное, правда может иметь какой-то такой подтекст. — Я думал, на фронт отправили почти всех повелителей бурь, что только были в стране.

— Да. И их было мало. Повелителей бурь, тарисских лекарей, любых отмеченных.

Что-то тут не даёт покоя, будто Энис где-то это уже слышал. Но, сколько ни пытается, он не может вспомнить. Почему это тревожит? Что такого в словах ТеСоннери? Обычное сожаление и досада того, кто отдал слишком много войне, а та не увенчалась успехом. Простое «вот если бы», которое время от времени приходит в голову всем.

— Я зря забиваю вам голову. Вы слишком юны, чтобы всерьёз рассуждать о войне. — ТеСоннери хмыкает и поводит плечом.

В этом, может, есть совсем немного пренебрежения.

Энис не рискует спорить, продолжать разговор действительно не очень-то хочется.

— Вам, кажется, всего тринадцать?

— Четырнадцать, этт.

Едва ли ТеСоннери не умеет считать, а значит, понимает, что Энис не из «послевоенных ублюдков».

— Не слишком большая разница. Впрочем, неважно. — ТеСоннери легко взмахивает рукой, словно отбрасывает сор. — Давайте перейдём к делу. Через неделю у меня планируется небольшая встреча — всего около десятка гостей, мои давние друзья, но я хотел бы, чтоб всё было на уровне. Приятный вечер и хорошая музыка. Я рассчитываю на вас.

Он выжидающе смотрит, и Энис поспешно кивает.

— Конечно, этт.

Он ведь за тем и приехал, чтоб играть на всяких встречах.

— Некоторым из гостей удобней, чтоб встреча прошла в другой моей резиденции. Чтоб не было никаких проволочек, я бы хотел выехать завтра. Соберите всё необходимое.

— Как пожелаете. Наверное, мне стоит предупредить Аржеля, чтоб он тоже был готов?

ТеСоннери вновь дёргает рукой.

— Нет. Аржель пусть остаётся здесь, развлекает моих юных гостей. Его я часто беру с собой, сейчас хотел бы чего-то посвежей.

Энис осторожно пожимает плечами и вновь повторяет:

— Как пожелаете.

Всё звучит вполне логично, но…

— После этого можете навестить родных, если хотите. Слышал, вы приехали сюда прямиком из пансиона, должно быть, давно не бывали дома, — это ТеСоннери говорит совсем равнодушно, похоже, до родных Эниса ему дела мало.

Значит, где-то через полторы недели. Хватит этого срока, чтоб разгрести кашу в голове? В любом случае, оттягивать дольше неприлично, да и мало ли, как повернётся потом?

Энис ловит себя на том, что снова царапает ладонь.

— Вы правы, этт. Пожалуй, так и сделаю.

Он стыдливо убирает руки за спину.

ТеСоннери кивает, словно ставит точку в разговоре, разворачивается.

— П-подождите, этт. — Спохватившись, Энис невольно шагает за ним. — Я так и не сказал вам спасибо. За то, что пригласили меня, и за то, что вообще позволили мне учиться. Это… большая честь и редкий шанс…

Да, это правильно. Энис должен быть благодарен. Фирмин прав, забери его Творец.

Поперёк дорожки ползёт какой-то крупный жук. Энис смотрит на него, не поднимает голову и чувствует себя ужасно неловко.

— Не стоит, — бросает ТеСоннери. — У вас впечатляющий потенциал.

Когда Энис поднимает глаза, ему то ли мерещится, то ли граф и правда усмехается. Всего какие-то мгновения — потом ТеСоннери отворачивается и уходит собранным шагом человека, которому есть, куда торопиться.

Непохоже, чтоб он просто гулял здесь. Зачем было искать Эниса? Они бы в любом случае вскоре встретились в особняке, можно было б предупредить о поездке и там.

Вот, Энис снова в чём-то подозревает его. Может быть, ТеСоннери просто не хотел обсуждать встречу при Аржеле, которого не возьмёт с собой, заменив Энисом. Наверное, не стоит и самому Энису об этом заговаривать.

Но Аржель каким-то образом вскоре узнаёт всё равно, приходится неохотно подтвердить всё. Против ожиданий, не похоже, чтоб он сильно расстроился.

Ну и хорошо. Не хватало и тут сразу со всеми рассориться. Аржеля, наверное, многие уже держат за своего.

Вещи не приходится собирать долго — Энис так и не успел ими обрасти. Отвлечься не получается, так что он раз за разом прокручивает в голове множество разговоров последних недель. Кажется, что что-то вот-вот встанет на место, придёт понимание, но какого-то кусочка всё ещё не хватает. Энис не может найти его.

Сначала время тянется, потом вдруг пролетает в мгновение ока, и вот уже Энис обнаруживает себя стоящим около запряжённой кареты.

— Садитесь, этт Энис. Не ждите меня на солнцепёке, — походя распоряжается ТеСоннери издали.

Он с озабоченным видом обсуждает что-то с кем-то из своих подручных.

Карета оказывается не пуста — в ней уже сидят двое: парень лет на пять старше Эниса и мужчина, отрешённо глядящий в окно. Первый смотрит с кривой, неприятный ухмылкой, второй не поворачивает головы, и оба больше похожи на каких-нибудь наёмников, чем на знать. Наверное, графская охрана.

— Залазь, не бойся. Не укусим, — весело подначивает парень. — Меня зовут Ашиль, а тебя?

— Энис.

Он неуверенно переминается с ноги на ногу и всё-таки забирается внутрь. Солнце правда жарит сегодня, и отказываться было бы как-то глупо.

Садится Энис рядом с молчаливым, так и не назвавшим себя. Только тогда тот окидывает его равнодушным взглядом.

— Тибо, — говорит неохотно.

Стоит ли сказать что-то вроде: «Приятно познакомиться»? Хотя пока что-то не очень-то и приятно: один едва цедит слова, другой смотрит так неприятно, что хочется выйти.

Ой, не хватало только накрутить себя ещё и потому, что кто-то якобы не так посмотрел, в самом деле!

Энис с деланной беззаботностью отворачивается к раскрытой двери, выглядывая ТеСоннери. Карета помогает спастись от лучей, но не от духоты, и очень хочется расстегнуть ворот.

Ждать приходится долго, Энис даже подумывает всё-таки выйти, сказать, что перед долгой дорогой лучше размять ноги, чем сидеть вот так.

Наконец ТеСоннери подходит.

— Езжайте. Я буду позже. Появилось срочное дело, — говорит коротко, глядя на Эниса.

— Но… может, лучше подождать вас?

В самом деле, разве не странно отправлять вперёд одного Эниса да охрану? Что ему делать там? Зачем гонять по сто раз экипаж?

— Не нужно. Так будет удобнее — со мной поедут другие люди.

— Вот как…

ТеСоннери отходит, явно показывая, что дальнейший спор неуместен.

Кучер закрывает двери, и Энису остаётся только нервно вцепиться в ремень сумки.

Карета набирает ход довольно быстро. Когда они выезжают за ворота, Ашиль сдвигается, оказываясь теперь прямо напротив Эниса. Смотрит хищно и цепко, хочется передёрнуть плечами.

— Ты ведь музыкант? На чём играешь?

Честно говоря, уже достали такие вопросы. Не хватало ещё, чтоб Ашиль попросил сыграть.

— На цитре.

— Как это? Никогда не слышал.

— Граф сказал, я буду играть на встрече, когда мы приедем, — как можно нейтральнее пожимает плечами Энис. — Наверное, вы сможете посмотреть.

Ашиль странно усмехается.

— Это вряд ли. А сыграй-ка сейчас.

— Уймись, а? — вдруг бурчит Тибо. — И так голова трещит.

— Ну что ты? Говорят, пацан выступал перед самим королём. Когда ты ещё такое послушаешь, а?

— В жопу короля. — Тибо всё так же полуразвёрнут к окну, но голос становится злее. — Приедем — там как хочешь развлекайся, а тут я отвечаю за дорогу, так что в жопу весь шум.

— Смотри не обосрись от важности, — фыркает Ашиль неожиданно враждебно. — Таких, как ты, заменить проще, чем таких, как я. Так что не указывай мне, когда и как развлекаться.

Энис вжимается в сиденье и просто старается быть как можно незаметней.

— Правда, что ли? Знаешь, сколько на моей памяти передохло таких, как ты? Не кипишуй, береги своё сраное сердце. Права будешь качать с Элои.

Ашиль явно хочет сказать что-то ещё, но, видимо, Тибо и вправду имеет больше прав сейчас. Поэтому Ашиль только смотрит волком, так, как Арно часто смотрел на перешедших ему дорогу — сразу ясно, что не надо ждать ничего хорошего. И говорит наконец обманчиво спокойно:

— С Элои я поговорю, не сомневайся.

Но не похоже, чтоб на Тибо это произвело впечатление.

Ашиль отворачивается к окну и раздражённо оттягивает ворот рубахи. На левой ключице успевает мелькнуть краешек чего-то тёмного. Шрам? Обычно шрамы светлее.

Энис поспешно отводит взгляд.

«Таких, как ты, заменить проще, чем таких, как я».

«Не кипишуй, береги своё сраное сердце».

А ведь он слышал как-то, что у жрецов, которые ставят знаки, нередко бывают проблемы с сердцем. Вроде как плата за то, что слишком много используют дар. И Энис готов поклясться, что только что видел именно знак. Тёмно-бордовый завиток на коже. Вот только ни капли Ашиль не похож на жреца. И слишком молодой, чтобы это как-то сказывалось на здоровье. Что он, каждый день лет с десяти начинает с проявления знаков?

Наверное, Энис ищет подвох там, где его нет. Может быть, у Ашиля просто с рождения сердце слабое, так ведь бывает. Может, знак вообще померещился.

Сердце, знаки, война, мало отмеченных — где-то Энис слышал всё это вместе. Где-то точно слышал.

Вот же!

О Творец, как он сразу не подумал.

Это было несколько лет назад, очередной исторический экскурс от Фирмина. Энис слушал вполуха, потому что никогда не любил эту тему, но отдельные фразы всё равно цеплялись в памяти.

Те, кого сейчас называют фанатиками — они появились сначала как раз во время войны, и это не было никак связано с верой. Просто в некоторых городах, где было совсем туго, жрецы начинали ставить знаки всем подряд, лишь бы выиграть какое-то преимущество и продержаться против райсорийских отрядов ещё немного. Такие вот «неправильные» отмеченные, не имеющие задатков, зачастую плохо контролировали свой дар, сильно страдали от его использования, не жили долго. А некоторые умирали ещё во время обряда. Кажется, от таких начинаний полегло куча народа. Но вроде бы где-то это действительно спасало положение, помогало отстоять город, защитить кого-то. И по окончанию войны король принял решение не наказывать жрецов-отступников. Тем более, они и сами умирали довольно быстро: останавливалось сердце.

Но то ли кто-то из выживших, то ли просто те, что насмотрелись на них, продолжили дело и позже. Когда уже не нужно было защищать города и спасать сотни жизней, жертвуя единицами или десятками. Они всё равно жертвовали. Кажется, им покровительствовали некоторые аристократические дома. Этого король уже не спустил, и через несколько лет после войны начались массовые казни.

Кто-то считал, те люди просто стремились к власти, но больше в ходу была версия, что жрецы-отступники перешли границу в своём поклонении Творцу. Захотели сами ему уподобиться. У них якобы считалось, что, если найти способ совместить все пять знаков, можно получить и недостающий, тот, который есть только у бога.

Поэтому их и прозвали фанатиками.

Но что, если некоторые из них просто боялись новой войны? Хотели заранее создать преимущество, чтоб в следующий раз всё закончилось иначе? Чтоб не пришлось больше терять сыновей, потому что не на всех хватило тарисских лекарей. Не пришлось проигрывать битвы, потому что сил единственного повелителя бурь не хватило так долго менять направление ветра. И, конечно, лучше запастись как можно большим разнообразием знаков. Сол не отправляет в помощь другим странам своих отмеченных, но солийских полукровок ближе к границам довольно много. Райсорийскую кровь тоже нет-нет да можно найти.

Энис невольно тянется к горлу. Папа из Южной Райсории… был. Это значит — с улыбкой глядящая сверху вниз Арребия, знак-ошейник, дар читать мысли…

— Эй, как тебя там… Энис, — голос Ашиля вырывает из размышлений резко, будто ведро холодной воды. — Что с тобой?

— Укачало. Наверное, — выдавливает Энис. — И душно очень. Можно… остановиться?

Ашиль смотрит пристально, и кажется, что он сейчас всё поймёт.

— Что скажешь, Тибо? Ты у нас отвечаешь за дорогу. Сам решай, выпустить пацана погулять или пускай его тут выполощет. — Ашиль с демонстративным равнодушием пожимает плечами.

И Энису почему-то кажется, что он действительно знает. Знает, что Энис попытается бежать, и нарочно перекладывает ответственность за остановку на Тибо. Ему важнее подставить охранника, чем довезти «груз»? Или Ашиль просто верит, что Энису не удастся уйти.

Он с трудом сглатывает.

Тибо долго переводит взгляд с Ашиля на Эниса и обратно, наконец досадливо морщится.

— Останови, — кричит. — Выйдем подышим.

Кучер ругается, но осаживает лошадь.

Дорога идёт через сосновый бор. Светлый, с редким подлеском, но высокой травой, пробивающейся через хвою, он похож на тот, что неподалёку от дома. Может, как раз он и есть.

Ашиль выбирается из кареты первым и насмешливо подаёт Энису руку. Её приходится принять — просто чтоб поддержать иллюзию слабости. Ашиль стискивает пальцы до боли, и Энис сжимает зубы.

Спустившись, он делает пару нетвёрдых шагов прочь от кареты.

Не нужно дожидаться, когда вылезет Тибо. Надо бежать сейчас. Энис быстрый, а у Ашиля слабое сердце, едва ли он хороший бегун. Сумка будет мешать. Можно кинуть ею в кого-то, вот только стащить с себя — лишнее время.

Ашиль в те же пару шагов заходит вперёд. Что-то блестит у него в руке, притягивая взгляд.

Небольшой нож.

— Метательный, — услужливо поясняет Ашиль. — Красивый, правда?

В каком-то смысле.

Нож скользит в ладони Ашиля легко: проворачивается, ненадолго взлетает в воздух лихим кругом. Энис не может заставить себя отвернуться, посмотреть на что-то другое.

Подлеска почти нет, не стоит надеяться затеряться в кущерях. Земля, наверное, изрыта оврагами, как в лесу у дома, за травой легко не заметить их, споткнуться. Сильно быстро не побегаешь. И как спрятаться от ножа — петлять меж сосен? Для начала до них нужно добежать от дороги. Конечно, вряд ли Ашиль убьёт его. Но, наверное, для того, чтоб получить знак на шею… не обязательно быть целым.

Ашиль словно чувствует, нехорошо усмехается, и Энис готов поспорить: ему доставит удовольствие всадить нож куда-нибудь в ногу.

Энис снова сглатывает.

За спиной неохотно выбирается из кареты Тибо. Кучер тоже спускается зачем-то: может, размять ноги.

Наверное, ещё можно что-нибудь сделать. Бросить сумку в Ашиля, попытаться оторваться от Тибо. Какое у того оружие? Энис вроде видел рукоять меча, но не уверен, что нет ничего больше. Успеет ли он вообще снять сумку?

Смотреть, как солнце бликует на металле, неприятно, но притом не смотреть практически невозможно.

— Ну что, тебе лучше? — заботливо спрашивает Ашиль. — Или проводить до каких-нибудь кустов?

Если Энис всё понял правильно… если он сейчас не выберется, то не выберется, наверное, никогда. Что происходит с теми, кого похищают и насильно ставят знаки? Вряд ли их убивают, это просто глупо. Наверное, порой они умирают сами. А те, кто не умирают — они живут навроде рабов или что? Как их заставляют делать то, что говорят? Во всяком случае, едва ли им дают достаточно свободы, чтоб выйти и рассказать обо всём.

Наверное, Энис никогда не увидит маму. ТеСоннери обманул его. Или это было чем-то вроде обещания? «Если будешь послушным, потом сможешь увидеться с родными». Ведь, наверное, они заинтересованы, чтоб похищенные шли навстречу. Чтоб позволяли использовать себя. Может, они даже предложат что-то взамен.

Ещё один оборот лезвия.

Эниса никогда не били ножом, но, пожалуй, у него достаточно богатая фантазия, чтоб представить.

Ашиль совсем немного напоминает Арно. И что Энис точно знает: чем больше он пытался сопротивляться, тем сильней от Арно всякий раз доставалось. У Арно ножа не было.

— Мне лучше, — шепчет Энис.

— Что?

— Лучше, — повторяет громче.

Ашиль ещё раз усмехается. Неожиданно протягивает свободную руку и треплет Эниса по голове, покровительственно, словно собаку.

— Хороший мальчик.

Эниса едва не передёргивает.

Потом Ашиль грубо хватает за плечо и тянет к карете. Заталкивает внутрь, подальше от двери, садится рядом, отделяя от выхода. Очень близко, почти вплотную, хотя мог бы и не придвигаться так сильно.

— Ну и какого хрена был этот цирк? — скептично спрашивает Тибо с улицы, сложив руки на груди.

— Свежим воздухом подышали, ножки размяли, — хмыкает Ашиль. — Садись уже, двинем дальше. И так ещё пилить и пилить.

Тибо качает головой, придирчиво оглядывает окрестности и всё-таки забирается следом.

Энис чувствует себя обессиленным и пустым.

О приезде музыкантов из пансиона Сириль узнаёт утром. Времени между завтраком и занятиями катастрофически не хватает, и, взвесив всё, Сириль решает, что в крайнем случае география может и подождать. Учитель будет недоволен, но жаловаться не станет. На фоне всех прочих он всегда отличался редкостной мягкостью. Сильвен то и дело пользуется этим, вьёт из него верёвки. Другие, кажется, тоже. Сирилю пожилого учёного жаль. Но сегодня, единственный раз, он всё-таки позволит себе опоздать, хоть учитель, наверное, будет обижен.

Оказалось, Сириль вообще ничего не знает о том, как приглашают ко двору выпускников пансиона: по традиции, установленной графом ТеСоннери, после дебюта они должны уехать обратно, уже там получить приглашения, выбрать из них и приехать. На взгляд Сириля, это довольно неудобно: нельзя сразу обсудить всё лично, приходится попусту ждать, тратить время в лишних разъездах. Хотя, наверное, выпускникам в любом случае надо было бы возвращаться за вещами? Но они могли бы сделать это и позже.

Что ж, главное, что Сириль, похоже, зря боялся, что его опередят. Вот почему Энис сказал: «слишком рано». Но всё равно хорошо, что они поговорили заранее. Матушка, наверное, будет очень рада приезду цитриста, ей так и не удалось послушать его игру на празднике.

Нет, честно говоря, просто сам Сириль очень рад.

Он пересекает коридоры быстрым шагом, всей душой надеясь не встретить никого, кто отправит его в классную комнату. Вообще-то спешка имеет не слишком-то много смысла. Можно было бы выкроить время и позже, когда Сириль не будет никуда опаздывать. Но он просто устал уже от этого ожидания. Сильвен бы, может, пошутил, что Сириль как ребёнок, которому пообещали новую игрушку, совсем не такую, как прежние. И Сириль бы обиделся, начал спорить, что вовсе не думает об Энисе как об игрушке. И одновременно стало бы стыдно, потому что, наверное, это немножко правда.

Может быть, отчасти поэтому Сириль так и не рассказал Сильвену про ту встречу в оранжерее. Хотя это и в целом плохая идея: сообщить, что Сириль глупо и безответственно вышел из покоев и бродил по дворцу, что кто-то увидел его и узнал.

Как назло, с Сильвеном они сталкиваются почти на полпути к цели.

— Неужели ищешь меня? — сходу хмыкает он. — Я и сам найду дорогу, лучше б отвлёк старичка пока.

Сириль досадливо дёргает рукой.

— Я… задержусь, так что это ты отвлеки. У меня срочное дело.

— Какое ещё дело? — Сильвен недоверчиво и скептично вздёргивает бровь. — Живот прихватило?

Сириль пропускает шпильку мимо ушей и нервно шарит взглядом по сторонам, будто так может найти какой-то хороший ответ. Страсть как не хочется объяснять, куда торопится на самом деле.

— Тебе-то только такие срочные дела знакомы, а, Сильвен? — звучит насмешливый голос с конца коридора.

Марил подходит не торопясь, почти чинно — удивительно, как это ей даётся. Сириль ещё помнит её прежнюю порывистость, жажду движения, с которой едва справлялись няньки. Теперь каждый жест Марил кажется тщательно выверенным, сдержанным и при том наполненным достоинством. И, хотя она не стала такой в мгновение ока, Сириль всё равно порой думает, когда и куда делась та девочка, с которой он играл в дворцовом саду?

Ощущение, что только Сириль застыл на месте и никак не превратится в кого-то большего, чем маленький мальчик.

Он с внезапным раздражением сжимает застёжку манжета, немного острую по краям и впивающуюся в пальцы.

Марил наконец приближается, смотрит с насмешливым изумлением, будто на какое-то постыдное недоразумение. Но не на Сириля — на Сильвена. Только теперь продолжает говорить, больше не повышая голос. Удивительно, что Сильвен позволяет ей выдержать паузу, не отвечает сразу, только глядит настороженно.

— Простому слуге трудно представить, какие срочные дела могут быть у его высочества, верно? — Марил отчётливо выделяет голосом обращение.

Сириль неловко отводит взгляд. Должен ли он осадить Марил? Но Сильвен и сам вечно насмешничает, а Марил не так уж неправа: для своего статуса он всё-таки слишком часто переходит черту. Ему стоит быть осмотрительней в том, что и где говорит.

По крайней мере, пока отец не узаконит его.

Сильвен как будто тоже думает об этом: вдруг уверенно расправляет плечи, криво усмехается.

— Может, я однажды и узнаю, сестрица.

Звук пощёчины разносится по пустому коридору неожиданно громко. Сириль вздрагивает, отступает на шаг и невольно сжимается, потрясённо глядя на Марил.

Её лицо выглядит спокойным.

Сильвен замер неподвижно, чуть отвернув голову.

— «Ваше высочество», — холодно поправляет Марил. — И ты должен был поклониться, когда я подошла. Где твоё воспитание?

Сильвен бросает злой взгляд, только почему-то не на неё, а на Сириля.

— Нас воспитывали вместе, ваше высочество, — говорит неожиданно сладким голосом. — Вас, меня и того трусливого зайца. Не пугайте его так, он вот-вот сбежит по своим срочным…

Договорить Сильвен не успевает — Марил бьёт ещё раз, висевшим до того на запястье сложенным веером. На щеке остаётся красная полоса.

— Марил! — Сириль не выдерживает, шагает к ним.

Та только небрежно взмахивает рукой, останавливая, и продолжает, словно не обратив внимания:

— Думаешь, если я расскажу матушке, тебя не выпорют? Почему ты решил, что тебе всё можно?

— Марил, хватит, он же…

— «Он же» — что? — Она резко оборачивается. — Наш брат? Перестань делать вид, будто его можно ставить в один ряд с нами. Хотя бы ты перестань!

Маска спокойствия спадает с Марил всего на мгновение, зло перекашиваются черты, и Сириль снова невольно отступает. От стыда за этот маленький шаг хочется провалиться сквозь землю. Сильвен прав, он трусливый заяц.

Но что, во имя Творца, вообще нашло на Марил?!

Она быстро берёт себя в руки, но глаза всё ещё кажутся грозовыми.

— Если ты не можешь поставить его на место, то я буду. Должен кто-то защищать твою честь.

Сириль хочет сказать, что ему это совсем не нужно. Всё, что он хочет — это чтобы они перестали бросаться друг на друга, словно свора псов. Чтобы всё было так, как прежде. Разве раньше Марил не относилась к Сильвену совсем иначе?

И к Сирилю. Они оба относились иначе к Сирилю.

Не хочется признаваться, но в глазах читается презрение. В глазах их обоих.

Потому что он молчит?

Звучат шаги, пока ещё вдалеке. Марил мгновенно собирается, быстро оглядывается и — Сириль готов поклясться — смущается. Скорей всего, потому что устроила сцену в месте, где их может услышать кто-то ещё.

— Иди, — коротко и повелительно бросает Сильвену. — Скажи учителю, что его высочество задержится. Мне срочно потребовалась его помощь. Идём, Сириль.

Не дожидаясь ответа, Марил коротко кивает подбородком в сторону и отворачивается.

Сириль мешкает.

— Слушаюсь, ваше высочество. — Сильвен кланяется Марил в спину с едва заметной издёвкой.

Дурак, ну зачем ты снова её злишь!

Но Марил не реагирует больше, идёт прочь таким же размеренным шагом, как прежде. Её юбки чуть шуршат при ходьбе.

Сильвен уходит тоже, но прежде, чем отвернуться, смотрит на Сириля так, что хочется просто мгновенно исчезнуть.

Может быть, стоит догнать его? Что-то сказать, извиниться — за себя и за Марил. Но тогда, если Сириль пойдёт сейчас с Сильвеном, всё это станет совершенно напрасным. Хотя прихоть Сириля в любом случае не стоила этой сцены.

Никто из них не ждёт его: ни Сильвен, ни Марил, — только Сильвен уходит быстро, раздражённо, а Марил — без спешки. И нагнать её гораздо проще.

— Тебе правда нужна моя помощь? — неловко и тихо спрашивает Сириль.

Лучше поговорить с Сильвеном позже, без лишних глаз и ушей. Если б сейчас Сириль принялся догонять его, Марил точно навсегда заклеймила бы его жалким. А Сильвен только щедро отвесил бы колкостей, спуская пар — пусть лучше охладит голову как-нибудь сам, всё равно разговор с ним сейчас не сложится.

Марил дёргает плечом.

— Нет, — говорит, не поворачивая головы. — Не нужна. Поговорим пару минут — и можешь бежать, куда собирался.

— Хорошо, — кивает Сириль.

И ожидает продолжения, но Марил молчит, пока они не выходят на небольшой крытый балкон. Здесь, кажется, даже жарче, чем на улице, и открытые окна не слишком спасают положение. Поэтому летом мало кто приходит сюда. Вид открывается тоже не очень-то впечатляющий: лишь малая и не самая лучшая часть парка.

Марил оборачивается и смотрит серьёзно и прямо.

— Перестань так себя вести. Перестань позволять ему вытирать об тебя ноги.

— Он вовсе не… Марил, он же просто пошутил! — Сириль беспомощно разводит руками. — И это даже не было так уж обидно.

— Ты принц, даже если младший! А он слуга, даже если бастард! — В глазах Марил снова появляются опасные искры. — Ты правда не замечаешь, как он ведёт себя с тобой? Не понимаешь, к чему это приводит?

Сириль неопределённо пожимает плечами и отступает на шаг.

— Может, тебе вправду всё равно, что о тебе говорят. Но твоя репутация сказывается и на репутации всех вокруг. Чем больше ты позволяешь Сильвену, тем больше говорят о нём. Думаешь, это нравится матушке?

Конечно, нет. Это не нравится даже самому Сирилю.

Марил опять приближается, и он чувствует себя загоняемым зверем, вжимает голову в плечи, отводит взгляд.

Пожалуй, охота ему противна не меньше, чем лошади.

— Я… не…

— Не думал об этом? Ещё бы! А о том, что Сильвен привыкает и начинает считать, будто может вести себя так со всеми? Думаешь, нам приятно? Это только ты здесь хочешь видеть бастарда равным.

Неправда. Разве не все они неплохо общались с Сильвеном раньше? Разве не Михель приходил к ним на тренировки и поправлял руку Сильвена, когда тот натягивал тетиву? Разве не с Маркэлем они сбежали от нянек и кидались снежками в глубине парка, пока не разбили окно павильона, а потом долго прятались — и всё равно были наказаны?

Разве не Марил всякий раз, играя в королей, заключала с Сильвеном союз, потому что у него подлавливать Сириля получалось гораздо лучше, чем наоборот?

Почему всё это как будто осталось только в памяти Сириля и исчезло для всех остальных?

Ах да, и, в конце концов, разве не отец совсем недавно трепал Сильвена по голове, когда они возвращались с охоты?

Спина уже почти упирается в подоконник.

— Какая разница, что позволяю Сильвену я? Можно подумать, отец смотрит на это, когда решает, узаконить ли его.

Что-то меняется в лице Марил, прежде сдержанном вопреки тону, что-то трудноуловимое. И Сирилю кажется, сейчас она ударит его так же, как Сильвена.

— Об этом даже думать не смей! — шипит Марил.

Отступает на шаг, молчит, а потом горько усмехается.

— Думаешь, если будешь обращаться с Сильвеном лучше других, отец станет любить тебя больше? Не станет.

Сириль до боли впивается руками в подоконник.

— Я… ни о чём таком и не думал!

С чего она вообще взяла, что Сириль дружит с Сильвеном с каким-то умыслом? Что за странный, дурацкий разговор? Зачем вообще было заводить его?

От слов Марил на душе погано, хочется немедленно уйти к себе.

— Он смотрит только на то, насколько ты талантлив и полезен семье, — продолжает Марил, словно не заметив ответа. — И, если ты продолжишь в том же духе, все только будут считать тебя жалким, понимаешь?

Сириль вздрагивает. Ещё ни разу никто из них не произносил этого вслух.

Но как часто думали?

— Ты… знаешь, как на уроках. Просто полезный ресурс, чтобы укрепить связи. И это не изменится. Но ты всё равно должен играть свою роль достойно, ты не имеешь права быть слабым, иначе ты никому не будешь нужен.

Сириль поднимает глаза — Марил смотрит мимо, на шевелящиеся под ветром кроны каштанов. На скулах чуть виден болезненный румянец. И её лицо кажется уж слишком… неравнодушным для той, кто просто даёт ценные наставления жалкому младшему брату.

— Ты ведь и о себе сейчас говоришь? — он всё-таки не может сдержаться, поддаётся секундному желанию уязвить, внезапному и неожиданно сильному.

И, когда Марил резко оборачивается, ненавидит себя за это.

Она смотрит долго, потом говорит гораздо жёстче, чем прежде:

— О тебе. Я не вожусь с Сильвеном, и меня любит мама. А ты дурак.

И почему-то только сейчас, когда она говорит вот так просто, без всех этих рассуждений о пользе и достоинстве, Сириль действительно видит перед собой ту Марил, которую привык знать. Вздорную девчонку, которая постоянно дразнилась и вела себя невозможно, но ещё защищала Сириля перед другими, и вместе с ним бегала по дворцу, и подбивала на каверзы, и… и Сириль просто любил её, она ведь его сестра. И он не мог пропустить момент, когда она стала другой, ведь они всегда жили бок о бок — но он пропустил.

Как это ошеломительно. Едва ли не больше, чем постепенно доходящий смысл её слов.

«Я не вожусь с Сильвеном, и меня любит мама».

Марил молча разворачивается, снова — спокойная и собранная, и уходит с балкона, ничего больше не говоря.

Двери почти полностью гасят звук её шагов, так что Сириль перестаёт различать его очень скоро. Хочется откинуться назад, упереться спиной в жёсткую раму, но лопатки чувствуют только пустоту открытого окна. Неловко покачнувшись, Сириль поспешно отходит, вытирает со лба испарину. С трудом удерживается от желания примоститься на полу в углу — наверняка будет весь в пыли, станет выглядеть ещё более… жалко.

Это не может быть правдой. То, что матушка его не любит. Тем более, из-за всего лишь того, что он дружит с Сильвеном.

С бастардом, родившимся, пока Сириль ещё был в утробе, и оставленным при дворе. Бастардом, мать которого именно матушка, по слухам, отравила.

Нет, Марил просто хотела задеть Сириля!

Кто-то проходит по коридору, печатая шаг — наверное, караул. Творец, сколько сейчас времени? Насколько Сириль уже опоздал? Стоит ли всё-таки забыть о том, чтоб встретить музыкантов, и просто пойти на урок?

Интересно, если Сириль снова решит поговорить с Энисом о всяких глупых чувствах, как быстро тот тоже начнёт считать его жалким?

Сириль что, пригласил его, чтобы ныть?

Он сжимает кулаки, стискивает зубы. И улыбается. Раз уж все эти неприятные разговоры всё равно случились, лучшее — просто собраться и сделать то, с чего всё и началось. Пойти и поприветствовать Эниса, сказать, как он рад его видеть. Спросить, как он устроился — хотя, наверное, это рано, — и не нужно ли ему чего-то. А не плакать здесь. И не плакаться кому-то.

Марил говорит верно, Сириль должен вести себя достойно. И, раз пригласил кого-то, должен заботиться о госте, это его ответственность.

На полпути Сириль ловит себя на том, что идёт слишком быстро. И почти убеждает себя, что это от предвкушения встречи, а не желания сбежать подальше от Сильвена и Марил.

Музыканта он обнаруживает во внутреннем дворе, правда — не того. Русоволосый скрипач ждёт кого-то в тени высоких, устремленных в небо тополей, поздно замечает Сириля и уже совсем вблизи, явно стушевавшись, кланяется.

— Ваше высочество. Какая честь…

Сириль чувствует волну совершенно неуместного раздражения и с трудом выслушивает все любезности. Они звучат довольно фальшиво — наверное, музыканту на самом деле не очень приятно раскланиваться с мальчишкой младше него. Странно — с Энисом Сириль совсем не чувствовал разницу в возрасте, хоть она, несомненно, есть. А во взгляде скрипача, кажется, нет-нет и скользит что-то такое. Или же Сириль надумывает. Он заставляет себя не торопиться и поддержать обмен ничего не значащими, но положенными по этикету фразами, походя узнаёт имя скрипача — Фирмин. Нет, наверное, Сириль слышал его и раньше, просто не запомнил.

— П-простите… С вами должен был приехать цитрист, Энис, — наконец удаётся осторожно вставить. — Вы не знаете, где я могу его найти?

— Энис? — Фирмин выглядит искренне удивлённым, даже растерянным. — Он отправился к графу ТеСоннери.

— ТеСоннери? Зачем? — теперь уже Сирилю приходится глупо переспрашивать, и, наверное, смотрится он не лучше.

Почему к ТеСоннери? Ещё какие-то традиции или обязательства, о которых Сириль не знает? Или, может, семья Эниса служит у графа, и Энис просто решил заехать домой первым делом?

Фирмин пожимает плечами — это выходит у него удивительно простовато и совершенно не вяжется с прежней показной важностью. В другой ситуации Сирилю, наверное, даже стало б смешно от того, насколько неуместно смотрится огорошенный Фирмин в своём довольно дорогом для простолюдина костюме.

Наверное, это дурное влияние Марил. Она б наверняка что-нибудь сказала на этот счёт — так, полунамёком, который нельзя вменить ей в вину, но вполне понятно и обидно. Для Сириля это пока слишком тонкая наука.

— Граф пригласил его. Энис согласился, — наконец отвечает Фирмин с таким видом и особым оттенком терпения, будто ситуация проста, очевидна и даже не стоит вопросов.

Проще говоря — смотрит как на идиота.

Видимо, Фирмин сам осознаёт это, потому что добавляет сконфуженно и не к месту, явно пытаясь сгладить впечатление:

— Ваше высочество.

Сириль торопливо отмахивается и задумчиво прижимает костяшки пальцев к губам — слишком явный и несдержанный жест, за который Марил бы точно отругала. Но здесь и сейчас едва ли есть кто-то, кто может попенять Сирилю.

Что-то не сходится, не укладывается в голове. Может быть, есть какой-то другой Энис и это простое недопонимание? Хотя нет, Сириль ведь сказал, что ищет цитриста. Едва ли тут возможна путаница.

Тогда почему? Почему Энис принял другое приглашение? Он ведь сам говорил, что каждый из приехавших мечтает остаться при дворе. К чему бы ему лгать? Может, появились какие-то непредвиденные обстоятельства.

Фирмин поглядывает куда-то за спину Сирилю и, кажется, хочет уйти, но не смеет прервать затянувшуюся паузу.

— Тогда… скажите, пожалуйста, вы не знаете, почему… именно ТеСоннери? — торопливо спрашивает Сириль

Как неловко: он явно задерживает Фирмина своими расспросами, а тот, может, вовсе ничего не знает. Общались ли они? Говорил ли Энис о приглашении ко двору?

Но Фирмин отвечает неожиданно легко:

— Тут нет особых причин, ваше высочество. Ему пришло только одно приглашение. Было бы… — он делает едва заметную паузу, видимо, поспешно заменяя категоричное «глупо», — неосмотрительно не согласиться. Прошу меня простить, я…

— Одно приглашение? Но это какая-то ошибка…

Мог ли конверт каким-то образом потеряться в пути? Что ж, не то чтоб это невозможно, но всё же письма с гербовой печатью доставляются более чем надёжными способами, и как бы так получилось, что пришли все, кроме одного? Разве только кто-то нарочно вскрыл свёрток и забрал приглашение, но кому это нужно? Сириль скорей поверит, что оно затерялось уже в пансионе, где-нибудь в кабинете среди множества бумаг.

И неужели никто больше не захотел пригласить Эниса? Ведь он играл весьма достойно.

— Это точно какая-то ошибка, — бессмысленно повторяет Сириль.

В лице Фирмина на несколько мгновений отчётливо проглядывает смятение.

За спиной раздаются шаги, энергичные и немного резкие. Обычно так ходят те, кто ужасно не любит терять время.

Взгляд Фирмина озаряется надеждой — видимо, подошедший должен спасти его из неловкого положения.

Обернувшись, Сириль отмечает их сходство, то смутное, что обычно больше бросается в глаза посторонним и почти незаметно знакомым. Мужчине, наверное, близится к пятидесяти годам, возраст добавил седины в и без того светлые и тусклые волосы, некрасиво размягчил черты и фигуру — не той юношеской мягкостью, что у Фирмина. Мягкостью залежавшихся фруктов. Но всё равно в их с Фирмином лицах читается что-то общее.

Возможно, отец?

— Простите, что вмешиваюсь, ваше высочество. Могу я узнать, о какой ошибке речь? — это вкрадчивое участие почему-то звучит… неприятно.

Пожалуй, потому что в нём проскальзывают нотки тщательно скрываемого недовольства.

— Этт Арман, мой учитель и опекун, — поспешно представляет Фирмин с каким-то особым почтением, едва не склоняя голову.

Этт Арман сгибается в поклоне тоже.

Сириль вежливо отвечает на приветствие.

— Этт Арман следил за вручением приглашений, — поколебавшись, добавляет Фирмин.

Вот оно что. Да, кажется, Сириль мельком видел его во дворце недавно. Должно быть, этт Арман сопровождал пансионеров.

Рассказывать об ошибке ему лично почему-то кажется ещё более неловким.

— Очень удачно, — всё-таки говорит Сириль, нервно теребя манжет.

Нужно взять себя в руки и прояснить всё. Конечно, это не решит проблему, но, может, удастся объяснить ситуацию графу ТеСоннери, уладить всё?

— Я отправлял приглашение одному из ваших подопечных, Энису. Но оно, похоже, не попало ему в руки. Я хотел бы знать, почему?

Не звучит ли это слишком резко? Но ситуация сложилась ужасно неудобная, и если причиной тому чья-то безалаберность — за неё придётся понести ответственность.

Этт Арман на секунду отводит взгляд и как будто мешкает. Но потом говорит очень твёрдо:

— Не могу знать, ваше высочество. В пансион не приходило приглашения для Эниса от королевской семьи. Я лично руковожу… — он осекается, быстро поправляется: — руководил многими делами пансиона с самого его основания, и, ручаюсь, до сего дня у нас не было утеряно ни одной гербовой бумаги.

Его тон — смесь уверенности, гордости и оскорблённого достоинства — заставляет отступить. Довольно тёмные глаза смотрят с мягкой укоризной, будто говоря: «Как вы могли такое подумать». Или: «Не ожидал я от вас».

Сириль краснеет и до боли заламывает пальцы.

В самом деле, не зря ли он сразу накинулся на этта Армана? Если подумать… если подумать, всё могло пойти не так гораздо раньше! О Творец, и как сразу не пришло в голову. Какая глупость! Приглашение могло быть вовсе не отправлено.

— Да… простите. — Ещё не договорив, Сириль начинает разворачиваться обратно к дверям. Горло перехватывает, и он еле-еле выталкивает: — Должно быть… думаю… я понял, в чём дело, простите.

Какой он дурак!

Конечно, Сириль не мог пригласить кого бы то ни было сам, и ему стоило бы пойти к матушке, а лучше — к отцу. Но он не смог себя заставить. Боялся, что отец не примет его, сказав, что слишком занят, и это будет словно подтверждение: ему Сильвен нужен, не Сириль. К матушке вовсе не пошёл по каким-то смешным причинам, сейчас и не упомнить. Сказал Маркэлю, потому что показалось — из всех он единственный прислушается и не откажется от разговора, сославшись на дела. А Маркэль… Маркэль, скорей всего, просто забыл! И только из-за этого теперь Энис наверняка глубоко разочарован. Считает Сириля легкомысленным ребёнком, бросающим слова на ветер.

Сириль идёт к темнеющей впереди громаде дворца так быстро, будто спешка правда может сейчас что-то решить.

— Ваше… ваше высочество! Пожалуйста, подождите, — окликает Фирмин, уже когда Сириль почти пересекает двор.

Сириль послушно останавливается, удивлённо оглядывается. Кажется, догнать его стоило Фирмину труда — он тяжело переводит дух.

— Простите, может, я зря… — Он снова зачем-то кланяется и, уткнувшись взглядом в мощёную дорожку, продолжает как может быстро: — Энис упоминал, что ждал другого приглашения, наверное, он говорил о вас. Он… очень колебался, но раз пришло только одно, он должен был…

— Я понимаю, — кивает Сириль, неловко поглаживая полоску кольца. — Это вовсе не его вина. Это разумно.

Он даже и не думал винить Эниса в его выборе, как бы там ни было.

Фирмин как будто приободряется.

— Я тоже так ему говорил. Он не может просто отказаться, он же хотел обеспечивать мать, и… — он обрывается, словно опомнившись. — Но это лишние подробности. Я только хотел сказать: если ещё возможно… исправить недоразумение… я думаю, Энис был бы очень рад. Хотя это очевидно, простите.

Окончательно смешавшись, он замолкает, мучительно хмурится и, кажется, жалеет, что вообще решил догнать Сириля.

— Конечно! — Сириль неловко всплёскивает руками. — То есть, я постараюсь. Всё исправить. Спасибо вам!

Хочется провалиться сквозь землю, умереть на месте от стыда. Наверное, это друг Эниса, раз так беспокоится. Они могли бы вместе приехать сюда, если б Сириль не вёл себя, как маленький, и сам отправился к отцу, не надеясь на других. Энис даже не хотел принимать единственное приглашение из-за обещания Сириля! Естественно, он должен постараться всё уладить, Фирмин мог бы даже не просить об этом.

Как ужасно, ужасно стыдно.

Надо… пойти к отцу хотя бы теперь?

Сириль останавливается уже в стенах дворца, на перепутье.

Что вообще сейчас следует сделать? Как выпутаться из этой ситуации? Энис наверняка уже успел заключить с ТеСоннери контракт. Сам, по своей воле. И, если Сириль просто скажет сейчас что-то вроде: «Извините, это ошибка! Энис должен был принять моё приглашение, но его забыли отправить!» — это уж точно ничего не решит. Наверное, вопрос стоит обсуждать с самим ТеСоннери, а не с отцом. Вот только Сириль в душе не чает, как с ним пересечься поскорей. Как договориться. Может, граф с его авторитетом попросту поднимет Сириля на смех. И вряд ли отец или матушка попытаются повлиять на ТеСоннери ради детской прихоти.

Для этого Сириль уж слишком не тянет на роль любимого сына. Стоит просто признать.

А если он через Михеля попросит? Ерунда, тот тоже не станет размениваться на такие мелочи и потакать его желаниям. Михель слишком занят, всегда. Он совсем как отец.

А Маркэль? Один раз Сириль уже попросил Маркэля — и к чему привело?

Но кроме него, пожалуй, нет вариантов лучше. Марил, наверное, не станет помогать, особенно после сегодняшнего разговора. Да и много ли она может? Сама всего на год старше Сириля, и положение у неё не сильно-то лучше.

«…и меня любит мама».

Нет… нет. Марил он оставит как самый крайний вариант. А лучше попробует сам обратиться к матушке, потому что всё это вздор. Конечно, матушка питает большое расположение к графу ТеСоннери, с немалой вероятностью будет на его стороне. Но, может, она и сама заинтересуется цитристом? Сможет Сириль убедить её? Кто для неё важнее?

Всё-таки лучше сначала поговорить с Маркэлем. Потребовать объяснений. Попенять, что это и его вина, так что было бы неплохо, помоги он Сирилю решить проблему. Он, к тому же, хорошо общается с графом в последнее время, разве нет?

Да, решено, это лучший выход.

Вот только где сейчас искать Маркэля?

Откуда-то гулко доносится бой часов, и Сириль воровато оглядывается. Для него вот-вот речь зайдёт об опоздании уже не на географию. И дальше не получится отделаться каким-нибудь объяснением вроде помощи Марил, скорей уж Сириль подставит этим и её. Маркэль, должно быть, тоже занят сейчас.

Что ж, едва ли несколько часов промедления решат что-нибудь. Вряд ли Энису так плохо живётся в особняке ТеСоннери, что нужно вызволять его оттуда немедля. Лучше не гневить никого попусту и вернуться к этому вопросу вечером. Прогулы занятий и вздорное поведение точно не сыграют Сирилю на руку.

Возвращается в классную комнату он аккурат между уходом одного учителя и приходом другого. В первую минуту это кажется большой удачей, но затем Сириль натыкается на взгляд Сильвена. В нём плещется что-то подозрительно близкое к ненависти, так что Сириль против воли передёргивает плечами и так и замирает, немного не дойдя до своего места.

— Что же вы стоите, ваше высочество? — тут же спрашивает Сильвен с едкой вкрадчивостью. — Или уже даже необходимость сидеть рядом со мной — всего лишь слугой — оскорбляет вас?

— Я никогда ничего такого не говорил и не думал.

Сириль заставляет себя опуститься за стол и вжимает голову в плечи, избегая смотреть на Сильвена. Тот мог бы коснуться его плеча, если б протянул руку, и сейчас эта близость ощущается болезненно-опасной. Как будто Сильвен правда может ударить его.

Конечно, он никогда бы так не поступил.

Правда, до сего дня Сириль и от Марил не ожидал, что она может вот так запросто хлестнуть брата веером по лицу.

Сильвен всё ещё прожигает взглядом.

— Как у тебя ладно всё, — продолжает, кажется, с трудом справившись с голосом. — Ты вроде как ничего плохого не сделал. Молчать и смотреть не зазорно. Ведь правда?

Сириль отчаянно выгибает пальцы под столом.

— Я не молчал, — всё-таки говорит упрямо.

Просто Марил всё равно бы его не послушала!

Продолжить разговор не получается — дверь отворяется, наконец пропуская учителя. Но Сильвена оправдания явно ни в чём не убеждают, это чувствуется в каждом якобы случайном взгляде и жесте. Он лишь не решается срываться на Сириля при посторонних.

Злость Сильвена ужасно нервирует и давит. Вникать в урок выходит из рук вон плохо. Сириль всё время возвращается мыслями то к одному, то к другому неприятному открытию сегодняшнего дня, сидит как на иголках и в конце концов даже получает несколько замечаний за рассеянность. Венцом всего становится задетая рукой чернильница. Сириль едва успевает подхватить листы с заданиями, спасая от неумолимо расползающейся по столу лужи. Если б к этому моменту они с Сильвеном уже не остались одни, Сириль непременно получил бы по пальцам узкой деревянной указкой.

Что за день такой?

— Что ты уставился? Сейчас ещё и на пол прольётся! — Сильвен поспешно бросает на стол тряпку и в суете даже забывает изображать с Сирилем почтительный тон. Но быстро вспоминает: — Ах да, это ведь не его высочества дело — столы вытирать! Идите, ваше высочество, вы наверняка торопитесь по важным делам.

Сириль стискивает зубы, отворачивается, якобы ища, куда положить листы. От обиды жжёт глаза. Сириль трёт их, как кажется, украдкой, но Сильвен всё равно замечает.

— А ну не смей реветь! Самому не противно кидаться в слёзы чуть что? Думаешь, достаточно состроить плаксивую мину, чтоб все тут же начали жалеть тебя и носиться, как с писаной торбой? Тебе двенадцать, Сириль, это давно уже не работает!

О Творец, неужели он действительно выглядит в глазах Сильвена настолько жалким и мерзким, чтоб постоянно пытаться задеть?

— А что работает? — не думая, зло выпаливает Сириль. — Я не могу, как ты, родиться сыном любимой женщины отца.

Перед глазами всё ещё стоит, как тот треплет спешившегося Сильвена по голове. Когда отец в последний раз вообще касался Сириля?

Сильвен замирает, словно обухом по голове огретый. Разжимает пальцы — тряпка неопрятно падает на стол — и медленно разгибается.

Сириль смотрит в его непроницаемое лицо и, холодея, прижимает ладонь к губам.

Зачем сказал?

— Прости, — быстро говорит сквозь пальцы. — Прости. Прости…

Сильвен смотрит ещё несколько мгновений и, ничего не говоря, выходит из комнаты, оставляя Сириля с чернильным пятном на столе.

До Маркэля удаётся добраться действительно лишь ближе к вечеру. Днём они если и пересекаются, то исключительно неудобно, так, что и не поговоришь толком, тем более — с глазу на глаз. А вечером Маркэля словно нарочно тащит на ипподром.

Сириль угрюмо оглядывается, неуверенно пробираясь между нагромождений каких-то амбаров и стойл. Сказать по-честному, он бывает здесь так редко, что едва представляет устройство всего комплекса. От местных запахов и ржания лошадей так и передёргивает.

Сириль ждёт удивлённых взглядов, но, видимо, конюхи не отличают его от Сильвена. Либо им просто нет дела — и так довольно забот. Впрочем, они честно раскланиваются при встрече и очень учтиво указывают, где искать брата.

Вообще-то у Сириля почти не осталось запала на претензии и увещевания. Приходится снова и снова напоминать себе, что его долг — сдержать данное слово, исправить, как сказал Фирмин, недоразумение. Хоть что-то сделать правильно, повести себя как взрослый, как принц, отвечающий за свои поступки.

А ещё это хороший повод подольше не возвращаться в покои. Может быть, если б не это, Сириль всё-таки отложил бы на завтра, но опасение опять пересечься с Сильвеном очень мотивирует.

Хочется надеяться, что хоть с Маркэлем Сириль удержит себя в руках и ничего лишнего не наговорит.

Он издали наблюдает, как Маркэль легко спрыгивает на землю, оглаживает шею гнедого — непопулярной сейчас масти — коня. Что-то негромко говорит и передаёт поводья конюху. Конь неспокойно переступает с ноги на ногу. Чтоб убить человека, вполне может хватить и одного удара этих копыт, если лошадь вдруг испугается и поднимется на дыбы. Сириль глубже вдыхает и с силой стискивает пальцы. Удерживается от того, чтоб отступить, но и ближе не подходит. Усилием воли заставляет себя перевести взгляд на что-нибудь другое. Замечательный, вот, забор.

— Не ожидал тебя тут увидеть, — хмыкает Маркэль, подходя.

От него тоже пахнет конским потом, парфюм не перебивает его, а смешивается, лишь усугубляя. Кажется, будто вот-вот скрутит желудок.

— М-хм… — Сириль неопределённо поводит плечами. — Помнишь, я просил тебя насчёт того музыканта?

Маркэль как-то разом скучнеет.

— Какого «того музыканта»?

Ну конечно же, он забыл!

— Цитриста! Эниса. Я слышал, ему не пришло наше приглашение.

— Вот как? Неудивительно. Его не посылали. — Маркэль легко пожимает плечами и проходит мимо.

Сириль оторопело замирает от простоты ответа. Опомнившись, семенит следом.

— Ты забыл, да? И даже не стыдно, что забыл!

— Не забыл. Считай это проявлением дипломатии.

— При чём тут…

— Граф ТеСоннери упоминал, что весьма заинтересован в этом твоём цитристе. Переманить его после этого было бы грубостью.

Сириль сбивается с шага. Действительно, какая разница, что он поговорил с Энисом первым, если ТеСоннери тем временем говорил совсем с другими людьми. И Сириль мог бы знать об этом, если б не спрятался в дальнем углу на вечере. Мог бы обсудить это с графом, если б лично участвовал в охоте.

Нет, тогда бы он просто не познакомился с Энисом и это вообще не было бы проблемой.

— Но… ты ведь мне обещал… — Сириль беспомощно сводит брови, глядя в траву.

Маркэль вздыхает и останавливается, оборачивается; Сириль видит только носки его сапог.

— Послушай, если б я знал, то не обещал бы. ТеСоннери обмолвился об этом позже.

Сириль медлит, но всё-таки говорит упрямо:

— Значит, я был первым. Ты мог бы сказать ему. И послать приглашение. Это было бы честно.

— Это было бы глупо, — припечатывает Маркэль. — Не будь таким ребёнком.

Сириль сжимает кулаки.

— Ты ведь не прогуливаешь географию, верно? — Маркэль чуть усмехается, не обидно, скорее как старой, одним им понятной шутке.

Но Сириль всё равно уязвленно краснеет. И ещё почему-то вспоминает расплывшееся по парте пятно, которое так и не удалось оттереть до конца — чернила затекли в крохотный, едва ощутимый рельеф столешницы, остались тёмной сеточкой. Как все эти глупые разговоры: вроде проходят — и все мирятся, но всё равно остаётся от них полузаметная вуаль следов.

— Сам знаешь, Соннери — одна из ключевых провинций, — тем временем продолжает Маркэль, не обращая внимания. — Рукой подать до Сол, один из главных трактов, по которым от них поступает зерно, дерево, специи… Что я тебе объясняю? Кому, как ни тебе, знать.

Да, Сириль знает. Во время войны через Соннери шла помощь, что удалось выторговать у солийцев. Те не горели желанием встревать в конфликт: у самих вдоль Райсории тянется полоса границы — такая маленькая на карте и такая большая в реальности. И держится неприкосновенной лишь потому, что обе страны устали бодаться, решая, кто победит: умельцы подавлять волю и морочить головы или те, кто может отравить землю на мили вокруг. Даже самый искусный повелитель разума едва ли долго протянет в окружении своих марионеток на омертвевших полях и посохших садах. А повелители земли становятся опасны для своих же, если сломать их волю. Выделить помощь Темпете солийцев заставило разве что нежелание присоседиться к райсорийцам ещё теснее. И, может, сердечное обещание залить к Творцу ненаглядные солийские поля напоследок, если Темпете проиграет. Отец правда мог бы, он порой бывает… тяжёлым человеком. Как чугунный шар, который с горы толкнули.

Поставки шли через Соннери. Через неё же пойдут войска в одну или другую сторону, если отношения с Сол вдруг всё-таки дадут трещину. А соннерийский ландшафт, если закрепиться, даёт кучу преимуществ в обороне. Неудивительно, что оллия Верене — приграничная герцогиня — смотрит на графа ТеСоннери на приёмах с той особой нежностью, которую Сириль никогда б не хотел увидеть в её глазах. То ли как на сердечного друга, то ли как на кусок любимого пирога.

Графы ТеСоннери издавна считались крепкой, надёжной опорой темпетского престола. Позволить пойти по этой опоре хоть трещине может только полоумный.

Кажется, эту фразу Сириль как-то слышал от отца.

Он сглатывает.

— Я… я всё понимаю, но… — В груди тесно. Сириль заканчивает тихо: — Я разве много прошу? Что ему один какой-то музыкант?

Маркэль отводит взгляд, трёт шею, устало вздыхает, будто пытается придумать, как объяснить что-то непонятливому ребенку. Сириль чувствует, что должен сдаться сейчас. Не обременять никого больше глупыми прихотями.

— Разве мои желания совсем ничего не значат? — беспомощно выдавливает он едва слышно.

Маркэль смотрит жалостливо и снисходительно. Массирует переносицу.

— Ладно, я… справлюсь про твоего музыканта. Если ещё… Но, знаешь, не жди многого.

— Почему?

За спиной, совсем рядом оглушительно громко раздаётся лошадиное ржание. Сириль едва не подпрыгивает на месте, резко разворачивается, чуть не теряет равновесие. Маркэль перехватывает его за плечо.

— Пойдём-ка отсюда.

Сириль хочет напомнить о своём вопросе, но вместо этого только кивает и поспешно семенит в сторону красноватых в закатных лучах стен дворца.

Когда в следующий раз они возвращаются к этому разговору, Сириль узнает, что Энис буквально на днях спешно отбыл в Тарис по какому-то семейному делу.