Колька сидел у калитки и щелкал орехи.

Он ждал ребят и слушал, как бабка гремит во дворе чугунками, как тяжело шаркают ее ноги. Бабка была не в духе: три дня назад съехал от них жилец, и никто с тех пор не поселился.

А ведь дом их стоял на Набережной улице, метрах в тридцати от моря, и все четыре месяца отбою не было от «дикарей». Чтобы они не беспокоили напрасно, Колька по бабкиной просьбе плакатным пером жирно начертил на картонке: «Мест нет», совсем как в столичной гостинице, и гвоздиками прибил к заборчику. Теперь картонку сняли.

Колька ждал ребят, чтобы пойти с ними на «археологические раскопки» в Лермонтово. Бабка вначале и слушать не хотела об этих раскопках: «Нечего без дела шататься! Лучше сбей ящик под виноград: все время спрашивают на рынке». И не пустила бы, если бы Колька не сказал, что с ними идет учитель истории, а Иван Григорьевич очень заметный в Джубге человек, заметный и нужный — как-никак депутат сельского Совета.

Колька щурился на солнце и смотрел на скамейку с весами у калитки — персональный бабкин базарчик. На одной чаше — гири, на другой, уравновешивая их, — горка винограда. Нахальный воробей прыгал по сливам и грушам в тазах. Потом прыгнул на весы. Чирикая и хлопая крыльями, он энергично клевал виноград и резко клонил чашу.

Колька любовался его храбростью и ловкостью.

— Кыш, охальник! — закричала со двора бабка: хоть и занимается по хозяйству, а глаз с весов не спускает. — Ты что не сгонишь?!

Колька зевнул и пожалел улетевшего воробья.

Подошел Тузик, тихий и сытый пес черной масти, и Колька стал играть с ним, но кто-то в плавках свистнул Тузику, и пес, радостно помахивая хвостом, побежал за ним в сторону кафе, откуда ветер доносил запах подгоревшего мяса. Но что так долго нет ребят?

Колька стал кедом чертить на земле круги.

— Почем сливы? — спросил кто-то.

— Тридцать копеек. — Колька даже головы не поднял.

— А груши?

— Семьдесят.

Колька выплюнул ореховую скорлупу. До чего наскучили все эти вопросы, эти вздохи и ворчанья бабки, эта нудная обязанность присматривать за базарчиком!

— А приткнуться у вас можно?

Колька потянулся и поднял голову.

— Мо… — Он не договорил, и глаза его чуть расширились от того, что он увидел.

Перед калиткой стоял загорелый человек в закатанной выше локтей ковбойке, с огромным рюкзаком за спиной. На нем были узкие спортивные брюки, кеды такие же, как и у Кольки, — синие с белым. На одном плече человека висело в чехольчике ружье для подводной охоты, это Колька сразу определил по выпирающим частям: с такими ружьями любят приезжать к ним с севера, особенно студенты, один даже у них останавливался.

Однако поразило Кольку другое — непонятный предмет в брезентовом чехле, широкий и длинный, на который человек опирался…

Что это? Сборная байдарка? Нет, она заняла бы гораздо больше места. Что ж тогда?

— Я сейчас… Не уходите… — Колька бросился к бабке.

Бабка в глубине сада насосом качала из колодца воду в огромное корыто.

— Там один к нам просится, — громко зашептал Колька, — странный какой-то… В руках у него что-то…

Бабка вытерла о передник руки и, грозная в своей тучности и многоопытности, колыхаясь большим телом, двинулась к калитке. Колька, немного отставая, шел сзади и чувствовал, как у него гулко бьется сердце. Он еще не мог понять, в чем дело. За свою жизнь он встречал и провожал сотни самых разных отдыхающих, но в этом было что-то непохожее на всех, кого он знал. И потом этот непонятный предмет в чехле.

Бабка между тем подплыла к калитке, а Колька остановился чуть поодаль и замер.

— Один? — спросила бабка.

— Как видите.

— Проездом?

— Нет. Думаю пожить. Уж очень расхваливают у нас вашу Джубгу. Говорят, на всем Кавказском побережье нет места распрекрасней.

— Правильно говорят, входи. — Бабка отвернулась и с осанкой тяжелого, перегруженного разными товарами и поэтому давшего большую осадку фрегата двинулась к дому.

Приезжий прислонил к стенке террасы оба предмета в чехлах и, не снимая громадного рюкзака с множеством карманчиков и застежек, втиснулся в темный коридорчик. Колька тотчас подошел к террасе, попробовал пальцем грубый чехол — палец наткнулся на твердое и гладкое. Что это? Что?

Затем шмыгнул в коридор и сунул голову в крохотную комнатенку, из которой три дня назад съехал тихий худой человек неопределенных лет.

— Здесь, — сказала бабка. — Подойдет?

— Тихая?

— Откуда ж быть шуму? У нас детей нет. Почти нет.

Приезжий огляделся, провел рукой по коротким темным волосам и вытер со лба капли пота.

— Свет есть? Читать и бриться можно?

— А как же. Нет только днем…

— А сколько дерешь? — Колька поразился прямоте этого человека, другие обычно спрашивают поосторожней, заискивают перед бабкой.

— Как везде. Не я цену устанавливала…

— Рупь, значит?

— Зато отдельное помещение. Только уговор — никого не водить. Человек ты молодой, а…

— Не за этим приехал, бабка.

— А что это у тебя груз такой чудной-то? («Ага, помнит про чехлы!», — подумал Колька). Все больше приезжают с чемоданами, а ты с мешками и чехлами…

— Кому что, бабка… Я человек не чемоданный. Словом, ничего. Остаюсь. Хоть комнатенка и дрянненькая. Зато море почти в кармане. Ничего.

— Ох какой ты! — сказала бабка.

— Какой? — с интересом спросил приезжий.

— Жене с тобой небось несладко… Женат али холостой?

— А ты, однако, любопытна. У тебя дочки нет?

Колька хохотнул.

— Ага, и ты здесь! — парень обернулся к нему. — Что ж сразу меня не пустил? Испугался?

Колька даже немного обиделся:

— С чего бы?

— Ну мне пора, — сказала бабка, — и дай немного денег вперед. Задолжала.

— Нравится мне! — воскликнул приезжий. — Не успел порог переступить — и уже денег! Больше ничего не попросишь?

— Ничего, кроме паспорта. И поскорей, а то некогда. Не беру к себе однодневников, простынки стирать за ними дороже обходится.

Приезжий стал расстегивать один карман на рюкзаке.

— Ты, бабка, вижу, своего не упустишь.

— Много ты видишь! Одна на старости лет живу. Двое сынов в земле. Другие, кто половчей, уберегли детей. Теперь вот внуков-бандитов рощу… Тебя как звать-то?

— Дмитрием. — Приезжий дал бабке синенькую пятерку и паспорт в черной корочке. — А тебя как?

— Катериной. Екатериной Петровной для тебя… Вот ключ, с собой не бери, потеряешь. Прячь вверху, над дверью.

В это время со двора раздались крики — звали Кольку. А Колька вдруг решил, что ни в какой поход идти ему сегодня не надо: теперь не до этой ржавой пушки, которую они решили откопать и подарить в Туапсинский краеведческий музей.

Колька вышел к калитке. Лизка, одетая с иголочки, в коротеньких брючках, наголо стриженный Валера с серьезными глазами и бойкий чернявый Андрюша уже дожидались его.

— Ребят, — сказал Колька, — топайте без меня, скажите Ивану Григорьевичу — температура.

— Вот как! — Лизка удивленно подняла подщипанные брови. — Что ж ты?

— Не могу… Обстоятельства… Ну пока.

Когда он вернулся в комнатку, Дмитрий уже распотрошил рюкзак, внес и прислонил к стене предметы в чехлах, потом рывком стащил ковбойку, кинул на плечо полотенце.

— Где тут у вас умываются?

— У летней кухни, идемте, покажу.

— Ого, сколько у вас «дикарей», кроме меня!

На полочке под навесом, у рукомойника возле мыльниц, лежало штук двадцать зубных щеток с тюбиками пасты разных названий и цвета; одни были полные, другие подвернутые.

— А что? — сказал Колька. — У нас неплохо.

Дмитрий пристроил на краю полочки свой тюбик болгарского «Поморина» и мыльницу.

— Посмотрим. Ты что, бабкин помощник? Хватаешь с автобусов, с катеров и вертолетов еще тепленьких курортников — и сюда? Работаешь на процентах или как?

— Никого не тащу сюда, сами плывут навалом. Место у нас такое.

— Ясно. Короче говоря, лихо торгуете морем, синевой и плеском волн… Так? Почем у вас синева?

— Мы не торгуем, сами набрасываются.

— А ты не промах! — сказал Дмитрий. — Трус или нет? Говори прямо.

— Храбрый. Смелей меня никого в Джубге нет.

Дмитрий сузил глаза.

— Занятно. — Потом вдруг выпрямился. — Да что это я к умывальнику, если море рядом? Двинули.

Не успел Колька расстегнуть штаны, как Дмитрий уже вошел в воду, с ходу нырнул, метров за десять выплыл, промчался баттерфляем, чуть не до пояса выскакивая наружу, потом откинулся на спину, полежал, опять нырнул, и его голова с подстриженными черными волосами появилась возле Кольки.

— Отменное море! — Дмитрий провел по груди ладонью. — Чего не входишь в воду?

И здесь Колька проделал все, на что был способен: прошел быстроходным кролем и по всем правилам выдал превосходный баттерфляй — ничуть не хуже Дмитрия. Дыхание у Кольки было поставлено отлично. Крепкий, ловкий, темно-коричневый, как зрелый каштан, он вызывал зависть не только у своих сверстников, но и у ребят постарше.

— Ничего, — сказал Дмитрий. — Думаю, найдем с тобой общий язык.

Больше всего удивило Кольку, что Дмитрий быстро вышел на берег, не так, как другие: придут к морю, полдня торчат, умиляясь им, раскисая от солнца. Надев майку и трусы, Дмитрий побегал на месте и сделал на гальке стойку: выстрелил в солнце ногами, постоял с минуту. Он был коренаст. Из-под белой майки выпирали бугры мускулов, руки толстые, как у боксера в среднем весе. В общем, слеплен хорошо.

— Ну, пошли.

— Дайте я отнесу домой мокрые плавки, — сказал Колька, когда они проходили возле заборчика, — повешу на проволоке.

— Не возражаю.

Повесив плавки, Колька на мгновенье заскочил в комнатку Дмитрия и с колотящимся сердцем приспустил чехол на загадочном предмете. И едва не вскрикнул от восхищения — это были лыжи, широченные, длинные лыжи синего цвета, загнутые на концах, как и полагается лыжам, на которых катаются по морю!

Вверху большими с завитушками буквами было написано не по-русски: «Слалом», внизу, пониже креплений, на обратной стороне, были вделаны маленькие кили. Ага, чтоб управлять на ходу! Как у лодки. Колька потрогал киль. Края лыж были сильно потерты, лохматились, краска кое-где слезла: уже побывали в работе, и немаленькой.

Колька нагнал Дмитрия, и они пошли к центру Джубги. И чем дальше уходили от моря под колышущейся тенью широких грецких орехов, шелковиц и тополей, тем чаще попадались на заборчиках бумажки: «Сдается комната». По дороге Дмитрий беспрерывно спрашивал:

— Как у вас с морской охотой?

— Да не очень. Нет хороших глубин с камнем и травой и чтоб вода была прозрачная. У порта мелковато, хотя и много водорослей, у Ежика тоже. Но, бывает, подстреливают хорошего лобана.

— Ежик, ты сказал?

— Ну да.

— Слыхал-слыхал… Это он и есть? — Дмитрий посмотрел налево, туда, где за речкой, за белизной корпусов дома отдыха «Центросоюз», к морю спускалась темная лесистая гора, поразительно напоминавшая ежика: слегка изогнув спину, он узкой мордочкой тянулся к воде.

Колька утвердительно кивнул.

— А ставрида на самодур уже пошла? — спросил Дмитрий.

— Рановато еще. Но кое-кто привозит килограмма по три.

— Рыбачишь?

— Случается. — Колька смотрел на Дмитрия и видел его, несущегося по волнам на лыжах. Никто еще не приезжал в Джубгу со своими лыжами!

— Меня в Ленинграде пугали вашими норд-остами: поздновато еду — могут задуть. Это верно?

— Да как вам сказать… Ничего страшного, в общем…

Дмитрий скосил на него темный глаз.

— Говоришь, чтоб не отпугнуть у бабки клиента или как нормальный человек?

— Как человек. Они зимой вредные, норд-осты, а осенью ничего, правда, холодновато бывает, да иногда воду теплую от берега отгоняют…

— И всего-то?.. Скажи, а эта река рыбная?

— Да нет. Сазан встречается, да ловится редко… Вон видите, дядька с бородкой на той стороне? Две недели назад он вытащил одного сазанчика на кило, так до сих пор опомниться не может — каждый день с удочками дежурит… А вы что, тоже рыбак?

— Временами.

— На удочку или как?

— На удочку не люблю. Скучно. Кабинетная работа.

— Пожалуй, — заметил Колька, — мне тоже трудно усидеть. На самодур интересней: ветер, волны… Гребешь, ищешь косяк…

— Не пробовал. Будешь моим учителем? Захватил два магазинных… Будешь?

— Ага. А что это у вас в одном чехле — ружье?

— Оно самое. Бить гарпуном до рыбе под водой — это ничего, здесь шевелиться надо, а не спать…

— Точно… Дадите мне хоть раз выстрелить? Маска с ластами у меня есть…

— Посмотрим… Ого какой мост! Чистый модерн!

Впереди показался большой однопролетный, без быков, мост красного цвета.

— Недавно построили?

— При Николае еще. Николаевский.

— Проклятые цари! Многовато осталось от них всякого. Скорей бы доржавело.

У моста Дмитрий взбежал на откос шоссе, и они пошли к асфальтированному пятачку со стрелками «Новороссийск» и «Туапсе», к ресторану «Джубга», с высоким крыльцом и большими окнами.

— Ну и фантазия у вас, — сказал Дмитрий. — Все Джубга и Джубга: и селение, и река, и ресторан… Ты что это прятаться вздумал? — вдруг спросил он у Кольки. — От них?

— Ага. — Колька из-за спины Дмитрия смотрел на группу ребят с лопатами и на Ивана Григорьевича с рюкзаком за плечами: они толпились у автобусной остановки.

— Куда это они?

— За пушкой… Валера раков ловил в Шапсухе и нашел на берегу… Чего мне там делать?

— А этот старик — мужик ничего?

— Что надо! Все про Джубгу знает: и про то, когда строили этот мост, и когда здесь проходила Таманская армия. Клепки на мосту видели? Так их вручную клепали больше месяца, от стука кувалд оглохла вся Джубга. Зато долго стоит. Иван Григорьевич говорил, что фермы везли сюда морем и одну нечаянно уронили против Лермонтова, до сих пор рыбаки видят ее на дне…

— Хватит, все ясно… На пенсию не вышел?

— Собирается.

— Ну тогда вы разнесчастные люди: нет ничего опасней деятельного пенсионера — умучает.

Колька засмеялся, но так, чтоб Иван Григорьевич не услышал. Он шел, прячась за Дмитрия, искоса поглядывая на Лизку, на рыжий хвостик ее волос, выкрашенных хной, чтобы не отставать от столичной моды. На Андрюшку он не обращал внимания, зато тот, увидев Кольку, незаметно отошел от ребят, перебежал шоссе и через минуту был рядом.

— Здравствуйте, — сказал он. — И я не пойду. Нашли дурака.

— Вот как, — заметил Дмитрий, — я вижу, у вас в Джубге совсем нет дураков, все умные… Куда я попал!

Мальчишки засмеялись.

— Ну как вам Джубга? Райский уголок, правда? — спросил Андрюшка. — Так все говорят. Был я и в Архипке, и в Михайловке, и в Лермонтове… Разве могут они сравниться с Джубгой?! Здесь и…

— Однако приятель у тебя бойкий, — прервал его Дмитрий. — Дружите?

— Дружим, — сказал Колька, ненавидя в эту минуту Андрюшку.

Зачем приперся? Стукнуть бы его по аккуратной, подстриженной под модную скобку голове. И стукнул бы, если бы не тот дельфин.

— Ну, деятели, — сказал Дмитрий, — пойду пожую что-нибудь в вашей «Джубге», погляжу, чем кормят в райском уголке.

— Ну как он? — спросил Андрюшка, когда Дмитрий ушел.

— Как все, — процедил сквозь зубы Колька и до самого дома не проронил больше ни слова.

Вообще-то Андрюшка был вроде парень свой: неплохо плавал, да и внешность видная — все девчонки на него заглядывались. И отдыхающим умел нравиться. Но самое главное — он не посягал на Колькино первенство в их компании. Последнее время они даже стали дружить.

Как-то Андрюшка нашел на берегу против Джубгского маяка мертвого дельфина и предложил Кольке продать его бабке на корм свиньям — своя мать ведь не заплатит. А ему и Кольке позарез нужны были деньги. Продавал дельфина пьянчужка Егоров. Он вечно околачивался возле чебуречной «Светлячок», что у самого моря. Бабка поворчала и после десятиминутного торга купила пятипудовую тушу за шесть рублей. Деньги поделили поровну. Дельфин был разрублен на куски, посолен в большой бочке и выдавался прожорливым свиньям только на закуску.

После этой сделки просто невозможно было плохо относиться к приятелю.

— Зайти к тебе? — спросил Андрюшка.

— Зачем?

До возвращения Дмитрия Колька строгал в глубине сада, в сарайчике, доски для ящиков и думал о нем. Дмитрий явился только к вечеру. В руке у него была большая гроздь винограда. Он отрывал от нее ягоды и небрежно бросал в рот.

— Ну как живем, брат? — спросил он. — Доволен своим бытьем?

— А чего ж нет?

— Мать-то у тебя есть?

— Есть. В «Лайнере» работает. У ее мужа двое детей от другой, и он не хочет, чтобы я у них жил. А мой отец после войны умер. От ран.

— Ясно. А что такое лайнер? Она что у тебя, стюардесса? Ведь туда, по-моему, принято брать девчонок.

— Это кафе такое, — пояснил Колька. — Оно в Адлере, в аэропорту.

— А-а. Она, значит, там, а ты здесь?

— Да.

В это время четыре молоденькие девушки, шушукаясь и хихикая, пробежали мимо и нырнули в другой вход — дом имел, как успел заметить Дмитрий, четыре разных входа.

— Вот таких примерно берут в стюардессы, — сказал Дмитрий. — Впрочем, нет, эти не прошли бы конкурса по красоте. Пассажиры, глядя на стюардессу, должны быть уверены, что полет пройдет удачно, и не думать о гигиеническом пакете… Они кто?

— Студентки. Из Архангельска. Бабка уже жалеет, что связались с ними…

— Это почему же?

— Поселились четверо на двух койках. Для экономии. В кафе пробавляются кашкой или половиной борща без мяса. А шума от них не на два рубля в сутки…

— Слушай, — вдруг перебил его Дмитрий, — у вас здесь нет лодок с сильным мотором, тысячи на три оборотов?

— Как нет? В порту есть глиссер «Вихрь» и моторки есть.

— А покататься на них можно? Ну, нанять на часок?

— Не знаю. Наверно, можно. Об этом надо с Валерой потолковать. У него один брат механиком на маяке, а второй рыбак…

— Я вижу, у тебя немалые связи!

— Да не особенно, — заскромничал Колька, — так, кое-кто есть.

— Значит, насчет моторки можно будет договориться?

— А мы вместе сходим к Валере… Скажите, а зачем вам моторка?

— К лыжам. — Дмитрий пошел в дом.

Колька шмыгнул следом и мастерски разыграл удивление:

— У вас морские лыжи? Потрясающе! Я видел, как на них катаются в Голубой бухте. Вот бы мне разок…

Из-за стенки вдруг донеслось мужское кряхтенье и шлепанье мокрой тряпки.

— Это что еще? — спросил Дмитрий вполголоса.

— Дядя Гена… Он всегда моет полы, а еще кашку для Светки варит.

— Похвально. А теперь оставь меня одного. Быстро!

Бабка возилась со свиньями в сарайчике. Она неохотно отдала Кольке паспорт Дмитрия и велела тут же переписать его номер и адрес в общую тетрадь, где записывала долги жильцов. Прибегать к этой мере она стала после случая с одним их жильцом: прожил две недели, не заплатил и потихоньку смылся с чемоданом. Однако бабка вовремя хватилась, побежала на автобусную остановку и силой заставила его выйти из уже тронувшегося автобуса… Дмитрий Алексеевич Куракин был прописан на десятой линии Петроградской стороны, брачный штамп отсутствовал. После быстрого подсчета оказалось, что ему двадцать восемь лет, а выглядел гораздо моложе.

— Колька, жду! — крикнул Дмитрий, и Колька, бросив тетрадь на окошко, выскочил на улицу.

— Ты что так долго копался?

— Так…

Они перешли вброд устье речки, впадавшей в море, и спустились по ступенькам к причалу лодочной станции.

Человек пятнадцать с сумками и спиннингами толпились на причале возле домика: на двери висел замок. Вдруг рыбаки засуетились, услышав шум мотора. К причалу подошла лодка. В ней стоял коренастый человек в брезентовой куртке.

— Петр Сергеевич, привет! — крикнул один рыбак, быстро ухватил цепь с моторки и стал привязывать лодку к причалу, второй подал руку этому Петру Сергеевичу, державшему садок, полный трепещущей рыбы.

«Какой почет, — подумал Дмитрий, — видно, местная шишка!»

— Дядя Петя — матрос-спасатель, — шепнул Колька. — Он главный здесь, вы к нему… Быстрее!!

Но в открытую дверь уже вломился народ, оттеснив Дмитрия.

— Что они, спятили? Разве на всех не хватит лодок?

Колька надулся:

— А хороших сколько? Раз-два, и обчелся… Надо было сразу хватать, иначе рыбы не возьмешь…

К причалу подошла еще одна моторка. Из нее выскочил молодой парень с фотоаппаратами. За ним стал вылезать пожилой человек в спортивном костюме. Он коснулся руками причала, занес ногу, но вдруг лодка отошла, и он ударился коленом другой ноги о стенку, поморщился и, наверно, упал бы в воду, если бы не подбежал Дмитрий и не подал ему руку.

— Разрешите…

Рука у пожилого была мягкая, но уверенная. Пожилой поблагодарил Дмитрия по-английски, улыбнулся и даже приложил ладонь к сердцу. В это время парень с фотоаппаратами подбежал к моторке и подал руку сначала сухопарой женщине, потом мужчине в синем костюме.

Пожилой присел на скамейку у стенки домика.

— Спросите, он не сильно ушибся? — обратился фотограф к мужчине в очках и синем костюме. Тот по-английски спросил.

Пожилой заулыбался и сделал рукой протестующий жест. У него было загорелое лицо и умные веселые глаза.

«Переводчик и фоторепортер, — понял Дмитрий. — Кто же он, иностранец?»

— Может, вызвать врача? — снова спросил фотограф, навел на пожилого и женщину объектив и принялся щелкать.

Пожилой опять запротестовал.

— Делегация какая-то? — тихо спросил Дмитрий у Кольки.

— Лорд, — шепнул Колька, — из Англии. По торговле. Богатейший. С женой отдыхает тут. Пятый человек по богатству… На рыбалку вывозят его… Разве я не говорил вам?

— Ого! — присвистнул Дмитрий. — Какая честь Джубге!

Потом все четверо ушли с причала, лорд едва заметно припадал на ушибленную ногу, хотя лицо его оставалось доброжелательным и счастливым: верно, в садке Петра Сергеевича была и его рыба!

Тем временем Колька, прорвавшийся к Петру Сергеевичу, позвал Дмитрия.

Рыбаки выносили из помещения весла и пояса. Кто-то, самый расторопный, уже греб по реке к морю. Колька за рукав притянул Дмитрия к столу, где Петр Сергеевич в тетрадке отмечал время.

— Паспорт? — Он посмотрел на Дмитрия.

Дмитрий подал.

— Лодку выбрали?

— А из чего ж выбирать? — обиженно сказал Колька и с укором посмотрел на Дмитрия. — Все килевые расхватали, а на плоскодонке разве выйдешь в море, отнесет…

— Не надо зевать.

Дмитрию все-таки захотелось выйти в этот вечер в море, и он кивнул Кольке, чтоб сбегал на причал и присмотрел что-нибудь путное.

— Берите «Кефаль», — глухо сказал Колька, вернувшись, — дрянь, правда, страшная, но как-нибудь…

В том, что «Кефаль» дрянь, Дмитрий убедился, когда они, кое-как вычерпав из лодки воду и вставив в борта весла с уключинами, пошли по реке, потом, выпрыгнув в воду, вывели ее по занесенному галькой устью в море, пробились сквозь сильный накат, сквозь пену, брызги и очутились наконец в море. Лодка плохо слушалась управления, шла зигзагами, стоило одному веслу сильнее оттолкнуться от воды.

— У нас тут зевать нельзя, — повторил Колька слова Петра Сергеевича, вычерпывая деревянным черпаком воду. — Никак нельзя.

— А где можно? — спросил Дмитрий. — С какой глубины у вас ловят?

— Метров с пятидесяти.

— А это далеко от берега?

— Километра четыре-пять. На горизонт надо.

Они отошли на километр от берега, и Дмитрий хотел уже опустить свой самодур, но Колька удержал его: рано, надо выйти на бо́льшую глубину. Когда они отошли еще на километр и перед ними открылись вся Джубга, Ежик и окрестные горы, подернутые дымкой, они опустили в воду самодуры — лески с грузом и крючками на поводках. Колька тут же раскритиковал магазинную снасть Дмитрия: поводки слишком толстые, рыба не подойдет, надо ноль пятнадцать, не толще; грузило чересчур тяжелое, надо граммов сто; крючки с разноцветными перышками маловаты. У Дмитрия леска была на спиннинге, у Кольки — на самодельном деревянном мотовильце с ручкой. Опустив лески в воду, начали плавно подергивать их. Через минуту Колька стал быстро сматывать свою, и Дмитрий увидел, как в глубине блеснули две рыбины.

— А ты молодец!

Колька небрежно бросил ставриды в лодку и презрительно скривил губы:

— Какая это рыба! Дальше надо грести.

Вдруг Дмитрий заметил в борту лодки бьющую фонтанчиком струйку.

— Смотри, — сказал он, — брешь. Берись-ка за черпак.

Колька спокойно опустил в воду самодур.

— Успеем. Струйка-то пустяковая.

Они стали грести в открытое море, к рыбачьим лодкам на горизонте. Над водой беззаботно порхали светлые бабочки, точно над теплой зеленой полянкой.

— А чего это он у вас отдыхает? — спросил Дмитрий.

— Кто?

— Да лорд.

— А кто его знает… По договору какому-нибудь. Пустили.

— Занятно.

Солнце быстро клонилось к морю. Поднималась мгла. Течение заметно относило их в сторону Туапсе. Они поймали штук двадцать рыбин, из них пяток — Дмитрий.

— Давайте возвращаться, — предложил Колька. Но Дмитрий вошел в азарт.

— Подожди. Еще немного половим.

— Дядя Петя будет ругаться. Ведь и так затемно придем.

— Это почему же?

— Увидите… Нам грести отсюда часа полтора.

— Да ты что! За тридцать минут управимся… Или мы с тобой слабаки?

— С морем лучше не шутить. И бабка будет ругаться… Вон уже нас на Лермонтово снесло. Смотрите…

В широкой седловине между гор Дмитрий увидел редкие домики.

— Это сюда ваши за пушкой ездили?

— Ага… Повернули назад.

Колька оказался прав. Течение было очень сильным. Как ни греб Дмитрий, как ни напрягался, «Кефаль» едва-едва тащилась к Джубге. Руки налились усталостью, и Дмитрий почувствовал, как на ладони возле пальцев потихоньку накатываются и твердеют мозоли, как саднит натертая кожа. Скоро на берегу вспыхнул маяк: две секунды — вспышка, четыре — темнота, и чем темней становилось, тем острей вспышка. Колька предложил грести вдвоем: сесть на одно сиденье и взять по веслу. Попробовали. У Дмитрия толчок был сильней, и лодка все время уклонялась в море. Зажглись первые звезды, потемнел нависший над морем Ежик. В Лермонтове, от которого они никак не могли отплыть, засветились редкие огоньки.

Они опоздали на полчаса. В полных потемках кое-как ввели тяжелую «Кефаль» в узкое устье реки, где их обдало и едва не опрокинуло прибойной волной, протащили лодку по крупной гальке и погребли к причалу.

Петр Сергеевич встретил их руганью.

— Сколько можно? Последние… Что ж ты, лоботряс, не подсказал?! — накинулся он на Кольку. — Еще раз опоздаете — не пущу! — Он взял деньги за пять часов и возвратил Дмитрию паспорт.

Кафе у моря было уже закрыто, и ужинать Дмитрий пошел в ресторан. Он долго не возвращался. Отыскал его Колька у моря. Хотел было окликнуть, но, услышав голос дяди Гены, раздумал. Говорил дядя Гена быстро и сбивчиво:

— Ну скажите, чего ей недостает? Квартира у нас на Невском прекрасная, получаю я тоже неплохо. С работы снял ее. Светка с бабушкой. Что ей нужно еще?

— И это часто с ней? — спросил Дмитрий.

— Да всегда неспокоен я. Знаете, что она отмочила в эту субботу? Стыдно сказать. Загорали мы со Светкой на пляже. Возвращаемся вечером домой, шампанского купили, винограда «дамские пальчики», а Елены нет. Мама говорит, долго причесывалась, оделась и ушла. До двадцати двух ждал. Потом схватил у одного отдыхающего машину — за двадцатку согласился, — и помчались мы с ним в Туапсе. Знаю, где она может быть. По кафе да ресторанам носимся. Нашел в одном. Хохочет, как истеричка. Накачал ее москвич, студент, коньяком. Мы с ним познакомились как-то в ресторане. За одним столиком сидели. Насилу вывел я Елену и в машину. А сегодня вот опять… По природе я добрый человек, не преследую ее и ни в чем не ограничиваю.

— А как вы к ней относитесь?

— Как отношусь? Да ведь она моя жена.

— Любите?

— Не любил бы — не женился.

Разговор начал разжигать в Кольке любопытство.

— Чего я только не делал для того, чтоб быть вместе. Всех забыл, кого знал до нее. Она меня ни в чем таком упрекнуть не может. А потом… Может, моя ошибка, что женился на такой красивой и молодой, — дядя Гена захлебнулся, — что я…

— Что вы слишком всерьез принимаете все, — сказал Дмитрий, — даже в этой ситуации нельзя терять чувства юмора, а то все полетит вверх тормашками.

— Что ж я должен был делать? Не ехать за ней тогда? Уверен, она не вернулась бы ночевать. Вы видели, какая она?

— Как же, видел.

— Когда мы идем по городу, на нас все оглядываются, с такой завистью смотрят на меня… Как бы вы поступили, окажись на моем месте?

— Не оказался бы, дорогой Гена, — сказал Дмитрий, переходя вдруг на «ты». — Разве так надо вести себя? «Студент», «не ограничиваю»… Да слушать тебя смешно! Не знаешь, чем все это у них кончится? Она не из тех, что будет играть с ним в куклы…

— Дмитрий! — У дяди Гены вдруг сорвался голос. — Значит, вы… вы не рискнули бы на ней жениться?

— Ах, Гена, чудак ты… Разве дело в риске?

Кое-какие слова Колька не мог расслышать из-за волн. Они набегали на гальку и отступали назад, волоча за собой камешки. Временами в небе появлялась голубоватая полоса пограничного прожектора, падала на море, уходя куда-то в сторону Турции, приближалась к нашему берегу и надолго гасла. Зато маяк совсем не гас, его невидимая в ночи башня через равные промежутки времени посылала в ночь красную вспышку.

— Как же мне быть? — растерянно спросил дядя Гена.

— Не знаю, — Дмитрий умолк, и Кольке почему-то показалось, что он рассматривает в потемках свои ладони с набитыми кровавыми мозолями — ведь неправильно греб и послушаться не захотел: нельзя рукоять весла прижимать к ладони, ее надо легко держать основаниями пальцев.

Они еще долго о чем-то говорили, но ничего нельзя было разобрать из-за плеска волн. Колька расслышал только несколько оборванных фраз Дмитрия:

— Да брось ты! Не обманывай себя!.. Думаешь, все они хотят от нас того же, что и мы от них?.. Надо же в твои годы видеть все таким, как оно есть, а не как тебе хочется. Понимаю, это нелегко, но ведь лучше, чем…

Больше Колька ничего не расслышал. Он далеко не все понял из их разговора, но кое-что дошло до него: надо быть твердым и не очень поддаваться женским уловкам и хитростям… Что ж, все это, пожалуй, верно. Взять даже Лизку — хоть и девчонка, но как у нее хитровато поблескивают глазки, когда она по вечерам прибегает на их скамейку у калитки и заговаривает о кино — не хочет своих денег тратить. А небось мамка ей дает. Ведь с мамкой живет, а не с бабкой! Ему мать тоже давала, когда жила здесь. А зачем Лизка красит хной волосы и надевает тесные, чуть пониже коленок, брючки, точно такие же, как у одной рыжеволосой москвички, жившей у них?

Ясно для чего. И он, Колька, сразу клюнул на эту приманку. А вообще-то она ничего девчонка, второй такой нет в их классе и на Набережной улице. А эта улица длинная, и девчонок на ней много.

— Домой двинули, что ли? — спросил в темноте Дмитрий.

Колька тотчас сорвался с места, бесшумно открыл калитку и вошел в дом.

Час назад поезд доставил ее в Туапсе, тихий и сонный городок, раскинувшийся на холмах меж глыбистых, типично северокавказских гор.

Все было позади — провожание мамы и сестер на пыльном иркутском вокзале, многодневная духота и сутолока общего вагона, пересадка, хохот, песни и, конечно, ухаживания — без этого не обходилась ни одна ее поездка. Когда-то Женя радовалась вниманию к себе, теряла от счастья голову, до утра могла не спать от какого-нибудь взгляда или слова. Но сейчас ей уже было двадцать три. Она пережила неудачную любовь. Он был преподавателем физики в одной из школ их района, тоже Женя.

В самый последний момент Женя все-таки решила ехать на турбазу морем, хотя и боялась качки — даже на Ангаре в сильный ветер ее мутило. Но море было спокойное. Можно было, конечно, ехать автобусом, это быстрей, но на автостанции один рослый парень с пушкинскими бакенбардами, неся ее чемодан от вокзала, обмолвился, что дорога на турбазу не из легких — петли да повороты. Женя, к великому его огорчению, вдруг взяла чемодан, одарила парня благодарной улыбкой и решительно пошла к порту.

В окошечке кассы Женю предупредили, что после Джубги теплоход с громким именем «Лазурит» два часа будет совершать какую-то прогулку по морю и только после этого зайдет в Голубую бухту, где была турбаза.

«Ну что ж, — решила Женя, — это даже интересно, да и море сегодня тихое, проветрюсь на воздухе!»

Она купила билет с синим якорем, пристроила свой чемодан на верхней открытой палубе и стала рассматривать громадные океанские корабли у причалов порта — на многих были иностранные флаги…

Но вот «Лазурит» дал гудок и отвалил, взяв курс к высоким зеленым берегам, тем самым берегам, которые когда-то, по словам ее лучшей подруги Инки Черняевой, навещал Лермонтов.

Инка, как и Женя, преподавала литературу, редактировала в школе литературно-художественный журнал и вела кружок по изучению жизни и деятельности русских писателей первой половины прошлого века. Это она должна была ехать на турбазу, но за неделю до отъезда упала и сломала ногу. Путевку пришлось отдать Жене, взяв с нее обещание выяснить, в каких местах там был Лермонтов. Инка до мельчайших, подчас не имеющих отношения к его творчеству подробностей знала жизнь Михаила Юрьевича с его бескомпромиссностью, прозрениями и сложностью характера, жизнь его родичей, друзей, эпоху и без устали продолжала углублять эти знания. Она уже успела напечатать в столичных журналах две серьезные, замеченные критиками статьи.

Инка была на пять лет старше Жени — ладная, с беспокойно-серыми глазами. Высокий красивый лоб прорезали еле заметные морщинки. Светлые волосы она туго собирала в пучок. Одевалась модно, многим нравилась. Три раза она «едва-едва» не выходила замуж. Инка притягивала и в то же время отталкивала от себя, и не только мужчин, — резкостью, излишней прямотой и последовательностью, переходящей в занудство, и, наверно, поэтому личная жизнь ее не удалась. Она редко была  о д н а, но в душе всегда оставалась одинокой. Она и Жене пророчила, что ничего путного с личной жизнью у нее не выйдет, потому что она слишком бесхитростная, до глупости добрая, обязательная и совестливая. Но Женя на этот счет имела собственное мнение: не так уж она беспомощна и добра, как думала подруга, и, если надо, сумеет во всем разобраться и постоять за себя. Инка с жадностью следила за новинками поэзии и прозы, была очень требовательна, не терпела вранья и спекуляции на теме. И может быть, отчасти поэтому до сих пор ни один автор не затмил для нее Лермонтова. И в этой ее любви был оттенок нетерпимости и занудства. Как будто после Лермонтова не было Достоевского, Чехова, Блока, Бунина и, наконец, Хемингуэя и Томаса Манна… Женя видела эту ее слабость, но охотно прощала: разве Лермонтов не стоил того, чтоб его так любить?

Рассорившись с родителями, Инка ушла из дома и снимала комнату. Женя любила приходить к ней в гости, слушала последние магнитофонные записи, копалась на книжных полках в поисках редкой книжки, пила с ее знакомыми холодное сухое вино, вдыхала дым их сигарет, и, случалось, они сообща обдумывали, как лучше защитить на педсовете какого-нибудь набедокурившего мальчишку, не понятого чересчур суровыми педагогами…

«Лазурит» шел вдоль высоких скал, обнаженных и поросших лесами, пляжей и селений в распадках гор. В чистейшей аквамариновой воде плясали яркие солнечные блики, и Женя защищалась от них ладонью. Над головой простиралось бездонно-синее небо, вокруг — неоглядность моря, солоноватая свежесть и прозрачность воздуха, и от всего этого в душу Жени стала стремительно, как ручеек, натекать радость… Хорошо, что ей удалось приехать именно сюда! И все это благодаря Инке. Женя с нежностью вспоминала о подруге. Ей хотелось как можно лучше выполнить ее просьбу, насмотреться, надышаться, напитаться всей этой красотой и свободой…

Рядом с Женей на деревянном диванчике сидел худой горбоносый старик без шапки, с густыми, шевелящимися от ветра белыми волосами и веснушчатый парень в берете. Очевидно, оба они были местные и не замечали этой красоты.

Старик был чем-то недоволен и, жестикулируя, говорил:

— Не нужна, говорят, эта пушка, таких везде полно. И не старая — лет сто пятьдесят пролежала…

— Не могли приехать и посмотреть! — поддержал его парень.

«Что за пушка?» — Женя стала прислушиваться. Но в этот момент заревела сирена — «Лазурит» подходил к причалу. Однако на этой остановке старик с парнем не сошли. Они продолжали разговор, отойдя к корме. Женя подошла к ним поближе. Но о пушках они больше не говорили.

— На сессию скоро? — спросил старик.

— Готовлюсь, — вздохнул парень. — «Рекорд» в понедельник загнал, а жаль, отличная была машина! Даже у нас, в зоне неуверенного приема, неплохо брал и Краснодар и Туапсе. Четкое изображение давал…

— Чего ж продал?

— А кто мне оплатит дорогу до Одессы и обратно? Да месяц жизни там? Рублей сто пятьдесят уходит…

Жене стало скучно: опять деньги. Ни одного разговора без них не обходится!

— У меня ведь уже двое, — продолжал парень, и Женя снова с интересом посмотрела на его веснушчатое лицо: ну никогда бы не сказала, что у него уже двое детей!

— Трудно совмещать с работой? — спросил старик.

— Не очень… Главное, чтоб оптика и механизмы были в порядке, а там хоть стихи пиши. Жаль вот, — продолжал парень, — кипарисы велят перед маяком срубить, сектору обзора мешают, а принялись ведь, пять лет уже растут.

— Безобразие! — возмутился старик. — Как можно!

— Нет, Иван Григорьевич, они правы. Ведь описание силуэта нашего маяка вошло во все лоции мира, и кипарисы скоро исказят его, и возможны неприятности… Вы думаете, мне не жалко? Вот этими руками перенес их…

— Да, а как муравьи? — спросил старик. — Помнишь, я тебя в лесу встретил, ты нес в ведре целый муравейник… Удался эксперимент?

Женя почти вплотную приблизилась к парню.

— С муравьями отлично. И сам не ожидал. Правда, устроили они свой муравейник не позади маяка, где я их высыпал вместе со стройматериалом, а впереди. С морской стороны…

— Хитрецы! Самостоятельные!

— Не говорите! Теперь мои маячные розы и весь наш маячный сад не объедает ни одна ползучая и летающая тварь…

«Значит, он работает на маяке!» — поняла Женя и сразу обнаружила в его веснушчатом лице, теплых серых глазах и надвинутом набекрень берете что-то моряцкое, удалое.

— А с Жоркой плохо, — вздохнул старик, — ведь как учился, а работает с оболтусами в ресторане.

— Официант — мечта любого молодого джубгинца! — засмеялся парень. — И сам сыт, и чаевые в кармане, и пляж под боком!

— Ну-ну, ты у меня, — погрозил пальцем старик, и голос его погрустнел. — Но в этом есть и правда…

«Видно, учитель», — подумала Женя. У нее был нюх на старых учителей.

— Ну вот и приехали, на траверзе Джубга, — сказал парень, и Женя увидела вдали, высоко на горе, белый домик с башней — маяк. Маяк стоял на черном цоколе и был окантован красным.

«Лазурит» подошел к причалу, далеко выдававшемуся в море. Там толпились в основном пожилые люди, одетые не по-курортному — в кепчонках, замызганных куртках, со спиннингами и подсачками в руках.

Встречались и молодые, и даже мальчишка с сумкой от противогаза.

Пассажиры стали гуськом, по одному сходить по трапу, а те, кто был на причале, подгоняли их:

— Ну-ну, веселей! Кончайте базар! На берегу наговоритесь.

Или:

— Быстро-быстро, ставрида не ждет! У нас всего два часа! И так на пять минут опоздали!

Женя не знала, что делать: сходить или нет?

— Пошли с нами, — пригласил ее молодой матрос с беспечно-синими, нахальными глазами. — Рыбачки позабавятся, а потом мы доставим вас в Голубую бухту… Если не возражаете, могу как-нибудь приехать в гости… Я знаю здесь такие первозданные места — не пожалеете. Вас как зовут-то?

— Спасибо. Я останусь здесь. — Женя отошла от него и вытерла платком лицо.

У нее не было желания знакомиться. Хотелось побыть одной, раствориться в этой красоте. И совсем не потому, что была трусихой и боялась знакомств. Конечно, она не знала многого из того, чего с лихвой хватили некоторые ее ровесницы: кое-кто успел развестись, кое-кто познал тяжбы из-за жилплощади… Женя не знала всего этого, но и у нее кое-что было…

Да, но где старик и парень? Женя стала глазами искать их.

И нашла одного старика. Он стоял на причале и отчитывал мальчишку с противогазной сумкой.

— Ты чего ж это? Все явились, а ты?

— Иван Григорьевич, — мальчишка страдальчески сморщил лоб, — у меня температура была…

— Знаю я твою температуру! — сказал старик. — Всю ночь готов сколачивать ящики и таскать на рынок, а чтобы заняться хорошим делом…

— Ну спросите у бабушки. Думаете, я не хотел?..

Как только пассажиры сошли, на теплоход ринулись рыбаки. Точно пираты, взяли они его на абордаж, со смехом и шутками лезли они через борт. «Лазурит» отвалил и помчался в открытое море, а позади остался маяк на горе, здание портпункта, домики и зелень уютного селения со странным нерусским названием Джубга…

Женя знала это название по туристской карте, которую тщательно штудировала еще в вагоне: Джубга был ближайший населенный пункт от турбазы. Но на карте Женя видела маленькую точку, а сейчас вдруг оказалось, что эта Джубга уютна и красива.

А дальше пошла потеха. Эти самые, похожие на пиратов рыбачки стали доставать из чехлов спиннинги и катушки, прилаживать к ним какие-то снасти с множеством крючков, раскладывать на деревянных диванах и просто на палубе. Мальчишка с противогазной сумкой расположился на корме. Рядом с ним стоял широкий мрачноватый парень с очень смуглым лицом и держал спиннинг.

«Как же они будут ловить на пустые крючки? — подумала Женя. — Или вот эти красные, синие и зеленые перышки заменяют приманку?»

«Лазурит» сбавил обороты, замолк, и тогда, как по команде, полетели в воду лески с грузилами, застучали в руках мотовильца, раскручиваясь, засвистели спиннинговые катушки. И потом все, как один, принялись подергивать эти туго натянутые лески. Кто резко, кто очень плавно.

Задул легкий ветерок, качнул «Лазурит», но Женя только обрадовалась: такая волна ей не страшна!

Мальчишка вдруг стал быстро вращать ручку мотовильца и на фоне темного борта Женя увидела три рыбешки.

— Ой, смотрите, смотрите, поймал! — Она бросилась к борту, слегка толкнув смуглого парня с новеньким спиннингом в руках. — Простите…

— Прощаю на первый раз, — сказал парень, не оборачиваясь.

Женя протиснулась к мальчишке и смотрела, как он ловко снял с крючков рыбешек, швырнул под ноги и снова быстро опустил леску в море.

— Они на эти перышки клюют, да? — спросила она.

Мальчишка не был расположен к разговорам.

— Не клюют, а хватают. — Он зло посмотрел на нее узкими зелеными глазами и поморщил лоб.

— А как эта рыба называется?

— Ставрида. — Мальчишка повернулся к ней плечом, наверно, чтоб больше не приставала.

Кое-кто из стоявших вдоль борта тоже вытаскивал одну-две ставриды. У одного рыбина сорвалась, и он громко досадовал. Второй ругался, зацепившись с соседом лесками. Третий, основательно запутав свою снасть, ползал на коленках по палубе.

Потом «Лазурит» включал сирену, раздавался крик: «Суши!», рыбаки поспешно сматывали лески, и судно неслось дальше. И снова двигатель замирал, и опять все повторялось.

Капитан судна, высокий, с лысеющим лбом, одетый, как курортник, в белое, посматривал из дверцы рубки на рыбаков. Буфетчица в переднике тоже наблюдала за ловлей рыбы. Остальная команда была равнодушна: одни носили тарелки с супом из крошечного камбуза, другие курили и загорали на солнце.

Вот быстро заработал катушкой смуглый, стоявший возле мальчишки, и на палубе забилась большая, граммов на триста, рыба, очевидно, ставридина.

— Ого какая! — Женя наклонилась над рыбиной и провела пальцем по синеватому боку, плотно вымощенному скользкими чешуйками. Вдруг кто-то потянул ее за рукав.

— Опять вы! — с досадой сказал мрачноватый парень, и Женя поежилась от его взгляда.

— Ой какую рыбину поймал! — завопил мальчишка, и Женя, совсем смутившись, стала поспешно вытаскивать из рукава кофточки крючок с красным перышком.

Между тем мальчишка продолжал веселиться:

— Отпусти ты ее в море, она несъедобная!

Женя вконец растерялась от его диких воплей: ребята в ее классе были куда старше, серьезней и не относились к ней так.

— Прекратить ор! — шикнул на него парень, дал звучный щелчок и окинул Женю с ног до головы быстрым взглядом. — Спокойно, сейчас помогу, — гораздо мягче сказал он, взял кончиками пальцев краешек ее рукава, и Женя увидела свежие красные мозоли на его ладонях. — Ну вот сейчас… Готово!

Он улыбнулся одними губами, опустил в море леску, и Женя взглянула на его профиль: широкий лоб, слегка вздернутый кончик носа и твердый самоуверенный подбородок.

Парень плавно дергал леску, глядел в море, но по каким-то неуловимым приметам Женя чувствовала, что он все время хочет что-то сказать. Она не ошиблась. Через мгновенье парень кинул на нее скользящий взгляд. Ей стало неприятно. Женя решила уйти отсюда и уже оторвала руку от поручня, но парень вдруг спросил:

— А вы почему не ловите?

Глубокие, черные, угрюмоватые глаза его заметно потеплели.

— Наше ли это дело? — довольно равнодушно ответила Женя.

— А среди нас есть одна рыбачка — на том борту, — сказал парень; судя по всему, он не хотел, чтобы Женя уходила. — Многих перелавливает… Не верите?

— А я не смогла бы.

— Почему же? Это так просто…

— Зато опасно: все заброшу, если сделаюсь рыбаком… Кто ж будет стирать, гладить и ухаживать за детьми?..

В глазах парня промелькнуло удивление — попался-таки на ее маленькую хитрость! Однако отшить его этой фразой не удалось.

— Зато все будут ходить в чешуе, — заверил он улыбаясь, — и мама, и папа, и многочисленные дети…

Женя рассмеялась. Он, оказывается, не такой уж мрачный и самоуверенный.

— И потом я нетерпеливая, — продолжала она.

— Разве это недостаток? — Парень ритмично дергал леску, но смотрел уже не в море, а на Женю.

— И очень большой. У меня не хватает терпения распутывать леску.

— Ну, это работа для обслуживающего персонала.

Женя улыбнулась.

— Дядь Дим, — крикнул вдруг мальчишка, — у вас что-то есть на леске, дергает как! Что же вы?

— О, и в самом деле! — Смуглый парень стал быстро крутить ручку катушки.

Женя перевесилась через борт и скользнула взглядом по туго натянутой леске.

— Одна! Вторая! Еще! — вскрикнула она.

— Ну помогайте, а то не справлюсь, конкуренты нос утрут. — Парень вытащил трепыхающихся рыб.

Рыбы плясали по палубе, топорща плавники.

— Ой, вон ту не трогайте! Не трогайте! — заорал вдруг мальчишка и быстро наступил ногой на головастую в колючках рыбку. — Морской скорпион! — Он нагнулся, осторожно отцепил крючок и отфутболил ее в воду.

— Он правду говорит? — спросила Женя.

— Сущую правду.

У парня была короткая стрижка: можно подумать, что остриженные под ноль волосы чуть отросли. Лоб у него был не из тех, которые принято называть высокими, но за ним, очевидно, кое-что да было.

— Куда их? — спросила Женя.

— В Колькину сумку. Противогазную. Хоть найдем ей достойное применение.

— Он ваш брат?

— Колька-то? Что вы!.. Но у нас с ним в отношениях высшая фаза.

— Вот как? — И подумала: «Совсем как наши факультетские мальчишки острит».

— Значит, не хотите с нами порыбачить? А то попробовали бы, — смуглый вдруг протянул ей спиннинг. — Авось получится.

Она слегка оробела от его настойчивости: добрячки и мямли настораживали Женю, но слишком самоуверенные тоже вызывали недоверие. Пробойность — она всегда не от силы и убежденности, а от чего-то другого, куда менее достойного.

— Куда теперь пошел теплоход? На Лермонтово? — крикнул кто-то из рыбаков, стоявших возле рубки.

— А почему так называется? Наверно, там был Лермонтов? — спросила Женя у смуглого.

— Вероятно. Специально не интересовался… В Тамани был, знаю точно.

— Это все знают.

Парень явно переоценивал свои возможности, и поэтому с ним все время хотелось спорить, даже тогда, когда он был прав.

— И в Геленджик, кажется, собирался Лермонтов, — пытался реабилитировать себя смуглый.

— И это не открытие. Прочтите любую биографию его!

— А вы что, приехали сюда за открытиями?

— Да, — заносчиво сказала она, — именно за этим.

«Раз он такой — нечего с ним церемониться, — подумала Женя. — Сейчас будет знакомиться, пора уже. Другой на его месте давно бы это сделал. Ребята нынче пошли практичные и не любят терять даром время…»

— Любопытно. И не подозревал, что сюда понаехало такое количество знаменитостей! С английским лордом познакомиться не удалось, так, может, с вами удастся… Простите за навязчивость — Дмитрий. — Он слегка ссутулился, отступил на полшага, чуть-чуть вроде бы поклонился и протянул руку, но так, что она могла заметить и пожать ее, а могла и не заметить.

Женя заметила и протянула ему свою — маленькую и пухлую:

— Женя.

— Очень рад. А этого оборванца величают Николаем, в просторечии — Колькой: туземец, храбрец и нахал, но исчерпывающе знает свой край… Коля, скажи, пожалуйста, здесь когда-нибудь жил Лермонтов?

— Ктой-то? — Колька снимал с лески еще две рыбины.

— Лермонтов, — повторила Женя, — у вас даже есть такой городок…

— Село, а не городок. Сходите за этим к Ивану Григорьевичу, историку нашему…

— Может, и правда заглянем? — сразу ухватился за эту мысль Дмитрий и выжидательно посмотрел на Женю. — Можно даже сегодня…

А он, видно, расторопный парень. Будто почувствовал, что ей надо кое-что выяснить о Лермонтове и что ей трудно отказаться от провожатого по незнакомым местам.

— Ну так как?

— Я ведь с вещами и еду на турбазу.

— Ну тогда завтра? Идет?

— Не знаю. — Женя отвернулась от него. За кого он ее принимает?

«Лазурит» между тем дал короткую сирену, все стали торопливо сматывать лески. Судно пошло к берегу. Женя увидела в седловине меж горами домики и услышала бравурную музыку.

— Колька, сматывай! — приказал Дмитрий.

— Успеем еще, куда спешить.

— Ты слышишь, что я тебе говорю? — Смуглый стал отвязывать от лески жилку с крючками и грузилом, вдевать крючки в пробочку, сматывать и прятать все это в сумку.

Берег стремительно приближался. На носу появился матрос в синей робе. «Лазурит» с разгона врезался носом в берег, прохрустел галькой, матрос опустил с носа трап, постлал две доски.

— Ну всего! — Женя кивнула Дмитрию с Колькой и пошла с чемоданом на нос.

Она шла и знала, что он смотрит ей в спину. Ей тоже не хотелось уходить. Теперь Женя ругала себя за излишнюю строгость и досадовала на него: ну спросил бы хоть ее адрес и фамилию или дал бы свой. То смелый, а то…

— Быстро! — крикнул матрос, стоявший на носу.

Женя хотела обернуться и помахать Дмитрию, но сдержалась.

Решительно сбежала по доскам на гальку и только тогда обернулась.

Дмитрий со спиннингом в чехле сходил по трапу.

Рядом с Женей толпились ребята в ковбойках и полуголые. Они кого-то провожали на этот самый «Лазурит». Тренькала гитара, слышался смех и напутственные крики, но громче всех кричал Колька. У Жени слегка кружилась голова, вокруг все туманилось, плыло, точно в сильную качку.

Женя встряхнулась, вытерла рукой лоб, мир приблизился к ней и снова стал ощутимым и точным.

— Вы куда? — орал Колька. — Нам ведь обратно!

— Сползай, — приказал Дмитрий. — Слышишь?

— Зачем? Отсюда тащиться больше часа по камням… Дядь…

Дмитрий махнул ему рукой:

— Хорошо, оставайся… Привет бабке!

Сердитый, с противогазной сумкой через плечо, Колька тотчас скатился с трапа. Под звуки гитары на судно полезли девушки и парни с рюкзаками и чемоданами.

Потом матрос убрал доски, поднял металлический трап, «Лазурит» взревел, с хрустом стащил с гальки нос, развернулся и полным ходом двинулся в обратный путь.

— Зачем же вы? — с бьющимся сердцем спросила Женя. — Вам ведь сюда не нужно…

— Откуда вы знаете, куда нам нужно? — Дмитрий весело посмотрел на нее. — Мне нужно именно сюда.

Женя прикусила губу. Пальцы ее чуть-чуть похолодели.

— Вам туда? — Дмитрий кивнул головой в сторону горной террасы, где стояли домики и грохотала музыка.

Женя кивнула и прикрыла ладонями уши.

— Чтоб не скучали, — сказал Дмитрий, поднимая чемодан, и Женя вспомнила парня с бакенбардами в Туапсе. — И чтоб не забывали: бодрость превыше всего!

Они шли по галечному пляжу, усеянному загорающими: вокруг белели навесы из простыней на кольях, желтели маленькие «Спидолы» — их иностранную речь перекрикивал радиорупор.

— Все правильно, — сказал Дмитрий, — чтоб всякая там заграничная белиберда не отравляла сознание нашего человека.

Женя усмехнулась:

— И как здесь при таком грохоте трава растет?

— Как горы не рушатся? — добавил Дмитрий.

— Как синеет море и светит солнце?

— Как уши не отсохнут у начальства?

Внезапно музыка прекратилась, и на мгновенье стало так тихо, что зазвенело в ушах. Затем кто-то продул микрофон, и воздух потрясли слова:

— Туристы шестьсот тридцать пятого маршрута, просьба немедленно явиться для дежурства на кухню!

— Вот это уже ласкает ухо! — засмеялся Дмитрий. — «Немедленно», «явиться»… Это располагает к здоровому отдыху.

Колька тащился сзади. У него было угрюмое, несчастное лицо.

Наконец Дмитрий поставил чемодан у домика, где регистрировали вновь прибывших, и широким жестом показал на крыльцо.

— Туристы маршрута!.. Староста дежурной группы, прошу срочно явиться!.. — снова загрохотало в тишине.

— Идите отмечаться, а я потолкую с диктором, — сказал Дмитрий, — может, ему и невдомек, что здесь от его голоса образуется зона пустынь… Не возражаете?

— Попробуйте… Желаю успеха! — Женя по ступенькам взбежала в домик.

Дмитрий зашагал к радиоузлу, а Колька остался сидеть на лавочке. «И это Дмитрий? То вел себя независимо, а то…»

Интересно, придет сегодня Лизка? Лучше бы не пришла. Он ведь так и не раздобыл денег на кино. Надо будет опять подбить бабку на кукурузу: пусть наварит, а он продаст на пляже. Это хуже, конечно, чем сколачивать ящики, но проще…

Музыка вдруг смолкла, потом раздалась еще громче. И Колька увидел, как из домика — на нем было одновременно три надписи: «Радиорубка», «Библиотека» и «Камера хранения» — вышел Дмитрий с каким-то человеком, вероятно, радистом-диктором. Они о чем-то разговаривали, яростно жестикулируя. Дмитрий показывал на огромный рупор, укрепленный на столбе, неподалеку от танцплощадки, потом хлопал себя по уху.

— Всем должно быть слышно! — громко говорил диктор. — И тем, кто на пляже, и тем, кто у дальнего мыса… Да и претензий пока что не поступало… А вы сами из какого маршрута?

— Это роли не играет.

— Покажите вашу туристскую книжку.

— Хорошо, я поговорю с кем надо! — сказал Дмитрий. — Тогда пеняйте на себя.

Диктор скрылся в домике, и не успела захлопнуться за ним дверь, как звуки неимоверной мощи понеслись над турбазой и морем.

Дмитрий подошел к Кольке.

— Вот так… Слыхал диалог?

— Что-что?

— Ну наш разговор… У тебя, брат, запасец слов не дюже… Стена, а не диктор! Ничем не прошибешь. Диктатор! А я, как и положено, потерпел фиаско…

— Что-что?

— Женя не возвращалась?

— Нет.

— Нам бы пожевать чего-нибудь. Здесь хоть и глухо, а, наверно, временами едят? А? Ну ты посторожи Женю, а я выясню. — Дмитрий скрылся в столовой, потом появился, исчез за домиком, возле которого сидел Колька, и скоро вернулся. — Наше положение, брат, катастрофическое: не хочет бухгалтерия продавать талоны на обед пришлым, просят подождать с часок: если останется что-либо от туристов, тогда посмотрят… Будем ждать?

Колька категорично замотал головой.

В стекло стукнули. Дмитрий отодвинул занавеску.

— Кто там?

На него смотрело морщинистое лицо старика, бабкиного мужа.

— Ложился бы, молодой человек… Чего свет понапрасну жечь?

Дмитрия передернуло.

— Нельзя ли ввинтить лампочку посильнее, а то с вашим светом глаза испортишь?

— Шутите, молодой человек. У нас свет стоит не столько, сколько у вас. От движка питаемся.

— А я, отец, привык по вечерам читать, тем более на отдыхе, и оплата за свет входит в стоимость комнаты.

Дмитрий задернул занавеску, лег на койку, заложил под затылок руки и стал смотреть в потолок. «Нигде, даже здесь, на отдыхе, не уйдешь от этого», — думал он. С детства и ранней юности многие благие намерения его сталкивались с житейской трезвостью и практицизмом.

Шаги старика зашаркали дальше. В комнате студенток раздавался приглушенный смех, шушуканье, шуршанье одежды, напевы модных песенок…

Вот и у них раздался стук в окошке. Студентки тотчас затихли, и Дмитрий услышал:

— Хорошо, дедушка. Сейчас.

Дмитрий подошел к окну. Свет у них погас.

Какие послушные!.. Разве могут такие постоять за себя? Что будет, когда они окончат вузы и столкнутся с жизнью?

И он, Дмитрий, когда-то был послушен, беспечен, нетребователен и довольствовался самыми маленькими радостями, которые всем в одинаковой мере отпускает жизнь. А потом это наскучило. Чего стоит оптимизм, идущий от незнания, от упрощенного понятия о жизни?

Дмитрий снова лег и подумал о Жене. Даже не подумал, а увидел ее на борту «Лазурита», в черной юбке, полосатой кофточке, туго натянутой на высокой груди, молодую, крепкую, с румянцем во всю щеку. Она даже не понимает, как хороша. Дмитрий почти был уверен, что она впервые на юге, прилежно учится на последнем курсе какого-нибудь нестоличного учебного заведения и, уж конечно, филологичка, что есть у этой Жени один-два влюбленных в нее однокурсника, но она до сих пор не решила, кому из них отдать предпочтение, что она изо всех сил старается казаться взрослей, многоопытней. Хорошо это или плохо? Плохо. Для нее, конечно. Как легко она согласилась прийти завтра утром к ресторану «Джубга», чтоб идти в Лермонтово.

Придет или нет?

Похоже, что придет, но, может быть, не столько из-за него, сколько из-за Михаила Юрьевича. Еще сегодня утром Дмитрий решил наконец достать из чехла морские лыжи — с прошлого года не вынимал. А теперь надо повременить с ними. Стоило ли заводить это знакомство? Скорее всего нет. Когда был помоложе, полегче на подъем, беззаботней, не задумывался над этим. Он любил кружить голову, и получалось. Само собой получалось. Немножко даже привык, втянулся, пока не приостыл, не устал от легких, приятных знакомств, вечерних телефонных звонков, торопливых встреч. Все кончалось одним и тем же: чувства не задевали его в общем, как должны бы, не шли вглубь потому, что не встретил он человека, который по-настоящему всколыхнул бы его. Нет, он никогда не обманывал, не обижал, не хитрил и не давал твердых обещаний, как другие. Все было честно. Правда, с маленькими допусками в свою пользу. С очень маленькими. Как же иначе? А когда наконец случайно и совершенно неожиданно встретилась, как показалось ему, единственная, добрая и красивая, переселилась с кое-какими вещичками в его комнату и стала почти женой, у нее вдруг появилось столько требований к нему, что голова пошла кругом. И ему совершенно уже не хватало времени на себя. Он стал терять то лучшее, что было в нем, и становился как все. Наверно, для того, чтобы быть примерным мужем, надо что-то сломить в себе, от чего-то отказаться. На работе в НИИ он лишь частично принадлежал себе, хотя не лез из кожи, как другие, не заискивал перед начальством, не был тщеславен, но честолюбие тщательно скрывал от всех; не проявлял должного рвения, потому что давно понял — не так-то много на свете вещей и дел, ради которых стоило бы жертвовать собой. Он это давно понял, но совсем недавно — что и личная жизнь поневоле чем-то смахивает на служебную. Месяца три назад пришлось расстаться со своей единственной, хотя это и стоило много нервов ему и слез ей. Он понял, что непригоден для такой семейной жизни, и не знал, может ли быть  д р у г а я. Ему все надоело, хотелось забыться, смыть с себя целебной морской водой, отодрать мокрым песком, выжечь благодатным кавказским солнцем все неурядицы и горечь недавней полусемейной жизни и служебных тягот. Сколько раз он убеждал себя, что на море едет только ради солнца, лыж, подводной охоты — и все.

За стеной послышался голос матери Гены:

— Ну что это за жизнь, сыночек?

— Она еще образумится, мама, никто к ней не будет так относиться, как я. Ну где она еще найдет такого? Да и ребенок у нас…

— Плохо ты знаешь женщин, сынок. Они и сами иногда не знают, чего хотят, кого любят и за что…

«Ну Елена-то отлично все знает, — подумал Дмитрий. — А мамашка-то его куда умней сына!»

— Тише, тише ты, Елена идет, — зашептал вдруг Гена, и Дмитрий услышал частый стук каблуков.

Скрипнула дверь.

— Почему вы сидите с закрытыми окнами? И почему молчите? Ну что вы так смотрите на меня?

— Ты будешь есть? — спросила старушка.

— Сыта… Ну чего? Надоело мне сидеть на одном месте, пошла прогуляться…

— С ним? — спросил Гена.

— Ну и что такого? Он приятный парень. Воспитанный, скромный, деликатный…

«Ну еще бы», — подумал Дмитрий.

— Почему же ты меня не предупредила?

Дмитрий представил красивое, несчастное, с двумя подбородками лицо Гены.

— Какой ты смешной! О каждой ерунде предупреждать! Мы с ним просто товарищи…

«Конечно, кем же вы еще можете быть!»

— …И у нас ничего такого нет…

«Ну это само собой разумеется!»

— Я помню и других твоих товарищей, — последнее слово Гена произнес с нажимом. — И я очень прошу тебя…

«Нет, он неисправим». Дмитрий зевнул, быстро разделся и натянул на голову одеяло.

Наконец подошел автобус. Он был переполнен. Дмитрий стал втискивать Женю и не без труда вдавился сам. О Кольке можно было не думать — на колесе бы уехал. Зато Тузик остался на улице. Минуту он с жалобным лаем бежал следом, лотом отстал и неторопливой рысцой затрусил по проулку к пляжу, где его ждала полная веселья и удовольствия жизнь.

В автобусе было душно, и у Жени заболела голова. К тому же сильно трясло. А когда выехали из Джубги, дорога запетляла, Женю стало мутить.

Вниз обрывались ущелья, заросшие дубовым и грабовым лесом, с белыми каменистыми руслами пересохших ручьев на дне. Зато по другую сторону виднелось море. Оно было серое, в волнах, и в тех местах, где на мгновенье открывался берег, по гальке бежала пенная атакующая цепь прибоя.

— Штормить начинает! — крикнул Дмитрию Колька, стоявший на ступеньке возле задней двери. — Не искупаешься теперь.

— Ты никогда не купался в шторм? — спросил Дмитрий.

— Вылезать трудно. Валеру однажды так трахнуло о гальку — в больницу увезли.

— Что за Валера?

— Приятель. Его брат на маяке, а второй — рыбак. Он ничего, только странный какой-то…

— А, вспомнил! Про моторку поговорить с ним не забыл?

— Что вы! Вместе сходим. Если заплатить — дадут.

Автобус несся зигзагами. Он резко заворачивал, и не успевали пассажиры схватиться за сиденья, как центробежная сила отбрасывала их в другую сторону. Вдруг Дмитрий заметил, что Женя вся позеленела. Он с трудом просунул руку в карман рюкзака и на всякий случай вытащил полиэтиленовый мешочек, потом сдвинул в сторону стекло в окне: ударил сквознячок. Стало легче.

Дорога резко пошла вниз, на табличке мелькнуло — «Лермонтово».

— Нам слезать! Скорее! — крикнул Колька.

Они с трудом протиснулись к выходу и через минуту очутились на обочине шоссе.

Женя отошла в сторонку, отдышалась, вытерла платком лицо.

Потом оглянулась и не могла сдержать восхищения: село раскинулось в широкой долине меж гор. Впереди горы были четкие, невысокие, зеленые, плавного рисунка, за ними виднелись другие — более неопределенного и мглистого контура. Некоторые горы круто уходили в небо, и линия у них была решительная до смелая. Женя вспомнила рисунки и картины поэта, с детства любившего Кавказ, — и те, что видела в институтской библиотеке, когда «проходила» Лермонтова, и особенно те, что были в Инкиных альбомах и книгах. А вдруг все-таки поэт был здесь и в свободное время любовался этими горами, морем. А может, и зарисовки делал в свои альбомы. Надо будет написать Инке об этой поездке.

Хорошо все-таки, что она решила прийти сегодня в Джубгу. Страха, а тем более недоверия к Дмитрию она не испытывала. Парень как парень. Что-то в нем даже нравилось ей. Он совсем не пытался ухаживать, не стремился понравиться ей или выставить себя с лучшей стороны. То и дело у него получалось все наоборот. Одно раздражало — уж слишком он был шумный и ничего в этом мире не щадил. Из позы, конечно. Как же иначе? Современно. И ей было немножко жаль его.

— Итак, поиски следов Михайлы Лермонтова начинаются! — громко провозгласил Дмитрий. — Экспедиция в составе трех человек: Евгения — начальник и научный руководитель, рабочие по раскопкам — Дмитрий и Николай… С чего разрешите начинать?

Женя фыркнула, подумала: «Надолго ли его хватит?» — и безнадежно махнула рукой.

По проулкам бродили жирные грязные свиньи, бегали бесхвостые линяющие петухи и куры. Домики под шифером, а чаще под серой, принявшей стальной оттенок дранкой стояли редко. Через оградки перевешивались деревья грецких орехов, айва с тяжелыми, с кулак, плодами и виноград. Тихо, сонно вокруг. Трудно было представить, что когда-то здесь грохотали пушки, двигались солдатские цепи и раздавались залпы перестрелок.

— Жду указаний, — сказал Дмитрий. — Может, для начала обратиться вон к той туземке? Ее прапрадед, возможно, был кунаком Михаила Юрьевича… — И решительным шагом направился к женщине с темным, изрезанным морщинами лицом, стоявшей у продмага.

— Уважаемая, не сохранилась ли здесь крепость, где служил Лермонтов? — с места в карьер начал Дмитрий.

— Кто? Кто, вы сказали? Вермутов? — Женщина напряглась, акцент у нее был нерусский.

— Поэт и прозаик… Его именем и село ваше названо… Неужели вы не читали его книг?

— Не помню, может, и читала. — И вдруг, заметив мальчишку, нещадно лупившего прутиком свинью, женщина закричала по-армянски. — А от крепости ничего почти не осталось. Там теперь болото, камыш да трава… Но рвы еще видны, вон там, возле бани. Сегодня женский день, барышня может помыться… А вам зачем?

— Барышне нужно, — сказал Дмитрий. — Собирает материал… Будущий ученый.

— А-а. — Женщинах уважением стала разглядывать Женю. — Я плохо говорю по-русски, спросите вон у Геворга. Может, он что-нибудь скажет…

По дороге шел усатый мужчина в сапогах и солдатских галифе.

Дмитрий направился к нему.

— Доброе утро! — радостно, как старый знакомый, приветствовал он Геворга. — Мы собираем материал о пребывании Михаила Лермонтова в вашем селе. Не можете ли вы дать нам интервью? Вы знаете, как важны для науки даже малейшие сведения о нем…

Мужчина потер сапог о сапог — они были очень пыльные.

— Был здесь, говорят. Пребывал… Потому и прозвали так… Очень великий человек был. Гордость. Я даже наизусть помню со школы: «Белеет парус одинокий в тумане моря золотом…»

— Голубом, — издали поправил Колька.

— «Что кинул он в стране далекой, что ищет он в краю своем…»

— Родном, — сказал Колька.

«Зря юродствует Дмитрий, — подумала Женя, — или он считает, что люди не понимают, не чувствуют этого и принимают все за чистую монету?»

— Ого, да вам хоть в клубе на смотре народных талантов выступать! — продолжал Дмитрий.

Чрезмерно доверчивый Геворг, кажется, был польщен:

— Что вы, что вы! Где уж мне…

— Скажите, а в вашей памяти или в памяти вашего дедушки, вашей бабушки или в памяти других пожилых людей села не сохранились какие-нибудь народные предания и легенды о Лермонтове?

«Что он делает, разве можно так!» — опять поежилась от неловкости Женя.

— Да вам лучше, молодой человек, сходить по всем этим делам и за легендами в Тенгинку, в Верхнюю Тенгинку…

Женя вдруг вспомнила, как вечером накануне ее отъезда Инка раскрыла большой том довоенного издания избранных сочинений поэта и попросила обратить особое внимание на страницу, где рядом с замечательным стихотворением «Сон» был рисунок: полосатые сторожевые будки, дальше — горы и надпись: «Тенгинский редут-форт на Шапсухе». Выходит, поэт все-таки был здесь? Как бы мог он иначе нарисовать это? И вряд ли просто так назвали его именем село. Кроме того, Лермонтов служил именно в семьдесят седьмом Тенгинском полку…

— Скажите, а эта речка, которую мы переезжали, Шапсухо? — спросила Женя.

— Она самая… — подтвердил Геворг. — Так вот о чем я говорю: в Верхней Тенгинке есть школа, там живут учителя, а здесь у нас с образованными похуже. Есть военные на пенсии, так они вряд ли… Правда, здесь ребята из Джубги вчера выкапывали пушку из бывшей крепости и ихний учитель рассказывал что-то про Лермонтова, но я запамятовал. Да и некогда было слушать: индюшки некормленые были.

— А где они выкапывали пушку? — спросила Женя.

— А вот там, повыше моста.

— Колька, знаешь где? — спросил Дмитрий.

— Откуда?

Дмитрий назидательно погрозил пальцем:

— Ну смотри, убеги у меня еще раз от столь важных краеведческих мероприятий.

Пока они шли к месту, где Колькины дружки выкапывали пушку, Женя говорила:

— Вы подумайте, мальчики: эту пушку, может, видел Лермонтов, слышал ее выстрелы и даже, возможно, сам стрелял…

— Исключено, — сказал Дмитрий, — он никогда не был артиллеристом.

— Правильно, — согласилась Женя. — Но разве он не мог быть рядом и видеть, как из нее стреляли? Вы с такой уверенностью обо всем судите и часто ради красного словца не щадите родного отца. Вы не думаете, что своими словесными упражнениями иногда обижаете людей?

— Эти люди не так обидчивы, как вам кажется, — хладнокровно сказал Дмитрий.

— Как знать.

Сквозь заросли лозняка и ежевики они спустились к полупересохшей каменистой речке, и какой-то курносый мальчишка-рыбак привел их к пушке. Она была длинная, как бревно, страшно ржавая, с забитым песком дулом. Колька нагнулся, попытался сдвинуть ее с места, но не смог.

— Ничего себе! — Он вытер ржавые руки о штаны.

— Ты что-нибудь знаешь про нее? — спросила у мальчишки Женя.

— А чего тут знать? Приехали с лопатками дурачки из Джубги. Делать, видно, нечего. Куда она? В металлолом и то не возьмут, наверно… Стара!

Колька про себя улыбнулся: точно! Верно говорит. Только рыбак он, видно, никудышный — три жалких окунька и сазанчик болтались на кукане.

— Сам ты стар! — сказала Женя. — Ничего тебя не интересует, кроме этих мальков. И не стыдно было отнимать жизнь у таких рыбешек? Пошли, мальчики, в Верхнюю Тенгинку…

До Верхней Тенгинки было километра четыре. Они шли туда по хорошей дороге, мимо табачных полей, ореховых посадок, мимо густых переплетенных лианами деревьев. А внизу раскинулись поля и сады на обширной долине. Виднелись домики, колхозные фермы, река, кинутая извилистым шнурком. А за ними голубовато-дымчатые горы.

Женя не могла налюбоваться.

Вдруг сзади прогудела машина. Колька вылетел на дорогу и поднял руку.

Машина резко затормозила.

— Лезем! — Колька бросился к кузову.

— Пожалуй, — Дмитрий шагнул к машине. — Километра три еще до Тенгинки. Давай, Женя, подсажу. — И осторожно коснулся ее плеч.

Все-таки сегодня она показалась ему лучше, чем вчера на «Лазурите», — крепкая, собранная, с фигурой завзятой спортсменки. Девчонистая, но не из робких. Нравилось, что она не поддакивает ему, как другие, не отмалчивается и ничего из себя не строит.

— Ну, так едем? — Дмитрий нетерпеливо поставил на скат машины ногу.

— Езжайте, — сказала Женя, — там подождите меня.

— Да не бойтесь, — крикнул из кузова Колька. — Здесь дорога прямая!

— Желаю удачи! — Женя помахала им рукой и пошла по дороге.

Дмитрий убрал со ската ногу. Колька, поругиваясь, спрыгнул на землю.

— Езжай… Барышня решила прогуляться, — сказал Дмитрий шоферу и побежал по шоссе.

Женя по пояс стояла в зеленой чащобе и ела какие-то черные ягоды. Дмитрий выхватил из ее рук одну ягоду, бросил в рот и скривился, настолько она была кислой.

— Что это?

— Терн, — сказал Колька. — А вон дикий виноград, смотрите! — Он потянулся вверх и сорвал с обвившей дерево плети несколько гроздьев: виноград был черный и мелкий. — Попробуйте, — он протянул одну гроздь Жене, вторую Дмитрию.

— Ничего, — одобрила Женя, — есть можно… До чего же здесь благодатная земля: брось пригоршню ягод — вырастет лес…

— Брось гусиное перо или на худой конец авторучку — вырастет гениальный поэт, — тем же тоном продолжил Дмитрий.

— Право, в вас есть что-то недоброе…

— Очень метко и справедливо! И впредь тренируйте на мне свою наблюдательность и набирайтесь доброты. — И они громко рассмеялись.

Село оказалось большим, тихим, небедным. Оно встретило их хрюканьем поросят, петушиным пением, запахом хлеба.

Пока Женя ходила в школу, Дмитрий с Колькой сидели на лавочке под развесистым, могучим, как туча, ясенем.

— Скоро занятия… Хочется в школу? — спросил Дмитрий.

— За кого вы меня принимаете? Здесь учиться еще можно — горы и леса, а вот в Джубге, рядом с морем…

— Ясно. Люди едут издалека, последние деньги собирают и одалживают, чтобы покупаться в море, поваляться на гальке, а вас оно делает оболтусами и лоботрясами… Так?

— Нет! — сказал Колька. — Не так!

— Понимаю. Здесь можно драть по двадцать пять копеек за кукурузину и два рубля за деревянный ящик, «дикарю» некуда деваться — берет… Ну, был в кино со своей крашеной?

— А она вам не нравится?

— Ничего. Вполне курортная девочка.

— А это плохо, да?

— Преотлично… Пожили бы у Баренцева моря — не такими были бы… А впрочем, правильно делаешь, что никого не жалеешь — рви и дери! Тебя тоже никто не пожалеет.

— Не понимаю, — сказал Колька, — кто меня должен жалеть?

— А тут и понимать нечего: живи и не будь дураком… А вон и начальство идет… Ну как успехи, Евгения?

— Плохо. Лермонтов, говорят, здесь не был. Он болел, когда тут стоял Тенгинский полк. Это мне сказала учительница русского языка. Она посоветовала поговорить с бывшим учителем литературы. Он сейчас на пенсии… Не знаю, стоит ли идти? И так все ясно…

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! — с преувеличенной горечью сказал Дмитрий. — Но ничего, не унывайте! Исследователи не должны вешать носа от первых неудач. Выведаем все у пенсионера… Экспедиция, вперед!

Во двор старого учителя вошли втроем. Учитель сидел на чурбачке и ремонтировал табуретку. Узнав о цели прихода, он пригласил всех в свою комнатенку с книгами на этажерке и репродукциями передвижников из «Огонька», приколотыми кнопками к стене. Конечно же, он подтвердил и еще более обосновал слова учительницы: Лермонтов в Тенгинке никогда не был — ни в Верхней, ни в Нижней. То же самое сообщили в Центральном архиве одному московскому писателю, который каждое лето жил здесь и специально интересовался этим вопросом. И все-таки при содействии писателя местные власти обратились в вышестоящие инстанции с просьбой присвоить Нижней Тенгинке имя поэта. Сделать это надо было потому, что где-то неподалеку поэт все-таки был, а кроме того, нынешние почтальоны часто путают Верхнюю и Нижнюю Тенгинку и доставляют письма не по адресу…

Под конец Женя спросила, почему в довоенном томе избранных сочинений Лермонтова приведен рисунок Тенгинского редута-форта на реке Шапсухо. Учитель достал с этажерки книгу и раскрыл ее.

— Да, есть такой… Но кто вам сказал, что это рисунок Лермонтова?

И правда, подписи поэта под рисунком не было.

— Вот так, — сказал Дмитрий, когда старый учитель проводил их до калитки и долго улыбался на прощанье. — Главное, чтоб адреса не перепутали, потому и назвали… Ясно?

— Вы неисправимы. — Женя вздохнула и отвернулась.

Они шли вдоль зеленой, клокочущей в камнях реки Шапсухо, на ходу ели кизил, терн и ежевику… Колька плелся сзади. Ему было скучно, но он не жалел, что пошел сюда, хотя вдвоем с Дмитрием у моря было бы куда интересней. Сейчас Дмитрий мало обращал на нею внимания и больше обычного поругивал, чтобы покрасоваться перед этой девчонкой. А Женька эта неплохая: крепкая, смелая, красивая и, видно, добрая, хотя и не очень-то приязненно посматривает на него. И все-таки Кольке было скучно. Ужасно хотелось что-нибудь выкинуть, подурачиться, поразвлечься… Но как?

Вдруг он увидел впереди огромное дерево грецкого ореха, нашел палку и стал сшибать плоды. Иногда орехи падали вместе с потемневшей кожурой, иногда вываливались из нее.

Колька услужливо протянул Жене горсть орехов в зеленой кожуре; она поблагодарила, взяла один и зубами стала обгрызать кожуру.

— Что ты делаешь, выбрось! — крикнул Дмитрий и дал звучную затрещину Кольке. — Беги к речке и мой руки и губы! — Он вытащил носовой платок и принялся вытирать Женины губы.

— А что такого? — ничего не понимая, спросила Женя.

— Да ты сейчас чернеть начнешь от ореховой кожуры! В негритянку превратишься! Вот уже начала чернеть…

— Нет, правда? — В словах Жени зазвучал неподдельный страх.

Колька стоял неподалеку и посмеивался: так местные мальчишки разыгрывали новичков из отдыхающих.

Женя с остервенением начала тереть губы, потом руки: кончики пальцев и каемка под ногтями в самом деле густо почернели. Затем Женя подбежала к Кольке и стала его колотить. Он, счастливый, что номер удался, орал и смеялся на всю долину, однако вырваться из ее крепких рук не мог.

— Получил? Доволен? Еще будешь?

— Буду! Доволен! — зачастил Колька.

Женя и Дмитрий улыбались.

Женя шла легко, быстро, не чувствуя усталости. День был прекрасный: прозрачное небо, дымчатые горы, леса и долины, чистый благодатный воздух. С каждым шагом она все полней ощущала радость и благоухание. Жене было удивительно и как-то странно, будто она на глазах становится — нет, уже стала — немножко другой: легкой, невесомой, принадлежащей уже не столько себе, сколько всей этой невозможной красоте, разлитой вокруг.

Она даже посмотрела на свои запыленные синие старенькие кеды, на загорелые ноги и руки, и было как-то непостижимо — они совсем не изменились, и только она, Женя, была уже не прежняя, а немножко другая, и знала это лишь она одна.

Когда они вдоль речки добрели до Лермонтова, Женя захотела посмотреть на то, что осталось от старинной крепости, построенной для защиты от горцев. Там все-таки поэт мог быть, а если и не был, то по досадной случайности. И все, что она увидит, нужно будет подробно описать Инке: может, это и пригодится ей для какой-нибудь работы. Так хотелось помочь ей, чем-то обрадовать. Сейчас, наверно, Инка ковыляет на костылях по своей душной от сигаретного дыма, забитой книгами комнате, а она, Женя, легкомысленно расхаживает в веселой компании среди таких красот. Нельзя, нехорошо, бессовестно быть такой беспечной и счастливой.

Древние рвы так заросли кустами и травой, заплыли болотом, что их почти не было видно. Как все меняет время. Оно не считается с тем, что потомкам захочется увидеть все это в первозданном виде.

Цепким взглядом, стараясь все запомнить, Женя оглядела эти полузаметные теперь рвы и валы, оставшиеся от крепости. Потом негромко сказала:

— Ну, поехали к себе, что ли?

— Опять пешком? — спросил Колька. Он не видел и не понимал, что творится с ней. — У меня ноги не казенные… Вон сколько машин ходит!

— Бедняга! — усмехнулся Дмитрий. — Сейчас мы тебя усадим к какому-нибудь шоферу и попросим, чтоб поаккуратней ехал на поворотах, а то растрясет.

Колька надулся и поплелся за ними.

А Женю так и несло вперед, и она с трудом сдерживалась, чтобы не обогнать Дмитрия, старалась не улыбаться, не показывать блеска своих глаз.

Вскоре миновали мост, перекинутый над тихой, заросшей у берегов рекой, и пошли по дороге, проложенной по краю отвесной скалы. Вверху над ними каменная стена с кривыми слоями породы, с дубками и грабами, а где-то внизу пенилось море, гнало на берег за валом вал, с грохотом разбивалось о камни и скалы. Услышав его шум, Женя вдруг почувствовала нестерпимую жажду.

— Мальчики, хочу пить… Просто умираю!

— Потерпи, — Дмитрий взял ее под руку. — Видишь, все ручейки пересохли.

Она видела, но пить от этого хотелось не меньше. Над ними пролетел вертолет, и тень его, похожая на мельницу, перечеркнула их.

— На маяке попьешь, — сказал Колька. — Скоро уже. Дядя Дима, мы там заодно и с Валерой сможем поговорить о моторке. Хорошо?

Впереди показался маячный городок, огражденный заборчиком, и знакомый белый маячный дом с башней. На заборчике у калитки Женя увидела надпись: «Вход воспрещен, злая собака». Выходит, не только яблоки и груши собственников может охранять злая собака! Кстати сказать, у маяка на большом огороженном участке росли яблони, груши и что-то на грядках.

Колька стал открывать калитку.

— А собака? — спросила Женя.

— Не бойтесь. Собаки только злых кусают.

— Откуда ж она знает, какая я?

— Входите, не бойтесь… — Колька распахнул калитку. — Этот пес старый приятель Тузика, а значит, и мой.

— Шагай! — Дмитрий слегка подтолкнул Женю в спину.

От дома с башней с грозным лаем ринулся пес. Женя вскрикнула и спряталась за Дмитрия.

— Эх ты, дурачок! Здравствуй! Своих не узнаешь? — крикнул Колька, и пес с веселым лаем бросился к нему, увидев чужих, заворчал. — Это свои, свои… — убеждал его Колька, и пес тотчас доверчиво помахал хвостом. — Вот и все, а вы…

— Ловкач! — восхитилась Женя. — Прямо укротитель диких зверей.

От маяка к ним шел человек.

— Вы куда, товарищи? Если на вертолетную площадку, то она рядом.

— Это я, Лева! — крикнул Колька. — Валера не на маяке?

— А-а, кукурузник. Где-то здесь… А эти граждане с тобой?

— Со мной, — важно ответил Колька. — Они у нас стоят… Надо поговорить. А еще напиться.

— Ну заходите, заходите. — Это был тот самый веснушчатый парень в берете, с которым Женя плыла на «Лазурите»; словно оправдываясь, он добавил: — Много тут ходит разного народа: одни думают, что здесь вертолетная площадка, другим хочется посмотреть на маяк, на башню подняться…

— Ой! — Женя дернула Дмитрия за рукав. — Я тоже хочу на башню.

— Представляю, какой оттуда вид открывается! — сказал Дмитрий.

— Ничего, обозрение хорошее.

— Я, между прочим, всю жизнь мечтал взобраться на маяк — чего стоит одно слово — маяк! А вот она, — Дмитрий кивнул на Женю, — говорит даже, что это такое место: раскинь крылья — и улетишь!

Женя толкнула его локтем в бок и подумала: ничего этого, наверно, не было бы, если бы она отправилась вчера в Голубую бухту не морем на «Лазурите», а в автобусе…

Парень усмехнулся:

— Улететь трудно, а вот птицы иногда разбиваются насмерть о стекло, крылья ломают.

— Ну, Женя не из таких. У нее крылья будь здоров! Они скорей сами ломают любое стекло… Кстати, у вас на маяке стекло толстое?

— Ничего. Бемское. Семь миллиметров. Чего ж мы здесь стоим, идемте, напою. Да и на башню можно слазить… Хотите?

— Еще спрашиваете! — воскликнула Женя. — Мы так были бы вам благодарны…

— Коль, иди ищи своего Валеру, а мы слазим, — сказал Дмитрий.

— Лезьте, — разрешил Колька. — Я там сто раз был.

Женя взяла из рук парня тяжелую эмалированную кружку, поднесла к пересохшим губам и жадно стала пить.

— Еще?

— Если можно…

Потом они по винтовой лесенке полезли вверх.

— А у вас есть смотритель маяка? — спросила Женя. — Наверно, какой-нибудь колоритный старичок с бородой, о них любят писать…

Парень засмеялся, исчез в люке вверху, и оттуда донесся его голос:

— Это по книгам. У нас есть начальник и два техника.

Женя сунула голову в люк.

— Осторожно, не ударьтесь, — предупредил парень.

Женя очутилась в круглом застекленном помещении с лампой. Вдоль стекла на шнуре висела бязевая шторка. Парень дернул ее, и перед Женей распахнулось во всю ширь, насколько хватало глаз, вспененное море, темный горизонт и небо, огромное и глубокое.

Из люка высунулась голова Дмитрия.

Он поднялся к ним, встал рядом, и Женя, чуть вздрогнув, почувствовала, как его пальцы нечаянно коснулись ее руки. Она едва заметно отвела руку, но опять почувствовала его пальцы, и от них по всему телу разбежалось тепло.

— Как работает машина? — спросил Дмитрий и постучал ногтем по толстому стеклу линз с красным цилиндром внутри. — Свет не может от чего-нибудь погаснуть?

— Что вы? Это невозможно. Одна лампа перегорит — реле сработает и поставит другую…

— А если и вторая прикажет долго жить?

— Реле поставит третью… Всего их четыре. Все не перегорят. Согласны?

— А представьте.

— Дима, ну какой ты Фома неверный! — Женя испугалась, назвав его на «ты».

— Нет, почему же, — заметил парень, — в нашей работе лучше думать о худшем, тогда никаких ЧП не будет. Если вдруг отчего-либо перестанут гореть все лампы, выйдет из строя проблесковый аппарат с моторчиком, сломается колбочка с ртутным прерывателем, которая дает нужную вспышку, тогда…

— Ну вы довольны теперь? — опять переходя на «вы», сказала Дмитрию Женя. — Маяк вышел из строя…

— Тогда, — продолжал парень, — у нас на верхней площадке будет работать дублер, он на ацетилене… Идемте, покажу. — Парень нажал ручку, открыл люк в металлической стенке, они вышли на верхнюю площадку, и сразу их захлестнул плотный прерывистый ветер. Площадка находилась очень высоко, и все вокруг двигалось — море, тучи, тени… У Жени закружилась голова, и она положила руку на поручень ограждения. Он обжег ее холодом.

Женя увидела все, что было вокруг — на море и на берегу. Далеко внизу клокотали волны, бешено вращались лопасти ветродвигателя, закинутого высоко в небо. И вдруг ей захотелось крикнуть: «Люди, любите людей! Желаю вам удачи!»

Жене хотелось, чтоб ее услышали и новые подружки по палатке в Голубой бухте, и парень с пушкинскими бакенбардами, несший с вокзала в Туапсе ее чемодан, все знакомые и незнакомые, лежащие на пляжах под солнцем, торгующие в магазинах и на рынке, шоферы автобусов на горных дорогах, ей хотелось, чтоб ее услышали в далеком городе на Ангаре и на площади Декабристов — мама, сестры, Инка, ее ученики и учителя.

Но разве это скажешь или крикнешь? Да и нужно ли? Впрочем, она уже крикнула, и, кто нужно, уже услышал ее или еще услышит, когда сам дойдет до всего этого…

А дошло это до Дмитрия? Вряд ли. Он пристально рассматривал дублер, закутанный чехлом и поставленный сюда на всякий непредвиденный случай. Ну и пусть не дошло. Все равно, несмотря ни на что, он — настоящий. И все поймет. А она, какая есть, такая и есть. Пусть. Она всегда будет такой…

— Ничего, — сказал Дмитрий парню, — теперь вижу — полная гарантия: свет не погаснет.

— А как же… У вас, простите, какая специальность?

— Работаю по локаторам. В одном НИИ. Имею дело с транзисторами и прочими игрушками.

— Понятно. Я тоже пошел по этой линии. В Одесском институте связи учусь. Заочно, правда.

Женя стояла и слушала их. Ее обдувал ветер. Пронизывал насквозь. А вокруг было море, небо и чайки. У берега грохотал прибой. Над головой бежали тучки, и солнце, пробиваясь сквозь них, ласкало ее лицо.

Женя зажмурилась, чувствуя тепло. Ей было хорошо до боли, до страха, до неприличия. По коже побежали мурашки. Жизнь, ты прекрасна. Как ветер, как море, как небо…

— Женя, поехали!

Женя очнулась. Она была на площадке одна, а парень с Дмитрием уже внутри башни, за стеклом. Парень что-то объяснял ему. Женя пригнулась, вошла в люк и закрыла его за собой.

— Зимой бывает плохо, — сказала парень, — стекло быстро замерзает, и мы вынуждены протирать его глицерином. А еще морская соль мешает: приходится смывать после сильных штормов.

Они спустились вниз. Пес преданно тыкался в руку Дмитрия, и Женя с благодарностью к Кольке вспомнила его слова, что собаки безошибочно чувствуют хороших людей, и еще она вспомнила разговор этого парня с пенсионером на «Лазурите» и спросила:

— А кипарисики уже срубили?

Парень в берете удивленно посмотрел на Женю.

— А вы откуда знаете?

— Так… Ветер рассказал. — Женя покраснела от своего ребячества.

— А-а, ну тогда все ясно. — Парень улыбнулся. — Нет, пока что остались. Рука не поднимается. Очень маленькие еще, и начальство не особенно жмет…

— А вы их не срубайте. Пересадите в другое место, чтоб силуэт маяка не страдал и его узнавали штурманы…

— Вы так говорите, будто имели дело с морем.

— А как же — имела. Я его люблю, значит, имею дело…

Дмитрий засмеялся:

— Вот это и называется женская логика! Легко им жить все-таки, а? Ни с чем, кроме своих эмоций, не считаются. Счастливицы. Все, что им кажется или хочется, то для них и правда.

— Кто их знает, может, в этом и есть истина и суть всего. Не накручивать того, чего нет. Жена моя тоже такая, удивляет иногда, но ведь хорошо живем… Да, а насчет кипарисов — это идея! Конечно, их надо пересадить куда-нибудь в другое место. Например, за маяк.

В это время от ветродвигателя к ним подошел Колька с каким-то худеньким мальчиком.

— Это Валера, — сказал Колька Дмитрию, — я с ним уже поговорил, он потолкует с Николаем, только…

— Что «только»? У вас есть какие-то встречные условия? Подзаработать решил на дяде Диме?

— Нет, — сказал Колька. — Дадите и нам покататься на лыжах? Хоть немножко…

— Ладно, пойду навстречу пожеланиям трудящихся… Так когда увидимся с твоим братом?

— Когда кончите говорить с начальником, сходим в портпункт.

— Так ты начальник? — Дмитрий быстро повернулся к парню в берете. — Очень приятно! Так вот мы с Женей желаем тебе всю жизнь светить, не прибегая к помощи дублера…

Женя одобрительно посмотрела на Дмитрия, а парень засмеялся:

— Спасибо, будем стараться…

— А к твоему брату, Валера, я приду попозже. — Дмитрий протянул Жене руку, и они сбежали вниз, к морю.

Волны отодвигали тяжелую серую гряду гальки, обдавали свежестью, отбегали, оставляя на берегу недолгие лужи. Жене было странно, что сейчас, когда море штормит, на берегу мало людей. Все привыкли любоваться только его голубизной и гладкостью, а когда оно настоящее — всклокоченное, вспененное, непричесанное, несогласное с чем-то, когда его изнутри потрясают одному ему понятные страсти, такое море не устраивает курортников, кажется некрасивым и оглушительно неуютным.

Дмитрий стал раздеваться.

— Дима, ты что?

— Ничего… — Он подвернул трусы, чтоб придать им некоторое подобие плавок. — Хочу освежиться немного…

— Никто ведь не купается!

— Ну и что? А ты не хочешь со мной? Давай! — Он вдруг подошел к ней. Женя не шелохнулась, но сердце, сбившись с ритма, заколотилось. Дмитрий легко поднял ее и понес к грохочущему валу.

— Димка, ты ошалел?! — Женя инстинктивно обхватила его руками, прижалась щекой к горячей от солнца груди и вдруг поняла, что никогда уже не сможет называть его на «вы».

Дмитрий подержал ее над кипящей пеной набежавшего вала, медленно раскачивая, точно собирался бросить в море, потом бегом отнес назад, мягко поставил на гальку и побежал в море.

— Вернись! Прошу тебя, Дима!

Но разве он мог что-нибудь услышать в таком грохоте?

Дмитрий подождал, прицелился и нырнул под обрушившийся на берег вал…

Потом они шли домой. На некотором расстоянии от них вяло плелся Колька.

— Ты еще держишься на ногах? — спросил Дмитрий у Жени, увидев впереди кафе.

— Н-не-ет, — простонала она в шутку, и, совершенно обессиленная, почти повисла на его руке, чтобы и он хоть немножко почувствовал ее усталость.

Дмитрий засмеялся, запросто удерживая ее.

— Ну и тяжела! Иди занимай место поудобней и прихвати рюкзак. Может, выпьем чего-нибудь для поддержания сил?

— Только чаю.

Очередь в кафе была небольшая, и скоро Дмитрий с двумя подносами подошел к алюминиевому столику, за которым сидела Женя. Колька в нерешительности стоял у наружного барьера.

— А ты что? — спросил Дмитрий. — Без еды обходишься? Садись. И тебе хватит.

— Я уже дома… Бабка накормит. — Колька исчез.

— Правильно сделал — ничего съедобного не осталось, — Дмитрий составил с подноса тарелки с мятыми коричневыми пирожками, фаршированным перцем, рыбой в томате и жидковатым горячим чаем в граненых стаканах.

— Нажмем?

— Нажмем. — Женя по-свойски подмигнула ему.

— Не осуждай меня, пожалуйста, что не повел тебя в ресторан «Джубга». Впереди ведь еще много времени… Успеем и туда сходить.

— Согласна. Только давай сначала я тебя приглашу. И не отпирайся…

— Буду отпираться. Я хозяин и старожил Джубги, а ты гостья, так что вынужден отклонить твое приглашение…

— Хорошо. Первый раз ты поведешь, а потом я… — Женя улыбнулась и взяла пирожок, откусила сразу половину. — А ничего, вполне съедобен, жаль, что мало взял…

— Ешь мой.

Дмитрий смотрел, как сильный, дующий с моря ветер играл ее тяжелыми каштановыми волосами.

— Чай сладкий? — спросил он, вытянув под столом ноги и открыто любуясь ее тонкой загорелой шеей, линией подбородка, прямым носом, большими светло-серыми глазами, и подумал: все-таки чертовски хорошо, что он приехал в Джубгу!

— Сладким чай не назовешь, но пить можно, — ответила Женя и запихнула в рот остатки пирожка, отчего щеки ее забавно округлились.

На Дмитрия вдруг что-то нахлынуло, и он брякнул:

— Совсем я тебя уморил, Женечка…

Она залилась румянцем от лба до шеи и на мгновенье как-то сникла.

— Умучил дорогой, маяком, своей болтливостью и этим несносным мальчишкой… Верно ведь?

— Все, что ты говоришь, Дима, всегда верно! — Она опустила голову и стала медленно разделываться с рыбой непонятного происхождения.

Когда они вышли из кафе, с моря по-прежнему дул сильный ветер, сдувал на одну сторону ее густые волосы, приятно холодил лицо. Слушая шум прибоя, Дмитрий думал, куда бы лучше отправиться с ней завтра: в ресторан или на танцы в дом отдыха «Центросоюз»?

— Ну, мне пора на турбазу.

— Жаль расставаться, но что поделаешь? — Дмитрий поправил лямку рюкзака на правом плече и пошел рядом с ней по Набережной улице.

— Плохо, что автобусы туда не ходят, — сказала Женя, — а то бы через десять минут была на месте…

— Когда мы встретимся? — спросил Дмитрий. — У вас там, надеюсь, не палочно-туристский режим?

— Не успела разобраться.

— Ну так как решим?

— Что? — Женя откинула со лба волосы и внимательно посмотрела на него.

— Завтра увидимся?

— Как хочешь. — Он почувствовал в ее голосе безразличие и усталость, увидел, как дрогнули ее сухие, потрескавшиеся губы, и в нем что-то непривычно дрогнуло. Но он тут же взял себя в руки и жестковатым голосом спросил:

— Где?

— Мне все равно.

— Приходи завтра в девять сюда. Я живу за этой калиткой. Не увидишь меня на пляже — заходи домой.

— Ладно… — неуверенно сказала Женя, и в глазах ее, как показалось Дмитрию, что-то влажно блеснуло. — Я пошла…

— Давай руку. — Дмитрий пожал ее узкую сухую ладонь. — До скорой встречи, — и зашагал к бабкиной калитке.

Ему очень хотелось обернуться и посмотреть, как она будет разуваться и переходить речушку, как будет двигаться ее маленькая фигурка вдоль ревущего моря по направлению к Ежику, но он сдержался.

Дома Дмитрий прилег на койку, вытянул уставшие ноги. Заложив под голову сцепленные руки, уставился в потолок и представил, как идет сейчас Женя по пустынному берегу неспокойного моря, спотыкаясь о камни и коряги, выброшенные волнами. А до Голубой бухты четыре километра.

За стеной вдруг раздался быстрый нетерпеливый шепот Елены:

— Ну, ну? Чего ж ты?.. Да не бойся, они ушли со Светкой на час, а теща — к какой-то старухе. Познакомились здесь…

— А если нагрянут? — с акцентом спросил незнакомый мужской голос.

Дмитрий не двигался. Уйти? Но с какой стати?

— Не думала, что ты такой! — Елена тихонько засмеялась, за стенкой что-то зашуршало, об пол стукнулись сброшенные туфли.

— О ты моя… золотоволосая, — зашептал жаркий, с придыханием, мужской голос. — Давай уйдем туда же. Ты успеешь вернуться…

И Дмитрий услышал слова, которые совсем недавно говорил и он. Внутри что-то царапнуло. Он решительно встал, громко стукнул ногами об пол и радостно сказал:

— Ах это ты, Геннадий, ну входи, входи! Елена? Не видел. Где ж ей быть, как не дома? Ну говори же! Чего ты молчишь! Геннадий! Куда ты уходишь?

Дмитрий замолк. За стеной послышалась судорожная возня.

— Куда ж я, куда? Я говорил тебе… Он сейчас войдет… Он…

— Прыгай в окно! — приказала Елена. — Ну скорей. Ты мужчина или нет? Быстро!

Скрипнуло окно, и раздался стук туфель.

Дмитрий засмеялся, взял со столика «Комедиантов» Грина, раскрыл, глянул на страницу и четко увидел в россыпях разбежавшихся темных букв галечный берег и маленькую бредущую вдоль него фигурку…

В этот вечер Колька выцеливал из пневматического ружья тигра. В тир опять вошла Лизка.

— Ну опоздаем ведь… Уже пускают!

На Лизке было коротенькое платьице, рыжие волосы подняты стожком, а краешки губ были слегка — ни один учитель не придрался бы — подведены помадой.

— Да постой, не говори под руку, — Колька нажал спусковой крючок, но тигр на противоположной стенке и не шелохнулся. — Возьми поешь, — Колька подставил ей карман, набитый орехами.

Лизка сунула руку, захватила такую горсть, что рука не вылезала обратно. Пришлось немного отсыпать.

Колька снова прицелился. И когда стало слышно, как рядом, в открытом кино, заиграла с экрана музыка, нажал крючок: тигр свалился и закачался.

— Видела? — вскрикнул Колька.

Лизка громко защелкала орехами.

— Коль, мы уже опоздали… Началось!

— Погоди, вот собью самолет, и пойдем.

В тире оставался не один он. Человек шесть с ружьями стояли у барьера. Они выбирали мишени и целились. Выпустив все пульки, Колька купил еще — на кукурузе он неплохо подзаработал. Хватило и на кино, и на длинный блестящий фонарик, и еще бренчало в кармане рубля полтора мелочи.

Лизка крутилась за его спиной и ныла.

Сбив наконец самолет, Колька зашагал к двери кинотеатра и протянул контролерше билеты. Все уже сидели на длинных скамейках, а они с Лизкой шли по гремящей под ногами гальке — ее специально завезли с моря, чтоб после дождей не было грязи. Уселись не на свои места, а где поудобней. Шла польская картина «Как быть любимой». Колька бросал в рот орехи, оглушительно щелкал в прислушивался, как в тире звучно хлопали выстрелы и постукивали о стенку свинцовые пульки.

Картина показалась ему скучной и бессодержательной. Какая-то немолодая тетка летела на самолете в Париж. Хорошенькая стюардесса то и дело подавала ей на подносе по рюмочке коньяку. Тетка вспоминала прожитые годы: театр в Варшаве, свои роли, любовь к актеру, игравшему главного героя. Потом случилась война, в город явились нацисты, и этот актер, кажется, убил одного из их прислужников. Несколько лет актриса прятала актера у себя, а он все был чем-то недоволен, кричал, что она виновата, потом выпрыгнул из окна и убился. Муть какая-то, ничего не поймешь!

Во время сеанса в лучах киноаппарата то и дело вспыхивали ночные бабочки, и Колька вдруг подумал, что о ни очень похожи на самолеты, схваченные в ночи светом прожектора. Он щелкал орехи и жалел, что истратил на кино деньги и не сбил в тире еще утку.

— Раскуси, Колечка, — попросила Лизка и достала изо рта орех. — Ну никак… Зубы, боюсь, поломаю.

Колька кинул в рот мокрый орех, раскусил и протянул ей:

— Кушай.

Лизка вкусно захрустела орехом.

— Ну как тебе? — спросил он, когда картина кончилась и они вышли.

— Чепуха на постном масле. — Лизка усмехнулась. — Ничего нельзя понять. Какие-то все ненормальные…

— Не говори…

Над маленькой темной Джубгой высоко горели августовские звезды.

Колька взял Лизку под руку, и она немного придвинулась к нему. Когда Колька ходил с гурьбой ребят, он любил показывать свое превосходство: то дернет Лизку за платье, то ущипнет. Лизка била его по рукам и говорила, что он ведет себя неприлично. Мальчишки завидовали — не всем хватит смелости на такое. А девчонки сердито поглядывали на Лизку и с полнейшим равнодушием на Кольку. Он-то отлично знал истинную цену этому равнодушию. Но теперь, когда знакомых мальчишек поблизости не было, странно было бы щипать. Хорошо было идти с ней под руку и чувствовать теплый ее бок. Жаль только, никто в темноте не видит, какие у нее красивые рыжие волосы и голубые глаза. Хоть бы фонариком кто осветил и посмотрел, что ли, на ее серебристое, выше коленок платьице!

— А знаешь что? — сказал Колька на прощанье у Лизкиной калитки. — Мы с владельцем моторки договорились, послезавтра Димка будет на морских лыжах кататься… Три рубля в час… Приходи.

— Ужас как дорого! — воскликнула Лизка. — Это какой Димка?

— Ну Дмитрий… Который у нас живет… Если только море успокоится…

«Не пойду больше в Джубгу, никогда не пойду, — твердо решила Женя, приближаясь к Голубой бухте, уже затихшей, без музыки, без привычного гама туристов. — Не мог проводить. А что, если бы мне повстречался нехороший человек? Ему все равно, что будет со мной, нет у него ничего ко мне. Ничего нет…»

Женя шла вдоль моря очень быстро, будто за ней кто-то гнался. Ей все время чудилось, что из-за больших камней за нею кто-то следит, подсматривает и вот-вот набросится. Два раза она подвернула ногу и, прихрамывая, летела дальше. Слева от Жени клокотало море, справа — кромешная тьма гор.

Быстро поужинав в столовой, она пришла в свою палатку и сразу села за письмо Инке. Однако написать она смогла только половину странички, потому что глаза слипались от усталости, тело ломило и душила обида, что Дмитрий оказался не таким, как она думала. Она спрятала письмо в чемодан и замкнула его на ключик.

Соседки по палатке где-то бродили. Женя разделась и со слезами на глазах забралась под тонкое одеяло. Она вытерла краем простыни лицо, натянула до подбородка одеяло, уставилась в брезентовый потолок и стала вспоминать прошедший день. Сто раз была права Инка, когда говорила, что с нынешними «мужиками» надо держать ухо востро, заставлять их уважать себя, уметь настоять и постоять за свои интересы.

Почему, например, она, едва познакомившись, должна бегать к Дмитрию в его Джубгу за четыре километра? Разве он не мог прийти к ней или на худой конец встретить ее на полпути? А то пожал на прощанье руку: «Завтра жду тебя к девяти», — и ушел не оглянувшись. Нет, надо выбросить все из головы и спокойно отдыхать — ходить в маршруты, купаться, сдружиться с соседками по палатке и забыть обо всем и всех. Ведь впереди второй в ее жизни, и очень нелегкий, учебный год с напряженной программой, со сложными, требовательными ребятами…

Женя не слышала, как вернулись в палатку ее соседки и долго шептались. А утром, едва проснувшись, вдруг заволновалась — не опоздала ли? В смятении посмотрела на часы и успокоилась. В купальнике вышла из палатки, искупалась в море, потом позавтракала и по знакомой каменистой тропинке помчалась в Джубгу.

Она бежала мимо выброшенных на берег черных коряг и корней, напоминавших ей то слонов, то гигантских спрутов, то каких-то неведомых чудовищ. Бежала легко, радостно, напрочь забыв все, о чем думала вчера, и море, приветствуя ее, салютовало ударами волн.

Вон и Джубга, и за небольшой речушкой Набережная улица. Чем ближе она подходила, тем сильней замирало сердце.

Женя чуть замедлила бег, отдышалась, поправила платье и вдруг увидела Дмитрия. Он сидел на скамейке у калитки. Рядом с ним неизменный Колька с Тузиком. Увидев ее издали, Дмитрий вскочил и пошел навстречу. Его матово-смуглое, широколобое, мрачноватое лицо непривычно заулыбалось. Видно, он успел что-то сказать Кольке, потому что на этот раз тот остался на месте и даже сделал вид, что незнаком с ней. Зато Женя поступила иначе.

— Привет, мальчики! — крикнула она, пожав одной рукой руку Дмитрия, второй помахала Кольке с Тузиком.

— Здорово! Пошли побродим. — Дмитрий увел ее подальше от скамейки у бабкиной калитки. Они присели на пустынном песчаном пляже и смотрели, как оглушительные валы, вздымаясь и опадая, стремительно набегали на берег. Глаза у Дмитрия были чуть виноватые.

Женя сидела, положив щеку на теплые колени, и косо — снизу вверх — смотрела на Дмитрия, на его коротко подстриженные темные волосы, на прямой, слегка вздернутый нос и на такие новые, непривычные, всю жизнь, казалось, знакомые ей карие глаза.

— Все обошлось? — спросил он.

Женя кивнула и изо всех сил старалась спрятать улыбку, радость, счастье, что они снова вместе.

— А как ты, Дим?

— Что я? Как всегда… — Он неожиданно смутился. — Когда ты успела так загореть? Ты ведь сибирячка, северных кровей девчонка…

Женя почувствовала, как под его взглядом начинает медленно краснеть.

— Если бы ты был в Иркутске и знал, какая летом бывает у нас жарища — в два дня нос облезет, хоть перчатки из кожи шей. Зато Ангара все лето как лед.

— Об этом я слышал… Ты счастливая. Своими глазами видела «священное море». Как оно? Красивое, наверно?

— Спрашиваешь! Мы туда часто ездим компанией или с учениками, как вы в свой Петродворец…

— Мы говорим по-старому — Петергоф. Кстати, это там твой великий любимец увидел однажды на море парусник и мгновенно сочинил «Белеет парус…». — Глаза у Дмитрия опять стали насмешливые и безжалостные.

— По-моему, он не только мой любимец. — Женя стала рассказывать о школе, о самых интересных учениках, о родном городе, раскинувшемся по обоим берегам стремительной Ангары, где за толстой оградой Знаменского монастыря похоронена княгиня Трубецкая, та самая, которая поехала на каторгу за своим мужем. До сих пор на ее каменном надгробье даже зимой лежат живые цветы…

Дмитрий встал и протянул ей руку:

— Пойдем пошатаемся по Джубге?

— Пойдем.

Дмитрий взял ее за кончики пальцев и медленно поднял на ноги. И уже не отпускал. И слабое тепло его пальцев прочно вошло в нее и все время остро чувствовалось, жило в ней. Они шли, в такт шагам размахивая сплетенными пальцами, и разговаривали. Незаметно для себя он рассказал ей, что родители его погибли в блокадном Ленинграде. До сих пор смутно, как сквозь обледеневшее стекло, он видит и помнит одинокие трамваи в осевших сугробах, грязные тропинки на пустынных заснеженных проспектах, тени людей с саночками, к которым были привязаны обросшие сосульками бидоны с водой, изможденных, больных людей и мертвых, завернутых в мешковину или одеяло. Он едва-едва помнил — или ему казалось, что помнил, а на самом деле позже, начитавшись книг о блокаде, вообразил себе — насквозь промерзшую комнату с печуркой-«буржуйкой» в углу, алюминиевую кружку с киселем из столярного клея, который сварила для него мать, ее провалившиеся на худом лице глаза.

Женя слушала, и сердце ее сжималось от жалости, хотелось что-то сказать в утешение, но Дмитрий неожиданно перевел разговор на Инку.

— Скажи, только честно, Инка на отдыхе сделала бы для тебя то, что ты для нее?

— А как же! Сделала бы все, что я попросила бы.

— Ты в этом уверена?

Женя кивнула.

Они прошли мимо кинотеатра и вышли к ресторану «Джубга».

— Заглянем? — предложил Дмитрий. — Опрокинем по рюмочке.

Они сели за столик и выпили немного армянского коньяка, выдумывая самые немыслимые тосты. Дмитрий хотел заказать еще, но Женя отказалась — и так захмелела, щеки горели, на душе было легко и радостно. Она смеялась, без умолку болтала.

Когда они вышли из ресторана, Женя спросила:

— А рынок здесь есть?

Всегда, приезжая в незнакомый город, она ходила на рынок, и не столько ради покупок, сколько для того, чтобы по его товарам, продавцам и покупателям понять, что это за город и что за люди живут в нем.

— Какой же поселок без рынка? Колька говорил, что он за баней…

Рынок, окруженный невысокой оградой, разместился под большими старыми тополями. За длинными столами скучали продавцы, несколько ленивых курортниц с яркими сумками ходили и приценивались.

— Не густо здесь, однако! — сказал Дмитрий. — Чего купим?

Женя быстро окинула взглядом столы.

— А хотя бы орехов! Давно не ела фундук. У нас его нет — только кедровые.

— Фундук так фундук! Заодно проверим, что здесь за народ.

— Как ты это проверишь?

— Сейчас увидишь. Не люблю, когда меня обманывают. Итак, не удивляйся… — Он подошел к седой, сухонькой, в белом платочке и фартуке бабке с мешком фундука.

— Почем?

— Двадцать копеек, сынок, первосортный… Дешевле не найдешь… — Бабка пододвинула ему граненый стакан.

— А почему в нем пустого места больше, чем заполненного? Надуть хочешь сынка? Воздухом торгуешь.

Жене стало неловко. Она стеснялась торговаться, не умела, как говорил Дмитрий, постоять за себя.

Бабка засуетилась, тут же потрясла стакан, добавила в него еще немного орехов и высыпала в карман сначала один стакан, потом другой.

— Сразу бы так. — Дмитрий, довольный собой, обернулся к Жене. — А как насчет персиков? Есть желание?

— Ни одного еще не съела в этом году!

Дмитрий подошел к небритому худому старику, сам положил несколько пушистых желтых персиков из корзины на ржавые старинные весы со стрелкой и спросил:

— По твоим весам, дедка, вроде бы килограмм?

— Верно, — подтвердил тот, — ровно килограмм… Берешь?

— А не маловато ли для килограмма персиков?.. Проверю — не возражаешь? — И, не дожидаясь согласия, Дмитрий переложил персики на обычные весы с гирями, стоявшие рядом. — Недовес-то какой, а? Ай-ай, нехорошо, дедка… Мы приближаемся к светлому будущему, а ты?

Старик что-то недовольно проворчал, бросил на весы еще персик и, не глядя на Дмитрия, высыпал их в куль из газеты.

— Все они здесь такие, воспитывать их надо, — назидательно и в то же время как бы ища у Жени поддержки, сказал Дмитрий.

— Верно, Дима… Здорово ты их! — тут же, не задумываясь, поддержала его Женя, однако на душе у нее был неприятный осадок. Ей не хотелось бы никогда больше встречаться на рынке ни с этим стариком, ни с бабкой.

— Пойдем, Дима, за речку, хочется тишины, а главное, чтобы ни души вокруг. Я ни разу не была в кавказском лесу…

— Что ж, я не против. Но как мы будем там колоть орехи? Зубами? У зубных кабинетов всегда длинные очереди…

— Димка, ты как ребенок! А камни на что? Захватим — и дело с концом.

Он нашел два увесистых камня и положил их в карман.

Они прошли через длинный мост, сбежали с откоса и по едва заметной тропинке углубились в перепутанную лианами чащобу. Здесь было так дико, будто и не было под боком Джубги. Высоко над ними синело бесконечное небо, суматошно летали разноцветные бабочки. Женя держала под руку Дмитрия, всем телом ощущая его горячий крепкий локоть. И хотя идти было тесно и неудобно, она не отпускала его. Несколько раз они сворачивали на боковые, более тесные и узкие тропинки, попадали на крошечные уютные полянки и наконец на одной из них присели отдохнуть. Дмитрий выгреб из кармана орехи и горкой сложил на траве, из другого кармана извлек камни. Один — плоский — служил наковальней, другой — кругловатый — молотом.

Выбрав самый крупный орех, Дмитрий расколол его и протянул Жене. Вместе с орехом она тихонько потянула его за руку к себе.

— Ты что?

— Я хочу тебя поцеловать, Дима… — Она прикоснулась щекой к его щеке, обняла и, зажмурившись, поцеловала в шершавые губы. На мгновенье испугалась собственной смелости, но не было сил противиться этому, да и не нужно. Она почувствовала поцелуи на лбу, на шее, плечах, еще крепче обняла его, ничего уже не помня и ни о чем не думая…

Через день море успокоилось. Снова на пляже появились загорающие — кто под тентом, кто просто на разостланных полотенцах. Толстенная тетка ходила по берегу и продавала бусы из раскрашенных ракушек и большие розоватые рапаны; у чебуречной «Светлячок» в плавках и купальниках простаивали в очереди любители пива, шашлыков на деревянных палочках и жирных — масло с них капает — чебуреков. Море оглашалось криками и смехом.

В этот день, когда ярко светило солнце и пляж жил своей безалаберной жизнью, один малыш, оседлавший у берега огромного резинового морского конька, вдруг завопил, показывая пальцем на море. Все, кто был поблизости: дулся в карты, читал или ел виноград, — невольно поглядели в его сторону. Метрах в ста от берега мчалась моторка, а за ней человек на лыжах в белой рубахе и пробковом шлеме. Он шел зигзагами, резко меняя курс.

— Ой, смотрите! — крикнул кто-то. — У него шапка упала!

Лодка развернулась и помчалась в обратном направлении. В одно мгновенье человек нагнулся, но, видно, промахнулся. Лодка сделала второй заход, человек снова рывком пригнулся, схватил шлем, надел его на голову и понесся вдоль берега.

— Смельчак какой! — сказал кто-то.

— А по-моему, задавака и пижон! — бросил другой.

Между тем моторка с лыжником почти исчезла из поля зрения, потом снова появилась в белых бурунах и пене, подлетела к причалу, где сидели Женя, Колька, Лизка, Андрюшка и Валера.

Женя с восторгом смотрела на Дмитрия. Он летел по волнам и во весь рот улыбался. На полном ходу он отпустил у берега веревку и на широких синих лыжах вынесся на мелководье. С трудом удерживая равновесие, он легонько коснулся одной рукой гальки.

Женя бросилась к нему.

Дмитрий спокойно снял лыжи и вышел на берег.

— Проиграла? — спросил он. — Только снизу чуть подмочил.

Женя потрогала его рубаху.

— Сухая! Вот не думала! Ну что ж, с меня «Мускат» или «Кокур»! Сегодня же куплю…

— Где распиваем?

— Где хочешь… Мне все равно.

С Дмитрием везде было хорошо — и у моря, и в летнем кинотеатре, и на прогулках, и в его комнатушке. Оба они за эти два дня устали, похудели и обалдели от счастья. Губы опухли от поцелуев, глаза смотрели отрешенно и… виновато. Никого, кроме себя, не замечали они вокруг. Точно во всей Джубге были только они двое.

— Ладно. Обдумаем, — сказал Дмитрий. — А сейчас, хочешь, я тебя поучу кататься на лыжах?

Женя стащила через голову платье, осталась в полосатом купальнике и заметила, что Лизка не сводит с нее своих сильно подведенных глаз.

— Только смелей, — начал инструктировать ее Дмитрий. — Крепко стой на лыжах и ноги держи вместе. Ну? Николай, бросай веревку!

Женя, придерживаясь за плечо Дмитрия, кое-как сунула ступни в специальные полукруглые крепления притопленных у берега лыж, выпрямилась, поймала на лету веревку.

— Главное, не робей и легко держи корпус.

На берегу собралась толпа ротозеев.

— Пошел! — крикнул мотористу Дмитрий.

Мотор взревел, веревка натянулась, кончики лыж вынырнули из моря, вода заклокотала. Женя стремительно выскочила на поверхность, но тут же потеряла равновесие и упала в брызги и пену. Одна лыжа всплыла, вторая продолжала держаться на ноге. Веревка выскользнула из рук.

— Устойчивости нет! — Дмитрий подбежал к Жене, снял с ноги вторую лыжу. — Давай снова.

Женя проехала метра два и опять ухнула в воду.

— Отдохни, — сказал Дмитрий и еще минут двадцать носился на лыжах, потом вернулся, отпустил веревку, и дикая скорость инерции вынесла его на берег.

К нему подошел Колька:

— Дядя Дим… Ну хоть разик…

— У нас еще есть время? — спросил Дмитрий у моториста.

— Две минуты.

— Прокати его… Пока не расквасит нос, не успокоится.

Колька оказался слишком легок для больших широких лыж. Ноги его ходили в креплениях, и, как только моторка, взревев, вынесла его на воду, лыжи дернулись в разные стороны, разъехались, и Колька под хохот Андрюшки и Лизки нырнул головой в воду. Особенно хохотал Андрюшка, но в его смехе были не беспечность и веселье, а плохо скрываемая месть. «Ну и черт с тобой, — подумал Колька, — правильно сделал, что не взял тебя в Лермонтово. На эти лыжи ты не станешь. Даже прикоснуться не дам…»

Колька подобрал лыжи, притопил их, сунул в крепления ноги, но моторист крикнул, что время их истекло.

— Ну еще пяток минут накинь! — попросил Колька.

— А кто платить будет — бабка?

Загорелый мускулистый моторист кинул ему мокрую бельевую веревку, которую Колька по просьбе Дмитрия стащил из сарая: просить у бабки не имело смысла — не дала бы.

— Слушайте, — сказала вдруг Женя. — Я…

— Тише, — Дмитрий положил ей на плечо руку, — наше время кончилось. Не огорчайся, еще научу…

Колька скис и поднял из воды лыжи.

— Ну что ж. За мной долг. Побегу за «Кокуром», — сказала Женя. — Ты меня здесь подождешь или домой принести?

— Не спеши. Успеется…

— Дим, я говорила тебе, что завтра рано ухожу в поход?

— В поход? Куда? Зачем? — Судя по тому, как вытянулось и поскучнело его лицо, Колька понял, что эта новость была для него полной неожиданностью.

— В Геленджик едем. На катере. А там — в Фальшивый Геленджик. Оттуда пешком по лесу реликтовой сосны в Джонхот, где жил Короленко, там даже есть дача его брата…

— Ясно, — угрюмо сказал Дмитрий. — Послушай! Плюнь ты на все эти экскурсии по достопримечательностям и музеям… Здесь же лучше!

— Не спорю. Но ведь я ни разу еще не ходила в походы, хоть и считаюсь туристом. Меня грозятся отчислить. И потом, сам понимаешь, я обещала Инке…

— Что ты еще обещала ей? — Колька увидел, как правая бровь Дмитрия насмешливо полезла вверх.

— У нее пустяковая просьба… — стала уклоняться от прямого ответа Женя. — Надо побывать в Геленджике…

— Ой, смотрите! — вдруг прервал их разговор Андрюшка. — Колька, от вас съезжают!

По причалу шел дядя Гена с матерью и дочкой. На нет была шляпа с бахромой, в руках два тяжелых чемодана и рюкзак за плечами. Немного отстав, шла Елена в тщательно отглаженных брюках, полосатой кофте и тот, с усиками, в костюме, белой сорочке с галстуком, несмотря на жару. Он что-то быстро говорил ей. Елена улыбалась, благосклонно покачивала головой. Из-за мыса показался теплоход. Гена поставил на причал чемоданы.

— Иди, Коля, попрощайся, — сказал Дмитрий. — Ведь они долго жили у вас.

— А вы?

— Что я?

— Вы дружили с ним… У моря разговаривали…

— С него хватит и этих усиков. — Дмитрий поднял на плечи уже просохшие лыжи. — Ну, тронулись.

Колька побрел за ним. Хоть день был и неудачный (с лыжами ничего не получилось, дядя Гена неожиданно съехал), но это мало огорчало Кольку, потому что рядом был Дмитрий. Много отдыхающих приезжало в их Джубгу, но никто еще не привозил с собой морские лыжи и не ездил на них с такой лихостью. Отблески Дмитриевой славы коснулись и Кольки. Они шли домой, и на них заглядывались, провожали восхищенными взглядами. Не говоря уже о мальчишках — целая толпа их бежала следом, и каждый норовил что-то спросить об устройстве лыж, о технике езды. Дмитрию скоро надоело объяснять, и тут на помощь пришел Колька.

— Ничего особенного, — говорил он, — главное — купить лыжи и не теряться, а там любой сумеет.

— Чего ж ты не сумел? — спросил Андрюшка.

— Я легкий был сегодня, забыл пообедать.

— Говори!..

— Точно. Вот пообедал бы — и нормально. Промчался бы не хуже… Ну, может, и похуже Дмитрия, но проехал бы.

В калитку двора Колька не пустил никого, кроме Дмитрия, Жени и Лизки. Андрюшку отгонять не пришлось, сам не пошел, наверно, обиделся. Зато остальную ребятню Колька бесцеремонно отогнал. Дмитрий с Женей исчезли в комнатушке и очень долго — целую вечность — не выходили. Колька прохаживался по двору, время от времени поглядывая на их дверь.

Досадно было: теперь Дмитрий куда больше внимания уделял Жене, чем ему, Кольке, и не так-то просто было поговорить с ним. А когда уходил с Женей гулять, то Кольку больше не приглашал. Лишь когда они купались возле их дома, Колька всегда был рядом, давал на правах старожила разные советы и хвастался приятелям своей дружбой с ними…

Потом, к счастью, Женя, несмотря на все отговоры, уехала в маршрут, и лучи Дмитриевой славы стали еще ярче освещать Кольку: ведь Дмитрий жил рядом, и никто лучше Кольки не знал его… Никто!

Теперь Колька не отставал от него буквально ни на шаг и, не будь на свете бабки, переселился бы в его комнатушку и спал бы хоть на полу, зато рядом с его койкой. Незаметно для себя Колька стал важничать, не замечать ребят. Даже к Лизке охладел.

Однако к славе быстро привыкают. Так случилось и с Дмитрием, тем более что он дал слово до возвращения Жени на лыжи не становиться. В первые дни Дмитрий охотно ходил с Колькой вверх по реке Джубге, они купались, ловили креветок (здесь их называли рачками), но потом Дмитрию все это надоело, и он больше валялся на пляже.

Как-то Колька спросил у него, не стало ли ему здесь скучно.

— Отстань. — Дмитрий отвернулся.

Колька почему-то вспомнил, как месяц назад ему тоже стало вдруг невыносимо скучно и его потянуло к матери. Он приехал в Адлер и зашел в кафе «Лайнер» — прозрачное, как аквариум, с самолетом на двери, с низенькими удобными столиками. Мать в белом фартуке и наколке принесла ему окрошку и двойную порцию сосисок, потом тайком ткнула шоколадку. Он ел и смотрел и окно, как выключив мощные турбины, идут на посадку серебряные Илы и Ту, как трещат вертолеты. Джубга по сравнению с Адлером и Сочи — жалкая провинциальная деревушка, тихая и сонная.

Мать подсела к Кольке и молча смотрела, как он с жадностью все поедает. По щеке ее поползли слезы.

— Ты чего, мам?

— Да ничего, так, сынок. Кушай.

Колька насытился и доедал уже без охоты, а шоколадку припрятал на потом.

— Бабушка не обижает?

Колька помедлил с ответом. Ему вдруг захотелось сказать правду.

— Ну чего ж ты молчишь? Говори!

— Не обижает, — подумал и добавил: — Чего ж говорить…

Ему вдруг наскучила вся его прошлая жизнь с беготней по пляжам, со всеми бабкиными клиентами, с ежедневным сбиванием ящиков и продажей кукурузы. Хотелось чего-то другого.

Чего? Этого Колька не знал. Да и Дмитрий не мог помочь — не до него ему сейчас.

Колька видел, что временами Дмитрий грустил, хотя внешне мало что изменилось в его жизни: по утрам он, как и прежде, делал зарядку у моря, подтрунивал над соседками-студентками, дразнил Тузика. И все-таки что-то ушло от него. Дмитрий вдруг навалился на книги. Он читал запоем. Даже к морю ходил с книгой под мышкой. Морских лыж он не вынимал больше из чехла. Зато достал ружье для подводной охоты и однажды убил около Ежика трех хороших лобанов. Нельзя сказать, что удача особенно обрадовала его.

С безразличным видом вошел он во двор. В одной руке короткое ружье со сверкающим на солнце металлическим прикладом, в другой — рыбины на веревке.

— Где бабка? — спросил он у Кольки.

Бабка как раз выходила из пристройки к летней кухне. Она шла сутулясь, с повязанной шерстяной шалью поясницей.

— Чего тебе?

— Вот, — Дмитрий потряс лобанами. — Пожарь.

— Ох ты, боже мой! — запричитала бабка. — Да где ж я керосину наберусь? Вон куда ходить надо! И масла нет.

— Ох и зловредная же ты! Как только мужик до сих пор не сбежал от тебя.

— Снеси в кафе, подмигни девкам — мигом изжарят.

— А я хочу, чтобы ты… Вон какие наколки на руке. Небось многих мужиков с ума свела?

— Ладно тебе, зубоскал. — В голосе бабки почувствовалась гордость.

— А ну покажи, что за наколки? — Дмитрий потянул ее за руку.

— Не трожь! — Бабка вырвала руку и как-то странно, стыдливо засуетилась, зашмыгала носом. — Что к старухе пристаешь? Молодых вон полон дом.

Дмитрий так и не увидел, что у нее наколото, но Колька-то за многие годы жизни с бабкой успел разглядеть. Там было много любопытных вещей: русалка, голый усатый мужчина, якорь и, конечно, сердце, пронзенное стрелой. Надпись на руке была только одна: «Жорик навеке твая!!»

Много раз хотелось Кольке спросить у бабки, что это был за Жорик. Ведь дедушку-то звали Михаилом.

— Да куда теперь молодые, — сказал Дмитрий, — разве сравнишь их с такими, как ты! Небось не один пенсионер из твоих клиентов сох по тебе… Ладно, бабка, я не жмот. Бери одну рыбину себе, остальные жарь.

Бабка быстро протянула руку, и Дмитрий увидел все художества на ее руке.

— Давай уж. Нет житья от вас бедной старухе… Что с тобой поделаешь! Последний керосин дожгу… Колька! — крикнула она вдруг повеселевшим голосом. — Чтобы завтра сбегал с бидоном.

— Сбегаю, — пообещал Колька.

Дмитрий подошел к столу, положил ружье и вытер руки.

— Ну и бабка у тебя! Жизнь идет вперед, а ключи-то все старые, и новых придумывать не нужно…

— А зачем? — сказал Колька и вдруг спросил: — Дядь Дим, сходим еще на ставриду, а? Говорят, пошла уже… Петька взял позавчера восемь килограмм.

— Что за Петька?

— Ну Петр Сергеевич, что на станции. Помните?..

— Это который орал на тебя за опоздание? — спросил Дмитрий. — Сходим, подожди немного. — И ушел в дом.

«Ясное дело, Женьку ждет», — подумал Колька. Обидно только, что Дмитрий часто обходился без него. Зато Андрюшка с Лизкой стали на какое-то время его лучшими друзьями. Теперь они виделись каждый день. Как-то Андрюшка сообщил новость: один отъезжающий так обезденежел, что решил по дешевке продать «Спидолу»: повернул пальцем черное ребристое колесико, по шкале побежала красная риска — и вот тебе любая страна мира от Сочи до Нью-Йорка!

Андрюшка подбивал Кольку вступить с ним в пай и купить «Спидолу», но для этого тайком от бабки надо было продать по двадцать пять копеек двести сорок отборных кукурузин. И Колька понял, что ввязываться в эту авантюру не стоит: не успеют собрать.

— Успеем, — убеждал его Андрюшка. — Может, еще что подвернется вроде дельфина, быстрей дело пойдет…

«Ага, намекает! — подумал Колька. — Уж не хочет ли он меня запугать тем, что расскажет бабке, если я не приму его предложение? Все равно не приму…»

— Да ведь не будет же он ждать, пока мы соберем. Уедет.

— Не кипятись. — Андрюшка отвел его от рукомойника, где стояла бабка, и шепнул на ухо: — У меня есть двадцать пять…

— Где ж ты их достал? — удивился Колька.

— Тт-с-с… Это все равно… У нас ведь, как сказал один отдыхающий, деньги растут на деревьях и выкатываются с галькой на берег… Так давай?

— Нет, — решительно отказался Колька. Ему не хотелось опять развивать бурную торговую деятельность на пляже.

— Нам осталось совсем немного собрать… Моих денег примерно будет две трети, твоих — одна треть, значит, два дня «Спидола» будет у меня и один — у тебя.

— Ну ее к лешему.

Кольку с еще большей силой потянуло к Дмитрию. Он старался чаще попадаться ему на глаза и, когда тот чистил зубы у рукомойника и когда собирался на пляж, при каждом удобном случае обращался к нему с разными предложениями.

Это по его совету Дмитрий согласился перелить все свои слишком легкие грузила на три небольших. Колька принес консервную банку с сырым песком, проделал в ней лунку правильной формы, и туда они вылили жидкий свинец.

И все же прежним Дмитрий не стал.

«Скорей бы приехала Женька», — подумал Колька. И стал напряженно ждать ее возвращения.

Женю Колька встретил у подножия Ежика. В тот день дул слабый норд-ост, под горой была мертвая зона, и с камней на удочку хорошо ловились морские караси. Здесь-то Колька и увидел Женю. В красном полосатом сарафане и тапках, она быстро шла по тропинке из Голубой бухты.

Колька чуть не свалился в воду от счастья, увидев ее.

— Женя! — крикнул он. — Наконец-то!

— Колька? — Она с удивлением и радостью уставилась на него. — Ты что здесь делаешь? И почему один? Ведь вас водой нельзя было разлить.

— Мало ли что было…

— Он не уехал? — В ее голосе послышалась тревога, и Кольке стало жаль ее. К сердцу прихлынуло тепло: уж она-то понимала, что за человек Дмитрий!

— Не уехал. Читает все. Даже на лыжах не катается. Иди быстрей — застанешь его дома…

Глаза Жени чуть сузились, пригасли.

— Зачем быстрей? Не застану — не надо.

Однако Кольку трудно было обмануть.

«Знаем мы тебя, знаем, как «не надо», — подумал он, а вслух сказал:

— И мне пора собираться… Плохо клюет.

— Ну я пошла, догонишь.

Женя зашагала по тропинке под отвесной скалой, вершина которой густо заросла лесом и кустарником.

«Не хочет идти вместе. Ну и не надо. Половлю еще с часок», — подумал Колька.

Женя шла спокойно, пока была в поле зрения Кольки, но стоило ему скрыться за мысом Ежика, как она полетела что было сил в Джубгу. Три дня Женя была в маршруте, три дня ходила, ездила на машине, плавала по морю, спала на турбазе в Геленджике и в палатке. А сколько удалось увидеть за эти дни! Тут и величественные дольмены на вершине горы под облаками — она готова поспорить, что Дмитрий даже слова этого не слышал, — и смолистый воздух реликтовых сосен в лесу между Фальшивым Геленджиком и Джонхотом, и прекрасный Геленджик.

Ах, что это за городок! Зеленый, красивый, чистенький! И какая у него замечательная, закрытая от всех штормов бухта! А эти рифленые плиты тротуаров, этот тонкий аромат цветов в скверах. А самое главное — там был Лермонтов. Словно специально для Инки изваяли его из бронзы. Увидела бы она. Он стоял на бульваре, на высоком постаменте, скрестив на груди руки, в одной — офицерская фуражка; стоял — весь мысль, напряжение, вызов и укор миру насилия, лжи и несправедливости. А перед ним море, его безбрежное море.

Неподалеку от памятника был Лермонтовский мостик, и Женя, конечно же, сбегала к нему. Мостик не очень старый, и, как подумала Женя, вряд ли поэт был даже вблизи того места, где он находился. Но то, что Лермонтов дважды был в Геленджике, это, по словам Инки, совершенно точно известно и документально подтверждено: из Тамани на почтовом парусном судне он прибыл сюда, в маленькое военное укрепление, построенное для защиты от горцев, и останавливался здесь, а потом, кажется, поехал в Михайловское укрепление, где теперь Архипо-Осиповка. И будто бы, как о том сухо повествует выписка из послужного списка, копию которого ей любезно предложили почитать в краеведческом музее (куда во что бы то ни стало велела ей заглянуть Инка), там Лермонтов был при фуражировке и неоднократно участвовал в военных экспедициях, в перестрелках и стычках у речек Вулан и Пшада. Однако в музее Женю предупредили, что этот послужной список, составленный незадолго до гибели поэта, не заслуживает полного доверия и факты пребывания Лермонтова на кавказской линии еще ждут своего исследователя. Женя с удивлением отметила, что интересы Инки потихоньку становятся и ее интересами. Ошеломила Женю неожиданная встреча с одной женщиной в подсобных комнатах музея. Так может повезти только раз в жизни, и уж это Инка оценит наверняка.

Женя сидела в тесной комнатке со стеллажами и шкафами, набитыми разными книгами, папками с бумагами и документами, фотографиями, и читала копию послужного списка Лермонтова. Краем уха она слышала, как пришла какая-то старушка навести справки — не осталось ли каких-либо материалов о ее сыне-моряке, погибшем под Новороссийском во время высадки легендарного десанта Куникова. Потом в комнату еще кто-то вошел. Услышав имя Лермонтова, Женя подняла голову.

Вот здесь-то все и началось.

Незнакомая женщина, чем-то неуловимо похожая на учительницу — худощавая, с узким, живым, пожалуй, даже нервным лицом, — рассказывала работникам музея про какое-то письмо о Лермонтове. Эту женщину что-то огорчало и смущало. Потом выяснилось, что это писательница из Алма-Аты, некогда ленинградка, Анна Борисовна Никольская. Сюда она приехала из-за этого письма.

В далеком тридцать первом году она, молодой научный сотрудник, приехала в Геленджик и предложила директору местного музея помочь разобрать архив. Перебирая бумаги, Анна Борисовна неожиданно обнаружила измятое, на голубоватой бумаге с водяными знаками письмо. Начиналось оно обращением: «Дорогой друг», подпись отгрызли мыши, чернила местами сильно выцвели. Судя по бумаге и типичному для того времени почерку, письмо было подлинным и писал его какой-то пятигорец из круга, близкого Лермонтову. Он описывал то, что видел собственными глазами после дуэли. Это письмо, бесспорно, вносило что-то новое в историю гибели поэта.

Анна Борисовна переписала письмо, сфотографировала оригинал и обе копии сдала ученому секретарю Пушкинского Дома, взяв с него слово немедленно затребовать из Геленджика оригинал, так как хранится он там в ужасных условиях. Загруженность ученого секретаря не позволила сразу затребовать это письмо, а скоро началась война. В дом, где жил ученый секретарь, угодила бомба, Каплан погиб, сгорела, очевидно, и папка с обеими копиями бесценного письма, потому что после войны их, как это выяснила Анна Борисовна, в Пушкинском Доме не оказалось.

— Но подлинник… Он должен быть здесь! Ведь немцы не были в Геленджике! — сказала Женя, вмешавшись в разговор.

— Верно. Но дело в том, что музей и архив во время войны подготовили к эвакуации и свезли на какую-то дачу, но отправить не успели. На этой даче разместилась воинская часть и стояла там до сорок пятого года. Когда часть ушла, дача оказалась безнадзорной, и архив погиб: все было сожжено и растащено. Никогда не прощу себе, что не оставила еще одну копию.

— Но вы хоть что-нибудь помните из этого письма? — спросила Женя. — Тогда еще не все потеряно…

— Как же, помню. Почти все помню… Кое-какие подробности выветрились из памяти. А главное… Разве можно это забыть?

И она наизусть, без запинки, точно оно было перед глазами, прочла Жене это письмо.

После обращения «Дорогой друг» было написано: «Я проезжал по дороге, как раз там, где помнишь, мы с тобой… (следовало какое-то незначительное воспоминание), и увидел на обочине мертвое тело, а рядом часового. Поравнявшись с ними, я взглянул в лицо лежащего: это был Лермонтов… Руки его были раскинуты, над телом роем носились мухи. Они покрывали все лицо покойного… Я хотел положить к телу цветы, которые вез (следовало сообщение о том, кому и куда он вез цветы), но часовой остановил меня: «Проезжайте, господин, не дозволено!» Я попросил часового хоть накрыть тело моим плащом, но он и в этом отказал мне. Тогда я вынул мой белый карманный платок и обратился к солдату: «Послушай, ты же русский человек, ты русский солдат. Посмотри — это русский офицер, покойник… Его облепили мухи, возьми мой платок, смахни эту нечисть, накрой его лицо!» На это он согласился, только попросил меня: «Отъезжайте, барин, поскорей, не дозволено же!» Я принужден был уехать, но ты понимаешь, с каким чувством я удалялся от этого места!.. Сердце мое обливалось кровью: второго великого поэта мы теряем так ужасно! Подумай, мы ничему не научились со смерти Пушкина!.. Я долго потом опрашивал всех, въезжавших в город по той же дороге, и от всех получал один и тот же ответ: «Еще лежит». Одни говорили это с каким-то злорадством, другие — равнодушно, третьи — точно стыдясь чего-то. Пойми, мне самому было мучительно стыдно».

Не шелохнувшись, слушала Женя письмо. Она многое знала о Лермонтове и со слов Инки, и из книг — о его жизни, дуэлях и двух погребениях, в Пятигорске и в Тарханах, — но, казалось, только после этого письма впервые и окончательно поверила, что его убили, и убили так подло и бесчестно.

Тут же она вспомнила еще одну деталь: сразу после дуэли над Машуком разразилась сильнейшая гроза, и убитый Лермонтов долго лежал под дождем. Откуда же появились мухи? Или письмо неведомого пятигорца не очень достоверно? Нет, гроза могла пройти и снова могло появиться солнце. Да и мухам не обязательно нужно солнце… Кто же будет выдумывать такие письма?

О своем минутном сомнении Женя, конечно, промолчала.

Разговор продолжался.

— Во-первых, — сказала Анна Борисовна, — это письмо добавляет много новых подробностей к обстоятельствам дуэли, во-вторых, еще раз свидетельствует об отношении к поэту, даже мертвому, официальных кругов и знакомых, в-третьих…

…Женя миновала пляж дома отдыха, вспрыгнула на каменный цоколь ограды, протиснулась сквозь брешь в решетке, вброд перешла узкое русло речки. Дом, где жил Дмитрий, стоял неподалеку, и Женя, сунув мокрые ноги в тапки, быстро пошла по горячему песку.

Дом уже близко. Рядом.

А Дмитрий и не знает, что она у его калитки, что таким необычным оказался ее первый маршрут, не знает, как погибло письмо, которое только и живо в памяти женщины из Алма-Аты… Пусть не она, не Женя, нашла его, но она одна из немногих знает смысл его и поэтому, можно сказать, присутствовала при открытии, пусть и не очень большом…

Женя взялась за дверцу калитки и вдруг услышала голос Дмитрия:

— А кто ж виноват, что так получилось?

Старушечий голос отвечал ему:

— Кому какое дело до старухи? Каждый норовит отрезать от сада кусок земли, меньше заплатить, подешевле купить. А я не одна. У меня внуки и дед, налог платить надо за отдыхающих, вот и приходится…

— Бедная, несчастная бабка! — сказал Дмитрий.

Женя замешкалась.

— Беззащитная! Все ее обижают и едят поедом…

— Ну хватит. — И тут бабка увидела за калиткой Женю. — Вам чего, гражданочка? Мест нет. Может, винограда или слив желаете?

Дмитрий обернулся.

— Женя? — не поверил он себе, и глаза его радостно заблестели.

— Женька!

Он, как мальчишка, бросился к калитке.

— Ну входи же, входи… Где ты так долго пропадала! — Он обнял ее и коротко поцеловал в губы, взял за руку, привел к столу под густой черешней и усадил на скамейку. — Ну как поездка? Довольна? Ну-ну, рассказывай…

Женю бросило в жар. Она вытерла лоб и стала обмахиваться платочком.

— Бабка! — крикнул Дмитрий, вскакивая со скамейки. — Срочно дай два килограмма винограда, и срезай с солнечной стороны, чтобы сладкий был!

Бабка принесла чашку с черным виноградом и поставила на стол.

— Ешь, — Дмитрий пододвинул виноград к Жене. — Ну чего ж ты молчишь?

Женя машинально потянулась к упругим гроздям и подумала: «Сейчас расскажу обо всем и в первую очередь — о письме».

— Свиданий с поручиком больше не было? — внезапно спросил Дмитрий. — Не представилось случая снова поработать на Инку? — На губах его заблуждала знакомая насмешливая улыбка, и внутри у Жени что-то оборвалось, и тоненькой стройкой в душу потек холодок.

— Не было… — ответила она и вдруг твердо решила: «Не скажу ему ничего. Все равно не поймет, будет ерничать. Проживет как-нибудь и без этого письма. Так мне и надо, дурехе. Так и надо… Но что же, что же тогда рассказать о поездке?»

— Дима, ты знаешь, что такое дольмен? — спросила Женя.

— А с чем его едят? — На нее посмотрели его темные, все еще по-мальчишески радостные глаза.

— Его не едят, в него кладут, — его же тоном ответила Женя и в душе поругала себя за это.

— Кого кладут? Хлеб или молоденьких девушек?

— Мертвых… — решила поинтриговать его Женя, но все это было мелко и глупо по сравнению с тем, что она знала и что хотела ему сказать. — Мертвецов, покойников…

— Не пугай меня, пожалуйста.

В это время стукнула калитка, и во двор вошел Колька с десятком морских карасей на кукане.

— Вот и жарево для гостьи будет! — обрадовался Дмитрий. — Колька, ты знаешь, что такое дольмен?

— Кто же этого не знает? Мы в нем костры разжигали ночью: и так было страшно издали — в дыре огонь пылает.

— Бессовестные, — сказала Женя. — А ты, Дима, ненамного лучше его. Живешь здесь столько времени и ничего, кроме моря и лыж, не знаешь…

— И еще кроме тебя!

— А если серьезно, дольмен — это совершенно грандиозное сооружение, и осталось оно от бронзового века. Ты подумай — от бронзового! Как вспомню сейчас, мурашки по коже пробегают. — Сказала, а сама подумала: «Преувеличиваешь!» — Представь себе: голый хребет, вверху тучи, вокруг ни души, дико, молчаливо, и это гигантское сооружение из громадных, замшелых плит, стоящее тут тридцать веков…

— Прекрасно… Тридцать веков — это же чистая условность. Я привык к абстракциям.

— Ничего особенного, — сказал Колька, — я, когда еще учился в третьем классе, свое имя на его крыше вырубил.

— Это похоже на тебя, — устало вздохнула Женя. — Был бы ты моим учеником…

— Я хочу видеть этот дольмен, — решительно заявил Дмитрий, — и немедленно! Колька, он далеко отсюда?

— Если через мост — минут двадцать топать, а если вброд — минут пятнадцать…

Дмитрий подмигнул Жене.

— Простоял тридцать веков, а нам полчаса жалко! Сейчас же выступаем.

«Ну зачем сразу тащиться к нему? — подумала Женя. — Лучше пойти куда-нибудь к морю или вверх по речке, и, конечно, без Кольки. Наговориться бы, отвести душу. Ведь за эти дни столько пришлось передумать, перевидеть всего…» Если бы она могла сразу рассказать ему про то письмо!

Но раз Дмитрий решил пойти к дольмену, надо идти…

Колька привел их через территорию дома отдыха к автопансионату, ногой открыл высокую дверь в заборе, и Женя снова увидела громадное, чем-то похожее на дот сооружение из грубого тесаного камня — мрачную коробку с нависшим козырьком крыши и круглой дырой входа. Но этот дольмен не так поразил Женю, как те в горах, вдали от цивилизации. Этот был лишен первобытной дикости: рядом стоял дом и рос высокий грецкий орех.

— И ему тридцать веков? — Дмитрий недоверчиво улыбнулся и тронул шершавую, в полметра толщиной плиту.

Женя сунула в отверстие голову. Из дольмена пахнуло мраком и сыростью.

— А пролезть туда можно? — Ей вдруг захотелось двигаться, говорить, смеяться — только не молчать и как-нибудь скрыть от Дмитрия свою досаду.

— А чего там делать? — спросил Колька. — Когда был пацаном, тысячу раз лазил, а сейчас… — Он махнул рукой.

Дмитрий поддержал его.

— В самом деле, — он взял Женю за руку. — Пошли отсюда… Боюсь, туземцы младшего школьного возраста устроили там импровизированный туалет… А махина будь здоров! Ну поехали.

— Сейчас! — Женя сунула в дырку одну, потом другую ногу, сузила плечи и скрылась в дольмене. Сквозь два пробитых в стенках отверстия падал свет. Внутри валялись драный сапог, бутылка с отбитым горлышком.

Женя встала в полный рост и провела пальцем по потолку — к нему кое-где прилипли улитки. Она попробовала копать землю под ногами, и кончик палочки уперся в камень: ага, и внизу лежит плита!

— Ну как, под жилье сгодится? — послышался голос Дмитрия. — Современная норма на душу соблюдена?

— Вполне, — ответила Женя.

— Жаль, что я появился, на свет тридцать веков спустя. У меня была бы квартирка почище той, где живу сейчас.

— Но так хоронили только знатных, — Женя вылезла из дольмена.

— А ты думаешь, я был бы захудалым? Уж я постарался бы… Слабый гнил на том месте, где его растоптал мамонт, а испустивший дух знатный вносился в такое вот сооружение — и дождик не замочит, и зверье не обглодает кости… Благодать! И память о твоих костях сохранится тридцать веков!

— Ну и выдумщик ты… Фантазер! — сказала Женя.

Колька между тем с разгона взбежал на крышу дольмена.

— Что ты делаешь? — закричала Женя. — Он еще хочет лет пять постоять.

— Не бойся, — сказал Дмитрий, — на этот срок гарантирую.

Колька сбежал с дольмена, как ящерка нырнул в отверстие и высунулся оттуда.

— Жаль, что вы без фотоаппарата. Щелкнули бы! Здесь все любят сниматься. — И снова скрылся.

— Сидел бы там всегда, — сказала Женя. — Не выходил бы из своего бронзового века.

— Думаешь, он такой отсталый? — спросил Дмитрий. — Он знает, что к чему, и не хочет, чтобы наиболее ловкие оттерли его на задний план и получили блага, которые берет от жизни человек с активным характером. Правда, до этого он дошел кустарным способом…

— Значит, у твоего Кольки активный характер и он почти образец для подражания? Так, выходит?

— Ну какая ты! Как только терпят тебя ученики? — Дмитрий засмеялся. — Всю душу вымотаешь своей принципиальностью и совестливостью… Конечно, нашему приятелю кое-чего не хватает и не скажешь, что он для своих лет начитанный малый, но есть в этом и сила…

— Какая же?

— Он видит жизнь не через книги, а такой, какая она есть.

— А какая она есть? И все ли книги плохи?

— Ох уморила! — Дмитрий весело посмотрел на нее, полуобнял за плечи. — Кто не теряется, тот и прав…

— Ого! Ты, Димочка… Ты, Димочка, просто прорицатель. Ты говоришь так свежо, так интересно! И долго ты это постигал? Ну-ну, еще что-нибудь выдай на том же уровне, открой все закоулки своей активной философии.

Дмитрий чуть смешался и поспешил:

— Заучили тебя, бедная, ни одного грамма серого вещества в собственное распоряжение не оставили… — И уже как-то вяло и скучно добавил: — Все в жизни, в общем, довольно трезво и бесцеремонно.

Жене захотелось прижаться к нему, но он едва касался ее плеч, и она не прижалась.

— Значит, надо быть всегда защищенным и недоверчивым? — спросила Женя и посмотрела на Дмитрия.

— Желательно.

— Жаль! А мне так хочется иногда быть мягкой, ненавязчивой и очень-очень доброй, не выставлять всякий раз при приближении незнакомого человека свои шипы…

— Ну и будь. Кто тебе мешает? Я имел в виду в первую очередь нашего брата. Уж он-то не должен быть слюнтяем.

— Значит, все добрые — слюнтяи? Так? — И подумала: «Как забил он свою голову разными теориями и делает вид, что верит в них. Ведь внутри-то он широкий, отчаянный». — Да, а где же Колька? — вдруг спохватилась Женя. — Почему не вылезает?

— А кто его знает… Пошли!

Колька догнал их в парке дома отдыха. Они шли в зыбкой тени тополей по тропинке, протоптанной вдоль речки, вышли к галечной косе и направились к мосту.

— А ты знаешь, — сказала Женя и сама удивилась грусти, прозвучавшей в ее голосе, — послезавтра мой срок кончается…

Дмитрий сразу посерьезнел.

— А свободные дни еще есть?

— Немного.

— Так в чем же дело? — тут же загорелся Дмитрий. — Переезжай в Джубгу! Я подыщу для тебя жилье… Это ж здорово!

— Ты думаешь, стоит? — спросила Женя, с трудом скрывая радость: все-таки Димка молодец, ждал ее, тосковал, а то, что он излишне насмешлив и хочет казаться не таким, какой есть, — что тут поделаешь… — Думаешь, стоит?

— А ты что, думаешь, нет? Колька, у нас с Женей есть разговор… Вечерком повидаемся с тобой…

— А мне что? Говорите, — равнодушно ответил Колька и пошел от них по тропинке в другую сторону, а Женя с Дмитрием пересекли шоссе, углубились в чащу. Она крепко обняла Дмитрия, задыхаясь от счастья, что он с нею рядом, и положила голову на его плечо…

Весь следующий день Женя не виделась с Дмитрием, и это был не лучший ее день в Голубой бухте. В полном одиночестве бродила она в окрестностях турбазы по жарким узким долинам ущелий, кишащим красными стрекозами и кузнечиками. Потом сидела у моря и ждала, когда кончится этот день.

Впервые ей вспомнился Иркутск. Не его институты и театры, а старенький пыльный вокзал и уютный сад имени Парижской коммуны, который омывает быстрая и студеная Ангара, и милые ее душе тихие улочки с почерневшими бревенчатыми домами декабристских времен… Иркутск — необычный и красивый город, и как легкомысленно забыла она о нем, поддавшись красотам этого курортного моря, этих курортных гор и этим — но разве это так? — курортным настроениям…

Вечером без аппетита она ела курицу на открытой веранде столовой, выпила кофе с молоком. Она была полна других мыслей и, наверно, тоже показалась в этот вечер девчонкам и парням, усиленно звавшим ее на танцплощадку, скучной и пресной.

Ее тянуло в Джубгу к Дмитрию. Тянуло и в то же время что-то удерживало. На душе было неспокойно, смутно…

Спать Женя легла рано, но долго не могла заснуть из-за комаров. Она отмахивалась от них, и, странное дело, они все увеличивались в размерах и скоро вообще стали похожи на мух, ползали по лицу, жужжали, лезли в уши и ноздри. Потом Женя перестала замечать мух — вдали на извилистой дороге появилось облако пыли. Женя спряталась за куст и стала наблюдать.

Вот из облака вынырнули всадники: какой-то молодой, похожий на Лермонтова офицер при эполетах и в фуражке, а по сторонам — два жандарма. За ними еще верховые и дрожки. Они подскакали к подножию большой горы и остановились неподалеку от кустов, где спряталась Женя. Молодой офицер и другой, лица которого нельзя было разобрать из-за козырька фуражки, разошлись. Каждому был дан пистолет.

Грохнул выстрел, все окуталось дымом.

Женя споткнулась, упала и никак не могла встать, а когда поднялась, полянка опустела, стоял лишь усатый солдат на часах с ружьем, а рядом с ним, на траве, облепленный мухами, раскинув руки, лежал Лермонтов.

Женя закричала и стала отгонять мух.

— Проходите, барышня, не дозволено! — Часовой поднял ружье, которое прикладом упиралось в землю.

— Мухи… Прогоните мух! Мух!

Женя стукнулась рукой о стену и открыла глаза.

— Ты чего? — уставилась на нее толстушка Вера. — Никаких тут мух нет… Приснилось, что ли?

Женя вытерла мокрое от слез лицо и ничего не ответила ей.

Прошла ночь. Прошло утро. И последний завтрак. И прощанье с девчонками…

Дмитрий быстро подогнал лодку к занесенному галькой устью речки. Вместе с Колькой они протащили ее через накат и вывели в море.

Женя сидела молчаливая и безучастная. Все, что ему так нравилось в ее лице, куда-то исчезло. Даже странно было: те же глаза, губы, лоб и нос, а лицо совсем другое!

Дмитрий старался не смотреть на Женю, но не мог — то и дело исподволь поглядывал на нее. Ну что он сделал плохого? Просто оказался находчивей других. Хотел объясниться, потом раздумал. Стоит ли потакать всем ее капризам?

Меж тем заметно похолодало. Особенно посвежело под тучей, синевато-сизой и густой, стоявшей над ними. Она заслоняла солнце, и под ней было сумеречно.

— В какую сторону нас сегодня понесет? — спросил Дмитрий. — К Туапсе или Геленджику?

— Это как когда, — сказал Колька, — течение меняется, не угадаешь.

Берег быстро удалялся. Дмитрий греб легко. В него словно вселилась беспечная веселая сила. Что бы там ни думала о нем Женя, хорошо, что он не дал утереть себе нос и вышел на отличной лодке с хорошими веслами.

— Надень кофту, — Дмитрий кивнул на рюкзак, лежавший в ее ногах, — на этот раз он основательно подготовился, не забыл даже взять термос с чаем.

— Мне не холодно.

Они отошли на километр от берега, и Дмитрий хотел уже опустить свой самодур, но Колька удержал его: рано, надо выйти на большую глубину. Они отошли еще на километр, и перед ними открылась вся Джубга, Ежик и окрестные горы, подернутые дымкой.

— Дальше?

— Еще немного, — сказал Колька и вдруг весь напрягся. — Лорд, — шепнул он, — смотрите, лорд! Он вытащил три ставридины! Сразу!

— Что ты говоришь? Где он? На той вон лодке, да? — оживленно спросила Женя.

— Подгребем к нему, — предложил Колька. — Дим… Дмитрий, давайте к нему… Лорд, а ловит как все! И от обычных людей мало чем отличается. Вежливый. Точно и не лорд.

— Воспитание, — сказал Дмитрий. — Воспитанный человек везде умеет держаться и не покажет, что у него внутри… Страшное это дело — хорошее воспитание.

Дмитрий увидел на лице Жени улыбку.

— Давай к нему! — сказал Колька.

— Можно. — Дмитрий развернул лодку и стал изо всех сил грести. Лорд был в толстом черном свитере с четким, словно из красной меди, лицом. С ним был Василий, второй матрос-спасатель со станции. Колька сразу его узнал. Рука лорда, сухая и загорелая, все время подергивала леску. Матрос тоже ловил.

— Приветствуем! — крикнул Дмитрий, подгребая к ним, и повторил приветствие по-английски.

Лорд удивился и мгновенно повернулся в их сторону, а рука с тусклым перстнем на пальце продолжала ритмично подтягивать и отпускать леску, Женя с Колькой пристально смотрели на его лицо. Лорд о чем-то заговорил с Дмитрием.

— О, о! — вдруг вскрикнул он, стал быстро сматывать туго натянувшуюся леску, и в воздухе забились две ставридины.

— Как маленький! — сказал Колька. — Было бы с чего радоваться. У рыбаков бы мог купить кефаль: рубь-полтора штука, так то рыбины!

— Это ж азарт, как ты не понимаешь! — Лицо у Жени совсем повеселело.

Дмитрий тем временем продолжал разговаривать с лордом. Он подгреб совсем близко к его моторке, полез в вещевой мешок и достал новенький самодур с грузилом, который они отливали с Колькой, и подал лорду. Рука с перстнем протянулась над бортом. Лорд заулыбался, закивал головой, приложил руку к сердцу.

Дмитрий что-то долго говорил и объяснял ему, показывая на новую снасть, потом приподнял в приветствии руку и стал быстро грести. Лорд долго махал им.

— Эх, узнали бы у меня на работе, что с лордом якшаюсь, — по головке не погладили бы! — сказал Дмитрий, вовсю нажимая на весла: лодка шла легко и быстро.

— Почему? — спросил Колька.

— Работа у меня такая. Да я ведь сам не дурак и все понимаю… Но до этого никому нет дела: нельзя, и все.

На этот раз даже Женя не поняла Дмитрия. Когда они отгребли довольно далеко от лорда, Колька снова пристал к Дмитрию.

— Вы о чем с ним говорили?

— Да ни о чем. Узнал он меня, вспомнил, как помог ему на причале. Ругал себя, старого яхтсмена, за неловкость.

— И все? — чуть разочаровался Колька.

— Ну еще очень хвалил Черное море. Он и не знал, что существует такая смешная и азартная ловля на самодур.

Женя тоже внимательно слушала Дмитрия.

— Сегодня вечером они с женой уезжают отсюда, и он счастлив, что хоть на старости лет ему удалось здесь побывать. Ну, еще он говорил, что администрация дома отдыха, отдыхающие и вообще все люди здесь были очень добры и внимательны к нему с женой — о, это знаменитое русское гостеприимство!

— А о водке что-нибудь говорил? — спросил Колька.

— О чем забыл, о том забыл! — воскликнул Дмитрий. — Но, видно, заложить он не дурак! Веселый малый…

Колька засмеялся:

— Ты… В-вы о нем так говорите, будто он и не лорд.

— На рыбалке нет лордов, а есть рыбаки, понял? До чего ж ты, брат, бываешь туп.

— А может, он и не лорд? — сказал Колька. — Наболтали про него.

— Лорд чистой воды, в этом его платиновом кольце на пальце есть камушек — видал, как блестит? Так ты знаешь, что на него можно купить?

— Что? — Колька приоткрыл рот: купить, продать — это очень интересовало его.

— Сотни вот таких моторок и морских лыж.

— И он в море плавал с этим кольцом?

— Не подглядывал за ним, но думаю — да…

Колька тяжело вздохнул и посмотрел на Женю. Она молча сидела на корме, уперев локти в коленки, и чему-то улыбалась.

— У него, наверно, такое состояние, что может купить тыщу таких перстней! — прервал молчание Дмитрий.

Колька покачал головой:

— Зачем одному столько?

— Тебе не даст, не проси…

— Но ведь он так улыбался, так махал на прощанье и веселился, глядя на этих малявок… И он…

— Воспитание, — произнес Дмитрий. — Я уже, кажется, говорил тебе об этом. Ну хватит о лорде, разворачивай самодуры…

Конечно, первым успел опустить леску с самодельного мотовильца Колька — глубина была большая, метров сорок. И сразу зацепил три хорошие ставриды. Дмитрий помог Жене наладить ее самодур, сказал, как нужно подергивать — плавно, чтобы грузило не оборвало тонкую леску. И она опустила в воду снасть.

— Ой, у меня за дно зацепило! — пожаловалась Женя. — Не тянется… Что делать?

— Ну-ка дай. — Дмитрий взял леску, слегка потянул и передал ей. — Тащи, рыба села.

— А если оборвется? — испугалась Женя. — Нет, не может быть… Дим…

— Тащи!

Женя, закусив губу, стала с силой выбирать леску.

— Ой, сейчас порвется…

— Тащи.

Дмитрий видел, как заблестели ее глаза, когда она заметила в глубине на леске рыб. Женя вытянула их дрожащими руками, осторожно сняла с крючков и снова опустила леску с разноцветными перышками на крючках. Опять стала быстро тянуть.

— На косяк напали, — сказал Колька, вытаскивая сразу шесть рыбин, — густой, видно. Плотный.

В азарте лова они не заметили, как течение сильно несло их от Джубги — она едва виднелась в солнечной дымке. По морю шла длинная невысокая волна, дул довольно сильный, но не порывистый ветер.

— Вон как нас отнесло! — сказал Колька. — Надо браться за весла.

— Еще чего удумал! — возразил Дмитрий. — Или мы с тобой слабаки? Такое счастье, может, раз в жизни бывает. Догребем. У нас с тобой есть опыт. Да и вон какое подкрепление.

Женя улыбнулась.

— Не догребем, — уверенно сказал Колька, — если только сейчас не сядем за весла.

«Наверно, он прав, — подумал Дмитрий, — прав, как и тогда, надо возвращаться. Но как идет ставрида! С какой яростью вытаскивает ее Женя!» — Дмитрий смотрел на ее лицо, склоненное над бортом, на тонкую шею с чистой линией подбородка, быстрые руки и не мог оторваться. Как смешно, по-ребячьи вскрикивала она, снимая с крючка очередную рыбину!

И откуда-то изнутри стало потихоньку подниматься тепло, тревожное, малознакомое, всеохватывающее. С ней было хорошо и плавать, и дурачиться, и сидеть на камнях, и пить легкое вино, есть кисловатый местный виноград, обниматься, ощущать еле уловимый запах ее кожи, чувствовать ее дыхание, то спокойное, ровное, то учащенное, когда невольно захлестывала беспредельная нежность к ней и благодарность за все. Все это было. Было и с другими, с лучшими, кого он знал до нее. Но никогда еще не было у него вот так, как сейчас. Этого счастья от одного взгляда на нее. Когда один взгляд — и ничего больше, кажется, не надо.

— Двигаем назад, — повторил Колька.

— Ну еще, еще немножко, — попросила Женя. — Ой, у меня опять что-то сидит!

Лицо у Кольки было мрачное и тревожное.

Но Дмитрий понял: нельзя, нельзя соглашаться с ним. Ведь так хорошо идет ставрида, да и Женя больше не сердится и радуется удачному лову. К тому же, если он послушается Кольку, она может подумать, что он побаивается. Нет, именно сейчас, когда он почувствовал в душе что-то большое, он должен принять решение и взять на себя ответственность. Надо бы Кольку послушаться, надо бы, но не сейчас… Как-нибудь втроем дотянут они до Джубги. На этот раз Колька мог и ошибиться…

— Подождем, Колька, еще немножко, — решительно сказал Дмитрий.

— С морем не шутят. Вот тогда увидите… Однажды лодку с рыбаками отнесло миль за сто, в нейтральные… Без пресной воды и пищи… Едва живы остались… Пограничники догнали и вернули, оштрафовали, а потом в двадцать четыре часа из Джубги.

— Это в Джубге случилось? — ужаснулась Женя.

— А то где же. С норд-остом не шутят…

Дмитрий поднял голову:

— А разве сейчас норд-ост?

— А вы что думали?

— Нет, ты всерьез? — Дмитрий даже перестал отцеплять впившиеся в брюки крючки. — Рано еще дуть норд-осту, и я читал, что он похож на бурю: у Новороссийска крыши с домов срывает, суда валит на борт и даже переворачивает. А это что? Так… Свежий ветерок…

— Это под Новороссийском. Там норд-ост как в туннель бьет, а у нас он послабже…

— Послабее, — поправила Женя.

— …но тоже делов делает, будь здоров… Давайте кончать, смотрите, уже и Голубой бухты не видно.

— И музыки не слышно, — попробовал острить Дмитрий, но шутка не получилась.

Кольке вдруг стало грустно. «Что знают они о нашей жизни? — думал он. — Приедут на три-четыре недели, поохают, поахают при виде моря и солнца, позагорают, поедят винограда с персиками и уматывают домой, где у них проходит все основное. Даже Дмитрий толком не знает о нашей настоящей жизни, о море и ветрах. А жизнь наша во многом зависит от этого моря и ветров». Им-то что, приезжим, а вот живущим здесь и в пору дождей и мокрого снега надо думать, чтоб солнце не сожгло огороды, чтоб норд-ост, сковывающий мокрые ветви айвы и сливы льдом, не сломал их… Разве понять им, приезжим, тревоги его дедушки: ветер, дующий с моря, наносит на виноградник соль, и лист сохнет, чернеет, и, выходит, совсем не так уж хорошо, что дом их стоит рядом с морем. Сейчас курортников и палкой не прогонишь с пляжа, а вот зимой, когда шторм дохлестывает через пляж до их дома и на улице сыро, промозгло, неуютно, когда вокруг грязь и холод и сутками нескончаемо воет в трубе норд-ост и стучит ветками по крыше, тогда ни одного курортника не сыщешь в их Джубге…

Вот и сейчас — яснее ясного — надо немедленно убираться восвояси, а они спорят…

Колька по-взрослому наморщил лоб и стал отцеплять от лески заголовок — кусок жилки с грузилом и крючками. Потом уложил деревянное мотовильце в противогазную сумку и посмотрел на Дмитрия. Тот, что-то соображая, глядел на берег и продолжал подергивать лесу.

— Вопрос решит Женя, — сказал Дмитрий, — почапаем обратно или еще порыбачим?

— Обратно, — проговорила Женя. — Если только это норд-ост.

Волны между тем становились все выше, лодку сильно покачивало, и Женю вдруг замутило.

— А я не согласен! — резко, с оттенком лихости возразил Дмитрий. — Еще с десяток минут… Зато потом будем как рабы на галере грести! — Он едва заметно улыбнулся Жене.

Колька смотрел на него исподлобья. Потом поднялся и сел на весла.

— Ладно, ловите, а я буду грести.

— Ну, ну! — Дмитрий сплюнул в море. — А ты и вправду весь в бабку!

— В кого пошел, в того и пошел, — недружелюбно ответил Колька. — Бросайте с другого борта, а то под лодку будет нести.

Он греб изо всех сил и смотрел вдаль, туда, где небо и море наливались сумеречным светом.

— Спички захватил? — спросил он холодно.

— Имеются. Ты что, костер на лодке разжечь задумал?

Колька не ответил.

Дмитрий меж тем продолжал таскать ставриду. Ее уже было килограммов пятнадцать. Он отталкивал ее кедами к корме, чтобы не мешала ногам. Рыба била хвостом и тяжело шевелилась в лодке.

— Ну куда ее нам?! — возмутился Колька. — Что ты с ней будешь делать?!

— Вялить, жарить и варить! — скороговоркой выпалил Дмитрий.

Женя устало улыбнулась, и он почувствовал себя уверенней. И знал: ничего плохого с ними не случится.

— Где?

— У бабки твоей… Керосин-то принес, внучек?

— Благодари бога, если на берег ступишь! — крикнул Колька и матерно выругался.

Дмитрий вдруг побледнел. Так резко побледнел, что стал неузнаваем.

— Еще слово — и в море вышвырну! — крикнул он. — А ну мотай с весел. Ну?

— Подожди, — мягко сказал Колька. — Я еще не устал.

— Проваливай, говорят! И куда гребешь? Забыл, в какой стороне Джубга?

Ветер так разогнал волну, что Женю затошнило. Она позеленела и отвернулась от Дмитрия с Колькой.

— Я-то не забыл, где Джубга! — крикнул сквозь свист ветра Колька. — А вот ты, наверно, забыл!

«Ага, к берегу держит, — понял Дмитрий, — сейчас это единственно правильное решение: у берега течение слабее и есть гарантия, что не отнесет в открытое море…»

— Давай я погребу! — крикнул Дмитрий. — Потом опять поменяемся.

Они осторожно стали меняться местами.

Дмитрий огляделся: ни Джубги, ни Голубой бухты, только в отдалении узкая полоска берега. Он судорожно стиснул весла, потом вспомнил, что надо держать их легко и свободно, иначе снова набьешь кровяные мозоли. А Женю совсем укачало. «Доигрались! И все из-за меня», — подумал Дмитрий. Он внезапно понял всю опасность их положения.

Дмитрий поудобней приладил весла и стал грести к берегу.

Сейчас все зависит от него. От Жени толку нет, от Кольки тоже не очень много. Единственная надежда — это он и его руки. Крепкие, сильные. Сколько уже лет он привык полагаться только на себя. Конечно, иметь друзей никогда не помешает. Но есть ли такие, в которых он верил бы как в себя? Судя по пухлым, неспешным, как карета, романам девятнадцатого и начала нынешнего века, когда-то такие встречались и все было ясней, устойчивей. Но теперь… Жизнь идет вперед, усложняется и в то же время упрощается. Многое, когда-то обязательное и непреложное, теперь кажется смешным, нелепым и лишним. Кому, собственно, он, Дмитрий, нужен? И кто нужен ему? Многие понятия отмирают и уходят, как отмерли и ушли с земли мамонты, ушли после великого обледенения, когда им, таким громоздким и неуклюжим, нечем было питаться и шкура уже не оберегала их от холода, и появились более приспособленные звери, более увертливые, неуловимые, хитрые и вероломные в своих повадках…

Нет, верить можно только в себя. Все свободное время тренировал он эти руки и ноги, чтоб не подвели. И, кажется, он кое-чего достиг.

Дмитрий греб размеренно и ритмично, сильно толкая лодку к берегу, но берег не приближался.

Жене опять стало худо. Она свесилась через борт, и, когда волна сильно кренила лодку, Дмитрию казалось, что она вот-вот вывалится и ее не удастся спасти… Нет, этого нельзя было представить. Невозможно.

Шторма не было, просто дул сильный ветер, разогнав волну в два-три балла, и помогал течению, которое на этот раз несло их в сторону Геленджика. Как он ни греб, как ни старался, течение и ветер пересиливали.

Быстро темнело. Солнце село в пепельную тучу, лежавшую на горизонте. Почти с ненавистью смотрел Дмитрий на гору рыбы в лодке. Лодка и без того перегружена — волны время от времени перехлестывали через ее борт, — и главная работа Кольки теперь заключалась в вычерпывании воды. «Вот так и человек, — подумал вдруг Дмитрий, вспомнив последний разговор о лорде, — собирает, копит, терзается, что у него меньше, чем у других, тратит все силы души и ума, чтоб обогнать конкурентов или соседей, не зная того, что все это — только тяжесть, которая помогает ему неуклонно идти ко дну… Станет заливать больше — выбросим рыбу за борт, — решил Дмитрий и про себя холодно отметил: — Эге, брат, и тебе жалковато сделать это сейчас, и ты, видно, не гарантирован от болезни, которая разобщает людей».

Дмитрий обернулся, и ему показалось, что берег стал чуть ближе. Вернее, не берег — он совсем скрылся в опустившейся темноте, — просто какие-то огоньки, очевидно береговые, стали постепенно приближаться и расти…

— Дай мне! — попросил Колька.

— Вычерпывай воду! — крикнул Дмитрий.

Скоро ветер чуть стих, но грести приходилось с прежней силой.

Жене чуточку стало легче. В позе ее не было уже беспомощности, но она молчала. Неужели все еще сердится? Вряд ли. И Дмитрий подумал о ней с необычайной, пронзительной нежностью, болью и благодарностью за все, что у них было, есть и еще будет, за ее доброту, красоту и доверчивость. Он понимал, что Женя мучается не только потому, что ей плохо, но и потому, что они видят это. Боже, как непохожа она на других, как непохожа!..

Часа через четыре Женя впервые о чем-то спросила Кольку, и тот в полной темноте полез в рюкзак за термосом. Тускло светили звезды. Было сыро, неуютно. Тупо ныли суставы. Дмитрий слышал, как Женя наливает в крышку термоса чай и пьет короткими глотками, как Колька завинчивает крышку.

Колька сидел в лодке, сгорбившись от усталости, и вспоминал мать, тот день, когда она, официантка ресторана «Джубга», пришла к дому не одна, а с каким-то громадным толстым дядькой с седоватым ежиком на круглой голове. Он был краснолиц, губаст и сильно навеселе, громко хохотал, несмотря на то, что поблизости сновала с кастрюлями бабка и настороженно выглядывал из летней кухни дедушка. Колька сидел в углу двора и видел этого дядьку в падающем из окна свете. Он казался очень пожилым по сравнению с тридцатитрехлетней матерью, худенькой, подвижной и еще красивой. Кольке неприятно было слышать ее хихиканье. Толстяк был не первым, кто провожал мать из ресторана. Правда, другим она не позволяла — Колька сам это видел — приблизиться к калитке, а этот, видно, оказался таким настойчивым, что даже проник во двор. Планы его заходили и дальше. Но здесь они наткнулись на прочное сопротивление матери.

Толстяк приходил еще много раз, вполне официально познакомился с бабкой, дедушкой и Колькой, рассказал, что работает не то директором, не то замом какой-то гостиницы в адлеровском аэропорту, что у него двое детей, а жена умерла. Скоро он увез мать к себе в Адлер. Колька вспомнил последнюю встречу с ней и вдруг подумал: очень жалела бы мать, если бы он сегодня утонул?

К берегу они пристали рано утром, когда уже рассветало и море чуть утихло. Был сильный накат. Дмитрий спрыгнул в воду и принялся подводить лодку к камням. Потом, когда стало мелко, в воду спрыгнул Колька, а за ним и Женя. Втроем они вытащили лодку на мокрую гальку, куда не доползала пена. Огляделись. Над ними нависла отвесная каменная стена с косо уходящими в глубину моря черными и серыми слоями. Кое-где на ее уступах росли кусты и деревца. Вверху зеленел лес. Дико и пустынно было вокруг.

— Где мы? — спросила Женя.

— Надеюсь, не в Турции, — отозвался Дмитрий.

Женя попросила у него расческу и стала причесываться.

Колька молчал. Хмурый и озабоченный, он собирал выброшенные на берег доски, палки, кору. Потом за большим камнем разжег костер.

— Хорошо прогулялись! — Дмитрий вытер ладони о рубашку и подвигал руками и ногами. — И зарядка сегодня не нужна.

Колька занялся рыбой. Вид у него был отчужденный.

— Где ж мы все-таки? — спросил Дмитрий у Кольки.

— Вблизи Архипки.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. — Колька больше не сказал ни слова.

Он чистил рыбу на обломке доски и думал, как злорадствуют сейчас Андрюшка с Лизкой! Вечером, накануне отплытия, Колька сидел у калитки. К нему подсела разряженная Лизка, извлекла из лакированной сумочки — кто-то подарил — блестящую кругленькую пудреницу, открыла ее, вытащила пуховку и стала водить ею по носу, а пудреницу дала подержать Кольке. Ему было стыдно держать пудреницу, и он озирался по сторонам — не увидел бы кто из ребят. Откуда-то появился Андрюшка. «Не помешаю?» И здесь по своей дурости Колька признался, что завтра они втроем уходят в море за ставридой. Андрюшка очень разозлился: его редко кто брал в море. «Вчера Генка с причала на закидушку знаешь сколько поймал? Во! Зачем еще в море ходить…» — «Точно, — подтвердила Лизка, — три вот такие кефалины… А ты не огорчайся, Андрюша. Стоит ли…» «Эге, да они уже, кажется, снюхались», — подумал Колька, но почти не ощутил ревности. Он сунул Андрюшке пудреницу: «Подержи, пока она…» — «Давай-давай», — Андрюша почти вырвал из его рук плоскую коробочку. У Кольки растаяли последние намеки на ревность. Он ощутил невероятную легкость, избавившись от пудреницы. «Вот он-то был бы доволен, если бы я утонул, — неожиданно подумал Колька, — но я назло ему и всем таким, как он, не утонул и никогда не утону и не умру, и вечно буду жить, да-да — вечно!»

Рыбу Колька отваривал в черпаке — большой консервной банке. Женя сидела в сторонке, Дмитрий решил не докучать ей и лег чуть поодаль на гальке.

Только сейчас почувствовал он усталость и даже боль во всем теле. Лежал и смотрел, как пламенеют в солнечных лучах тучки, как разгораются верхушки сосен на краю каменной стены.

Скоро Дмитрию наскучило так лежать, он перевернулся на живот и посмотрел на Женю: она склонила в какой-то грусти или заботе голову, тщательно расчесанные каштановые волосы беспомощно падали на плечи. Сердце его сдавилось.

— Женя, иди сюда, — позвал он.

Она неторопливо присела рядом, обхватив руками колени, и молча смотрела не на него, как раньше, как всегда, а на пестрые камни у своих ног, отшлифованные штормами. «Еще не опомнилась от всего? — подумал Дмитрий. — Стыдится, что мы видели, как ей было нехорошо. А может, сердится за лодку. Но это несерьезно…»

— Досталось тебе, бедняга.

— Нет, ничего… — Не поднимая взгляда, она сидела все в той же позе. — Как там наш лорд? Успел?

«Ну, если тревожится о лорде, тогда все ничего», — подумал Дмитрий и успокоился.

— Испугалась за него?

— А чего за него пугаться? Он плавает как рыба.

— Или как пролетарий.

Женя негромко хмыкнула и заметила:

— А вообще он ничего. Симпатичный. Встретился бы такой на улице — не сказала бы, что это лорд.

— Ты рассуждаешь, как Колька. Добру себя рекламировать не нужно, а вот, чтобы стать богатым, без рекламы не обойтись.

Женя внимательно, даже как-то изучающе посмотрела на него.

— Богатство пытается выдать себя за добро?

— Разумеется. И мало кто поймет суть такого богатства.

— Немного мудрено, — сказала Женя и добавила после паузы: — Но доля правды есть.

— И на том спасибо.

Дмитрий замолчал. Ему вдруг надоели все его разговоры — остроты, шутовство, умствования. Все это время он так много говорил и так мало слушал. Ему непонятны многие ее поступки и слова. Надо будет подробней расспросить ее об Инке, о которой она говорит взахлеб, о матери, сестрах, работе… Теперь все должно быть иначе — он будет молчать и слушать. Он хочет все знать о ней. Все, все.

— Дима! — позвала она.

Он повернулся к ней всем корпусом.

— Что?

Он не спускал с нее глаз.

— Только не смейся, пожалуйста… Я понимаю, что я…

— Ничего ты не понимаешь! Ты замечательная и мудрая, я счастлив, что ты… Но стоп — молчу.

Женя вздохнула и стала слабо покачиваться из стороны в сторону.

— Что? — спросил Дмитрий. — Ну говори же.

— Ну, словом, что ты любишь больше всего?

Еще вчера Дмитрий ответил бы на это какой-нибудь лихой шуткой, но сегодня…

— Многое. Сразу и не скажешь.

— Ну к примеру.

Опять захотелось острить: это так легко уводило от всего скучно-серьезного, ответственно-назидательного. Так и подмывало сказать, например, что любит ставриду, отваренную в ржавой банке, а еще ленивые щи…

— Морские лыжи люблю, море и рыбную ловлю.

— А еще?

— Плавать в море — на веслах и так, обычно.

— И все?

Дмитрий улыбнулся.

— Нет, не все, Женя. Мне очень долго придется перечислять.

— Давай.

— Солнце люблю… Горы… Шум прибоя… Голубизну неба… А еще — звезды и ветер… Ты ведь тоже относишься к ним сносно?

— Вполне. — Женя подняла лицо и улыбнулась, потом стала сдвигать у ног камешки. — А еще?

— Ох и пристала же ты! — сказал он со смехом. — Еще — тех, кто ко мне неплохо относится… Хватит?

— А без всяких условий ты можешь?.. — Она не договорила.

— Любить?

— Да.

— А то как же? Конечно. Всю жизнь только и занимаюсь этим. Вот взять, например…

— Хорошо, достаточно. — Женя покраснела и склонила голову. Потом подняла ее, оглядываясь, как-то странно посмотрела на Дмитрия. — Я тоже — и сама не знаю почему — люблю все это, — она описала руками, как циркулем, небо, море и горы, все, что было вокруг, и даже тот кусочек берега, на котором они были. — Звезды — это ведь не просто удаленные на какое-то количество световых лет раскаленные тела, а утренняя роса вон на тех травинках, это не просто влага, а море — это не только огромное скопление горько-соленой воды, отражающее небо. Пусть от них нет никакой конкретной пользы… Ты это понимаешь?

— А как же? — ответил Дмитрий и впервые подумал: «Ну как из нее это выбить? Нельзя же так жить…» И он, храня полную серьезность, добавил: — Понимаю, но терпеть не могу всего, что отдает восторженностью. Из нее в наше время даже плохонькой ухи не сваришь. Это Кольке простительно заблуждаться.

— Успокойся, — сказала Женя, — Кольке это не грозит, он, к сожалению, раньше тебя понял, что к чему и почем, правда, без твоих углубленных исканий и творческих сомнений.

Дмитрий не привык к такому отношению. Даже со стороны женщин. Даже тех, кто его любил. Он с трудом сдержался.

— Вот не думал. И что это ты все нападаешь на мальчишку? Я ведь давно тебе говорю — он занятный малый и обеими ногами стоит на земле. Ему не нужно будет потом разочаровываться, что мир — ах! — не так совершенен и добр, как об этом сообщает «Мурзилка» и шкрабы начальных классов. — «Ну это я напрасно загнул», — спохватился он.

— Но это все не так.

— Что? — не понял Дмитрий.

— Зачем ему разочаровываться? Не меряй все на свой аршин. Надо, чтобы мир стал более совершенным и добрым…

— Не нам ли с тобой этим заниматься?

— А почему бы и нет?

На ее губах неожиданно появилась улыбка, и совсем не детская и не наивная, хотя то, что она предлагала и к чему, верно, готовила себя, как считал Дмитрий, было более чем наивно.

Дмитрий даже растерялся, не зная, что ей ответить.

— А ты считаешь — нет? — Она продолжала улыбаться, и Дмитрий хотел подтвердить: конечно же, нет! Но тогда он совсем рассорится с Женей, а этого ему не хотелось.

— Скажи мне, Дима, почему ты всегда и во всем защищал Кольку и даже не пытался ему кое-что объяснить? Он ведь полон заблуждений, хотя и не глупый и мог бы многое понять.

Внутри у Дмитрия что-то сдвинулось.

— Верно. Я не хотел ему ничего объяснять, не хотел его портить. Зачем Кольку лишать качеств, без которых он будет несчастен и жалок в жизни? И без него слишком много таких благодаря стараниям вашего брата.

— Я так и знала, — упавшим голосом сказала Женя. — Ты в конечном счете опустился до Кольки. Ты кончил тем, с чего он начинает, но если он при этом остался добрым, славным и может еще измениться, то тебе это уже не нужно; и если многое можно простить ему, выросшему в таком окружении, так тебе…

— Так мне нельзя простить?

Женя промолчала.

— Нельзя, да? — переспросил он, хмуря лоб от обиды и несправедливости.

Она кивнула и уставилась в гладкий кругляш с голубыми прожилками. Из глаз ее вдруг упала на камень слеза и покатилась, оставляя длинный след.

Сердце его не дрогнуло, но все-таки ему было жаль, что дело дошло до этого.

— Видишь ли, — сказал Дмитрий грустно, — я никому не хочу делать зла, но мне так надоели разные наглецы, интриганы, молодые и престарелые карьеристы, глупые умники и рассудительные дураки. Я, к слову, считаюсь неплохим инженером, даже старшим. Даже ведущим. Многие советуют мне быть активней и продвигаться вперед… Защититься. Мог бы, но не хочу. Пусть меня оставят в покое. Мне не нужны ничьи похвалы и награды, ни зависть мелких людишек, ни их злоба, ни их любовь. Меня это не волнует. Даже когда меня выбирают на конференции, я под разными предлогами стараюсь уклониться…

— И остаются лыжи, подводная охота и горы…

— Ну зачем ты упрощаешь? Я просто считаю, что подлецов и карьеристов не победишь. С ними бороться бессмысленно. Подлость живуча, бессмертна, как и любовь. Но я никому не желаю и не делаю зла…

— И даже наглецам и карьеристам? Даже им? — Женя стала машинально с негромким скрежетом тереть камень о камень.

— С ними я не хочу знаться. Они мне отвратительны.

— И только? И нет вокруг хороших людей?

— Нет, не только… У меня есть свой мир, и в нем я могу быть человеком…

— Милый Дима, — сказала вдруг со вздохом Женя, и в груди его что-то болезненно и горько сжалось. — Все это так скучно… Разве, думая и считая так, как ты, можно остаться человеком? Разве можно быть честным только для себя? Ты просто равнодушный, Дима, и находишь для себя тысячи удобных оправданий…

— Ну-ну, продолжай, я слушаю…

Дмитрий сидел тяжело, грузно, угрюмо и старался не смотреть на нее.

— До кого есть тебе дело, кроме как до себя самого? Ты предвзято судишь о людях и далеко не все знаешь о жизни, хотя думаешь, что знаешь о ней решительно все… Мне очень жаль тебя, Дима, и хочется как-то помочь… Как же можно так жить? Ведь надо…

— Что надо?

— Даже Лермонтов писал…

Дмитрия всего передернуло:

— Опять Лермонтов? Паруса, тучки, утесы, мечты… А ты знаешь, что это был за человек, если с него содрать весь этот романтический наряд с эполетиками? Знаешь, что он говорил Белинскому о вашем брате, когда тот посетил его на гауптвахте после дуэли с Барантом? А ты знаешь, что…

— Знаю, — сказала Женя. — Он был велик и шел за свои убеждения против царя и светской черни, лицемерия, насилия, он и строчки не написал против совести и не мог мириться со всем этим…

— Готово, идите жрать! — крикнул Колька, хозяйничавший у костра.

Часа через три они оказались в Архипо-Осиповке. Женя с Дмитрием шли по берегу, а Колька плыл в лодке. Грести было нетрудно: лодка легкая, да и гора защищала от ветра. И течения у берега не было. Ветер к утру совсем ослаб. Колька греб и думал о бабке: мечется, наверно. Ведь никто в Джубге не знает, что они благополучно пристали к берегу. Может, уже в поиск пошли пограничные катера или вызвали вертолет. Летает он над морем, прочесывая каждый квадрат. Нужно будет из Архипки позвонить в Джубгу.

Дмитрий несколько раз спрашивал, не сменить ли его, но плыть морем было куда приятней, чем тащиться по камням. Да и Дмитрий с Женей стали какие-то непонятные, все о чем-то говорят, дуются, что-то доказывают друг другу. Если она нравится ему — взял бы и женился. Она, в общем-то, ничего, добрая. Дмитрий тоже хороший. Правда, море знает плоховато. Но откуда ему знать море, ведь не здесь вырос… Впрочем, нет, пусть лучше не женится. Это от него не уйдет.

В Архипо-Осиповке Колька еще раз перенюхал рыбу, при этом он отодвигал жабры и мял рыбий живот — выбросил несколько рыбин.

— Пока будешь звонить, я распродам рыбу, — сказал Колька. — Тут есть базарчик.

— Торгаш несчастный! — мрачно сказал Дмитрий. — Ты поэтому и согласился с нами поехать?

— А чего ж ей пропадать зазря? Я быстро. Можно унести ее в рюкзаке?

— Неси, — разрешил Дмитрий. — Только не дери, а то опять мне за тебя влетело.

— Не беспокойтесь, цены знаем! — подмигнул ему Колька и принялся быстро засовывать рыбу в рюкзак.

Пока он шумно продавал рыбу, к неудовольствию конкурирующих бабок с фруктами, Женя слонялась по поселку, долго стояла у громадного чугунного креста, выкрашенного в белый цвет, воздвигнутого здесь, как говорила о том надпись на бронзовой доске, в честь рядового 77-го Тенгинского полка Архипа Осипова, который во время нападения горцев взорвал пороховой погреб, а с ним себя и врагов. В честь его подвига Михайловское укрепление и назвали Архипо-Осиповкой.

Скоро к базарчику подошел Дмитрий. Колька успел продать почти всю рыбу. Женя стояла возле столика со странным видом — безучастная, молчаливая.

— Дозвонился. Обещали моторку прислать, — сказал Дмитрий. — А ты посмотрела памятник? Этот Осипов — однополчанин Лермонтова. Обратила внимание?

— Обратила.

— И не злись на меня. Виноват! Подымаю вверх лапы. Если будет время, сходим к мосту через Вулан, он на цепях… Кстати сказать, по слухам, Лермонтов тоже здесь бывал… Сможешь здорово обрадовать свою Инку.

Женя посмотрела куда-то в сторону.

— Так вот я про тот мост на цепях… Он описан у Серафимовича в «Железном потоке» — его штурмом брали таманцы, когда отступали по этой дороге, пробиваясь на соединение к своим…

— Откуда у тебя такие познания? Не думала, что ты любишь историю.

— А что? Я всегда был не чужд ей… Так сходим?

— Некогда нам ходить! — закричал Колька. — Сейчас моторка должна подойти, а до моста далеко.

— Был там? — спросила Женя.

— Кто ж на нем не был. Там такая надпись есть: не ходить в ногу и не раскачивать, и быть на нем больше определенного количества человек запрещается… Смех! Мы с ребятами зашли на середину и так принялись качать, что девчонки завизжали.

— Занятно, — сказал Дмитрий и вздохнул. — Схожу к морю, посмотрю.

— А мне здесь не нравится, — сказала Женя Кольке. — Море далеко от селения, народу тьма. Ну что здесь за жизнь! Разве это Джубга!

— Джубга одна, — подтвердил Колька, — попробуй найти еще такую на всем побережье…

— Не найдешь?

— Нет, — Колька замотал головой.

— А ты все-таки хороший парнишка. — Женя коснулась его жестких просоленных волос. — Ты очень нам помогал, а мы к тебе так плохо относились…

— Ну вот еще… Чего это ты вдруг?

— Просто так. Только с бабкой долго не живи, беги от нее, и подальше.

— Сам знаю.

— Хорошо подзаработал на рыбе?

— Подходяще. Придет Дима — разделим. По пятерке на рыло…

Минут через двадцать подошел Дмитрий, сердитый и расстроенный:

— Ну что ж вы к морю не идете? Сколько можно ждать?

Они спустились к берегу и увидели моторку. К ним подошел рослый длиннорукий матрос Иван. Увидев его, Колька попятился, хотел спрятаться за Женю, но быстрый удар в ухо свалил его с ног. Колька вскрикнул, ткнулся головой в водоросли, отполз в сторону и встал. Последовал второй удар, в лицо. Колька отшатнулся, на верхней губе у него появилась кровь. Шмыгнув носом, он стал вытирать ее. Потом нагнулся, взял из-под ног большой камень. Женя кинулась к Кольке и, прикрыв его собой, крикнула:

— За что вы его?! Что он сделал такого?

— Он знает за что, подлюга! Вы новички тут, а ему говорено было…

— Как вам не стыдно! Он ведь мальчик!

— Ма-а-а-альчик, — передразнил ее матрос, — палки такой нет, чтобы сломалась об этого мальчика…

— Дима, что ж ты стоишь? Ведь Коля совсем не виноват… Это мы… Дима!

— Пусть только тронет его еще хоть пальцем! — сказал Дмитрий, не трогаясь с места.

— Хватит на первый раз… — ухмыльнулся матрос.

— У вас есть дети? — все еще не могла успокоиться Женя. — Он ведь слабее вас, и вы…

— Это вас не касается, гражданка. — Матрос отошел от нее.

— Коля, брось камень, — попросила Женя, и Колька кинул камень на землю.

— Хотишь, чтоб и вас привлекли? Так это запросто!

— Хватит запугивать, — раздраженно сказал Дмитрий. — Я тебе уже объяснил: далеко зашли и не смогли вернуться — течение и ветер.

— А вы читали инструкцию, прежде чем выйти в море? Для вас вывешена.

— У меня на работе более чем достаточно разных инструкций, — сказал Дмитрий, — и не пристало мне еще на отдыхе читать их! А если хотите, чтобы все вовремя возвращались, перейдите на моторные лодки или на худой конец буксируйте рыбаков на место лова на моторке, а потом отвозите назад.

— Новости! — усмехнулся матрос.

— Сами-то небось не ходите на веслах! Ездите как господа, жалеете свои руки, а с несчастного отдыхающего деньги дерете, награждаете мозолями да еще ругаете… Очень жаль, что нас отнесло так близко и тебе не пришлось гнать моторку куда-нибудь к Геленджику или Новороссийску.

— Теперь уже я виноват? Почему все пошли к берегу, как только задул норд-ост, кроме вас?

— Потому что мы не из трусливых.

«Ну зачем, зачем он это говорит? — подумал Колька. — Ведь это не так… Если бы он хоть немного знал характер моря… Ну, Иван пьяница и драчун, это всем известно, ему это так не пройдет, но зачем же Дмитрий говорит не то?»

— А лорд вернулся? — неожиданно спросила Женя у матроса.

— Уже уехал из Джубги. Все нормально. Все, кроме…

— Точка, — сердито сказал Дмитрий. — Цепляй нас к своей керосинке, а я там поговорю с кем надо. Больше не желаю слышать твой голос.

«Ну зачем он так? — подумал опять Колька. — Это так непохоже на него…»

Матрос стал укреплять на «Ласточке» трос.

— Я не поеду морем, — сказала вдруг Женя.

— Ну чего ты удумала? — спросил Дмитрий. — Будем все вместе, ни к чему разбивать наш экипаж. И сегодня море ничего, получше, чем автобусная дорога.

— Нет, — сказала Женя, — я хочу автобусом.

— Ну как знаешь.

Женя посмотрела на Дмитрия, и Колька заметил, что посмотрела как-то особенно пристально и долго. Что это с ней такое сегодня?

— Ну всего, Дима, — она протянула Дмитрию руку.

Тот пожал ее. Потом протянула Кольке, он увидел, что в глазах у Жени стоят слезы. Он обернулся к Дмитрию, но тот копошился в корме «Ласточки» и ничего не видел, а через мгновенье Женя провела рукой по глазам, и они стали такими же, как раньше.

— Спасибо, ребята!

— Ты за что это благодаришь? — спросил Дмитрий. — За эту поездку?

— За все. — Женя как-то странно улыбнулась и опустила голову.

Дмитрий вздохнул и начал декламировать:

— За все, за все тебя благодарю я…

— Не надо, Дима. Ну, мальчики, я пошла… Всего.

— Всего. — Дмитрий махнул рукой и опять стал возиться в лодке.

Он не видел, как Женя быстро пошла, почти побежала от них, как потом обернулась и еще раз внимательно посмотрела на них — Колька это отчетливо видел — и скрылась за забором медицинского пляжа.

— Заводи свою керосинку, — приказал матросу Дмитрий.

Вернувшись в Джубгу, они втроем переволокли обе лодки по мелководью галечной косы в речку. Дмитрий отпустил Кольку домой, а сам пришел минут через двадцать, и очень кстати, потому что, явись он на десять минут позже, от Кольки, может, не осталось бы ничего, настолько свирепа была бабка. Она колотила его и за эту поездку, и за какого-то дельфина.

— Отставить! — Дмитрий оттащил Кольку от бабки. — Сбегай за Женей.

Колька обрадовался, выскочил из калитки и припустился вдоль забора. Лизка была во дворе — гладила платье возле летней кухни.

— Женя дома? — спросил Колька.

— Уехала. — Лизка послюнила палец и дотронулась до утюга. — Эх вы, мореплаватели!

— Как уехала? — Колька подошел поближе. — Она ведь только что вернулась.

Лизка пожала плечами.

— Не знаю… Собралась в десять минут, расплатилась с мамой — и на станцию. Хочешь посмотреть, что она мне оставила?..

Колька со всех ног бросился назад. Лизка что-то крикнула ему в спину, но Колька не остановился. «Уехала, — думал он, — уехала… Как же она могла уехать от такого, как он? И все-таки уехала. Решилась. Не захотела… А ведь казалась такой несерьезной, хохотушкой и трусихой — и уехала! Вот, значит, какие бывают девчонки…» Колька влетел в комнатку Дмитрия.

— Дима… — крикнул он, задыхаясь, — дядь Дим, Лизка говорит, она уехала.

Дмитрий повернул к нему внезапно похудевшее лицо и стал рассматривать Колькины глаза, нос, подбородок, точно ни разу не видел.

— Что ты сказал?

— Лизка говорит, совсем недавно собралась и ушла. К автобусу.

Дмитрий вышел из комнаты, сбежал с крыльца. За ним резко стукнула калитка. Он побежал по улице вдоль реки. Какая-то сила подтолкнула Кольку, и он помчался следом. Он мог бы запросто нагнать Дмитрия, но не хотел и держался метрах в десяти от него.

Дмитрий влетел на откос шоссе у моста и ринулся к автобусной остановке, где стояло несколько человек.

Жени там не было.

Дмитрий заглянул в ожидалку, потом стал что-то расспрашивать у людей с чемоданами и свертками.

Колька не подходил, он глядел на него издали.

Дмитрий неподвижно стоял у края шоссе и смотрел туда, где оно плавно изгибалось, уходя на Туапсе. Он стоял так минут пять, а может, больше, и Кольке стало не по себе. А когда Дмитрий повернулся в его сторону, хотел, чтобы он не заметил его. Но Дмитрий заметил, крикнул: «Пошли», и они зашагали назад, к мосту, к тому самому мосту, которым когда-то так любовался Дмитрий и спрашивал у него, что означают цифры перед въездом на мост «10 т» — с грузом больше десяти тонн не въезжать — и на самом мосту — «4» — груз с габаритами выше четырех метров не уместится.

Шли молча. Ни слова. Даже дыхания Дмитрия не слышал Колька.

Потом он, не сказав ни слова, заперся в своей комнатке на ключ — это отчетливо слышал Колька. И долго не выходил.

Вечером во двор зашла Лизка и подозвала Кольку:

— Ты чего убежал как угорелый? Передай ему. — Она сунула в Колькину руку какую-то сложенную бумажку и ушла. Он взял ее и подумал: «То-то, не смогла иначе… Э-эх». Он нырнул в коридорчик и тихонько стукнул в дверь Дмитрия.

— Кто там?

— Я… Колька.

— Чего тебе?

— Вам записка тут… Лизка принесла… Только что…

Дверь скрипнула, и показалась рука.

— Давай.

Колька дал, и дверь закрылась.

«Что теперь будет? — подумал Колька. — Что она там написала ему? Может, еще вернется?» Утром Дмитрий сказал бабке:

— Сколько я тебе должен — подсчитай.

«Значит, не вернется», — понял Колька.

Бабка, чистившая перед летней кухней рыбу, заворчала:

— Уже и уезжаешь… Простыни мыть дороже обходится…

Дмитрий не ответил. Он быстро взял с полочки у рукомойника мыльницу, зубную щетку в футлярчике и зубную пасту.

— Вы куда — на катер? — оробевшим вдруг голосом спросил Колька, когда Дмитрий вынес из комнаты лыжи в брезентовом чехле и ружье.

— На вертолет.

— Можно мне с вами?

— Зачем? Хотя ладно, — Дмитрий махнул рукой, — иди.

— Дайте я лыжи понесу.

Дмитрий не возражал, и Колька взял под мышку лыжи, нес, но радости не чувствовал. Он не мог даже представить, что вернется домой, а Дмитрия уже не будет. Не будет его повелительно-веселого голоса, цепкого взгляда, его бесцеремонных шагов в коридоре, и вместе с его голосом не будет звучного голоса Жени. А ведь все в Джубге — и кафе, и пляж, и лодочная станция, и даже башня маяка — все было полно их голосами, взглядами, шагами.

На вертолетной станции, у маяка, сидело несколько человек с чемоданами. Они сидели на бревне возле заборчика, ограждавшего маячный городок, и молча ждали.

Дмитрий с Колькой присели на то же бревно.

От шоссе к калитке шел начальник маяка все в том же берете. Заметив их, он подошел.

— Уезжаете? А мне казалось, вам понравилось у нас.

— У вас хорошо, — сказал Дмитрий и, видно, хотел улыбнуться, потому что в неподвижном лице его что-то стронулось.

— А где ж девушка?

— У нее раньше кончился отпуск.

— А-а, тогда счастливо. Приезжайте.

Где-то вдали, за зелеными горами, раздался характерный треск вертолета, и вот он, по-крабьи нелепый и неуклюжий, косо вынырнул из-за горы и пошел к Джубге. Все похолодело внутри у Кольки. Он знал, что никогда больше не увидит ни Дмитрия, ни Жени. Этого нельзя было представить. Так внезапно, так неожиданно все случилось.

Дмитрий высвободил плечи от ремней рюкзака. Лицо у него все почернело, натянулось на скулах. Губы были сжаты. Но чем крепче сжимал он их, тем отчетливей видел Колька, как они все время подрагивают. В черноте глаз появилось что-то пугающее, глубокое и горькое. Таким ли впервые увидел его Колька у калитки с непонятными предметами в чехлах две недели назад?

Рука Дмитрия коснулась его плеча.

— Не сердись, брат, что не научил на лыжах.

— Ну что вы, что вы! — Колька старался казаться веселым, а внутри у него, в горле и еще глубже, что-то сдавилось, напряглось до предела — вот-вот сорвется.

— Должен был, а не научил.

— Да что вы! — Кольке так хотелось сказать Дмитрию что-то ободряющее, благодарное, но на ум ничего не шло. — Я и сам когда-нибудь научусь. А не научусь, так…

Со страшным ревом и тарахтеньем, поднимая смерчи пыли, вертолет пошел на снижение, коснулся площадки одним, потом другим колесом, оперся на оба. Лопасти завращались медленней, рев чуть стих.

— Готовьтесь, — сказала женщина в аэрофлотском берете.

Наконец винты стали вращаться совсем медленно, потом замерли. Откинулась дверца кабины, на площадку спрыгнули два пилота в штатском и стали расправлять затекшие ноги. Один из них потянул дверцу пассажирской кабины, и на землю сошло четыре человека со свертками и сумками.

— На посадку, — пригласила женщина в берете, — через три минуты отлет.

— Ну, пока. — Дмитрий надел на одно плечо лямку рюкзака, взял под мышки лыжи и ружье. — Не задерживайся, брат, здесь. Беги от этого моря со всех ног…

Колька мотнул головой.

— Ну, пока.

Колька ощутил в своей ладони его твердую, горячую руку.

— До свидания, Дим… — Он хотел поправиться, назвать его дядей, но не стал и только добавил: — Я понимаю.

И побежал за ним.

Дмитрий последним сел в вертолет. Когда захлопнулась дверца с надписью «Во время полета дверь не открывать», женщина в берете стала отгонять от площадки провожающих.

Заработали винты — огромные, как две перекрещенные лыжины, над кабиной и маленькие на хвосте. Гул крепчал, рос. Полегла, прижимаясь к земле, трава. В лицо ударила пыль, и Колька на миг отвернулся. Вот машина слабо качнулась, под одним колесом мелькнул узкий просвет. Вертолет оторвался от земли и стал быстро набирать высоту. И здесь Колька вспомнил про деньги: совсем забыл отдать их долю. Сунул руку в карман и с огорчением и злостью смял ворох бумажек. Сейчас было не до них. Что они значили теперь, эти деньги? Что?

Колька сорвался с места и отчаянно замахал руками вместе с провожающими. Из окошечек ответили. Но, как ни вглядывался Колька, лица Дмитрия не видел. Наверно, не рассмотрел. Колька бежал за вертолетом и все махал и, кажется, что-то кричал вслед. По земле пронеслась машущая крыльями тень, и вертолет исчез там же, откуда и появился.

Колька немного постоял, посмотрел на опустевшее небо и медленно побрел домой.

Он шел и ничего не видел, не слышал. Очнулся только у моста от голосов: впереди стояли Лизка с Андрюшкой и хохотали. Наконец-то. Давно бы пора. Колька обошел их и опять отключился от внешнего мира, словно оглох. Уже на полдороге от дома он вдруг почувствовал, что глаза как-то непривычно защипало. Он быстро вытер рукавом ковбойки лицо и побежал по шоссе, потому что медленно идти было невмоготу.

Вот-вот должен был появиться Измаил…

Из Одессы поезд вышел в полдень, и у Павлика болели глаза от пестроты кукурузных полей и виноградников, от блеска моря у Богаза, но думал он о другом. Еще в Москве представлял, как выйдет навстречу им из-за холмов город, выжаренный солнцем, пыльный, по-восточному тесный, с красной черепицей крыш и стрелами минаретов, с развалинами некогда грозной турецкой крепости, опоясанной Дунаем, тем самым Дунаем, которому посвящен не один вальс и не одна песня…

Но солнце давно упало за холмы, а никакого Измаила не было.

Павлик уткнулся в стекло тонким носом и смотрел в сумерки, ничего почти не видя.

В черноте ночи стремительно мелькали редкие огоньки, силуэты путейских домиков, да в стекле отражался отец — он собирал немецкий красно-черный клетчатый чемодан на «молниях» и отечественный, обтертый, с этюдниками, альбомами, бумагой и красками. Павлик вздохнул.

— Бери рюкзак, — сказал отец.

Поезд остановился, и они вышли в прохладу и тьму ночи.

Подвернулся носильщик, но отец отказался от его услуг: как нагружать пожилого сутулого человека, если сам высок, подтянут и далеко не стар.

На привокзальной площади стояло несколько черных, изрядно помятых такси, у каждого — зеленый огонек. Но шоферов в машинах не было, в сторонке небольшими группками толпился народ — кто-то о чем-то договаривался.

— Так-с, — сказал отец, — здесь не пассажиры ищут такси, а наоборот, — и вдруг увидел, как к вокзалу подкатил большой рейсовый автобус. — Некогда нам торговаться, поехали!

Автобус был набит до отказа. Отец с трудом втолкнул в него Павлика, втиснул два чемодана, потом схватился за поручни и мощным рывком вжался в тронувшийся автобус.

— Так-то верней будет, в наш век без физической силы никуда! — Отец подмигнул Павлику и улыбнулся — печально, по-свойски. Никто, наверно, на всей земле не умел так улыбаться.

Кондукторша громко объявляла остановки.

— Голубой Дунай! — вдруг услышал Павлик.

Наваливаясь на какого-то усатого гражданина, он подался к окну, чтоб хоть что-то увидеть в ночи, но, кроме мелькающих сумрачных деревьев, домиков и заборов, ничего не увидел.

— А где ж Дунай? — спросил Павлик.

— Ресторан это, — пояснил усатый.

— Сходим! — сказал отец, когда объявили остановку «Гастроном». Они вышли из автобуса.

Справа был сквер, впереди — аллея со светильниками дневного света на изящно изогнутых опорах. Где-то совсем близко басовито и раздумчиво закричал пароход.

— Ого, что здесь творится! — воскликнул отец в вестибюле гостиницы. — Занимай-ка очередь. — И пошел к окошечку администратора.

Отец был на голову выше всех, и Павлик все время видел его аккуратно подстриженный затылок, спокойный профиль, когда он читал объявления. Потом отец, заглянув в окошечко, что-то говорил администратору, покачивал, седоватой головой и улыбался.

Из разговоров в очереди Павлик узнал, что гостиница переполнена из-за областных соревнований по волейболу — со всех концов понаехали спортсмены. От одной из спортсменок — белокурой девчонки в тренировочном костюме с мячом в руках — Павлик не мог оторвать глаз.

— Готово! — помахивая, как веером, бланками анкет, подошел отец. Его лицо разгладилось, еще больше помолодело, и, пожалуй, можно было согласиться со всеми мамиными знакомыми, что он еще дьявольски интересен. А ведь ему уже сорок два!

Они внесли вещи в двухместный номер с высоченными потолками, умылись, и отец запер дверь на ключ. Окна выходили во двор, и оттуда доносилось женское повизгивание, смех, приглушенный шепот.

— Будем спать? — спросил отец, позевывая, когда они наскоро поужинали из своих припасов.

— Ага, — согласился Павлик, хотя ему очень хотелось побродить по Измаилу.

Пожелав отцу спокойной ночи, Павлик вытянулся под одеялом. Он был рослым для своих лет мальчишкой, но кровать, кажется, была создана для великана или, по крайней мере, для трех Павликов сразу. Наверно, поэтому телу было неуютно и засыпалось трудно. Наконец он привычно поджал ноги, точно лежал на тесной домашней кушетке, подоткнул со всех сторон одеяло и стал ждать, когда придет сон.

Просто не верилось: он — на Дунае и завтра увидит, каков он из себя, этот «прекрасный и голубой», и потом долго будет хвастать ребятам по классу. «Где был летом?» — спросят у него. «Да нигде особенно, — скажет он и зевнет, — на Дунае…» У ребят, конечно, глаза выскочат на лоб: «Врешь! Он ведь не у нас, он за границей, через Вену протекает, а еще через Бухарест и, кажется, разделяет на две части Буда…» Тут Павлик прервет их: «Темнота! Откройте учебник географии…» Ну и все в том же роде.

Жаль только, что этот Измаил не очень-то гостеприимно встретил их!

Попал сюда Павлик странно. Странно потому, что отец не говорил никогда про Дунай. О нем говорил Игорь, старший брат, листая энциклопедию — не только Большую Советскую, но и тяжеленные тома Брокгауза и Ефрона, и Граната, пропадал в «Ленинке» в поисках книжек об этих местах.

И уехал Игорь сюда неожиданно. Зачем? На этюды… Но только ли? Этого, признаться, даже Павлик не мог понять до конца. А ведь Игорь был не только его старшим братом, но и лучшим другом. А кем был для него отец? Наверно, все дело в нем. Отец в общем хороший человек. Правда, в своих работах он не гений, это Павлик знает лет с десяти, и вряд ли ему стоило давать заслуженного, но кому чего не давали в те годы, которые Павлик почти не помнит и о которых так много говорят и пишут теперь.

Говоря по совести, отец был загадкой для Павлика, хотя он и прожил с ним почти четырнадцать лет. Добрый он или все же не совсем, твердый или не очень, умный или не всегда, широкий или только на вид? Было в отце что-то трудное для определения, разноречивое.

Смешно сказать, но Павлик даже не знал в точности, почему это отец вдруг решил прихватить его с собой. Ведь он не любил брать сыновей в поездки. Только дважды посчастливилось Павлику съездить с ним: первый раз на озерцо у Солнечногорска с древнерусским именем Сенеж и еще в Гурзуф. Они жили тогда в домах творчества, отведенных художникам для работы и отдыха. Отец писал этюды, делал рисунки к книжкам, а Павлик ловил рыбу, загорал и целыми днями торчал в воде. Надо сказать, что Павлику повезло: Игоря отец вообще никуда не брал. Ни разу. А Павлика взял уже в третий!

Отец поехал сюда по творческой командировке, отсрочив иллюстрирование какой-то внеочередной книги о «маяках»-доярках, которые надаивали столько молока, что, если бы все остальные доярки Союза работали так же, был бы на земном шаре пятый, Молочный океан.

Вдруг Павлик подумал об Игоре: скоро они встретятся. Скоро! Он уехал в прошлом, шестьдесят пятом… Девять месяцев не видел его, а письма… Хоть и много их было — штук тридцать, да что письма! Разве в них что-нибудь скажешь?

Глаза его все сильней слипались. Он увидел дом, маму в час прощания, поезд, отходивший на Одессу, проводника: в одной руке он держал фонарь для проверки билетов, в другой — с чего бы это? — кривой турецкий ятаган. И Павлик потом все боялся, что он придет ночью в их купе и начнет рубить головы. У проводника были черные усики, а из-под форменной фуражки торчал краешек фески.

Затем вагон заполнился шумными янычарами, и они уже не прикрывали свои фески фуражками. Казенными полотенцами они быстро скрутили всем пассажирам руки, и даже такой человек, как отец, не сопротивлялся. «Что ж, — сказал он, — их много, и они вооружены, а мы…» Павлик выскользнул в коридор, на полном ходу выпрыгнул и угодил в какой-то военный лагерь, где горели костры и ходили рослые суворовские солдаты в мундирах с желтыми медными пуговицами и в высоких шапках-гренадерках.

Двое солдат повели его к большой палатке. Вошел он — и ахнул: Суворов! Сидит в складном кресле, рядом адъютанты. Сидит, улыбается. Ветер ерошит его легкие седые волосы. «Будешь моим солдатом?» — «Буду, товарищ генералиссимус!» — гаркнул Павлик и руку к виску вытянул. «Зачислить его в отряд Кутузова», — приказывает Суворов. Кто-то вдруг заглянул в палатку: тот проводник с ятаганом! И Павлик вскрикнул:

«Шпион, держите его!»

Удрал. А чуть попозже, когда Павлик взбирался по лестнице на стену измаильской крепости с ружьем в руках и дико орал «ур-р-ра!», а вокруг гремели выстрелы и свистели пули, и за стенами валил черный дым от зажженных нашими пушками зданий, тот самый янычар стоял на стене и пытался сбросить в ров лестницу с солдатами. Он уже на метр отодвинул ее от стены, но в это время Павлик вырвал из-за пояса длинноствольный пистолет и выстрелил в янычара. Тот схватился за живот и сковырнулся со стены.

«Ур-р-ра!» — заорал Павлик и проворнее полез по лестнице, увлекая за собой солдат, стреляя на ходу.

«Ур-р-ра!!!»

И вдруг все сразу исчезло. Над ним лицо отца.

— Ты что? Заболел?

— Нет, — в полусне пробормотал Павлик, вытер с губ слюну и отвернулся от отца, желая поскорее снова очутиться на крепостной стене, но это ему не удалось: так и не появились больше перед ним окутанные дымом мощные башни крепости, так и не скрипела, не шаталась больше под его ногами лестница…

Утром немного болела голова. Они позавтракали в буфете при гостинице, потом отец достал из чемодана чистый альбом для рисования, и они вышли на улицу.

Был яркий солнечный день. В лицо дул ветер. Не прошли они и сотни шагов, как Павлик увидел за углом, у крыльца, две старинные пушки и на тротуаре огромный колокол. А еще броневую башню с пушкой.

Павлик ринулся туда. Здесь, оказывается, был вход в музей Суворова, и возле него стояли не просто пушки, а суворовские, бравшие Измаил, а башня была снята с монитора имени Железнякова, отличившегося при взятии Измаила в последнюю войну.

— Ничего придумано, — сказал отец, подходя, — хорошо рекламируют музей.

Измаил утопал в зелени, был свеж, и по нему приятно было идти. Он ничем не напоминал тот ночной неприветливый город, каким был вчера.

— Ну куда теперь? — спросил отец.

— К Дунаю, конечно… К крепости.

О том, что ночью он участвовал в штурме этой крепости, Павлик, само собой, умолчал.

— А где же Дунай? Куда идти? Сейчас спрошу.

— Не надо, — Павлик схватил отца за руку, — пойдем прямо на пароходные гудки и придем.

И они пошли.

Мимо прошагали моряки, переговариваясь на незнакомом языке, прокатился сверкающий и громадный, как космический корабль, холодильник. На высоком старом соборе с синими куполами — Покровском, как узнали они скоро, — тягуче и надтреснуто пробили куранты. Павлик поднял глаза на кружок циферблата и вдруг услышал ребячий смех. Глянул на противоположную сторону проспекта, и его словно ветром взметнуло — по тротуару шел парень с обезьянкой. Он вел ее на тонком шнурке, а она, коричневая, краснозадая, весело изгибаясь, легко и мягко переступая лапками, бежала рядом.

Павлик вмиг пересек проспект и в толпе любопытных пошел за обезьянкой. Он забыл про отца, про все, потому что никогда не видел обезьянку, которую ведут вот так, как собачонку. А когда она с хозяином скрылась в подъезде, вздохнул: эх, жить бы и ему в портовом городе, чего не увидишь здесь!

Потом спохватился: удрал как мальчишка! И побежал на то место, где оставил отца.

— Па, не сердись, — чуть запинаясь, сказал Павлик.

— Я на тебя рассердился бы, если бы ты увидел такую обезьянку и остался на месте.

Павлик успокоился. Все-таки отец у него нормальный! Что там ни говори, а отец что надо. Всем бы таких.

— Она откуда — из Индии или африканская?

— Не знаю.

— Чего ж не спросил? И в кого ты такой робкий?

Насчет своей робости у Павлика было особое мнение, и он не хотел возражать. Только пожал плечами, но этого отец не видел.

— Смотри, Суворов! — закричал вдруг Павлик и дернул отца за рукав.

На высоком постаменте, осаживая коня, привстал на стременах генералиссимус и вскинутой в небо рукой приветствовал свою армию, только что взявшую крепость. Конь присел, грива растеклась по шее, ветер развевал бронзовый камзол и реденький клок суворовских волос. Но сколько радости, сколько вдохновения было на лице генералиссимуса, таком русском, по-детски прямодушном и даже простоватом!

Внизу, на гранитном постаменте, было врезано: «Не бывало крепости крепче, не бывало обороны отчаянней обороны Измаила, но Измаил взят. Суворов». И внизу, на земле, опять суворовские пушки.

— А ведь ничего! — сказал отец, подняв голову и взглянув в лицо полководца. — Вроде и традиционно, и старовато, без всего такого, а прямо-таки по коже подирает!

— Сила! — согласился Павлик, вспомнил сон, и холодок мужества и отваги пробежал в крови.

Потом они увидели Дунай. В него упиралась улица, спускавшаяся вниз, и Павлик как-то растерянно замер: вблизи Дунай просто обескуражил его — он был стремителен и мутен. Даже не мутен. Он был просто грязен и совсем не тянул к себе, хотя солнце стало сильно припекать.

Крепости нигде не было.

Встречный моряк сказал, что от нее ничего не сохранилось, что дед его еще застал остатки стены, но и ее разобрали жители: может, пол-Измаила из этого кирпича. И еще моряк сказал, что если им в этом городе больше нечего делать и у них есть свободных два-три часа, то они могут увидеть остатки старого рва и пасущихся там коз.

— Поход отменяется, — сказал отец, — коз можно увидеть и под Москвой, и, наверно, более упитанных, чем здесь.

— Ну, пап… — как маленький захныкал Павлик.

— И к тому же, считаю, нам лучше не видеть того места, где была крепость, чтоб не убивать мечту о ней, о ее стенах и бастионах, пусть хоть существует в воображении.

В этом было что-то похожее на правду, и не успел Павлик придумать возражение, как отец купил у старушки стакан семечек.

— Поплюемся? Без мамки нам здесь рай.

— С удовольствием.

Это было странно и даже противоестественно: отец в отличном костюме, в белой рубахе с распахнутым воротом, с благородным блеском седины на висках и красиво-голубоватыми прядями по всей голове — и вдруг грызет семечки. Но Павлика это не особенно удивляло: отец любил щегольнуть несвойственным ему словечком или выкинуть что-либо эдакое, никак не вяжущееся с его профессией и положением. Про него говорили: «Ну и любитель почудить Александр Сергеевич…»

Его звали, как Пушкина, звонко и знаменито, и Павлику было приятно слушать, как к нему обращались по имени-отчеству.

У реки они встретили мальчишек. Один из них, белобрысый, с быстрыми узкими глазами, увидев под мышкой у отца альбом для рисования, бесцеремонно спросил:

— А вы не художник?

— Боже упаси… Любитель.

Павлик чутко прислушивался. Ох и умел же отец говорить с незнакомыми!

— А меня нарисовать можете? Чтоб не отличить…

— Попробуем. — Отец поудобней усадил на скамейку белобрысого и открыл альбом.

Павлик сотни раз был моделью отца и наперед знал, как все пойдет, знал, что отец рисует быстро и с безошибочной точностью, вызывая восторг неискушенных в живописи. А Павлика этим не удивишь. Он искушен. И, как говорит отец, больше, чем нужно.

Обедали они в ресторане «Голубой («Мутный», — пошутил отец) Дунай», который оказался на углу, рядом с гостиницей.

Ели окрошку и сазана с жареным картофелем. Кроме того, Павлик попросил отца заказать порцию мамалыги с творогом — той самой мамалыги, которая когда-то, как пишут в книгах, была главной едой бессарабских крестьян.

Мамалыга Павлику не понравилась: вязла, как тесто, в зубах и по вкусу куда хуже манки.

— Ну, сынок, когда в Шараново? — спросил отец, выходя из ресторана, и Павлик почувствовал в его голосе особую мягкость и расположенность к нему.

— Когда хочешь. Но здесь здорово. В музей Суворова зайти бы.

— А Игоря увидать не хочешь?

За всю дорогу отец первый раз заговорил о брате. А небось все время думает о нем, но почему-то скрывает. Павлик решил ответить уклончиво.

— Что с ним сделается, с Игорем-то? А вот в музее…

— На обратном пути заскочим.

— А ты ведь хотел из Шаранова ехать в Одессу на пароходе.

Отец посерьезнел.

— Там видно будет. Завтра выезжаем.

— Какой транспорт выберем? — спросил отец, вылезая у морского вокзала из такси.

— Ясно какой — «Ракету». И не думал, что они здесь ходят!

— И я, признаться, не ожидал. Но я все-таки голосую против, — сказал отец, — что увидишь с нее? Махнем-ка мы с тобой на старом добром пароходике. А то и пережить всего не успеешь.

Отец купил билеты, и они побежали к причалу, где уже заканчивалась посадка на речной трамвай «Спутник» — не скоростью, так хоть именем взял.

Пробираясь через горы корзинок, вымазанных изнутри клубникой, вышли на нос и пристроили в уголок вещи. Здесь расположились колхозники — шумливые бабки в платках и пожилые мужчины в хлопчатобумажных пиджаках и грубых сапогах. Большинство из них, судя по разговорам, возвращались с измаильского базара, где цены на клубнику были выше, чем в придунайских селениях. Особо нетерпеливые бабки, отворачиваясь от соседок, подсчитывали выручку: извлекали откуда-то из глубин просторных кофт деньги в носовых платках и кошельках с защелкой и, крепко сжимая в одной руке от ветра — боже упаси унесет! — другой мусолили краешки.

Корзины были главным грузом «Спутника». Для экономии места их вкладывали одна в другую, и они возвышались пирамидками. Снаружи, на срезе ивовых прутьев, виднелись инициалы владельцев.

Трамвайчик просигналил, отвалил, и Дунай закачал его. Сзади остался порт, гигантский, как с другой планеты, серый бастион элеватора, дома и парки. Бабы стали доставать из кошелок снедь, а мужики спустились вниз, в буфет.

Не успел Павлик перевести взгляд на правый, иностранный берег, как увидел почти такой же, чуть побольше, речной трамвай с румынским сине-желто-красным флагом на мачте. Палуба его была так же, как и у них, завалена корзинами, испачканными клубникой, и даже вставлены они были одна в другую, как и здесь.

Кто-то со «Спутника» замахал им, с румынского пароходика ответили. На женщинах были такие же белые платочки, а мужчины, как и здесь, были в темном, и, наверно, тоже думали, как бы спуститься в буфет и потянуть пивка.

Суда закачались на волнах друг друга. То судно шло в румынских водах — по той половине реки, «Спутник» — по этой.

— А я думал, это наш пароходик, — сказал Павлик отцу.

— А там почти все русские, — внезапно отозвался сидевший поблизости бородач в ветхой фетровой шляпе. — У меня там два брата с семьями живут…

— Как так? — заинтересовался Павлик.

— Очень просто. После русского царя Бессарабия подпала под румына, потом мы вернули ее, граница прошла по Дунаю. Вот и получилось, что один брат здесь, другой там…

— А вы были на той стороне?

— Как же, был! Там луга заливные. Коров своим ходом гнали туда. И лошадей. Времянки понастроили на сваях, чтоб в разливы не смыло. Жили в них, туда приставленные. Вон видишь — хатки? А вон ту деревянную церковь? Она тоже на сваях. Сам бревна тесал. Давно, правда, еще до первой войны.

Павлик пристально смотрел на деда. Когда проезжали церквушку, дед торопливо перекрестился двумя пальцами. «Раскольник! — мелькнуло у Павлика. — Старовер… Крестится, как боярыня Морозова на суриковской картине». — И он вспомнил рассказы Игоря о землях Южного Дуная.

Когда-то, по его словам, здесь были колонии греков, потом пришли римские легионы, затем славяне — сам Святослав водил отсюда дружины на Царьград! А позже с огнем и мечом прокатились по этим землям турки, обращая людей в ислам, пока не загремели здесь шаги суворовских армий. В вагоне, когда они ехали из Одессы, соседка по лавке украдкой показала Павлику румын и болгар — колхозников и даже одного гагауза — дальнего предка половцев.

С удивительной легкостью оперировал Игорь датами и непонятными терминами, точно играл легким целлулоидным мячиком, который лихо прыгал с одной половины стола на другую.

Может, он уехал в эти края не случайно, а с какой-то тайной целью. Вот уже скоро три года, как получил он в милиции паспорт, кончил среднюю школу — вполне самостоятельный человек и может поступить как хочет. Уехал Игорь не в какой-то там институт, даже не коллектором в геологическую партию, а к дунайским рыбакам, в эту даль и глушь.

Игорь не очень похож на большинство своих сверстников. И хотя у него по моде этих лет был хороший трикотажный тренировочный костюм, весь на «молниях», он не особенно увлекался спортом. Не ходил в спортивные секции по волейболу и боксу и на стадионе бывал время от времени, на решающих схватках сильнейших команд Союза или мира.

Правда, осенью и зимой они с Павликом плавали в бассейне. Внешность у Игоря завидная: высокий, худощавый, широкоплечий. Как-то, подтрунивая над ним за домоседство, отец сказал: «Все это тебе по наследству досталось, маловато ты, брат, израсходовал пота, чтобы получить эти плечи и фигуру. Зато мне-то пришлось в твои годы потрудиться будь здоров. Был я с детства худ и длинен, как прут, если что и взял у отца, так рост. Все смеялись надо мной, глистой в школе дразнили. А я был с характером. Ну и стал нажимать на все виды физической, так сказать, подготовки, раздался вширь и ликвидировал многие дефекты развития — это смолоду можно. А тебе что? Вышел в меня, и все».

Игорь на это улыбнулся.

— Спасибо, папа, отличного ты создал сына, да и жизнь для него отменную. Не знаю, что и делать дальше, сплошное совершенство!

— Вот ты шутишь, — сказал отец, — да и я, в общем, пошутил, а ведь рациональное зерно в том, что я сказал, есть.

— Не сомневаюсь. Мне только остается подыскать подходящие климатические условия, чтоб это рациональное зерно проросло и дало хорошие всходы.

— Ну-ну, — сказал отец, — желаю успеха.

Павлик не совсем понял, на какие климатические условия намекал брат, и в отношениях Игоря к отцу и матери ему было не все ясно.

По утрам Игорь занимался с гантелями, иногда заставлял себя делать зарядку, но только иногда. До одурения мог играть в настольный теннис, и никому во дворе не удавалось обыграть его. Бывали дни, когда мать по три раза посылала Павлика за братом, а тот никак не мог выпустить из рук ракетку, как бешеный носился у края стола, стремительно резал, принимал мячик из самых рискованных положений, делал обманные жесты — замах страшный, а удар тихий-тихий, то, наоборот, замах легонький, а удар невероятной силы.

— Ну и техника у тебя! — восхищались, охали даже знатоки. — Тебе бы в соревнованиях участвовать… Пропадает такой феномен.

Игорь не хотел и слушать этого, отмахивался.

Впрочем, отцовы приятели, художники, не говоря уже об отце, прочили ему и блестящую карьеру живописца.

Как-то так получилось, что с раннего детства оба брата начали рисовать. Они выросли среди картин, среди разговоров и книг об искусстве; в картинных галереях и на выставках бывали чаще, чем в театрах. Акварели Игоря показывались даже на выставке детского рисунка в Индии и завоевали серебряную медаль. Отец в свое время настаивал, чтоб он поступил в среднюю художественную школу (при институте имени Сурикова), что против Третьяковки, но Игорь не соглашался.

— Мазать люблю и всегда буду любить, а вот заставь это делать ежедневно — возненавижу.

— У тебя талант, а ты… Почерк свой уже пробивается!

— Да ладно тебе, — отвечал Игорь, — не мне говори: человек постиг грамоту, а ему — талант!

— Игорь, я серьезно.

— И я.

— Вот несносный мальчишка! — возмущенно крикнул отец. — У тебя врожденное чувство цвета и отношений… А композиция? Как ты можешь разместить в пространстве и связать предметы! Вот рисунок сильно хромает — это да, и есть стремление к вывертам, к модничанью… Это проще всего, пойми…

— Не хочу писать, как другие.

— Хочешь писать, как никто?

— Это, к сожалению, невозможно. Но ведь скука же — ездить по давно проложенным и прикрученным болтами рельсам…

— Ты понимаешь, что говоришь?! Ты талант, и тебе почти ничего больше не нужно приобретать, нужно лишь кое от чего отказаться. Это ведь так легко…

— Как сказать.

— Отнесись к себе серьезней, поднажми — и все будет в порядке. Гарантирую. Обидно, если кинешься на что-то другое: заново осваивать, переучиваться. Здесь же дорога наполовину уже пробита. Глядишь, и я могу оказаться небесполезным. Только поднажми и не ленись.

— Ох, папа, не хочу поднажимать. Все должно быть естественно.

— По зову внутреннего голоса? — иронически спросил отец.

— Хотя бы. Другие «поднажимают» и вроде бы многого достигают, а толку? Кому они нужны?

Отец заходил по комнате, подбрасывая и ловя ракетку, постучал ее ребром по руке и вздохнул:

— Дело, конечно, хозяйское, тебе решать, не маленький уже, но советую…

Этот разговор состоялся через месяц после того, как отцу присвоили звание заслуженного деятеля искусств. Отец был на короткой ноге со многими графиками и живописцами и даже чуть не получил в пятидесятом году лауреата за иллюстрации к роману о металлургах. Тогда из-за каких-то махинаций и козней его противников, как он объяснял, это дело сорвалось. Среди противников было несколько старых товарищей отца по институту, очень видных художников. Их масло и графика восхищали не только Павлика. Рассматривая работы этих художников на выставках и в репродукциях, Игорь говорил: «Вот это я понимаю — умно, пронзительно и по-своему! Просто не верится, что они ровесники отца и учились с ним у одних мастеров: ведь обогнали же его лет на полста! Они что-то ищут, пробуют, рискуют, а наш с тобой папка…» — Игорь показывал большим пальцем вниз.

Когда-то, по словам матери, те товарищи были частыми гостями у них, спорили, хохотали на весь дом, обкуривали комнаты, на все корки крыли последние работы отца, а он молча краснел, становился медлительным и не таким изящным и красивым. Потом товарищи все реже заходили к ним, только изредка звонили, а потом и звонить перестали. А когда кандидатуру отца подчистую зарубили при выдвижении на премию, он утверждал, что все это дело их рук: завидуют. Фокусничают, выламываются и от других требуют того те. А он не хочет. Все основное в русской живописи найдено еще в начале века, и найдено лет на сто вперед, и нужно только совершенствовать найденное! С умом, конечно.

Читая хвалебные отзывы о живописи бывших товарищей, отец темнел:

— Ловкачи! Время выведет их на чистую воду… Я им докажу еще, кто прав.

Через десять лет отцу все-таки присвоили почетное звание. Месяца за два до этого отец нервничал, плохо спал, даже на теннисный корт не ходил. Видно, не хотели присваивать. Он то и дело звонил знакомым и, что было не в его характере, жаловался на непонимание его творчества, на прямое недоброжелательство, хотя за всю свою жизнь он вроде бы никому не сделал зла, не критиковал никого даже за явные формалистические вывихи и трюкачество, хотя мог бы. Еще как мог бы! Особенно в те годы, когда таким художникам приходилось туго. Однако он тогда не воспользовался этим правом и даже поддерживал с такими художниками добрые отношения. А вот они словно забыли это и теперь не очень благородно себя ведут. Один даже со статейкой выступил, обвинил отца в склонности к натурализму. Конечно, он не претендует на сенсационные открытия в графике. Он считает, что подлинное искусство должно быть доходчивым, понятным с первого взгляда, а не походить на ребус. Главное — разъяснять народу основные положения времени через художественный образ и тем самым быть полезным, нужным, и в этом его творчество может поспорить с самыми ярыми «леваками»!

Потом с присвоением звания все пошло на лад, и отец закатил дома «прием». Игорь был послан в Столешников переулок за коньяком. Мать где-то достала банки с тихоокеанскими крабами и даже замороженных омаров, огромных и красных, в твердых панцирях, очень похожих на гигантских речных раков.

Стол ломился от угощений. Было весело, шумно, непринужденно. Отец в черном костюме, с малюсенькой бабочкой уголками вниз, с сильно выпущенными манжетами белой сорочки был красив и легок, неутомим в остротах, находчив и возбужден. Ни в его лице, гладко выбритом, уверенном и твердом, с правильными строгими чертами, ни в его словах, ни в его движениях, когда он вставал, чтоб встретить запоздавших гостей, не было и тени суеты или заискивания.

Он всегда казался гордым, независимым, и Павлику нравилось это. Сыновей тоже усадили за общий стол: Павлик устроился в уголке и ковырял вилкой белое, похожее на куриное, крабье мясо и молчал, непрерывно краснея оттого, что все старались сказать ему что-то приятное. Игорь в тот вечер выпил под давлением старенького усатого художника, чье одно небольшое полотно висит в самой Третьяковке, две рюмки коньяку, но тоже, как и Павлик, был стеснен, неразговорчив, точно не у себя дома.

Когда крепко выпили, стали требовать, чтоб Игорь показал свои последние работы маслом.

— Мне нечего показать, — сказал Игорь.

— Как нечего? Вокруг говорят о тебе, хвалят — не нахвалятся, а ты и показать жалеешь? Тащи, и немедленно.

— Да нет у меня ничего… Что показывать, пеленки?..

— Ого! — не отставали гости. — Что это у тебя, Александр Сергеевич, за сын? Других и не проси — сами притащат, а твоего упрашивать надо.

— Ну хочешь, я принесу? — предложила мать, суетившаяся за столом. — Две последние — портрет Петьки и лифтерши?

— Не надо. — Игорь уперся ладонями в коленки, взял с вазы яблоко и, потупясь, стал есть его. Потом — никто и не заметил — встал и ушел.

После его ухода Павлик ощутил удвоенное внимание к свой персоне, и ему стало жарко от комплиментов: он-де хорош собою, весь в отца, и держаться может не в пример другим, и его рисунки и акварели обещают многое — пришлось притащить ворох листов с акварелями и зарисовками…

Гостиница в городке была совсем не такая, как в Измаиле: в ней было тихо и пустынно. Долго не могли они разыскать ни одну живую душу. Наконец во дворе отец остановил какую-то старушку, и та прошамкала, что заведующая скоро придет. И действительно, ждать им пришлось недолго.

Заведующая явилась, отобрала у отца паспорт, рассчиталась и привела их в небольшую, но светлую и чистую комнату с непросохшими полами. Отец огляделся.

— А как быть с чемоданами? Есть у вас камера хранения?

— У нас это не водится. Оставляйте все в комнате, — сухо сказала женщина и ушла.

Они наскоро умылись и задвинули под кровать вещи.

— А теперь что? — спросил отец.

— Как что? Спать. — Павлик хитро прищурился. — Как в Измаиле.

— Поговори у меня! На улице солнце, а он спать… Пойдем побродим. Да, кстати, и пожуем чего-нибудь местного.

— Пойдем, — безразлично сказал Павлик, а про себя подумал: ясно, почему отец так рвется на улицу!

Они шли, и каждого встречного Павлик принимал за брата. И так было без конца, но он не огорчался: все равно встретятся! Ведь Игорь живет здесь, дышит этим воздухом, пишет ему письма и опускает вот в эти почтовые ящики — они такие же, как в Москве, синие, с белым гербом, только здесь их мало и прибиты они к низеньким домикам.

— Ты чувствуешь, какой воздух? — Отец остановился и глубоко вздохнул. — А какая тишина! Совсем как в деревне. Здесь, в сущности, и есть деревня…

Они дошли до моста и увидели неширокий канал, а точнее, канаву; вдоль нее тянулись домишки с заборчиками и деревянными тротуарами. Кое-где канал — по-здешнему он назывался ериком, как писал Игорь, — зарос травой и ряской, и по воде бегали тонконогие комарики и жучки.

— Смотри — гондольер! — кивнул отец, и Павлик увидел, как из другого канала, впадавшего в этот, — здесь, видимо, была целая система их — на лодке выехала девушка в синем сарафане. Стоя на корме, она отталкивалась веслом и двигалась в их сторону. В лодке на рогоже стоял полированный радиоприемник.

Павлик прирос к перилам мостка. Девушка улыбнулась ему и пропала под мостом.

Они пошли дальше. По дороге попался магазинчик со странной надписью «Буфет». Заглянули туда, отодвинув марлевую занавеску от мух. Прилавок, столики со стульями и огромная темная бочка с краном.

— Сухое? — спросил отец у буфетчицы.

— Ага. «Гибрид» и «Европейское».

— Почем?

— Двадцать копеек стакан.

— Дайте один. — Отец положил на мокрый прилавок монету.

Буфетчица стала наливать из чайника темно-вишневое вино. Вина не хватило. Она подошла к бочке, наполнила чайник и долила в стакан.

За столиком сидели небрежно одетые мужчины — очевидно, рыбаки. Один с хрустом ломал крупного вареного рака, другой сосал селедочный хвост, трое других сидели у пустых стаканов и возбужденно спорили о каких-то вентерях, магунах и бабайках. Когда Павлик с отцом вошли в «Буфет», они умолкли и, как по команде, уставились на них. Видно, не так-то часто приезжают сюда новые люди.

Отец отпил маленький глоток вина и воскликнул:

— Ого, это и среднему школьному возрасту можно!.. Пожалуйста, еще один.

Буфетчица налила.

— Бери, — разрешил отец.

Павлик поднял холодный граненый стакан.

— А у Игоря, оказывается, губа не дура, — заметил отец, — райский уголок выбрал… Я-то думал, прозябает в какой-то бездарной дыре. Для художника здесь сущий рай, и к полинезийцам на острова сбегать не нужно…

Павлик знал все о жизни крупнейших живописцев мира, и отцу не пришлось объяснять, что он имеет в виду бегство знаменитого француза Гогена на тропические острова Тихого океана, подальше от европейской цивилизации.

— Давай за этот городок, за эти каналы…

— Ерики, — поправил Павлик.

— Хорошо, за эти ерики, за этих гондольеров и гондольерш и за парней из столицы…

— С удовольствием.

Вино было приятно-кисловатое, холодное. У Павлика было такое ощущение, точно он пил из тяжелой кружки привычный хлебный квас.

— Сходим к Дунаю, что ли, — предложил Павлик, когда они вышли из «Буфета».

Они зашагали в сторону реки.

Вот, окинув их взглядом, мимо прошагал молоденький пограничник — автомат на плече дулом книзу. Вот, колыхаясь и судача о чем-то, проплыли две дородные краснощекие бабы с громадными белыми хлебами под мышкой — в московских булочных такие не купишь! Вот проследовали четыре бородача в шляпах разного цвета — от соломенной до зеленой велюровой в дырочках: видно, моль постаралась.

— Это что, униформа старообрядцев? — спросил отец.

Павлик захохотал. Ему вдруг стало весело и легко. Щеки пылали, голова немного кружилась.

Старики на его смех обернулись.

Отец толкнул Павлика под бок:

— Да ты, браток, пьян…

— Нисколечки! С чего бы это?.. — У Павлика стал заплетаться язык, и, чтоб не опростоволоситься перед отцом, он начал следить за каждой фразой и говорил медленно, твердо и правильно.

— И меня немного ударило в голову. Какое коварное, оказывается! Ну, это в последний раз. Еще сопьешься здесь у меня… Даже за старшего немного боязно…

— Это за Игоря-то? А ты не бойся за него! Он что надо…

И тут же спохватился: чуть-чуть не ляпнул лишнее. Так и крутилось на языке! А сам подумал: «Не знаешь ты его, папа».

Наконец они вышли к Дунаю, сошли с мостков на твердый песок пляжа и добрели до реки.

Лязг ведер заставил их обернуться.

Босой бородач в синей майке и подвернутых штанах подошел к реке и стал полоскать ведра. На шее старика болтался крестик, руки были мускулисты и жилисты.

Вот он вошел по колено и зачерпнул воду. Отец подошел к нему. Поздоровался.

— Неужели вы эту воду пьете?

— Пьем. А чего?

— Да уж больно мутная, — отец подделывался под его тон, — грязноватая. Заболеть можно.

— А нам ничего от нее не делается. Лучше и не надо воды. Утка одним илом питается, а какая жирная. Отец не ждал такого ответа и замешкался. — Вот так-то… А вы издалека будете?

Отец сказал.

— А-а, был в матушке. При царе еще. В Московском гвардейском служил… Может, слыхали?

— Как же… Рост у вас и впрямь гвардейский.

— Было, было. — Старик переступил ногами, подвигал в воде пальцами, смывая клейкий темно-зеленый ил. — Остарел теперь, на девятый пошло…

— Что вы говорите! — вскрикнул отец. — Никогда б не сказал. Ну семьдесят от силы.

— Кабы столько… Всех сынов и дочек пережил, рыбацкий век, он не у всех долог… Среди внуков живу, давно пора честь знать. Зажился.

— Что вы, папаша, что вы! — принялся энергично утешать его отец. — Вы такой еще крепкий!

Обедали в чайной. Хлебали окрошку, густую и вкусную. Посмеиваясь, отец резал блины и утверждал, что только в провинции могут кормить так дешево и сытно, с такой щедростью отпуская масло и сметану. У отца было довольное лицо, словно приехал он сюда ради этой окрошки и блинов.

Павлик же был на взводе. Как только хлопала дверь и кто-то входил в зал, он вскидывал голову и представлял: входит Игорь…

Даже жарко становилось.

Мысль, что Игорь рядом, не давала покоя. А отец-то, отец-то! Как он спокоен и сдержан. Или… Или это он только перед ним, Павликом, так ведет себя?

Нет. Отец сильный человек, и всякие там сантименты чужды ему. Павлику стало немножко стыдно своей нетерпеливости: ведь Игорь здесь и никуда не денется, и это совсем не по-мужски — бегать, волноваться… Молодец все-таки папка!

До вечера отец даже не вспомнил об Игоре. Утром следующего дня, после завтрака, он вытер платком губы и сказал:

— В колхоз сходить, что ли, если сам не встречается?

— Зачем?

Через мгновение Павлик ругал себя за сверхнаивность.

Отец положил на его плечо руку и вздохнул:

— Такая уж, братец, наша участь: вы от нас наутек, а мы вас — за штаны…

Павлик прыснул в кулак.

— И почему это? Может, объяснишь?

Павлик только засмеялся.

— Итак, через полчаса жду в скверике. — Отец поглядел на наручные часы. — Пока.

Он ушел. У Павлика было отличное настроение. Он вдруг понял, что Игорь будет рад их приезду, они вместе возвратятся домой.

Павлик пошел бродить по городу.

Сильно поразили его брюки здешних мужчин. Они раздувались, как черные и коричневые паруса, закрывая даже носки туфель, и усердно мели улицу. «Вот почему здесь чисто!» — весело подумал Павлик.

Против церкви был базар. Павлик поспешил туда и налетел на женщину. Подцепив пальцем за жабры, она несла к выходу широченную, круглую, как блюдо, рыбину. Хвост ее волочился по земле. Рыбина была плоская, в буграх, коричневая с одной стороны и белесая с другой. «Камбала!» — догадался Павлик: мать иногда приносила эту рыбу из магазина, и однажды он писал с нее натюрморт.

На столах кучками лежали, растопырив клешни, красные раки; в корзинах рдела клубника и черешня, в тени навесов к разостланному брезенту прилипли головастые сомы, зеленовато-пятнистые щуки, неприятно узкие, страшноватые, как змеи, миноги, игольчатые ерши.

— Шаранчика, молодой человек, шаранчика! — запричитала женщина и помахала перед лицом Павлика толстой рыбиной.

Павлик опешил:

— Как, как вы назвали?

— Шаран… Это по-нашему, а так — сазан…

Павлик вдруг сообразил, что городок получил название по этой рыбе, и засмеялся.

Хозяйки отодвигали жабры, нюхали, торговались, потом рыба перекочевывала на весы. Полдня можно было стоять вот так и смотреть на блеск чешуи, то золотой и серебристый, то зеленовато-красный; смотреть на игру теней, переливы красок, южную пестроту и контрастность цвета, на проворные руки и лица женщин, продававших и покупавших: до чего же по-разному светились, щурились, прицеливались их глаза!

Но нельзя было вечно торчать возле рыбы.

Павлик побрел дальше. В одном месте продавали семечки, в другом — вино в разлив из больших оплетенных бутылок. «А винцо-то ничего, в норме!» У забора из ящиков хрюкали поросята, гоготали в корзинах гуси, и Павлик узнал нескольких продавцов, ехавших на «Спутнике».

Павлик слушал разноголосый шум базара, вбирая ноздрями запахи, охватывал — и не мог охватить — глазами всю эту радостную кишащую пестроту и уже видел ее на листах своих альбомов!

Вдруг он спохватился: отец, верно, давно ждет его!

Павлик бегом бросился с базара. Отец уютно развалился на скамейке, закинув на спинку руку, и по этой позе Павлик понял, что все в порядке. Чтоб оправдаться за опоздание, выпалил:

— А я на базаре был!

— Почем клубника?

— Рубль.

— Ого! — присвистнул отец. — В Одессе и то была дешевле, по девяносто копеек. Помнишь?

— Что слышно про Игоря? — спросил Павлик.

— Слышно то, что твой братец велел нам продолжать путешествие…

— Как так? — Павлик сделал большие глаза.

— В Широком он.

— А что такое Широкое?

— Какой же ты бестолковый, Павел! А еще мой сын. На пункту́, ясно?

— Ах, на пункту! — вскричал Павлик, решительно ничего не понимая. — На пункту! Сразу бы сказал, что на пункту! А то только голову морочишь…

Отец довольно поглядывал на него.

— То-то. Был я в правлении рыбного колхоза, спросил. «Как же, — сказали, — знаем, есть у нас такой рыбачок, парень из Москвы. Так он, — сказали, — на пункту́… На рыбоприемном пункту в Широком, возле самого моря…»

— Порядок! — ввернул Павлик и виновато примолк.

— Завтра же отправимся туда. Мне бумажку написали, чтобы нас посадили на фелюгу или на сухогрузное суденышко «Байкал» — оно каждый день ходит туда за свежей рыбой. И на заставу позвонили.

После обеда они гуляли у Дуная, смотрели на выгрузку бревен с баржи, на мальчишек-рыбаков у пристани. Солнце катилось к закату. Вдруг отец дернул Павлика за руку и быстрым шагом пошел в сторону города.

— Ты куда?

— К твоему брату.

— Значит, он все-таки здесь? — вскричал Павлик. — Про пункт ты выдумал?

Отец загадочно улыбнулся, ничего не ответил. Павлик едва поспевал за ним. Они миновали центр города, вышли к ерикам и зашагали по скрипучим мосткам-кладям. Возле своих калиток женщины полоскали с приступок белье, мыли пригоревшие котлы и миски, черпали воду для полива огородиков.

Вдруг впереди появились коровы, по брюхо измазанные болотистой жижей. Павлика пробрал озноб: с детства боялся он попасться на рога! У тореро на арене хоть оружие есть, и он за риск получает деньги, славу и улыбки дам, а они с отцом беззащитны — и ни улыбок, ни славы…

Павлик понял, что и отцу не весело.

— Ведь не уступят же дорогу более развитым млекопитающим! — успел сострить отец. — Становись спиной к плетню!

Нагло помахивая хвостами, коровы царственно проследовали мимо, и одна — будь она неладна! — огрела Павлика грязным хвостом по щеке.

Чем дальше шли они с отцом, тем уже становились ерики, тем гуще росли в них осока, камыш и чакан.

Мимо бежала девчонка с котенком на плече.

— Где здесь живет Егоров? — спросил отец.

— Вон, почти в плавнях.

Над трубой аккуратного домика с камышовой крышей вился дымок.

— Кажись, Егоров на месте, — сказал отец, и они вошли в калитку. Возле нее высилась куча коленчатого, похожего на бамбук камыша, заготовленного, очевидно, на топливо. Домик опрятно светился побелкой, был окружен дощатым заборчиком, двор был посыпан чистым морским песком и разноцветными ракушками.

«Странно, — подумал Павлик, — а ничего! В этом что-то есть: и здесь нужна людям красота».

Отец спросил у хозяина, работавшего на огородике, тут ли живет Игорь. Хозяин утвердительно кивнул головой и вдруг насторожился:

— Что-нибудь случилось?

— Кое-что, — сурово ответил отец, но в глазах его играло веселье.

Павлик оглядывал комнату брата. Совсем недавно он спал на этой вот койке, смотрел на эти приколотые кнопками к стене репродукции — знаменитые подсолнухи Ван Гога, тянущие ядовитые, как щупальца, лепестки, на твердые монументальные тополя Вламинка, на самолет, по воле Нисского со свистом взмывающий со взлетной полосы, видел в окне жесткую, как ножи, осоку…

— А вы кто ему будете? — осторожно спросил хозяин.

— Да так. Знакомые. Родители просили проведать. Ну, простите нас… Пока. Может, скоро встретимся. — Отец протянул хозяину руку, чистую, аккуратную, с тщательно остриженными и подправленными ногтями.

Уехать из Шаранова оказалось непросто. «Байкал» они проспали: он ушел в пять утра. Зато фелюга, стоявшая у колхозного причала, неподалеку от моста, не торопилась: не было моториста.

Павлик с отцом устали от ожидания. Отец пристроился на тюках лиловых сетей и со скучающим видом смотрел на Дунаец — рукав Дуная, рассекавший Шараново на две части.

А Павлик не скучал. Он приглядывался к двум девчонкам — Верке и Марьке. Они сидели на борту, грызли семечки, фыркая, перешептывались о чем-то и косились на него. «Дурочки, — беззлобно подумал Павлик, — а ведь им лет по одиннадцать».

Бойкая женщина в белом платке — мать Верки — нападала на шкипера фелюги — Филата.

— Ну где ж Серега? Тут люди ждут, а он… Креста на нем нету!

— Тише, Поля. Прибудет вскорости, — успокаивал ее Филат.

Он был в черной рубахе и штанах, заправленных в старые, изломанные в подъеме кирзовые сапоги. Скуластое лицо его, сожженное солнцем, было ненамного светлей рубахи и сапог.

— В «Буфете» пропадает али жинку никак не доцелует? — не отставала тетя Поля.

— А разве это не дело?

— Я тебе! — Тетя Поля сунула в рубку машинного отделения, где скрывался от солнца Филат, жилистый кулак. — Девки совсем скисли, а им мазать сегодня!

«Что они будут мазать?» — подумал Павлик и посмотрел на большую лодку, стоявшую рядом: в ней на охапках сена и рогожах лежали несколько женщин, низко повязанных платочками. Лодка канатом была прицеплена к фелюге.

Но больше всего приковывал взгляд Павлика Витька — крепкий парень в ковбойке навыпуск, с загорелым лицом. Он расхаживал по причалу и ногой сшибал в воду комья грязи и щепки. У него была круглая, бугроватая голова и острый взгляд. И по одежде и по лицу Витька ничем не отличался от москвичей его лет. В его походке, в том, как он для солидности и форса слегка сутулился, чувствовалась независимость.

Из-под моста стремительно вылетел катер с пограничным флажком на корме.

— Пап, смотри, смотри! — закричал Павлик и показал рукой на ту сторону Дунайца, где были причалы рыбозавода. Маленький подъемный краник «Пионер» за хвост вытаскивал из лодки гигантскую рыбину.

Все, кто был на фелюге, повернулись на его крик. Витька, все еще лениво расхаживавший по причалу, сплюнул в воду:

— Хреновая. Килограммчиков сто, больше не потянет.

Павлик с уважением посмотрел на него. Ого! Значит, он и побольше видел!

— Скажите, пожалуйста, а какая это рыба? — спросил Павлик.

Витька уколол его взглядом, ноздри иронически шевельнулись:

— Белугой зовется, — и снова тоскующе заходил по причалу.

Отец посмотрел на рыбину — кран уже опустил ее на тележку — и покачал головой.

— Пап, — Павлик тронул ободранный по углам чемодан, — достанем альбомы. Такая натура пропадает.

Отец зевнул.

— Успеем еще. Не на день приехали.

Внезапно Павлик оглох от пронзительного крика:

— Давай сюда хлеб! На Широком с голодухи мрут, а вы тут зажрались!

На мосту остановилась машина — фургон с хлебом.

— Сорок буханок под накладную! Слыхал? — не унималась тетя Поля.

Шофер прокричал что-то, дал задний ход, и скоро ворота правленческого двора, выходящие к причалу, отворились, и к фелюге задом сползла машина. Тетя Поля с Веркой и Марькой стали выгружать круглые, вкусно пахнущие, поджаристые хлебы, а шофер стоял у кабины и считал.

От одной буханки Витька отщипнул большой кусок и сунул в рот.

— Я тебе! — тетя Поля замахнулась на него.

Витька отскочил.

— И на ларек хватит, и на меня!

Хлебы уложили на разостланный брезент, и машина уехала.

Наконец пришел голубоглазый Серега-моторист в белой рубахе с закатанными рукавами, в берете с колечком, лихо надвинутым на лоб, и фелюга отвалила, вылетела в Дунай и пошла не вниз, не к морю, а в противоположную сторону, к пристани.

Филат подошел к отцу:

— Ваш паспорт… На заставу надо…

Прихватив судовой журнал, спрыгнул на берег и побежал к порту.

Витька, в одиночестве сидевший на носу, зевнул:

— Опять морока с отходом… Скорей бы, черт побери, убрали все эти границы: жить людям не дают. Осточертело!

Полчаса, наверно, проторчали они в порту, пока не увидели бегущего Филата.

— Ты чего там? С тещей конфликтовал? — спросил Витька. — На пол-литра клянчил? Подохнуть можно.

— Жаль, тебя со мной не было, убедил бы портнадзор, что фелюга и лодка не перегружены пассажирами… Теперь тебя брать буду.

— Давно пора, — Витька потянулся.

Серега исчез в машинном, двигатель затарахтел.

Странное дело, но с этой шаткой рыбацкой фелюги берега казались не совсем такими, как со «Спутника». А может, они сами в этих местах, ближе к устью, изменились?

Справа по-прежнему шла Румыния в вербах и лугах, в кучах срезанного камыша и редких домиках. Слева тянулись бесконечно заболоченные, принадлежавшие нам острова. Павлику казалось, что вся человеческая жизнь осталась позади. Впереди только плавни, мели и море. Но где-то там был рыбоприемный пункт и поселок, где живут рыбаки и его родной брат…

И побежал к домику. Сердце у него замерло. Потом забилось. Так забилось, что, наверно, Марька, возле которой он пробегал, слышала. Толкнув сухую в трещинках дверь, очутился в сенцах: на полу подстилка — кусок старой сети, у стены — бочки и обшарпанные весла.

Постучался — он не привык входить без стука.

Изнутри не ответили. Там раздавались чьи-то голоса и смех.

— Толкай-толкай, чего стесняешься, — в сенях появился Филат с двумя кошелками и двинул плечом дверь.

Павлик шагнул за ним и очутился в огромной комнате с голландкой у стены и двумя рядами железных коек. Крепко пахло рыбой, застоялым мужским бытом. На гвоздях висели грязные, прямо-таки черные полотенца, простыни были ненамного белей их, на одеялах свалена драная одежда.

Несколько рыбаков сидели и лежали на койках, а отец стоял посреди комнаты, необыкновенно нарядный и свежий по сравнению со всем, что здесь было, и приглаживал свои темные, с голубоватыми переливами седины волосы.

— А вы у Альки спросите, где он, — проговорил вдруг лежавший на койке парень в черной сатиновой рубахе и носках с продранными пальцами.

— У какой Альки? — Лицо отца стало серьезным.

— У Бобровой.

— А кто она такая?

— Поммастера. Рыбу принимает. На пункту. Вчерашняя практикантка.

— Спасибо, — с ледяной вежливостью сказал отец. — В каком доме она живет?

— В третьем отсюдова. Возле него Тамона увидите, деда с такой вот бородой, напарника его, — крючки он сейчас точит.

Не замечая Павлика, отец вышел из дома.

Павлик, сконфуженный и неловкий, двинулся следом.

«Что сейчас творится с ним! — думал он. — Ведь отец думает, что Игорь, что Игорь… Даже как-то неловко это произносить… Он думает, что его старший сын… Короче говоря, что он женился или собирается это сделать в самое ближайшее время, потому что уже совершеннолетний и имеет по закону такое право».

Вот будет номер! Даже Павлик испугался, услышав недобрые речи парня в сатиновой рубахе.

Отец рывком поднял с земли чемоданы, и, твердо, даже как-то остервенело, шагая, двинулся к дому, где жил Игорь. Шли по узким мосткам — три доски на столбиках. Доски стонали и прогибались под отцом, вдруг утратившим легкость и изящество шага.

Уже позади остался домик с вывеской «Ларек», огромный приземистый сарай с навесом и причалом — видно, это и был рыбоприемный пункт; вот прошли мимо строящегося дома — каркаса из жердей и камышовых стен, мимо домиков с причалами и лодками.

— Где здесь у вас живет Тамон? — спросил отец у низенького, с небольшим горбом человека в темной рыбачьей рубахе.

— Вона, через дом отсюдова…

Павлик молча шагал за отцом, тихий, переполненный ожиданием, с напряженно-радостным лицом. На одном плече он тащил рюкзак, то и дело спотыкался, потому что смотрел не под ноги, а вперед, хотя отцова спина все время заслоняла открывающееся пространство. Потом вдруг с этой спиной что-то сделалось: она как-то ссутулилась, ослабла. Павлик выглянул из-за нее и…

И увидел Игоря.

Брат стоял у двери хибары — высокий, длиннорукий, в старой стеганке внакидку. Стоял и смотрел куда-то в сторону. Потом заметил их, и лицо его, до того спокойное, даже сонное, вдруг испуганно, ошалело-радостно вспыхнуло.

Он дернулся к ним, но что-то удержало его, и он остался стоять, как-то странно улыбаясь — никогда не улыбался он так раньше. В этой грубой одежде, в заляпанных грязью сапогах, загорелый, рослый, раздвинувшийся в плечах, он мало был похож на того, каким был дома.

Все на Игоре было не его, все было чужое. Но глаза не изменились, они светились Павлику, и даже в сумерках вечера было видно, что они очень светлые, почти прозрачные.

— Игорь! — закричал Павлик.

И совсем уже по-мальчишески прыгнул к нему, обнял, прижался к плечу. Брат тоже обхватил его своей ручищей, легонько оторвал от земли, приподнял и потом уже сказал:

— Здорово, — сунул ручищу в его руку и деланно-сердито заметил: — Ты чего это вперед отца лезешь, субординацию нарушаешь? — и кинул отцу руку: — Здравствуй, пап… Как добрались?

Кожей всего тела чувствовал Павлик замешательство отца, и это чувство подтвердилось, когда отец не очень естественно, преувеличенно бодро воскликнул:

— Прекрасно! — И через мгновение: — Ба! Да тебя и не узнать. — Он крепко пожал Игореву руку и шумно похлопал по спине. — Матерый какой стал! А рост, а сапожищи! В Москве бы встретил — не признал за своего.

Вокруг них, посмеиваясь, стояли собравшиеся откуда-то рыбаки.

— А здесь признаешь?

— А то как же! Вот и конец странствиям. Сколько дней гоняюсь за тобой с младшим отпрыском, да никак на хвост наступить не могу.

Игорь засмеялся.

— Что это вы вдруг? Вместо дачи на поправку или как?

— Командировка.

— Твор?

Отец кивнул.

Рыбаки между тем один за другим стали поспешно расходиться, оставляя отца с братьями.

— Ясно, — сказал Игорь. — Здесь есть что рисовать.

— Вижу. Ну как ты? Жив-здоров? Полный порядок? Говорят, не скучаешь здесь?

«Ага, выясняет обстановку после слов того парня!» — отметил Павлик.

— Кто говорит?

— Да один здесь… ваш рыбачок. К какой-то девушке по имени Аля посылал меня. Говорит, у нее можно навести точные справки о всех подробностях твоего местонахождения и бытия.

Игорь засмеялся:

— Ох и трепачи!

Павлик насторожился.

— Ничего девушка? — легкомысленным тоном ровесника спросил отец. — Сильно врезался?

Игорь покраснел.

— Да так… Слегка. — И тут же перевел разговор: — Где б вам лучше с жильем устроиться? У нас в хате исключено.

— Что так? — спросил отец.

— Потом увидишь. Придется в дом для приезжих.

— Мне говорили в колхозе. Места-то для нас хоть забронировали? А то вот в Измаиле…

— Пошли. — Игорь взял чемоданы и минуты через три привел их к большой хате. Пожилая женщина, босая, в цветастой кофте, мыла крыльцо.

— К вам гости, тетя Кланя, — сказал Игорь и обратился к отцу с Павликом: — Директор отеля, прошу знакомиться. Ванны и телефона установить не успели, все остальное есть…

Он быстро отнес в хату чемоданы и вернулся:

— Занял лучшие койки, а теперь пойдем посидим, что ли?

Говоря обо всем сразу, они пошли по кладям в сумерки рыбацкого стана. Игорь с отцом шли впереди, Павлик сзади. На Павлика вдруг столько навалилось всякого, что он и думать ни о чем не мог. Просто шел и улыбался, глядя на этот раз под ноги. Он отстал от них на несколько шагов и скоро, прибавив шаг, нечаянно наткнулся в полутьме на отца. Отец стоял у ларька один.

— А где Игорь?

— Уже заскучал? Сейчас явится твой Игорь… Совсем от рук отбился, мимо ларька спокойно пройти не может.

Игорь и вправду скоро явился и стал уговаривать отца выпить по стакану за встречу.

— Ну что ты с ножом к горлу? Может, я не хочу.

— Ну пойми ты, неловко. Тете Поле уже сказал. Мы с тобой слегка… Совсем трошки, как здесь говорят.

Отец не сдавался.

— Ну зайдем. Я ведь это из самых гуманных соображений. — Павлику странно было слушать эти слова от человека в замызганной стеганке. — Горит наша Поля, план поможем выполнить…

— Ого какой ты стал! — присвистнул отец. И тоже несерьезно: — Разбаловался тут, на воле-то…

— Без родительского доглядца, как говорят местные бородачи.

— Вот именно! И не след тебе забывать, что…

В это время из темноты с карманным фонариком явилась тетя Поля, достала из кармана кофты ключ и принялась отпирать увесистый замок.

— Ох и не вовремя приехали вы, Александр Сергеевич, то ли дело в путину! Было на что посмотреть. Только и поспевали селедку сдавать. Молодежь из Шаранова, с рыбозавода, мобилизовали на пункт, едва принимать управлялись…

— И у вас очередь до Сулины выстроилась, — вставил Игорь.

— Да у меня что, просят — наливаю, мое дело служебное, поставили за прилавок — стою… Ах, что было во время путины! А сейчас что? Глухо. Даже селедочкой в Шаранове, поди, не угостили?

— Ну это пустяки, у вас тут и без нее замечательно! — поспешил заверить ее отец.

— Вот не замечала, — вздохнула тетя Поля. — Что, например? По мне, дыра дырой наше место…

— Ну что вы, что вы! — запротестовал было отец.

— А что здесь хорошего?

Отец даже растерялся от этого вопроса.

— Как что — а люди? А природа? А эти клади, мосты и ерики? Ничего подобного нигде не видел!

Тетя Поля криво усмехнулась.

— Не знаю, не знаю… Что бы вы сказали, пожив здесь с месяц?

— То же самое! — горячо произнес отец, и эта горячность не очень понравилась Павлику.

— А вы у Игоря спросите, у сынка своего. Он-то кое-что знает…

— Как же, спрошу, сегодня же спрошу, — заверил ее отец.

Тетя Поля отперла замок, опустила массивный засов и вошла в темный ларек. Отец ринулся было за ней, но Игорь удержал его:

— Не торопись.

Когда в ларьке вспыхнул свет, Игорь тронул отца за локоть, и они вошли, а за ними еще пяток рыбаков. И здесь отец обернулся и увидел Павлика, сиротливо топтавшегося у порога.

— А вам, уважаемый Павел Александрович, не будет скучно среди хронических алкоголиков?

Павлик резко повернулся, показал им спину и тут же пожалел: отец, наверно, пошутил, а он и обиделся. Глупо. И все же отец не прав: к чему такие шутки?.. Ах, отец, отец! Ну разве скажешь по сегодняшнему дню, что такой уж он тонкий, как все говорят, человек? Тут такая радость, а он…

Павлик постоял немного в сторонке, потом приблизился к ларьку: может, войти? Он остановился у порога и услышал голос отца:

— Пожалуйста, по два стаканчика.

— Ого, я вижу, ты уже акклиматизировался здесь, — сказал Игорь.

— А ты как думал? Я на фелюге не терял времени…

— Зачем брата выставил? — спросил вдруг Игорь (и Павлик твердо решил не входить в ларек). — Ведь обиделся, наверно?

— В его годы пора понимать юмор… Не знаю просто, что с ним делается, весь из контрастов: то младенец, то мудрец… Ну, валяй рассказывай, что и как…

Через час, уже в полной темноте, Павлик, сидевший неподалеку от ларька, услышал, как они выходят.

— Где же Павлик? — спросил Игорь.

— Забился куда-нибудь в угол — переживает… Ну проводи меня до отеля, а то темно. Как в преисподней.

Немного переждав, Павлик пошел за ними.

У дома для приезжих Игорь обернулся и увидел брата.

— Ты чего в дом не идешь? — спросил он. — Жив? Думал, комары от тебя ничего не оставили.

— Ну да, — глухо сказал Павлик.

— Пока, — бросил Игорь, — спокойной ночи! Через день встретимся, — донеслось уже из темноты.

— Куда-нибудь уезжает? — отчужденно спросил Павлик, подходя к отцу.

Они поднялись на крылечко.

— В Шараново ему нужно, за крючками.

— А-а, — протянул Павлик, а сам подумал: что за крючки?

Навстречу к ним вышла тетя Кланя.

— Заходите, пожалуйста, заходите. Как вам понравится, не знаю. Лучшего покамест нету. В отрыве живем…

Это было огромное, гулкое, как казарма, помещение с десятком коек, двумя столбами посередине и большим самодельным столом. На стене висела гигантская картина, изображавшая кораблекрушение: гневно кипящие волны в нестерпимом блеске молний, накренившееся парусное судно и тучи…

— Культурно живете, — сказал отец, — такие полотна! Чистая Третьяковка!

— Да, да, не говорите, с картиной нам очень повезло. Раньше она висела в клубе, да клуб поставили без фундамента, в весну он похилился и пополз. Вот и досталось нам это живописание, да потом, когда новый клуб отстроят, заберут. Тут у нас между рыбаками цельная драчка из-за нее случилась, все хотели к себе перетащить. Особо Емелька Унгаров усердствовал. У меня, — говорит, — звено вон какое, двенадцать человек, и флот свой есть — фелюга, да вы на ней из Шаранова приехали. Мне картину подайте. А другие звенья, хоть и работают по двое да по трое душ, — уперлись: «На каком таком основании? Вы там ее папиросками прожжете — столько курильщиков, как только хату до сих пор не спалили, или бабайкой ненароком заденете…»

— А что такое бабайка? — спросил Павлик, опять услышавший это слово.

— Не знаете? — к нему повернулось нестарое, но морщинистое, по-старушечьи темноватое лицо. — Это… это весло большое, на кочете пеньковая петля, в петлю бабайка просовывается.

— А что такое кочет?

— Ну вроде пальца железного. В борт вбивается. Вместо уключин, что ли… Так вот еле оборонили мы это художество. Труда на него сколько положено, и море-то какое!

Отец прошел в глубь комнаты и увидел чемоданы на койках, стоявших у окна.

— Эти наши койки?

— Да. Я белье сменила. Пожалуйста. А вы по какому делу к нам? Тоже, поди, научники…

— Нет, — сказал отец, — я художник, хочу поработать здесь несколько недель. Уж очень у вас необычно, антураж своеобразный, и рыбаки страшно колоритные…

Тетя Кланя напряглась, сморщила лоб, приоткрыла рот, а отец, порозовев от удовольствия, продолжал:

— Типаж отличный, разве найдешь таких натурщиков в Москве?

На лбу тети Клани прибавилось еще несколько морщин.

— Не верите? — Отец кинул на койку плащ. Потом внезапно спросил: — Игорь вам нравится?

— А чего ж он должен не нравиться… Парень как парень, и не скажешь, что москвич: ходит, как наши. Ну и всякое такое…

— А помыться у вас где-нибудь можно?

— А как же, у воды живем, и чтоб негде было помыться? — пропела тетя Кланя. — Возьмите кружку на столе и к желобу… Правда, темновато сейчас, завтра уж…

— А так, чтоб из рукомойника?

— Не, у нас не город, у нас этого нет.

Отец переглянулся с Павликом. Потом они открыли чемоданы, достали чистое белье, мыло, полотенце, пластмассовую кружку.

— Завтра так завтра. — Отец зевнул.

Дверь резко отворилась, и вошел Филат.

— Пожалуйста, к нам, — сказал он, — на юшку… Со ставника только что пришли.

— Спасибо, — поблагодарил отец, — очень хочется спать… Может, завтра, если не прогоните?

— Ну смотрите, дело хозяйское. — Голос у Филата, как показалось Павлику, чуть упал. Шкипер постоял еще немного на порожке, потоптался — отказ, видно, был полной неожиданностью для него, — потом попрощался и ушел.

Пожевали всухомятку бутерброды, копченого окуня и легли.

— Спокойной ночи, — сказал отец. — Здесь свет нельзя погасить?

— Спокойной, — ответил Павлик, — он уже немного отошел. — Не знаю. — Вскочил, стал искать выключатель — он был сорван, и на его месте топорщились скрученные провода.

Павлик мало понимал в электротехнике, поэтому взял полотенце и чуть открутил им горячую лампочку. Потом зарылся под простыню, натянул на себя байковое одеяло и зажмурился.

Сна не было ни в одном глазу. Просто не верилось — Игорь с ними. Такой он знакомый, прежний и вместе с тем новый. О чем они там говорили с отцом? Потом Павлик стал думать о другом. Как все необычно: рядом плавни, желоб, и совсем недалеко море, не то море, куда ежегодно ездят сотни тысяч из всех уголков страны, чтоб позагорать, покупаться и показать соседям по пляжу свои купальники, а море, которое кормит этих людей, и по которому ходят суда… Почему только тот, в черной рубахе, не очень-то вежливо говорил с отцом? Он ведь совсем не знает его! А потом, это приглашение… Нет, отец не очень прав, нужно было пойти к рыбакам, ведь звали же. А впрочем, его дело: не хочет — не надо. Ой как далеко забрались они! Это, пожалуй, самая юго-западная точка страны, и, наверно, нет линии — диагонали — длинней, чем линия, прочерченная от Широкого до Чукотки, до какого-нибудь там Уэлена…

Павлику стало странно и приятно, сердце стиснулось в предчувствии жизни, такой огромной, яркой и разнообразной.

Потом вспомнилась мать, ее глаза — удивительно ясные, светлые — ничего они не скрывают и не таят. Только сейчас вдруг дошло до Павлика: форму своих глаз — удлиненные, с густыми ресницами — Игорь взял у отца, а вот цвет их, ясность и то, как они смотрят, — это уж у него от матери. От кого же еще? Странная все-таки мама. Несколько раз отец предлагал взять домработницу. Так нет же. Все надо делать самой, как будто это большое удовольствие — возня по дому. А возни — будь здоров. Попробуй наведи порядок и накорми трех здоровенных мужиков. А отец у них гурман, любое есть не станет. И за собой следить надо: у них часто бывают гости. Наверно, от всех этих забот, от беготни по магазинам и очередям, от всей этой столичной нервотрепки у нее выработалась быстрая походка — она не ходила, а бегала. Уголки рта ее за последние годы чуть опустились.

— Хоть рассказывайте, что пишется в газетах, ведь читать-то самой некогда, — иногда жаловалась она.

— Ладно, — отхлебывая из глиняной чашечки кофе, говорил отец, — подкуем тебя в политике… Павлик, на карандаш.

Мать прощала им проказы, тайком от отца давала деньги на магнитофонную пленку и грунтованный холст.

В Игоре было что-то от нее — стеснительность, неприхотливость… Конечно, они ценили мать, и в семье не было скандалов и ссор. Потом Игорь уехал…

Незаметно все смешалось, и Павлик уснул. Сквозь сон он слышал, как кто-то вошел в помещение, включил свет, громко говоря о чем-то и хохоча, словно здесь никто не спал. Потом свет погас, затем опять загрохотали чьи-то шаги, и все смолкло.

Отец разбудил Павлика поздно:

— Вставай, соня, умываться пора. И на уху, а то всю полопают!

Павлик зачерпнул с кладей воды с какими-то живыми, бегающими точками и стал поливать отцу. Тот, раздевшись до пояса, крепкий, с мускулистым, подобранным животом и сухими, твердыми мышцами, начал шумно умываться. Вытирая шею, сказал:

— Люблю здоровую деревенскую жизнь… Кто такие рыбаки? Те же крестьяне, только водяные, так сказать, морские…

Отец побрился, приоделся. Он был свеж, подтянут, насмешлив, красив — хоть на дипломатический прием топай!

Видно, пока Павлик спал, он успел обойти весь рыбацкий стан, потому что по кладям шел уверенно и легко, приветливо подмигивал рыбакам, которые разделывали для ухи рыбу или занимались другими непонятными Павлику делами: точили напильником громадные, с палец, крючки или опускали связки толстой пеньковой лесы с этими крючками в клокочущую на огне черную смолу.

Местность очень напоминала Шараново с его мостиками и зеленью, только здесь все было более запущено и дико. Справа от кладей блестела вода протоки — желоба, как говорили здесь, слева начинались густейшие заболоченные заросли камыша, осоки и каких-то других растений. Шаг направо — грохнешься в воду, шаг налево — завязнешь в болоте. На этой вот узкой, отнятой у плавней полоске и утвердилась рыбачья жизнь — домики, на скорую руку сооруженные причалы. И связывала эти домики узкая ниточка мостков-кладей.

Солнце пылало посредине желоба, отражалось и больно било в глаза. Они подошли к огромному столу с врытыми в землю ножками. На столе дымились тазы с рыбой, отдельно — с ухой. Грубые лавки по обеим сторонам были заняты, но, увидев отца с Павликом, несколько рыбаков потеснились.

— Присаживайтесь… И не стесняйтесь.

Если кто и стеснялся, так это Павлик, отец же — ни капельки. Улыбаясь и посмеиваясь, он сел на лавку, потер руку об руку.

— С удовольствием, ребята… Не помню, когда и едал-то настоящую юшку…

Отец уже усвоил жаргон дунайских рыбаков, даже интонацию и ту перенял. Ему с Павликом налили по большой миске наваристой ухи без единого кусочка рыбы, сунули по ложке — Павлику досталась ярко расписанная, деревянная, напоминавшая хохломскую. Дома Павлик ел быстро, здесь же, глядя, как едят рыбаки, стал степенно и неторопливо подносить ко рту ложку, да и набирал ее не целиком, а чуть больше половины.

— Ну как сегодня улов?

— Какой может быть улов, если караель дует! — сказал звеньевой Емельян Унгаров — крепкий, жилистый, шумный. Его карие глаза так и сверкали на худом загорелом лице.

«Чуть не карамель», — мелькнуло у Павлика. Об этом же подумал и отец: он тут же спросил у звеньевого. Оказалось, что «караель» на местном наречии — северный ветер. По просьбе отца Унгаров назвал несколько ветров: пурьяс — с моря, абазия — южный, запад — с запада, восток тоже с моря, но дующий пониже пурьяса…

С минуту Павлик не решался взять хлеб. Потом осмелел, отломил от огромного нарезанного на куски каравая — того самого, который они вчера привезли, — ломоть, положил, как и другие рыбаки, возле себя на тщательно выскобленный стол. Покончив с ухой, потянулся ложкой к тазу с горой разваренной рыбы и стал вытаскивать маленькую рыбешку, придавленную большущими рыбинами.

— Смелей, смелей, — сказал Унгаров, — вот тебе севрюжина, — он положил в Павликову миску половину большой рыбы с темными ромбами на боках. — И в саламур макай, вкусней будет, — Унгаров показал на мисочку с какой-то жидкостью.

— Иначе тузлук, раствор для соления рыбы, — уточнил отец, — так по-нашему, по-северному, будет.

Унгаров сидел против Павлика, ел не торопясь, тщательно обсасывал косточки и аккуратно складывал их возле себя.

— Ноне плохо, — сказал он, — муть сверху прошла, да и ветры дуют не те, на юшку не всегда поймаем. Что уж там сдавать на пункт! Вчера взяли полтонны сардели, а она ведь с мизинец.

Рядом с Унгаровым сидел Витька. Склонив голову, он молчаливо ел: выбирал из таза крупные дольки севрюги и широкие куски камбалы. Витька был все в той же ковбойке, и узкие, острые, точно прицеленные глаза его исподлобья посматривали на рыбаков.

Когда рыбы в тазах осталось мало, все стали стучать ложками об стол, требуя чая. Чай закипал в огромном закопченном чайнике, подвешенном на проволоке над костром, обложенным камнями, — очаг был недалеко от стола, в затишке. Павлик тоже хотел для порядка стукнуть ложкой, хотя, честно говоря, не очень-то наелся. Вдруг чья-то рука, словно прочитав его мысли, навалила в его тарелку целую гору синеватых скумбрий, вкуснейшей барабульки — Павлик ел ее в Гурзуфе — и еще каких-то мелких, но очень нежных рыбешек. Павлик охотно все это съел. Потом он пил густейший чай с сахаром вприкуску — класть в кружку постеснялся. Однако никто этого не заметил и не бросил в его чай сахар.

— Спасибо, — сказал Павлик, но так тихохонько, что никто и не расслышал, и он повторил погромче Унгарову.

— На здоровье. — Звеньевой встал из-за стола, тонкий в талии, подпоясанный куском рыбачьей дели, и пошел к мосткам с миской и кружкой.

Раздалось собачье тявканье, и три ушастых щенка зашныряли под столом, тычась мордочками в ноги и повизгивая.

— Нестор, накорми! — крикнул Унгаров, полоская посуду и ложку, выпрямился во весь свой небольшой рост, громко зевнул, кривя разинутый рот. — Ну а теперь спать…

Пока Павлик смотрел свои сны, рыбаки успели сходить в море на «подрезку» ставника, привезти и сдать на пункт рыбу, приготовить уху.

Кто пошел спать, кто в сторонке распутывал огромную, очевидно, привезенную на фелюге сеть, кто зачем-то тесал длинные колья. Серега, посвистывая, возился в машинном отделении фелюги, стоявшей у причала.

Когда стол освободился, был начисто вымыт горячей водой и высох, Витька разложил на нем свое хозяйство: точные весы с набором гирек в дощатом футляре, общую тетрадь — и вывалил из хлорвинилового мешочка кучку ставридок, барабулек и еще каких-то рыбешек. Потом принялся вскрывать их блестящим скальпелем. Он рассматривал внутренности, что-то аккуратно записывал в тетрадь.

Павлик не мог долго таить обиду, быстро забывал плохое, и Витькины насмешки на фелюге давно потеряли остроту.

Павлик встал коленками на лавку и локтями уперся в стол.

— Зачем это вы?

Лоб у Витьки был сосредоточен и хмур.

— Надо.

Больше он не сказал ни слова. Павлик не обиделся: да и можно ли обижаться из-за пустяков здесь, в Широком, в солнечный день, среди плавней и рыбаков!

Чуть попозже Павлик узнал от Верки, что Витька работает наблюдателем от экспериментальной базы Киевского института гидробиологии: ходит с рыбаками в море, выбирает и описывает для каких-то научных целей уйму морских рыбешек — мелкого частика. Работает в Широком и рыбовод из Киева, Женя, командированный сюда на две недели. Это и многое другое рассказала Павлику Верка возле ларька, где торговала ее мать.

Она только что сняла замок с обитой железом двери, ставню с окна и открыла ларек. На полках лежали ватники, коробки с печеньем, резиновые сапоги, детские книжонки с пестрыми обложками, банки с кукурузой и говяжьими консервами. У двери темнела высокая сырая бочка с сухим вином, а у стенки стоял столик с четырьмя табуретками.

Глаза Павлика остановились на конфетах в желтых обертках, он купил двести граммов «Яблучных» украинского производства. Угостил Верку, взял сам, и они пошли по мосткам, болтая.

— А где твой папа? — спросила Верка.

От слова «папа» Павлик слегка поморщился.

— Скрылся куда-то после завтрака.

— Скупнемся?

Павлик был не прочь. Вообще-то Верка с Марькой казались ему детским садом, хотя и были моложе его года на два, на три.

— Ты Игоря знаешь? — спросил он у Верки.

— А-а, это москвича, что в звене Тамона? Как же… Он рисует как будто художник. Меня нарисовал, когда я с кроликами возилась — ну хоть на стенку вешай. Ему бы на художника учиться, а он тут рыбу ловит… А что?

— Ничего… Он мой брат.

— Игорь? — У Верки вытаращились глаза, и она стала крутить пуговицу на сарафанчике. — А ты ведь и правда похож на него и длинный такой же… Ой-ой, мамочки! — вдруг завопила она не своим голосом и прижалась в испуге к Павлику.

В метре от них через клади быстро переползала черная змея. Ее тонкое чешуйчатое тело двигалось короткими толчками, и у Павлика все заколотилось внутри от страха и восторга: ни разу не видел он змей на воле!

Он стукнул палкой по доскам — гадюка убрала хвост и зашуршала где-то в траве. Павлик храбро бросился следом, заметил ее среди стеблей осоки и ударил палкой.

— Ах, гадкая! Ты от меня не уйдешь!

Верка чуть отошла от страха:

— Каждый день вижу их, а все боюсь… Да не махай палкой. Так не убьешь: ее на твердом можно убить.

На Веркин крик откуда-то набежали мальчишки и принялись искать у кладей змею, и Павлик понял: это у них, верно, что-то вроде игры.

Вдруг он увидел змею в воде. Быстро, мелкими зигзагами она плыла по желобу с выставленной над водой головкой. Ребята заорали, стали кидать в нее чем попало. Кинуть особенно было нечем: камней вокруг не было, да и деревяшек не густо — любой чурбачок и щепка шли на растопку.

Змея уплыла на тот берег, невредимая и быстрая.

— А может, у ней детки? — спросила вдруг Марька, тоже прибежавшая на шум. — Дорогу сюда найдет?

— Змею пожалела! — завопил рыжий мальчишка. — Возьми над ее детками шефство! Чтоб им холодно не было, пусти их к себе под одеяло.

Ребята с хохотом побежали к причалу купаться. Пошел за ними и Павлик. Как только он разделся, мальчишки, до того не обращавшие на него внимания, вдруг налетели, схватили и потащили к воде.

Павлик задергал ногами, закричал:

— Пустите, ну! Пустите, вы!

— Воду грей, грей воду! — заорали мальчишки.

Витька, все еще вскрывавший за столом рыбешек, не пришел к нему на помощь. Он встал, чтоб лучше было видно, и весело сказал:

— Так его, москвича, так!

Мальчишки раскачали Павлика и бросили. Он взлетел в воздух и, поднимая столб брызг, плюхнулся в воду. И, вспомнив вдруг про змею, судорожно забил руками и ногами, нахлебался воды, подплыл к причалу и схватился за край. Мальчишки орали, прыгали на досках, торжествуя победу, отцепляли его руки от края досок и снова сбрасывали в воду.

— Хватит вам! — закричала Верка. — Набаловались. Дайте человеку вылезти… А если б он плавать не умел?

— Ну иди сюда, иди! — позвал Павлика рыжий, главный виновник «купания». Он стоял в дверях — это были не двери, а настоящие ворота! — рыбоприемного пункта.

Павлик сидел на краю причала и не обращал внимания.

— А еще москвич! Другие приезжают — не отделаешься, везде нос суют, а ты…

— А что мне там делать?

Его тянуло посмотреть, что же там внутри, но ведь он никого из служащих пункта не знал: как же можно зайти?

Мальчишка исчез в помещении. К причалу подошла моторка, и громадный рыжий рыбак принялся выгружать рыбу. Он бросал ее не на доски причала, а в огромные плетенные из лозы корзины, в такие же, в которых возят клубнику. Скоро обе корзины были доверху наполнены.

— Эй, кто там есть! — крикнул рыбак и почесал небритую рыжую щеку. — Тару!

Из помещения выскочил рыжий мальчишка.

— А я тебя все жду, батя! — крикнул он. — Костик, тащи корзины!

Узкоплечий парень в резиновых сапогах и грязной тельняшке вынес горку вставленных друг в друга корзин и ногой подогнал несколько штук к краю причала. Узкие азиатские глаза его смотрели хитро и весело. Двигался он быстро и легко.

— Хватит?

Громадные, заросшие ржавым волосом руки продолжали выбрасывать из лодки рыбу; щуки летели в одну корзину, сазаны — во вторую, сомы — в третью, серебристая мелочь — в четвертую. Павлик подсел ближе. Его не гнали, и он переместился еще шага на три.

Рыжий мальчишка, как две рыбьи чешуйки похожий на гиганта, влез в лодку и помогал отцу — ни одна рыбина не шлепнулась мимо корзины. Потом гигант достал из носа лодки мешок из частой рыбацкой дели, кишащий раками, подал мальчишке и буркнул:

— Снеси в хату.

Затем, взявшись с Костиком за ручки, понес корзину к двери, в полутемное помещение: там Павлик разглядел большие весы и двух девушек. Одна, совсем девочка, тоненькая, с челочкой на лбу, подошла к корзинам.

— Еще четыре, так, сомы и щуки, — вслух подсчитывала она, увидела Павлика, и зеленовато-лучистые глаза ее загорелись. Присев к одной корзине, взялась за ручку и сказала Павлику: — Подсобь!

Павлик с усердием так высоко поднял свой край корзины, что три щуки выскользнули на причал и одна полетела в воду.

— Ой! Как это я!

— Ничего, и Хомутову хватит, и в Дунае больше останется.

— Вы думаете, она будет жить?

— На то она и щука! Это мелкий частик сразу засыпает, чуть попал под солнце, потерял чешую — и готов, а щука… Ну, потопали.

Павлик был выше девушки и шел, сильно сгибаясь, чтоб корзина была в горизонтальном положении.

— Ну куда ты, Алька, ушла! — сердито сказала вторая девушка, более взрослая, полногрудая, со строгими глазами. — Здесь надо вешать, а ты Костика замещаешь… Костик!

— Иду-у-у, — гулко донеслось из глубины рыбоприемного пункта; оттуда веяло январским холодом — видно, там был ледник.

— Аля, записывай.

Тоненькая села за стол к большому журналу — совсем как учительница. И вдруг Павлик замер: «Аля, Аля… Так это ж та самая Аля, с которой его Игорь… Аля… Конечно, это она! Ведь тот, в черной рубахе, говорил, что она работает «на пункту» помощником мастера… Она!»

Павлик притих и сжался, не спуская с нее глаз.

— Фамилия? — спросила Аля.

— Хомутов, — гигант повел рыжей бровью, взвалил на платформу весов первую корзину и стал пристально смотреть, как палец второй девушки передвигает по металлическому стержню гирьку.

— Записывай. Пятнадцать кило.

Хомутов вздернул голову.

— Откуда пятнадцать? Здесь больше.

— Округляем, — сказала Аля, — по инструкции. Граммы не записываем.

— А вы в бо́льшую сторону округляйте.

— Один раз в ту, Другой раз — в эту.

Но Павлик ничего уже не слышал. Он стоял и смотрел на нее. Аля, Аля, та самая Аля…

У нее было узенькое личико, глаза смотрели живо, несерьезно, совсем по-детски. На худеньких ногах-спичечках болтались огромные мужские боты. Лиловое платьице, грязное, перештопанное, короткое, было тесноватым. Аля давно выросла из него и, видно, донашивала на работе. На спине и рукавах блестела рыбья чешуя.

Аля писала, склонив голову набок и приоткрыв рот.

— Сомы, семнадцать килограмм, — опять продиктовала старшая.

И снова склонилась над журналом голова с шаловливой челочкой на лбу. Маленький, в веснушках носик морщился, на щеке прыгала ямка. Хороша она? Дурнушка? Павлик не думал об этом. Он был уверен в одном: она была не той, ну совсем, совсем не той, какая могла понравиться Игорю.

А какой она должна быть? Ну, конечно, совсем иной. Эта, наверно, даже имени Ван Гога не слышала! И не так должна быть одета — грязнуля! И уж конечно, должна быть не приемщицей рыбы… Да она и не приемщица, а только помощница ее!

И все же она ничего — смешливая, быстрая, легкая…

Получив квитанцию на сданную рыбу, Хомутов потоптался у весов:

— Деньги дашь?

Валентина — так звали старшую приемщицу — нырнула в свою конторку, где стоял несгораемый ящик. Тщательно обмусоливая каждую бумажку, рыбак пересчитал деньги, кашлянул, спрятал во внутренний карман задубевшей брезентовой куртки и вышел в весовую.

— Скажите, пожалуйста, у вас много вентерей? — выступил вперед Павлик и заглянул Хомутову в глаза.

— Хватает.

Рыбак вышел на причал.

Павлик покраснел, сник и отошел к стенке.

— Ну что, съел? — спросила Аля. — Не задавай глупых вопросов.

— А чего такого я спросил? Тип! Молчун, а смотрит зверем…

— А как бы ты смотрел, если б у тебя умерла жена и оставила на руках семерых? Мал мала меньше. Васька у него старший — рыжий такой — видел? Да ты, говорят, купался с ним…

«Все уже знают!» — и Павлик проворчал:

— Купался… А чего ж он так смотрит: живьем готов проглотить… Жмот! С весов глаз не спускает.

— Ох какой ты быстрый! — отозвалась Аля. — «Жмот», «зверь», «молчун»! А куда ему с такой оравой? Каждого одень, накорми, на ноги поставь… Двоих женина сестра взяла, остальные на нем. И спит когда, не знаю, все на лову — денежки нужны. Ведь и жениной сестре приплачивать за ребят надо…

Павлику было неловко — она говорила с ним, как с маленьким.

Однако долго говорить не пришлось: к причалу подходили все новые и новые лодки. Рыбаки сгружали улов, тащили к весам, Аля записывала в журнал. Костик окатывал из ведра испачканный слизью и чешуей причал. Нестерпимо жгло солнце, и Костик стащил тельняшку, натянул на голову носовой платок с узелками на уголках. Он едва поспевал носить корзины, и этому не было конца.

Павлик снял курточку и понес ее в конторку. Там на подоконнике стоял телефон. Он закатал рукава ковбойки, вышел и принялся таскать корзины вместе с Костиком.

Все уже знали, кто он и откуда, и ничего не надо было объяснять.

Рыбаки жаловались, что мало рыбы, а Павлику казалось, что больше и быть не может! Она лежала в корзинах еще живая, била хвостами, двигала жабрами. До чего же бедным казался ему теперь шарановский рынок: там бабы тщательно взвешивали и торговались из-за каждой рыбешки!

Скоро приняли всю рыбу и отнесли в огромные чаны в леднике. Павлик расслабленно опустил свои натруженные, не привыкшие к такой работе руки.

Костик встал у края причала с удочкой, надел на крючок шарик хлеба и забросил.

Поплавок запрыгал. Костик подсек, выбросил из воды плотвичку и весь засверкал:

— Видал? Видал — какая?

Малек был тоненький, жалкий, без нескольких чешуек на боку.

— Здор-р-ровая! — прорычал Павлик. — Ни одной такой не приняли сегодня!

Узкие глаза Костика хитровато блеснули.

— Точно — ни одной.

К Костику подошла женщина в сатиновых шароварах под платьем и белом платке — одна из мазальщиц, приехавших с Павликом из Шарапова.

— Дай, миленький, льду немного, а то рыба стухнет.

— Откуда у тебя рыба?

— Хомутов принес. Вечером юшку соорудим. Заходи… Дай трошки.

Костик принес из ледника кусок голубовато-сизого льда.

— Держи… А на юшку не приду: терпеть не могу рыбу. Как только люди в рот ее берут? А ты ешь? — спросил он у Павлика.

Врать Павлик не хотел, хотя Костика больше б устроило вранье.

— Ем.

— Пожил бы здесь с месяц — видеть бы не мог.

— Может быть, — сказал Павлик, но в душе сильно сомневался: первый раз ел он такую уху и такую рыбу, как сегодня с унгаровским звеном!

Со стороны Дуная затарахтел мотор.

— Не все еще? — Костик козырьком приложил к глазам ладонь. — Ой, да ведь это Сипаткин, как я забыл? Сам Сипаткин жалует нас вниманием! Ребята! — крикнул он в дверь пункта. — Сипаткин на подходе!

Из двери выглянула Валентина:

— Тебе дурачиться не надоело? Ведь на службе находишься. — И тотчас исчезла.

— А кто это — Сипаткин? — спросил Павлик.

— О-о-о, второго такого в мире нет!

Лодка описала полудугу и с выключенным двигателем ткнулась в причал. Костик пододвинул сразу семь корзин, вытянулся как на параде, приложил к виску ладонь, отдавая честь, и, не успел рыбак снять с рыбы брезент, завопил:

— Досточтимый Сипаткин! Величайший рыбак Дуная! Не мало ли корзин заготовили мы для тебя?

Рыбак стал молча бросать в корзину сомов. Он был сутул, бос, с побитым оспой лицом. Внешне ничем не отличался он от других рыбаков, а если и отличался, так только расхристанным видом. Его руки лихорадочно выбрасывали из моторки рыбу. Рыбы было много, даже странно, как она могла поместиться в такой лодчонке.

— И где ты столько нахватал? — спросил Костик, оттаскивая полную корзину.

— Где все, — буркнул Сипаткин, не прекращая работы.

— Говори! Вон Хомутов на что уж рыбак, а и то в два раза меньше привез.

— Не знаю, не знаю, — скороговоркой выпалил Сипаткин. — Вешайте скорей, есть хочу.

Павлик помог перенести корзины.

— Деньги нужны? — спросила Валентина, взвесив улов.

Сипаткин нервно почесал под засаленной кепчонкой голову.

— В твоем ящике целей будут.

— Слава богу, а то другим может не хватить, любителям тети Полиного учреждения.

В помещении появился Витька.

— Салют единоличнику! — крикнул он Сипаткину. — Опять полненький пришел?

— Где там, Викул, откуда, — завздыхал Сипаткин, — так. Кое-что.

Витька пригрозил пальцем:

— Смотри, выслежу. Кончится твоя монополия на сома и шарана.

— А почему его зовут то Викулом, то Витькой? — шепотом спросил Павлик у Костика.

— Это ты у него спроси, в Витьку решил переименоваться, мальчишек колотит за Викула.

Одет Витька был не по-рабочему: узкие, отлично отглаженные брюки без манжет, небрежно сидящая пестрая рубашка навыпуск, с карманами внизу, узконосые открытые туфли.

Получив квитанцию, Сипаткин еще раз оглянулся, словно кто-то намеревался отобрать ее, аккуратно сложил, спрятал в кармашек спереди штанов. Потом вобрал в плечи голову и быстреньким, нервным, суетливым шагом вышел на причал.

Сел в лодку, точным движением ноги завел мотор, потянул ручку руля, и лодка с оглушительным треском вылетела на середину желоба.

— Ох и рыбак! — сказал Павлик. — Говорят, он чемпион у вас?

— Умеет ловить, — проговорил Костик. — Скрытный, бестия… Никто не знает, сколько у него вентерей и где они стоят. Пробовали ребята выследить, подкрадывались, чтоб не спугнуть, на бабайках гребли. Да где там! Как селезень, не подпускает к себе. А места знает, как никто. Пустой не приезжает.

— Хитер, — сказал Павлик.

— У нас смеются над ним все. Нервная жизнь у него — не позавидуешь.

В весовой раздался хохот, из дверей выскочила Аля, за ней Витька.

— Получишь у меня! — погрозила она ему не очень-то грозными кулачками. Витька догнал ее, схватил за руки, и воздух прорезал визг.

— Тише ты! Мамка в Белгороде-Днестровском услышит, — Витька стал заламывать ее руки назад.

— Отстань! Ну!

Вдруг Витька обхватил ее за талию, с необычной легкостью вскинул, поднес к краю причала и поднял над водой. Аля зажмурилась и заболтала ногами, испустила такой пронзительный визг, что Павлика что-то полоснуло внутри. Он отвернулся. А может, это враки, что Игорь с нею дружит?

Витька отпустил Алю. Быстренько перебирая ногами-спичечками, она ушла в весовую, а Витька сунул в карманы руки, посвистывая, походил по причалу, подумал о чем-то и пошел к строящемуся клубу. У берега против клуба стояла лодка, возле нее по грудь в воде топталась женщина. Она была в платье и платочке, и плечи ее ритмично двигались. Время от времени она сгибалась, руками доставала со дна ил и грузила в лодку.

Павлик уже знал, что ил идет на обмазку стен, и не удивлялся.

Со стороны клуба раздались женский хохот и крики.

«Витька забавляется», — подумал Павлик, и ему почему-то стало неуютно.

От зноя и впечатлений гудела голова. Павлик побрел разыскивать отца.

Отец сидел во дворе домика на бочке и углем рисовал деда Тамона. Трое мальчишек обступили его и таращились, как на чудо. Восторженный шепот их смешил Павлика. Он присел на перевернутый казан и стал наблюдать за Тамоном.

Занятный был у Игоря учитель! Низенький, коренастый, с темно-русой в рыжинку бородой и такими же усищами, он сновал по двору. Возле домика на деревянных вешалах висели связки пеньковой снасти с крючками. Тамон снимал связку за связкой, подходил к большому казану с кипящей на огне смолой, переламывал каляную связку на колене и опускал в смолу, держал так, ожидая, пока лишняя смола стечет в казан, и неторопливо шел к вешалам, навешивал снасть и брал сухую связку.

Работал он как заведенный, размеренно, точно и беспрерывно говорил отцу:

— Около крючков покоя нет: то надо просмолить, чтоб снасть не попрела, то крючки точить — вечно тупятся о разный сор. Да и сердце ест жало, и морская вода…

— Вы сказали «сердце»? — спросил отец.

— Ну это медуза по-рыбацки. Такая, знаете, скверная штука, подагра ее разбей, ест жало — хоть плачь. А потом с самоловом дело такое: две недели можно возвращаться пустому, а потом как зацепит одна или две коровы — в лодку не вместятся. Пятый день ходим в море проверять ловушки — пусто, едва-едва на юшку набираем… Эй, Ананька, правду я товарищу говорю?

Ананька, мужчина в замасленной милицейской фуражке, лет под шестьдесят, не по-рыбацки тучный, толстощекий, багровоносый, сидел неподалеку на бревне и напильником точил крючки.

— Пусть сходят с нами, увидят, — ответил Ананька, — даже юшкой угостить сегодня не сможем. Хоть поллитру ставьте — не сможем.

— Плохо, — сказал отец, — а я думал, рыбак без рыбы не сидит.

— Идешь одалживать у вентерщиков, у них дело более ровно… Особенно густо у них не бывает, зато постоянно идет улов. У тех, кто с сетями, тоже всегда рыба, не то чтоб очень, но голодные не остаются.

— Ясно, — сказал отец, — а я думал, Дунай кишит рыбой.

— Было, — сказал Тамон, — еще на моем веку, когда и Широкого-то не было, на этом месте море плескалось, густо шла. Девать некуда было. Горы. Купцам сдавали. Да и сами, кто половчей, палатки при румыне открывали. Со всего мира сюда приезжали разные. Интересовались. Хо́тель для них срубили на два этажа. Может, видели — он и сейчас стоит. Такие чистенькие господа были. Ой-ой. Икру ложками черпали в этих палатках. Уху им из живой рыбы тут же готовили. Жарили, варили. На лодках по Дунаю катали, в ерики возили. Шутки, смех. Ох-ах. «Счастливые, — говорили, — в такой красоте живете, невиданная на земле красота». Оставались бы здесь пожить, ил помесить ногами, порыбалить. Так нет. Все почему-то уезжали.

Рыба тогда шла получше. Пузанок был — вкуснейшая рыбица, так совсем исчез. Плохо. Моторы пораспугали, и рыбаков развелось невесть сколько — за одной селедкой пятеро гонятся. Да и снасти стали хитрей. А рыбка-то ведь не до бесконечности…

На Тамоне были мятые хлопчатобумажные штаны, кирзовые латаные сапоги и солдатская гимнастерка с петельками от погон.

Он работал непрерывно и ни на минуту не умолкал.

— Вот вы спрашиваете, откуда я родом. Не знаю. Издаля, словом. Одни сюда бежали с нижней Волги, до сих пор одну сеть зовем «астраханкой», другие с Кубани, третьи из-под Твери, и бежали в то время, когда за старую веру гонениям подвергали народ. Помню, был малым, дедушка говорил со слов своего дедушки: когда воевали с турком, Суворову нужно было войска перевозить через Дунай, может, под Измаил, может, еще куда — не знаю. Позвал он наших рыбаков, вмиг перевезли на своей посуде русскую армию. И потом в благодарение за это царь спросил у нас: что хотите — деньги или что еще? Рыбаки других посадов попросили деньги, а мы нет. Мы сказали, дайте нам воды, чтобы ловить в них безналогово рыбку.

— Ну и дал? — спросил отец.

— А то как же. Специальная грамота на право пользования этими водами хранилась в Шаранове, в примарии. Румын вначале признавал эту бумагу, не взимал налога, а потом словно позабыл и стал драть. Наняли мы адвоката, отвалили ему кучу лей, он и взялся наше дело выиграть. Два раза не удавалось, а он убеждает нас: «Ваше дело верное, выиграю процесс». И подал, значит, в саму Лигу, как она тогда называлась, в Лигу наций…

— И выиграл? — отец менял на планшете за листом лист, поглядывая то на Тамона, то на Ананьку.

— Не успел… Война.

Потом, продолжая смачивать в смоле снасти, Тамон рассказал, что по годам давно вышел на пенсию, и ему, как уловистому рыбаку, колхоз положил предельную пенсию — у колхоза есть фонд пенсий. Так что жить стало ничего.

Тамон говорил, а отец рисовал. Павлик тихонько подошел сзади к отцу.

— Смотри, смотри, эксперт, — отец стал показывать листы, затем пожаловался Тамону: — Знали б вы, как трудно угодить собственным детям! Все вокруг хвалят, выставки устраивают, в газетах отмечают, а вот такие типы, как этот, нос воротят.

«Ты прав, отец, прав! — подумал Павлик. — Тысячу раз прав, ох если бы ты хоть раз ошибся в этом».

На листах был нарисован дед Тамон, и, конечно, все б на стане сразу опознали его: вот он смолит связки снастей, развешивает их, привстав на цыпочки. На двух листах лицо его было нарисовано крупным планом, и оно было очень похоже.

Но… Но это был не тот Тамон, лукаво-мудрый, иронический, деликатно-тонкий, с острым блеском глаз, с точной, сдержанной силой в движениях и жестах. Это была внешняя оболочка его — все выписано: и морщинки, и крупный нос с усами, волосок к волоску. Даже из ушей торчат пучки волос! Это был старик, морщинисто-добрый, усталый старый старик, но не тот дед Тамон, каким видел его Павлик!

— Ну как? — Отец показал последний лист. — Думаю в картину его ввести. — Силища! Первоисточник жизни.

— Введи, — сказал Павлик.

— А как наброски? Чего ты все молчишь? Не нравятся? Ты можешь хоть раз прямо сказать?

— Ничего, — сказал Павлик. — Я б на некоторых поглубже дал характер и нарисовал бы свободней. Уж очень штрих у тебя тяжел, подробен и убивает подтекст…

— Ну что я вам говорил! — воскликнул отец, обращаясь к Тамону. — Слышали? Какие слова знает! Профессор! Никакой благодарности от детей! — Они оба громко рассмеялись.

Павлик отошел. Он уже ругал себя. Ну что стоило сказать: «Молодец, папка, здорово!» Но ведь не был же отец молодцом, и все в его работах было вовсе не здорово!

Обеда у рыбаков, видно, не было, или Павлика с отцом забыли позвать. Они купили в ларьке две банки говяжьей тушенки, хлеба и тех же «Яблучных» конфет. Кое-как пожевали. В тушенке было полбанки жира и клейкого, несъедобного желе — его пришлось выкинуть.

Ах, как хотелось во время еды поговорить насчет Али: как она ему? У отца опыт, он насквозь видит человека. Но говорить с ним на такие темы Павлик не привык. Да и не решался.

Они жевали хлеб с холодной тушенкой и молчали.

Над окном вились ласточки — их здесь была уйма, — да на той стороне желоба меланхолически и размеренно куковала кукушка.

— Пойду еще порисую, — сказал отец. — Не хочешь полежать?

— Что ты! — И, подумав немного, Павлик спросил: — Па, а мы еще долго будем здесь?

— Почему ты спрашиваешь?

— Так просто. — Павлик и сам не знал, зачем задал этот вопрос. Его мучили предчувствия, что жить здесь они будут недолго, а ему так не хотелось уезжать.

— Конечно, долго. Я думаю тут основательно поработать. Очень приятные здесь люди. — И потом, вспомнив что-то, Павлик знал — что, добавил: — Ну, не все, конечно, но большинство.

Они разошлись: отец к Тамону, Павлик на пункт. Там для него был центр рыбацкого мира. Почему-то на Павлика вдруг напала грусть, напала и до вечера не проходила. Даже Костик не мог развеять ее своими выходками. И ведь никакой причины вроде. С Игорем все в порядке. Даже не обиделся на него, Павлика, что не предупредил письмом о приезде. Только почему это Игорь так долго не возвращается? А вдруг насовсем уехал? Да нет, чепуха: с чего бы?

Приближался вечер. Где-то неподалеку закричало сразу несколько лягушек. На Широкое ложились прозрачные сумерки. Солнце стояло низко над морем, над тем самым, которое только на минуту увидели они позавчера с фелюги.

Мимо прошел Филат и улыбнулся Павлику:

— Не скучаешь?

— Что вы!..

Но сказал неискренне.

Ему вдруг очень захотелось увидеть отца, сказать ему несколько добрых слов, чтоб не обижался на его, в сущности, глупые нападки. И чего нападать? Рисует, как считает нужным, и пусть рисует: его уж не изменишь. Мало ли в мире неважных художников? Ведь он отец и так хорошо к ним относится, а это главное. Павлик пошел от домика к домику в поисках отца. Везде кипела работа: кто чинил дель на обручах вентеря; кто методично и упорно, сгорбившись, точил все те же крючки самолова «пилкой» — так рыбаки называли особый напильник; кто смолил снасти. А возле одного домика Павлик увидел такую картину: рыбак с тоненькими усиками красил в лодке новую капроновую сеть. Он окунал белую сеть в лиловатую воду, поднимал, расправлял и полоскал.

— Белую рыба издаля видит, — сказал рыбак, — а в такую идет как дурная…

Отца нигде не было. Не нашел его Павлик и дома.

— Вроде бы в ларьке видала его, — сказала тетя Кланя, подметавшая двор.

Ларек был набит рыбаками. Встав на цыпочки, Павлик увидел отца. Он сидел за столом, что-то говорил, и после каждого его слова рыбаки громко и не в лад хохотали. Рядом с отцом сидели Унгаров и парень в черной рубахе, который в день их приезда не очень-то любезно разговаривал с отцом в рыбацком доме; все его звали Петром. Отец говорил, держа на весу стакан — вино в нем плескалось, — и время от времени отпивал немного.

В руках рыбаков тоже были стаканы: и у тех, кто сидел за столом, и у тех, кто стоял у прилавка, у стен и у огромной бочки. Одни закусывали копченой рыбой, другие хрустели редиской.

В ларьке было накурено — дым тучей висел у потолка и потихоньку выплывал из двери.

— А платят вам за картинки к книгам хорошо? — спросил кто-то.

— Когда как, немало, в общем. Да ведь в Москве и расходы соответственные. Это у вас тут полунатуральное хозяйство, а у нас хочешь взять щепотку петрушки — плати на рынке гривенник, приглянулся пучок редиски — раскошеливайся.

— Ну это ясно, — проговорил Унгаров, — а чего бы вам, Александр Сергеевич, в море с нами не сходить, может, сгодилось бы потом, про наш труд рыбацкий нарисовали бы. Это теперь в моде — труд-то описывать. Даже как-то читал, и совещания созывают, и на них, значит, все к жизни зовут вашего брата, к труду. А то совсем, говорят, пооторвались и, значит, не отражаете…

— Отражать нужно, — сказал отец, — но чтоб было реально и художественно. Вы понимаете меня? Чтоб было правдиво.

— Точно! Только так, — подтвердил Петр, залпом допивая свой стакан, — я б за вранье — за шкирку и в море. — И он жестом показал, как делал бы это, и Павлик, все еще стоявший на цыпочках у порога, увидел его крючковатую с черными ногтями пятерню. Ох как не хотел бы он попасться в эту пятерню!

— Обязательно схожу с вами, — сказал отец. — Налейте, пожалуйста, еще по стакану… Да, да, всем, и мне тоже… Схожу.

— Так давайте хоть завтра, пока море ничего, не болтает.

— Идет, — сказал отец, — завтра так завтра, чего откладывать.

— Часа в четыре приходите.

— Да нет, пораньше, в полчетвертого, — подал кто-то голос, — теперь рано светает.

— Утра? — спросил отец.

— Неужто дня, — усмехнулся Унгаров, отпивая небольшой глоток вина. — Да вы не беспокойтесь: придем, разбудим… Филат, это на тебе!

— Добро́, разбужу, — отозвался шкипер. — Сегодня пораньше ложитесь, а то завтра глаз не продерете.

— Папа, и я! — вдруг крикнул Павлик. Нет, не крикнул, это само вырвалось из него, и он покраснел, когда наконец осознал, что сделал глупость.

— И ты здесь? — спросил отец, чуть хмурясь. — Ходишь за мной по пятам? Ну как, возьмете его, ребята?

— Пусть едет, немаленький уже, — разрешил кто-то из табачного чада.

Тетя Поля то и дело наливала из чайника вино и просила:

— Ну, Егор, битюг эдакий, совсем прилавок продавишь… Васька, осади, весы сейчас на пол полетят.

Но лицо у нее было довольное, еще более румяное: наверно, потому что торговля шла хорошо. Павлик вспомнил, как на фелюге она жаловалась, что план у нее — сто рублей в день, три тысячи в месяц, и если она перевыполняет его — получает к ставке прибавку в сорок пять процентов; но как тут выполнишь план, если рыба идет плохо и заработки у рыбаков мизерные!

— А тебе не налью… Хватит уже! На ногах едва стоишь, — вдруг сварливым голосом сказала тетя Поля. — К движку пора идти, темнеет, а ты…

Через головы рыбаков Павлик увидел бледненького человечка в сплющенной кепке. Слегка покачиваясь, он стоял у прилавка и неподвижными, мутными глазами смотрел на тетю Полю.

— Уйди! — закричала вдруг тетя Поля и замахнулась на него. — Чтоб тебя! Добром прошу — не лезь… Мало одного выговора? Совсем с должности полетишь. Механик называется. У-у, — в голосе ее было столько жалостливости и ненависти одновременно, что Павлику стало не по себе. Он и не знал, что эти чувства могут идти рука об руку. И еще вот что поражало его: не разрешая механику больше выпить, она наносила ущерб и себе.

Механик обиженно махнул рукой, отпрянул от прилавка и стал протискиваться к выходу. Наступил Павлику на ногу и обдал винным запахом. Павлик посторонился от двери, и механик заковылял в сумерки.

Скоро неподалеку застучал, захлопал с перебоями движок, и волоски свисавшей с потолка лампочки стали потихоньку накаляться, то разгораясь, то слабея, пока не установился ровный накал.

— Не упился, знать! — весело сказал Унгаров. — В чувствах.

— А то как же, — не без хвастовства заявила тетя Поля, — не первый месяц с ним, знаю его норму.

— А сколько я выпью, знаешь? — спросил Унгаров.

— Ты? — Тетя Поля смерила его оценивающим взглядом. — После восьмого язык станет заплетаться, а после…

— А после десятого опять все в норме! — сказал под общий смех Унгаров. Его, видно, здесь любили.

Между тем винопитие продолжалось. Пошли разные рыбацкие истории, случаи, анекдоты, подчас солоноватые. Рыбаки не всегда сдерживали себя, и тетя Поля то и дело одергивала их:

— Выгоню, если будете выражаться! Темнота и бескультурье!

Но Павлик-то отлично понимал: никого она не выгонит, а если и поругивает матерщинников, так только из-за отца. Давно привыкла.

С час еще, наверно, гудел ларек. Потом отец спросил, не вставая из-за стола:

— Сколько там? Подсчитайте, пожалуйста.

В наступившей тишине громко защелкали костяшки счетов.

— Пятнадцать сорок, — произнес звучный, сдержанно-радостный голос.

— Ого, — зашумели рыбаки, — на сколько выдули! Так вы, Александр Сергеевич, и домой не доберетесь… Подчистую обобрали вас.

— Пустяки! — Отец сделал рукой протестующий жест и полез в боковой карман спортивной куртки на «молнии».

Вдруг в ларьке погас свет, и раздался испуганный голос тети Поли:

— Спокойно!.. — И тотчас почти одновременно с голосом чиркнула спичка, огонек подплыл к фитилю керосиновой лампы. — И трех ему много, — вздохнула она. — Два. Большего от меня не дождется. — Она быстро оглядела рыбаков и магазинные полки, на которых блестели резиновые сапоги, флакончики духов «Кармен» и тюбики крема от загара.

«Боится», — подумал Павлик и отошел от двери — из нее шумно повалили рыбаки.

Вокруг было темно: погасли окна домиков, лампочки на причале рыбоприемного пункта. Слабо отражая небо, тускло поблескивала вода в желобе, а за домами глухо и враждебно шумел высоченный, выше человеческого роста, камыш. Кто-то зажигал спички и кого-то окликал, кто-то посмеивался и пьяновато напевал. Павлик хотел позвать отца, но стеснялся: еще подумают, что испугался темноты.

Отец где-то затерялся. Люди угадывались по черным силуэтам на фоне неба, и Павлик осторожно пошел за чьими-то голосами в беспросветный сумрак ночи. Сзади вдруг что-то шлепнулось в воду, раздались ругань и смех. Кто-то оступился, полетел, и его стали вытаскивать из воды, перешучиваясь и хохоча.

Павлик пошел еще осторожней. Прежде чем ступить на кладь, нащупывал носком доску. Сзади кто-то подгонял его. Спереди он все время наталкивался на кого-то. Выйдя к рыбоприемному пункту, куда привел дощатый тротуарчик, Павлик решил пропустить всех торопившихся и не спеша пошел один.

У темной стены здания, за углом, стояли две фигуры, и Павлик услышал приглушенные голоса.

— Глупая ты, — говорил мужской голос, и Павлик сразу узнал Витьку. — Ну чего ты на меня взъелась?

— Уйди, — сказал другой, конечно, Алин голос. — Уйди, тебе говорят!

— Дурочка… Подумаешь. Я б на твоем месте…

— Отстань от меня! Ну?

— Другие с этим не считаются, а тебя точно из архива вытащили с инвентарным номерком и пыль сдуть забыли.

— Убери руки. Как двину сейчас!

— Ага, понял! Его ждешь.

— А тебе чего?

— Тебя жалко: пропадаешь напрасно. А ведь ты хорошая. Подумаешь, дело какое… Трагедии устраиваешь из-за пустяка.

— Убирайся!

— Думаешь, ты ему нужна? Или в Москву уехать захотела? Там полно девочек поинтересней тебя. Да и его отец не из таких, чтобы тебя принять. Видала — зубр! Столичный, лощеный. А ты кто? Ну кто, скажи?

— Уйди!

Павлик вдруг услышал возню в темноте, сопение, скрип досок, и мимо него, легонько постукивая каблучками по доскам, пробежала невидимая в темноте Аля.

Павлик застыл, притиснулся к стене. На лбу выступил пот. Возле него медленно проскрипели доски, и на фоне тускло отсвечивающего желоба он увидел широкий силуэт.

Павлик постоял немного у стены, отдышался и медленно побрел к себе.

Все дома́ в темноте были похожи на тот, в котором жили они с отцом. Павлик подходил к каждому и трогал ручку: на их двери ручка была плохо прибита и дергалась. На ощупь вошел в свой дом и, вытянув вперед руки, добрался до койки. «Надо всегда ходить со спичками, иначе и в воду свалиться недолго».

— Па, ты здесь? — негромко позвал Павлик.

— Где тебя носит? Полчаса жду.

Ох, рассказать бы ему про все, что слышал только что. Да разве можно говорить отцу о таком? И язык не повернется.

— Блуждал впотьмах, — сказал Павлик.

— Чувствую. Нравятся рыбачки́? Я без ума. Какой народ! — Отец заскрипел койкой, видно, вытянулся. — Сильный, крепкой крови. Работенка-то у него будь здоров и оплачивается не дюже, а не ноет, не хнычет… Лютый, одним словом, народ!

— Да, — сказал Павлик.

— Слыхал, как слушали меня? Понятливые. Юмор понимают. Доходит он до них, даже самый тонкий. С такими людьми мир перевернуть можно. Вот откуда берутся Суриковы и Пугачевы! Будь здоров! А какие вежливые! Слыхал, как со мной разговаривали?

— Слыхал.

— У другого в Москве звание действительного члена-корреспондента Академии наук, а этому не обучен. Природная деликатность у них. Все ненаносное, все природное. Как уговаривали меня отправиться завтра с ними в море… Ох, совсем забыл, пора спать! Ну, спокойной ночи, Павлик.

— Спокойной.

Эта ночь не была для Павлика спокойной. Он все боялся, что они проспят, что за ними забудут прийти. Конечно, отец был навеселе, и ему казалось, что рыбаки только и думают о нем, о своем обещании взять его в море, что они без него и ставридки не поймают… Чудак! Заносит его иногда.

Павлик то засыпал, то просыпался и подбегал к подоконнику, где лежали часы отца. Вначале золотистые стрелки показывали час ночи, потом полвторого, потом без пяти минут три. Потом вдруг сразу — без десяти минут четыре. Павлик в ужасе вскочил:

— Па, вставай! — и дернул его за локоть. — Проспали, бежим!

Они лихорадочно оделись и, не успев умыться и пожевать чего-нибудь, побежали к унгаровскому дому. По желобу низко стлался туман, и в этом тумане то и дело слышался треск моторов — звеньями уходили рыбаки на проверку снастей и ловушек: одни к вентерям, другие к перетяжкам — снастям с сотнями наживленных крючков, третьи к самоловам, четвертые к селедочным сетям…

Может, и унгаровцы уже ушли в море проверять ставник? Чего ж не забежали за ними? Филату было поручено. Как пить на отцовские денежки, так первый был, а как разбудить, так забыл…

По сырым от росы кладям прибежали они к унгаровскому дому. Дом молчал. Поблизости у причала стояла фелюга, а уходили унгаровцы на подрезку ставника только на ней.

— Выходит, они здесь? — сказал отец, кутаясь в плащ.

Павлик заглянул в окошечко и увидел спящих рыбаков. Он ничего не понимал.

— Может, их надо разбудить? — спросил Павлик.

— Вряд ли. У них будильник есть… И зачем мы с тобой так рано поднялись? Ох как спать хочется! — Лицо у отца было со сна помятое, под глазами набрякли и чуть отвисли сероватые мешочки, в эти утренние минуты было видно, что он немало пожил на земле.

Солнце еще не взошло, и небо на востоке было нежно-розовое, легкое, как на картинках бездарных базарных мазил, продающих лакированные фанерки с идиллическими пейзажиками: хатки, заря, кипарисы…

Из клочьев тумана высунулся острый задранный нос моторки.

— Доброе утро, — сказал какой-то человек.

— Здравствуйте, — хором ответили Павлик с отцом.

— Да что вы чикаетесь, будите их! Разоспались.

Отец пожал плечами. Лодка унеслась в сторону Дуная, и они так и не узнали, кто это был.

Небо все пуще наливалось розовым. С легким щебетом носились ласточки. Где-то подала кряхтающий голос сонная лягушка и тут же смолкла, точно поняла: нельзя такими звуками ломать красоту и свежесть утра. С метелок камыша зябко падали капли. На том берегу желоба в развесистой иве снова заработала безотказная кукушка.

Дверь дома вдруг отворилась, и на крыльцо вышел сонный Унгаров, босой, в кое-как подтянутых штанах, в расхристанной нижней рубахе. Почесался под мышками, протяжно зевнул:

— Не пойдем сегодня… Слышите, как море шумит? Нельзя подрезать при большой волне.

Опять зевнул, помял в руке небритое, чуть отекшее худое остроносое лицо.

— Раза два уже выходил — шумит… Идите спать.

— Беспокойный, — сказал отец, когда они возвращались к своему домику, — простой человек, а какой…

Спалось Павлику плохо. Он ворочался, горевал, что все так получилось, что море шумит, а это ни к чему.

Он встал около семи утра, когда отец еще спал, и вышел из дому. Многие рыбаки уже вернулись и чистили рыбу на уху. У причала рыбоприемного пункта стояло небольшое суденышко «Байкал», и Костик с рабочим Титом стаскивали с него ящики со льдом и солью, грузили в решетчатых деревянных контейнерах сардель и более крупную рыбу вчерашнего и сегодняшнего улова.

Павлик подошел к Тамону. Встав для удобства на одно колено, дед топором разделывал севрюгу: отсек хвост, нарубил, но не до конца, чтобы рыба не распалась. На досках причала, рядом с его сапогами, лежали зыбкие внутренности, и было отчетливо видно, как беспрерывно, с правильными промежутками сокращается и пульсирует маленькое темно-розовое сердце.

Павлику стало не по себе, и он отвернулся.

Отставив топор, Тамон принялся ножом разделывать внутренности, отделять желчь, потом стал вырезать и скоблить плавательный пузырь, очищая от слизи.

— Поймали? — спросил Павлик.

— Трех сдали, сорок кил потянули, а эта на пропитание… Заходь с батькой.

— Спасибо. А зачем вы очищаете пузырь?

— Это клеенка. Повешу его на плетень, высохнет, а потом все склеивать можно. Даже стекло берет.

Тамон пополоскал изрубленную севрюгу в воде, красными короткими пальцами потер внутри вскрытого брюха, смывая кровь.

Павлик оглянулся на доски. У грубых, просмоленных, высоких — до пояса — рыбацких сапог Тамона еще сокращалось севрюжье сердце. Павлик быстро пошел к мосткам и здесь услышал хриплый мужской крик и высокий, с надсадом — девичий. Громадная, метра с два, похожая на акулу белуга с вспоротым животом лежала на причале. Крик раздавался в весовой. Бежать туда, как ротозею, было неловко. Павлик присел возле белуги на корточки. Кончиками пальцев потрогал плавники, скользкую шкуру. А до его слуха долетал Алин голос:

— Хватит уже! Совсем на голову сядете! Всем икры захотелось…

— Так ведь сто грамм прошу… Под закуску…

— Все мало? Вон сколько рыбы себе навялили, и сельди соленой полно!..

— Ох, какая ты несговорчивая! — говорил хрипловатый голос. — Много прошу будто. Дьяков разрешает…

— Рыба уже не его, — твердила Аля, — сам получил триста граммов, как поймавший, а тебе ни грамма… Закон такой…

К ставнику они выехали поздно, часов в шесть, на вечернюю подрезку.

Павлик с отцом сидели на фелюге, а звено разместилось в огромной лодке — магуне, и шла она на буксире за фелюгой. Отец что-то набрасывал в блокноте на носу фелюги, а Павлик пристроился рядом с Филатом.

Локти шкипера лежали на рубке. Слегка согнувшись, он глядел вперед и правил ногой — она упиралась в румпель. Замасленная кепочка его торчала козырьком вверх. Скуластое, неровно загоревшее лицо, отчего оно казалось грязноватым, было внимательно и строго.

Рыбаки, сидевшие внизу, на днище и по бортам магуны в заношенных, обтрепанных телогрейках и пиджаках, были сумрачны и молчаливы. Один, надвинув на лицо зимнюю армейскую шапку, дремал, другой, перевалившись через борт, набирал в кружку дунайской воды — набрал, выпил и передал другому — пожилому, с грустным, обрюзгшим лицом. Всех их Павлик видел за столом и в ларьке, но не знал еще, как кого зовут.

Впереди появилось море. Оно было неправдоподобно белое, а небо над ним темно-синее, тяжелое, угрюмое. А ведь все должно быть наоборот! Никогда не видел Павлик такого моря.

Филат, неотрывно смотревший вперед, покачал головой.

— Что? — придвинулся к нему Павлик.

— Подрезать будет плохо. Неспокойно. Кабы сети не порвало, не перекрутило. Делов столько от этого шторма…

Еще не кончились берега, еще по обеим сторонам темнели заросли камыша, еще фелюга выходила из устья реки, а Павлик уже почувствовал, что и впрямь море не очень-то спокойное: судно слегка закачало. Качку ощутил и отец. Он отложил карандаш, пропустил меж коленей толстый трос, попрочнее утвердился на носу и только после этого снова взял блокнот. «Молодцом», — подумал Павлик, покрепче вжал пальцы в шершавую крышу рубки и огляделся.

На миг представил географическую карту: дельту Дуная на ней и Сулинское гирло, по которому они шли, и что-то внутри его стиснулось.

Фелюгу качало все сильнее, и Павлику было приятно: наконец-то он испытает хоть маленький штормик! Плотный ветер набивал рот, обжимал на худом теле спортивную курточку, стискивал на длинных ногах узкие брюки, холодил и пронизывал тело.

Впереди было море, открытое море, и больше ничего. Справа на тонкой полоске земли смутно виднелись какие-то крошечные строения. Павлик стал пристально вглядываться в них.

— Сулина, — сказал Филат, — румынский город… Вон видишь, церковь посередине, а вон дома… Мой батька там работал до войны, и я мальчонкой бывал.

Качка усилилась. Фелюгу и магуну высоко подбрасывало и опускало, и внизу, где-то под днищем, всем телом ощущал Павлик сильные толчки, удары, словно судно стукалось о грунт. Филат сразу догадался, о чем думает Павлик.

— Бьет, — сказал он, — о дно бьет. Сильно замывает устье… Вон видишь лозы в море — на косах, так там не глубже метра… Ох, сколько с горы несет ила!

Филат повел ногой, лежавшей на румпеле, фелюга изменила курс и пошла правей. Бить стало слабее.

Внезапно Павлик увидел в море неподвижный темный предмет: что-то вроде парохода, с трубой и надстройками, но сидел он слишком глубоко в воде.

— Затопляк, — произнес Филат. — Немец. Транспорт. В войну драпал с Крыма, да наши бомбардировщики накрыли. Так и полузатонул…

— А что он вез?

— Обмундирование и продукты… Многие у нас после войны таскали с него фрицевские шинели, да и консервы долго жрали.

— С парохода?

— С транспорта. Чего им пропадать? Знаешь, как после войны жили — в хатах хоть шаром покати, с голода пухли. Сам не раз нырял и шарил по трюмам, мальчишкой был чуть постарше тебя…

Изредка над ними с хриплым криком пролетали чайки и какие-то тяжелые черные птицы.

Задирая голову, Павлик неотрывно следил за ними.

— Бакланы! — сказал Филат с ударением на последнем слоге.

«Ого! — обрадовался Павлик. — Сами бакланы, птицы моря и ветра!..» Сколько читал он в рассказах и стихах о них, неизменных спутниках бурь и штилей, матросских легенд и сказаний. И теперь они едва не касались его лица своими крыльями.

— Да-а-а, — мечтательно произнес Павлик, — красивые…

— Чего-чего? — не расслышал Филат, и не успел Павлик повторить, как шкипер резко бросил: — Первые враги рыбака… Гляди, сколько их на кольях! — Он мотнул головой в открытое море, и Павлик увидел в полукилометре от фелюги частокол из кольев, на которых сидели десятки таких же черных птиц. — Видно, рыбка есть, чуют. Жулье — прямо из сетей воруют улов. И знаешь, сколько жрут? Больше человека разов в десять. Один год даже команда у нас была по истреблению бакланов, из винтовок били: рыбу отпугивали от сетей… Ох и вредняги!

Павлик тихонько вздохнул. Он мог бы и не слышать этого.

Лучше б бакланы оставались теми, о которых Павлик читал. Но что поделаешь: рыбаки судят о них не по красоте крыльев, не по звучности их имени… Может, они и правы по-своему?

Филат и не догадывался о его мыслях, Павлик был образцовым слушателем, и шкипер комментировал все, что видел вокруг.

Оказалось, что поплавки, прыгавшие в воде, — от самоловов, тех самых снастей, на которых промышляет Тамон с Игорем; выяснилось, что слева находится поворотный буй в сторону Одессы, а справа — ревучий приемный сулинский буй; что затопляк обозначен на всех мореходных картах этого района…

Вдруг шкипер махнул рукой Сереге — он курил на палубе возле отца и через плечо заглядывал в блокнот. Моторист бросился к рубке, дробью простучал по трапу к машине, и фелюга тотчас смолкла. От внезапной тишины Павлик оглох. Голова чуть закружилась от качки и плеска волн о борт.

— Александр Сергеич, остаетесь или с нами? — крикнул Филат.

Отец стремительно вскочил с палубы, засовывая в карман куртки блокнот.

— Тогда давайте! — Филат за трос подтащил к фелюге магуну, и отец потянулся к ней ногой.

— А я? — закричал Павлик. — А я?

— И ты, и ты, — успокоил его Филат, — только тише, всю рыбу попугаешь… Ну валяй, я подержу за руку.

Что-то резкое, что-то отчаянное захлестнуло вдруг Павлика. Не дожидаясь, когда моторист протянет ему руку, он с силой оттолкнулся от кормы и прыгнул в качающуюся магуну. Он не успел даже рассчитать расстояния, не знал в точности, куда приземлится. Два десятка глаз этих сумрачных, в душе, наверно, отважных людей смотрели на него, и он не смог устоять, не мог благоразумно перелезать с судна на судно, как отец.

Уже в воздухе стукнуло в голову: дурень! И тотчас вслед за этой мыслью он очутился в крепких объятьях Петра.

— Дьявол… Так и жизни решиться недолго!

— Видать, в Игоря породой, — усмехнулся Унгаров, — а ведь тоже городской закваски.

— А что? — тревожно спросил отец и вымученно улыбнулся. — Как это понять?

— Ну быстрей там, Филат! — крикнул Унгаров. — Разбирай бабайки… А понять это, дорогой папаша, обыкновенно: хорошо поставил своего старшого… Думаю, и с энтим карапузом не оплошал, а?

В лодке захохотали. Она отвалилась от фелюги. Рыбаки расселись на грубых банках. Павлика с отцом, чтобы не мешали грести, прогнали на нос, к пустым корзинам. И тяжелые длинные весла разом ударили по воде. Весла стучали ритмично и не очень часто и погружались не слишком глубоко, но магуна летела быстрей, чем за фелюгой.

Держась за толстый борт магуны, Павлик принимал лицом холодные брызги, и в душе его что-то звенело. Ах, как теперь было понятно, почему Игорь приехал именно сюда, к этим людям, к этим брызгам и дружному удару весел, к этой простой, ясной и прочной жизни… Ох, как проста и все же как непроста она! Но брат, видно, прижился тут: ведь рыбаки говорят о нем как о своем.

В лицо дул сильный ветер, грузно шатая море, но и он не мог сбить запах смолы, тухловатой рыбы и крепкого рыбацкого пота. Гребло шестеро, у каждого по веслу. Остальные натягивали на телогрейки прорезиненные фартуки, завязывали тесемки, топили в брезентовых рукавицах большие красные руки.

Прочно, словно привинченный, стоял Унгаров на носу, смотрел вперед и отрывисто подавал команды. На нем был короткий ватный бушлат — то, что когда-то было бушлатом, до того он был изодран, перештопан, перепачкан слизью и чешуей — и высокие промысловые сапоги.

Лодка приближалась к частоколу жердей, перепутанных тросами. Несколько бакланов и белая чаечка, странным образом очутившаяся в их компании, снялись с кольев.

— Суши весла! — закричал Унгаров, ухватился за натянутый трос. — Гни головы, срежет! — заорал Павлику с отцом, и они тотчас присели.

Потом началась какая-то горячка и неразбериха: перехватывая то один, то другой трос, почти вываливаясь за борт, матерясь и крича, рыбаки повели лодку внутрь «двора» между вбитых в дно кольев, между тугих тросов. Павлика с отцом просили перейти то в один, то в другой конец лодки, ненароком толкали, больно наступали на ноги, обрызгивали водой.

Потом магуна резко накренилась, и рыбаки, навалившись на один борт, стали выбирать из моря край сети.

— Сергеич, — крикнул отцу Унгаров, — может, подержишь эту ниточку?

— Добро! — отец с готовностью схватился за витой металлический трос. Павлик тоже вцепился в него.

Держать было тяжело. Особенно минуты через три. Первые мгновения Павлик оглядывался: в магуну сыпалась серебристая мелочь, плоские, как щиты, шипастые камбалы, какие-то крупные длинноузкие рыбины; темные квадратные крабы стремительно разбегались по углам, под ноги рыбаков и под корзины; звучно шлепались скользкие водоросли.

Потом держать трос стало трудно, и Павлик не в силах был обернуться. Он почти висел в воздухе. Отцово лицо налилось кровью. Его руки и половина туловища тоже вынеслись над водой. Чем дальше продвигалась лодка с выбираемым ставником, тем трудней, тем прямо-таки невмоготу становилось держать…

— Да вы отпускайте, травите потихоньку! — оглушительно, как выстрел, крикнул Петр. — Всех пересилить хочете?

Отец отпустил одну руку, перехватил другой пониже, и сразу исчезла неимоверная напряженность.

— Хватит! — крикнул скоро Унгаров, присвистнул и выругался. — Дрянь уловец-то! Все порвало и перекрутило.

— Ого, дрянь! — возмутился Павлик. Ему казалось, что поймали они на редкость много, даже крабы попались.

— Кошке на суп, — Унгаров сплюнул. — А ну дальше, ребята, дальше!

— Мы еще пригодимся? — спросил отец, прислонившись спиной к высокому борту магуны и потирая руку об руку. — Мы в полном вашем распоряжении…

Унгаров в горячке и спешке, видно, не расслышал его, да и отец предложил свои услуги каким-то нездешним, комнатным голосом, а здесь, чтоб тебя услышали, надо было кричать или ругаться, или предварительно толкнуть в плечо, а потом уже говорить. И, конечно, отца не расслышали…

— Покажи руки, — сказал он Павлику.

Павлик, как нищий на паперти, выставил ладони и ахнул: в нескольких местах по ним текла кровь. Кожа стянулась и горела, точно на огне.

Мать, верно, заахала бы, увидев его руки, или побежала бы за йодом и бинтами.

Отец был другой человек. Он тоже показал Павлику свои ладони, они были точно такие же. Он как-то странно, чуть криво улыбнулся:

— Ерунда, правда? Рукавицы бы надо для порядка, да откуда тут лишние… Только грязью не испачкай.

— Будь спокоен! — крикнул Павлик, поглядел на согнутые спины рыбаков, на пляшущих рыбин, на кипящее море и сразу забыл про боль в руках. Кинулся к рыбакам, потянулся к сети и стал выпутывать из ячей холодных толстых рыбин. Он швырял их на дно, взвизгивал, отдирал от ячеи за шершавую спину большого краба, вздрагивал в азарте, отпускал и выбирал сеть. Петр, стоявший рядом, немного потеснился:

— Полегче, полегче… Так не хватит надолго…

Вытащил запутавшуюся в складках странно-зеленую севрюгу и швырнул в волны.

— Зачем вы? — вскрикнул Павлик.

— А что толку-то с нее? Есть не станешь — горькая.

Объяснять было некогда. Волны плескали в борт, обдавали брызгами и водяной пылью. Сильно качало, и кружилась голова, кружилась не то от качки, не то от хмеля азарта.

Потом долго расправляли и на ходу штопали сеть, ставили ее на свое место, убирали в корзины рыбу, выбрасывая за борт мелочь и водоросли, потом выводили магуну из путаницы тросов, доставали громадные весла и в ветреных сумерках пошли по волне к фелюге, засветившей сигнальные огоньки.

— Полезете обратно или здесь останетесь? — крикнул Филат, укрепляя буксирный трос на гаке фелюги.

— Как, Павлик? — спросил отец, готовый перелезть на уютную фелюгу.

— Здесь, — отрезал Павлик.

— Здесь так здесь. — Отец подул на ладони и, как только фелюга затарахтела, сделал брезгливый жест, точно отряхнул руки от чего-то мокрого и неприятного. Потом опустился на корточки и придвинулся к рыбакам. Они, как и прежде, сидели на дне по бортам, и, наверно, снаружи казалось, что магуна пустая. Фартуки и рукавицы валялись в сторонке, в корзинах тяжело шевелилась рыба, резко пахло смолой и застарелым потом стеганок. В небе остро светили звезды, и Павлику было так неуютно, так непривычно и удивительно…

Рыбаки сидели, ссутулясь под защитой бортов, темные и сумрачные, курили и больше молчали. Молчал и отец. А Павлику не хотелось сидеть вот так, сидеть и молчать, когда вокруг было так необычно.

Он привстал и увидел на горизонте, но совсем недалеко, город весь в огнях — высокие дома, маяк и зыбкое сияние над ними. Наверно, это и была та самая Сулина, о которой говорил Филат, ногой двигая руль фелюги. Но Филата рядом не было, люди молча курили под бортами, и Павлик так и не решился спросить, что это за огни. А если бы и спросил — долго не простил бы себе: ведь не мальчишка он уже, черт побери!

Назад шли долго, куда дольше, чем сюда, к ставнику, и от плеска волн в борта и покачивания Павлик стал чуточку дремать. Он сидел рядом с Петром и Унгаровым, сунув руки в рукава, чувствовал крепкий запах их тел и табака и не видел берегов, а только высокие звезды над головой. Их было много в небе, как рыб в море, а может, еще больше…

Проснулся Павлик от сильного толчка, разлепив веки, зевнул, почувствовал ноющие ладони со стянутой кожей. Вдруг с него совсем согнало сон: он увидел Игоря.

Брат стоял на причале и помогал привязывать фелюгу.

Только сейчас понял Павлик, как соскучился по нему за эти дни — ведь и поговорить-то не успели! Он спрыгнул с магуны и хлопнул Игоря по спине.

— Ты что так долго пропадал? Больше не уедешь? Не уезжай!

— Посмотрим… Давай, отец, руку, — Игорь подошел к магуне, — сорвешься еще… Ну как?

Отец не взял протянутую руку.

— Благодарствую. Я еще не так беспомощен… А поездка была превосходной, просто великолепной! — громко сказал он.

Павлик быстро оглянулся: никто из рыбаков, кажется, не слышал.

— Ну, идемте ко мне, — сказал Игорь.

— Поехали, сын, раз официальное приглашение поступило.

Они вошли в маленькую хатку, ту самую, возле которой отец рисовал Тамона. Внутри было не слишком уютно: три койки с прожженными солдатскими одеялами, у окна самодельный буфетик, стены пустые; правда, пол, неровный и щелястый, был подметен, а на столе ярким пятном белели чистые газеты.

— А это что? — Павлик показал на большую фанеру, висевшую на стене, — женщину с ребенком на руках; они были написаны резко и твердо.

— Ах ты, — всплеснул руками Игорь. — Единственное, что забыл снять, и то заметили! Рыбацкая мадонна это…

— Неряшливо, но сильно, — сказал отец, — я ведь всегда говорил, что ты талант… Но очень неряшливо. И все-таки действует. Намазал, наляпал, ни черта сразу не поймешь, а приглядишься — пробирает. Уловил что-то. Что, а?

— Да ладно, — сказал Игорь, — чего там. Ловил, да не поймал. Удивляюсь, что ты еще что-то находишь в ней…

Отец быстро повернулся к нему.

— Это почему же?

— Понимаешь, папа, мы с тобой не совсем одинаково смотрим на искусство. Я не знаю, признал ли ты даже сегодня Ван Гога, Матисса и Петрова-Водкина, хотя наши самые закоренелые ортодоксы теперь вынуждены считаться с ними, и…

— А я и сейчас повторю, — запальчиво сказал отец, — что твой Ван Гог — это гениальный неуч, и не больше, пройди он настоящую школу, он писал бы как следует, а не мял бы форму, как вареную картошку, — вспомни его «Едоков», не калечил бы натуру. Ведь покажи его картины детям — спать не будут…

— Ну в этом ты прав — Ван Гог не изготовлял снотворное, да детям оно и вредно… А вот если его картины мешают спать вполне взрослым дядям, если кое-кого они даже будят от сна… скажи, разве это так плохо?

— Ты уводишь разговор в другую сторону.

— Нет, — сказал Игорь.

— Да, — проговорил отец. — Его форма сошла с ума, почти так же, как и сам…

— Да ведь нет же! — с горячностью воскликнул Игорь. — Нет, нет и нет! Ну как ты не поймешь — он так сильно выразил время, так изнутри: его трагизм даже в форме, в лихорадке мазка, а не только в выражении лица… Ну а Матисса к нынешнему лету ты признал или все еще считаешь, что ему следовало бы заниматься росписью обоев, а не живописью?

— Представь себе, считаю! Пестрые пятна, раскрашенные одалиски, раскрашенные пейзажики никогда не будут живописью, какие там теории ни строй, как ни рекламируй его дешевенькое величие! Без глубины проникновения, без строжайшей верности натуре ничего не получится… И скажи, кому это нужно? Устрой здесь их выставку, приведи на нее вот этих тружеников, ведь засмеют же!

— Возможно, — сказал Игорь, — а возможно, и нет. Понимание приходит не сразу, настанет время — все поймут. Только надо, чтоб такие люди, как мы с тобой, помогали им в этом, а не защищали одну манеру письма, такую, как ты говоришь, доходчивую и нужную, но такую малокровную, унылую, бессильную, давно исчерпавшую свои возможности… Да что мы тут устроили диспут, как в Манеже?

— Ничего страшного. И все-таки ты, Игорь, должен сказать, в Москве работал техничней и точней.

— А кто знает, что такое точность? Разве правда в точности?.. Ну как вас, помотало малость?

— Было, — отозвался Павлик.

— А где Тамон с Ананькой? — спросил отец. — Они ведь здесь живут?

— Чаи у кого-то гоняют, комарами закусывают. У нас комар упитанный…

Павлик хохотнул и поглядел на отца — как он к этому отнесется?

— А в общем, ты молодец, Игорь, хоть и заблуждаешься во многом, — сказал отец и вздохнул, — не ожидал этого от тебя…

— Чего? — спросил брат.

— Думал, эта поездка — сумасбродство. Думал, есть в тебе что-то от моды, от юношеской бороды, битнических песенок, кривляния и игры в своеобычность. Другие ведь так утверждают себя в этом мире…

— Случается.

— Поверь старику, я и сам без ума от всего этого! — Отец широким жестом обвел вокруг, и, очевидно, в радиус этого жеста попадало не только Широкое, но и ставник в море, откуда они только что вернулись с Павликом, и Шараново, и вообще весь этот край.

— Да, здесь ничего, — согласился Игорь.

Отец тут же накинулся на него:

— «Ничего», хорошенькое «ничего»! Да я вижу, ты совсем заелся тут, ничего не видишь и не слышишь. Ведь этим бородачам по десятке в день платить не жалко, только бы позировали! А перед этими плавнями в ноженьки упасть можно! Что за рыбаки, что за парни — какая сдержанность и безыскусственность, какая цельность характеров и переживаний! И в то же время в них такая русская, такая национальная неприхотливость и выносливость: не бог весть как живут, а нет в их душах ни капли рабства, они независимы и тверды, а я уверен, что бытовые удобства и пресыщенность некоторых народов отнюдь не способствуют укреплению их нравственных устоев и не делают их лучше…

— А где ты встречал такие народы? — Игорь подпер кулаком лоб.

— Да не в этом дело. Я хочу сказать одно: хорошо, что русские люди не придают особого значения уюту и комфорту, они по своей сути не накопители…

— Всякие встречаются.

Отец отмахнулся от него.

— Ты не хочешь понять меня: широта, удаль…

Скрипнула дверь, и на пороге показались дед Тамон с Ананькой. На столе откуда ни возьмись появилась закуска — копченая рыба, колбаса, черная белужья икра в блюдечке, большими кусками нарезанный хлеб, клубника. Игорь достал из нижней дверцы буфетика бутылку «Московской».

— Да вы что! — возмутился отец, вставая. — Сдурели?

«Видно, Игорь специально привез из Шарапова!» — подумал вдруг Павлик.

— А как же иначе? — сказал Тамон, удовлетворенно поглаживая рыжеватую бороду. — Не каждый день к сынкам отцы приезжают… — На Тамоне была свежая ситцевая косоворотка, волосы на голове были старательно прилизаны.

Отец в испуге развел руками:

— Заговор, и только! Безобразие!.. Остается подчиниться большинству…

— Так-то верней будет, — буркнул Ананька, тоже одетый во все чистое.

— А мне что делать? — спросил Павлик. — Удалиться? Да? Я ведь в обществе профессиональных алкоголиков нежелательный элемент?

— У нас полная демократия, — сказал отец, — не гоним… Так, ребята?

— А куда ж его гнать? Я в его годы в море на бабайках с батей ходил… Пусть остается, — сказал Тамон. — Да, я там Унгарова встретил. Зовет вас. Идите, говорит, юшку хлебать. Свою, собственную…

— Куда здесь юшка! — Отец обвел рукой стол, сплошь заставленный угощениями.

— Счастливо! — Павлик выскользнул из хатки.

Ему что-то кричали вслед, но он не остановился. Его не выгоняли, и тем приятней было уйти самому.

Правда, он немножко переборщил — есть хотелось до зарезу! На мгновение Павлик подумал, что неплохо бы сейчас сходить на юшку к Унгарову. Да нет, нельзя одному — начнутся расспросы про отца и брата… Ладно уж!

Добравшись до своего дома, Павлик быстро разделся и, не умываясь, нырнул под одеяло. Его все еще шатало от моря, ныли руки, свистел в ушах ветер. Сон не шел. К полному его удивлению, отец явился довольно скоро, часа через два.

Павлик притворился, что спит.

— Ел? — Отец дернул его за одеяло.

Павлик всхрапнул, недовольно повел плечом и повернулся к стене.

— Ох и соня же ты! Ел? — Отец дернул посильнее. Павлик был вынужден открыть глаза и продемонстрировать сцену пробуждения.

— Ну чего тебе? Не хочу я есть.

Отец прошелся по большой комнате, потом подошел к темному окну. И долго так стоял.

Павлик пристально смотрел на него. «Что-то у них неладно получилось», — подумал он.

Отец сел на койку и стал медленно расшнуровывать туфли.

— Ты что, обиделся?

— С чего бы?

— А кто вас поймет. Хочешь сделать лучше — не принимаете. — Отец помолчал. — Вроде бы правильно — надо быть в гуще жизни, но ведь жизнь жизни рознь: бывает, и прокиснуть можно, и опуститься, и отстать, и оторваться… Понимаешь ли, Павлик, я тоже люблю простых людей, людей от народа, так сказать, от земли и воды, но ведь не все же среди них мудрые и хорошие, не все могут чем-то пополнить тебя, дать заряд, чему-то научить. Для ловли рыбы надо иметь в первую очередь выносливость, твердые руки и — а это, может, самое главное — толстую кожу на этих вот самых руках. А еще надо иметь неприхотливость и удовлетворяться самыми элементарными радостями. Ум, образованность, творчество здесь ни при чем. И надо быть полным идиотом, чтобы не понимать этого и поклоняться темному и косному. А ведь есть такие! Много странного в этом мире…

«О чем это он? — подумал Павлик, и ему стало жаль отца: ехал, спешил, надеялся, скрывал волнение, сдерживался, и, похоже, не все ладится у него с братом. — Стал бы он иначе развивать сейчас такую мрачную философию? И что это он вдруг? Ему ведь сегодня еще так все нравилось… Или, может, что-то случилось у него с Тамоном и Ананькой? Но ведь они такие деликатные, так уважительно держались с ним…»

Конечно, отец хочет немедленно услышать обо всем этом его, Павликово, мнение, услышать слова поддержки, а может, и помощи. Но в словах отца было столько неправды. Видно, его что-то задело, и теперь он никого не щадит.

— Очень странно, правда?

— Что странно? — спросил Павлик и, почувствовав какой-то удар изнутри, отрезал: — Мне, например, все ясно.

И, презирая и ненавидя себя за черствость и глупость, за дурацкую самоуверенность — не от Игоря ли нахватался? — Павлик резко отвернулся и уткнулся носом в подушку.

Его разбудили ласточки, так сильно кричали они под окном. Что-то колотилось о стекло, точно стучались в дом. Павлик вскочил, протер глаза и увидел: залетевшая в комнату ласточка бьется о стекло.

Павлик накрыл ее ладонью, взял в руки: темная сверху, хвостик вилкой и тупой короткий клюв. В ладонь горячими толчками бьет сердце. Павлик вышел из дому. Солнце еще не взошло. По желобу плыл холодный туман, обтекая ивы и камыш плавней.

Павлик поежился. Зевнул, поглядел на бусинки ласточкиных глаз и стремительно подбросил ее вверх. Ласточка исчезла в тумане.

Он вернулся в дом. Закутался в одеяло, согрелся и через минуту уже спал.

Павлик не помнил, сколько времени спал. Край его одеяла осторожно дернули.

Он проснулся, но головы не поднял с подушки, лежал, не открывая глаз, и опять внушительно засопел. Снова дернули — он не шевельнулся. Тогда чья-то проворная рука под одеялом скользнула к его ногам и тихонько защекотала пятку. Отец? Павлик разозлился: нашел время шутить!

И тут его сердце часто-часто забилось, ведь так любил будить его в раннем детстве брат…

Павлик рывком сбросил одеяло и открыл глаза.

У койки стоял Игорь. Он поднес к губам палец и закивал на спящего отца:

— Тсс…

Павлик вскочил с койки, бросился к нему, обхватил одной рукой за спину, а другой стал похлопывать по груди, по драной, измызганной стеганке.

— Не скандаль, — шепнул Игорь, — быстрей одевайся и тихонько…

Павлик не спрашивал, зачем он должен в такую рань одеваться и куда-то идти.

Отец лежал на боку. Лицо его в слабом утреннем свете было бледным и грустным, и он казался не таким красивым, и удачливым, а немного обиженным и не очень даже счастливым.

Павлика так и подмывало спросить у Игоря про вчерашнее: в чем дело? Но он сдержался: не время.

Братья на цыпочках вышли из дома и быстро зашагали по мокрым кладям. По доскам, бегущим от главной клади, скользнули к причалу, спрятанному в кустах, к остроносой лодке — у дунайских лодок нос и корма острые и приподнятые, они очень мореходные и не боятся большой волны.

Дед Тамон, в телогрейке и ватных штанах, в зимней цигейковой шапке, уже сидел в лодке.

— Доброе утро, — сказал Павлик.

Игорь не очень почтительно подтолкнул его.

— Влазьте, — Тамон посторонился, пропуская их. — Сейчас солнце взойдет. — Он дернул ногой по какому-то рычажку.

Отрывисто и молодо, как после хорошего сна, застрелял, затарахтел на весь желоб мотор. Они вылетели на середину рукава и помчались в сторону моря.

Павлика зазнобило от холода.

Игорь смотрел на него. Губы поджаты. Сух, непроницаем. Лицо в бурых пятнах загара, тонкий нос облупился. Что-то общее — и этот нещадный загар, и сдержанность, и одежда — объединяло его сейчас с Тамоном и со всеми теми, кто жил в этих плавнях. Но вот губы Игоря иронически шевельнулись, скривились в одну, потом в другую сторону. Павлик хмыкнул — сразу Игорь стал обычным московским парнем, смешливым и независимым, которого Павлик хорошо знал.

Вот Игорь нагнулся и что-то поднял из-под ног.

— Возьми! — Павлик поймал ватник.

Стал натягивать его, пропахший бензином и еще чем-то непонятным. Запахнулся, как в стеганое одеяло, и согрелся.

Небо на востоке быстро розовело. Застыли в ожидании солнца по берегам плавни, замерла и вода, гладкая, сизая от утреннего холода.

Они вышли не первые. Слева и справа отваливали от причала моторки. Кое-кто маячил впереди, на Дунае, куда впадал желоб.

Тамон поерошил короткопалой рукой рыжеватые усы, покачал головой и что-то сказал.

Игорь приложил к уху ладонь.

— Проканителились! — прокричал Тамон.

Вот и желоб, и Дунай позади. Они, как и вчера, вылетели в открытое море. Краешек солнца высунулся из-за горизонта. Море искрилось, пересверкивало тысячами бликов и красок, играло гребешками, слабо вздыхало, приподымая моторку, и широко дышало в лицо прохладой. Павлик замер. Разве можно было это написать, закрепить в неподвижных красках, приговорить к холсту? Краски на холсте или бумаге не умеют вспыхивать и меняться, даже краски гениальнейших мастеров — а они пытались это сделать! — не в силах плеснуть на тебя эту силу и мощь морского утра, этот звон, свободу и ширь воды, эту нежность, ярость, неразбериху, блеск, сумятицу цвета…

Лучи прорвались, хлынули, затопили мир, и море полоснуло по глазам Павлика. Он прикрылся от них локтем, так нестерпимо кричал весь этот утренний мир красками.

А Игорь видит это каждый день. Ну, может, и не каждый — иногда над морем тучи, туманы, хмарь, — но и тогда у моря свое лицо, и, возможно, оно не хуже, чем сейчас.

Брат сидел рядом с Тамоном. Сидел, как сидят все рыбаки, свободно и расслабленно, привалясь спиной к борту. Сидя так, не устанешь — тело отдыхает.

Что случилось у них вчера? Почему отец так рано вернулся? Поругались?

Солнце уже наполовину вышло из-за горизонта, раскаленное, брызжущее огнем, и выходило все больше и больше. Даже удивительно было, как быстро движется оно по небу! Только и заметишь это при восходе. А еще при заходе, когда солнце уходит за черту, только на другом конце горизонта…

Тамон привстал коленями на сиденье, потянул рукой снасть и принялся из-под ладони смотреть на море, куда-то вбок. Солнце било в глаза и мешало.

— Кажись, есть что-то! — Тамон сильно убрал газ.

Лодка пошла тише.

Павлик придвинулся к Игорю и крикнул на ухо:

— Что есть?

Игоревы губы щекотнули его ухо:

— Кашалот…

Павлик отпрянул от брата: так он и будет теперь все время издеваться над ним?

Скоро Павлик заметил в море черные точечки поплавков и всплески рядом с ними. Тамон шел вдоль снасти. Совсем убрал газ, потянул за толстую веревку. Павлик вцепился руками в просмоленный борт. Внизу ходила рыбина — большая, гнутая, черная сверху.

— Какая! — прошептал Павлик, точно мог испугать ее.

— Мелочь, — Игорь выкатил из-под ног увесистую дубинку-чикушку. — Подай-ка темляк, — он показал на острый багорчик с веревкой, лежавший под сиденьем.

Павлик подал. Он почти не дышал.

Тамон подгреб одним веслом, нагнулся, как-то небрежно сунул в воду темляк, что-то сделал там, и рыбина очутилась в воздухе. Сильно ударив хвостом, стрельнула брызгами и тут же плюхнулась им в ноги. Забилась, заработала всем телом.

— Зараза! — выругался Тамон, утирая лицо рукавом телогрейки. — Росту с вершок, а шуму на пуд!

Игорь стремительно и точно стукнул чикушкой по затылку рыбы, и хищно изогнутое тело ослабело. Павлик впился глазами в строчку ромбов на ее боку. Эх, альбомчик бы сюда! Мигом набросал бы. Кто ж думал, что им так повезет? Да и не знал он спросонку, куда тащит его брат.

— Хоть бы икряная была! — Игорь потрогал белужье брюхо.

— Жди, — вздохнул Тамон, — холостая!.. Сердца не много нацепляло?

«Так они называют медуз», — вспомнил Павлик.

— Да не очень чтоб.

Тамон натянул на рыбину брезент и стал из-под ладони озирать море. Солнце оторвалось от воды и слепило не так сильно.

— Греби, — сказал дед. Игорь сел за весла, а Тамон стал неторопливо перебирать руками снасть.

Павлик перегнулся через борт. Вода была прозрачна, и было хорошо видно, как лениво покачиваются и поблескивают оранжевой краской отточенные крючья на поводках — смазали, чтобы ржа не ела. Висят они в глубине, опасные, как мины, поджидают рыбий бок или хвост, и нет от них спасения!

— Быстрей греби!

Тамон выставил рыжеватую бородищу в море.

— Есть? — спросил Игорь.

— Греби… Тише… Стоп.

Павлик увидел, как внезапно набухли вены на Тамоновых руках, держащих снасть, как вытянул худую шею Игорь. Море у лодки было обычное, спокойное и только потеряло почему-то прозрачность. У борта Павлик увидел широкую тень.

— Ого, — тихо сказал Игорь.

— Что, есть?.. Большая? — надвинулся на него Павлик, чувствуя, как откуда-то снизу подходит волнение и дрожь.

Брат оттеснил его.

— Не лезь к борту.

— Левым гребани, — сказал Тамон.

Игорь гребанул. Лодка чуть отошла от снасти, и Павлик обмер: черная гигантская спина покачивалась под ними. Слабо работали боковые плавники и хвост. Хвост… Ударь этим хвостом — и щепок не останется от лодки! Бока рыбы медленно раздувались и опадали.

— Сядь, — сказал Игорь.

Павлик оторвался от борта, и стало не так страшно. Он сел на дно моторки и вытер лоб. Остро захотелось пить.

Подул ветерок и шатнул лодку. Павлик схватился за борта.

Игорь расстегнул верхние петли стеганки.

— Ох и здоровая…

— И не то попадалось. — Тамон осторожно подводил белугу к лодке.

Павлик не смотрел на море. Он смотрел на Тамона. На его шее напряглась толстая жила. Еще острей захотелось пить: рот совсем пересох.

Игорь по-прежнему сидел на веслах.

— Как перевалим ее? Не зачерпнем?.. — Голос Игоря был натянут, как жила на Тамоновой шее.

Вдруг дед повернул к Павлику бороду.

— Плавать-то умеешь?

Павлик внезапно оглох: все звуки отхлынули от него.

— Умеет, — ответил Игорь и расстегнул остальные петли на стеганке.

— Тогда удача, — сказал Тамон, внимательно рассматривая воду у борта, — держи себя.

— Ну давайте же, давайте же! — просил Игорь. — Что ж мы так… — Голос у него сорвался.

— Тихо. Подойдем к берегу. Там и вкатим.

— А не сойдет?

— Крюк держит — крепко села.

Тамон обрезал самолов, прикрутил один конец к сиденью, второй уходил в море.

— А теперь к берегу. — Тамон намотал веревку на руку, то отпуская ее, то подтягивая.

Игорь стал грести. Его лицо, худое, в шершавых пятнах, было обращено к Павлику. Ноги в кирзовых сапогах, изломанных в подъеме, упирались в ребра лодки, несуразно длинные руки с громадными красными кистями, сжимавшими весла, далеко высовывались из рукавов стеганки.

Тамон вел рыбу на обрывке снасти. Рыба шла до странного спокойно, не металась, не дергалась на глубину, не пыталась разнести в щепки своим хвостом лодку. Шла как ручная, точно верила в доброту людей.

Иногда Тамон велел Игорю грести потише, стравливал повод, не ослабляя, однако, его, потом командовал:

— А ну давай! Так-так…

Берег приближался. Павлик чуть пришел в себя: до него стали доноситься все голоса и звуки, шелест волн и дальние крики чаек.

Вот лодка теранулась о грунт косы.

— Мель, — сказал Игорь.

— Греби еще. Не спеши.

Лодка вошла килем в грунт.

— Добро. — Тамон осторожно повел рыбу к носу. — Лезь в воду.

Игорь спрыгнул, очутился выше колен в воде по другую сторону лодки.

— И ты, — приказал Тамон.

Павлик в одежде сполз в воду. Почти по пояс.

— А теперь топите бортом и подводите под нее… Н-ну! Потихоньку. На меня не смотрите…

Игорь дышал рядом. Дышал в шею Павлика. Лицо покраснело, натужилось. Губы закушены. Локоть уперся в его бок. Потом Павлик никак не мог объяснить, как быстро и неожиданно все получилось: в полузатопленную лодку вдруг ввалилась громадная черно-серая туша с большущим крюком в боку и замотала хвостом, задергала плавниками.

— Вычерпывай воду! — крикнул Тамон, в последний момент спрыгнувший в море — оно было ему по грудь.

Зимняя шапка деда свалилась и поплыла, волосы раздувал ветер. Игорь сделал огромный шаг, замочился и поймал ушанку. Отряхнул.

— Дедушка, голову!

Тамон сунул рыжую голову в подставленную шапку. Шапка сидела криво — он не поправлял. Черпаком и руками выливали они воду. Лодка осела, борта едва выступали над морем. С полчаса работали, пыхтя и отдуваясь, мокрые и холодные — солнце не успело прогреть воду.

Когда борта приподнялись, лодку вывели на глубину.

Тамон стал заводить мотор — напрасно: аккумуляторы, видно, сели. На веслах медленно пошли к фарватеру Дуная. В лодке было тесно, некуда девать ноги: все занимала рыба — белобрюхая, с лоснящейся шкурой. Хвост ее торчал наружу.

До Широкого их на буксире доставила моторка самоловщиков из соседнего домика.

На пункте они вызвали целый переполох — там и забыли, когда привозили такую рыбину. Первым на причал выпрыгнул Игорь. Он придержал лодку, пока из нее вылезали Тамон с Павликом. Костик, увидев груз, присвистнул. Глаза его еще больше сузились.

— Валентина, посмотри! — завопил он на весь стан.

Из весовой выскочила Аля. Заметила Игоря, и лицо ее запылало.

— Ненормальный! — крикнула она на Костика и собиралась уже нырнуть обратно, но вдруг взгляд ее остановился на лодке, и она ахнула:

— Ой, мальчики! Куда ж мы ее? На весы не уместится!

Игорь сбросил с плеча на мокрый причал стеганку.

— И как поднимем ее? — застонала Аля. — Весит-то сколько!

— А кран? — спросил Игорь, и Павлик увидел в углу причала зачехленный подъемный краник.

— Ох, мальчики, как испортился после путины, так и стоит. — У Али совсем упал голос.

Игорь, длинный и встрепанный, подошел к Тамону и, пригнувшись, обнял его:

— А мы-то с тобой, дедушка, мокли, мерзли, страдали… Поехали-ка на другой пункт, здесь, видно, переключились на хамсу…

Дед вывернулся из его объятий.

— Ладно тебе.

В разговор вмешался Костик:

— Рыбу-то вытащим, а гирь хватит?

— О, это полбеды! — воскликнул Игорь. — Поставим на весы вот ее с Валентиной, да еще братишку в придачу — специально вызвал для этого. Утянут!

Аля засмеялась, и глаза ее жарко блеснули.

«Ох, отца бы сюда! — подумал Павлик. — Неужто спит еще?»

Но будить его не было времени.

К белуге сбежались мальчишки с рыжим во главе. С визгом и воплями прыгали они через нее, норовили открыть пасть. Дед Тамон так гаркнул на них, что они поразбежались и наблюдали издали. Павлик важно похаживал возле белуги, расправлял затекшие от сидения ноги. Давно ль он был похож на них? А теперь? Что теперь у них общего?

Аля бегала вокруг белуги, качала головой: первый раз видела такую!

Явился на причал и Витька: руки в карманах, рубашка навыпуск. Скосил на белугу глаза, сплюнул сквозь зубы. Повернулся на каблуках к Тамону.

— Дура… Легко взяли?

— Где нет тебя, там все легко, — озлился Тамон, — помоги лучше выволакивать.

Витька независимо прошелся по причалу:

— У вас тут народища пропасть. Из столиц понаехало… К рыбе не пробьешься.

На рыбу в трех местах накинули петли и общими усилиями вытащили на причал, Витька не утерпел и тоже помог. Жабры рыбы еще ритмично двигались, хвост ходил по доскам. Белужка, придавленная ею ко дну лодки, казалась мальком.

Витька вытер руки об Игореву стеганку, пнул рыбину в раздувшееся брюхо:

— Икры-то килограммов пятнадцать будет. Один — за подмогу. Идет?

— Мало просишь, — сказала Аля, — беги за ведром.

Минут через пять появилась Валентина. Тут же оказался длинноногий ихтиолог Женя.

Вытащив из сумки метр, он расправил его и, суетясь, принялся измерять рыбину от острого рыла, чуть загнутого вверх, до хвоста. Потом подсчитал количество лучей в плавниках, заглянул в жаберную щель. И все записал в блокнотик.

Дед Тамон с Игорем стояли чуть в сторонке с серьезными лицами, точно не ими поймана белуга. А вокруг рыбы толклись рыбаки. Пришел и Унгаров, и Петр. Прибежала тетя Поля с засученными рукавами, покачала головой, поахала:

— Хоть кишман бы дали… Скоро будете вскрывать?

Причальщик Лаврен, низкорослый, с небольшим горбом, почесывал щеку и приговаривал:

— Все пустые приходили, а тут на тебе, привалило… Валь, сообщи немедля на рыбозавод, чтоб «Байкал» пораньше пришел… Икры одной сколько…

Тамон наконец не выдержал:

— Кончайте демонстрацию! Сколько ее солнцем печь будет… Уже уснула, поди… Выпущайте икру, хватит речей-докладов…

Валентина вздохнула — ее грудь распирала синее платьице — и нахмурилась.

— Валечка, позволь мне! — взмолилась Аля.

Старшая разрешила, и Аля бросилась в дверь пункта, вернулась с блестящим ножом и огромными оцинкованными чашками — вазами.

И тут на причал с визгом выкатились два рыжих щенка. Они резво подпрыгивали, на ходу хлопали друг друга лапками и весело взлаивали.

— Брысь! — крикнул Тит, высокий и сухопарый, с мертвыми блеклыми глазами и жилистой шеей. — Развели на пункту псарню, только убирай за ними! — Он затопал резиновыми сапожищами, замахал длинными, до колен, руками.

Щенки в испуге откатились к берегу. Аля склонилась над белугой. Дотронулась до ее брюха ножом, быстро провела вдоль, и в вазы, напирая и раздвигая створки брюха, полезла черная икра. Ее было очень много.

— Костик, еще вазу! — приказала Валентина.

Мимо проезжал на моторке Хомутов.

— Много икорки? — спросил он.

— Как у петуха! — крикнул Унгаров, не спускавший глаз с ножа.

Икра выпирала, лезла наружу, сбитая пластами, схваченными прозрачной пленкой. Потом из брюха горой вывалились внутренности. Тетя Поля оказалась тут как тут, с плетеной из чакана корзиной.

— Можно, Тамончик? — спросила она. — Приходи на жареное…

— Соглашайся, дед, — сказал Витька, — блат особый в ларьке иметь будешь, крем от загара в первую очередь получишь.

Все на причале покатились со смеху. Даже Павлик, больше других знавший о Витьке, не мог сдержать улыбку.

Дед Тамон махнул рукой:

— Бери. Только нам оставь трошки.

Витька встал на носки, покачался на каблуках туфель, шмыгнул носом и подмигнул Павлику:

— Полина, осторожней… Игорь в предынфарктном состоянии! Кишки бери, а сердце с печенкой не трогай…

Игорь переступил с ноги на ногу, прищурил светлые глаза:

— А тебе всю желчь бы отдали, да организм не примет: от собственной распирает…

— Ничего, — сказал Витька, засмеявшись. — С меня гривенник…

На причале получился затор. С моря, с Дуная, с кутов прибывали лодки с уловом. Они уже стояли в два ряда у причала: никто не принимал рыбу.

— Да кончайте вы, белугу не видели? — крикнул Тамон и взялся за огромный хвост. — Игорь, подсобь…

— А мыть кто будет? — крикнула Аля. — Костик, кишку!

Вырвала из его рук шланг, и по рыбе ударила тугая струя, вымывая из вскрытого брюха кровь и слизь. Потом десятки рук — Павлику досталась голова — потащили рыбину в весовую. Тетя Поля, довольная, засеменила к домику с корзинкой, из которой сильно капала кровь.

Белуга потянула двести два килограмма, икра — двадцать один.

— Когда будем обмывать? — осведомился Витька, тоже помогавший тащить. — Кстати, Валюта, в твоем сейфе хватит бумаг для этих гангстеров?

— Не мешай, — Валентина вписывала в журнал цифры.

С причала донеслось тявканье и взбешенный крик Тита.

Павлик выглянул наружу: рабочий громко топал сапожищами и размахивал руками.

— Что там еще? — Из помещения вышел Витька.

— Проклятье одно! Хоть бы подохли, хоть бы…

— А-а-а-а, ты про собачек, — Витька быстро нагнулся, взял за шиворот щенков — по одному в руку — и поднял вверх, — какие симпатичные, а? — Щенки улыбались во все свои непородистые щекастые мордашки и, крутясь в воздухе, весело сучили лапками. Витька стал размахивать ими.

— Не смей! — Аля закрыла руками лицо.

— Симпатяги вы, малышки! — Витька изо всех сил швырнул щенков в воду.

Они шлепнулись о поверхность и скрылись. Аля дико вскрикнула, затряслась от гнева:

— Изверг ты, гад, зараза!

Щенки между тем вынырнули и поплыли к берегу, судорожно работая лапками. Хвостики, изогнутые крючком, торчали над водой.

Аля бросилась к ним.

Отряхиваясь от воды, фырча и покашливая, щенки выбрались на берег, и Аля потянулась к ним. Две мускулистые руки опередили ее. Схватили щенков, и они снова шлепнулись, теперь уже на середине желоба, и исчезли под водой. Всплыл один. Он заработал лапками, и опять над водой держался крючком хвостик. Все слабей и слабей били по воде лапки, а хвостик все ниже и ниже опускался к воде. Потом щенок исчез, словно и не было его.

— Негодяй, — сказала Аля, лицо ее было в слезах. — Тебя бы туда забросить…

— Валяй, разрешаю… — Витька засмеялся, улыбнулся острыми глазами. Провел рукой по бугроватой, с короткой стрижкой голове и пошел к помещению.

— Живодер! — крикнула Аля, все еще плача, челочка на ее лбу уже не казалась кокетливой.

— Глупышка, — Витька даже не обернулся, — побереги слезы… Пригодятся еще!

— Дурак! — Аля вытерла лицо худенькой рукой. — Псих ненормальный…

— А ты нормальная истеричка…

Витька исчез в двери пункта.

В Павлике все замерло. Потом его затрясло, и он не смог сказать ни слова. Только кулаки сжались.

Тит поливал из шланга причал.

— Развели тут псарню. Гадят только. Туда им к место…

На лице Али вдруг высохли слезы, глаза блеснули яростью:

— Вы… вы зверь, а не человек!

— Но, но, — заворчал Тит, — смотри у меня… Набрали тут разных. От титек мамкиных только оторвали, а уже свои законы устанавливают… Иди лучше в куклу играйся — видал в твоей комнате. И не суйся не в свое дело.

— Я поммастера, и вы мне подчиняетесь! — вдруг крикнула Аля. — И нечего тут! Вы находитесь на службе, а не… — Голос у Али осекся, из глаз брызнули слезы. Она не договорила и, закрыв лицо руками, бросилась за угол здания.

Тит пожал плечами и повернулся к Павлику:

— Ну как работать с такими? Кого присылают? Думают, если с рыбой стало плохо, так и присылать можно кого угодно.

— Но и так нельзя! Они ведь живые…

Павлик задохнулся и, не находя слов, отбежал от Тита. И здесь увидел отца. Бодрым шагом шел он от домиков сюда, свежий, стройный, красиво седой. Он что-то напевал и помахивал блокнотом. Странно, но он ничем не походил на вчерашнего отца после разговора с Игорем!

— Ты куда это смылся от меня, бандит?! — Он хлопнул Павлика по плечам. — Что новенького в этом прекрасном из миров?

— Ничего…

— Завтракал? — спросил отец.

— Нет.

— Поехали к унгаровцам, ведь звали нас.

Павлик немного замялся.

— Я… Я… Мне…

— Не хочется? С Игорем удумал?

Все-таки, что там ни говори, отец неплохо разбирается в людях, а Павлика просто насквозь видит! Врать было глупо: ведь Игорь, конечно, и отца позовет.

Павлик кивнул.

— Давайте вместе завтракать.

— Нет уж, спасибо… Потопаю к Унгарову. Неловко старых друзей забывать. Обидеться могут.

И ушел.

Игорь с Тамоном долго не выходили из весовой: верно, получали квитанции на сданную рыбу, а может, помогали перенести ее в помещение, где стояли гигантские бочки со льдом. А может, даже кололи лед.

Первым из пункта вышел Тамон. Его ватник на животе был испачкан свежей слизью. Тамон подошел к краю причала и глянул в лодку.

— Пашка, не ты взял белужку?

— Нет, — сказал Павлик, польщенный, что впервые его назвали не по-домашнему.

— Неужто уперли? И тут, выходит, догляд нужен. Теперича и покушать нечего будет… От ты!

Он крепко выругался и сплюнул.

Павлик вдруг почувствовал такой приступ голода, просто голова закружилась: с утра крошки в рот не брал! А встал часа в четыре, если не раньше… Да и вчера лег натощак.

Тамон влез в лодку и на веслах пошел к своему причалу, а Павлик остался дожидаться брата. Игорь явился минуты через три.

— Где дед? Домой угреб?

— Угу.

— Ну, почапали и мы. Ух, жрать охота! — Игорь хлопнул себя по животу.

Поднял с причала замызганную стеганку, продел палец через петлю вешалки, перекинул через плечо, и они двинулись к домику. У Павлика язык не повернулся сказать, что рыбу из лодки кто-то увел и есть нечего. И про отца спросить ничего не мог — неуместно сейчас?

— Где вас носит? — буркнул у котла Ананька, ложкой снимая с ухи навар.

«Ага, значит, это он унес белугу», — подумал Павлик, усаживаясь за стол под открытым небом. Появились алюминиевые миски, круглый каравай хлеба, чашка с саламуром. Ананька и Тамон быстро перекрестились, прошептали что-то и принялись есть.

Руки у Ананьки были перепачканы смолой — видно, смолил снасти и точил крючья, а полное, почти бесформенное, сильно обрюзгшее лицо было красным от пота и пара.

Мимо домиков шел причальщик. Он шел, глядя под ноги, на доски кладей, точно ему и дела не было до того, что творилось за столами.

— Эй, Лаврен, — крикнул Тамон, — заворачивай на юшку.

Причальщик остановился, потрогал бледное небритое лицо.

— Пожалуй, — сказал он. — Сейчас хлеба принесу.

— Куда там, своего завались! — поддержал приглашение Ананька. — Присаживайся.

— Павлик, подвинься, — сказал Игорь.

Лаврен присел. Все, в общем, происходило, как у унгаровцев: те же горки косточек на столе, то же подталкивание Павлика: «Ешь, не стесняйся!», то же напоминание: «Почаще макай рыбу в саламур», то же постукивание ложками об стол: «Хватит, наелся», тот же крепчайший рыбацкий чай в большой кружке, которую хочется держать двумя руками…

— А дальше что? — спросил Игорь, когда они вылезли из-за стола.

«А дальше я буду расспрашивать про твою жизнь, — подумал Павлик, — сколько можно уклоняться и пижонить!»

— Не знаю, — сказал Павлик, — порисовать бы?

— Ну я тогда пойду спать.

— Что ты! — испугался Павлик. — Я думал, и ты захочешь. Отец вот с карандашом не расстается: такая, говорит, натура вокруг…

— Подходящая, — Игорь зевнул и потянулся, — ты-то много за это время преуспел?

— Да что я, — сказал Павлик, — так, балуюсь… А ты эту «Рыбацкую мадонну» с натуры писал или как?

— А-а, запомнил! Ну, идем к нам, идем…

«Как бы спросить у него, что случилось с отцом?» — подумал Павлик, входя в Игореву хатку. Хатка на этот раз показалась еще более неуютной: на окне какие-то шмотки, одеяла на койках сбиты, стол уже без газет, и пол не подметен. Зато стены были увешаны картонками и фанерками.

— Ого! — вскрикнул Павлик. — Целая галерея! Отец бы увидел. Ты что, убрал их тогда?

— Да так, — сказал Игорь, — ни к чему. Только материал для раздоров.

— Несчастный пижон! — Павлик стал пристально рассматривать этюды, кой-как вкривь и вкось прибитые к стенам. Они были так непохожи на все то, что делал Игорь до отъезда, что у Павлика слегка закружилась голова. Краски, с маху и густо положенные — точно море при сильном ветре, — клокотали, вспыхивали и слепили Павлика, то вдруг совсем замирали, затихали, и сквозь утреннюю мглу смутно угадывались контуры старых ив, тихое небо, низкие, грустные берега Дуная… На отдельных работах цвет был пережат, была полная неразбериха линий и мазков, сплошная претензия на самостоятельность и никакого впечатления. Но большинство работ…

— Да, ты здесь не дремал, — сказал Павлик. — Есть вещи и покрепче «Мадонны»! Целый вернисаж! Плату за осмотр не берешь?

— Ядовит, как папка! — Игорь засмеялся. — С тебя придется взять — дашь потом одно обещание…

— Ладно.

— Знаешь, почему я обнаглел и устроил эту экспозицию?

— Ну?

— Чтоб отстали от меня.

— Кто ж к тебе пристает?

— Сейчас никто. А раньше… Этюдника раскрыть на первых порах не давали: зырят, смеются. «Поспал бы, — говорят, — завтра из пушки на лов не добудимся!» Ох и ехидны, ох и трезвы! Жалеют, учат. Вначале скрывался, убегал с альбомчиком подальше, забивался в плавни, в море брал бумагу. Да разве убежишь от них? Тогда я и решил развесить все — пожалуйста, смотрите!

— И помогло?

— Почти. Привыкли.

— А что отец вчера так быстро вернулся? — спросил Павлик. — Поругались?

Игорь покачал головой.

— Нет. Обидчив больно. Сказал, что я засиделся тут, теряю профессиональные навыки, огрубел, пора назад. Ну и пошло… Жаль мне папку.

— И мне, — сказал Павлик. — Говорил, что здесь можно запросто опуститься…

— Что ж, он прав. Можно. Но ведь можно и не опуститься… Ну как тебе картинки?

— Ох, — сказал Павлик, — тебя не узнать! Не все одинаково, но…

— Хочешь еще посмотреть? У меня и запасник есть. — Игорь ногой выдвинул из-под крайней койки большой ящик, откинул крышку, державшуюся на угловом гвозде, и Павлик ахнул: ящик был туго набит листами, картонками и фанерками.

Павлик сунул руку и наугад вытащил лист плотной бумаги. На нем уверенно, размашисто и небрежно был нарисован углом Ананька, мочивший в котле со смолой снасть. Он отвернул мясистый нос от гари, лицо у него было брезгливое, надутое, а глаза смотрели въедливо, чуть надменно. И Павлик на мгновение подумал, что Ананька не просто добродушный толстяк, каким кажется с первого взгляда, а куда интересней и сложней.

Павлик достал еще один лист: на него смотрел Унгаров. Смотрел пронзительно, навылет. В чуть приоткрытых губах, в слегка расширенных крыльях носа, в сухих морщинках возле рта, в черноте насквозь простреливающих зрачков было столько напора, веселья, удали, что у Павлика даже пальцы, державшие грязноватый лист, задрожали. Его удаль, бесстрашие и быстроту Павлик видел в море, на подрезке, но не видел он в его маленьком, худом и резком лице вот этот свет мысли, эту неуловимую тонкость, которая уживалась в нем рядом с грубоватостью и даже сквернословием. А Игорь это видел!

Он и раньше очень неплохо рисовал, но разве была в тех вещах эта сила, эта внутренняя, почти стихийная мощь? И сразу вспомнились наброски отца, точные, изящно-легкие, техничные… Но что такое одна техника? И можно ли назвать техникой то, что так мало выражает и дает одну видимость, одну поверхность образа?

Павлик вытащил другую картину. Море — рябое, неаккуратное, непричесанное — и краешек закатного солнца, как дотлевающий уголек.

— Нормально! Ты… ты…

— Ну кто я? Почти что гений? Так? Ох и смешны мы были в Москве. Ни черта не знали! Бегали по музеям, покупали в складчину альбомы с репродукциями, «раздевали», делили, наклеивали на паспарту, восторгались и работали под них. Что здорово, то здорово, но смотреть надо не только на репродукции, надо понимать то, что пишешь…

Игорь взял из его рук картонку, вставил в ящик, нажал — в ящике что-то хрустнуло, ломаясь. Задвинул решетчатую крышку и ногой пихнул ящик под койку.

— Все в том же духе…

У Павлика мигом вспотело лицо.

— Игорь, но поверь мне…

Глаза Игоря, очень ясные и светлые, весело смотрели на Павлика, и Павлик заулыбался.

— Во что я должен поверить?

— Ну не смотри на меня так, — заныл Павлик, — я понимаю, что очень глуп еще и выражаюсь…

— Ну если ты понимаешь, что очень глуп, значит, не безнадежен…

— Не смейся, Игорь, я хочу сказать… В твоих работах есть что-то такое… Ну как бы лучше выразиться… Что-то обжигающее, ни на что не похожее, подлинное… А как передан дух людей! И, конечно, вместе с тем передано и твое состояние, твое настроение. И сказано многое: смотришь на лица, на море, на сети, а видишь за этим так много всего… Ты ведь знаешь, сейчас модно говорить, что живопись в ее старом понимании устарела и никому не нужна, потому что появилась прекрасная фотооптика и пленка и мастера этого дела, поднявшие фотографию до высот большого искусства, с психологией, с композицией и всем прочим. Но лучшие наши художники, и в том числе ты, доказывают, что это вранье, что живопись вечна и без нее мир обеднел бы, что…

— Эх, Павлик, Павлик! — Игорь притянул его к себе, стукнул по-боксерски в плечо. Павлик с визгом полетел на койку, тут же вскочил и снова очутился в Игоревых руках. Он провел ладонью по его голове против шерсти и засмеялся. — А я думал, ты уже поостыл от всяких там теорий, ан нет. Академик! А про меня что нес! Ух! Ты, оказывается, по-прежнему добрейший малый, и это лучше, чем если бы ты все ругал… Так?

Павлик глупо и радостно улыбался.

— Не знаю… Вряд ли.

— Слушай, Павлик, а ты не обидишься, — вдруг спросил Игорь, — если я тебе скажу?..

— Валяй, — разрешил Павлик.

— Если я тебе скажу, — продолжал Игорь, — что ты мне страшно напоминаешь цыпленка, только что вылупившегося из яйца, яйца своего детства. Рядом валяются еще мокрые обломки скорлупы, а ты уже расхаживаешь рядом с ними на длинных тонких ножках, задираешь головку, удивляешься увиденному и, как вполне взрослый петушок, попискиваешь на солнце…

Павлик захохотал. Он восхищенно смотрел на брата: нет, честное слово, Игорь остался собой. Ну ни чуточки не изменился!

— Хочешь знать мое мнение об этих работах? — спросил брат.

Павлик насторожился.

— Только не ругай все.

— Нет, — сказал Игорь, — есть неплохие, и все это лучше того, что я мазал дома. Но, в общем-то, я понял здесь такие вещи, которые вряд ли возможно выразить пером и кистью…

— Как так?

— Ничего не получается, — Игорь вздохнул. — Все, что я делаю, так приблизительно, так упрощенно, так жалко… Писать по-старому нельзя, это я понял и в Москве, но умозрительно, а тут — по-настоящему. Почему? Да потому, что, когда ты сам в чем-то участвуешь своими ребрами — и не в чем-то! — когда ты в этой гуще — страдаешь, ненавидишь или радуешься, когда тебя перехлестывает от чувств и мыслей, всякая привычная, всякая чужая форма рвется, и ни черта ты с ее помощью не выразишь! Ни черта, понял?

— Интересно, — сказал Павлик.

— Не знаю, насколько это интересно, но что это жестоко, в этом я уверен. Никакие навыки и блеск, точность глаза и ума, ловкость руки, умение быть легким, загадочным, не понятым до конца и, казалось бы, современным — ничто это не поможет тебе, если нет в тебе чего-то другого…

— Чего? — Павлик собрал на лбу морщинки.

— Переполненности. Когда ты не можешь не сказать…

— И ты сказал, Игорь, сказал!

— Заткнись. Ничего я не сказал. Не нашел я еще того, как это сказать… Но хотелось бы найти.

— Понимаю, — Павлик вздохнул. — После этого разговора я понял, что я полнейшая бездарность, что я…

— Ну зачем ты, Павлик! — Игорь поворошил его волосы. — Но я и не думал, насколько это серьезное дело, за которое мы с тобой пробуем взяться… Вот возьму и брошу все!

— Перестань! — вскричал Павлик.

— Только смотри, отцу ни слова, а то злорадствовать будет: говорил ведь — напрасно уезжаешь…

— Будь спокоен, — сказал Павлик и вдруг прервал себя: — Значит, ты не будешь художником?

— До чего ж ты смешной! — воскликнул Игорь. — Все понимаешь буквально! Может, и буду… Думаешь, легко мне здесь? Пыжусь, бог знает кого из себя строю, чтоб не выгнали, привыкаю… Но ты… Нельзя быть таким наивным в четырнадцать!

— Есть, — сказал Павлик, — учту… Слушай, Игорь, будь другом, скажи: ты ни капли не испугался сегодня той белуги?

— Было, — сказал Игорь, — я ведь такую ни разу не видел… Но разве можно подавать вид?

— Что ты!

— То-то. А теперь, браток, вытряхивайся на все четыре! Спать хочу — помираю!

— Хорошо, — сказал Павлик, — исчезаю.

— Постой-ка, постой-ка, — брат взял его за руку, — налопался?

— Еще как!

Игорь тронул его живот.

— Верно, что барабан. Теперь тебя вместо музыкального инструмента использовать можно.

Павлик засмеялся.

— Ну проваливай… Слушай, а не хочешь ли и ты поспать? Вместе. На одной. Помнишь, как дома? У нас получалось.

— Нет, Игорь, нет.

— Ну тогда катись.

Павлик вышел из дома.

Ананька уже вымыл стол, отнес остатки ухи в холодный сарайчик и уселся на табурете точить пилкой крючья. Тамон тоже ушел спать. За столом оставался один Лаврен.

— Ну, ну, присаживайся, — сказал он, завидев Павлика. — Как тебе у нас? — И, не давая открыть рот, продолжал: — По крайней мере, юшка наша должна понравиться. Жизнь здесь для тебя, может, и грубая, тамотко все не так, а ничего, живем. Привычные. Кое-как. — Лаврена, видно, распирало желание поговорить: кому же, как не приезжему человеку, излить себя?

— А зачем здесь нужна ваша должность? — спросил Павлик.

— Как же без меня? Я от заставы работаю, приход и отход каждой лодки отмечаю, режим тут как-никак пограничный, наистрожайший. В моей хатке телефон прямой на заставу есть, с самим капитаном Масловым в любой час дня и ночи поговорить могу…

— Сильно, — сказал Павлик, — а рыбу вы не ловили?

— Рыбалил, как не рыбалить… Да здоровье не позволяет. Вот и ставлю в журналы штампики прихода и отхода. А когда рыбалил, не так все было. С моря шли на бабайках в Шараново, моторов-то не было. Да и пунктов не было, и хатенок никто не ставил. Пригнешь на краю плавней камыш на лодку, разожжешь костерик, сготовишь кой-что — и ладно. Спишь так до утра, туман кости ест, дождик поливает. Потому всех стариков ревматизма и донимает. Ох!..

Лаврен махнул рукой, провел по бледному морщинистому лицу ладонью, точно вымыл.

— Скажите, — вдруг спросил Павлик, вспомнив, как Тамон и Ананька крестились перед едой, — это у вас так принято, да? Двумя пальцами…

Лаврен невесело усмехнулся:

— Закон такой у нас. Человек, может, и не верит лично, да нельзя. Почитают дедов и прадедов. В церкву по этому закону перво-наперво к батюшкиной руке, к иконам. Мы-то, староверы, липоване, у нас с этим строго.

Павлик понимающе покачал головой.

— Кто же не понимает, что там ничего нет, — Лаврен кивнул головой вверх, — еще в Библии сказано: из земли пришли, в землю и уйдем. На что уж там надеяться. Да и попы хитры. Говорили, зачем человеку в школы да институты идти, знания копить? Верь в бога — и хватит: это и есть твоя грамота. А сами своих попят рассылали по гимназиям да институтам. Сплошной обман, словом. Опиум. А кто, как не они, на войну призывали? Да кого? Всех, кроме своих детей… Вот оно как!

— Да, — сказал Павлик, — ищут дурачков… — А сам подумал: «Ну и чудак, шпарит словно лекцию!»

Лаврен вздохнул, почесал пальцем редкие свалявшиеся волосы на темени, и вдруг Павлик увидел на худой жилистой шее его грязную тесемку от нательного креста…

Кровь прилила к щекам Павлика.

— Ну пойду, — причальщик поднялся с лавки и понес свой небольшой горб по дворику мимо Ананьки, скрежетавшего пилкой по лезвию крюка, и скрылся за кустарником.

Павлик сунул голову в хатку — оттуда раздавались прерывистый храп Тамона и тихонькое сопение Игоря. Павлику было очень грустно. От нечего делать он поплелся к причалу унгаровского звена. Людей у домиков было мало — все, видно, спали. Только те, кто не уходил утром на проверку снастей, смолили лесы, прилаживали деревянные обручи к вентерям, чинили рыбацкой игличкой капроновые сети…

Хотелось развеяться. Павлик забрался с причала на фелюгу, побродил по палубе и вдруг заметил у борта лодку-каюк. Жгло полдневное солнце, и лодка спряталась в тени фелюги и раскидистой вербы, росшей у причала. В лодке спали. Один рыбак лежал в корме на стеганом одеяле, накрыв лицо картузом, второй, неловко скорчившись, положил голову на сиденье. Третий лежал в носу на красной подушке. Заложив под затылок руки, он синими глазами смотрел в небо.

Павлик встретился с ним взглядом и смутился: еще подумает, что подсматривает за ним.

Рыбак подмигнул ему одним глазом:

— Как житуха?

— Хорошо… — Павлик лег на корму фелюги. — А почему вы спите в лодке? Дома своего нет?

— Почему нет? Душно сейчас в хате-то. Да и скоро на проверку. Небось снова мелочь пообожрала половину червей.

— Каких червей? Вы что, на удочки ловите?

— Зачем на удочки… Перетяжки у нас — шнуры с поводками на тысячи крючков, пока наживишь — два часа пройдет.

— И ловится?

— Как когда. Сегодня плохо, пятьдесят кил сдали. Вода в Дунае мутная, плохо. Нам прозрачная нужна… Понравилось тебе с батей у нас?

— Очень, — ответил Павлик и подумал: все уже знают про них! И когда успели? Ведь знакомы-то мало с кем…

Мимо прошла моторка, сильно тарахтя, подбросила, стукнула о борт фелюги каюк. Спавшие рыбаки зашевелились, а тот, что говорил с Павликом, приподнялся и показал моторке кулак:

— Голова, подальше пробежать не мог?!

— Поспать не дает! — возмутился Павлик. — Газу не мог убрать.

Рыбак махнул рукой, улегся, поправив под головой подушку.

— Жди от такого… Вот в путину нам было не до сна, неделями не раздевались, из каюка не вылазили. Чуть подавишь комара — ноги вверх, голову вниз, чтоб самую рыбу не проспать. Зато и брали богато, и заработки были — не обижались, а сейчас!.. — Он прикрыл глаза, и Павлик понял: хочет спать.

Он сошел на причал. Ему было не по себе. Все казалось простым и понятным до этого разговора с Игорем, а теперь-то выясняется: он мало что понимал. Неуютно и тревожно стало после этого разговора. Что из него, Павлика, получится в этом не очень-то мягком и ласковом мире?..

Опять потянуло к отцу.

Где ж все-таки он?

Павлик заглянул в десяток домиков, в глухие закутки, куда подступали плавни, обошел причалы. Отец оказался рядом: в строящемся клубе. Мазальщицы втирали в камышовые стены ил. От солнца они повязались платками — одни глаза наружу: как только дышат!

Отец сидел у этюдника и писал их.

Павлик вошел в проем двери.

— Рыб-раб-класс! — улыбнулся отец Павлику, подрисовывая колонковой кисточкой платок одной из мазальщиц.

Павлик улыбнулся.

— Колоритно? Вот удивятся у нас, когда увидят. Подумать только — из ила строят дома, даже клуб! Культура при помощи ила. А клуб им нужен непременно: без газет и журналов сидят.

— Нужен, — согласился Павлик, потянулся, зевнул и вышел из коробки будущего клуба.

Ему вдруг страшно захотелось спать, не меньше, чем Игорю, чем этим рыбакам в лодке. Он добрел до своего дома, лег на койку и тут же уснул.

Обедать их на этот раз позвала Валентина. Игорь привел их к тесненькому летнему помещению наподобие беседки — стены из узких планочек насквозь просматривались и были увиты плющом. Рядом был рыбоприемный пункт, с его крыши заливалось радио.

На Игоре были хорошо сшитые брюки английской шерсти, знакомые Павлику по Москве, узкие, тщательно отглаженные, и белая рубашка с закатанными рукавами. Высоченный, свежевыбритый, улыбающийся. В нем было что-то от отца — беспечно легкое, изящное.

— Прошу, — сказал Игорь отцу с Павликом у порожка беседки.

Увидев за столом Витьку, Павлик задержал шаг. Зубы его стиснулись. В каждом жесте Витьки, в повороте плеча и движении лежавших на столе локтей чувствовал Павлик бесцеремонность и жестокость.

— Ты чего? — спросил отец, бочком пробираясь вдоль лавки, на которой сидели Аля, Костик и Тит.

— Ничего. — Павлик, стараясь не смотреть на Витьку, полез за отцом. Как мог Витька после всего, что случилось, сидеть со всеми, оживленно болтать, улыбаться, постукивать пальцами по столу?

Павлик уселся и повернул голову так, чтоб не видеть Витьку. Хозяйничала Валентина: подавала тарелки и миски со щами, потом гречневую кашу с консервированной говядиной. После пиршества у рыбаков обед показался Павлику более чем скромным. Однако Витька — его голос не умолкал и назойливо лез в Павликовы уши — был другого мнения:

— Еда богов! Отменно… Твоя работа, Алька?

Аля сидела красная, натянутая, с надутыми щеками.

— А тебе какое дело?

Витька упер локти в стол, собирая и разглаживая на большом лбу складки, весело сказал:

— Нервишки бы полечила!

Аля промолчала.

Игорь заметил перемену в ее настроении; нарезая хлеб, то и дело поглядывал в ее сторону. Потом тихо спросил у Павлика:

— А ты что?

Павлик ничего не ответил.

Лицо Игоря посуровело.

Лучше всего чувствовал себя за столом отец. Он легко иронизировал над гигантской белугой — ему показали ее в леднике («А где корреспонденты АПН?»), над репродуктором, ревевшим во всю мощь («Чтоб рыбаки в море не скучали!»), над кукушкой с того берега («Есть ли у нее обеденный перерыв?»).

Как легко ему было говорить обо всем! Только повод дай — и слушай.

Но слушать отца сейчас не хотелось. Тяжело и неуютно было на душе.

И за столом было плохо: рядом сидел Тит. Мешали его крепкие локти, и Павлик все время отодвигался от них. Тит был нем. Игорь тоже молчал, но не потому, что был мрачен и недобр, а Тит именно поэтому. Перед едой все разобрали ложки и вилки из алюминиевой тарелки, все, кроме Тита: перед ним уже лежали его собственные ложка с вилкой. И миска возле него уже стояла, тоже, очевидно, собственная, постоянная. Даже хлеб он нарезал не от общей буханки, а пришел с тремя аккуратно нарезанными ломтями и положил их друг на дружку перед собой.

Старыми, стеклянными глазами смотрел он то на одного, то на другого за столом, и, когда очередь дошла до Павлика, у того все тело зачесалось от этого пристального взгляда.

И ел Тит как-то особенно: медленно и основательно пережевывал, чтоб все до единого кусочка пошло на пользу. И странно: ел медленно, а съедал быстро. Может, потому что не сказал в обед ни слова?

Витька держался по-хозяйски, но, видно, почувствовал, что перехватил и Павлик с Алей не могут ему простить щенков.

Заметив, что Павлик опустил в стакан с чаем один кусок сахара, Витька бросил еще четыре. Павлик не успел отдернуть стакан и, насупившись, пил приторный чай.

— Ну в кого ты? — спросил Витька. — Братан твой не из робких, отец — тем паче. Такие, как ты, теперь не в почете. Учти и намотай на свой несуществующий ус. К тому времени, когда он вырастет, твердо усвой это… Уговорились?

— Нет, — отрезал Павлик.

— Смотри, пожует тебя жизнь! Подденет крюком за бок и потащит… Так уж устроено — или ты ее, или она тебя. Середки нет.

— Не ожидал таких теорий на этом пункту, — заметил отец.

Витька набил рот хлебом с маслом.

— Не нравятся?

— Мне-то что, а вот обществу и окружающим людям не очень улыбаются эти теории. Тебе она выгодна: делай что хочешь.

— А как же, — сказал Витька, — ненавижу пассивных и мямль: будь или рыбой, или крюком!

— Внимание, перед вами сидит отличный крюк! — сказал Игорь, и все за столом грохнули.

Аля утирала платочком слезы.

Витька пошел пятнами.

— Ничего, — сказал он, — с меня еще гривенник.

— Что-то много набирается, — сказала Валентина, — смотри, совсем обнищаешь!

— Это я-то? — захохотал Витька. — Дожидайтесь! Денежки не здесь, — он хлопнул себя по карману, — а вот тут! — он коснулся пальцами бугроватого лба.

Отец вздохнул:

— Человек ты, вижу, вполне современный, без иллюзий. Далеко шагнуть можешь… В известном смысле, конечно. Но… но я не сторонник таких действий. Старомоден, наверно, не знаю. Мы в ваши годы не так шли…

«А как ты шел?» — подумал Павлик, но не это сейчас было главное. Что-то должно было случиться, произойти на этом рыбацком стане… Только вот что?

Павлик отказался от второго стакана, но не уходил: ждал Игоря.

Сколько за этот день накопилось вопросов. О чем они успели поговорить с ним? О живописи, о жизни вообще. А про Тита, а про Витьку? А про… Нет, про Алю лучше не спрашивать, сам должен рассказать…

Брата он не дождался, Игоря куда-то увел Витька. Захватив по привычке альбом, Павлик пошел бродить по стану. Присаживался туда-сюда, хотел запечатлеть то ларек, то девчонок, стиравших на причале, то Ананьку с пилкой в руке… Не рисовалось: все получалось бездарно, сухо и точно, без мысли и настроения. Да и мальчишки-ротозеи мешали.

Говорить ни с кем не хотелось.

Павлик решил уйти на крайний причал вентерщиков, упиравшийся в плавни, и там в одиночестве позагорать. В трех шагах от причала он услышал голоса. На причале стояли Витька с Игорем. Павлик притаился. Его скрывали от них кусты.

Витька рывком стащил ковбойку и лег, подставив грудь и плечи солнцу. Игорь присел на причал, спустив ноги.

— Ну как? — спросил Витька, закрыв глаза.

— Что?

— Дела вперед не продвигаются?

— Не обижаюсь. С бумагой вот плохо, кончается. Даже детские альбомчики для рисования в Шараново не завезли.

— Откуда ж ей взяться? — сказал Витька. — Были бы мы лесной державой, а то ведь — камни, пески да тундра…

Игорь промолчал.

— А ты мазилка ничего, — продолжал Витька, — и не ждал. Упорный. При таком трудолюбии можно в люди выйти. К преклонному возрасту, годам к тридцати, будешь выставляться. Премию зубами уценишь.

— Во сне вижу.

— То-то! Духовной пищи у тебя тут хоть отбавляй, а про другое не сказал бы…

Игорь опять промолчал.

— Просто жаль иногда смотреть на тебя… С такими церемониться нечего: абордаж, хап — и твоя. И цены тебе не будет. Если, конечно, потом не оплошаешь, окажешься на высоте.

— Пробовал? — спросил Игорь.

— Случалось, — лениво, все еще не открывая глаз, процедил Витька.

— Действовало?

— Безотказно. Они сами церемониала не любят. Только вида не показывают.

— И все они такие? — спросил Игорь.

— Почти… — Витькина рука резанула воздух. — Все!

Павлик слушал не дыша.

— Об этом хотел поговорить со мной? — спросил Игорь.

Витька вдруг поднялся и сел.

— Слушай, кто она, в сущности, твоя Алька? Знаешь? Она…

— Дам в морду, — сказал Игорь.

— Ты? — Витька хохотнул. — Давно таким грозным стал? Или с приездом бати силу почувствовал? Ну чего молчишь? В целом ты ничего, нравишься мне. Характер есть. Будем держаться рядом… Хочешь?

Игорь смерил глазами расстояние меж собой и Витькой.

— И так немного, полметра. Куда уж ближе.

— Шутишь? Хорошо. Шутка — признак силы.

— Благодарю.

— Берусь за месяц сделать тебя стоящим парнем. Данные есть. И с ней ты быстро…

Игорь вскочил. Его кулак застыл в сантиметре от Витькиного носа.

Все в Павлике напряглось.

Витька не тронулся с места. Даже улыбка осталась на лице, словно прилипла к нему.

— Ты делаешь успехи, — Витька глядел в бледное, мгновенно похудевшее от напряжения лицо Игоря. — О себе даю справку: с первого удара правой вылетает от одного до трех зубов, со второго — столько же, левая слабей: только один. И этому научить могу. В этой части ты менее техничен.

Игорь отошел от него и отвернулся.

— Скидывай рубаху и не нервничай, ты еще при всех зубах. Если врач в Москве не выдрал.

— Пошел… — сказал Игорь. — Дерьмо.

Чувствуя, что разговор на исходе и они могут встать и застукать его, Павлик бесшумно вернулся к пункту.

Так и не смог он до самого вечера побыть с Игорем. Не станешь же приставать к нему с расспросами, когда он водит шершавой пилкой по крюку и сталь визжит и поет; не будешь с ним откровенничать, если рядом сидит Ананька с ехидными глазами…

После ужина большинство рыбаков потянулись к ларьку, Павлик пробрался в хатку Игоря. Ананька с Тамоном уже спали — это немало удивило Павлика. Игорь лежал на койке одетый и смотрел в окно.

— Садись, — он показал Павлику на койку и отодвинулся к стенке.

Павлик присел. Так много хотелось сказать, а он все не знал, с чего начать.

— Значит, мама ничего? — спросил Игорь.

— Сейчас ничего, — с готовностью заговорил Павлик, — а вначале… Все понять не могла, почему это ты…

— А ты на что? Почему не объяснил ей?

Павлик даже разозлился немного на брата.

— Ты уезжаешь, а мне объяснять?! Надо было поразговорчивей быть тогда…

— Верно…

— Хоть признался.

— Слушай, Павлик, а ты-то говорил старикам то, о чем я просил и на вокзале и в письмах. Ну чтоб знали, что со мной все будет в порядке?

— Говорил…

В дом вползли сумерки, и сразу стало как-то уютней, все предметы в комнате потеряли определенность и точность контуров. Легче стало говорить обо всем.

Павлик сидел на койке, полуобернувшись к брату. Лицо Игоря еще больше повзрослело, посуровело. В нем даже появилось что-то пугающее, чужое, что-то такое, от чего сжималось и щемило сердце.

— Устраивайся, — сказал вполголоса Игорь и похлопал по койке, — так удобней будет, и отдохнешь.

«Ага, — подумал Павлик, — он рассуждает, как все истые рыбаки: при первой возможности отдыхай, потому что впереди море, ветер, усталость. Словом, работа…»

— Хорошо. — Павлик нагнулся, чтоб расшнуровать туфли.

— Не разувайся… Ты еще не отучился от московских привычек? Все равно ноги высунутся наружу, такое уж прокрустово ложе уготовили мне: не могу найти койку по росту, чтоб ноги не высовывались. Да и чистота здесь такая… А ты за это время тоже вытянулся — будь здоров!

Павлик тихонько засмеялся, лег рядом с братом, и его туфли уперлись в спинку койки.

— Ига, — прошептал он, называя брата далеким-далеким детским именем, которым называл в незапамятные времена… — Скажи… Ну я понимаю, тебе очень много дал Дунай, без него ты не понял бы многого, но… Но ты и вправду рад, что приехал сюда, или, может, самолюбие не позволяет вернуться?

— Немножко есть, — сказал Игорь, — все было ничего до вашего приезда, прижился и думать забыл о другой жизни. А потом… Ну скажи, зачем вы с батей приперлись сюда? Что вам нужно?

— И долго ты думаешь оставаться здесь?

— А что? Это кого-то интересует или тебя? — Голос Игоря стал подозрительным.

— Как тебе не стыдно! — возмутился Павлик и так громко, что Тамон перестал храпеть. — За кого ты меня считаешь?

— За того, кто ты есть… За славного мальчишку, большеухого и глупого…

Павлик тихонько засмеялся:

— Скажи, а с ней у тебя серьезно? Да?

Игорь ответил не сразу.

— А это тебя сильно волнует? Или тоже…

— Игорь, ну как ты можешь!..

— Прости, Павлик, я просто так. Она очень хорошая, понимаешь? Я таких еще не встречал… Она только кажется легкомысленной и хохотушкой, а в самом деле нет…

— Она мне тоже нравится, — сказал вдруг Павлик. — Знаешь, сразу, как только я увидел ее, — не очень. Не по тебе, казалось. А потом — нет, больше так не казалось.

— Ох ты цыпленок! О каких вещах рассуждаешь… Если б знал ты, какой ты смешной! Уверен, задай тебе любой вопрос по политике или живописи — сверкнешь. Все знаешь, вроде бы понимаешь, переспоришь любого из здешних своих однолеток, заткнешь за пояс, положишь на лопатки… А вот каждый из них, этих рыбацких детей, в чем-то крепче, трезвей тебя: на земле стоят обеими ногами, а земля здесь подчас болотистая и колышется… Так можно и умереть, не поняв, в чем дело.

«Что понять? — подумал Павлик. — Что это я должен понять здесь?»

— Рассказать, как я приехал сюда? — спросил Игорь.

— Конечно, Ига, конечно, — Павлик улегся поудобней и приготовился слушать.

И брат рассказал. Он приехал в Шараново и полдня был как не свой: ходил по мосткам, приглядывался и долго не осмеливался зайти в контору колхоза, потому что боялся расспросов, недоверчивых взглядов, усмешек. И напрасно. Предколхоза, низенький и краснощекий, еще нестарый мужчина в сапогах, ни о чем почти не спрашивал его. Он даже вроде обрадовался.

— Покажи паспорт. — Он долго рассматривал новенький со штампом прописки и фотокарточкой паспорт, и тот угрожающе похрустывал в его толстых пальцах.

— Хочешь порыбалить — рыбаль, — сказал он, — только, когда драпать будешь, поставь в известность. Люблю в этих делах культурность. Задерживать не станем… Так?

— А я не собираюсь драпать.

— Твое дело. Нам люди нужны. Месяц продержишься — и то хлеб.

— Я на больше, — сказал Игорь, пряча паспорт.

— Ну тогда поздравляю. Жилье подыщем, зимой — здесь, летом — на пункту, каждый день уха из красной рыбы. В своей Москве, поди, ни разу не хлебал юшку из севрюги?

— Нет, — признался Игорь.

— Наш колхоз — миллионер, первый по Черноморью, в «Правде» два раза писали. Поработаешь — невесту подыщем… Только смотри, насчет этого не ударяй, — предколхоза щелкнул себя по горлу, — тогда ничего не заработаешь. Будут обижать — ко мне, не стесняйся.

— Спасибо. — Игорь погладил на груди грубый свитер.

Предколхоза понял этот жест по-своему.

— Ну и понятно, чтоб на тебя жаловаться не приходили. У нас молодежь хорошая.

— Постараюсь.

…Говорил Игорь долго, и, когда кончил, в хатке стало совсем темно.

— Ига, — Павлик поближе придвинулся к брату, — а можно, я сегодня у тебя останусь? Я не буду тебе мешать, помнишь, как мы…

— А отец? Бездушное ты существо! Он хватится тебя, если уже не хватился… Что подумает?

— Ничего, он сегодня развил бурную деятельность: рисует, пишет, оживлен… Ну так я останусь, хорошо? — повторил Павлик.

— Нет, не хорошо. Негоже парламентеру покидать свое начальство и не возвращаться.

Кровь ударила в голову Павлика. Стало жарко, душно.

— Как? — спросил он и понял раньше, чем спросил: Игорь все знает и понимает — и зачем он сюда приехал, и почему не предупредил письмом, и понимает гораздо больше и глубже, чем сам Павлик.

— Иди к отцу.

— Почему?

— Еще объяснять надо? Иди!

Павлик шмыгнул носом и встал. Он думал, Игорь охотно пойдет ему навстречу, а вышло…

— Спокойной ночи, — сказал Павлик у двери, все еще надеясь в глубине души, что брат опомнится и вернет его.

— Спокойной…

Павлик поплелся к себе.

Проснулся он рано, но все же не раньше отца. Койка его была пуста. Павлик быстро оделся и выскочил из дому. И сразу услышал зычный отцовский голос:

— Уважаемый, прихвати меня с собой!.. Мешать не буду…

— Лодка, хозяин, перегружена, да и несподручно мне, — отвечал кто-то издали.

Павлик подошел к желобу. В стеганой рыбачьей куртке — кто-то одолжил — отец стоял у самой воды, упершись рукой в корявый ствол ивы. Недалеко от берега шла моторка.

Рыбак прибавил газу, мотор взревел — и лодка улетела к Дунаю.

Рядом с отцом стояла тетя Кланя и сокрушенно говорила:

— Сипаткин это, могли и не просить, Александр Сергеевич, он и батьке родному не покажет места со своими вентерями.

— Очень надо мне знать его секреты! — сердито сказал отец. — Хлеб у него отберу, да?!

— Характер у человека такой, — вздохнула тетя Кланя, — опасается, в войну, говорят, с голодухи чуть не помер, ученый. Вот, Александр Сергеевич…

— Значит, надо терять человеческий облик? — с раздражением спросил отец, и Павлик, стоявший за кустами лозы, даже издали увидел, как у отца возле рта прорезались две морщины.

— А вы к селедочникам проситесь, Александр Сергеевич, — послышался новый, очень знакомый мужской голос, и Павлик увидел коротенькую фигурку Лаврена, — на одну тоню должны взять… А на весь день трудно. Заработать ведь нужно. А брать пассажиром такого деликатного товарища из Москвы на весь день…

В глубине желоба снова застрелял мотор, и скоро появилась еще одна лодка.

— Уважаемый! — отец замахал руками. — Сюда, на минутку. Пожалуйста!

Лаврен тоже замахал костистым кулаком.

Рыбак убавил газу и стал прислушиваться.

— Возьми человека, — громко закричал причальщик, — только на одну тоню!

— А потом куда дену? — раздалось с лодки. — Сюда отвозить надо? Некогда мне…

— Слушай… — прохрипел Лаврен, но рыбак подбавил газу, мотор затарахтел и понес лодку.

— Заранее б надо договориться, — осторожно заметила тетя Кланя, сочувственно поглядывая на отца. — Ох, боже мой, так переживают…

Отец вдруг оттолкнулся от дерева, побледнел, передернул плечами.

— И не нужно, — с ледяным спокойствием сказал он. — Не хотят — не нужно. Пусть теперь упрашивают — сам не поеду.

«Что он говорит! — подумал Павлик в отчаянии. — Что он говорит! Это плохо, это же очень плохо, что все тут относятся к отцу как к важной персоне, с таким почтением, и даже то, что называют его по имени-отчеству, тоже, наверно, плохо».

— Да вы не серчайте на них, — стал вдруг просить Лаврен, точно решил спасти репутацию приятелей-рыбаков, — не со зла это они, несподручен им лишний человек, поймать-то вон сколько надо! Не больно высоки расценки на рыбку-то… А у каждого семья, детки…

— Ясно. Больше говорить не о чем. — Отец резко повернулся и зашагал к дому.

Павлик сколько было сил припустился к себе. Вбежал, путаясь в штанинах, стащил одежду. Не успел хорошенько укрыться одеялом, как в помещение, грохоча, влетел отец и повалился на койку.

К утру Павлик все-таки заснул. Проснулся поздно. Отец лежал в прежней позе, на спине, и смотрел в потолок. Он так и не разделся.

Делая вид, что ничего не знает, Павлик засопел, потянулся, зевнул. Потом спросил:

— Па, а сегодня что делать будем?

Отец потер ладонью лоб:

— Там видно будет. Тебе еще не наскучило здесь? Давай умотаем куда-нибудь. Куда-нибудь подальше. Не обязательно ведь все с рыбаками. Правда? Говорят, отсюда можно пройти на мыс, где стоит маяк. Порисуем там.

«Обиделся, — вдруг понял Павлик. — А из-за чего, спрашивается?»

А потом все шло своим чередом: они умывались у причала, завтракали с унгаровцами — у них нравилось больше, отец не выпускал из рук карандаш и кисти, а Павлик слонялся по причалам и звеньям. А когда на пункт стали возвращаться рыбаки с уловом, Павлик только и успевал бегать от лодок к весам, от весов в конторку.

С особым нетерпением ждал Павлик прибытия Игоря. Рано утром пришел из Шаранова «Байкал» и увез их рыбину. Аля, помахивая челкой на лбу, рассказывала, с каким трудом тащили они ее — Костик, Тит и Валентина с матросами — на судно.

— И Тит помогал? — спросил Павлик, несколько удивленный.

— А почему ж нет?

— По-моему, главное, что он делает, — так это спит, сколько раз при мне Костик бегал будить его, когда приезжали рыбаки и нужно было сгружать и вешать рыбу.

— А тебе что, жалко? Пусть спит, когда нет работы. Немолодой уже… Как-то по нечаянности назвала я его дедом Титом — ух как озлился, закричал. Титом Егоровичем величать велел. Тоже не спешит в деды записываться. А ведь пенсии дожидается, дорабатывает. Сам признавался. В рыбе он понимает толк. Ты исподтишка, чтоб рыбаки не видели, листаешь в конторке учебники да инструкции, что идет первым сортом, а что вторым и что сколько стоит, а он на память чешет… А вот жаден. Все у него свое. Попроси зеркальце посмотреться — ведь не даст же…

— Да-а-а, — протянул Павлик, — и откуда он такой?

— Под капитализмом долго жил, он-то коверкает и калечит души людей, — выпалила Аля, и Павлик снисходительно улыбнулся. — Вот я бы, я бы и минуты не прожила так, лично мне ничего не надо, ни богатств там никаких, ни…

— Ни платьев, ни туфель, — весело зачастил Павлик, отскакивая.

Игорь с Ананькой приехали пустыми, даже к причалу пункта не приставали, Игорь сделал рукой огромный ноль, и они умчались к своей стоянке.

— Скупаться бы, — вздохнула Аля, — не помню, когда и море видела.

— Давно-о-о, — протянул Костик, — в прошлую субботу.

— Сейчас нельзя, — предупредила Валентина, двигая на стержне гирьку, — а после обеда, пожалуй, отпущу. Если лениться не будете. И сама съезжу.

— А где лодку возьмем? — спросил Павлик.

— Ну, это не проблема. — Костик втащил на площадку весов огромную корзину с сомами. — Однопырку где-нибудь раздобудем.

— Что-что?

— Легкая лодочка у нас так называется, плоскодонка… Сойдет — отсюда до моря по желобу минут сорок грести.

— Так мало? И я с вами, хорошо? Мне очень хочется!

— Поможешь снести сто корзин — возьмем, а не поможешь — еще подумаем…

Виктор лежал у твердого бортика койки, стиснув зубы и зарыв лицо в тяжелую подушку с сырой вонючей наволочкой. Тошнота медленно подступала к горлу. Виктор встряхивал головой, чтобы прогнать, пересилить это состояние. Хотелось глотнуть свежего воздуха, но в каюте было душно — почему-то не выключалось отопление.

В полупустом графине, по-морскому закрепленном возле зеркала и раковины, ритмично плескалась вода, а внизу, под его койкой, крепко и спокойно спал Аксютин, второй штурман. Был бы шторм, а то ведь каких-то пять-шесть баллов, но их с лихвой хватило для Виктора, случайно оказавшегося здесь слабака, сухопутной чернильной души…

По коридору за дверью гулко протопали чьи-то полуболотные сапоги, раздался смех и посвистывание. Кто-то шел на палубу, шел туда, где бушевал ветер, где неподалеку от их траулера мерно покачивались скалы Норвегии, крутые, глыбистые, в черных трещинах и пятнах снега, — их несколько дней подряд видел Виктор. И видел, как много раз в сутки к борту подтягивали трал, как тяжелым потоком лилась на палубу рыба из его мешка и начиналась шкерка. Виктор тогда еще держался, хорохорился, давал себе слово, что не уйдет из ходовой рубки, с палубы, с глаз этих ребят… А потом не хватило сил бороться с этой планомерной, рассчитанной с математической точностью качкой. А впрочем, дело было не только в качке — не он первый, не он последний поддался ей с непривычки. Дело было в том, что как-то не так, не так, как нужно, держался он на траулере с этими работягами, не тому, кому надо, отдавал предпочтение, иначе бы не сверкнуло в глазах Сапегина, их капитана, сожаление и даже легкое презрение к нему, Виктору. Если бы он держался как надо, его не окружило бы это безразличие и молчание на палубе…

Он явился сюда, чтоб прославить их, и вот, презираемый ими и в первую очередь собой, валяется, всеми брошенный и забытый, в каюте. Не надо было соваться в море, и в порту мог собрать материал. А уж если решил выйти, надо было дождаться тот траулер, который ему рекомендовали знающие, доброжелательные люди: все на нем было бы не так… Три дня ждал его и не дождался, обиделся, неловко стало, решил показать свой характер и что-то доказать себе. Вот и доказал!

— Витька, слазь! — услышал он сквозь полуоткрывшуюся дверь голос Северьяна Трифоновича, тралмейстера. — Я тебе тут соленых помидоров с кислой капустой принес, примет их твой организм, покушай…

— Спасибо, я попозже… — Виктор отвернул голову к переборке.

А давно ли ходил он по Москве со свежей, чистой головой, был удачлив, легок на шутку, с удовольствием кормил своих диковинных рыбок в аквариуме, радовался предстоящей командировке в Мурманск и обещал главному редактору их молодежного журнала быть в поездке молодцом и привезти из самой гущи жизни отличный, глубокий, боевой репортаж о рыбаках тралового флота? Давно ли все это было? Месяц назад? Неделю назад? Нет, меньше, меньше…

— Готовься в дальнюю поездку, — сказал однажды утром Виктору заведующий отделом Костин, — это идея главного… Вспомнил про тебя. Поздравляю.

Виктор вначале не поверил Костину, думал — разыгрывает. Его, новичка-литсотрудника в отделе рабочей молодежи, лишь раза два командировали на подмосковные заводы. Ожидаемого фейерверка не получилось, одни неприятности, и его больше не трогали. Он не огорчался, потому что не был тщеславным и никогда не испытывал честолюбивого желания мотаться по разным там фабрично-заводским и строительным объектам. Уютная московская жизнь с театрами, кино, книгами вполне устраивала его. И вот без всяких намеков и просьб: «Готовься… идея главного…» Виктор никак не мог сосредоточиться на своей работе — ответах на письма.

Все в отделе с трудом скрывали зависть, и Виктор старался быть великодушным: не травмировал в буфете разговорчиками о заманчивой поездке и даже напускал на себя безразличие. Но в душе он, конечно, ликовал. Одно было жаль — не мог набрать номер Таниного телефона и похвастаться: неделю назад поссорился с ней и стойко выдерживал характер…

Между тем события развивались стремительно.

— Виктор, к шефу! — позвонила ему через два дня по внутреннему телефону Ирина, секретарша главного, и он вскочил из-за своего заваленного рукописями и письмами стола и полетел в приемную, возбужденный, счастливый, твердо зная, что на этот раз его вызывают не для упреков и нотаций. Главный уже подписал командировочное удостоверение в Мурманск и, наверно, хотел высказать ему какие-то пожелания и напутственные слова.

На пороге кабинета Виктор лихорадочно поправил пестрый, короткий, как лещ, галстук с крупным узлом, придал лицу серьезное, но вместе с тем и раскованно-непринужденное выражение и решительно вошел в кабинет.

Шагнул с единственным желанием — зачем скрывать это от себя? — понравиться главному, оправдать все его надежды, потому что давно известно, что тот скуп на похвалы и просто так никого не погонит в дальнюю командировку.

Главный — высокий худощавый человек — поднялся навстречу Виктору и совсем не начальственно, а скорей по-приятельски улыбнулся, коротко пожал руку своей жестковатой сухой рукой и показал на кресло. Виктор послал ему встречную улыбку, но был начеку. Он бесшумно сел, однако довольно шумно проглотил слюну и слегка покраснел.

— Так вот, Виктор, — сразу, без предисловий начал главный, повернувшись с креслом к большой карте, висевшей за его спиной, — мы решили послать вас в Мурманск, к рыбакам тралового флота. Нам до зарезу нужен хороший материал о тех, кто промышляет в северных морях и снабжает страну рыбой…

Виктор утвердительно кивнул головой.

— Короче говоря, нужен материал о труде — не будем бояться этого слова, хотя вы можете его и не употреблять, — о подлинной сущности, красоте и необходимости его, о том, как человек в труде создает нужное всем и в то же время проявляет себя, утверждает как личность. Постарайтесь сдружиться с людьми, посмотреть на мир их глазами… («Ого, какого он мнения о моих возможностях!» — с легким испугом подумал Виктор.) И не паникуйте, а это чувство обязательно появится, и не раз. На Севере трудно, и там десятки запутанных, сложных, нерешенных проблем…

— Постараюсь обойтись без паники, — Виктор преданно посмотрел в глаза главному, все еще пытаясь сообразить, почему именно он удостоился такой чести. В подобные командировки обычно посылались корифеи, нештатные очеркисты или профессиональные писатели.

— Очень хорошо, — главный откинулся к спинке кресла. — Вы человек нерастраченной энергии, а рыбаки стоят того, чтоб, не жалея себя, потратиться на них.

— Я в этом не сомневаюсь.

Главному было за сорок, лицо худое, с чуть запавшими щеками и двумя вертикальными морщинами, таившими в себе иронию, улыбку и немалый опыт. В густых и темных зачесанных назад волосах искрилась седина. Несмотря на солидный возраст, он производил впечатление очень живого, очень современного человека, способного все понять и оценить и даже в какой-нибудь трудной ситуации вслух признать свою неправоту.

— Кольский полуостров чрезвычайно интересный, — продолжал главный, — природа там неброская, не отвлекает человека от основного, а что касается Мурманска — отличный город.

«Он и другим так объясняет перед командировками или только мне?» — с тревогой подумал Виктор.

— Мне бы хоть на денек туда вырваться! — продолжал главный. — Подышать бы снова тем воздухом…

— А вы там были?

— Приходилось, но очень давно. Даже не верится уже. Служил там. На «Малютке». Много раз захаживали к норвежским фиордам и кое-что даже отправили ко дну. Однажды едва ушли от глубинных бомб и, выключив двигатели, отлеживались на грунте…

— Простите, а что такое «Малютка»?

— Не знаете? — удивился главный. — Это лодка. Подводная. Самая наикрошечная. Чуть больше вот этого кабинета. Торпедистом был, и лет мне было, пожалуй, поменьше, чем вам. Распевали мы тогда смешную песенку, сочиненную кем-то из подводников: «Мы с вами последние сутки на суше надежной стоим, мы завтра уйдем на «Малютке» туда, где синеет Гольфстрим». Смешно, правда? И наивно.

— Но зато поэтично. Скажите, а в море мне нужно выходить?

— А как же иначе? — опять удивился главный. — Хотя, впрочем, времени у вас будет в обрез: командировку даем на две недели, для нас это максимум. Сами решите на месте, как вам поступить. В рыбном порту — он, между прочим, самый большой в мире — можно многое узнать… Но лучше, конечно, выйти в море. Итак, мы ждем от вас серию очерков, репортаж с какого-нибудь интересного траулера, и он должен быть, как вы сами понимаете, острый, достоверный, из самой гущи жизни. Как говорится, с переднего края сражения за большую рыбу. И чтобы в нем чувствовалось время — начало шестидесятых. Этот репортаж нужен и для нашего журнала, и для вас… — Главный дружелюбно, но вместе с тем многозначительно посмотрел на Виктора, встал и крепко, основательно, жесткой рукой бывшего торпедиста «Малютки» пожал его руку. — С удачей, — сказал он на прощанье.

В коридоре по пути в свой отдел Виктор встретил Олю, приятельницу из другого журнала, высокую крашеную блондинку в дымчатых очках. Она знала о его командировке.

— Угоняют? Какое же у тебя задание? — полюбопытствовала она.

— Надо срочно помочь государству поднять улов трески и лосося, чтобы они никогда не исчезали из московских магазинов, — брякнул Виктор, и они громко рассмеялись.

В этот же день Виктор взял билет до Мурманска, захватил в библиотеке нужные книги и заспешил домой. Войдя в свою комнатенку, он по обыкновению сразу подошел к большому аквариуму на подоконнике: «Ну, как живы-здоровы, рыбешки?» Разноцветными искрами метнулись они в стороны, и лишь одна — пучеглазый телескоп — осталась на месте. Аквариум с золотыми рыбками, купленными на Птичьем рынке, подарил отец, когда Виктор перешел в шестой класс. С тех пор они приносили ему счастье — хорошие отметки, подарки, проходной балл в университет на факультет журналистики и удачное устройство на работу.

Виктор основательно засел за книги о Кольском полуострове и о Гольфстриме, с детства знакомых по урокам географии. Что он знал об этом крае? Не очень-то много. Знал, что мурманский порт и залив не замерзают, потому что полуостров омывает одна из ветвей Гольфстрима, что в его водах, богатых планктоном, прекрасно ловится рыба, какая — он в точности не знал.

Виктор проследил по карте направление течения и всех его важнейших ответвлений, узнал его ширину, скорость и температуру на разных участках.

Когда голова уставала, он смотрел на аквариум. В чаще тонких водорослей сновали коротенькие кометы с раздвоенными хвостами, в оклеенном ракушками гроте о чем-то совещались два телескопа, гонялись друг за другом черные моллиенезии и красные меченосцы… Чего это их называют так грозно? Никакого ведь меча у них нет, просто декоративные малявки с удлиненным мечевидным отростком на хвосте… Вдруг Виктор заметил, что на боку одного меченосца не хватает нескольких чешуек. Опять подрались? И у вас бывают распри? Эх вы бедолаги, аквариумный милиционер нужен? Смотрите, можно завести его!

И потом, когда он лег, думая о своей поездке, ему почему-то сквозь наплывающую дремоту виделись эти содранные чешуйки на боку меченосца. И немножко щемило сердце, что Таня ничего не знает и не проводит его.

В день отъезда он торопливо пожал руку отца, быстро поцеловал мать, подошел к аквариуму, постучал ногтем в толстое стекло и улыбнулся:

— Прощайте, не скучайте и не деритесь… А ты, мама, вовремя корми их. — Схватил чемодан и вылетел из дому ловить такси.

Виктор лежал на верхней полке шумного купе и, подложив под затылок сцепленные руки, смотрел в потолок. Грохочущий, неуютный, бесцеремонный поезд, толкай и поддавая с боков и снизу, нес его в холодную ночь. Позади остались шумная, суматошная Москва, предотъездная беготня, последние телефонные разговоры и нескрываемая радость, что послали именно его, Виктора. Позади оставалась и Таня, их нелепая ссора в тот вечер, когда все это случилось. Ничего особенного, а все же… Кто из них прав? В общем-то он. Слишком многого она хотела от него и не могла понять, что он не спешит с этим. Все от него чего-то хотят, просят, требуют…

К нему вдруг пришла трезвость, ясность мысли и обстановки. На мгновенье стало даже страшно. Конечно же, никакой тайны, никакой загадки нет в том, что отправили в эту командировку именно его. На планерках главный не скрывал, что был не слишком высокого мнения обо всем, что писал Виктор, — «мелковато, осторожно, расплывчато», — многое заставлял переделывать, заострять, уточнять, а один очерк вообще забраковал. И вот теперь главный послал его в командировку, чтобы окончательно понять, имеет ли смысл держать его в штате. Иначе не говорил бы, что репортаж, за которым он сейчас ехал, важен и для журнала, и для него, Виктора.

Утром Виктор стоял в коридоре и курил. Все его внимание было сосредоточено на стоявших у окна слева от него мужчинах в форменных щегольских тужурках с золотыми шевронами на рукавах. Они громко разговаривали, со смехом вспоминали что-то сугубо морское, селедочно-тресковое и, конечно же, были рыбацкими капитанами. К ним-то и был направлен Виктор. Это их романтический образ жизни и героический труд он должен был понять и описать. Теперь нужно быть зорким, оперативным и выкладываться, не жалея сил.

Время от времени Виктор извлекал из кармана блокнот и, записывая характерные словечки, долетавшие до него, наскоро набрасывал портреты этих капитанов: все потом пойдет в дело, все пригодится.

Уже позади были Петрозаводск и Кандалакша с заливом Белого моря, уже за окном потянулись буровато-серые сопки и отроги Хибин, бесконечная Имандра и клокочущая в белой бешеной пене Кола.

Виктор смотрел в окно и временами видел в грязном, дрожащем от озноба стекле свое смутное отражение: красную с распахнутым воротом рубаху в узком вырезе мохнатого пуловера, слегка развеваемые сквозняком длинные русые волосы и неспокойное бледное лицо с сигаретой, зажатой в уголке рта.

Уже по левую руку шел серый, плоский и довольно скучный залив с голым каменистым берегом, с какими-то жалкими суденышками на якорях. Потом надвинулся он, Мурманск, отличный, по словам их главного, город. Огромный, многоэтажный, вполне современный, он уютно прилег в ногах высоких сопок и местами взбирался на них. Улицы разлетелись широко — даже из поезда видно. Толчок, и поезд остановился. Приехали.

За городским сквером с густыми аллеями и удобными скамейками Виктор увидел громоздкое здание розового цвета — ресторан и гостиница «Арктика». Решив на всякий случай попытать счастья, он заглянул в окошечко дежурного администратора.

— Командировочный? — на него посмотрела толстая женщина.

— Да. — Сердце замерло: поселят без брони?

— Ваш паспорт.

Опасаясь, что женщина опомнится и раздумает, Виктор тут же положил перед ней паспорт.

— И кроме того, — добавила она, — дайте расписку, если номер потребуется для зарубежных туристов или делегатов конференции, вы его освободите.

— Ладно, что поделаешь, я человек дисциплинированный…

Номер был просторный, с большим столом, шкафом, широкой мягкой кроватью и огромным зеркалом в углу. Был и телефон: Виктор снял с рычажка трубку, услышал длинный гудок и сразу почувствовал себя как дома. Только вот звонить некому… Странно!

Через час сходил на вокзал за чемоданом, привел себя в порядок, доел остатки дорожной снеди и вышел на улицу. Огромные дома на просторнейшем проспекте Ленина были выкрашены в непривычные цвета — розовый, желтый и аквамариновый. Зачем? Наверно, для того, чтоб заглушить обыденную серость Севера и лишний раз напомнить живущим здесь людям, что мир многоцветен и звонок.

И еще поразили Виктора чайки. Их здесь можно было встретить не только возле воды, но и в центре города. Он видел, как одна чайка парила над мчавшимся голубым автобусом, а три другие с пронзительными криками вились возле витрины рыбного магазина: не удастся ли поживиться копченой салакой или морским окунем? Черные флотские бушлаты с четкими буквами «СФ» (все тот же Северный флот, уже знакомый по поезду), мичманки с крабами, тужурки с яркими нашивками ледовых, торговых и рыбных капитанов — все это так и мельтешило перед глазами. Хороши были новенькие, целиком из стекла, киоски. Долго стоял он у огромных витрин подарочного магазина «Рубин». Вот бы Таню сюда! Но, пожалуй, лучше всего был стадион. Огражденный сплошной желтой стеной с аккуратными вырезами (и в каждом вырезе разноцветные прутья решеток), с синими рядами сидений, с зеленым овальным полем, чистенький, аккуратный, он был едва ли не произведением искусства — и ведь почти в самом центре города. На таком совестно слишком плохо и грубо играть!..

Виктор еще не добрался до порта, но уже верил, знал, что найдет здесь то, о чем говорил главный.

Чем дальше шел Виктор по Мурманску, тем больше убеждался в этом. То и дело он вытаскивал блокнот и делал записи. Неподалеку от площади Пяти углов он увидел большущее панно: рыбаки в романтических зюйдвестках, брезентовых куртках и высоких морских сапогах мужественно смотрели в синюю даль, опускали трал в море, выгружали из него пойманную рыбу. Холстов было много, и посвящены они были траловому и сельдяному флотам. Перед глазами Виктора проходила вся их история: от паровых суденышек, от тачек и телег в порту до современных рефрижераторных траулеров и кранов, выгружающих бочки с уловом; тут же были цифры и диаграммы, показывающие, до каких высот поднялась славная рыболовная промышленность.

Потом Виктор обежал все книжные магазины. Ничего редкого, как и следовало ожидать, на прилавках не оказалось. Тогда он принялся внимательно изучать театральные афиши…

В этот день он так и не добрался до комитета комсомола тралового флота. Вернувшись в номер, он заметил, что в люстре не было лампочки. Вызвал дежурную.

— Мне нужно будет работать вечером… Пожалуйста…

— Хоть до утра, — улыбнулась дежурная, — вы, видно, здесь впервые… У нас сейчас солнце не заходит…

Виктор рассмеялся:

— Угадали — ни разу не бывал… Простите!

В этот вечер он подробно записал в блокнот свои впечатления и даже набросал план будущего репортажа.

Он понимал — на настоящем рыболовецком траулере все бывает не так гладко и красочно, как на этом праздничном панно. Работа в море не из легких. Но как все это описать? Его профессия оказалась не такой легкой, какой представлялась в девятом классе. Тогда он думал, что будет ездить по стране (а может, и за ее пределы), брать необыкновенные интервью на полярных льдинах и на атомных подводных лодках, в таежных рудниках, у костров геологов и у кратеров дымящихся вулканов. Его материалы будут печатать газеты и еженедельники, передаваться по телефону, телеграфу во все уголки планеты, издаваться брошюрами и книгами, у него будет легковая машина последней марки, преданные друзья, почитатели и, конечно же, почитательницы, и вообще разнообразная, интереснейшая жизнь… Уже на факультете журналистики кое-что из этих представлений померкло; особенно трудно было ему разобраться в острых конфликтных ситуациях, когда все сложно и невыносимо запутанно, нелегко найти виновных и правых и докопаться до правды в ее чистом виде. Ночей не спишь, пишешь, а потом все оказывается не так, все насмарку — прокол за проколом: не угадал, неверно решил, легкомысленно кому-то поверил. Вообще, как на своем небольшом опыте понял Виктор, в очерках лучше недостараться, чем перестараться. Но все, о чем ты пишешь, должно волновать, задевать за живое и всем нравиться — и отделу, и начальству, и читателю. Как только все это учесть и увязать? Одно ясно — в репортаже надо показать энтузиазм работы, взаимовыручку и дружбу, внутреннюю силу, оптимизм, и никаких спорных, сомнительных коллизий…

Виктор так увлекся предварительной разработкой сюжета, что забыл о времени, а когда глянул на часы, было десять минут первого! На улице вовсю светило солнце. Где-то поблизости мальчишки темпераментно играли в волейбол, и женские голоса тщетно пытались загнать их домой…

Утром, все обдумав, Виктор зашагал в комитет комсомола тралового флота. Секретарь — совсем еще молоденький белозубый парень с добрым лицом, в сером хорошо сшитом костюме и светлом свитере, со значком высшей мореходки, встретил его приветливо. Можно было подумать, что Виктор, свалившись как снег на голову, доставил ему редкое удовольствие. Он обеими руками пожал его руку, усадил у своего стола, похвалил журнал, от имени которого приехал Виктор, и с неподдельным вниманием выслушал его.

— Нужен хороший траулер, — сразу же, чуть-чуть краснея, сказал Виктор, — на котором умеют работать, и чтоб народ на нем был молодой, дружный, интересный…

Секретарь пристально, в упор смотрел на Виктора.

— С необычными судьбами… Ну, вы понимаете…

— Пожалуйста, мы к вашим услугам. — Глаза секретаря засветились умом и исчерпывающим пониманием его просьбы. — Охотно покажем вам самый лучший, опорно-показательный траулер, на котором капитаном опытный человек и молодой коммунист Липатов — гордость нашего флота. Не сходит с красной доски, непременный участник всех городских и областных конференций… Сейчас он на промысле…

Секретарь так расхваливал Липатова, что Виктор на миг засомневался.

— Если у него все так блестяще, так гладко, о чем же тогда писать?.. Скучно будет читать. Без трудностей…

— Не беспокойтесь! — стал успокаивать его секретарь. — У нас гладко и без трудностей не бывает. Увидите!

— Великолепно. — Виктор записал в блокнот номер траулера и фамилию капитана. — Он скоро вернется с промысла?

— Сейчас выясню… — Секретарь поднял телефонную трубку, стал кого-то вызывать, попутно послал горячий поцелуй какой-то Ниночке, ахнул, удивившись чему-то, и осторожно положил трубку на рычаг. — У вас в запасе много времени?

— Не очень. А что?

— Дня через три должен вернуться. Далеко уходил и совсем недавно снялся с промысла, идет с полным грузом и со значительным превышением рейсового задания… Это у него стало законом.

— Ну что ж, три дня — это терпимо, за это время я потаскаюсь по городу, схожу, если можно, в рыбный порт, присмотрюсь…

— Правильное решение, — одобрил его секретарь, — у нас скучать не будешь! Идем, я познакомлю тебя (Виктору понравилось, что он, как и положено своему парню, быстро перешел на «ты») с твоими собратьями по перу из «Рыбного Мурмана»: просоленные волки, испытанные качкой и снежными зарядами! Они сразу введут тебя в курс, выпишут пропуск в порт и проведут куда нужно.

Виктор не привык к такому обращению и был слегка смущен. Секретарь просто окатывал его с головы до ног своей добротой, готовностью все уладить и помочь. Симпатяга! Свой в доску, словно были они с одного курса. И значок его высшей мореходки, как и у Виктора университетский, ромбиком.

Редакция газеты тралфлота «Рыбный Мурман» помещалась в двух шагах от кабинета секретаря — двери напротив. Картина была знакомая — тесные, заставленные шкафами и столами комнаты. Секретарь легко и весело перезнакомил Виктора со всеми, кто был в комнате, и в том числе с заместителем редактора, — невысоким, плотным, слегка заикающимся.

Он дружелюбно расспросил Виктора о целях приезда, о Москве, о своем друге, заведующим отделом литературы и искусства в их журнале, — с ним он, оказывается, когда-то ходил на рыболовецком судне к Медвежьей банке. Заместитель редактора быстро составил бумагу в бюро пропусков рыбного порта, отпечатал ее на редакционном бланке, подписал и вручил Виктору.

Поблагодарив за все, Виктор вприпрыжку спустился по лестнице. Через некоторое время легко и быстро, не чувствуя под собой земли, шел вдоль железнодорожных рельсов, по которым только вчера приехал, к переходному мостику и думал: уж слишком все просто и гладко получается. Можно подумать, что главный редактор специально выслал перед ним бригаду волшебных добрых духов, которые старательно расчищают перед ним путь, ломают преграды, устраняют все неприятное и дают полную возможность развернуться и проявить себя.

С переходного мостика открылся залив. На рейде, как и вчера и, наверно, как и всегда, стояли суда: торговые «иностранцы» с толстыми грузовыми стрелами, огромные траулеры, спокойные, как утюги, уверенные в прочности своей стальной обшивки ледоколы. Вот он, порт! Громадный, бескрайний… Над ним висел дым, доносились свистки и дробный стук колес. Виктор помнил, что на улицах города с больших плакатов и щитов кричали ярчайшие слова: «Дадим стране больше рыбы!» Город жил, чтобы работал этот вот гигантский порт — цехи рыбокомбината, склады и причалы…

Дойдя до вокзала, Виктор остановился и опять посмотрел на залив. Неяркое солнце освещало дальние сопки и невысокие сизые облака. Во всем этом была какая-то скрытая, ненавязчивая, дикая и трогающая своей невысказанностью красота.

К Виктору подошел парень в толстом полосатом свитере, подстриженный ежиком.

— Приезжий? — спросил он. — Любуетесь? Чуть опоздали, три дня как ушел атомоход.

— Жаль.

— Грандиозная картина! — восхищенно воскликнул парень и быстро оглянулся по сторонам. — Скажите, вам авторучка не пригодится? Датская. Данмарк. Никакой аферы — сами можете прочесть. — Он тут же, как фокусник, мгновенно вытащил из кармана авторучку с миловидной дамой в темном купальнике и туфлях, ловко повернул ее острием вверх — купальник медленно пополз вниз и совсем исчез, оставив улыбающуюся даму в чем мать родила и в туфлях.

— Спасибо, — усмехнулся Виктор, — не нужна.

— Недорого отдам. Пятерка.

— Благодарю.

— Жалеть потом будете. Только здесь и купите… Ладно, сбрасываю рубль. Опохмелиться надо. Хочешь, возьмем на пару, даром тогда отдам.

Виктор решительно покачал головой и пошел в гостиницу. Заглянул в ресторан: народу было немного. За обедом придумал название своего репортажа: «Туда, где синеет Гольфстрим» — это строка из стихов одного флотского поэта военной поры. Попробуй не прочти очерк с таким названием!

Утром Виктор наскоро позавтракал в павильоне у площади Пяти углов и отправился в рыбный порт. Дорога шла через тот же длинный переходный мостик, вскинутый над путаницей рельсов и стрелок. Он быстро сбежал вниз по ступенькам и увидел целую гору каких-то овальных досок красного цвета, обитых металлом. Что за странные доски! Будто огромные черепахи сползлись сюда. Виктор даже остановился, оглядывая их, — хотел у кого-нибудь спросить, но раздумал, махнул рукой и пошел к порту.

Возле кованых ворот с большущими серебристыми рыбинами он остановился и увидел морячка в грязной черной куртке. Он шел, сильно качаясь, будто в полусне. Глаза покраснели, веки опухли. И было непонятно, какой внутренний радар так точно ведет его к проходной.

Виктор уже знал, что пьяных в порт не пускают, и стал пристально следить за морячком. Клеш его грязных брюк расплескивал лужи на асфальте. От сильного крена мичманка угодила в лужу, обнажив лобастую, давно не стриженную голову. Широко расставив ноги, он кое-как поднял ее и надел мокрую — по затылку за шиворот потек грязный ручеек.

Такое Виктор видел и на других широтах, но то, что случилось дальше, поразило его.

Метрах в пяти от проходной, где стоял милиционер, морячок внезапно принял строго вертикальное положение, подтянулся и, как на параде, четко и уверенно, слегка выпятив грудь, церемониальным маршем подошел к проходной, предъявил пропуск и пошел в порт.

Вот это да… Какая сверхмобилизация всех духовных и физических сил! Даже ради этого зрелища стоило приехать сюда. Виктор с интересом стал смотреть через решетку ворот, боясь упустить момент, когда морячок выйдет из проходной. И дождался: тот вышел и, едва держась на ногах, направился к какому-то причалу. Вот бы кого снять на кинопленку или запечатлеть в добротной прозе… Гениальный эпизод! К сожалению, в репортаж он не попадет, а как бы охотно выписал Виктор эту сценку!

Через десять минут он получил в проходной недельный пропуск и очутился в самом большом в мире рыбном порту. Наверно, он был и самый шумный, и самый неуютный, и самый вонючий. Огромное неказистое желтоватое здание рыбокомбината, громадные пирамиды новых бочек, вагоны-ледники, железнодорожные пути со стрелками, бесконечные склады и цехи — все это неистребимо пахло рыбой. Этот запах, до тошноты въедливый и стойкий, повсюду преследовал Виктора и, казалось, каждую минуту усиливался.

Виктор шел, глазея по сторонам, отскакивал от двигающихся с лязгом вагонов, груженных ящиками с рыбой и бочками с атлантической сельдью. Гудели и дымились цехи, рабочие на тележках перевозили низкие ящики с аккуратно уложенными ряд в ряд оловянными выпотрошенными рыбешками. Под его ногами звучно похрустывала крупная, как гравий, желтоватая соль.

Кажется, за все свои двадцать три года он столько не оглядывался, не крутил так во все стороны головой, опасаясь угодить под что-то едущее, ползущее, скрежещущее, как здесь за каких-нибудь тридцать минут.

Наконец, живой и невредимый, он добрался до причалов. Их было несколько десятков, и расположились они, как редкие зубья гребня, вдоль линии порта. Лес мачт и снастей; бестолковая толчея траулеров и катеров разного калибра; шум машин; знакомый рев судов с рейда, очевидно, требующих места у причалов и отходящих; астматическое пыхтение буксиров; свистки портальных кранов, выгружающих из бездонных утроб океанских плавбаз, пришедших от берегов Гренландии и Канады, бочки и ящики все с той же рыбой, громовой радиоголос портового диспетчера; вонь гниющей рыбы; запах канатов, старых прелых причалов; истошные крики чаек — все это оглушало, давило… Виктор стоял у мощной станины портального крана, двигавшегося по рельсам, и озирался.

— Поберегись! — раздался чей-то крик, и охапка бочек в сетке поплыла из трюма плавбазы на него. Виктор отскочил в сторону. Какие-то парни, прошагавшие вблизи, засмеялись, а один из них, в цигейковой ушанке, сказал:

— Может ушибить, мальчик! Мамочка не узнает…

Виктор ничего не ответил и отошел к краю причала.

Слева и справа от него стояли, покачиваясь, суда. Они терлись рубчатыми покрышками кранцев об измочаленные доски причала, скрипели тросами и перекинутыми трапами. Суда льнули к причалам в два, три, четыре ряда, прижимались друг к другу. Некоторые стояли поодаль. Каких только не было тут судов! Огромные рефрижераторные траулеры — плавучие рыбные заводы, тщательно соблюдая корабельную иерархию, держались надменно и независимо. С чувством превосходства посматривали они на небольшие средние траулеры и старые закопченные паровые суденышки. А те, в свою очередь, насмешливо поглядывали на совсем маленькие по сравнению с ними сейнеры и боты. Небось и состарились и поржавели они от этой вечно мокрой, неуютной жизни, беспрерывно таская на взгорбках и в брюхе трюмов рыбу из морей-океанов.

Корабля Виктора еще не было здесь. Он только шел сюда…

Виктор стоял на краю причала, смотрел и все запоминал. Все, что могло пригодиться. При нем два судна, возвратившись с промысла, встали у причала и были атакованы родными и близкими моряков. Меж судами без устали сновали буксирные катера, по громовому приказу диспетчера — непреложная диктатура его чувствовалась во всем и грозно висела над портом — они отжимали от причала одни суда, подводили другие, качались на собственной волне, бросая в воздух резкие и стремительные, обжигающие, как удар бича, крики сирены. С причалов и лодок матросы красили меховыми валиками на концах шеста просуроченные корпуса кораблей.

К приходу своего корабля Виктор должен был многое знать, привыкнуть к этой жизни и ничему не удивляться. Весь день пробыл он в порту, среди матросов и машинистов подъемных кранов, рыбообработчиков и кладовщиков. Обедал в портовой столовой среди шумного, острого на язык народа.

За этот день жизнь порта со всеми его запахами, шумами, руганью и смехом прочно въелась в Виктора, как гарь и рыбная вонь. Чтоб ничего не забыть, он все записывал, усевшись где-нибудь в сторонке на бочку или ящик.

Из порта Виктор уходил часов в девять вечера. Шел домой усталой, неторопливой походкой по пологому склону взгорка. Над заливом изнуренно и пасмурно светило вечернее северное солнце.

Рядом с ним шла молодая женщина с малышом. Одетый в синий костюмчик с уймой «молний» и капюшоном, он смахивал на маленького космонавта. Космонавт капризничал, не хотел идти. Мать силой тащила его за руку, а он хныкал и твердил что-то свое.

— Отдам тебя в тралфлот, если не будешь слушаться! — сердито сказала мать.

«Космонавт» тут же перестал упираться, хныкать и, быстро перебирая ножками, охотно побежал рядом с нею.

Виктор не выдержал и рассмеялся.

Неподалеку от «Арктики» царило вечернее оживление: по тротуару вдоль металлической ограды сквера прогуливались курсанты мурманской мореходки, матросы, рыбаки и множество разнаряженных девушек. Ребята тут же знакомились с ними, перешучивались, кто-то кого-то куда-то приглашал, кто-то с кем-то переругивался. Изредка в толпе мелькали патрули и дружинники с красными повязками на рукавах. И вся эта толпа медленно двигалась от «Арктики» к громадному кинотеатру «Родина» и обратно.

Пора было и спать.

Виктор пошел к подъезду «Арктики». Швейцар уже запер на ключ дверь и, открывая стучавшим, подозрительно оглядывая через стекло каждого, спрашивал, из какого номера, и был не очень любезен.

Однако работа у его коллеги, швейцара ресторана, заведовавшего соседней дверью, была потруднее. Дело шло к закрытию, но желающих проникнуть в ресторан и оставить там заработанные в плавании и на рыбном промысле деньги было порядочно. Один, багроволицый, с нашивками второго помощника капитана, утверждал, что вышел минуту назад и не расплатился. Швейцар, судя по всему, не помнил, чтобы он выходил, но впустил его. Второй, в грубой серой фуфайке, просил разрешения позвонить по телефону, но не был уважен. Третий, сильно навеселе, не дипломатничал, а действовал проще: обеими руками рвал дверь. Народу собралось немало. Матерщина чередовалась со смехом.

Вдруг из дверей ресторана выскочила раскрасневшаяся официантка и, тяжело дыша, стала озирать пустеющую улицу. Потом сорвалась с места и с криком бросилась кого-то догонять. Через некоторое время она привела пьяного с жалкой, бессмысленной улыбкой на губах.

— Расплатись, а потом уходи! — закричала официантка, силой вталкивая его в дверь. В конце концов все это стало невыносимо, Виктор махнул рукой, вздохнул и кулаком принялся стучать в дверь гостиницы.

Забравшись под одеяло, он долго не мог уснуть. Все, что видел и слышал за последние полтора дня, резко и неотступно стояло перед глазами. И чем больше он думал, тем грустней становилось. Что-то не так было в этой поездке, что-то мешало ему; какая-то вкрадчивая, неуловимая неправда подтачивала и мучила его изнутри, портила настроение.

Утром Виктор снова шел в Управление тралового флота. Он уже не обращал внимания на внешние приметы города и не приходил в телячий восторг от всего увиденного.

Секретарь был очень занят: «Прости, бегу на бюро…» Он в спешке вытаскивал из с юла и сортировал какие-то бумаги, но даже крайняя занятость не помешала ему проявить сердечность.

— Ты что такой хмурый? Что-нибудь случилось? — спросил он.

— Ничего, — ответил Виктор. — А что у меня здесь может случиться?

— Ну, если ничего, тогда будь спокоен: на том траулере ты возьмешь все, что требуется, на нем ходят вышколенные, проверенные ребята! Липатов тебя не подведет, попомни мое слово. — Секретарь, одобря его, блеснул отборно белыми зубами.

Виктору вдруг стало не по себе: всерьез ли говорит с ним секретарь?

— А когда же придет твой Липатов? Это точно, что через три… нет, теперь уже через два дня?

— Должен. — Секретарь лихорадочно запихивал в папку на «молнии» бумаги.

— А когда он снова уйдет на промысел?

— Когда уйдет — точно не знаю. Если не будет котлочистки, дня через четыре. Промысловая обстановка нынешний год, сам знаешь, тяжелая, долго простаивать в порту не дают: пришел, выгрузил рыбу, пополнился горючим — и в обратный. План-то никто не уменьшил…

— А я успею выйти с ними в рейс?

— Успеешь. И у тебя все будет в порядке, ты найдешь у них что надо.

«Откуда он знает, что мне надо? — подумал Виктор. — Нет, он в самом деле смеется надо мной… Но, с другой стороны, я же сам просил его дать мне интересный, ударный корабль…»

— Вот что я тебе советую, — сказал на прощанье секретарь, — походи пока что по другим судам, вернувшимся с промысла: знакомься с командами и орудиями лова, вникай, внюхивайся в их жизнь и к приходу липатовского все уже будешь знать, быстро войдешь в их коллектив, и тебе не нужно будет задавать лишних вопросов…

Пожалуй, в этом совете был здравый смысл, но все-таки хотелось потолковать о Липатове в «Рыбном Мурмане».

В редакции Виктор узнал, что липатовский траулер действительно хороший корабль с отличным комсоставом и командой, что он пользуется повышенным вниманием руководства флота и, чего греха таить, некоторыми льготами: в первую очередь получает причал, разгружается и снабжается.

— А можно о команде этого траулера написать интересно или там все так идеально, что и зацепиться не за что? — спросил Виктор у замредактора.

— Смотря какое у вас задание. На этот траулер обычно направляют тех, кто туда просится или кто не очень опытен. Или тех, у кого мало времени, чтоб разобраться во всех наших сложностях и хитростях… Вы, значит, твердо решили выйти в море на нем?

— Я еще ничего не решил, — уклонился от ответа Виктор, потому что замредактора явно не одобрял его выбора. — Время меня поджимает, не знаю, успею ли вообще выйти…

— Да, время здесь требуется, — мягко, но тоже с ноткой скрытого осуждения согласился замредактора.

После этого разговора, как почувствовал Виктор, интерес к нему заметно упал. Замредактора тут же основательно засел за телефон, а сотрудники разошлись по своим местам и стали сосредоточенно шелестеть бумагами, писать, стучать на пишущей машинке. Впрочем, возможно, это только так показалось Виктору. Он полистал толстые годовые подшивки газет, рыбно-промысловые справочники, книги, кое-что переписал в блокнот, попрощался и вышел из редакции.

На этот раз он не сбегал по лестнице управления, а спускался медленно и тяжеловато. На душе было смутно. Все-таки напрасно он связался с этим Липатовым. Но менять решение было поздно, да и, если говорить честно, не готов он был к этому: опять можно нарваться на неприятность, на прокол, по всей вероятности, последний для него…

До прихода Липатова оставалось два дня, и Виктор продолжал изучать жизнь порта. Вместе с жиденькой толпой родных и знакомых, ожидавших суда, приходящие с лова, стоял он и смотрел, как их подтаскивают к причалу буксиры, прыгал на палубу, представлялся начальству и с ходу забрасывал вопросами. Всем было не до него. Соскучившись по дому, моряки рвались к женам, матерям, детям, а кто и в ресторан.

Трудней было вырваться капитанам: у них куча дел и в порту и в управлении. Всем хотелось отоспаться, отогреться, походить после шаткой палубы по надежной земле. Редко удавалось Виктору задержать кого-либо больше чем на десять минут. Каждый старался вежливо отделаться от него. Виктор их понимал, а они его? Кто он был для них? Но он должен был довести дело до конца и поэтому проявлял настырность. Когда он понял, что материала не хватает, стал ходить по рыболовецким кораблям, по всем без разбора — большим и маленьким — не сразу после их прихода, а через день-два. Вахтенные охотно пропускали его, познакомившись со столичным удостоверением, вызывали своих капитанов или старпомов, те, отлично понимая, что с представителями прессы полагается дружить, вежливо отвечали на его вопросы, потом отдавали распоряжения, и какой-нибудь оставшийся на судне боцман, тралмейстер или штурман начинял Виктора бесценнейшими сведениями. Все шло как надо.

Вот-вот должен был прийти долгожданный липатовский траулер, которого Виктор, между прочим, ждал все меньше и меньше и скоро вообще перестал ждать. Виной тому был капитан-директор большого рефрижераторного траулера «Лев Толстой» — высокий худой человек, тщательно выбритый, в безукоризненно сидящей тужурке с надраенными пуговицами, побывавший за свою долгую жизнь в большинстве портов мира.

Он был так начитан, столько знал всего, так верно судил о людях и времени и при этом был так легок и прост в обращении, что через полчаса беседы Виктор почти влюбился в него. Сидел непринужденно, если не сказать небрежно, как у себя дома, развалясь на упругом синем диване в его каюте, просторной и сверкающей чистотой, тянул маленькими глотками крепчайший и ароматнейший турецкий кофе и с замирающим сердцем слушал его. Он и не предполагал, что на промысловых судах могут быть такие образованные и красивые люди.

Он говорил, Виктор слушал, но время от времени капитан-директор заставлял и его говорить о себе, о мурманских впечатлениях, о том, что и как он хочет написать. Виктор отвечал ему легко и откровенно, потому что собеседник был понятлив, слушал внимательно, не перебивал. Виктор все время старался веселить его своими меткими наблюдениями и вполне трезвыми рассуждениями о всех горестях моряцкой жизни, о бессмысленном пьянстве многих рыбачков.

— Скажите мне, — спросил капитан-директор, когда Виктор кончил, — зачем вам эти рыбачки? Эти завзятые любители морской травли и, уж конечно, не кефира в рюмках?

Виктор смутился:

— Как зачем? Я ведь специально за этим приехал сюда и уже собрал громадный материал о них…

— Не обманывайте себя, мой милый, — с грустью сказал капитан-директор, — не собрали вы никакого материала. По вашим вопросам я вижу, что вы прекрасно ориентируетесь в терминологии и знаете, как и что вытаскивают из воды, но вот по этой части… — он приложил руку к левой стороне груди — …по этой части дела у вас обстоят не самым лучшим образом…

Виктор покраснел.

— Понимаете ли, милый молодой человек, э т о  то, чего не занесешь в блокноты, а ведь, по-моему, э т о  самое главное в вашем деле? Простите меня, старика, я сам не очень доволен собой и своей жизнью, много раз делал не то, что нужно, но об этом, как всегда, узнавал позже, ценой больших и малых потерь. Так вот: поболтайтесь-ка вы хоть недельку с этими самыми рыбачками в море, и вот тогда вы сможете их понять, оценить и даже полюбить. А иначе все бесполезно: покупайте обратный билет, ничего путного у вас не получится…

— Кто ж вам сказал, что я боюсь моря? Я выхожу через день-два на траулере, где капитаном Липатов, я…

— Это очень похвально для вас. Простите меня, ворчливого, неуживчивого старика, который вечно вмешивается в дела, его не касающиеся. Так вот, не рвитесь к Липатову. Вы ведь еще молодой и можете сказать что-то свое и по-своему, а у Липатова вы ничего по-настоящему не узнаете. Сядьте на какую-нибудь обыкновенную, рядовую посудину, на ней вы хоть что-нибудь поймете, увидите своими глазами и… Как бы поточней выразиться — получите, заработаете, выстрадаете, что ли, право показать все так, как есть на самом деле, в подлинном свете, сможете помочь людям и всему траловому флоту и обратить внимание кого надо на успехи и неполадки… А иначе кому же нужна ваша работа? Один день на промысле стоит месяца на берегу. Завтра отходят «Радуга», «Меч-рыба» и «Заряд»… — Смуглая старая кожа на лбу капитан-директора печально стянулась в морщины. — А теперь идемте поужинаем в кают-компанию, самого важного я вам еще не рассказал…

— Спасибо, я сыт. Всего доброго. — Виктор пошел через порт к проходной. На душе было так тошно, что пропала всякая охота посетить еще хоть один корабль, побеседовать хоть с одним моряком.

Ничего себе — взял интервью… И все-таки кое-что в словах капитан-директора было похоже на правду. Было ведь? Было… И работники редакции предупреждали Виктора, но более вежливо и деликатно, что напрасно он избрал для себя липатовский траулер, тот самый, который он с таким нетерпением ждал уже добрых два дня. Зачем ждал? Впрочем, это более чем ясно — зачем, не надо лгать самому себе…

Виктор шел к Управлению тралового флота не через переходный мостик, а как попроще и побыстрей, как ходили все моряки, — по дорожке вдоль рельсов. Он был в смятении, знал, что надо делать, но не был до конца уверен, что решится на это.

Секретарь был на месте. По-домашнему расстегнув пиджак и откинувшись к спинке кресла, он оживленно разговаривал с какими-то моряками.

Виктор вошел в кабинет и, забыв поздороваться, врубил:

— Слушай, мне надо выйти в море… Срочно. Можешь устроить?

Секретарь недоуменно посмотрел на него:

— Но ведь твой еще не пришел, задерживается… Хочешь, узнаю, когда придет? — Рука секретаря привычно легла на телефон.

— Не хочу! Пошли меня на самый обыкновенный… На любой, который отходит сегодня!

Видно, у него было такое лицо, что секретарь забыл о своих собеседниках. Он озабоченно, явно не веря своим ушам, смотрел на Виктора.

— Но ты ведь сам просился на такой траулер, и Липатов больше всего подошел бы. Я желаю тебе только добра. Ведь просился же?

— Просился. А теперь прошу на любой… Я б хотел даже сегодня уйти, хоть через час…

— Что с тобой стряслось? Ведь с отделом кадров договориться надо, оформить все, бумагу написать, в судовую роль внести и все такое…

— Ну и пиши, вноси… Я не хочу больше ждать.

— Ты все обдумал? — пытался образумить его секретарь. — Не раскаешься? У Липатова условия жизни лучше. В море это важно… Море — оно, брат… — Он стал подбирать нужные слова.

И вдруг Виктор понял — и надо было мгновенье, чтоб это понять, — все они: и секретарь, и замредактора «Рыбного Мурмана», и капитан-директор — считают, что он не очень серьезный и сто́ящий человек… И не успел секретарь докончить фразу, для которой он с трудом подбирал слова, чтоб не задеть Виктора, как тот опередил его:

— Твердо решил. Если сегодня нельзя, я бы хотел уйти завтра, скажем, на «Меч-рыбе» или на…

— Ах ты… Ну хорошо, постой, я, кажется, видел в коридоре Сапегина. — Секретарь выскочил из-за стола и кинулся в коридор. Виктор услышал, как там по порядку, одна за другой, захлопали двери и из каждой комнаты раздавался его голос. Потом минуты на две шум затих, в коридоре заскрипели шаги, и в комнату вошел секретарь вместе с довольно молодым, невысоким, толстеньким человеком в форменной морской тужурке и мичманке. С очень немужскими, очень синими глазами.

— Знакомься, — не без торжественности произнес секретарь, — капитан Сапегин Петр Никитич, он не прочь тебя прихватить в рейс, если не будешь слишком мешать во время подъемов трала. Ходит он на «жидкаче», на этой самой «Меч-рыбе», на которую ты теперь так рвешься…

В этом была правда: что-то в названии судна привлекало Виктора, манило, с детства было знакомо; из всех судов, названных капитан-директором, врезалось в память именно это. Почему? Кажется, старый кубинец из хемингуэевского «Старика и моря» подцепил на крючок меч-рыбу. Все же нет, не поэтому манило Виктора это название…

Однако вспоминать и разбираться было некогда. Он пожал протянутую ему пухлую, но довольно крепкую руку капитана и представился.

— Я давно мечтал хлебнуть настоящей рыбацкой жизни и крутой ухи на штормовой волне. Попытаюсь не мешать вам выполнять план. А когда вернемся, распишу вашу нелегкую, но заманчивую романтику промыслов за Полярным кругом…

— Ну-ну, попробуйте, — капитан засмеялся, — авось и удастся расписать!

Виктор слушал его, а сам напряженно, с ужасом думал: «Какой же это капитан? Нет в нем ничего капитанского, ничего, кроме формы… И эта строгая форма так не вяжется с его округлым, упитанным, довольно-таки бабьим лицом, с его благодушным вторым подбородком».

В Сапегине было что-то домашне-тихое, уютно-доброе, мягкое, и трудно было представить его на тех сугубо деловых, жестких, потрепанных в морях-океанах промысловых судах, которые Виктор видел в рыбном порту. С Липатовым нельзя было уходить в море, это ясно, а с этим? Попал, как говорится, из огня да в полымя…

Отступать было поздно, да и, признаться, где-то в глубине души тут же зашевелилась смутная, не очень достойная, но обнадеживающая и даже радостная мысль; точнее всего ее можно было выразить словами: «не боги горшки обжигают»… Уж если такой человек может быть капиталом, значит, нечего ему, Виктору, бояться моря и плавания на его судне…

— Итак, вы отходите завтра? — деловито спросил Виктор.

— Да, в тринадцать ноль-ноль.

— Надолго?

— В очень короткий рейс, недели на две. По сведениям промыслового отдела, в Норвежском желобе появились большие концентрации трески и морского окуни…

— Как же мне быть? — Виктор озабоченно посмотрел на секретаря. — Срок моей командировки подходит к концу… Я бы мог самое большое на неделю.

— Ну и прекрасно, — сказал Сапегин. — Мы вас пересадим на какое-нибудь встречное судно, уходящее с промысла, и вы успеете вовремя.

— А это можно? — Виктор осторожно рассматривал его гладкое, спокойное, без единой морщинки лицо.

— Почему ж нет, — ответил Сапегин. — Значит, завтра жду. Будем стоять у двадцатого причала. Если судно почему-то перегонят на другой причал, узнаете по карте порта на диспетчерской или у диспетчера…

Сапегин назвал номер своего судна и сказал, что очень торопится к главному капитану флота. А Виктор лихорадочно думал, о чем бы еще спросить у него.

— А еду брать? — внезапно пришло ему на ум.

— Дело ваше, — улыбнулся капитан, — на судне есть лавочка, в море бесплатная уха и свежая рыба в любом количестве, с голоду не умрете, но черной икры, свежей клубники и пирожных не обещаю…

Сапегин приподнял к мичманке руку.

— Ну пока. — Он блеснул своими девически синими глазами и ушел.

Секретарь по-мальчишески самодовольно подмигнул:

— Доволен? Хорошего капитана я тебе посватал?

— Что-то не очень он капитанистый.

— Капитан он приличный, но план дает не всегда и тралы, случается, теряет, да это, правда, не он один… Машина на судне неважная — то и дело в ремонте, и текучка плавсостава большая, и сам Сапегин подчас излишне задирист и неуступчив. Но не бойся: кое-что интересное найдешь там, хотя Липатов тебе больше подошел бы… — Секретарь вдруг замялся. — И ты это не очень, не слишком…

— Что «не слишком»? — спросил Виктор.

— Ну там… Не слишком огорчайся, если что не так, не паникуй: сам понимаешь — море, условия для жизни не ахти какие и народ разный… План, знаешь, такая вещь: не дай его — голову снимут. Сам все увидишь…

— А чего мне паниковать? — Виктор вскинул подбородок, вспомнив бывшего торпедиста с «Малютки», тоже призывавшего не паниковать. — Я что, первый день живу и ничего не видел? Зубы у меня молочные?

— Ну ты не обижайся, это я так… Показалось мне… Даже когда мы, курсанты мореходки, впервые на практике были, многое с непривычки резало глаза, рвало душу — плакать хотелось по ночам. Такая уж она, морская служба, ко многому привыкнуть надо, примириться, притерпеться…

— Насчет этого будь спокоен, — небрежно бросил Виктор. — Ну давай оформляться, что ли, а то у меня сегодня дел позарез… А почему он называется «жидкач»?

— Ходит на жидком топливе…

— А это хорошо?

— По-моему, неплохо, — какой-то уже совсем новой, не уютно-кабинетной, а морской, что ли, штурманской, как определил ее для себя Виктор, улыбкой улыбнулся секретарь. — У него гораздо большая автономность плавания по сравнению с судами, которые ходят на угле… Ну желаю тебе, — сказал секретарь.

И еще одно рукопожатие. Мужское. Основательное. Сколько рук пожмешь за день в такой командировке! Своя рука к вечеру крепче становится…

Виктор бросился по лестнице вниз. С этой минуты в него вселился озноб, и, если бы Виктор постоянно не сдерживал себя, зубы непрерывно выбивали бы отчаянно радостную дробь. Будь что будет!

Никогда еще не принимал Виктор таких внезапных и рискованных решений и поэтому ужасно гордился собой. Прикинув, сколько у него осталось командировочного времени, Виктор понял, что может не уложиться в десять дней и все завалить. Чуть ли не бегом отправился он на почтамт и дал в редакцию телеграмму о продлении командировки на пять дней.

Обязаны продлить. В крайнем случае за его счет.

Настал новый день, и случилось самое нелепое, что только могло случиться: он опаздывал на свою «Меч-рыбу». Еще вчера он был занесен в судовую роль в качестве пассажира, довольно быстро прошел оформление, закупил на всякий случай в гастрономах Мурманска банки со сгущенкой, говяжьей тушенкой, килограмм сахару, буханки белого и черного хлеба. А сегодня утром, все уложив, он бегал по аптекам в поисках аэрона. В продаже его не было, и Виктор вернулся в «Арктику». Горничной, которая должна была принять у него номер, на месте не оказалось, он носился по этажам и даже шумел. Подумать только — через час «Меч-рыба» уйдет в море, и уйдет без него.

Наконец горничная приняла номер и подписала бумажку. Виктор скатился по лестнице вниз, но у выхода его задержал швейцар. Как и следовало ожидать, такси поблизости не было, и Виктор побежал к порту. С нелегким чемоданом и авоськой, весь мокрый, задыхаясь, добежал до переходного мостика и глянул на часы: траулер должен был отойти ровно через двадцать минут…

Он едва не сшиб милиционера в проходной порта. Тот подозрительным взглядом смерил Виктора, его вещи и с преступной медлительностью принялся изучать паспорт и пропуск.

В порту Виктор очутился только тогда, когда до отхода судна оставалось пять минут. Было совершенно ясно, что ждать одного человека, да к тому же непромыслового, оно не станет. Авоська неимоверно резала руку, чемодан оттягивал другую. Виктор бежал. По лбу текли ручьи. У всех встречных он спрашивал, где двадцатый причал. Когда Виктор наконец достиг его, он опаздывал на пятнадцать минут — на целую четверть часа! — и «Меч-рыба», наверно, уже стояла на рейде.

Двадцатый причал, как и следовало ожидать, был пуст, если не считать какого-то закопченного катерка, и на вопрос Виктора, давно ли ушло судно, рабочий в спецовке равнодушно сплюнул в мазутную воду с плавающими окурками и бутылками и сказал:

— С утра куда-то перегнали.

Виктор выругался и, вспомнив предупреждение Сапегина, бросился разыскивать диспетчерскую с картой порта. С помощью портовиков разыскал и увидел прибитую к стене диспетчерской огромную, красного цвета, деревянную план-карту порта. На ней были видны все изгибы портового ковша и мелом написаны цифры кораблей, стоявших у того или иного причала. «Меч-рыба», если верить карте, стояла на тридцатом причале и пятым корпусом, то есть не у самого причала, а борт к борту у четвертого судна.

До этого причала Виктор добежал быстро.

Начинался прилив, корпуса судов возвышались над причалами, и трапы были вскинуты вверх. Траулеры, точно запаршивевшие поросята, терлись друг о друга, и, когда рядом проходил рейдовый катер, суда колыхались, скрипели бортами, кранцами и трапами, лязгали якорными цепями. Это были не те новейшие гигантские рефрижераторные траулеры кормового траления — «кормовики», сверкавшие белизной надстроек и мачт, чистые, нарядные, великолепные, которые ходят за тысячи морских миль от порта приписки, а рядовые труженики, работяги, пахари моря, изрядно изношенные, а иногда и просто дряхлые, с облупленной краской и ржавыми пятнами на металлических корпусах, с палубами, заваленными сетями, тросами, бочками, толстыми покоробленными кусками кожи…

Рейд против причала был пуст, и это немного обнадеживало Виктора. Однако судно уже могло уйти по заливу к морю. Людей на причале не было, на судах, стоявших в ряд, кое-где расхаживали матросы, но никто ничего не знал о «Меч-рыбе». Виктор пришел в отчаяние. Неужто на карте-плане была ошибка?

Тогда Виктор назвал номер траулера, и какой-то заспанный морячок с ближнего судна, зевая, сказал, что «Меч-рыбу», кажется, сегодня утром перегнали сюда и поставили пятым корпусом.

Виктор подхватил чемодан с авоськой и полез по вздыбленному трапу на ближний траулер. Вид у него, особенно с авоськой, был нелепый. Где-то рядом хихикали.

Виктор прошел по палубе первого судна и, переступая через доски и металлические шары — поплавки-кухтыли, — подошел к другому борту.

Здесь трапа не было, а лежала довольно узкая доска, и по ней, скользкой от мазута, рискуя жизнью, Виктор перебрался на второй траулер, где красили спасательные круги и ходовую рубку. На третьем судне что-то сваривали на верхнем мостике, кажется, антенну локатора: раздавался сухой треск, и сыпались искры.

Только добравшись до четвертого судна, Виктор понял, что он у цели: «Меч-рыба» — было выведено черным по белой надстройке соседнего траулера. Чуть живой от усталости и переживаний, не веря еще в свое счастье, ввалился Виктор на его борт, поставил на палубу чемодан и опустил у заключенных палубных трюмов авоську.

На судне было тихо — оно и не думало отходить.

— Ну и нагрузился! — Невысокий лобастый морячок в черной испятнанной куртке шагнул к Виктору и заговорщицки подмигнул ему. — А главного не забыл?

Даже издали было видно, что он навеселе. Присмотревшись, Виктор узнал в нем того самого морячка, который, подходя к проходной рыбного порта, так быстро преобразился.

— Выпить нужно, недобрал чуток… — Он раскачивался из стороны в сторону. — С нами, значит, хотишь, на наш лапоть пожаловал. За романтикой!.. Ходил с нами один корреспондент, у штурманов жил. Всю ихнюю каюту заблевал и такое сочинил и пропечатал про нас, про трудовую нашу жизнь — в гальюн поместили газету, она там нужней…

Виктор вспотел и непереносимо, до корней волос покраснел.

— Иди проспись, Шибанов, — раздался чей-то твердый голос, — и не приставай к людям. Простите, вы товарищ корреспондент?

Виктор повернулся.

— Да, да, я…

— Опять в стельку! — сказал, подходя к нему, высокий человек в морском кителе с золотистыми нашивками на рукавах, очевидно, кто-то из судового начальства. — Все на корабле люди как люди, а Шибанов позорит наш коллектив… Как только тебя в порт пустили?

Обступившие их рыбаки стали посмеиваться и вяло защищать своего товарища.

— Не надо так, старпом, — Шибанов с трудом разлепил глаза, — и ты не святой, все мы люди, а у меня больше причин, чем у тебя.

— Знаю я твои причины, каждый день ищешь предлога, чтоб напиться. — Старпом поднял с палубы чемодан Виктора и сказал: — Идемте, я вас провожу…

Виктор подхватил авоську и под десятками острых взглядов вошел за старпомом в дверь надстройки, по узкому трапу спустился вниз. Старпом открыл ключом дверь, включил свет, пропустил Виктора в каюту и пригласил сесть в привинченное к полу кресло.

— Вы только правильно поймите меня, — сказал он. — Вы избрали для себя не очень удачное судно: у нас не все благополучно, и вы можете не найти того, что ищете…

«Откуда он знает, что я ищу? — подумал Виктор и стал внимательно разглядывать худое, бледновато-нервное, подвижное лицо старпома. — Как они легко и охотно все решают за меня! Один горячо рекомендовал образцовый траулер Липатова, другой так же горячо советовал мне не соваться на него, а выйти в море на «Меч-рыбе», а этот вот — старший помощник капитана — настраивает меня теперь против своего судна… Ну, честное слово, они держатся со мной, будто я слабоумный!»

— Почему вы думаете, что «Меч-рыба» не для меня? — спросил Виктор. — То, что на борту есть подвыпившие моряки, меня не смущает.

— А вы знаете, что мы не всегда даем рейсовые задания? Что на судне есть трудновоспитуемые люди? Что в рейс с нами пойдет человек, недавно отбывший срок в исправительно-трудовом учреждении? На судне текучка, нет постоянного экипажа, кое-кто из присланных отделом кадров шкерочного ножа в руках не держал…

— Но это ведь не только у вас, — сказал Виктор, — я побывал и на других судах.

— Но у нас текучка больше, чем там, поэтому получается сборная солянка, — продолжал явно сгущать краски старпом. — Люди плохо знают друг друга, работают не на пределе, дисциплинка — тоже похвастаться нечем… Вы запросто можете перейти на какой-нибудь более заслуживающий вашего внимания траулер. У нас на тралфлоте много передовых, оснащенных новейшим оборудованием…

— А может, я хочу написать о вас?

— Ваше дело, — старпом устало пожал плечами. — Для вашей же пользы советую. Только не забудьте потом, что я…

— Да-да, я буду помнить… — сдерживая себя, радуясь своей твердости и независимости, сказал Виктор.

— Подумайте, пока не поздно, — все еще пытался выжить его со своего судна старпом, — для вас же стараюсь, мне-то что…

— Я уже решил…

— В таком случае вы будете жить в этой каюте, со штурманами, — упавшим голосом сказал старпом, — извините, лучшего нет.

— Чем же здесь плохо? — Виктор оглядел большую каюту с койками, уютно прикрытыми шторками, с креслами, рундуками, стенными шкафами и умывальником возле зеркала, с закрепленным графином для воды. — Когда же отход? Я думал, не застану вас…

— Лучше не говорите об этом, — старпом махнул рукой, — вечная история: то одно не готово, то другое, то команда не вся пожаловала… Ну, располагайтесь, я пошел…

Но уйти ему сразу не удалось: в каюту вошли двое молодых мужчин в тужурках с галунами и мичманках со свежими крабами и не без удивления посмотрели на Виктора.

— Анфилов, корреспондент из Москвы, — представил Виктора старпом, — идет в рейс, будет вашим соседом, прошу любить и жаловать и ввести в курс положения…

— Введем, Котляков, — сказал парень грузинского типа, смуглолицый, горбоносый, с черными бачками, ухоженными усиками, и протянул Виктору руку: на тыльной стороне ладони четко и мастерски был выколот трехмачтовый бриг, несущийся на туго надутых парусах; в каждом движении этого парня, в повороте плеча, во взгляде горящих темно-карих глаз, в том, как он протянул Виктору руку, чувствовалась, нет, не чувствовалась — неиссякаемо била энергия и напористость.

— Лаврухин Валентин, третий штурман, — не без удовольствия произнес парень.

«Хорош грузин!» — улыбнулся про себя Виктор. Судя по уверенной манере держаться, он, несомненно, был настоящим морским волком и куда больше походил на капитана этого судна, нежели Сапегин.

— Будем любить, будем жаловать, товарищ старпом (тот, между прочим, уже был в коридоре и, возможно, не слышал громких заверений третьего штурмана), о людях моря сейчас пишут так мало и так плохо — читать нельзя! Где современный Станюкович или Новиков-Прибой? Кто из нынешних писателей понимает сердце истинного моряка? — Лаврухин с укором посмотрел на Виктора, словно тот лично был виноват в этом серьезном упущении. — Кто?

Оглушенный его напором, Виктор не нашелся, что ответить. Однако за него вступился второй штурман Михаил Аксютин.

— Ясное дело, Валя, что покамест никто, но вот увидишь, скоро таковые появятся, и в громадных количествах…

— А вы как считаете? — обратился Лаврухин к Виктору.

— Так же! — Виктор засмеялся и с нескрываемой симпатией посмотрел на второго штурмана — курносого краснощекого парня с серыми, по-детски любопытными глазами.

— Будем ждать! Море не может жить без своих певцов! — не то всерьез, не то в шутку на той же высокой ноте объявил Лаврухин и уставился на Виктора. — Будете спать вон на той койке, — он начальственно ткнул пальцем вверх и отдернул коричневую шторку, — жарковато там, но ничего, привыкайте к нашей жизни, сразу же прочтите там расписание по тревогам, оно прибито над койкой: в нем сказано, что делать, на какой шлюпке спасаться, если будем тонуть.

— Добро́, — сказал Виктор и подумал: «А ребята ничего, с чувством юмора…»

Закидывая на свою койку с бортиком по краю тяжелую авоську, Виктор и в самом деле увидел на переборке небольшую рамку с крупным четким типографским текстом — перечислением всего, что он должен делать в случае кораблекрушения, пожара и тому подобных ужасных бедствий. И тут же подумал: не в этой ли койке лежал его предшественник, представитель прессы, испачкавший весь пол каюты и потом написавший невесть что о рыбаках?

Спросить об этом Виктор не решался, но почему-то был уверен, что это именно так и за ним теперь неотступно будет следовать тень его предшественника.

Ничего не скажешь, повезло! Надо постараться в корне изменить мнение о людях своей профессии…

Виктор вышел из каюты, поднялся на палубу и столкнулся с капитаном.

— А, москвич, привет! — дружелюбно кинул ему руку Сапегин. — Вас, говорят, уже устроили? Не очень расстраиваетесь?

— Отчего? Превосходное место… Не могу понять одного, почему меня один товарищ так усиленно отговаривал от рейса на вашем судне?

Сапегин улыбнулся пухлыми губами.

— Догадываюсь кто… Но вы не поддались… Правильно. Пустяки. Пойдемте с нами. Это ведь редкая для нас честь — идти в рейс со столичным корреспондентом, жаль, такой флаг не предусмотрен уставом, а то бы подняли…

Виктор засмеялся. Впрочем, кто знает, что в глубине души думает о нем Сапегин, как, между прочим, и штурманы.

— Ну что ж, — сказал Сапегин, — лучшего предложить пока не можем, а что имеем — пожалуйста…

— Спасибо, изо всех сил буду стараться…

Виктор не договорил, потому что к капитану подошли двое, и Сапегин, тут же забыв о его существовании, как-то серьезно, значительно и с большим одобрением посмотрел на них.

— Сдаю под расписку, Никитич. — Высокий светловолосый парень со строгим смуглым красивым лицом и гитарой, висевшей на ремешке за спиной, подтолкнул вперед молоденького, в мятом бушлате, щупленького, рыжеватого и веснушчатого мальчишку. — Бублик в своей лучшей форме, все дни ночевал у меня, больше двухсот граммов не получал. В основном пил краснодарский чай, смотрел телевизор и ни у одного магазина не споткнулся… Геройски вел себя парень!

— А за сеструхой твоей не ухлестывал? — спросил кто-то.

— Сердцеед — клейма ставить негде! — заметил второй.

— С ним ухо надо держать востро: в минуту обтяпает любое дельце, — как от кашля, давясь от подступающего смеха, заявил третий. — Так как же, Гена?

— Это вы у него спросите, — сказал Гена, — иногда я уходил в ванную или на кухню и терял их из виду…

Раздался хохот.

— Хватит зубоскалить… А за то, что в форме, поздравляю, Бубликов!

Сапегин похлопал по плечу мальчишку, и тот, явно стесняясь преувеличенного внимания к своей персоне, зашмыгал носом, покраснел и как-то неловко отвернул голову, чтоб ни с кем не встречаться глазами. Однако чувствовалось, что, несмотря на все, пареньку приятно было услышать это от капитана.

— Сильно поддавал? — шепотом спросил Виктор у стоявшего рядом рыбака.

— Случалось. Во время приходов… От мамки едва оторвался… Поддавался влиянию некоторых лиц…

И здесь Виктора слегка оглушил чей-то грубоватый басок, раздавшийся возле самого уха:

— Молодцом, Гена! Выношу благодарность от имени судового комитета!

Высокий светловолосый парень снисходительно улыбнулся:

— Твои огрехи исправляю, Трифонович… Чтобы в следующий приход добился достойной встречи наших холостяков и бездомников!

— Если члены судкома с приходом не будут разбегаться, как тараканы… — тем же баском сказал пожилой мужчина, крупный, прочный в плечах, с загорелым, нещадно побитым оспой лицом, короткой кирпично-красной шеей и с маленькими сообразительными, чересчур широко расставленными глазками. — Бубликова на этот раз уберегли, зато Шибанов опять нагрузился. Тришкин кафтан получается. Никакой меры парни не знают, и я прошу вас, — обратился он к Виктору, очевидно, уже зная, с какой целью тот прибыл к ним, — вы уж их на свое острие и припечатайте! Рыба потому и не идет в трал, и плана иногда не даем, что за милю чувствует запах «Московской»…

— Между прочим, познакомьтесь, — спохватился Сапегин, — наш предсудкома и старший мастер по добыче рыбы тралмейстер Курзанов Северьян Трифонович, крутого нрава человек, отъявленный враг пьяниц и бездельников, совесть и надежда «Меч-рыбы»…

— Слушайте его побольше, — с упреком сказал Курзанов, — постыдился бы работника печати, Никитич…

— Ладно тебе скромничать. Ну, меня зовут. — Капитан быстро побежал по трапу к ходовой рубке.

Виктор пожал шершавую, всю в рубцах и порезах руку человека, от которого во многом зависит удача на промысле, незаметно оглядел его неуклюже широкую, грубоватую, плохо отесанную, но зато твердую, как дубовый кряж, фигуру в мешковатом, до блеска заглаженном, аккуратно заштопанном синем костюме и подумал: «До чего же пестрый люд на этом ничем не знаменитом, истрепленном штормами промысловом судне!»

— Плоховато с рыбой? — спросил Виктор тоном знатока, которого ничем не удивишь. — Все жалуются.

— Откуда же будет хорошо? — ответил Курзанов. — Все, кому не лень, черпают ее, сами увидите — все флаги Европы вокруг нас будут хороводить. Судов развелось больше, чем рыб: чуть вылупилась из икры, а чей-нибудь трал уже наготове, уже раскрыл свою прожорливую пасть: полезай, родимая. За экватор стали нонче бегать суда, чтоб взять полный трал…

— Не пугай корреспондента, Северьян, — раздался сипловатый голос Шибанова; сильно раскачиваясь, придерживаясь за чьи-то плечи, он стоял вместе с другими моряками и их женами возле тралмейстера. — Пусть сам все увидит и убедится, в чем надо…

Виктор с интересом посмотрел на него.

— Шибанов, иди проспись! — приказал старпом Котляков, пробегая мимо. — Скоро отход, жены и ребятня, закругляйтесь!

— Правда, Гриша, иди вздремни, — тоже посоветовал Шибанову Курзанов. — Скоро ты мне потребуешься, вооружать запасный трал надо, а мой Васька что-то запаздывает… — И, посмотрев на Виктора, пояснил: — Это, кроме Сеньки… ну, Семена Грунина, который с бородой — видали? — еще один мой помощник… Что-то задержался на суше, видно, будет догонять судно и сядет в Тюва-губе… А ну, парни, за дело!

Все стали наспех прощаться, по палубе забегали моряки, послышались команды.

Виктор почувствовал, как Шибанов легонько, предупредительно, словно извиняясь за бестактность, дергает его за руку.

— Тебя как зовут?

— Виктор.

— Ты Витюха, а я Гришуха, давай лапу… Хочешь выпить? Еще немного осталось…

— Да нет, что вы…

— А то пойдем, одну пронес. Мильты меня давно засекли, всегда прощупывают, да я знаю, где надо держать ее… Не пялься на меня, Витюха: да, я пью, здорово пью, все знают, как пьет Гришка Шибанов, но кто знает, почему я пью? — Он снял мичманку и провел рукой по лохматой голове с большим выпуклым лбом. — Из-за своей жизни несчастной пью… — Он больно, как наручником, стиснул руку Виктора. — Пойдем, пойдем, все тебе расскажу, только не пужайся, как другие, Кольки, соседа моего, он из тюряги — ну и что? Не человек он, что ли? Как и ты, первачком идет, заново решился жизнь свою начать…

Виктор вдруг почувствовал неосознанное внутреннее сопротивление.

— Ну, ты чего? — с удивлением в слипающихся от хмеля глазах спросил Шибанов. — Не пужайся нас, не вороти носа, как некоторые. Мы-то рыбку даем родине, а это поважней, чем командовать: без команды прожить можно, а без рыбки… — И неожиданно для себя Виктор подчинился ему, пошел к полубаку, к раскрытой металлической двери, застучал по гулкому трапу вниз, в узкий полутемный коридорчик с несколькими одинаковыми дверями.

Толкнув одну дверь коленом, Шибанов ввел Виктора в небольшой кубрик с двумя этажами коек, в духоту и грязищу, и посадил на стул.

— Знакомься! Колька, кореш мой!

Колька протянул Виктору худую легкую руку. Вид у него был мрачноватый, лицо бледное.

— Николай.

Колька был до странного неподвижен и скован. Лишь глаза с интересом следили за Виктором.

Шибанов рукавом куртки смахнул со стола хлебные крошки, отодвинул к переборке колоду истрепанных, промасленных карт и бросил на стол сухую провяленную рыбину.

— Попробуй, Северьянова работа. Ею и пробавляемся на стоянках… Ешь, ешь, не стесняйся, родной…

Виктор держал в руке большую твердую рыбину, слушал приглушенные крики и топот ног где-то над головой и не знал, что с ней делать — есть он не хотел. Он жалел уже, что поддался Шибанову: ничего интересного разговор с ним не сулил.

Лицо Шибанова вдруг напряглось, у глаз и на лбу прорезались морщины.

— Брезгуешь?

Виктор почистил рыбу, оторвал сухую солоноватую полоску и стал жевать. Она оказалась довольно вкусной. Шибанов пододвинул к нему полбуханки черствого хлеба, большой нож с деревянной ручкой, достал откуда-то из-под стола наполовину выпитую бутылку водки, три запотевших граненых стакана и дрожащей рукой стал разливать.

— Не хочу и вам не советую, — твердо сказал Виктор и заметил, что и молчаливый Колька не берет своего стакана.

— Ну тогда рубай, Витюха, не стесняйся, режь хлеб: нож острый, шкерочный, не одну тысячу брюх вспорол им…

— Рыбьих, — неожиданно уточнил кто-то валявшийся за шторкой на верхней койке, — четче выражайся, Шибанов, народ здесь непросвещенный, всякое подумать про тебя может…

— Дрыхни себе, Гвоздарев, — незлобно отозвался Шибанов, — все сейчас думают как надо, дураков нет… — и неожиданно, без всякого перехода сказал: — Комнатка мне нужна, Витюха, понимаешь? Для полного счастья хоть семь квадратных метров, чтоб Верку свою мог вызвать из Волгограда. Жена она мне. И дочка есть, Анечка, третий пошел. Приехал сюда, понравилось, первый класс получил, заколачиваю будь здоров. Думал, вызову их сюда, а куда вызывать? В общагу? Вначале обещали комнатушку — не буду отпираться: Северьян помог, ходил к кому можно и к кому нельзя, унижался из-за меня… Да, обещали, а потом все, как один, заладили: брось пить — поставим в очередь. А я, может, и пью через то, что не могу Верку с Аннушкой вызвать… Не написал бы ты, Витюха, чтобы комнаты давали кому следует, тем, кто рыбку родине ловит, а не сводки пишет и чаек с лимоном разносит начальству по кабинетам? — Шибанов в упор посмотрел на Виктора.

— Я… — начал было Виктор, чувствуя на себе сильный, проницательный взгляд Коли. — Я бы рад помочь, если б мог… Я ведь приехал для того, чтобы…

— Не говори дальше, знаю, зачем ты прибыл сюда! — вдруг перебил его Шибанов. — Все вы приезжаете не для того, что простому работяге надо… Кому какое дело до рыбака? Всем вам на него апчхи. Давай рыбу, рыбачок, мерзни, мокни, уродуйся, выворачивайся, получай свои рублишки, мозолями и потом заработанные, а чтоб этому самому рыбачку жизнь создать человеческую… — Шибанов залпом выпил полстакана, рукавом куртки вытер губы и посмотрел на Виктора блестящими, светлыми, совершенно трезвыми глазами.

— Живешь ты, Гришка, неправильно, гад буду — по-дурацки живешь, — вдруг негромко, с придыханием сказал все время молчавший как рыба Коля, и голос у него оказался тоненький, ломко-звучный. — Себя в руках не держишь, не хозяин ты себе… Не жил в других условиях… Я б на твоем месте своего добился.. Вылей к чертям собачьим водку!..

— Говорить всегда легко… Посмотрим, Колюха, что ты за кремешок, как определишься ты в нашей сырой жизни… Утешал я все тебя, уговаривал, а ты не верь мне во всем… Озлобишься, как наш Гвоздь, — Шибанов кивнул головой на койку над собой, — будешь по-волчьи скрипеть зубами на всех. А будешь, как телок, глазами хлопать — скрутят… Так как же, как же надобно соблюдать свою линию? На какую стрелку смотреть?.. — Трезвость вдруг ушла из глаз Шибанова, и опять их до краев заполнило вязкой пьяной мутью. — Эх вы, люди! — снова икнув, с невнятной горечью забормотал он. — Знали бы вы что про меня! — Шибанов с маху опрокинул в рот второй неполный стакан и швырнул его на пол. — Рассказать, а? Хочете? Будешь слушать, Витюха, меня, горького пьяницу?

— Буду. — Виктор перестал жевать.

— Жизнь моя короткая, — начал Шибанов, привалясь плечом к переборке. — Родился в сорок втором, в Сталинграде. Угодила в наш дом немецкая фугаска. Двоих моих братишек сразу, а я в зыбке лежал. Мать за хлебом в очередь вышла. Дом рухнул, и только угол с куском нашей комнаты уцелел. И я, значит. Дом оцепили — это я позже узнал, — никого не подпускают, мать прибежала, без чувств свалилась. В больницу ее увезли. Стали солдаты вытаскивать из развалин убитых и раненых. Был среди солдат отцов кореш, слышит — крик. Вытащил меня из норы — узнал. Отец на фронте, мать неизвестно где, умом сильно тронулась, потом все же пришла в себя. Жил я по детдомам и не знал, где и кто моя мать и отец. Уже после войны, когда мне было пятнадцать, встретил случайно мать кореш отца и рассказал ей про все. Узнала, где детдом, и однажды, помню, вызывает меня директор и показывает на какую-то тетку в платочке, с мокрыми глазами. «Вот, — говорит, — Гриша, твоя мать приехала…» Я отвернулся: стыдно и не верится. И уходить из детдома не хочу. Жили впроголодь, а дружно, притерлись друг к другу. «А чем вы, гражданка, докажете, что он ваш сын?» — спрашивает директор. «А у него, — говорит она, — родинка большая на ноге, чуть повыше колена». — «Верно, Гриша?» — задает мне вопрос директор. «Вроде была», — отвечаю, расстегиваю штаны, спускаю их и заворачиваю край трусов…

В это время открылась дверь кубрика, и вошел молодой человек, должно быть, кто-то из корабельного начальства — в пушистом сером пуловере и распахнутой рубахе, такой белоснежной, что кубрик стал казаться еще грязнее и темней. У него было удлиненное лицо с тонкими губами.

— Вы чего шумите, пристаете к человеку? — резко спросил он, посмотрел на Виктора и даже, кажется, незаметно подмигнул ему. — Идемте из этого свинарника… Как только санинспектор разрешил выход в море?

— Катись отсюда, Перец, пока по паспорту не врезал! — Шибанов встал, надвигаясь на щеголя. — Забыл, что мы убедительно просили тебя обходить нашу дверь? Или напомнить?

Виктору стало неловко. По-видимому, у Шибанова были свои счеты с этим парнем.

— Ну что вы, ребята… — Виктор хотел пресечь назревавшую драку: не хватало еще в первый день на судне присутствовать и даже в некотором роде быть причиной ее!

— Идемте отсюда. Этот кубрик у нас называют кабаком. Сунь нос — опьянеешь.

«Наверно, меня зовет к себе Сапегин или старпом», — решил Виктор, вскочил из-за стола и услышал за спиной сиплый, хрипловатый, полный презрения голос Шибанова:

— Какой же ты послушненький, пассажир! Чуть кликнули, и уже бежишь… Ну иди-иди к нему, поучись уму-разуму!..

И слово «пассажир» было выговорено так враждебно, что у Виктора все зашлось внутри. Он обернулся к Шибанову. Тот по-прежнему сидел за столом, подперев голову кулаками со сбитыми до крови костяшками, и как-то невидяще смотрел на него.

— Ну что вы, Гриша? — сорвавшимся голосом спросил Виктор, однако Шибанов не ответил.

Парень в пуловере с силой дернул Виктора за руку, захлопнул дверь и ввел в соседний кубрик. Он был точно такой же по расположению коек и стола, но весь сверкал чистотой.

Однако самое удивительное было не это. Щеголь оказался не начальством, а обычным рыбаком, матросом и даже второго класса. Он кончил два курса литфака Львовского университета. У него там стряслись какие-то неприятности, и он прикатил сюда подальше от родных мест. Звали его Евгением, фамилия — Перчихин. Ему было чуть за двадцать, меньше, чем Виктору, однако жизненных передряг было хоть отбавляй. Он, по его словам, не собирается всю жизнь посвящать рыбе. Через годик-полтора хочет вернуться во Львов, где осталась мать, и восстановиться в университете.

«Почему он решил стать именно рыбаком?» — подумал Виктор, мало что понимая во всей этой странной истории, однако расспрашивать при первом знакомстве было неудобно.

Перчихин оказался менее стеснительным.

— Что это вы забрели к ним? Сами или силой затащили? — спросил он.

— Сам… — не совсем точно ответил Виктор. — Я вижу, вы не в очень дружеских с ними отношениях?

— Это с кем, с Шибановым быть в дружбе? С этим алкашом, неряхой и болтуном? — весело посмотрел на него Перчихин. — Вы это всерьез спросили?

— Да нет, просто так… — уклонился от прямого ответа Виктор, потому что после встречи с капитан-директором уяснил: прежде чем бросаться в откровенность, нужно понять, с кем имеешь дело. — Но мне он показался интересным малым, и у него судьба необычная…

Перчихин вдруг раскатисто, до слез рассмеялся:

— На тралфлоте у всех необычная судьба! Не было таковой, а сходишь в три-четыре рейса — станет необычной! И у тебя станет, пойди только не пассажиром, а матросом… Думаешь, я трепач, заливаю? Шибанов не бич, на свои пьет и даже угощает, демонстрируя широту души, и в море работает как зверь: кожа у него толстая, нечувствительная к морской соли и утонченным эмоциям, все переносит. И не работай Шибанов так, давно бы выперли его с корабля. И на БМРТ уже ходил, и на поисковом, и на учебном, и отовсюду гнали его в шею за повышенную любовь к градусу. Ну а от нас редко кого гонят, всех берут, только вкалывай и не жалуйся, что море тебя выворачивает, что соль разъедает руки и раны от окуньих и тресковых плавников. Давать рыбу — вот что требуется от нас, а что ты из себя представляешь, до этого никому нет дела…

Виктору стало немножко не по себе: уж слишком безрадостно смотрел Перчихин на рыбацкую жизнь, хотя многие его суждения совпадали с тем, что говорил Шибанов и даже Котляков.

— А чего это на меня окрысился Шибанов? — спросил Виктор — У вас что, слово «пассажир» хуже мата?

Перчихин опять рассмеялся.

— Не понимаешь ты душу моряка… Сейчас популярно разъясню. На промысловых судах все работают, один пассажир — бездельник, белоручка и дармоед: везут его, как ненужный груз, в чистенькой каюте да еще за их счет. А ты к тому же журналист, то есть двойной пассажир. По мнению работяг, писание не работа (я до тонкости изучил их психологию), так что не жди от них обожания…

— А меня здесь неплохо встретили, — возразил Виктор, смущенный таким поворотом дел: выходит, не так-то просто будет сдружиться с моряками, в душу которых он во что бы то ни стало обязан влезть. Если, конечно, Перчихин говорит правду.

— А ты им и поверил?

— Ну, не совсем, но в общем… — стал уклоняться от прямого ответа Виктор.

Было в характере Перчихина что-то от его фамилии, рубанет — и тебя охватывает такое чувство, будто нечаянно раскусил горошек перца. Он показался Виктору сложней, интеллигентней, трезвей, а может быть, и честней, бескомпромиссней всех, с кем он встречался на «Меч-рыбе». Да и в самом Мурманске. А если не кривить душой, он показался Виктору и ближе всех. Даже ближе секретаря комитета. Почему? Ответить на это было непросто, но проглядывало в Перчихине что-то очень знакомое, привычное, понятное, что-то очень свое: не любил высокопарных слов и смотрел на жизнь без излишних иллюзий, и, наверно, начитан до чертиков. Виктор хотел спросить у него о своем предшественнике на «Меч-рыбе», но не решился: тот мог догадаться о всех его тревогах и сомнениях. Чем больше держишь при себе и на всякий случай, тем ты богаче, защищенной, неуязвимей.

— А что за парень Коля?

— Это что из заключения? Сосед Шибанова? Не знаю, и никто на судне толком не знает его, но очень советую тебе держаться подальше от него и почаще проверять содержимое своих карманов… Слушай, а все-таки чего ты явился на «Меч-рыбу»? Название поправилось? Хем, «Старик и море», романтично! Угадал? Лучшего судна найти не мог? Или особое задание получил от начальства? Не скрывай, я насквозь вижу людей…

Виктор даже вспотел от его напора, проницательности, но и почувствовал облегчение, что встретился с ним.

— Да, ты опасный человек! — легко переходя на «ты», сказал Виктор. — Именно для этого и явился… Усек?

Он мгновенно сообразил: не следует говорить Перчихину, что его послали сюда за репортажем о рыбацком труде, — ведь засмеет же! Не будешь же с бухты-барахты объяснять всю сложность своего положения в редакции.

— Ну-ну, выполняй свое особое. Желаю, — сказал Перчихин, слегка задетый, что Виктор не открылся ему. — Понимаю, о рыбаках будешь писать. Так вот запомни, пассажир, тебя здесь ждет глубочайшее разочарование. На «Меч-рыбе» много людей, но ни одной личности, словечком перекинуться не с кем, все у них вертится вокруг выпивки и баб… Хорошо, что ты появился!

Эти слова удивили и озадачили Виктора.

— Зачем же ты с ними ходишь, если они такие? — спросил он. — Мог бы на БМРТ перевестись, там небось и платят побольше, и состав команд другой, механики — все инженеры с высшим образованием…

— У тебя точные сведения, — заметил Перчихин, — туда попасть непросто: визу надо открыть, они ведь ходят в загранку, валюту им дают, по портовым городкам разрешают шататься, тряпки покупать для своих отечественных анюток и на продажу на мурманской барахолке…

— Ну и ну! Знали б люди, как ты о них отзываешься…

— Что ж делать? — ответил Перчихин. — Разве я виноват, что все вижу как есть… Могу, если хочешь, дать тебе богатейший материал об этом судне и его команде; кое-кого не мешало бы вывести на чистую воду и припугнуть; ты ведь пресса — огромная сила; кто не мечтает, чтоб о нем написали? Правильно веди себя, и все перед тобой будут бегать на задних лапках…

— А зачем мне это? — спросил Виктор. — Я приехал сюда не для того, чтоб в пух и в прах разносить тралфлот, хотя недочетов на нем, как говорят здесь, под завязку.

В это время сверху раздались какие-то крики, в плафоне погас свет, снова вспыхнул. Что-то громко передали по корабельной трансляции, заработал двигатель, а все судно слабо задрожало. Перчихин взглянул на ручные часы.

— Отход? Вот молодцы, только на три часа опоздали… Мы делаем успехи!

В иллюминаторе тускло покачивалась серая вода в радужных разводах нефти, в каком-то мусоре. Иногда мелькали чайки, но крика их слышно не было. Виктору хотелось выйти на палубу, посмотреть, как отходит траулер, записать все команды в их последовательности, постоять, если можно, в ходовой рубке, рядом с Сапегиным, однако очень нужно задать Перчихину еще несколько вопросов.

— А как тебе наши штурманы? Знаком с ними?

Перчихин поправил густые, темно-русые, зачесанные назад волосы:

— Знаком, и даже больше, чем нужно. Пообщайся с ними, сам все увидишь.

Виктор немного общался с ними и понимал: Перчихин сильно сгущает краски. Но почему? Или это однажды и навсегда с генами вошло в его характер?

— А что ты скажешь о нашем капитане?

— Не торопись узнать сразу все, помедленней выясняй и распутывай, а то ведь сдохнешь потом в рейсе от тоски…

— Что, и капитан тебе не по нутру?

— Успокойся, — прервал его Перчихин, — не думай про меня то, что ты только что подумал. Капитан как раз подходящий. Бо-о-ольшой оптимист. О-о-очень большой! Сам понимаешь, что это значит в наше время. И хотя он звезд с неба не хватает, этого от него и не требуется — зачем это на нашей калоше? — зато он все и всех понимает. Если б не он, я не пошел бы во второй рейс на «Меч-рыбе». Я ведь пять судов уже поменял, больше рейса не ходил ни на одном, нигде не было мне житья, живьем съедали, а здесь ничего, терпеть можно: не мешают оставаться собой, капитан — понятливый мужик…

Судно между тем уже стронулось с места, отодвигалось, вздрагивало всем корпусом. Виктор, по-приятельски кивнув Перчихину, вышел из кубрика и побежал по трапу наверх. Выскочил на палубу, и в глаза ударило солнце.

Буксир медленно выводил «Меч-рыбу» из ковша порта. С крайнего траулера, у борта которого они только что стояли, махали родные рыбаков, и с борта «Меч-рыбы» им отвечали. На его палубе были почти все, кроме Шибанова — наверно, завалился спать — да Перчихина: видно, не с кем было ему прощаться.

Справа тянулись бесконечные причалы с судами, подъемными кранами, доком, какие-то портовые здания; за ними начинался огромный, пестрый, взбирающийся на сопки город, уже не вызывавший у Виктора, как несколько дней назад, острого любопытства, потому что был уже не чужой.

Двигались они недолго: катер оттащил «Меч-рыбу» на рейд, снял с гаков буксирный трос и ушел, а их судно и не собиралось никуда уходить. До причалов было далеко, провожающих не видно, и палуба почти опустела. На судне стало тихо и скучновато. Мимо Виктора быстро прошел старпом и сказал, что с якоря они снимутся часика через два-три, после окончательного оформления всех отходных документов.

Виктор так и присвистнул:

— А у причала нельзя было оформить?

Котляков ничего не ответил, только развел руками, и этот жест, должно быть, означал: сие от нас не зависит, как приказывают, так и делаем.

— А нельзя было назначить отход попозже? Без дела же стоим… Пустая трата времени! — Виктор надеялся, что старпом посвятит его в какой-то маленький секрет столь странного отхода.

— Вам не холодно в этом костюме? — быстро оглядел его старпом. — Так в море не ходят. Идемте, я скажу боцману, чтоб выдал вам стеганую фуфайку.

— Спасибо, не надо, у меня есть плащ…

— Смотрите! Мы теперь за вас отвечаем… И еще вот что: не слушайте всех подряд на судне. Народ у нас, сами понимаете, разный, не все заслуживают внимания… — Котляков по трапу взлетел на крыло ходовой рубки и скрылся внутри. За ее большим окном виднелся Сапегин, второй штурман Аксютин и старпом: он сильно жестикулировал — видно, спорил о чем-то.

— Не скучаешь? — К Виктору подошел Перчихин в черной кожаной куртке, на голове берет. Руки в карманах, в зубах сигарета.

Они обрадовались друг другу. Похоже, Перчихин даже искал Виктора. Значит, он и правда одинок на судне? Все-таки странный он парень. Умен, трезв, но мрачноват. Во всем и у всех выискивает недочеты. Зачем ему это? Ведь жить с этим нелегко… Что заставило его бросить университет и шататься по заполярным морям-океанам с людьми, которые ему не по душе?

— Вы всегда так отходите? — спросил Виктор.

— Почти… Отошли от причала — считается, что ушли на промысел, да и спокойней так: из команды никто не разбежится. Не бросишься вплавь к берегу… И так далеко не все явились на борт родного корабля по каким-то причинам… Не веришь? Иди спроси у начальства, — Перчихин кивнул на ходовую рубку, — только не у старпома: он тебе не скажет, он всеми печенками болеет за честь этой ржавой коробки и привык, чтоб все было шито-крыто…

— А он уже сказал об этом и хотел меня переадресовать на другое судно.

— Ну и правильно, что хотел: зачем ты ему сдался? Он боится тебя, как черт ладана. В капитаны метит, а ты вдруг разразишься какой-нибудь критиканской статейкой о его великолепном корабле…

Виктор расхохотался:

— Критиканской? Большего критикана, чем ты, я в жизни не видел. Не рыбу тебе ловить, а писать разносные фельетоны, а еще лучше — выдавливать в колбу яд из отловленных змей…

— А что, разве я неправду говорю? — Перчихин был польщен такой оценкой. — Сам скоро все увидишь и сможешь пропесочить в печати наши флотские порядки… Тебя к нам с какой послали целью?

— Опять спрашиваешь? Хитер! А я вот не скажу.

— Твое дело. Только пиши о тех, кто понимает, что к чему.

— Постараюсь… Я ведь не был еще на промысле и ничего не видел.

— Ты сколько кусков получаешь? — неожиданно спросил Перчихин. Виктор ответил, и Перчихин рассмеялся.

— У нас на такие деньги не проживешь, ни одной девчонке в Мурманске не заикайся о таком заработке — взгляда благосклонного не кинет…

— Что они у вас такие суровые? — спросил Виктор и вспомнил, что Перчихина никто не провожал.

— Ничуть они не суровые, — не понял или не принял иронического топа Перчихин, — Мурманск — порт незамерзающий, круглый год швартуется разная посуда — промысловая, торговая, ледовая; морского народа с толстым кошельком пруд пруди — кто будет в наших условиях за малое работать? Так вот, у женского пола здесь широкое поле деятельности и богатейший выбор: у них в моде золотые лычки пожирней да погуще…

— Скажи, а ты женат?

— За кого ты меня принимаешь?

Виктор понимал Перчихина: рановато в их годы обзаводиться семейством, однако его так и подмыло съязвить:

— Что, тоже лычками не вышел?

— Кто тебе сказал? Желающих полно, только подмигни… А что касается меня, есть одна постоянная…

Хотелось выяснить, почему эта «постоянная» не пришла проводить его, как других, но Виктор опасался, что Перчихин может обидеться, и промолчал.

— Тебе не надоело еще здесь? — спросил Перчихин. — Пошли в кубрик, я не то еще тебе расскажу. Можно зазвать кого-нибудь из подходящих ребят и в картишки срезаться.

— Пойдем, — согласился Виктор, но через мгновенье раздумал: — А впрочем, некогда мне… Я ведь приехал сюда по делу.

— Тебе видней. Ну пока.

Наконец прибыл и отбыл катер с портовыми служащими, «Меч-рыба» выбрала якоря и, словно наверстывая упущенное время, быстро пошла по заливу мимо громадных океанских кораблей, торговых и пассажирских, высокомерно задравших свои носы, сверкавших надраенным металлом и иллюминаторами, желтизной толстых грузовых стрел, белизной массивных свежевыкрашенных надстроек. И такой маленькой, неказистой, вне всякого разряда и положения казалась рядом с ними «Меч-рыба»…

Виктор прошелся по палубе возле сваленных тюков сетей с большими, блестящими, стертыми о грунт тяжелыми шарами-бобинцами — они тащат трал по дну моря — и ожерельями кухтылей-поплавков. Постоял возле громадных, подвешенных к металлическим траловым дугам овальных досок, похожих на красных черепах, когда-то поразивших его в Мурманске. Дошел до полубака и увидел того самого Колю, костлявого и угловатого, в потрепанном, обвисшем, явно с чужого плеча морском кителе, с папиросой в руке. Он стоял у двери в кубрик. Сначала Виктор хотел сделать вид, что не заметил его, но передумал.

— Как там наш Гриша? Все еще бушует?

— Спит. — Коля провел рукой по бугроватой голове с неряшливо, ступеньками, подстриженными волосами. Глаза его незаметно следили за Виктором.

— Эй, москвич! — неожиданно раздался из репродуктора оглушительно-зычный голос. Звучал он вроде бы из ходовой рубки. Виктор вскинул голову — так и есть, Сапегин махал ему рукой, приглашая к себе.

Крепко держась за поручни, Виктор стал подниматься по крутому трапу туда, куда по уставу имеет доступ лишь судовое руководство и вахтенные рулевые матросы. Взойдя на крыло рубки, Виктор решительно повернул ручку двери и вошел.

— Что-то вы не жалуете своим вниманием начальство, все больше с рядовым плавсоставом контактируетесь? — спросил Сапегин, и полноватое лицо его расплылось в благодушной улыбке. Ну как здесь было не вспомнить перчихинские слова о его непомерном оптимизме!

Сапегин был уже не в парадной тужурке с золотыми шевронами, а в видавшем виды кителе, примерно таком же, что и на Коле.

— Куда спешить? И начальству успею надоесть, — не растерялся Виктор.

— Тоже верно, — весело сказал Сапегин, — есть у нас к вам одна нескромная просьба: работа у нас нервная, слово непечатное может у работяг сорваться в горячке… Уж прощайте их великодушно!

— Уговорились… — Виктор жадно оглядывал небольшую рубку: за штурвальным колесом стоял Гена в брезентовой куртке, а над штурманским столом с развернутой картой склонился Аксютин, тоже в старой заштопанной морской тужурке — видно, донашивал ее на промысле.

— Ну как первые впечатления? — Сапегин взял большой морской бинокль и посмотрел вперед. — Никаких претензий к команде пока нет? Никто не обидел? Вы, я вижу, со многими успели познакомиться.

— Со многими. Обиды отсутствуют.

— Похвально. Настоящие моряки — хорошие люди, а рыбаки — вдвойне моряки… Между прочим, этот паренек из Львова, который все время крутится возле вас… — Виктор насторожился и притих, — …очень занятный: смотрит на всех сверху вниз, хотя есть в экипаже люди и повыше его, но зато как шкерит — залюбуешься, высший класс! — «Как же капитан относится к нему? Сносно или не очень?» — Это хорошо, что вы заметили его, а то ему, бедняге, скучно у нас, не может найти приятелей, со всеми конфликтует. Осточертел команде, но я не спешу списывать его с судна… Займитесь им — ярчайший характер!

— А почему он пришел на море? — спросил Виктор, не вполне понимая тона и намерений Сапегина. — Он ведь учился на филолога.

— Знаю, знаю, — перебил Виктора капитан, — кто к нам только не приходит! Вплоть до кандидатов разных там наук: одних тянет поглазеть на заполярную романтику, других, сердечно-сосудистых, ослабевших на кабинетной работе, привлекает физический труд, укрепляющий нервную систему, третьи хотят проверить себя, на что способны, а в большинстве идут к нам, чтоб просто подзаработать. Сами знаете, если повезет с рыбкой, платят у нас неплохо. А что касается Перчихина, вы сами спросите у него, почему он прикатил на Север, авось расскажет…

Слова капитана озадачили Виктора.

— И еще вот что хочу я вам сказать, — продолжал Сапегин, оказавшийся на удивление словоохотливым, — не обращайте внимания на мелочи и не унывайте… Все будет в порядке, найти бы только рыбу. Мы ведь ради нее и существуем, и если не находим, грош нам цена! Вам еще никто не пожаловался в управлении или на судне, что в предыдущем рейсе мы недовыполнили задание и что за это нас по головке не погладили?

— Никто.

— Так вот знайте и запишите: пять тонн недодали, всего пять тонн! Не уважила нас тогда рыбка, не пожелала лезть в трал. Как это в сказке? «Лишь хвостом по воде плеснула и ушла в глубокое море». Искали мы ее, искали и своим чутьем, и всей нашей сверхсовременной техникой, — Сапегин кивнул на эхолот с самописцем и фишлупу, — и не отыскали. А ведь одним-единственным удачным подъемом трала могли бы перекрыть план! Не вышло. Такова наша судьба рыбацкая, хотя многое зависит и от нас. Никто толком не знает, что будет на этот раз. Одно могу с полной уверенностью сказать: вы надолго запомните наш короткий рейс…

— И я так думаю… — обрадовался Виктор, но тут же спохватился: может быть, эти же слова он говорил и предшественнику и за ними скрывался совсем другой смысл…

Изредка, поглядывая на картушку компаса, Сапегин негромко отдавал команды, и Гена отзывался спокойным будничным голосом: «Есть…», повторял заданный градус курса и плавно поворачивал деревянный штурвал с окованными желтой бронзой ручками.

Держался он просто, но с достоинством. Был он высок, прям, легок в движениях, и Виктор с некоторой завистью любовался его строгим лицом со светлыми бровями, без единой морщинки лбом, густыми волнистыми волосами. С лица Гены не сходило какое-то неуловимое, не поддающееся описанию выражение прямодушия, ясности и счастья… Вот бы хоть немножко этого выражения подкинуть Шибанову!

Вспомнив, как несколько часов назад Гена с гитарой за плечами «приконвоировал» на судно Бубликова, Виктор подумал, что и дома у него, наверно, благополучно, раз на время стоянки судна он охотно приютил этого непутевого матросика. И еще почему-то подумал Виктор, что, должно быть, и «сеструха» у Гены красивая — белокурая, высокая, с тем же выражением ясности и счастья на лице, и, конечно же, пол-Мурманска оглядывается, когда идет она по его широким улицам, пахнущим ветром и морем. И так хотелось Виктору засыпать Гену вопросами, но тот был на вахте.

Покинув ходовую рубку, Виктор тут же принялся знакомиться с людьми. Все уже были наслышаны о нем, и не приходилось объяснять, кто он и что. Щупленький радист Хохлов охотно впустил его в радиорубку (она находилась вверху, возле трубы) и показал свое хитрое радиохозяйство; боцман Косых, шумный лысеющий толстяк с темными усиками, давал Виктору пространное интервью в фонарной, а потом в малярной, до отказа забитых ведрами, баками и бидонами с краской, кистями, бухтами канатов, мешками с постельным бельем, промысловой одеждой и сотней других вещей, без которых не обойтись на промысле; однако старший механик — по-флотскому «дед» — Манихин вежливо выпроводил Виктора из машинного отделения, сквозь грохот дизелей прокричав на ухо, что ждет его в один из вечеров в своей каюте.

Виктор осматривал в трюме чердаки и дюралевые ящики под свежье, когда его позвали на ужин…

Ужин проходил в довольно большом салоне с неизменной, как и на всех судах, доской Почета на переборке, бачком с питьевой водой и кружкой на цепочке и с длинными столами. У комсостава был свой стол, но на «Меч-рыбе» мало соблюдалась корабельная иерархия. Виктор скромно пристроился к небольшой очереди у окошечка раздаточной. Северьян Трифонович окликнул его и, потеснившись, усадил рядом с собой.

— Бубликов, тарелку гостю!

И тотчас с другого конца стола вскочил этот рыжий, узкий в плечах мальчишка и кинулся к окошку, что-то сказал повару и минуты через три с непонятной ухмылкой поднес глубокую тарелку, доверху наполненную рисовой кашей с консервированным мясом, и поставил перед Виктором.

— Что вы, я не съем столько! — испугался Виктор.

— А вы начните, запросто умнете, — сказал Северьян Трифонович. — Корабль у нас не самый большой, но кок высшего класса…

— Подтверждаю, — безапелляционно заметил Лаврухин, сидевший справа от Виктора, — кок на судне — одно из ответственнейших лиц! Механик дает ход машине, кок — матросам. Работа у нас такая — все в топке дотла сгорает, только успевай подбрасывать пищу.

Это прозвучало как приказ, и Виктор приступил: мельхиоровой ложкой (у большинства были старые алюминиевые ложки) стал размешивать желтые лужицы сливочного масла в своей глубокой, с синими якорями по краям тарелке (у других были видавшие виды, помятые алюминиевые миски) и принялся есть. Еда шла — да еще как!

Вначале Виктор чувствовал себя не очень уютно среди полузнакомых людей. Однако скоро неловкость прошла. В салоне были, наверно, все свободные от вахты, но Шибанова не было — все еще, видно, не мог подняться с койки. Был тут, конечно, и «занятный паренек» с «ярчайшим характером», которым капитан настоятельно советовал Виктору «заняться». Между прочим, что он имел в виду?

При виде Перчихина к сердцу Виктора подошла теплота и растаяли последние остатки неловкости и отчужденности.

Был здесь и Коля. Он сильно сутулился и как-то неловко держал алюминиевую ложку в худых пальцах; ел молча, искоса поглядывая по сторонам. «Не привык еще, видно, как и я, к новой жизни», — подумал Виктор.

Кажется, Северьян Трифонович перехватил взгляд Виктора и тотчас же крикнул:

— Колька, проси добавки! Срочно прячь свои кости, придем в квадрат — десять потов спустишь! А если штормяга? В рот ничего не полезет или обратно пойдет… Эй, коки, не жадничайте, на все сто обслужите парня, коль в моряки записался! Бубликов…

И опять рыженький резво выскочил из-за стола и подскочил к Коле, но тот прикрыл костлявой рукой с какими-то бледно-голубыми наколками миску с недоеденной кашей.

— Братцы, ну как провели время? — громко спросил боцман Косых, вытирая облысевший лоб. — Северьян, твой старшой не расписался еще?

— Не, в следующий приход. Срок испытательный не подошел.

— Что, все дожидается? Мизинцем дотронуться до невесты боится? Бедолага…

— Это ты у него спроси, не подсматривал, — ответил тралмейстер, не поднимая от миски головы. — А как у твоей Аньки по этой части? Которого по счету кавалера завела?

— Тоже к ней отсылаю… Без внимания девка не остается…

— Бичей, пьяниц и женатых? Ну как ты, Гвоздарев, использовал на берегу свободное время? — спросил Северьян Трифонович, и Виктор вспомнил, что слышал эту фамилию и даже голос этого рыбака в кубрике Шибанова. — Небось ни одной премьеры в театрах не пропустил?

Раздался дружный хохот, а Виктор, как ни старался, не мог отыскать глазами того, к кому относятся эти слова.

Между тем машинист рыбомучной установки Богин, толстощекий, плохо побритый, с заплывшими хитрыми глазами, перекричал всех и спросил у тралмейстера:

— Северьян, доложи собранию, что за фильмы прихватил в этот рейс? Переживательные или так себе, как в прошлый? И сколько раз будет рваться пленка? В утильсырье берешь их? Гляди, лишим доверия, в море на конце окунем, чтоб больше старался…

— Не возражаю, окунай, — разрешил Северьян Трифонович, — если найдешь конец, чтоб выдержал меня…

— Слушай, «дед», — звонко спросил у стармеха Лаврухин, — значит, в какой вуз нацеливается твой?

— На исторический, в ЛГУ, да чую — завалит. Не от мира сего парень, книжной пылью покрылся. В случае чего возьму к себе, на механика выучу. Надежней в наше время… Верный кусок обеспечен.

— Какой ты бескрылый, «дед»! — пожурил его Лаврухин, немножко рисуясь перед Виктором. — Атомоходы спускаем, в космос летаем, а ты…

— Не одни летающие — и ходящие по земле нужны.

То здесь, то там вспыхивали смех, споры, перебранка. Рыбаки не щадили друг друга — подначивали, язвили.

Одного лишь Виктора не трогали, подчеркнуто не обращали на него внимания и лишь, наверно, больше обычного следили за своей речью. Даже как-то странно было: вроде бы его и не существует сейчас для них, и в то же время они ни на секунду не забывали, что он здесь…

Среди голосов не было слышно Перчихина. Чистенький, гладко причесанный, он сидел с края другого стола, за обе щеки уплетал кашу. Рядом с ним никого не было. Иногда Виктор ловил на себе его короткие взгляды. Странно, но за эти три часа, проведенные без него, Виктор стосковался по его голосу, по взгляду проницательных, холодноватых глаз.

Вдруг Виктор заметил, что Перчихин кивнул ему, явно приглашая выйти. Дескать, хватит торчать в салоне, допивай чай и выходи…

Виктор не спешил. В глазах Перчихина мелькнуло что-то похожее на досаду. «Каков он однако! Неужели он думает, что я без него никуда?»

Когда Лаврухин встал из-за стола и пошел к выходу, Виктор последовал за ним.

— Утром выйдем в открытое. — Лаврухин мечтательно облокотился о планшир и равнодушно, привычно посмотрел туда, где в тусклом таинственном свете незаходящего солнца расплывались контуры длинных крутых сопок, где изредка виднелись какие-то домики…

— Хорошо! — ответил Виктор, желая разговорить морского волка. — Хочу поскорей увидеть Баренцево… Оно в это время, кажется, не штормит?

— Случается, но редко… Жаль, что идем в такие близкие квадраты. Что такое Баренцево или Норвежское? Рядом, едва ли не за порогом дома плещутся. Сходить бы в Гвинейский залив или к Гренландии — это я понимаю…

— В другой раз, может, и сходите.

— Будем надеяться… Однако скоро моя вахта — пошли спать…

В каюте Лаврухин расстегнул «молнию» на рубахе тренировочного костюма, одним рывком сдернул ее с себя, и Виктор чуть не ахнул: его сильные смугловатые плечи, выпуклая грудь, заросшая густыми черными вьющимися волосами, руки — все было плотно покрыто самой изощренной татуировкой — каждый квадратный сантиметр работал!

Лаврухин не без самодовольства, впрочем, кажется, привычного, встретил его удивление и улыбнулся.

— Переборщил малость, да? — и сам же сказал в свое оправдание: — Грехи молодости, ничего… Зато дружки теперь называют меня Лаврухинской галереей, говорят, билеты надо продавать за обозрение…

— С удовольствием возьму, сколько с меня? — Виктор забрякал в кармане мелочью.

— Для школьников и пишущих о море вход бесплатный! — И он как бы невзначай повернулся к Виктору спиной — спина была разделана почище груди! Стройные, с безупречными фигурами женщины в мини-купальниках (купальники, судя по всему, были наколоты позже) в картинных позах, скрестив ноги и закинув за голову руки, глядели куда-то вперед; в крутых волнах ныряли длинноволосые и, естественно, без купальников, русалки, спасая моряков с тонущего парусного судна; в воздухе, изящно изогнувшись, летела ныряльщица…

— Ну как? — спросил Лаврухин.

— Ошеломительно! Ни разу не видел в таком количестве… Небось больно было, когда кололи.

— Мало ли что было! Моряк должен быть терпеливым… Все это у меня с времен мореходки. Большой мастер делал, почище Пиросмани, деньги хорошие брал: у него своя расценка за каждый рисунок. Обобрал меня как липку, впроголодь жил целый месяц… Зато, когда поехал в родные края, где и речки-то порядочной нет, был первым человеком в радиусе сорока километров. А детишки табунами за мной ходили: «Дяденька, ну будь добр, покажи!..»

Третий штурман двумя рывками сдернул с себя тренировочные брюки, и Виктор на этот раз ахнул: ноги Лаврухина тоже не пощадила художественная игла мастера — левая нога была посвящена морским пернатым: парящим в небе чайкам, стремительным альбатросам и реющим между тучами и морем буревестникам; правая нога была безраздельно отдана морскому животному миру: дельфинам, акулам, звездам, крабам…

— Фантастика! Вы, наверно, чемпион мира по этой части!

— Не все еще… — слегка смущаясь, хотя смущение было привычным, немножко наигранным, сказал Лаврухин. — И на ягодицах место не пустует, но это в другой раз, когда мы с вами сходим в судовую баню… Все. Представление окончено. Спать! — Он тут же забрался в койку, натянул на голубого водолаза на правом плече одеяло, отвернулся к переборке и почти сразу засопел.

Виктор присел за стол, впервые за этот день вытащил из кармана блокнот и принялся писать. Спустя час он спрятал блокнот, разделся и полез через деревянный бортик на свою верхнюю койку. Лежать за шторкой, которую он задернул, было удобно, бортик надежно защищал его от падения во сне. Виктор опять подумал о близости Баренцева моря, и от этих мыслей холодок потек между лопаток: как оно встретит его — тишиной или штормом? Вот будет стыд, если с ним случится то же, что и с его предшественником!.. И опять подумал о Тане. Все-таки она прочно вошла в его сердце.

Он вспомнил день, когда произошла размолвка. Из театра он привез ее к себе домой. Старики, к счастью, уже спали, Виктор бесшумно отворил дверь, и они прошли в его комнату. Таня настороженно села в кресло. Виктор торопливо достал неполную бутылку коньяку, две рюмки и громадный апельсин. С бьющимся сердцем смотрел он на ее лицо, очень молодое, чистое, нежное, с грустными, узкими темно-карими глазами. Таня была в новом ворсистом черном платье с янтарным кулоном на груди. С ней было очень легко и счастливо. Она была доброй, ничего не требовала и ничего не жалела для него, говорила, что ей даже нравится чувствовать себя свободной, не связанной бытом, постоянной пропиской и брачными печатями. И было хорошо, что она такая. Не очень нравилось все это только матери Виктора. Несколько раз она говорила, что он компрометирует эту милую девушку, задерживая ее у себя допоздна, что она заслуживает большего к себе уважения, что он мог бы решиться и на серьезное. Полушепотом рассказывая Тане о делах в редакции, слегка суетясь, он торопливо чистил апельсин, а Таня напряженней, чем обычно, слушала его, уложив свой мягкий, очень юный подбородок на ладонь правой руки, локоть которой поставила на круглое, тоже очень юное свое колено. Она молчала и была чем-то удручена… Чем? Виктор попытался узнать, но Таня не сказала ни слова — ни сейчас, ни потом, когда были выпиты рюмки и он целовал ее, забывая обо всем и все-таки помня, что нельзя слишком шуметь, а это было почти невозможно. Потом они приводили себя и комнату в порядок, беззвучно выходили из квартиры. Виктор, как обычно, ловил такси, чтоб проводить ее, но на этот раз полчаса не мог поймать машину, а когда наконец поймал и уговорил таксиста ехать в почему-то невыгодный ему район, на часах было половина третьего. Он усадил Таню, сунул ей три рубля и с улыбкой сказал: «До скорого, мадам, на этот раз поедешь без сопровождающего…» Таня неожиданно всхлипнула, швырнула ему деньги и резко, как чужая, сказала: «У меня свои есть… И… И хватит!» — громко, перед самым его носом захлопнула дверцу, и машина ринулась в темноту. Несколько минут Виктор стоял неподвижно на тротуаре, сконфуженный всем, что случилось, потом побрел к своему подъезду. С тех пор они не виделись, даже ни разу не позвонили друг другу. И дело тут не в его бестактности, а в Тане. В его доброй Таньке что-то произошло. Она теряла ненавязчивость, безоглядность и доброту, все то, что он всегда чувствовал и ценил в ней. Незаметно для себя она становилась похожей на других. А если говорить, как принято в книгах, о серьезных намерениях, так они пока что у него напрочь отсутствовали…

Утром, когда Виктор проснулся, койка Лаврухина была пуста, зато в другой крепко спал Аксютин. Траулер, мелко сотрясаясь от двигателя, продолжал свой путь. Однако, как скоро узнал Виктор — за завтраком, пока он безответственно спал, «Меч-рыба» подошла к Тюва-губе, три часа выжидала свою очередь, взяла соль, пресную воду и догнавших ее третьего механика, помтралмейстера и двух матросов. А он ничего этого не видел!

Виктор допивал в салоне чай, рассеянно смотрел на серое небо в круглых иллюминаторах, на доску Почета с чрезмерно, до невозможности серьезными лицами стармеха, Гены, Аксютина, боцмана Косых и других, незнакомых ему моряков.

Смотрел Виктор на них и с досадой думал, что если всегда так долго будет спать, то ничего не увидит и не соберет нужного материала: в запасе у него не так-то много времени. О Тане он старался не думать.

С этими мыслями пришел Виктор в ходовую рубку и вдруг у штурвала увидел Шибанова, молчаливого, сдержанного, в вырезе грубой брезентовой куртки синела матросская тельняшка. На приветствие Виктора он едва кивнул — узнал ли?

Да и Виктор с трудом узнал его. Из вчерашних разговоров с Лаврухиным он помнил, что Шибанов — матрос первого класса и поэтому, как и Гена, несет вахту на руле в Кольском заливе. Движение здесь большое, а фарватер не очень широкий — не то что в море, и вахта на руле доверяется только опытным матросам. Нес Шибанов эту вахту исправно, без слов и быстро выполнял все, что приказывал Лаврухин, а приказывал тот с явным удовольствием, чуточку даже демонстративно.

На лице Шибанова не было никаких следов перепоя. Оно не излучало свет и счастье, как лицо Гены. Но во всей его плотной, слегка скованной фигуре отчетливо угадывались уверенность в себе, уважительность к делу. Глаза смотрели умно, цепко, и Виктору было жаль, что вчера у него так нелепо все получилось…

Всей кожей чувствовал Виктор враждебность к себе, исходившую от Шибанова. Он отошел к боковому окну и стал смотреть на темно-серую полосу берега, на широкие расселины в дикой породе, на редкие суда, шедшие туда и обратно по этому же Кольскому заливу. Виктор уже немножко разбирался в типах судов и по силуэту мог отличить сухогрузный корабль от танкера и промыслового.

Вдруг привычный гористый берег исчез.

Впереди по ходу траулера неоглядно, до самого горизонта синело море. Потянуло ветерком, в рубке заметно посвежело, и «Меч-рыба» слегка покачнулась…

Он, не отрываясь, смотрел вперед.

— Баренцево? — спросил он у Лаврухина.

— Оно! А за ним океан, шумный, рыбный, кормилец наш! Отоспались, отгуляли свое… Начинается наша пора!

Не прошло и десяти минут, как Виктор увидел подводную лодку… Да, да, это, без сомнения, была она — узкая, длинная, с обтекаемой рубкой над корпусом, с белым бурунчиком у острого носа и с легким завихрением воды за кормой. Двигалась лодка очень быстро — куда до нее их «Меч-рыбе»! Интересно, она атомная или простая?

Вспомнил главного редактора и тот бесхитростный куплет из песенки, последнюю строчку которого он решил взять для названия своего репортажа. И почему-то Виктору вдруг стало неловко. Послал его главный за материалом о рыбаках и их труде, о том, как они героически, невзирая ни на какие тяготы, дают стране рыбу, но здесь, на негладкой, с вмятинами, местами ржавой, полуизношенной палубе «Меч-рыбы», среди сетей, бобинцев, кухтылей, бухт тросов и неистребимого запаха тухловатой рыбы, среди всех этих бесконечных разговоров о штормах и шкерке, о водке, о женщинах, о радостях и горестях моряцкой жизни, — здесь все те точные и торжественно кабинетные слова и понятия о подлинной сущности и красоте труда как-то померкли, пожухли. Их невозможно было произнести вслух. Что-то заметно сдвинулось, переместилось в том, как Виктор понимал задание своей редакции…

Кроме Виктора и Шибанова, в рубке был Сапегин и старпом, они внимательно, молча и как-то напряженно смотрели вперед, будто первый раз выходили в море…

Впрочем, рядовые рыбаки, как заметил Виктор, никаких чувств не испытывали, выйдя из залива. Большинство даже не высунуло носа из кубриков. Лишь на палубе перед рубкой отрывисто грохала кувалда: тралмейстер Курзанов со своими помощниками и матросами вооружали третий, запасной трал.

Северьян Трифонович был уже не в мешковатом синем костюме, а в промысловой ватной фуфайке, в солдатской цигейковой шапке с подвязанными вверху тесемками и большим, в чехле, ножом у широкого солдатского ремня. Изредка он покрикивал на мрачного, с опухшим левым глазом матроса: «Аккуратней, Гвоздарев!», «Думать надо, Гвоздарев!»

«Так вот он какой, этот Гвоздь!» — Виктор, пожалуй, даже с излишней прямотой уставился на матроса.

Курзанов положил на планшир ус сращенных стальных тросов, упер в него зубило, а Гвоздарев, широко размахиваясь, накрыл его тяжеленной кувалдой, но накрыл не точно, по краю, будто целил не по зубилу, а по руке тралмейстера.

— Дай мне, Северьян, он сегодня одноглазый! — попросил Семен Грунин, молодой бородатый здоровяк. — Изуродует тебя… Пусть второй глаз у него целиком откроется, тогда подпускай к инструменту…

— Колоти! — приказал Северьян Трифонович, и, когда матрос опустил кувалду более удачно и наконец отрубил ус, Курзанов ответил Грунину: — Не скаль зубы, лучше еще раз проверь с Васькой трал. Он хоть и считается, что новый, а сам знаешь, какие дыры и перекосы бывают…

— Знаю, — сказал Грунин и кивнул на Гвоздарева. — Отпустил бы ты его все-таки. — Матрос злобно посмотрел на Грунина. Тот отошел к «Ваське», Василию, второму помощнику тралмейстера, который сел на судно в Тюва-губе, и Виктор стал с интересом рассматривать его.

Василий был нестарый, но очень уж морщинистый и худой. Вид слегка пришибленный — может, оттого, что опоздал к отходу в Мурманске? Они на коленках ползли по огромному, расстеленному на палубе тралу; мимо них и Виктора то и дело сновал толстый и шумный боцман Косых в лоснящейся от масла стеганке, с кривой черной трубкой в зубах и хитроватым — не то что на доске Почета — лицом. Он то проходил с ведерком, наполненным масляной краской, — кому-то велел подкрашивать надстройку, то с тяжелым мешком на плече, и зычный голос его перекрывал стук двигателя.

— Не забудьте получше смазать тавотом ролики! — крикнул он Курзанову, потом что-то втолковал появившемуся у лебедки под ходовой рубкой мотористу.

Виктор смотрел на них, слушал их крики и легкий посвист ветра и враз позабыл о молчаливой враждебности Шибанова. Он с наслаждением курил сигарету, чувствуя, как ветерок рвет и уносит выдыхаемый дым, поглядывал на бескрайнее синевато-серое, неровное от мелких волн море, приятно покачивавшее судно, щурился от яркого, нежаркого пока солнца, слушал хриплые крики редких чаек, и сердце его билось длинными радостными толчками. И вместе с этой не до конца еще осознанной радостью к нему приходила уверенность: все-таки он молодец — правильно сделал, что ушел в этот рейс на «Меч-рыбе»…

— Загораем? — раздался за спиной голос Перчихина. Он был в полосатой лыжной шапочке с болтающимся помпоном и в брезентовой куртке, неожиданно придавшей ему спортивный и бывалый вид. — Красиво? Дух захватывает?

— А тебе что, не очень?

— Нет, почему же… Но знаешь — привычка. — Перчихин достал из пачки сигарету и, приблизив к Виктору лицо, прикурил от его сигареты, и сделал он это совсем не случайно, а чтоб показать, что он не в обиде на Виктора за то, что тот вчера после ужина не дождался его, и что по-прежнему питает к нему доверие. Прикурив, Перчихин глубоко затянулся. — В первом рейсе все глазеют по сторонам, и правильно делают — поэтично, волны, ветер и чайки, а вот когда рейс не первый и начинаешь вкалывать по-настоящему, все становится на свои места и тебе уже не до красот природы… Впрочем, тебя это не касается: вкалывать тебе придется не за рыбоделом, а за столом. Будут же счастливцы, кого ты отметишь, — на весь Союз пойдет слава!.. («Он это в шутку или всерьез?» — подумал Виктор.) Обязательно подкинь своим читателям побольше заполярной романтики, чаек, волн, пены, незаходящего солнца и еще не забудь высоких заработков. После твоих статей, по замыслу пославшего тебя начальства, сюда должна хлынуть молодежь, чтоб испытать свои нравственные и физические силенки, да и помочь государству в добыче ценного пищевого продукта… Очень нужна здесь рабочая сила!

Виктор громко рассмеялся:

— Ну и тип ты! Тебе ли с твоими отвратительным характером и способностями заниматься черной работой на море?

Да, Виктор смеялся, но опять, как и вчера, что-то стало беспокоить его, потихоньку давить изнутри, мешать радоваться морю, чайкам, дальним берегам и невольно сбивать с нужного лада и настроя. И потом, Виктору было не совсем ясно, как Перчихин относится к нему.

— Никакой я не тип, Витечка, — ответил тот, — просто вижу все не так, как хотелось бы, а как оно есть. Писать можешь все, что от тебя требуют, но сам-то должен знать, почем все стоит. Рыбаку надо заработать, и побольше, чтобы получше обставить квартирку, если есть жена, чтобы получше одеться и напиться. Для этого и ходят в море и терпят тяготы, а не ради этой синевы и белокрылых чаек…

— А ты зачем ходишь в море? — посмотрел ему в глаза Виктор.

— И я хожу ради денег, — с невозмутимым спокойствием, вроде бы даже слегка любуясь своей откровенностью, ответил тот и щелчком выбросил в море сигарету, докуренную до самых пальцев. — А ты разве откажешься от положенного тебе гонорара за то, что напишешь о «Меч-рыбе»?

— Нет, зачем же… — замялся Виктор, — но я ведь приехал сюда не ради заработка…

— А кто тебя знает, зачем ты приехал… — Перчихин вдруг улыбнулся, подумав о чем-то своем, и Виктор понял; хорошо сделал, что не поспешил вчера открыть перед ним все карты: дружба дружбой, но что-то надо оставлять и при себе. — И командировочные небось получаешь, и оклад идет… Все мечтают, чтоб побольше загрести… Ну не надо, не обижайся, Витечка! Прости, если не то сказал… Я уж без выкрутасов и подхода, по-честному. Все мечтают, чтоб побольше, и я такой же. Какой дурак будет ходить за Полярным кругом, мерзнуть и мокнуть за так? Я тоже прилично зашибаю, но не спешу с деньгами в «Арктику» и в другие места. Денежки мне пригодятся на более важное, когда вернусь во Львов… Кому мы нужны без них? А пропивать… Нет. Ненавижу пьянчуг и толстокожих. За это кое-кто из команды меня не жалует. Хочешь, чтоб тебя любили, — будь как все, прими их образ мысли, опустись до них, и ты будешь свой парень, кореш и в чести… Ну как тебе штурманы? Как Лаврухин?

Виктор знал, что хотел услышать от него Перчихин, и сказал:

— Хорошие ребята. Свойские. Я уверен, что они ходят в море не только ради денег…

— Верь, пожалуйста… Кто тебе запрещает? — с вымученной улыбкой сказал Перчихин. — Тебе нужно в это верить, иначе не пойдет то, что ты напишешь, но сам-то, Витечка, ты должен знать, что нет таких в тралфлоте, да и в «Мурмансельди» днем с огнем не сыщешь. И никому здесь ни до кого нет дела, каждый думает о себе…

— Отойдите, ребята, — попросил Северьян Трифонович, растягивая возле них полотно трала, и они перешли на другой борт.

Мимо них то и дело проходили рыбаки, без особого любопытства поглядывали на Виктора и довольно неприязненно на Перчихина. Тот, видно, уже привык к этому и не обращал на них внимания. Впрочем, иногда обращал, когда проходили особенно нелюбимые им рыбаки: тогда по его лицу пробегала едва уловимая тень недоброжелательности. Но, видно, хуже всех относился к Перчихину, а заодно и к Виктору Гвоздарев. Неопрятный, в грязной стеганке с клочьями торчащей ваты, он злобно поглядывал на них.

Виктору стало неуютно и вроде бы зябко. Он поежился и осмотрелся. По правому борту уже черной тучей проходил крутой остров Кильдин, по левому — рыжела низкая полоса, очевидно, полуострова Рыбачьего. Кое-где по живому серому горизонту темнели дымки почти невидимых отсюда судов.

— Спустимся ко мне, — предложил Перчихин, — чего здесь торчать? Успеешь намерзнуться.

— Пошли.

Виктору вдруг захотелось тепла и уюта, хотя настроение было плохое. Как и в Мурманске, над ним нависла тень недовольства собой. И все сильней и отчетливей рождалось несогласие с Перчихиным: уж слишком легко и просто объясняет он все… Почему? Чтоб удобней было жить? Чтоб всегда казаться непогрешимым и правым? Чтоб доказать себе что-то? Но что в таком случае? Что?

В кубрике Перчихин мигом вытащил из чемодана колоду истрепанных карт и ушел в соседний кубрик кого-то позвать. Когда он открыл дверь, Виктор услышал переборы гитары и негромкое пение. Пел, без сомнения, Гена, ему кто-то подтягивал, и Виктор четко представил себе его лицо, строгое, но вместе с тем ясное и чем-то очень счастливое, его взгляд, его светлые волосы.

Надо было с утра зайти к нему и поговорить обо всем. Ведь решил же… «А вдруг его сейчас приведет Перчихин?» — внезапно подумал Виктор.

Нет, надеяться на это было трудно.

Перчихин привел какого-то незнакомого длинноволосого парня с пронырливыми мышиными глазками и мелкими частыми зубами. Присаживаясь за стол, Перчихин сказал:

— Не захотел Вовка — и черт с ним. Втроем будем играть.

Играли вяло, зато непрерывно сыпали анекдоты. Но Виктору все равно было не по себе. Тянуло на палубу, под тусклое заполярное солнце.

— Слушай, а ведь Северьян добрый мужик, — неожиданно сказал Виктор, козырем червей кроя десятку Перчихина и выходя из игры.

— Ничего… А почему ты вдруг вспомнил о нем?

— Да просто так…

— Ничего мужик… — рассеянно согласился Перчихин. — Ты хочешь, чтоб я сказал, как оно есть или как тебе хочется?

Виктор опустил на кулак голову.

— Валяй как есть…

— Не знаю, добрый ли он мужик, но промысловик он идеальный: не ломает голову над высшими проблемами бытия. Для него весь смысл жизни — не потерять трал, правильно вооружать его, чтобы хорошо раскрывался и черпал как можно больше рыбки. Самоотвержен до чертиков! Стоит ему оставить на грунте последнюю шкуру — свою готов содрать и пришить к тралу. В буквальном смысле живет на износ! Ради трески и окуня… Поэтому в большой чести у судового и флотского начальства. Да и сам стал маленьким начальником: предсудкома выбрали, властью наделили, отсюда в нем и апломб… Любит поиграть и в благодетеля: пытается выбить комнатушку для Шибанова. Да пока что не удается. Еще любит он поиграть в скромника: судовой комитет решает, чьи физиономии приклеивать на доске Почета, так вот несколько раз голосовали за его, курзановскую, конопатую личность, да он ни в какую — сам, дескать, председатель комитета, неловко. А в общем-то он мужик отчаянный, не то что Васька, тот законченный трус: сколько ходит в море, а волны боится…

— Что так? — спросил Виктор.

— Смыло его года два назад волной за борт вместе с отходами от шкерки, швырнули ему спассредства, да он от страха не заметил круга, зато новая волна пожалела, зашвырнула его на ту же палубу. С тех пор он трясется, видеть не может даже небольшой волны — бледнеет, речь теряет и норовит уползти с палубы…

— Почему же он не списывается на берег? Другой бы на его месте…

— Где он еще столько заработает?

Пока они играли, несколько раз отворялась дверь, и в кубрик зачем-то заглядывали разные люди — то Бубликов, то бородатый Грунин, то еще кто-то.

Через три партии Виктор не выдержал и сказал:

— Ребята, не надоело еще? Хватит. Да и некогда мне: ведь я на работе… Пошли наверх?

— Чего вы там не видели? — сверкнул мышиными глазками Петька. — Насмотритесь еще…

Виктор вышел из кубрика и двинулся по трапу вверх.

Лучше б и не спускался к Перчихину. Наверно, тот прав почти во всем. Но легче от этого не было. Ругал или хвалил тот тралмейстера? Скорей хвалил. Но лучше бы уж молчал. Впрочем, кто его знает… И потом… потом… Так ли уж плохо, что Северьян Трифонович не ломает голову над высшими проблемами? Так ли они нужны рыбакам? У них полно своих… К тому же не совсем еще ясно, что Перчихин имеет в виду, говоря об этих проблемах. А что даже небольшая профсоюзная власть на судне немного изменила старшего мастера по добыче рыбы — так это ж и понятно. Но какой он в целом — стоящий или только кажется таким?

На палубе все оставалось по-прежнему: те же люди возились с тралом, задувал тот же ветерок, но уже было не так прохладно. Солнце, что ли, вошло в силу?

Курзанов и Василий работали на разных краях расстеленного трала. Виктор присел на корточки рядом с Василием, помедлил немножко, чтоб помтралмейстера привык к нему, и спросил:

— Скоро мы придем к своему квадрату?

Воткнув в борт куртки деревянную игличку, Василий пожал плечами:

— У них спросите, — он кивнул на ходовую рубку, где за стеклом виднелись Шибанов, Лаврухин и капитан. — Они знают точней.

Виктор решил подняться в рубку, но, увидев холодное и безучастное лицо рулевого, раздумал. Постоял на корме, содрогавшейся от работы гребного винта, и, заметив на полубаке Бубликова — совершенно рыжего и нескладного Бублика, чем-то напоминавшего Колю, но более уверенного и общительного, — полез к нему по трапу. Тот сидел на толстых мотках сетей.

Шмыгнув носом, Бубликов вежливо пододвинулся, и Виктор присел рядом. Что знал он об этом парнишке? Да почти ничего: приехал в Мурманск с периферии, завалил какой-то экзамен в мореходку и пошел матросом в траловый… Хотелось потолковать с ним, вызвать на откровение: неужели он настолько безвольный, что во время стоянок в порту ему требуется «конвоир»? Разговор предстоял не короткий, а здесь, на полубаке, дул такой пронизывающий до костей ветер, что Виктор вмиг закоченел.

— Сейчас вернусь, погоди… — Виктор сбегал в каюту, надел плащ, пришел на старое место. Бубликова там уже не было…

Что ж это он? Ведь не на вахте же…

Какое-то время Виктор сидел один.

На душе было тягостно и одиноко. Опять закралась мысль, что честней было бы отказаться от этой командировки, но теперь поздно об этом сожалеть, надо действовать, вникать и разбираться.

«Меч-рыба» полным ходом шла вперед, ее слегка покачивала небольшая плотная волна, но это было совсем не опасное, скорей даже приятное покачивание.

Виктор постоял у небольшого медного колокола на полубаке, оглядел сверкающее море, послушал тугой плеск и шелест волны разрезаемой форштевнем траулера.

Шибанов по-прежнему был у штурвала. Рядом с ним расхаживал Лаврухин, а Сапегин с крыла рубки смотрел в бинокль.

Виктор слез с полубака и пошел к ходовой рубке. Нечего обращать внимание на Шибанова!

— Скоро будете ловить? — Виктор поднялся к капитану.

— Нет. Еще около суток ходу до Норвежского желоба, — не отрывая от глаз бинокля, сказал Сапегин. — Руководитель группы наших кораблей сообщает, что приборы фиксируют там скопления трески и морского окуня. Не очень густые, но кое-что можно взять, и капитаны судов, промышляющих там, подтверждают и указывают координаты…

Сапегин шагнул в рубку, подал команду рулевому и громко, властно, каким-то совсем новым, непривычным для Виктора голосом отдал приказ по переговорной трубе в машинное отделение.

Сильней застучал двигатель, и судно чуть изменило курс.

Сапегин взял с полки, где лежали карты и лоции, какую-то толстую, обтрепанную книгу и, с озабоченным лицом присев к штурманскому столу, раскрыл ее и погрузился в чтение.

Сейчас ему было не до Виктора, и тот с горечью подумал: никому он здесь не нужен, но зато все они, все, вплоть до Бубликова и Коли, нужны ему… Что он без них?

Виктор спустился по трапу, заглянул в салон и увидел там Дрыгина — старшего мастера по рыбообработке.

Длинноногий и тощий, в измятом коричневом пиджаке и брюках с пузырями на коленях, он стоял у стола со шкерочным ножом в одной руке и вырезанной из доски рыбиной в другой и проводил инструктаж — показывал новичкам, как нужно разделывать рыбу: подавать на рыбодел, отхватывать голову и потрошить.

Виктор неслышно встал за матросами. Был тут и Коля в своем затрапезном морском кителе с засаленным у затылка воротником. Он нервно помаргивал и внимательно тянул в сторону Дрыгина длинную, с большим кадыком шею, брал вслед за другими нож, рыбину и проделывал ножом все необходимые движения.

— В одну минуту опытный шкерщик может разделывать до шестнадцати штук! — утверждал Дрыгин.

— Шестнадцать? — удивился Коля. — Значит, в четыре секунды — одну? Для этого нужно быть фокусником!

— И ты будешь, и все вы будете такими фокусниками! — заверил их рыбмастер и принялся поучать дальше. — Только старайтесь, ребятки, постичь всю премудрость шкерки. Что для этого надобно? Многое. Перво-наперво — хорошенько наточить нож, потом — правильно, свободно, легко стоять у рыбодела, далее — досконально изучить строение внутренних и наружных органов рыбы, беречь все движения и каждую секунду вахтенного времени…

Виктор ухмыльнулся: учитель!..

До чего же в разных измерениях живут люди, поневоле вспомнишь тут Перчихина с его мрачноватой сверхтрезвой философией… Черт побери, может, и ему, Виктору, испытать свои силенки в шкерке и вслед за другими новичками взять в руки шкерочный нож и эту деревянную рыбину, грязную, залоснившуюся от десятков ученических рук и сильно изрезанную во время дрыгинских лекций?

Он не сделал этого, однако с интересом слушал и смотрел на движения руки и лезвия: это могло ему пригодиться. Виктор и не заметил, как проторчал в салоне добрых полчаса, и, когда рыбмастер, пожелав удачи, отпустил новичков, он задержал Колю.

— Все усвоил? — спросил он дружелюбно.

— А чего там, — чуть отстранился от него Коля, — шкерить — не часы на конвейере собирать…

— Итак, сколько будешь давать рыбин в минуту?

Худое Колино лицо с сероватой кожей чуть дрогнуло, оживилось, в глубине его глаз мелькнул плутоватый проблеск:

— Для начала одну! Но чтоб по правилам, чтоб не в брак…

— Ага, значит, боишься, что шею намылят, продраят, пропесочат?

— А вы что думали? — в тон ему ответил Коля. — Попробуй попорть рыбу! Гад буду — в салон не пустят, жрать не дадут, а что делать в море без жратвы?

Не такой уж он был забитый, как показалось.

— Держись Шибанова — не пропадешь! — сказал Виктор. — Ты, я вижу, парень не промах…

— Вроде бы, да пока что все промахивался.

Виктору не хотелось никого видеть и тем более показывать своего самочувствия. Уж слишком глубоко врезались в него слова Шибанова о предшественнике по койке.

Голова болела, но Виктор терпел: то и дело глотал слюну, зевал, морщил лоб. Изнутри подкрадывалась тошнота, сдавливала горло. Виктор усиленно делал вид, что ничего не случилось, старался думать о чем-либо другом.

— Ну, как дела? — спросил Аксютин, проходя мимо.

— Ничего. — Виктор даже постарался улыбнуться.

— Главное, не уходить с палубы, быть на ветру и хорошо есть, — сказал второй штурман.

Значит, Аксютин все понял? Боже мой… Неужели по нему, Виктору, все видно? Есть он совершенно не хотел. Но чтоб Аксютин не подумал, что он совсем уж плох, Виктор спросил:

— Скажите… Я давно хотел узнать у вас — почему Северьян Трифонович так интересуется Норвегией?

— Отец его в войну погиб под Киркенесом, — сказал Аксютин. — Когда наши войска брали город. Недавно туда ездила делегация из Мурманска, и вот знакомые рыбаки, которые были в ее составе, рассказали Северьяну, что видели там памятник на братской могиле и его фамилию на граните, свежие цветы у подножия. Помнят норвежцы наших солдат. Ну, я пошел…

Виктор ругнул про себя Перчихина (вот оно какое, «хобби» для Курзанова — Норвегия!) и тут же привалился плечом к надстройке. Он уже едва стоял на ногах. Зеленовато-черные волны с закручивающимися гребешками пены все острей поблескивали на солнце, все неистовей кричали чайки, все туже натягивались и подрагивали стальные ваера, тащившие по дну трал.

Палуба ритмично опускалась и поднималась под ногами, и Виктор больше не мог стоять. Усилием воли он быстро прошел мимо рыбоделов, открыл дверь надстройки и, цепко держась за поручень, пошел по трапу вниз.

Хотелось прилечь, зарыться головой в подушку и обо всем забыть. Заснуть. Проснуться, когда море успокоится и тошнота пройдет. Он потянул на себя дверь каюты. В графине, пристроенном к зеркалу, неслышно плескалась вода. Под ногами слегка покачивало пол (моряки даже в каюте называют его палубой), и тоненько, болезненно поскрипывала открытая дверца стенного шкафа.

В каюте было душно, как в бане, — почему-то не выключались грелки, — и еще сильней болела голова. Скорей бы лечь и уснуть! Виктор скинул плащ, сбросил туфли и полез за низкий бортик койки.

Лег поверх одеяла, вдавил лицо в жесткую подушку и закрыл глаза. На лбу выступила испарина. Трудно было дышать. Все назойливей скрипела дверца шкафа.

Хоть бы забыться и уснуть. Он не помнил, сколько времени пролежал так, и вдруг сквозь дремоту услышал полный участия голос Лаврухина:

— Как самочувствие?

Не открывая глаз и не поворачивая головы, выпалил:

— Прекрасное!

— Не надо только сдаваться… На море пока балла четыре, но будет и больше — дело идет к этому, потому что у меня аппетит разыгрывается. А это к штормику. Другие крошку в рот взять не могут в качку, а я наоборот. Прямо стыдно: всех объедаю. Очень советую вам не лежать, а ходить и побольше съесть за ужином, чтоб не было в желудке пустого места. Сами знаете, природа не любит пустот, а перед штормом особенно…

Виктору при одном упоминании о еде стало еще хуже. Скорей бы Лаврухин ушел, но тот медлил.

— Что ж вы не побеспокоились о себе? — спросил он. — При таком деле очень помогают апельсины. Ловите! — И он катнул по одеялу к лицу Виктора два больших оранжевых апельсина.

— Спасибо… — выдавил Виктор и, когда третий штурман исчез, в две минуты расправился с ними, стало легче. «Тоже, наверно, хочет быть героем репортажа или просто так? — подумал Виктор. — Он и станет им, главного это устроит, и читателям будет интересно… А Перчихина все-таки надо упомянуть. Никто здесь не хочет понять его, один я…»

Виктор лежал и вспоминал о том недавнем времени, когда он прочно, обеими ногами стоял на суше, когда вокруг него шумела огромная Москва, вспомнил забитую столами и шкафами редакционную комнату, красивую и милую Таню с добрыми глазами. И вдруг понял, только сейчас понял, что́ у них случилось тогда, что́ произошло! Ведь никогда больше не увидит он ее, сколько бы ни писал ей писем, ни посылал телеграмм, ни звонил…

Острая, невыносимая волна нежности, тоски и раскаяния затопила его. Виктор изо всех сил сжал виски, чтобы не пускать, уберечься от воспоминаний, уйти от них, сделать вид, будто их и не было.

Превозмогая себя, он встал, накинул плащ и выбежал из каюты. В узком холодном коридоре его бросало от переборки к переборке. Вцепившись руками в ледяной поручень, поднялся вверх и едва успел подбежать к борту, как его вывернуло.

Ветер, пахнущий снегом и скалами Норвегии, освежил Виктора, и он глотал его широко открытым ртом.

В душную каюту не хотелось возвращаться, и он прошел по борту к рыбоделам, оттуда доносились оживленный разговор, смех, музыка. Пока он валялся, разбирался в своих ощущениях, рыбаки уже вытащили и опорожнили трал, снова опустили его в море, и ваера по-прежнему были натянуты, как постромки у тяжеловозов.

Волны с ревом кренили «Меч-рыбу» то вправо, то влево, с клекотом и плеском бросались на борт, перехлестывали судно, и оно шло, ныряя и черпая воду. Матросы работали быстро, четко, размеренно, время от времени точили на оселке ножи, перекрикивались, пересмеивались сквозь вой и грохот моря, словно и не было волнения, и не крепило их судно с борта на борт, и не пронизывал резкий простудный ветер.

Виктор с трудом дотащился до своей надстройки и опять перегнулся через борт.

— Крепче держитесь! — крикнул ему Аксютин сквозь шум ветра. Он был в старой мичманке и черном непромокаемом плаще. — По метеосводкам, море разгуляется до шести-семи баллов. — Он улыбнулся Виктору и пошел к трапу, ведущему к ходовой рубке.

Что он хотел сказать своим «крепче держитесь»? Чтоб Виктор в прямом смысле крепче держался за фальшборт — может смыть — или чтоб не поддавался шторму, не падал духом и был в форме?

— Эй ты, чернильная душа! Иди к нам, сырой печенкой угостим, легче будет! — вдруг крикнул Шибанов под дружный хохот рыбаков.

Виктор ринулся к надстройке, дернул тяжелую дверь и стал спускаться в горячее и тесное нутро судна. Теперь его душила не только дурнота, но и стыд.

Он нащупал ручку каюты, разделся, лег и вытянулся пластом. Натянул на себя одеяло. Закрыл глаза и погрузился в тяжелый, горячечный, прерывистый сон с ужасами и кошмарами. А когда проснулся, ничего не изменилось, и он подумал: как хорошо сейчас на суше, дома, в его комнатушке с аквариумом, в котором плавают среди водорослей моллиенезии и меченосцы… Да, да, меченосцы, хотя нет у них впереди никакого меча, как у той сильной и грозной рыбы, давшей название их судну, которое сейчас швыряет с волны на волну, бьет, мотает, охлестывает. Но оно не сдается, оно работает…

Виктор опять подумал о Перчихине: хватило же у него совести просить «приподнять» его в репортаже! А сейчас, между прочим, мог бы прийти. То ни на шаг не отставал, а то забыл о его существовании…

И старпом хорош. Даже не заглянет. То заботился о каждом шаге, а то исчез, словно смыло его за борт. Нет, с ним все ясно. Никуда он не исчез. Он теперь совершенно спокоен: корреспондент из Москвы валяется в койке беспомощный, безвредный и не в силах собирать материал, который может чем-то помешать ему, Котлякову…

Внезапно дверь каюты открылась, и в проеме ее появился Гвоздарев. Мрачный, неопрятный, он потоптался на порожке, не извинился, что сунулся сюда по ошибке.

— Жив еще? Ну-ну, хлебни нашего! Лично удостоверься, как живет рыбак, — прохрипел он и закрыл дверь. Не хлопнул в сердцах, а именно прикрыл. Заранее все обдумал. По рассказам штурманов, он был скандалистом, пьяницей, бил жену и детей. Не раз за мелкое хулиганство подметал мурманские улицы.

Немного спустя Виктор опять забылся и уснул. Разбудил его зычный голос Лаврухина:

— Виктор, ужинать! На камбузе рыбы нажарили… А потом будет кино.

— Спасибо…

Голос его прозвучал, как стон. Он мечтал об одном: чтоб Лаврухин исчез из каюты, и не видел его немощи, и никому на судне не говорил о его состоянии. Впрочем, теперь поздно скрывать.

«Ни на что ты не способен, Виктор. Слабак слабаком. По собственной дурости сунулся в море: правильно тебя раскусил секретарь комитета комсомола тралфлота. Надо было сидеть на берегу, ходить по судам и собирать материал. А насчет того, что сказал тебе капитан-директор БМРТ «Лев Толстой»… Что ж, в общем, прав был старик: не за свое ты взялся дело и напрасно прикатил в Мурманск. Никогда не понять тебе настоящих рыбаков. А может, все, что произошло с тобой, не случайность, нет в тебе того, что должно быть у истинного журналиста, без чего не отстукаешь на пишущей машинке ни одной стоящей, правдивой и поэтому нужной людям странички?..»

Точно. Так оно и есть. Еще сутки провалялся Виктор в койке, а между тем жизнь на судне шла своим чередом: сменялись вахты, в штурманскую рубку уходил то Лаврухин, а возвращался и укладывался спать Аксютин, то наоборот; по трансляции звучали команды, безнадежных сонь и лежебок расталкивал боцман, и по коридору грохотали полуболотиые сапоги — матросы шли к рыбоделам.

Однажды к Виктору заглянул Северьян Трифонович (правая рука у него была забинтована и сквозь толстую сыроватую повязку на тыльной стороне ладони расплылось красно-бурое пятно) и поставил на стол миску с солеными помидорами и кислой капустой:

— Витька, слазь! Примет их твой организм, покушай… Нужно будет еще, не стесняйсь, полезай наверх к трубе и бери из бочки сколько влезет…

Тралмейстер оставил на столе миску и ушел.

Часа через два Виктор спустился с койки, взял помидор и с жадностью съел его. Потом сунул в рот щепоть капусты с алыми ягодами клюквы, кружочками морковки и ощутил одуряюще-вкусный запах тмина.

Северьян Трифонович был прав: его истощенный организм принял эту пищу. Виктор тут же съел все помидоры и капусту, запил вкусным рассолом и почувствовал огромное облегчение.

Он позволил себе даже понаблюдать за осьминогом в банке, за вкрадчивыми движениями его темно-лиловых щупалец. Аксютин время от времени клал в банку разную морскую живность из трала: рачков, рыбешек, водоросли — авось что-нибудь придется по вкусу этому чудищу с тремя сердцами и голубой кровью и он дотянет до Мурманска, а там, как говорил второй штурман, можно будет проконсультироваться у знающих людей и, на радость его детям, поселить морское чудище в аквариум…

Питался теперь Виктор только капустой и помидорами. Аксютин показал ему дорожку на верхнюю палубу к трубе, где стоит ларь с хлебом и бочка с капустой и помидорами, накрытая брезентом и завязанная веревкой.

Виктор по-прежнему временами травил, выбегая из каюты, но все-таки что-то изменилось в нем. Или он чуть привык к шторму, или шторм приослаб… Впрочем, вряд ли стала меньше волна и тише ветер. Море последовательно и мерно гнало волны, и в этой рассчитанной математической мерности была его гибель.

Однажды Лаврухин вернулся с вахты и сказал:

— Пустяки, не с вами первыми… Говорят, в шторм перед самим Нахимовым держали на всякий случай ведерко, и даже непобедимый Нельсон перед Трафальгарской битвой пластом лежал, травил, но принимал доклады своих офицеров и давал точные, безошибочные распоряжения… Ничего особого! Некоторые команды подводных лодок, по словам корешей, в шторм перегибаются с мостиков боевых рубок и травят. Куда попрешь против организма? Главное — не вешать носа и побольше есть, чтоб в животе не образовывались пустоты…

— Это я уже слышал. — Виктор через силу улыбнулся. Это была его первая улыбка за последние три дня.

— Так выполняйте!.. Раз вы на море — вы моряк, и все его законы касаются и вас. Начните с салона: там ушица — экстра-класс! Съедите и ложечку оближете — синекорый палтус. И ешьте сколько влезет, хоть три килограмма… На пользу пойдет! И еще совет — нужно побриться. Нельзя так запускать себя! На море этого не положено… Хотите, я вас побрею?!

— Ну что вы! Я сам… Только не сегодня.

— Вот именно сегодня. Вставайте! — приказал Лаврухин.

— Ладно, попробую…

Когда Лаврухин, как всегда выбритый и подтянутый, ушел на свою вахту, в каюте появился Аксютин, помял пальцами толстые щеки и поглядел на Виктора любопытными добрыми глазами.

— Хорошо идет рыбка в шторм! Один косяк обловили, но скоро напали на другой, такой же густой. И все больше треска, и крупная… Как бы не упустить косяк, ведь буя с флажком в такую волну не бросишь: пробовали — сорвало. Очень трудно определяться… Все время приходится соображать: при спуске трала ставим судно тем бортом к ветру, где находится трал, чтоб не нанесло на сети, не намотало на винт: намотает — беда! Не проще и при подъеме трала. Поворачиваем «Меч-рыбу» рабочим бортом к ветру и, как только появится в волнах кормовая доска, ставим судно кормой к ветру и даем малый задний… Ну и так дальше. Только и успевай мозгами шевелить, чтоб и люди, и судно, и сети, и рыбка были в порядке… Везет же нам на этот раз!

— Всегда так ловится в шторм?

— Не всегда, но частенько… Нынче удачный рейс, хоть и вконец подрали о камни один трал. Правда, Котляков опять мутит воду и хочет помешать…

— Как это? — Виктор поднял голову с подушки.

— По инструкции, продолжать лов можно при шторме в шесть баллов, и не выше. Сапегин да и почти вся команда за лов. Надо же наконец работягам хорошенько заработать. А вот старпом ни в какую… «Опасно, — кричит, — может смыть волной, техника безопасности не соблюдается…»

— А если по правде — опасно? — спросил Виктор.

— На море все опасно: в подводную скалу можно врезаться, на вахте простудиться, обледенеть, рыбной костью подавиться в салоне… Надо с умом работать, тогда все будет нормально.

— Но ведь трудно же ловить в шторм?

— А вам легко болтаться с нами, привыкать к нам, терпеть все и разбираться, что к чему? А потом писать, да так, чтоб самому не было противно? И в каждую командировку все как заново. Говорят, среди журналистов маловато долгожителей, куда меньше, чем среди водолазов, сталеваров и даже летчиков-испытателей. Есть же смельчаки, которые идут вкалывать в редакции… Верно? Сказать вам, что самое трудное для рыбака? Полный штиль. Однообразно, скучно. Характера своего не проявишь, да и рыбка в штиль почему-то без особой охоты лезет в трал. А при волне ничего, при волне можно жить…

Виктор с любопытством смотрел на него.

— Скажите, вы не потомственный моряк? У вас в роду есть морские бродяги?

Второй штурман улыбнулся.

— Был такой, а сейчас нет… Батя ходил стармехом на БМРТ в дальние рейсы, мать моя в молодости, говорят, была красивой женщиной. Многие на нее посматривали. Однажды батя пришел к твердому решению, что ни к чему при такой жене по шесть месяцев отсутствовать и смотреть на чаек и глупышей, а не на жену, и списался с судна. С тех пор работает на судоверфи…

— А как вы относитесь к этой проблеме?

— Мотаюсь, как видите, в море, и уже давненько…

— Почему же? Могли бы и на суше устроиться, быть ближе к детям, жене…

— Почему? Наверно, потому, что жена моя не самая красивая в Мурманске… Ну как там наш осьминожек — жив-здоров?

Виктору сейчас было не до осьминога.

— Как по-вашему, скоро утихнет море? — спросил он. — Сколько можно шуметь? Точно рассердилось на кого-то.

— Вряд ли оно скоро утихнет… Ветер все крепчает, балла на два еще может разогнать волну. — Аксютин сбросил мокрую куртку. — Как бы и вправду старпом не одержал верх: кое-кто за него, но Сапегин, весь судком с Северьяном во главе и большинство моряков против. При семи баллах не сможем работать, волна перехлестывать будет через палубу, рыбу смывать, да и по инструкции это не разрешается… Вам полегчало?

— Вроде бы…

— Пройдет, не огорчайтесь… А почему вы в рубку и в салон не приходите? Все вами интересуются… Сапегин вот хочет заглянуть и… — Не успел Аксютин докончить фразу, как скрипнула дверь и в каюту вошел капитан, краснолицый, плотный, и посмотрел на Виктора своими мягкими, ну совсем не капитанскими глазами.

— Привет, москвич! А ну-ка сползайте с койки, хватит бока отлеживать. Клин клином вышибают: надо больше двигаться, дышать ветром и лучше есть. Кроме вас, у нас еще трое на больничном… Кому же работать? Рыбка пошла, как никогда. Есть чем нашему брату похвастаться перед вами, а вы…

— Хорошо… Я скоро, — через силу, как-то болезненно улыбнулся Виктор.

— А здесь не холодно! — Сапегин провел ладонью по лбу. — Что ж вы, орлы, загнали дорогого гостя на верхний полок? — Капитан посмотрел на Аксютина.

— Кто ж знал, что так будет? — стал оправдываться второй его помощник. — Привыкли к своим койкам…

— Ну добро, я пошел, жду вас, уважаемый корреспондент, в рубке через десять минут.

— А как там ребята? — спросил Виктор скорей из приличия, нежели из интереса.

— Все нормально, только вот у матроса второго класса Перчихина, как он сказал, вчера утащили из чемодана бритве марки «Филипс» с плавающими ножами, и в команде теперь смятение. Сами понимаете, что это такое… А рыба идет отлично!

Виктор кивнул. Сразу стало ясно, почему не приходил к нему Перчихин и кто скорее всего стащил его бритву…

Сапегин ушел, плотно притворив дверь каюты. «Почему ни Аксютин, ни Лаврухин не сказали о случившемся?» — подумал Виктор. Он был на судне всего несколько дней, но уже понял, что здесь все знают про всех: ничего не скроешь.

Виктор встал, натянул плащ и, пошатываясь от сильной качки, пошел по тускло освещенному коридору, принял в лицо пригоршню соленых брызг, утерся, дошел — нет, не дошел, — добежал по страшно кренящейся палубе до трапа! — вцепился в поручни и полез на мостик.

Шагнул в рубку.

Лица у капитана и старпома были разгорячены спором, который оборвался с приходом Виктора. Лаврухин нес вахту.

— Ну и пусть другие дрейфуют носом на волну, — прервал молчание Сапегин. — Зачем брать с них пример?

Старпом с досадой посмотрел на Виктора: видно, не хотел при нем продолжать спор.

— Ну как вы? — внезапно спросил он. — Напрасно пришли сюда в шторм — волной могло смыть с палубы. Переждали бы…

«А я правильно подумал тогда о старпоме», — мелькнуло у Виктора.

— Нечего ему отлеживаться в каюте, — вступился за него Сапегин, — пусть ветром подышит, на волны посмотрит, на героев наших полюбуется. — Слово «героев» он произнес иронически, будто назло старпому. — Когда он еще такое увидит?

— Нечем здесь любоваться! При такой волне нельзя работать. Нужно думать о людях, об их здоровье и безопасности… Верно? — Старпом, явно ища поддержки, уставился на Виктора.

— Я… я не моряк, мне трудно судить.

Виктор не знал, кто из них прав, решил сохранить нейтралитет. Через окна рубки он видел матросов у рыбного ящика. Они продолжали шкерку. Жутко было смотреть, как под их сапогами гуляла пена, как круто крепилась то в одну, то в другую сторону палуба.

— Глупо рисковать! — Котляков нервно заходил по рубке. — Я снимаю с себя всю ответственность…

— Твое дело, — сказал Сапегин. — Мы будем продолжать лов. Во-первых, командир отряда кораблей не запретил продолжать лов, и, во-вторых, мы не нарушаем инструкции министерства…

— Поступай как знаешь, тебе отвечать. — Котляков хлопнул дверью и вышел из рубки.

— И у нас, как видите, не обходится без споров, — сказал Сапегин. — Знали бы вы, каково рыбаку, когда сутками он вытаскивает пустой трал. Хоть вешайся на рее. Но если рыба ловится, ловить можно и нужно, но, конечно, с большой осторожностью: на вахту мы выпускаем только опытных рыбаков. Мы попали на мощный косяк, как бы не потерять его. Да и не одни мы ловим, — как бы оправдываясь, заметил Сапегин, — вон смотрите, три наших судна работают. А кто не решается — это их личное дело.

— Я тоже так считаю, — сказал Виктор, — и поступил бы, как вы, если бы был капитаном.

Время от времени то Сапегин, то Лаврухин громко предупреждали в микрофон трансляции:

— Эй, на палубе! Внимание, закрепиться — с левого борта идет волна!

— Скажите, — обратился Виктор к Сапегину, — зачем вы взяли на судно Колю?

— Но ведь кому-то надо было взять его. Парень имел две судимости, и все по дурости, по пьянке. Был досрочно выпущен за примерное поведение и трудолюбие, приехал в Мурманск, но никто не брал его на работу. Я случайно узнал об этом, поговорил с ним, понял, как хочется ему порвать с прошлым, и рискнул… — Сапегин подошел к окну, внимательно окинул взглядом палубу, море.

«Рискнул… — подумал Виктор. — Что же он сейчас думает обо всем этом? После того, что случилось?»

— Рискнул, — повторил Сапегин и посмотрел на Виктора. — Я предвидел, что рейс у него будет трудным — он ведь совсем мальчишка, к делу не приучен. Хоть и сидел вроде бы немного, но и за полгода мог испортиться. Народ у нас на судне разный, встречаются и откровенные лентяи, и пьяницы, и просто нехорошие люди. И они будут рядом с ним. Приглядывал я в рейсе за Колей, заходил будто ненароком в кубрик, вида не показывал, что присматриваюсь к нему. Понимал я, решает он для себя, какой путь избрать, куда податься — в моряки или еще куда. Сами знаете, не так-то просто переломить себя, решиться на иную жизнь… А почему вы, собственно, о нем спросили?

— Потому что ни разу не был в такой ситуации, рядом с бывшим уголовником, — ответил Виктор. — Я знаю, что многие на судне побаивались его…

— К сожалению, не только побаивались, кое-кто в экипаже вроде бы остался недоволен, что Коля решил стать честным человеком.

«Кого капитан имеет в виду? Он рискнул, а что получилось? Ведь бритва же, бритва Перчихина с плавающими ножами…» — подумал Виктор.

— Очень хорошо, что вы поверили, рискнули, но это может плохо кончиться и для него и для вас. Нельзя же все время думать о других, нужно и себя пожалеть.

— Старпом говорит обо мне противоположное, — с невеселой усмешкой проговорил капитан, — да и вы немножко ошибаетесь, не такой уж я добренький, как вы думаете. Хотите знать правду? Так вот, о себе я думаю больше, чем вы считаете. Надо ведь жить так, чтоб и себя хоть немножко уважать… Надо? Вы как считаете?

— Надо! А то как же? — воскликнул Виктор, застыдился своей восторженности, но уже не смог остановиться: — Дай бог, чтоб все так думали о себе!

— А теперь прошу вас, не мешайте: или уходите, или больше ни слова — начинаем подъем трала…

Капитан резко перевел ручку машинного телеграфа, подошел к микрофону, чтобы передать на палубу команду.

Виктор посмотрел на чаек, косо падавших к рыбоделам, — совсем обнаглели! — на шкерщиков, Северьяна Трифоновича, стоявшего у фальшборта, и в нем стало что-то расти, копиться, крепнуть, и ему так захотелось доказать капитану и всем на судне, что он не какая-то там чернильная душа, а способен и на другое…

Нарушая просьбу Сапегина, Виктор круто повернулся к нему.

— Простите… Только на два слова… Скажите, можно мне на палубу? Я хочу быть чем-нибудь полезным вам, ну… Ну хотя бы рыбу подавать?

На мгновение Виктор испугался за себя.

— Зачем вам это? Забава? Экзотика? Или думаете, что большое удовольствие?

— Я ничего не думаю… Я хочу. Хочу попробовать…

— Ваше дело… — Сапегин пожал плечами. — Но я не советую. А уж коли так хочется — переоденьтесь. Попросите у-боцмана сапоги, спецовку и обязательно привяжитесь к стояку у рыбодела, а не то смоет. Морю ведь нет дела, кто вы и что вы, для него все равны…

Виктор бросился к двери.

Когда спускался по трапу вниз, опять замутило, но теперь это не имело значения. Теперь — хоть кровь из носу! — он должен доказать всем, кто хоть чуточку сомневался в нем, что он кое на что способен.

Оглушенный ветром, поливаемый со всех сторон брызгами, в огромной зюйдвестке с наушниками, в ярко-желтом рокане и таких же буксах, натянутых на ватную фуфайку и брюки, в полуболотных, на два размера больших, чем нужно, сапогах, стоял Виктор вместо Коля в ящике с рыбой, скользкой, тяжело бьющейся под ногами, и подавал треску и пикшу на мокрую доску рыбодела, а Коля острым тесаком рубил рыбе голову.

Работа была пустяковая, и Виктор радовался, что решился на нее. Правда, ватные фуфайка и брюки с натянутыми на них буксами и роканом вначале стесняли, сковывали его, но постепенно он привык, приноровился, размягчил, что ли, частыми движениями одежду.

Он подхватывал пикой рыбу и взваливал на рыбодел. Пика неважно слушалась его, не попадала под жабры, скользила мимо, и Виктор перешел на более примитивный и верный способ: хватал руками и вскидывал громадную, полупудовую трещину головой вперед и брюхом к Коле, и тот уже не молчаливо задумчивый и осмотрительный, а быстрый и подвижный — иначе здесь нельзя: все зависят друг от друга! — отхватывал тесаком-топориком рыбью голову. Работа была куда проще, чем казалось Виктору раньше, ерундовая была, если разобраться, работа! К тому же он не был хилым парнем: случалось, с удовольствием пилил и колол дрова на даче, строил в Казахстане коровник со студенческим стройотрядом, да и какое-то время занимался легкой атлетикой…

В вахте Шибанова был и Перчихин. Он стоял неподалеку за рыбоделом и шкерил. Работал деловито и споро. Из-под широкой, заломленной вверх полы зюйдвестки живо поглядывали его глаза. Однако он уже не ловил взгляда Виктора, не подмигивал ему, скорей старался не замечать. Неужели только за то, что Виктор уклонился от просьбы «приподнять» его в будущем репортаже?

Виктор решил еще раз поговорить с ним. Он был уверен, что Перчихин, соскучившись, сам подаст ему знак…

А работа шла. Ни на миг не замолкал тесак в Колиных руках, не переставала шлепаться в мойку обезглавленная и выпотрошенная рыба. Ни на миг не переставал сгибаться и разгибаться Виктор, подавая на доску рыбу.

— Легче! — крикнул ему сквозь свист ветра Северьян Трифонович. — Спеши, да тихо, отдых давай телу и душе, расслабляйся, дыхание выравнивай… Запасу надолго не хватит.

— Ладно, Трифонович! Попробую!

Только что поднятый трал отдал им всю зачерпнутую рыбу — тонны полторы всего отпустило «Меч-рыбе» штормующее Норвежское море — и снова ушел на глубину, торопливо залатанный Северьяном Трифоновичем и Василием. Василий работал молча, с туго сжатыми губами.

Чувствовалось, что он замечает все, что происходит вокруг, — и подходящий под борт кипящий вал, и просторную дыру в трале, и сорвавшийся кухтыль…

Не очень-то справедлив был Перчихин к Василию.

Толстые рукавицы Виктора промокли, рукам было холодно, но он не замечал этого. Море бушевало. Ну и пусть! Мускулы рук и ног Виктора были налиты силой, глаза светились радостью; он справлялся с работой, бесперебойно подавал рыбу всей вахте. Хуже стало, когда он в излишнем рвении наколол большой палец правой руки на острые иглы морского окуня.

Превозмогая боль, он продолжал работать быстро и безотказно. У Коли дело обстояло куда хуже. Он, видно, устал, не выдерживал темпа, заданного Виктором, рубил тесаком неточно, по нескольку раз.

— Шевелись, не жалей силенки, — покрикивал на него Перчихин.

— А ты не погоняй его, — сказал Петька Петров — невысокий худощавый матрос. — Не сразу Москва строилась. Успеем управиться до нового подъема… Старается же парень!

— Не очень-то! — ответил Перчихин.

— Не разговаривай ты с ним. Трепло ведь! — отозвался Коля.

— Работать, парни! Меньше слов! — Шибанов покосился на Перчихина. — Хорошо работаешь, Колька! Еще рейсика два — и первым классом пойдешь. Возьму тебя на себя, выучу, добьюсь…

— Ты и не того добьешься! — усмехнулся Перчихин и как-то сразу замолк, словно задохнулся, проглотив смертельную обиду. «Может, задело его, — подумал Виктор, — что немало рейсов сделал в северные моря, и работать умеет, а все ходит вторым классом…»

Рыба в ящике, казалось, не убывала. Виктор только успевал поворачиваться. Коля устал. Тесак его то и дело соскальзывал, рыба падала обратно в ящик. Виктор снова хватал ее за жабры и толкал на рыбодел.

— Шибанов, так не пойдет! Ставь другого рубщика! — опять заорал Перчихин. — Он рыбу портит, да и не дождешься ее… Здесь работать надо, а не в потолок плевать, как где-то.

— Дурак ты, что ли? — возмутился Шибанов.

— А ты потише, умник! Мы не из пугливых! — Перчихин обвел глазами всех, кто был у рыбодела, будто хотел увидеть, какое впечатление произвел его ответ.

— Замолчи или я заткну твою глотку рыбьими кишками!

— Побереги нервы, видали мы таких, — сказал Коля Шибанову, — не может он без трепотни!

— Нам сачки не нужны, — не унимался Перчихин. — Сунулся сюда — пусть выкладывается, как все! Что он, лучше нас? Гони его в ящик, пусть Витьке помогает: видишь, руками едва ворочает…

— Я же справляюсь! — ответил Виктор и подумал: «А все-таки недобрый он…»

Работа продолжалась. Руки у Виктора были исколоты плавниками и невыносимо ныли от соли. Болела поясница. По-прежнему кружилась голова. В сапоги каким-то образом проникла вода и хлюпала в пальцах. Ветер пронизывал до костей.

— Шибанов, гони Кольку в ящик! — опять закричал Перчихин. — Я уже три минуты стою без дела… Пусть вдвоем работают в ящике!

Шибанов замахнулся на Перчихина рыбиной:

— У-у, ты!

— Ну чего я? — улыбнулся Перчихин. — Неправду говорю? Поставь на рубку голов человека с опытом, а у этого богатейший опыт по другой части…

— Гад буду — запомню! — выругался Коля.

Виктор увидел бледное, искаженное злобой лицо Шибанова. В общем-то Перчихин был прав: Коля плохо рубил головы, портил рыбу, и шкерщики подолгу стояли без дела. Шибанов велел встать на рубку голов Петьке Петрову, а Коля работал вдвоем с Виктором.

— Ну как, Витек? — неожиданно спросил Перчихин у Виктора. — По душе физический труд? Он тебе на пользу пойдет — на собственном горбу испытаешь нашу долю, будет тебе не рыбацкий пай, а гонорар по высшей ставке! Так что старайся, мальчик, трудись: труд делает человека чище и благородней!

Виктор промолчал, хотя шутки Перчихина были не из приятных.

Новая волна стеной обрушилась на палубу. Виктор грохнулся на рыбу и вместе с ней поплыл к борту ящика.

— Эге, нелады! — закричал над ним Перчихин. — Этак уплывет наш корреспондент и будет брать интервью у акул и крабов. Кто ж нас тогда прославит?!

— Молчи, сволочуга! — не выдержал Шибанов. — Тебя бы смыло — не пожалел бы: туда и дорога.

— Знаю, от тебя жалости не жди, темная ты личность! По дорожке этого пойти захотел, завидно стало…

— Еще одно слово — и тебе будет плохо, — предупредил Шибанов.

Перчихин презрительно хмыкнул, однако промолчал.

— Ребята, максимум осторожности… — послышался голос Котлякова. — Ваши жизни дороже рыбы! А вы, Виктор… Ну зачем вы здесь? Разве на корабле нет рыбаков? Вы нас ставите в неловкое положение… И время сейчас штормовое… Очень прошу вас покинуть палубу.

И двух часов, наверно, не прошло с тех пор, как Виктор влез в этот бездонный ящик! Как уйти, если рядом матросы и он хотел что-то доказать им, а еще больше — себе…

— Я еще немного… Мне нетрудно.

— Ну смотрите! Северьян, привяжи товарища корреспондента концом к стояку. Мало ли какая шальная волна налетит, и ойкнуть не успеешь…

— Да что вы! Как же я буду двигаться?

— Не шуми, — успокоил Виктора Северьян Трифонович. — Для порядка опоясаю тебя веревкой и конец привяжу… Не обижайсь, на всякий случай, с морем шутки плохи, а ты, парень, незнакомый с ним, новичок…

— Ладно, привязывайте. — Виктор снова принялся подавать рыбу.

С каждой минутой она становилась тяжелей — едва дотягивал ее до рыбодела. Все чаще выскальзывала она из рук и плюхалась обратно. Виктор едва держался на ногах.

Рядом с ним работал Коля. То и дело Виктор толкал его локтями, задевал своей рыбиной его рыбу, и тот ругался. Все тело Виктора одеревенело, в сапогах все сильней хлюпало, по лицу тек пот, заливая глаза. Кроме того, время от времени поддавала волна, шлепала по обвисшим полям его зюйдвестки, по щекам, по тяжелому негнущемуся рокану, испачканному густой слизью и рыбьей чешуей…

И пусть, нельзя сдаваться!

И они с Колей, как раз и навсегда заведенные, точно отлаженные механизмы, нагибались и разгибались, подавая на широкую доску рыбу, чтобы беспрерывно ухал головоруб, чтобы остро поблескивали в матросских руках ножи, чтобы летели в рыбомойку пестрые выпотрошенные туши и тушки, чтобы похохатывали и перешучивались шкерщики — настроение у них, несмотря ни на что, было отличное: так повезло им с этими рыбьими косяками…

— Как, братва, заработаем на сигареты с фильтром? — орал один.

— Не уверен, а вот на спички — точно! — отвечал второй.

— Да еще на пять звездочек останется! — утверждал третий.

— А я моего пацана в Ленинград свожу к теще, давно обещал, да и сам погляжу — красивый, пишут, город! — мечтал четвертый.

— Там тоже белые ночи бывают, но без солнца, — подсказывал пятый.

— А я разорюсь на сапоги жинке, — заявлял шестой, — Франция, импорт, закачаешься! С бляхами, шпорами, подковками…

— И уздечкой? — спрашивал первый.

— Какой еще уздечкой?

— А для тебя! Чтобы было за что водить…

Дружный хохот перекрывал рев моря, а Виктору было невесело. На какое-то мгновение дав себе передохнуть, он выпрямился, липкой рукавицей стер со лба пот и посмотрел на клокочущее море. Оно было зеленовато-черное, буровато-серое, грязновато-сизое. И сквозь него проходил этот самый знаменитый Гольфстрим, о котором в годы войны подводники сложили ту бесхитростную песенку. Нет, она бессовестно врала, та песенка — ни черта здесь не синело!..

Виктор снова нагнулся, схватил под жабры большую треску и потащил к рыбоделу. У рыбодела стоял Бубликов в синей рубахе с распахнутым воротом, с развевающимися рыжими волосами и кричал, держа в вытянутой руке бритву с болтающимся шнуром.

— Вот она, нашел… У него! — Бубликов показал электробритвой на Перчихина. — У него под матрацем… Спрятал, подлец! В носок завернул, чтоб не нашли…

— Врешь! — крикнул Перчихин. — Ты специально все подстроил, чтоб скомпрометировать меня!

Коля, державший в руках большую пятнистую зубатку, побледнел, напрягся, рыбина выпала из его рук и тяжко шлепнулась под ноги.

— Убить тебя мало за это! — Коля сплюнул сквозь зубы. — С-сука…

— Бублик не такой, чтоб врать и подстраивать! — сказал Шибанов и с силой вонзил свой нож в рыбодел.

— Я знаю, ты заодно с ним, но ничего у вас не выйдет.

Перчихин не договорил, сильный удар Шибанова свалил его с ног. Перчихин отлетел в сторону и покатился по палубе к фальшборту, сильно накрененному очередной волной, и, возможно, перелетел бы через него, если б не Северьян Трифонович.

Он схватил его за куртку, поднял и поставил на ноги. Все лицо его было залито кровью. Волна, с силой охлестнувшая его, кажется, привела Перчихина в сознание и смыла кровь. И на щеке его стала видна косая, глубокая, с содранной кожей ссадина.

— Ты ответишь за это! Я упеку тебя туда, где был он! Там тебе место! За проволокой, а не здесь… — Его било, как в припадке, и он не мог умолкнуть. — Вы все будете моими свидетелями. И ты, Северьян, как председатель…

— Что я? — глухо спросил Курзанов.

— Подтверди, где нужно, как все было… Сможешь?

— Смогу. Вот этим смогу подтвердить, — тралмейстер поднес свой громадный кулак к лицу Перчихина. — Согласен? А сейчас иди в кубрик и приляг, — уже помягче сказал тралмейстер. — Сейчас не время разбираться…

— Нет, время, время! — кричал Перчихин. — Время!

На палубе появился Сапегин.

— Что здесь случилось?

Бубликов показал ему электробритву и стал что-то быстро говорить.

— Время, самое время! — сорвавшимся голосом выкрикивал Перчихин. — Здесь милиция нужна… Милиция! Это хулиганство.

— Где я возьму тебе в море милицию? — устало спросил Сапегин. — Она там, где ей положено быть.

— Я это не оставлю так и доведу дело до конца…

— Не сомневаюсь, — сказал Сапегин, — а пока иди в кубрик и успокойся, сейчас я пришлю к тебе Лаврухина. Иди. Работа продолжается! Трифонович, помоги матросу Перчихину спуститься в кубрик и лечь.

— Пошли. — Тралмейстер почти силой поволок Перчихина по залитой морем палубе к двери в полубаке.

Виктор смотрел на все, что происходило, слушал и вначале ничего не мог понять. И лишь услышав, как стоявший рядом с ним Коля проговорил: «А я уж думал, кто это позарился? А выходит — никто, сам…» — Виктор все понял. Только зачем Перчихин сделал это? Какой ему толк? Это же… Это же более чем подло — спрятать свою бритву и поднять шум, чтобы подозрение упало на Колю…

После вахты Виктор едва добрался до каюты, с трудом развязал мокрые тесемки на жестких рукавах рокана, вылез из сапог, из букс, из сырой ватной фуфайки и полез на свою койку. «Зачем Перчихин сделал это?» — неотступно думал он, засыпая, и ничего больше не слышал. Ни того, как в каюту вошел Лаврухин и унес в сушилку его одежду и сапоги, ни того, как позже явился Аксютин, и оба штурмана переговаривались о случившемся вполголоса, чтобы не разбудить его.

Виктор спал, вздрагивая, временами что-то бормоча во сне, и лоб его напряженно прорезали глубокие морщины.

Когда Виктор проснулся и нехотя, с трудом разлепил глаза, за переборкой по-прежнему глухо шумело море, судно сильно качало, но его уже не мутило. Он удивился, что лежит на одеяле в брюках, толстой байковой рубахе, и тут же вспомнил все, что было с ним вчера.

Виктор отодвинул шторку и в неярком свете, струившемся сквозь пыльный иллюминатор, увидел внизу спавшего Аксютина. Виктор перекинул ноги через бортик койки, поболтал ими, вздохнул и неожиданно почувствовал острый приступ голода. Хотелось поесть наваристой ухи или жареной рыбы: «трещочки не поешь — не поработаешь», — говорят северяне.

Только сейчас Виктор заметил, как сильно похудел за этот рейс. Он спрыгнул вниз, осторожно приоткрыл дверку стенного шкафа и вытащил из авоськи окаменевший батон, отломил кусок и с хрустом стал жевать. Потом один за другим съел несколько кусочков сахара. Ослабив первый приступ голода, сунул ноги в туфли, надел пиджак и подошел к тусклому зеркалу у рукомойника. На него подозрительно посмотрело заросшее многодневной щетиной лицо. В выражении его было что-то непривычное, странное, полузнакомое.

Виктор открыл дверь и уверенно пошел по длинному коридору. Опять вспомнил Перчихина. Зачем он пошел на это? Ведь Коля никому ничего не сделал плохого…

Виктор вышел на палубу — в лицо ударил свежий морской ветер. Впереди, на главной палубе, слышался смех и споры шкерщиков: видно, рыба все еще не иссякла в громадном ящике. В самом деле, везло же «Меч-рыбе» с плотными косяками! Подымаясь по трапу к рубке и чувствуя нестерпимую боль во всем теле, Виктор взглянул на ручные часы: было около двух ночи. Над краем моря висело тусклое солнце и неярко поблескивало на высоких зеленовато-серых волнах. Вяло и сонно покрикивали чайки в надежде на легкую добычу. С добрый десяток судов — наших и иностранных — промышляли неподалеку от «Меч-рыбы»…

— А, наш доблестный труженик, доброй ночи! — приветствовал Виктора Лаврухин, стоявший рядом с рулевым матросом. — Как самочувствие? Больше суток проспал! Мы уже беспокоиться стали…

— Самочувствие сносное. Что нового на судне? Хорошо ловится рыбка?

— Рыбка идет, будьте здоровы! Знает, что с нами корреспондент, который должен рассказать о героическом труде славных пахарей северных морей!

— Точно, — согласился Виктор и засмеялся, и не без удовольствия повторил: — вот именно героический… — Он повторил с удовольствием и смехом потому, что эти слова по-прежнему так не вязались со всем тем, что он видел, слышал и даже немножко сам испытал здесь.

— Рыба так идет, как давно не шла, вахта не успевает убирать, и в помощь ей выходит подвахта. Пока вы спали, даже высокое начальство — стармех и старпом пожаловали на палубу, взяли шкерочные ножи и беззаветно трудились, — продолжал Лаврухин. — Впрочем, заметна тенденция к понижению уловов…

Лаврухин ходил по рубке, почесывая кокетливые черные бачки. Смуглое лицо его было на зависть самоуверенное, довольное. Что ему качка, неудобства и ночные вахты! «Меч-рыба» была для него родным домом, и, судя по всему, он не скучал по берегу. Иногда он лениво бросал рулевому команды, и тот поворачивал штурвал в нужную сторону, уточняя курс, держа судно на косяке.

Рыбы в ящике оставалось немного, других траулеров в непосредственной близости от «Меч-рыбы» не было и, значит, нечего было опасаться сцепления тралами, поэтому третий штурман охотно разговаривал. Виктору очень хотелось узнать, чем кончилась история с Перчихиным. Но прямо спросить об этом он не решался и начал издалека:

— Есть новости на судне?

— Есть одна, и невеселая. Получена срочная радиограмма: у матроса Петрова тяжело заболела мать и на волоске… Вчера вечером получили. На парне лица нет… А человек он замечательный. Целый чемодан учебников набрал в рейс: хочет в будущем году поступить в высшую мореходку. Скоро сдаст экзамен на матроса первого класса… — Лаврухин что-то сказал рулевому, отошел к штурманскому столу и склонился над картой.

Виктор стоял возле штурвала и молча смотрел на едва видный норвежский берег.

Лаврухин поколдовал еще над картой, отложил в сторону циркуль с линейкой и вышел из рубки. Виктор последовал за ним, встал рядом и залюбовался едва заметной игрой красок на море, гребнями длинных медленных волн. Было красиво, торжественно и грустно.

— Вы любите море? — спросил Лаврухин.

— Люблю… Кто ж его не любит?

— Я не люблю, — тихо сказал Лаврухин.

— Вы?

— А что в нем любить? Однообразное, пустынное, скучное… Тоска.

Виктор не верил своим ушам. Наверняка Лаврухин его подначивал, требовал удивления, бурного опровержения.

— Оно не только пустынное и скучное, — ответил Виктор. — Какое же оно скучное, если от него трещит голова и выворачивает наизнанку?

— Ну это не беда, — усмехнулся Лаврухин, — это у большинства проходит, но вот если сердце к нему не лежит, если чувствуешь, что занимаешься не своим, не тем, чем должен… Первые полгода ходил на промысел — ничего, можно сказать, нравилась работка — ответственная, рискованная, четкая, хотя и чужая. Думал, привыкну, полюблю, как другие, а ничего не получается… Я ведь деревенский житель, косопузая Рязань. Кончил в районе десятилетку, тут меня ребята и подбили: поехали в мореходное, штурманами будем, капитанами, не навоз вилами бросать на телегу, а корабли водить. Поговорил я дома со своими, романтики напустил, и те согласились. Приехали в Мурманск, один я сдал экзамены и был принят на судоводительское отделение. Приятели разъехались, и я стал пахать моря-океаны. Сменил бы профессию, да поздно, и заработок хороший, и море меня не бьет, и на собраниях хвалят, и с Сапегиным живу душа в душу, а не по мне это. Не принимает душа…

Вот тебе и морской волк! Но почему он тогда так рьяно несет службу? Выходит, все это игра, желание убедить окружающих и больше всего себя, что рожден для моря.

Как это, в сущности, непросто — понять, для чего ты рожден и предназначен. А он, Виктор, для чего рожден? Для журналистики? Именно для нее?

Лучше не думать об этом.

— Хорошо сейчас у нас, — каким-то не своим, размякшим голосом продолжал Лаврухин. — Звезды над деревней, над лесом, туман стелется над рекой — скоро первые петухи закричат, рассвет зарозовеется за лугами, роса заиграет на траве. В агрономы бы мне, ходить во ржи или на комбайне сидеть, на худой конец машину с зерном возить бы, а не мотаться по этим неприютным полярным морям-океанам. Что здесь за жизнь? Рыба холодная, скользкая, немая, вода — чистый лед, птицы хищные, злющие, жадные, а там лес стоит — живой, отзывчивый, понимающий, с пахучими цветами, с ягодами и грибами, с теплыми неоперившимися птенчиками в гнездах; там поляны, поля, дороги, красноватые на закате клубы пыли от стада, возвращающегося домой, ласточки над избой… А что здесь?

Вдруг Лаврухин метнулся в дверь ходовой рубки:

— Лево руля! Судно по курсу! Не видишь?

— Есть лево руля… — смущенно пробормотал рулевой и быстро покатил штурвальное колесо вправо.

Лаврухин распрямил плечи и уже походкой не какого-то там рязанского агронома или полевода, а испытанного моряка прошелся по рубке, взял с полки большой бинокль и стал глядеть на море вправо от курса, которым шло судно.

— Малый вперед! — сказал он в переговорную трубу.

Виктор посмотрел на него, пожал плечами, не зная, как все это понять. Присел к штурманскому столу и стал записывать впечатления последних дней.

Через час из своей каюты вышел заспанный Сапегин, стали поднимать трал.

Виктор ушел к себе. Во время обеда он незаметно искал глазами Перчихина, но его не было. Обед проходил, как всегда, весело, шумно. Северьян Трифонович посмеивался над боцманом Косых за сапог, который тот снял на палубе, чтоб вылить воду, и не успел поймать, так неожиданно унесла его налетевшая волна. А стармех Манихин, похохатывая, ломал огромного отваренного краба: себе оставил две больших клешни, а остальным раздал ножки, в которых и мяса-то кот наплакал.

Повар на камбузе наливал рыбакам первое. К Виктору привыкли и теперь давали уже не новенькую «гостевую», как в первые дни, тарелку, а обыкновенную, глубокую, сильно помятую алюминиевую миску. И хлебал он из нее большой, помятой, тоже алюминиевой ложкой с изящно перекрученной кем-то ручкой…

Вечером Виктор впервые подумал об отъезде: не сегодня-завтра он должен пересесть на любой идущий в Мурманск траулер.

Но как это сделать?

Несколько раз он поднимался в рубку к Сапегину с намерением поговорить об этом и не решался. А капитан вроде и забыл, что ему уже пора возвращаться. Не давала покоя и история с Перчихиным. В самом деле, чего он добивался? Зачем то и дело лез на рожон? Для того ли только, чтоб похвастаться, покуражиться перед другими? Вряд ли. Он не так примитивен и глуп. В чем же тогда дело? Многое из того, что он говорил, было правдой. Виктору нравились его наблюдательность, острота и независимость суждений, но за подтрунивание над моряками он был по заслугам окружен всеобщей ненавистью на судне. Какой же от этого толк ему, такому умному и расчетливому?

Невозможно было уехать, не выяснив, в чем дело. И это беспокойство и ожидание так четко отпечатались на лице Виктора, что капитан сам спросил у него:

— Что ж вас больше не видно с Перчихиным? Поссорились?

Виктор промолчал. Да и что мог он ответить?

— Ай как нехорошо бросать приятелей в трудный момент! — На Виктора весело посмотрели ярко-синие, всепонимающие глаза. — Человек мечется, растерял все лучшее, что было в нем, остыл душой, всех презирает, завидует тем, кто нащупывает в жизни свою дорожку, кому хорошо, и делает им всякие гадости, чтоб оправдать себя, свою ложь и пустоту, а вы? Вместо того чтобы направить его на путь истинный, уходите в сторонку…

— Это не так, — сказал Виктор. Только сейчас он начал кое-что понимать. — Вы думаете, он безнадежен?

— Не знаю. Команда высказала ему свое мнение, правда, в очень грубой форме. Шибанову выговора не миновать, но теперь слово за Перчихиным…

Виктор отошел от Сапегина и долго молчал.

До него дошло куда больше, чем говорил капитан. И в себе он нашел что-то перчихинское — насмешливо-легкое, равнодушное, что-то такое, что замечали все, начиная с главного и кончая Таней. Все, кроме него самого. А он-то думал, все у него в порядке, и поэтому, наверно, жилось ему всегда легко, беспечно и, чего уж скрывать, пустовато. Так же и работалось, так же и любилось…

Виктор смотрел на темное, вспененное море и думал: «А ведь, наверно, главное в жизни, кем бы ты ни был, чем бы ни занимался, — честно выполнять свои обязанности, ничего не страшась, идти на риск, брать на себя ответственность, принимать решения, понимать людей и быть им нужным».

Виктор смотрел на море, и эти мысли все глубже и резче, до боли врезались в него, и уже не было пути назад, в прошлое, в сторону от этих мыслей. И от себя.

Виктор подошел к Сапегину и спросил:

— Дали уже рейсовое задание?

— Еще нет, но дадим. Дадим и перекроем, а потом будем наверстывать упущенное в прошлые рейсы. С нас ведь никто не списал долга. Сами должны погасить его. Через пять дней будем возвращаться домой…

«Пять дней… Но у меня нет этих пяти дней! — подумал Виктор. — Через пять дней я должен вернуться на работу. Как же мне быть?»

Скрипнула дверь рубки, и вошел Петров, тот самый матрос, который работал в его вахту рубщиком.

— Разрешите, Никитич… Я…

— Входи, Петров, я все уже знаю, читал первую и вторую радиограмму.

— Я бы хотел срочно вернуться в Мурманск, а там самолетом. Может быть, успею еще.

— Сегодня же свяжемся с ближайшими судами, идущими в порт, и пересадим тебя.

— И меня, — попросил Виктор. — Я уже опаздываю.

— Ладно, и вас. Намотались вы тут.

— Нет, не поэтому. Я же в командировке. Я и так самовольно удлинил ее срок на неделю. Не знаю, как еще к этому отнесется мое начальство.

— Правильно сделали, что удлинили. А то приезжает ваш брат на два-три дня, побегает по судну, поспрашивает, запишет в блокнот, а потом напечатают в газете — читать стыдно.

Капитан вызвал радиста, приказал ему связаться со всеми судами, идущими в Мурманск.

— Не теряйте, ребята, времени, собирайтесь, — сказал он Петрову и Виктору. — Подойдет судно — ждать будет некогда.

С грустью собирал Виктор свои вещи. Когда все было уложено в чемодан, он оделся и поднялся на палубу.

Первым, кого он увидел, был Перчихин. В рокане, буксах и полуболотных сапогах, вместе с Шибановым и другими моряками он шкерил рыбу, которую неторопливо и уже более сноровисто подавал им Коля. Лицо его с глубокой ссадиной на правой щеке было бледным и настороженным, губы плотно сжаты. Значит… Значит, Перчихин все-таки подавил в себе самолюбие и не перешел в другую вахту?

«А вдруг он действительно прав и не прятал бритву под собственный матрац? — подумал Виктор. — И теперь лишь дожидается момента, чтобы доказать свою правоту?.. Но Сапегин? Не мог же он ошибиться. Дело тут, наверно, не только в бритве. Как узнать все это? Как поговорить с ним?»

Виктор подошел к рыбному ящику, надеясь, что Перчихин заметит его и подаст какой-то знак, может быть, попросит зайти после вахты в кубрик или на несколько минут отведет его в сторонку… Но тот работал, не замечая Виктора, словно и знаком с ним не был.

Зато Шибанов сразу кинул на Виктора острый взгляд из-под выпуклого лба:

— Витек, привет! Опять в парадной форме? Не сматываешься ли?..

— Сматываюсь, пора мне, зажился я у вас, и вам небось осточертел?

— Есть немножко. Да привыкли, пожил бы еще… У нас живая работа — не заскучаешь, правда, мокрая и шаткая больно. Сам убедился…

— Да это уже точно, — сказал Виктор, — досталось мне у вас, едва живым остался…

— Ну а сейчас-то как? Нормально?

— Вроде бы.

— Ну тогда привет земле, выпей за работяг банку да не забывай про нас: ведь какие мы никакие там, а тоже люди…

Из ходовой рубки Сапегин объявил через оглушительно-хриплый репродуктор, что, по сведениям радиста, через час неподалеку от них будет проходить из Северной Атлантики БМРТ «Декабрист Пестель» и капитан-директор его обещал прихватить с их судна кого нужно.

Услышав это, Виктор почувствовал холодную дрожь: теперь его пребывание на «Меч-рыбе» было ограничено отрезком в один час, и надо было успеть со всеми проститься, что-то сказать.

Сапегина, Северьяна Трифоновича и Аксютина хотелось поблагодарить за приют, за помощь и доброту; Шибанова нужно успокоить, заверить, что все в его жизни уладится и не надо отчаяние глушить вином, да и сам Виктор постарается написать, что квартиры в первую очередь нужно давать рыбакам, потому что жизнь у них тяжелая и рискованная. Коле хотелось пожелать удачи, твердости духа и упорства. А как попрощаться с Геной? Жаль, что не успел подружиться с ним… Сказал бы кое-что и Перчихину, да, видно, тот не хочет разговаривать с ним. Может быть, он тоже уедет на «Декабристе Пестеле»? Тогда будет время поговорить, если тот пожелает. Но независимо от этого о нем надо сказать в репортаже. Прав был Сапегин — очень яркая личность!

А как вот быть с Лаврухиным? Да никак не быть. Может, еще примет его сердце эти холодные темные волны, как давно и безоговорочно приняло их спокойное, прочное сердце Аксютина. А как проститься с Котляковым, что сказать ему? Ну, это ясно что. Только нужно помягче, посдержанней.

Перебрав в памяти всех моряков, Виктор понял всю сложность жизни на судне. Сколько людей, столько характеров — кого ни возьми, к кому ни приглядись — все они разные, непохожие. И самое важное, до чего дошел, домучился, дострадался в этом рейсе Виктор: общность и работа сплачивают, проверяют, высвечивают людей. И если говорить начистоту, раньше он хотел написать свой репортаж так, чтобы он понравился их главному, теперь же он напишет иначе, так, чтобы в первую очередь он понравился ему, Виктору. И пусть материал почему-либо не возьмут у них в журнале, Виктор не пойдет на уступки, потому что на его стороне настоящая жизнь и правда…

Как бы прощаясь с судном, Виктор по трапу влез на полубак, где был брашпиль для подъема и спуска якоря, где лежали в мешках кожи для трала и поблескивал в лучах полярного солнца колокол, где в туманную погоду всегда стоит начеку впередсмотрящий, чтобы не столкнуться с другим судном, не наскочить на скалу.

Поеживаясь от пронизывающего ветра, он посмотрел на Норвежское море, где проходило мощное теплое течение, идущее сюда от Мексиканского залива, этот самый знаменитый Гольфстрим, который растапливает льды и обогревает, дает жизнь, свет и доброту этим суровым северным берегам, морям и людям, живущим возле них. Виктор посмотрел на переливы волн, на высокие пенистые гребни и опять вспомнил своего главного, бывшего торпедиста с «Малютки», и подумал: «А все-таки здесь что-то светится и синеет, не совсем соврала та красивая самодельная песенка военных лет…»

— Товарищ корреспондент, — вдруг услышал Виктор.

Это обращение резануло его своей официальностью. Он обернулся и увидел перед собой Котлякова. У него было натянутое, одеревеневшее и в то же время взволнованное лицо. Похоже, он хотел сказать что-то очень важное. — Можно вас на минутку?

— Слушаю вас. — Виктор не сдвинулся с места.

— Видите, как все неладно получилось, — тяжело, подчеркнуто тяжело вздохнул старпом, — я ведь вас предупреждал: у нас трудный коллектив, и вы себя плохо чувствовали. Вам надо было попроситься на более передовой и удобный в смысле бытовых условий траулер…

— Зачем? Я не для этого приехал сюда. Я увидел у вас все, что хотел.

— Я так и знал! — Старпом не смог скрыть горечи и разочарования. — Я так не хотел этого… Поймите же, условия жизни влияют и формируют характеры… Да, мы взяли порядочно рыбы, но этот скандал, эта возмутительная драка! Она бросает тень на наше судно. Поверьте, это случайно и очень нетипично. Я настоятельно прошу вас не касаться этого в своей статье…

— Случайно? — холодно посмотрел на него Виктор. — Я не считаю, что это случайность.

— Нет, молодой человек, вы не правы… Я десять лет на флоте и не вспомню случая, чтоб дело доходило до рукоприкладства. Это же немыслимо и несовместимо со званием советского моряка…

— Бывают случаи, когда надо не рассуждать, а бить в морду! И чем сильней, тем лучше.

Худое, туго обтянутое кожей, дубленное ветром лицо Котлякова стало необычайно озабоченным. Видно, такого поворота беседы он не ожидал.

— Я с вами, товарищ корреспондент, в корне не согласен. На это есть товарищеский суд, милиция и, наконец, органы правосудия. Если вы об этом случае упомянете, я вынужден буду написать в редакцию опровержение.

— Это ваше дело, пишите… Мне пора.

Виктор быстро пошел к рубке. Из двери ее высунулся Аксютин и закричал:

— Готовьтесь, ваш «Пестель» на горизонте!

Виктор бросился в свою каюту.

— Ну и темп! Надоели мы вам. Не дождетесь, когда избавитесь от всех? — усмехнулся повстречавшийся ему в коридоре Бубликов.

— Помолчал бы ты! — сказал Виктор и покраснел.

Он заставил себя минут пять посидеть в каюте и только потом не спеша, будто даже нехотя, вышел на палубу. К ним медленно приближался громадный, внушительный, в белых надстройках и мачтах корабль — именно корабль, а не какое-то там рыболовецкое суденышко.

Вверху, на рострах, неподалеку от бочки с кислой капустой и помидорами, раздавались крики: матросы там спешно расчехляли шлюпку, готовили весла, проверяли блоки шлюпбалок.

— Кто пойдет на шлюпке? — спросил Сапегин.

— Мы с боцманом, Бубликов и Сергеев, — ответил Лаврухин и стал четко отдавать команды. Завизжали плохо смазанные блоки, и тяжелая большая шлюпка медленно поползла вниз.

Все, кто не спал после вахты или не шкерил рыбу, были здесь, и к борту уже прилаживали штормтрап — два толстых пеньковых каната с деревянными перекладинами-ступеньками.

— Ну всего, москвич, — Сапегин протянул Виктору пухлую руку и облил девичьей — все-таки она была девичья — синевой своих глаз. — Не поминайте лихом, что могли, то показали, а что не могли, то не могли.

— Да что вы. Я очень вам благодарен…

— Не за что… Уж извините, если что не так…

— Что вы, Петр Никитич, все было как нужно.

— Ой ли? — Сапегин громко рассмеялся и полным лукавства и веселья взглядом посмотрел на Виктора, и вдруг отрывисто сказал стоявшему рядом Бубликову: — Почему здесь нет Перчихина? Я ведь просил передать ему: представился удобный момент — если хочет, пусть списывается с судна и предпринимает против нас все, что желает. Сбегай напомни ему…

Бубликов скрылся за надстройкой.

Шлюпка между тем криво съезжала на тросах вниз, коснулась воды и резво закачалась на волне. Лаврухин с боцманом спустились на нижнюю палубу. Третий штурман потирал от удовольствия руки: наконец-то можно размяться, прокатиться по высокой волне, показать себя, покомандовать людьми, и он весело подмигнул Виктору:

— Хороша будет прогулочка!

Первым спустился, привычно соскользнул в шлюпку боцман Косых. Он был в зимней шапке и замасленной стеганке. За ним с чемоданом в руке полез Петров, потом какой-то матрос.

— Бывай, Витька, — крепко пожал руку Виктора Северьян Трифонович, — не забывай рыбаков, приезжай еще. Я такого палтуса копченого изготовлю персонально для тебя — пальчики обсосешь…

Виктор пожал много рук — твердых и костистых, мягких, шершавых, с мозолями и шрамами. Один лишь Гвоздарев отодвинулся за Шибанова, чтоб не подать Виктору руки, и едва слышно процедил сквозь желтые лошадиные зубы:

— Скатертью дорожка, только жрал наше да путался под ногами…

БМРТ нетерпеливо загудел, и тралмейстер хрипло сказал Виктору:

— Ну полезай, что ли… Вишь, торопятся, недосуг ждать пассажиров… — Последнее слово опять резануло Виктора, но обиды уже не было.

В это время возле штормтрапа появился Бубликов.

— Чего ж один? — спросил Сапегин.

— Он сказал, что не поедет. Не хочет. Остается.

— Его дело, — жестко сказал капитан. — Тогда полезай в шлюпку.

Виктор перекинул ногу через фальшборт, уперся в деревянную перекладину, стал заносить вторую ногу, и здесь у борта появился Аксютин.

— Ну пока, — он не мог пожать руки Виктора, потому что тот судорожно вцепился в шершавое железо фальшборта, и второй штурман прикоснулся своей теплой ладонью к руке Виктора, помахал ему. — Я на вахте, не могу долго…

Штормтрап сильно качался, Виктор спускался медленно, неловко, дергая в воздухе то одной, то другой ногой, ловя следующую перекладину. Наконец он достиг пляшущей на воде шлюпки, опустился на сиденье, крепко держась за борта. До чего ж она оказалась верткой и ненадежной на волне, и трудно было поверить, что на ней можно пуститься в плавание по неспокойному морю. Сверху на бросательном конце спустили чемодан Виктора. Боцман с силой оттолкнулся от борта, Лаврухин лихо крикнул: «Береги весла!» — и матросы подобрали их, чтоб волной не стукнуло о борт. Когда шлюпку отнесло, третий штурман, ладный и подтянутый, с выколотым голубым бригом на тыльной стороне ладони, так же лихо и молодцевато закричал:

— Вперед, ребята!

Весла дружно, как чаячьи крылья, взлетели вверх, и Лаврухин четко отдавал команды:

— И-раз, и-два, и-три!

Шлюпка летела вперед, прыгая с волны на волну, навстречу приближавшемуся медленно и неотвратимо, как судьба, гигантскому рефрижераторному траулеру в строчках иллюминаторов, в ослепительной белизне надстроек, в прямизне толстых мачт, в легких, гордых линиях несокрушимого корпуса с серьгами якорей на носу.

— И-раз, и-два, и-три! — зычно командовал Лаврухин, и в лица моряков летели мелкие брызги. Ветер мешал дышать. И все дальше и дальше удалялась от них неказистая и маленькая, пляшущая на волнах «Меч-рыба».

Согласно и ритмично взлетали весла, стремительно рвалась вперед шлюпка, и, постепенно занимая весь горизонт, надвигался на них безмерный, как небо, черный борт корпуса. Вот шлюпка вошла в его отражение, многоцветное и дробящееся в воде, и эта громадина дохнула на них теплой мощью машин, запахом масла.

С кормы корабля тут же спустили длиннейший штормтрап. Первым полез Петров. Он лез профессионально — быстро и четко перебирая руками и ногами перекладины. Сверху на них с интересом смотрело множество лиц. Когда Петров исчез, стал карабкаться Виктор. И опять веревочная лестница закачалась из стороны в сторону. Он неуклюже ловил в воздухе перекладины, упирался к них и лез. Лез долго, потому что борт «Декабриста Пестеля» был бесконечно высок! Уже на середине пути Виктор вдруг вспомнил, что впопыхах забыл пожать руки Лаврухина, боцмана и поблагодарить за все.

Перекладины-ступеньки то и дело уходили из-под туфель, прижимались к борту, и Виктор на последнем дыхании тянул вверх ногу. Потом его кто-то подхватил под мышки, решительным рывком поднял вверх. Когда Виктор очутился на просторной палубе этого сверкающего краской и металлом гиганта, кто-то спросил:

— Ты что, дремал на ходу? Или не моряк?

Виктор не ответил и посмотрел вниз.

Шлюпка уже отошла от борта, двигалась в обратном направлении, и ветер доносил едва слышный голос: «И-раз и-два!..» Виктор обеими руками замахал морякам на шлюпке, но они или не смотрели вверх, или не могли ему ответить, потому что руки их сжимали рукояти весел. И отсюда, с громадного современного корабля, с особой отчетливостью было видно, как крохотна эта шлюпка и как мало то суденышко, к которому она двигалась, — обыкновенное, промысловое, с приподнятым носом и низким вырезом рабочей палубы, е г о  суденышко, ничем не отличимое от десятков других, рассыпанных вокруг.

Виктор из всех сил замахал ему, однако на «Меч-рыбе», конечно, не видели его. Мощным, протяжным, державным басом прогудел корабль, громко застучали машины, взбаламучивая винтами воду, и высокой, острой грудью он двинулся вперед, к родным берегам.

Уже разошлись по своим делам члены команды, а Виктор все стоял на борту и смотрел на «Меч-рыбу», смотрел до тех пор, пока она не скрылась из виду в сизом, зыбком мареве Норвежского моря.