Серия «Искусство без купюр»

© Шугалей А.В., текст, 2024

© Оформление ООО «Издательство АСТ», 2024

Интересное должно начинаться сразу, поэтому начну с главного: у вас в руках две книги, одной из них около двух тысяч лет, а другой всего около двух.

Первая – о том, как возникла одна из самых влиятельных духовных традиций на планете, а вторая – о том, как разобраться в первой.

Эта книга о религии, духовности и психологии – можно сказать, что она практическое пособие по психологии религии. Мне, в каком-то смысле, повезло: я получил образование и в области традиционной религии, и в области библеистики, и в области психологии в самых разных ее ипостасях: организационной, личностной, социальной, политической, экономической и даже в области нейропсихологии. Поэтому мои комментарии – это не просто толкование, это осмысление древнего текста с самых разных углов зрения современной науки.

Вы совершенно точно не найдете здесь разоблачений в духе Дэна Брауна и «Кода да-Винчи». Духовность без неврозов, бессмысленных страданий и надрыва – вот цель этой книги. Я искренне надеюсь, что мой труд поможет найти связь между прошлым и будущим, между наукой и духом, между сердцем и разумом.

Я бы хотел, чтобы люди стали свободны – это если глобально и пафосно. Если же без лишнего пафоса, то я хочу, чтобы древние тексты Библии стали доступны для современного сознания. Очень много можно понять о человеке, его страхах, проблемах, надеждах, желаниях, если увидеть портрет его Бога. Об этом гласит древняя мудрость: «Скажи мне, кто твой Бог, – и я скажу тебе, кто ты».

Перед тем, как вы начнете, я просто обязан упомянуть ту команду, которая работала над текстом. Дело в том, что изначально – это цикл моих лекций, которые стали текстом даже не по моей инициативе, а по желанию тех, кто решил, что идеи и мысли, заключенные в этих лекциях, заслуживают внимания широких масс. Это список тех, кто уже испытал на себе воздействие этих идей, и сам по себе он является отзывом.

Титанический труд по расшифровке лекций и переводу их в текстовый формат принадлежит этим людям:

Полищук Виктория

Ильчевская Светлана

Окунева Елизавета

Артемьева Виктория

Тулаева Юлия

Потапова Мария

Малкова Татьяна

Карамышева Виктория

Макарова Екатерина

Гудкова Екатерина

Анализ новозаветных текстов стоит начинать с Евангелия от Марка. Для этого есть ряд оснований, найденных учеными-библеистами.

Принимаясь за изучение любой библейской книги, нужно понимать, что ее, вероятнее всего, не писали целенаправленно. Когда Бог велел Моисею записать заповеди на скрижалях и составить Книгу Закона, это было конкретное указание создать конкретный источник. Но во всей евангельской истории нет прямого указания от Христа: «А теперь запишите мои слова и идите проповедуйте». Его нет и у апостолов. И если речь идет о том, какой текст наиболее ранний, подлинный и близкий к эпохе Христа, мы сталкиваемся с занятным парадоксом: все четыре Евангелия, которые на сегодняшний день входят в канон, написаны не при жизни Иисуса и даже не при жизни первого поколения христиан. Соответственно, традиция приписывать конкретный текст кому-то из апостолов, мягко говоря, очень условна.

Как ни парадоксально, текст, наиболее близкий к эпохе Христа, – это вовсе не Евангелие, а Послания апостола Павла, который первым начал писать для христиан. Однако же, что интересно, и у него нет текстов, прямо отражающих содержание евангельской проповеди. Его письма носят достаточно прикладной характер и, по сути, предназначены урегулировать какие-то конфликты внутри общин. Да, в его Посланиях много богословских рассуждений, он пишет об устройстве Церкви, но цитат – непосредственных слов Христа – у Павла очень мало, и он не описывает жизнь Иисуса от начала до конца. Очевидно, что его проповеди были устные, их не записывали.

Так почему же Павел из Тарса, первый человек, который вообще начал писать в русле христианской проповеди, говорит о совершенно бытовых вопросах и не создает Евангелие от Павла? Дело в том, что первое поколение христиан было настроено крайне эсхатологически [1]. Идею о скором втором пришествии Христа они воспринимали абсолютно буквально, полагая, что оно случится едва ли не на днях, и уж точно не рассчитывали, что спустя две тысячи лет мы будем все это обсуждать. Они верили, что все уже исполнено, поэтому и не ставили цели оставить письменные источники, чтобы впоследствии люди лучше узнали что-то о жизни Иисуса. Павел сам был эсхатологически настроенным христианином, отсюда тот самый девиз в Первом послании к Коринфянам (1Кор. 16:22) «Маран-афа», который традиционно переводят как «Господь грядет» [2]. И именно на основе собственной убежденности в скором втором пришествии Христа Павел дает многие советы – например, относительно вступления в брак, к которому у него довольно сложное отношение: с одной стороны, он выступает «за», с другой – считает, что лучше без него, потому что «время уже коротко» (1Кор. 7:29), т. е. его уже почти не осталось, и поэтому просто нет смысла вступать в брак.

Итак, именно по причине эсхатологических ожиданий в первом поколении христиан никто никаких текстов не писал. Но значит ли это, что у них не было никакой информации о деятельности Христа? Разумеется, была. И это, без сомнения, была устная информация. Многие полагают, что проповедью апостолов всегда была история жизни Иисуса, но это не так. Из тех же посланий апостола Павла вполне можно составить в некотором роде текст Евангелия – опосредованно, конечно, на основании тех данных, которые он упоминает. Но основной темой его проповеди были смерть и воскресение, а главное – освобождение человека от тех отношений с Богом, которые были в Ветхом Завете. Он делает акцент на том, что это сын Божий, и на освобождении от материальных ритуалов. Для Павла вообще принципиально важно донести мысль, что в материальных ритуалах практически уже ничего не сосредоточено. Ведь именно жреческий институт делал человека зависимым от тех, кто совершает служение. Павел регулярно настаивает, что теперь мы живем не по закону, а по благодати.

Сегодня принято считать, что Евангелие от Марка – первый канонический текст, наиболее приближенный к общинам тех христиан, которые, в свою очередь, имели прямое отношение к общинам первых апостолов. Собственно говоря, это первый текст, возникший в письменном виде, причем как синтез различных устных традиций. В каждом городе, где проходила проповедь апостолов – в частности, апостола Павла, – возникала своя устная традиция. Каждая община имела собственные воспоминания о том, что им было проповедано. У Павла был свой набор изречений Христа, к которым он апеллировал. Однако же из этого набора у кого-то в памяти откладывались одни слова, у кого-то другие. Даже сейчас, если несколько слушателей составят конспект на основе одного аудиоматериала, то, с одной стороны, все эти записи будут похожи, с другой – будут существенно отличаться. И это при том, что в наше время есть возможность конспектировать устный текст буквально в момент произнесения. Тогда такой возможности не было, и общины очень долгое время могли быть носителями исключительно устной информации. Люди просто слушали, воспринимали и начинали жить в соответствии с тем, что услышали.

Естественно, люди не сразу решили писать текст об истории жизни Христа. Что бы человек записал в первую очередь? Скорее всего, это были бы основные мысли, самые яркие логии Христа, притчи, цитаты – словом, самое животрепещущее и ценное для конкретного человека и общины. Это сейчас мы живем в эпоху, когда издание книг стало массовым, а при жизни Христа не было книгопечатания, и основной формой передачи информации была устная. В разных общинах были разные устные традиции. А значит, вполне могли одновременно возникнуть две письменных традиции, в чем-то похожие, а в чем-то отличающиеся друг от друга. Эти не дошедшие до нас тексты, которые возникали в первых христианских общинах, в библеистике называются условным источником Q [3]. Такого оригинального аутентичного источника в письменном виде не существует. Люди просто записывали информацию для своих нужд и последующих поколений. И поскольку существовал процесс коммуникации между общинами и взаимообмен информацией, источник логий у одной и у другой общины мог собираться в итоге в единый комплекс изречений. Так и возник условный гипотетический источник Q.

Люди впервые начинают задумываться о том, чтобы записать цельный текст, лишь когда первое столетие после жизни Христа уже заканчивается и становится понятно, что второе пришествие откладывается. Встает задача собрать и систематизировать существующие речи Христа, соединить их сюжетной линией и составить единый текст. И вот здесь возникает вопрос, кто впервые решил это сделать и какой текст был наиболее ранним, наиболее приближенным к тому самому источнику Q.

О том, что первым текстом, зафиксированным в письменном виде, было Евангелие от Марка, есть свидетельство у епископа II века н. э. Папия Иерапольского, который со слов некоего пресвитера (еще более раннего) рассказывает, что друг и переводчик апостола Петра решил сделать записи того, что говорил сам Петр. Возможно, это было даже свидетельство I века, если принять во внимание слова Евсевия Кесарийского, писавшего в IV веке.

У нас нет серьезных источников, которые указывали бы на чье-то однозначное авторство. Важно понять, что название «Евангелие от Марка», равно как и названия других Евангелий, не аутентично для данного текста, и нет кодекса [4], который был бы так озаглавлен. Названия, которыми мы пользуемся, Евангелия получили достаточно рано, но долгое время не выполняли функцию названий. Сам текст не содержит указания на имя автора, и можно только догадываться об авторстве, так как есть всевозможные упоминания, что был некто Марк, переводчик Петра, которого регулярно просили во время проповеди апостола записывать то, что тот говорит. Марк переводил с арамейского языка на греческий – об этом постоянно пишут историки церкви и отсылают к этой истории как к доказательству, что данный текст принадлежит Марку и фактически восходит к апостолу Петру.

Если принять во внимание новозаветное повествование о Пятидесятнице [5], возникает вопрос: зачем апостолу Петру переводчик? Ведь он обладает даром «говорения на языках», то есть свободно владеет всеми языками. Но из текстов апостола Павла мы видим, что ситуация с говорением на языках вовсе не так проста, как кажется. Нет никаких исторических свидетельств, что глоссолалия (именно так по-гречески звучит термин «говорение на языках») была использована. Она, несомненно, существовала, однако в прикладном плане апостолы ее не использовали. Поэтому, скорее всего, у Петра был переводчик, на основании чего можно предполагать, что все-таки текст действительно может принадлежать Марку.

Еще один интересный нюанс заключается в том, что оригинальный текст Евангелия от Марка (реконструированный оригинальный текст, т. к. письменных текстов I–II вв. не существует, только тексты конца III – начала IV вв.) был насыщен своеобразными терминами, которые употреблялись только в определенной среде. Например, в 16-м стихе 1-й главы: «Проходя же близ моря, Галилейского увидел Симона и Андрея, брата его, закидывающих сети в море, ибо они были рыболовы». Если мы сопоставим этот 16-й стих и оригинальный текст, то увидим, что выражение «закидывающих сети» в оригинале выражено достаточно громоздким неудобным термином, который в повседневной жизни обычные люди не используют. Этот термин, который здесь переводится как «закидывающих сети», обозначает определенную технику закидывания рыболовных сетей: подразумевается, что рыбаки не просто закидывали сети, а определенным образом раскручивали их над головой, потом бросали. Откуда может взяться такой специфический термин, который обычному человеку не нужен? Дело в том, что это профессиональный рыбацкий жаргон. Выражение было зафиксировано в таком виде, в каком его употреблял Петр. Почему его не заменили на более простое? На самом деле, пересказывая какие-то слова – например, любимого дедушки, – мы стараемся воспроизводить их в точности, иногда даже копировать интонацию. А здесь не просто любимый дедушка, здесь апостол. Поэтому, даже если можно заменить его жаргонную профессиональную речь на более возвышенную, первое поколение христиан этого не сделало. Они просто были поражены тем, что слышали, и впоследствии начали буквально калькировать речь того, от кого услышали то или иное выражение. Сохранившаяся таким образом насыщенность текста профессиональной терминологией указывает на то, что текст действительно восходит к человеку из рыбацкой среды.

Если сложить это с историями про некоего Марка, который ходил за Петром и переводил, получается цельная картина, в контексте которой мы можем сказать, что это действительно был человек, близкий к кому-то из первого поколения апостолов-рыбаков. Был ли это тот самый Марк или нет, достоверно неизвестно. Понятно, что это был христианин, который не был очевидцем Христа, и это важный момент.

Из текста также понятно, что автор был плохо знаком с географией Палестины, потому что человек, который ее знает, не допустит таких неточностей, как он. В тексте есть такие географические ошибки, которые резали бы глаза жителю Палестины так же, как нам гипотетическое путешествие из Москвы в Тулу через Петербург. Несомненно, Марк не придавал серьезного значения географии и пересказывал ее с чьих-то слов или даже по воспоминаниям.

В силу некоторых текстологических нюансов автор всегда переводит непонятные термины с арамейского на греческий. Из текста исключено множество подробностей про еврейские обряды и обычаи. Более того, текст достаточно сжатый, емкий и сосредоточенный на действиях. Из этого можно сделать вывод, что текст все-таки создавался для обращенных язычников, а не для евреев.

Текст Евангелия от Марка был написан примерно в 65–70 гг. I века н. э. Фактически все содержание этого Евангелия есть также у Матфея и у Луки, они просто добавляли новые элементы. Эти три текста совпадают по структуре, в отличие от Евангелия от Иоанна, которое стоит особняком. Именно поэтому Марк, Лука и Матфей называются синоптиками [6], то есть согласными друг с другом.

У Евангелия от Марка есть ряд характерных особенностей, которых нет у других евангельских текстов, что указывает на его более ранее происхождение. Это самый резкий текст из всех Евангелий: именно здесь можно увидеть, как Христос ругается и употребляет весьма жесткие выражения. У Марка Иисуса чаще всего называют «равви», что по-еврейски означает «учитель». А вот Матфей и Лука называют его «Господь», что, скорее всего, не аутентично: маловероятно, что первое поколение христиан зовет Иисуса «Господом». Апостолы тем более не могут называть его Господом, так как еще не до конца верят в это. То есть тексты других Евангелий в этом отношении подтянуты к поздней традиции. Стремление сгладить жесткие места в повествованиях Матфея и Луки выдает более их позднее происхождение. У Марка мы видим, как Христос гневается и печалится. Вообще, у Марка представлен гораздо более человечный Иисус, чем в других синоптических евангельских текстах. Евангелие от Иоанна еще дальше от документальности и похоже скорее на богословский трактат: там мы видим Иисуса, который в большей степени Бог, нежели человек.

У каждого текста есть своя структура, композиция. Евангелие от Марка имеет разбивку на главы и стихи, но она не является авторской. В древних текстах такой разбивки, как правило, не бывает. Когда не было книгопечатания, тексты писали очень плотно, без пробелов и с очень маленькими пропусками между строк из-за дороговизны пергамента. Где заканчивается один фрагмент и начинается другой – определяли по смыслу. Как правило, новая глава начиналась в том месте, где шло, например, описание нового дня или новый блок цитат. Сейчас мы воспринимаем это как единое монолитное повествование. Сегодняшняя разбивка на главы уже весьма поздняя, средневековая. Технически она удобна, потому что она у всех одна. Но опираться на эти главы, как на смысловые отрывки, неправильно, так как эта разбивка лишь условно соотносится со смысловой композицией.

Самое главное, что есть в композиции Евангелия от Марка, – это деление на две основные части. Одна часть – до восьмой главы, другая – после. Почему именно восьмая глава становится переломным моментом? Это то самое место, где звучит известное исповедание Петра: «Ты – Христос» (Мк. 8:29). До восьмой главы мы, условно говоря, идем в гору, к моменту этого исповедания, где наконец открывается эта истина, а потом – вниз, к распятию и смерти.

Мк. 1:16–18 «Проходя же близ моря Галилейского, увидел Симона и Андрея, брата его, закидывающих сети в море, ибо они были рыболовы. И сказал им Иисус: идите за Мною, и Я сделаю, что вы будете ловцами человеков. И они тотчас, оставив свои сети, последовали за Ним».

16-й стих этой главы был рассмотрен во Введении при анализе специфических рыбацких жаргонизмов в тексте Евангелия от Марка.

Далее весьма любопытны слова Иисуса: «Идите за Мною, и Я сделаю, что вы будете ловцами человеков». В словах «идите за Мною» перевод не отображает смысла оригинала. В синодальном переводе эти слова воспринимается читателями как приглашение. Марк употребляет здесь достаточно экспрессивное слово [13], свойственное даже не столько рыбацкой, сколько военной среде – нечто вроде «за мной», что означает «в атаку!», «вперед!». Это уже не деликатное приглашение, а приказ, который Иисус отдает знакомым ему людям. И хотя Евангелие от Марка не содержит сцены предшествующего знакомства Христа с Симоном и Андреем, очевидно, что оно уже все-таки состоялось.

Специфика каждого из евангельских текстов зависит от личностных особенностей авторов. Евангелие от Луки, например, можно отнести к жанру исторической драмы, от Иоанна – к чему-то наподобие экзистенциально-трансцендентальной философии, Евангелие же от Марка – своего рода экшен, Евангелие постоянных действий и движений. Плавных переходов и комментариев к действиям может не быть в его тексте, потому что для Марка важнее подчеркнуть нарастающий характер событий. И если в других Евангелиях встречаются паузы в виде длинных речей и проповедей, то здесь одно действие быстро сменяет другое, и каждое последующее буквально превосходит предыдущее.

Призыв «за мной!» даже не предполагает отказа, значит, подразумевается, что для апостолов Христос уже является авторитетной и статусной личностью, поэтому они готовы беспрекословно его слушаться.

В словах Христа «и Я сделаю, что вы будете ловцами человеков» лейтмотивом становится попытка улавливать людей в сети. Почему никого не смущает выбранный глагол? Зачем людей ловить в сети, и в чьи? Ведь говоря о Дьяволе, мы используем тот же образ сетей. Иисус мог бы просто рассказывать, а люди могли бы свободно выбирать, однако здесь говорится о ловле. Миром правят идеи, в которые верят люди, поэтому в том, чтобы «ловить» людей, никто на тот момент не видел ничего плохого. Эта фраза означала только то, что идеи конкретной личности побеждают.

Мк. 1:19–20 «И, пройдя оттуда немного, Он увидел Иакова Зеведеева и Иоанна, брата его, также в лодке починивающих сети; и тотчас призвал их. И они, оставив отца своего Зеведея в лодке с работниками, последовали за Ним».

Симону и Андрею было проще оставить свое хозяйство. Сыновьям покинуть своего отца и работников не так-то просто, особенно учитывая почтение и уважение, проявляемое в древней культуре к родителям. В этот момент они совершают концептуальный выбор. Традиционно это место всегда толкуется следующим образом: ученики сразу проникаются призывом Иисуса и готовы следовать за ним, оставив все свое имущество.

Не допускающий отказа призыв «за мной!», «в атаку!» сам по себе крайне любопытен. В связи с этим стоит вспомнить пример с Царством – Царством Небесным, Царством мессии, восстановленным Царством царя Давида – вся эта история воспринимается каждым человеком по-своему. Современники Иисуса и даже его ближайшие ученики видели ее как совершающееся прямо сейчас реальное политическое устройство, где во главе мира непременно должно стоять еврейское государство, а все остальные народы, соответственно, ему подчинены. Государственность такого уровня начинается с восстановления политической самобытности и суверенитета, следовательно, первым шагом должно стать свержение римского владычества (тетрарх Ирод не считался полноправным членом царской династии, и евреи воспринимали его как узурпатора). Рим допускал существование местных этнических правителей, и на тот момент вся Палестина была разделена на тетрархии, где регенты правили народом от собственного лица, но были подчинены императору. Это было необходимо, чтобы снизить накал народного недовольства, естественным образом возникавший в ответ на то, что им владеют иноземцы. Если углубиться в историю – когда начинались войны Маккавеев, евреи оказались между Птоломеями со стороны Египта и Селевкидами со стороны Сирии. Их буквально разрывали. И действующая на момент евангельских событий власть, с одной стороны, всех более-менее устраивала, однако с другой было очевидно, что эта власть временная. Люди ожидали прихода настоящего царя, а значит, должно было начаться какое-то крупномасштабное народное выступление, и, естественно, народ готов был пойти за своим лидером.

Этим лидером должен был быть настоящий, подлинный мессия. Для людей той эпохи «мессия» – это, в первую очередь, титул человека, который будет осуществлять реальные политические изменения. Он должен, согласно чаяниям народа, провозгласить себя царем, свергнуть римское господство и установить израильское всемирное владычество, насколько это будет возможно. Это должно быть сделано исключительно ради того, чтобы принести всем остальным народам власть единого Бога, подобные мотивы имели под собой вполне фундаментальное основание во всех пророческих книгах Библии. В книгах Пророков мы находим упоминание, что все народы рано или поздно покорятся единственно верной религии, в данном случае – иудаизму, и единственному Богу. Значит, если люди почитают единого Бога, то и избранный им народ занимает главенствующее место в этой иерархии. Позже эта картина мира была усвоена разными народами, в том числе и русским. Поэтому, когда Иисус говорит «за мной», ученики воспринимают этот призыв очень конкретно: вождь дал сигнал, значит, все началось. Именно в этом ключе понятны действия сыновей Зеведея Иакова и Иоанна: если все действительно «началось», то, само собой, они идут. Иисус призывает совершеннолетних мужчин в полном расцвете сил, которые потенциально способны к бою. Здесь делается акцент не на их интеллектуальных способностях, их зовут не для того, чтобы толковать какие-то высокие проповеди, а вполне конкретно – призыв Христа воспринимают как побуждение к сражению. Тем более наконец-то, как надеялись апостолы, у евреев появится возможность свергнуть Ирода и господство Рима в целом. Это понятное переживание, ведь очень многим, в том числе нашим соотечественникам, знакомо чувство политического унижения и надежды на то, что есть хотя бы допустимая возможность построить светлое будущее.

Мк. 1:21 «И приходят в Капернаум; и вскоре в субботу вошел Он в синагогу и учил».

Капернаум – рыбацкая деревня, где проживала на тот момент максимум тысяча человек. На это стоит обратить внимание, потому что, когда в тексте употребляется слово «город», зачастую имеется в виду маленькое поселение, которое никак не может считаться городом. Так что это, скорее, поэтическое преувеличение, то же самое, как если мы называем Байкал морем – «славное море, священный Байкал».

Далее остановимся на синагоге, потому что в то время это был не храм или культовое сооружение, а просто место для собраний евреев. В Ветхом Завете синагог еще не было, они появились после вавилонского плена для традиционных встреч по субботам, чтобы читать Библию, Священное Писание и толковать их. Иными словами, это кружки изучения Библии, куда могут прийти все, за исключением женщин и детей. Синагогальная традиция была на тот момент достаточно молодой, она возникла буквально перед появлением Иисуса. В ее контексте главенствующее место занимали не священники, первосвященники или левиты, а книжники или законники. То есть существовал Иерусалимский храм, и он был только один. Там совершались службы единому Богу. В этом храме была преемственность первосвященников, левитов, это особая этническая группа или каста, в которую нельзя войти – в ней можно только родиться. В синагогальной культуре, которая появилась параллельно храмовой, дело обстояло иначе. В этой касте не обязательно было родиться, в нее можно было вступить, если, конечно, человек начинал углубленно изучать тексты, читать Тору [14], Пророков, Танах [15]. В этом и заключалось отличие двух культур – сакральной храмовой и несакральной синагогальной.

Первые христианские собрания, устроенные по образцу еврейских общин, перенесли эту традицию на свои храмы. Это были также места для собраний, а ни в коем случае не культовые строения, в которых совершались особо священные действия. Был важен лишь факт, что в каком-то конкретном месте и в определенное время собрались люди. Но и место, и время могли варьировать. Не случайно, что, когда после гонений первые христианские храмы стали строиться подчеркнуто открыто, они взяли в качестве образца не сакральную языческую архитектуру, а светскую (базилика).

Мк. 1:22 «И дивились Его учению, ибо Он учил их, как власть имеющий, а не как книжники».

Что отличало Христа от других книжников, многочисленных раввинов, учителей закона? Так как вся синагогальная культура была сосредоточена вокруг изучения текстов и их толкования, речи, которые могли звучать в этом контексте, должны были подкрепляться ссылками на авторитетные источники. То есть никакой раввин не мог просто так выйти и что-то сказать от себя. Он должен был всегда опираться на текст, на букву законов, на Тору, на Пророков, каждое слово должен был подкреплять цитатой. По сути, главная задача законника состояла в том, что он плел полотно единой мысли, соединяя одни цитаты с другими. И от того, насколько успешно он их соединял, зависел его авторитет и польза его труда. Но чтобы что-то соединять, ему необходимо было опираться на тексты и хорошо знать всю толковательную традицию. Поэтому из уст любого проповедника или раввина звучало следующее: «в книге такого-то пророка сказано… а во “Второзаконии” написано… поэтому…». От Иисуса люди услышали совсем другое. Он использовал формулу, которая у Марка не приводится, но встречается у Матфея: «а Я говорю вам» (Мф. 5:22–44). Причем во всех случаях она звучала в противовес словам Священного Писания [16] и, соответственно, воспринималась раввинами как крайняя дерзость, потому что в ней не было апелляции к авторитетам.

Отметим, что в настоящее время в Русской православной церкви тоже нельзя просто высказывать мнение от себя, это возможно делать только с опорой на святых отцов и Священное Писание. Степень зрелости общества подчиняется все тем же закономерностям, поэтому то, что происходило во времена Христа, случается и сейчас. Парадокс заключается в том, что как раз то религиозное течение, которое в свое время смогло победить прошлую ригидность, само породило такую же. Те, кто боролся с ханжеством, сами в конце концов оказались способны создать таких же ханжей. Конечно, все это не значит, что у Иисуса была такая цель. Но люди всегда тяготеют к определенным степеням развития. Поэтому, когда они слушали Христа, который говорил «а Я говорю вам», то воспринимали это как неслыханную самонадеянность. И лишь поначалу книжников удивляло такое высказывание, а потом стало вызывать вместо изумления негодование.

Мк. 1:23–28 «В синагоге их был человек, одержимый духом нечистым, и вскричал: оставь! что Тебе до нас, Иисус Назарянин? Ты при-шел погубить нас! знаю Тебя, кто Ты, Святой Божий. Но Иисус запретил ему, говоря: замолчи и выйди из него. Тогда дух нечистый, сотрясши его и вскричав громким голосом, вышел из него. И все ужаснулись, так что друг друга спрашивали: что это? что это за новое учение, что Он и духам нечистым повелевает со властью, и они повинуются Ему? И скоро разошлась о Нем молва по всей окрестности в Галилее».

Мало того, что Христос говорит со властью от самого себя, он совершает конкретные действия, касающиеся мира духов, и тоже самостоятельно. Это воспринималось книжниками как нечто немыслимое. И в этой истории очень любопытна сама формула изгнания духа. Экзорцизм как определенное психосоматическое воздействие на человека, одержимого духом, был хорошо известен еще до христианско-иудейской культуры. Изгнание духа складывается по одному устойчивому стандарту: бесконечное чтение определенных молитв, заклинание духа, произнесение имен духа, но, самое главное, никакой экзорцист никогда не дерзнет приказывать духу что-либо от своего лица. Сначала происходит длительная вербальная обработка психики слушающего, потом прибегание к авторитетам. Это может быть авторитет более высокого духа, Бога или природных стихий. В любом случае, изгнать духа возможно только силой другого духа, на авторитет которого можно сослаться, и человек, производящий отчитку, действует не сам по себе, а силой своего хозяина. Здесь же, в синагоге, Христос не произносит длительной экзорцистской формулы, также нет прибегания к авторитетам и заклинаний именем Бога. Есть только фраза в повелительном наклонении: «замолчи и выйди из него». Однако перевод слов «замолчи и выйди из него» неточен. В оригинале не было слов «замолчи и выйди», там звучит конкретный императив в прошедшем времени, который дословно можно перевести довольно грубо: «заткнись и выйди» [17], без высокопарных слов. Это абсолютно нормально, ведь Христос не всегда был вежлив, он общался с людьми из довольно грубой среды – с рыбаками и плотниками – и тоже использовал жесткие выражения. (Между прочим, «лидером» по библейскому сквернословию является апостол Павел, который использовал в своих выражениях иронию, сарказм и даже фривольные шутки.) Итак, «заткнись и выйди» – это та самая динамика, которая не подразумевает длинных разговоров. И этот быстрый приказ вызывает у слушателей ужас, удивление и изумление, потому что Христос все делает от собственного лица, включая даже сверхъестественное изгнание духов. Он повелевает ими властью, которой обладает сам. Здесь власть – главная характеристика происходящего. Это породило мысли о том, что, если он приказывает духам от своего лица, значит, он сам – Дух. Однако, поскольку Христос многим уже на тот момент, мягко говоря, не нравился, появилось обоснование, что дух этот – бесовский.

Мк. 1:29–31 «Выйдя вскоре из синагоги, пришли в дом Симона и Андрея, с Иаковом и Иоанном. Теща же Симонова лежала в горячке; и тотчас говорят Ему о ней. Подойдя, Он поднял ее, взяв ее за руку; и горячка тотчас оставила ее, и она стала служить им».

Болезни в древности зачастую тоже рассматривали как действия духов. Чтобы исцелить человека, необходимо было исполнить некие ритуальные действия: совершить пассы руками, прочитать молитвы или окурить травами. Ничего этого Христос не делает, даже не говорит слов, его действия быстрые, он не отвлекается на длинные ритуалы. Он подходит к теще Петра, берет ее за руку и буквально поднимает с постели. Стоит обратить внимание на то, что у апостолов были жены, которых они, в отличие от общепринятого толкования, не оставляли. В частности, апостол Павел говорит: «Или не имеем власти иметь спутницею сестру жену, как и прочие Апостолы, и братья Господни, и Кифа» (1Кор. 9:5). Однако в позднейшей традиции об этом уже не говорили и не писали. К тому же вклад женщин подтверждается цитатой о теще Петра: «и она стала служить им».

Отдельно необходимо сказать о многочисленных бесноватых, которые окружают Иисуса. В Ветхом Завете они тоже были, но подобное состояние называлось «одержимость духом». Такой пример приведен в случае одержимости духом царя Саула, который в порыве неуравновешенности даже пытался убить Давида. Последний снимал действие этого духа, играя на гуслях, что говорит о психической, а не сверхъестественной природе этого состояния. К тому же в Ветхом Завете встречаются примеры одержимости духом ревности или духом Божиим.

В Новом Завете далеко не везде рассказывается про бесноватых. В Евангелии от Марка эта тема развивается наиболее полно, Матфей стремился сгруппировать историю про бесноватых в отдельную главу, в Евангелии от Луки упоминание об одержимых тоже встречается, а вот у Иоанна вообще нет упоминаний об экзорцизме. Однако именно текст от Иоанна наиболее важен с точки зрения богословской ценности. Примеров с бесноватыми у Иоанна нет, Иисус совершает чудеса другого рода, их акцент радикально меняется – они становятся олицетворением слов, которые произносит Христос. Однако для нас евангельские иллюстрации исцеления одержимых – повод задуматься, есть ли такие люди в настоящее время. Сегодня эта тема достаточно хорошо исследована, и с точки зрения современной психологии вся история с одержимостями укладывается в рамки коллективного бессознательного, архетипов и реактивной шизофрении, когда человек может быть просто одержим каким-то архетипом и проявлять это во внешнем мире. Архетипы бывают разные, и одержимость ими может быть не только отрицательной, но и положительной (скажем, героическим архетипом). Охваченность каждым из них трактуется, в зависимости от архетипа, по-разному: это будет восприниматься окружающими или как восхитительное событие, или как крайне возмутительное. Поэтому разумно будет признать, что захваченные каким-то архетипом личности были и есть. В эпоху евангельских событий их называли бесноватыми, так как люди воспринимали информацию согласно степени своей психологической зрелости – в основном на языке мифа, как материализованный миф.

Вообще, в описании чудес видна прямая корреляция со временем создания текста. Чем более ранний текст, тем менее акцентированы в нем «чудесные истории», тем менее небывалыми они подаются. В более поздних текстах, напротив, такие эпизоды могут быть охарактеризованы как подчеркнуто чудесные, что хорошо заметно в агиографических текстах. К примеру, в житии Дмитрия Ростовского описывается нарочито много чудес, хотя в более древних источниках упоминаний о них не встречалось. Для того есть конкретная причина: Дмитрию Ростовскому нужно было произвести впечатление на умы диких славян, оказать воздействие на психику – таковы прикладные задачи проповеди.

Мк. 2:13–14 «И вышел Иисус опять к морю; и весь народ пошел к Нему, и Он учил их. Проходя, увидел Он Левия Алфеева, сидящего у сбора пошлин, и говорит ему: следуй за Мною. И он, встав, последовал за Ним. И когда Иисус возлежал в доме его, возлежали с Ним и ученики Его и многие мытари и грешники: ибо много их было, и они следовали за Ним».

Рассказывается про то, что народ ходит за Иисусом и слушает его наставления, однако неизвестно, чему именно учит их Иисус. О том, что он учит, но без пояснения содержания будет упоминаться довольно часто. Здесь евангелист тоже говорит об этом мимоходом: «И вышел Иисус опять к морю; и весь народ пошел к Нему, и Он учил их».

Сразу после этого происходит переход к другому эпизоду: «Проходя, увидел Он Левия Алфеева, сидящего у сбора пошлин, и говорит ему: следуй за Мною. И он, встав, последовал за Ним. И когда Иисус возлежал в доме его, возлежали с Ним и ученики Его и многие мытари и грешники: ибо много их было, и они следовали за Ним». Мытари – это, по сути, налоговая инспекция, госслужащие в некотором роде. Проблема здесь заключалась в том, что господствующим государством в это время является Римская империя, то есть мытари собирали налоги и пошлины в пользу Римской империи. Тем самым они не поддерживают идеи национального единства и независимости, да и фактически являются национальными предателями для основной массы народа. Кроме того, подать собирается римской монетой с изображением цезаря, который является, по сути, божественной фигурой. Поэтому эта монета для евреев практически богохульна и, соответственно, ритуально нечиста. То есть тут присутствует один неприятный для евреев момент – скрытое идолопоклонство, и, соответственно, мытари предстают перед общей массой в крайне некрасивом свете. Интересно, что Левий – не столько имя, сколько прозвище или фамилия, и это отсылает нас к колену Левия – левитам. Это особое колено, которое было приставлено на службу в храме и питалось от храма. Если этот человек действительно левит, то он вдвойне беспринципен. Вместо того чтобы заниматься служением в храме, он собирает налоги в пользу римлян.

Как сейчас, так и раньше налоговых инспекторов никто особенно не любил, но во времена Иисуса это было выражено особенно ярко. Сегодня у нас есть юридический принцип – презумпция невиновности, то есть, если человека в чем-то обвиняют, сначала нужно доказать, что обвинения состоятельные. Если никто не доказал вины, то и дела никакого нет. Это общий международный принцип. Суть его в том, что человек не обязан доказывать свою невиновность, пока не будет доказано обратное. А вот в древнем мире действовал противоположный принцип – презумпция виновности. Считалось, что если человек мог совершить какое-то преступление и у него были для этого все условия, и не было свидетелей, то он его совершил. Принцип презумпции виновности можно обнаружить даже в нашей классической литературе: считалось недопустимым, чтобы юноша с девушкой оставались в комнате наедине. После такого, даже если они сидели в разных углах, они были обязаны пожениться. В древности презумпция виновности касалась денег: если человек мог украсть, значит, украл. Мытарю украсть проще всего, а раз мог, значит, точно взял, соответственно, он еще и вор. Была возможность, значит, он ею воспользовался – доверять человеческой морали было не принято.

Когда Христос призывает к себе мытаря Левия Матфея, по сути, он повторяет ту же историю с призванием апостолов-рыбаков, но с той разницей, что у Матфея было хорошее чиновничье место. Однако он последовал за Христом. Почему? Здесь традиционный дискурс обычно сообщает, что он, грешник, услышав проповедь Иисуса, раскаялся и последовал за ним. Однако на эту историю можно посмотреть и иначе: за Иисусом идут не потому, что услышали проповедь, которая пробудила в них покаяние (хотя и это тоже), а потому, что Иисус для них – сильная политическая фигура военного вождя. За Иисусом идут не как за учителем, они идут за мессией, царем, который способен, по их мнению, свергнуть римское правительство. Если он мессия, если действительно о нем говорили пророки, и он – тот, который установит подлинное царство Израиля, то, конечно, лучше быть с ним. Надо полагать, что у евреев того периода не было другого варианта понимания этого пророчества – только как возвращение политической самостоятельности Израиля от Римской империи и, более того, окончательная и бесповоротная победа над ней. К тому же, если человек выбрал работу мытаря, можно предположить, что он весьма прагматичен и мог увидеть свою выгоду в том, чтобы быть рядом с мессией и потенциальным будущим Царем, а не на стороне Римской империи, которая скоро может пасть. Здесь не требуется какой-то дополнительной мистической или специфической духовной нагрузки: фигура мытаря тут вполне человеческая, и, возможно, на тот момент он не испытывал особого раскаяния. Хотя Левий Алфеев, который сначала сидит у сбора пошлин, а затем следует за Христом, потому что ему это выгоднее, при желании сможет сказать, что ранее его работа была ошибкой, но теперь он все осознал. И это весьма важно понять, потому что ученики до последнего момента будут ожидать политического и военного лидера, несмотря на общий контекст и характер совершаемых Христом действий.

Мк. 2:15–16 «И когда Иисус возлежал в доме его, возлежали с Ним и ученики Его и многие мытари и грешники: ибо много их было, и они следовали за Ним. Книжники и фарисеи, увидев, что Он ест с мытарями и грешниками, говорили ученикам Его: как это Он ест и пьет с мытарями и грешниками?»

Как они увидели, с кем он ест, откуда? Вообще, иногда по тексту возникает странное ощущение, будто за Иисусом буквально толпами ходят фарисеи и книжники, что, конечно, маловероятно. Если это дом мытаря, то откуда там фарисеи и книжники? Для них это дом нечистый, они туда не войдут. Тогда как они могли это увидеть? Значит, этот момент стоит воспринимать не буквально – они просто узнали об этом. На самом деле всегда есть кто-то, кто расскажет свежие новости про человека, претендующего на мессианство, всегда найдутся люди, которые подвергнут критике его действия и расскажут тем, кого считают авторитетом. Естественно, высокоумные фарисеи и книжники осведомлены о его действиях и задаются вопросом – при этом приходят с ним не к нему, а к ученикам (так часто бывает, когда человеку не хотят говорить что-то лично), – почему их учитель ест и пьет с мытарями и грешниками.

Фарисеи – это для библейского времени явление относительно новое. В Ветхом Завете их нет. Судя по всему, это течение возникает в период вавилонского плена. Само слово «фарисей» [23], возможно, происходит от «фарси» [24] – «персидский». То есть они в их учении есть отголоски персидского влияния. В действительности фарисеи привносят в иудейский дискурс нечто новое, чего в нем раньше не было, а именно веру в телесное воскресение, в существование субстанциально отдельной души. Это принципиально важно, потому что дальше из текста мы узнаем, что есть саддукеи, которые не верят в существование души и телесное воскресение. При этом саддукеи – основная священническая каста. В понимании православного человека неверие в присутствие души и воскресение практически равносильно неверию в Бога. Однако саддукеи верят в Бога и читают Писание. Здесь важно остановиться на том, что Ветхий Завет в своем оригинальном прочтении (не в переводном) действительно не предполагает, что можно говорить о какой-то отделенной субстанциально душе и что есть воскресение. Есть единственная жизнь, она здесь, и здесь человека Бог либо награждает, либо карает. Нет никаких ангелов и духов. Все ангелы – просто вестники. Даже в истории с Мамврийским дубом, Авраамом и тремя странниками в тексте действительно три странника, а не юноши с крыльями. И вообще единственный образ в Ветхом Завете, как-либо напоминающий сложившееся представление об ангелах, – это крылатые женщины у Иезекииля, которые больше нигде не повторяются. Поэтому ангел – это человек, который послан Богом. Для ветхозаветной традиции это было обычной историей, особенно учитывая, что самым главным каноническим источником считалась все-таки Тора, а не Танах (сведение Библии в один корпус – достаточно позднее явление), а Тора – исключительно Пятикнижие, в котором вообще все достаточно прагматично и никаких мистических существ нет.

Итак, фарисеи – течение внутри иудаизма, в котором появилось представление о воскресении мертвых и существовании ангелов. То есть идеи о воскресении были у иудеев до прихода Христа. Фарисеи были сосредоточены на ожидании пришествия мессии. На самом деле они во многом понимают эту историю с мессией гораздо более духовно, чем остальные. Удивительно, но у них есть много общего с Иисусом, хотя и получается так, что они становятся его злейшими врагами. Если саддукеи – священническая каста, то фарисеи – это мирское течение, распространенное среди обычных людей. В ожидании мессии они сосредотачиваются на том, чтобы вести свою жизнь по тем же принципам, которые предписаны священникам. Они соблюдают те же ритуалы чистоты, что и саддукеи. В принципе все, что делают фарисеи, законом для обычных людей не предписано. Все эти ритуальные омовения, молитвы, посты – это только для касты священников. То есть это исключительно инициатива фарисеев. Можно этого не делать, но поскольку все хотят царство мессии, почему бы не начать. Идея фарисеев в том, чтобы все стали праведными. И в общем-то, они имеют определенный успех. В этой среде рождается история с изучением Торы, именно в ней появляется синагогальная культура, поэтому, приходя в синагогу, Иисус неизбежно встречается с фарисеями. И их не так мало, как нам кажется. К ним могут принадлежать достаточно многие категории лиц, которые окружают Иисуса, и даже если они не принадлежат к фарисейству официально, они могут быть сочувствующими. По сути фарисейство – определенный образ мыслей, достаточно распространенный в отличие от саддукейства, которое имеет узко кастовую природу.

Мк. 2:17 «Услышав сие, Иисус говорит им: не здоровые имеют нужду во враче, но больные; Я пришел призвать не праведников, но грешников к покаянию».

Это ответ Иисуса на вопрос, заданный фарисеями его ученикам. Пришел призвать не праведников, но грешников, но есть ли праведники? Если для праведности необходимо соблюсти все предписанные законы, то грешники все. Однако, говоря так, Иисус не выносит какого-то особого суждения об этих людях. И речь идет вовсе не о значимости закона, как можно подумать, если вырвать эти слова из контекста.

Здесь заканчивается один блок текста и начинается другой, тематически уже не связанный с предыдущим.

Мк. 2:18 «Ученики Иоанновы и фарисейские постились. Приходят к нему и говорят: почему ученики Иоанновы и фарисейские постятся, а Твои ученики не постятся?»

Иоанновы – это Иоанна Предтечи. Вообще, идея поста два раза в неделю отнюдь не христианская, она практиковалась еще у иудеев. В законе нет требования поститься дважды в неделю – это исключительно инициатива самих течений, в данном случае последователей Иоанна Предтечи и фарисеев. Закон этого не приписывает, но это считается духовно полезным. И Иисус мог бы ответить: в законе не написано, поэтому и не постятся. Но тем самым он бы, возможно, снизил значимость духовной эволюции, ведь хорошо было бы, чтобы люди сами пришли к пониманию, что поститься лучше, чем не поститься, а свобода лучше, чем несвобода.

Мк. 2:19–20 «И сказал им Иисус: могут ли поститься сыны чертога брачного, когда с ними жених? Доколе с ними жених, не могут поститься, но придут дни, когда отнимется у них жених, и тогда будут поститься в те дни».

Ученики находятся рядом с Иисусом, метафорически это свадьба, а он жених. Друзья жениха на свадьбе, естественно, не постятся, но когда праздник закончится, «жених отнимется», тогда они будут грустить и поститься. Возникает вопрос: когда придет то самое время, когда отнимется жених? Традиционное толкование: это произошло, когда спаситель умер, тогда ученики начали тосковать и поститься. Но при этом нам известны слова Иисуса при его вознесении о том, что он будет с нами до скончания века. А это значит, что жених никуда не делся, и единственный исторический момент, когда ученики могли печалиться и поститься, – это когда Иисус был арестован и затем распят на кресте. Все остальное время, получается, поста быть не может: либо мы верим в то, что Иисус действительно всегда с нами, либо рассуждения о его пребывании с нами до скончания века – только демагогия (и такой демагогии в современном дискурсе очень много). Опираясь на этот текст, можно сделать только один вывод: если мы считаем, что Иисуса с нами нет, тогда мы можем, конечно же, поститься, но тогда, получается, мы не верим тому самому откровению, что он теперь с нами во все дни до скончания века и его присутствие действительно среди нас.

Дело в том, что пост, который установили фарисеи, – не траурный, как было раньше, это пост аскетический, как и у Иоанна Предтечи. Для иудеев пост чаще всего носил траурный характер, но здесь речь идет о посте праведности, и это нарождение аскетики.

В этой истории интересно то, что фарисеи уже обнаруживают Иисуса вкушающим еду с мытарями и грешниками у Левия в доме. А совместное застолье для древнего мира – это признак союза, согласия и дружбы. Так возникает некоторое напряжение. Начиная с 14-го стиха, евангелист рассказывает про эпизоды, в которых видно все больше и больше эпатажа в поведении и высказываниях Иисуса.

Мк. 2:21–22 «Никто к ветхой одежде не приставляет заплаты из небеленой ткани: иначе вновь пришитое отдерет от старого, и дыра будет еще хуже. Никто не вливает вина молодого в мехи ветхие: иначе молодое вино прорвет мехи, и вино вытечет, и мехи пропадут; но вино молодое надобно вливать в мехи новые».

Небеленая ткань – значит, нестиранная и еще не севшая. Соответственно, когда вещь с такой заплатой постирают, ткань сядет, и вещь будет испорчена. То есть если ткань новая, к старой ткани пришивать ее бессмысленно. Мехи – это кожаные бурдюки, в которые можно заливать жидкости, в том числе вино. Когда бродит молодое вино, оно может порвать старые мехи.

Молодое вино – это метафора нового учения, мехи – учение старое. Новое плохо сочетается со старым – такова основная идея. Но что есть новое? У многих создается впечатление, что Новый Завет – это обновленный Ветхий, то есть нужно стараться делать то же, что и фарисеи, только лучше и праведнее. Однако возникает закономерный вопрос: в чем тогда принципиальная разница? По этой логике, Новый Завет – лишь более строгий, дополненный свод правил. До Иисуса было несколько заветов: с Адамом, с Ноем, с Авраамом. В каждом случае был новый союз и, по сути, новый завет. В библеистике уже давно утвердилось правило, что понятие «Ветхий Завет» нигде не фигурирует. Правильнее воспринимать Ветхий Завет не как старый, а как первый, потому что за ним последовал второй, третий, четвертый. Более того, иногда между Богом и каким-то конкретным человеком заключается собственный отдельный договор на специфических условиях. Тогда в чем принципиальное отличие Нового Завета? Он обновленный или новый концептуально? И на самом деле ответ прост – Новый Завет принципиально иной, и вот эта инаковость и обозначается метафорами этого текста. Оба образа – вино и меха, новая и старая ткань – выражают идею противостояния.

Мк. 2:23–24 «И случилось Ему в субботу проходить засеянными полями, и ученики Его дорогою начали срывать колосья. И фарисеи сказали Ему: смотри, что они делают в субботу, чего не должно делать?»

Кажется, что это несколько странные отрывки, потому что Иисус с учениками в субботу идет полями, ученики срывают колосья, трут между ладонями и едят зерна. В вину им вменяется то, что они обрабатывают зерна, – а это работа. Но интересно здесь другое – откуда фарисеи узнали, что Иисус с учениками это делали? Фарисеев с ними, конечно, не было, но напрашивается вывод, что кто-то присматривает и рассказывает им. То есть речь идет о постоянном наблюдении: возможно, некто из среды учеников, смущенный происходящим, стремится свериться по поводу этой ситуации с другими мудрыми людьми. Кому-то из них нужна верификация, можно ли вести себя таким образом, как предлагает Иисус, и он хочет удостовериться у фарисеев.

Мк. 2:25–26 «Он сказал им: неужели вы не читали никогда, что сделал Давид, когда имел нужду и взалкал сам и бывшие с ним? как вошел он в дом Божий при первосвященнике Авиафаре и ел хлебы предложения, которых не должно было есть никому, кроме священников, и дал и бывшим с ним?»

Эту любопытную историю можно обнаружить и в Ветхом Завете. Там, правда, священника Авиафара не было, что, кстати, наводит на мысль, что Иисус ошибся в имени первосвященника. Или он знает нечто, чего не знает Ветхий Завет. Значит, неточность либо в тексте книги, либо в словах Иисуса. Скорее всего, дело в том, что Иисус берет эту информацию не из оригинального текста, а из таргумов – толкований, вторичных источников. Вообще, часто цитаты, которые использует Иисус и впоследствии апостолы, взяты не из оригинальных текстов, а из толкований – облегченных, переведенных и адаптированных для простых людей текстов. Тогда не было столь трепетного отношения к оригиналу в духе «а давайте не будем переводить, это священный язык». Единственный вариант – когда Тору читали в аутентичном изложении, но коротенькими отрывками, а после долго рассуждали о прочитанном.

Так о чем же история, которую вспоминает Иисус? Во времена Ветхого Завета была скиния, где находилась Святая святых [25]. Там приносились определенные жертвы. Животных приносили в жертву во дворе скинии, а особые жертвы, более священные – хлеб, зерно, масло, вино – вносились внутрь, в Святое. Там стоял стол, на котором они стояли как жертва Богу [26] и считались великой святыней. Первосвященники, которые служили в скинии, должны были все это съесть. Но если кто-то, кроме священников, прикасался к сакральной еде, за осквернение святыни полагалась смертная казнь. Давид, о котором вспоминает Иисус, действительно, убегая от Саула [27], попал в скинию, где за неимением другой еды съел жертвенный хлеб, и это было прямое нарушение закона и, по сути, кощунство. Здесь Иисус апеллирует к этому событию, хотя можно было бы просто сказать, что закон не воспрещает по субботам перетирать зерна в ладонях. Если проанализировать характер примеров, которые приводит Христос, можно увидеть одну отличительную черту, которая их связывает: в центре находится человек. Фарисеи приходят к Иисусу с законом, где четко указано, что необходимо делать. Христос в принципе избегает обращения к закону: его интересует человек и его нужда. Если следовать логике Иисуса, все очень просто – все для человека, а коль скоро это для человека, значит, можно этим пользоваться, а иначе зачем вообще этот закон и все эти книги.

Мк. 2:27–28 «И сказал им: суббота для человека, а не человек для субботы; посему Сын Человеческий есть господин и субботы».

Снова эта формула – «Сын Человеческий». Кто это – конкретный человек Иисус или человек как таковой? «Сын Человеческий имеет власть… прощать грехи» (Мк. 2:10) и «Сын Человеческий есть господин и субботы». В том и другом случае общий контекст подсказывает, что это скорее любой человек. Фраза «суббота для человека, а не человек для субботы» все-таки подразумевает, что это правило касается всех людей. Суббота здесь выступает символом закона, так что можно сказать, что закон для человека, а не человек для закона; правила для человека, а не человек для правил; Писание для человека, а не человек для Писания и т. д. И это, конечно, возмутительно для таких блюстителей закона, как фарисеи, у них включается родительская позиция: это что же, каждый будет делать, что хочет?

Иисус всегда делает акцент на человеке. Даже если вспомнить цитату «кесарево кесарю, Божье Богу» (Мф. 22:21) – человек стоит в центре, то есть все-таки именно человеком мы измеряем закон. И коль скоро что-то в законе не вмещается в человека, значит, проблема с законом, а не с человеком. Любопытно, что последующая христианская парадигма говорит об обратном: что человек – существо падшее, грешное, несчастное, ничтожное, и ничего человеком измерять нельзя, а закон, который рассказывает о том, каким нужно быть, намного важнее.

Во всем рассматриваемом отрывке есть прекрасное начало – с 13-го стиха, где говорится, что за Иисусом пошел народ, и он учил их. Внимание акцентировано на учении. Потом речь идет о том, что, оказывается, учение Иисуса очень резко контрастировало с тем, что господствовало на тот момент в иудейской среде.

Здесь нужно обратить внимание на термин «учение». Дело в том, что христианство в первые века всегда воспринималось именно как учение, а последователи Иисуса – как ученики. Поэтому в ранней церкви преимущество всегда имел тот, кто владел словом, был оратором. Апостолы – те, кто владеют словом, те, кто учат тому, что крайне необходимо освоить. Сегодняшнее христианство утратило эту практику. Когда некие люди говорят, что они стали православными, это не означает, что они начали что-то изучать, а подразумевает зачастую (хотя и не всегда) то, что они начали ходить в храм, ставить свечки, писать записочки и вычитывать утреннее и вечернее правило. Нередко встречается следующая градация: если человек ходит в храм, то он православный, если нет, значит, его нельзя считать православным. Однако здесь нет ни слова о том, что именно учение – христианское учение – становится частью жизни.

Нынешняя парадигма религиозности в большинстве своем превращается из ученической в жреческую. Мы говорим «батюшка», «священник». Официально он называется протоиерей, иерей, архиерей. В аутентичной христианской традиции термина «иерей» не существует, там есть термин «пресвитер» [28], то есть «предстоятель, старейшина». И когда священника рукополагают в сан, в молитве читается: «Божественная благодать, всегда врачующая, оскудевающее восполняющая, пророчествует сего такого-то благоговейнейшего дьякона во пресвитера, помолимся же о нем». То есть не в иерея или в священника, а в пресвитера. Тем более, что слово «иерей» буквально переводится с греческого как «жрец»; «протоиерей» – «первый жрец», а «архиерей» – «самый главный жрец» [29]. То есть сегодняшняя практика фактически продолжает традицию ветхозаветного храма, от которой молодое христианство дистанцируется. Вообще, парадигма учения Иисуса не подразумевает ритуализации, а несет в себе гибкость и постоянную динамику. Парадигма учения не подразумевает каких-то многочисленных действий, она подразумевает изменение сознания, активное взаимодействие на уровне логоса. Всего этого, к сожалению, сегодня нет.

В историях, где Иисус взаимодействует с фарисеями, виден важный акцент на том, что все решает не закон, а человек. Хотя закон в той или иной степени тоже написан человеком, то есть кто-то когда-то решил, что вот так правильно, а так – нет. Почему же евангелист рассказывает только про те случаи, где Иисус вступает в конфронтацию с законом? Есть праведные фарисеи, соблюдающие закон – освященную веками традицию, восходящую к Моисею. Закон дает четкие указания, что нужно делать, а что нет. Для чего Иисусу демонстрировать несогласие с законом? В общем, это не такая уж проблема – можно и не перетирать зерна в субботу, можно и не есть с мытарями и грешниками. Может быть, лучше действовать так, чтобы все жили мирно и никто никого не раздражал, и просто высказывать свои новые откровения, не нарушая старых порядков? Можно ведь найти какой-то компромисс между старым и новым и не спорить с фарисеями и саддукеями, которые, по сути, неплохие люди, которые тоже хотят спасения и праведности? (Похожая ситуация возникает сейчас, например, с тем, что женщинам обязательно ходить в храм в платках – просто чтобы никого не раздражать и не нарушать традиции.) Однако Иисус не ищет компромиссов. Иногда возникает ощущение, что он специально поступает вопреки закону.

Когда мы говорим, что христианство победило и преодолело язычество, очень важно уловить один нюанс: оно победило и преодолело не только язычество, но и ветхозаветную традицию. Как ни парадоксально, ветхозаветная традиция и римское язычество основаны на одной парадигме мышления. Формы разные, но парадигма одна: и в ветхозаветной традиции, и в язычестве на первом месте находятся боги – один или много – не важно. В христианстве же в центре всего стоит человек. Именно в христианстве человек становится чем-то главным, чем-то важным, в нем сосредотачивается смысл, в нем происходит соединение миров – неба с землей. Христос говорит об этом постоянно: да поймите вы, человек – это и есть главное, это и есть центр. Для фарисеев это возмутительно: если Иисус говорит, что человек – господин субботы, тем самым он допускает мысль, что человек в некотором смысле – Бог. Поэтому книжники и начинают полемизировать и спорить с Иисусом.

Именно поэтому здесь звучит притча про новое вино и старые мехи. Нужно ли действительно вливать новое учение в старые формы? Ответ на это есть в другом месте: «Предоставь мертвым погребать своих мертвецов» (Мф. 8:22). Старое умирает само, хочешь жить старым – бери старое вино, старое учение. Хочешь жить новым – бери новое, вопрос только в том, что действительно сегодня ближе к Богу. И если кто-то живет старыми мыслями и идеями, в этом нет проблемы. Проблемы начинаются, когда старое пытается заявить себя как единственно верное.

Нужно ли сберегать и то, и другое? В принципе, нет нужды разрушать, но граница между прежним и новым концептуальна. Как раз ее Иисус и отстаивает, вступая в спор с законом. «Возлюби… Бога… и ближнего твоего, как самого себя» (Мф. 22:37,39): все, что ты делаешь для ближнего, для другого человека, ты на самом деле делаешь для Бога. Это можно понимать и метафорически – как будто Богу угодно, чтобы люди делали что-то друг для друга, и Бог это признает, как если бы это делалось для него. Но смысл речей Иисуса именно в том, что, взаимодействуя с другим человеком, ты взаимодействуешь с самим Богом. И вот это уже действительно Новый Завет.

Мк. 3:1–5 «И пришел опять в синагогу; там был человек, имевший иссохшую руку. И наблюдали за Ним, не исцелит ли его в субботу, чтобы обвинить Его. Он же говорит человеку, имевшему иссохшую руку: стань на середину. А им говорит: должно ли в субботу добро делать или зло делать? душу спасти или погубить? Но они молчали. И, воззрев на них с гневом, скорбя об ожесточении сердец их, говорит тому человеку: протяни руку твою. Он протянул, и стала рука его здорова, как другая».

В синагогу приходили, чтобы читать и проповедовать. Евангелист отмечает, что за Христом наблюдают, не исцелит ли в он субботу, чтобы обвинить его в этом. То есть определенная группа людей заранее ждет от Иисуса какого-то конкретного поступка, в котором его можно будет уличить. Понимая это, Иисус действует несколько сценическим образом. Но здесь интересно другое: больной человек так или иначе лишен возможности добывать себе пропитание, и общество не против того, чтобы Иисус кого-то лечил, просто есть закон Моисея, который предписывает, чтобы суббота была днем покоя – даже целительством в этот день заниматься нельзя, кроме тех случаев, когда болезнь угрожает жизни. Если же смертельной угрозы нет, закон говорит, что целительство необходимо отложить до окончания субботы. В случае с человеком, имеющим иссохшую руку, очевидно, что угрозы для жизни нет. Стоит подождать всего каких-то, может быть, шесть часов, и можно будет вылечить его абсолютно легально, не привлекая никакого внимания, при этом и исполнить закон, и сделать доброе дело. Тем более закон возник не на пустом месте, он дан Богом – по крайней мере, так его воспринимают, – и у людей, живущих в то время, сомнений в этом нет. И если данный Богом закон не дозволяет лечить в субботу, кроме особых случаев (а это случай не смертельный), возникает вопрос: каковы причины, чтобы сейчас заниматься лечением? Почему не соблюдаются правила субботы, данные Богом? Логика такая: сейчас Иисус начнет лечить в субботу, потом другие, а потом от субботы вообще ничего не останется.

Человек с иссохшей рукой становится в центре синагоги, чтобы его все видели. И Христос задает вопрос: что стоит делать в субботу – добро или зло? Спасти душу или погубить? Но фарисеи молчат. Здесь идет речь про душу не как отдельную субстанцию, которая заключена в теле, а про жизнь человека в самом широком смысле этого слова. Здесь за термином «душа» еще не стоит представления об отдельном феномене. Почему вообще возник такой вопрос: душу спасти или погубить? Постановка вопроса весьма странная. Сегодня суббота, в синагоге находится больной. Христос может его вылечить, и это будет добром. Или же может не вылечить, и, по мысли Иисуса, это будет злом. Так что делать в субботу: добро или зло? Фактически, Христос заявляет, что выполнение закона в данной ситуации является злом. Несмотря на то, что нет никакой необходимости прямо сейчас лечить этого человека (можно было выбрать компромисс и никого не раздражать), Иисус как будто специально поступает так, чтобы все вокруг заволновались. Более того, он буквально заявляет: если в субботу я человека лечу – это добро, даже если это нарушение закона, а если не лечу и тем самым выполняю закон, получается, это зло. И при этом все молчат.

«И, воззрев на них с гневом» (вспомним, что именно у Марка мы видим проявление эмоций Иисуса: гнев, злость, раздражение), Иисус предпринимает то, что формально нельзя назвать исцелением: не звучит никаких целительных фраз, нет прикосновений – никаких действий. Когда он говорит «протяни руку», это означает «подними», «покажи всем». Для этого он и поставил больного в центр – чтобы все видели. Человек поднимает руку, показывает ее – и рука оказывается здоровой, то есть исцеление как бы происходит само собой. Поскольку никаких действий исцеляющего характера Иисус не совершал, формально упрекнуть его в нарушении субботы невозможно. Но одной его речи, которая прозвучала перед этим, уже достаточно, чтобы начать над ним суд за богохульство и кощунство над законом. После его слов возникает вопрос, верит ли Иисус, что этот закон дан Богом. Что дает ему право вести подобные речи? Даже если исходить из того, что Иисус и есть тот самый Бог, который закон дал, получается, теперь он дает другой закон. Но вопрос он ставит иначе: речь о том, что именно такое осмысление закона, как у фарисеев, представляет собой зло.

Итак, исцеление происходит как будто само собой. Это своего рода театрализованная притча. Очевидцам и читателям предлагается решать, что сейчас совершилось, кто совершил исцеление: если оно произошло в субботу, и при этом никто ничего формально не сделал, значит это, вероятно, какое-то проявление сверхъестественных сил? По этой причине фарисеям становится абсолютно непонятно, как теперь поступать. Это для них открытый вызов. Вся эта театрализованная притча – своего рода декларация со стороны Христа: если человек нуждается в исцелении, это необходимо делать в любом случае. Вся история сосредоточена на том, что в центре внимания находится человек. Обратите внимание, этого человека даже физически помещают в центр синагоги.

Мк. 3:6 «Фарисеи, выйдя, немедленно составили с иродианами совещание против Него, как бы погубить Его».

Иродиане – это сторонники Ирода. Ирод в тот момент, будучи иудеем, является ставленником Римской империи в своей стране, временным царем Иудеи и даже в некотором смысле узурпатором. Он и сам понимает, что на него смотрят как на временщика. Соответственно, Ирод – представитель власти, которая, с одной стороны, вроде бы демонстрирует иудеям свое этническое родство, с другой – выступает проводником политики империи, покорившей Иудею. это буквально политическая марионетка. В случае прихода мессии, которого ожидает народ, Ироду придется добровольно отказаться от власти, либо его вынудят это сделать. А поскольку фарисеи – это религиозно настроенная часть общества, ждущая прихода мессии, то иродиане, не ждущие никакого мессию, – их идеологические враги.

Фарисеи вменяют Иисусу в вину то, что он откровенно нарушает закон, но у них пока нет желания его убивать. Чем же Иисус помешал иродианам? Именно тем, что уже на данный момент понятно, что он – претендент на мессианство, а значит, его нужно убрать, и эти люди действительно готовы убить его любым доступным способом. Обратите внимание: фарисеи ждут мессию, но тот, кто к ним пришел, их не устраивает, потому что не соблюдает закон, то есть не соответствует определенным ожиданиям коллектива и активно этот самый коллектив эпатирует. Что тут на самом деле? Это вопрос про власть. Люди готовы принять мессию, только если его представления о власти будут такими же, как у них. Но представления Иисуса о власти кардинально отличаются от представления о ней у фарисеев. Власть фарисеев зиждется на законе. А власть, которую предлагает Иисус, – на представлениях о ценности человека. Иисус предлагает знание о том, что человек обладает ценностью; именно внимание к личности и ее нужде – критерии истинной власти. Чтить нужно человека, а не закон, написанный на скрижалях. Так Христос фактически лишает божественной ценности весь многовековой уклад, ритуал и традицию, и эту ценность заключает в человеке. Конечно, подобная история не может вызывать одобрения у фарисеев. И это говорит об определенном уровне сознания слушающих, которые божественное содержание проецируют в конкретные тексты или в конкретные святыни. Если любой человек является ценностью, получается, человек ценнее закона? Это бывает сложно принять, хотя мы знаем, что суббота для человека, а не человек для субботы. В центре – человек. Это будет проходить красной нитью.

Мк. 3:7–8 «Но Иисус с учениками Своими удалился к морю; и за Ним последовало множество народа из Галилеи, Иудеи, Иерусалима, Идумеи и из-за Иордана. И живущие в окрестностях Тира и Сидона, услышав, что Он делал, шли к Нему в великом множестве».

Иисус приобретает народную известность, популярность.

Мк. 3:9 «И сказал ученикам Своим, чтобы готова была для Него лодка по причине многолюдства, дабы не теснили Его».

С лодкой все просто – если отплыть буквально три метра от берега, получается своего рода амфитеатр. Это своего рода «учительское» место, слушатели рассаживаются на покатом берегу, и никто не сможет слишком приблизиться и помешать, о чем, собственно, дальше и говорится.

Мк. 3:10 «Ибо многих Он исцелил, так что имевшие язвы бросались к Нему, чтобы коснуться Его».

Здесь Иисус проводит весьма четкую иерархию: в синагоге он совершает исцеление, потому что учение может и подождать, однако в ситуации, где он сам проповедует, он откладывает исцеления на потом. Обратите внимание, к нему кидаются многие, кто имеет язвы, чтобы исцелиться, но он предпочитает отплыть от берега на лодке, чтобы ему было удобно учить. Пока он учит, не исцеляет. На первый взгляд это похоже на политику двойных стандартов: в синагоге нельзя было подождать, пока все занимаются учением, нужно было демонстративно исцелить сухорукого, а здесь много разных больных, но предпочтение отдается учению. Но такое поведение можно объяснить иерархией смыслов. Те смыслы, которые предлагаются иудеями в синагоге, – устаревшие, и именно поэтому ими можно отчасти пренебречь. Те смыслы, которые предлагает Иисус, он сам считает более важными, иерархически более высокими, поэтому можно отложить исцеление. Фактически, он открыто демонстрирует, что его слова имеют большее значение, чем то, что написано в законе. Он претендует на то, что его слова важнее закона, открыто это показывает, говорит об этом и совершает сопутствующие действия. Его проповеди слушают, к нему приходят исцеляться в субботу, хотя это и запрещено законом. Именно по этой причине возникает раздражение против Христа: он открыто заявляет, что его учение важнее фарисейского, что их закон устарел.

Мк. 3:11–12 «И духи нечистые, когда видели Его, падали пред Ним и кричали: Ты Сын Божий. Но Он строго запрещал им, чтобы не делали Его известным».

Нечистые духи падают ниц и кричат: «Ты Сын Божий». Зачем это нужно бесам? По идее, им надо было либо молчать, либо кричать, что он, например, еретик. Но они ведут себя как верноподданные, которые видят царя, и кричат: «Ты – Царь!» А если они подданные Дьявола, почему они должны слушаться Христа? Однако именно это и происходит, и Христос приказывает им, чтобы они замолчали. Бесы охотно его слушаются, как разбаловавшиеся дети подчиняются наказу отца.

Этот кусочек текста стоит рассматривать с точки зрения психологии коллективного бессознательного, потому что, если мы смотрим на феномен одержимости и бесноватости как на одержимость каким-то архетипом, мы имеем дело со свидетельством глубокого бессознательного слоя психики. И из этого бессознательного Иисус узнаваем как имеющий власть, в данном случае как Сын Бога и как носитель божественного достоинства. Эти люди, одержимые архетипами коллективного бессознательного, глядя из глубины своего бессознательного на Иисуса, узнают в нем важный архетип – Божественного достоинства. Будучи не в силах сдержаться, они сразу начинают об этом заявлять, поскольку в иерархии архетипов этот – важнее всех. И то, что они начинают о нем кричать, – их естественная реакция. Почему Христос запрещает им это делать? Здесь нужно вернуться к понятию мессианской тайны и вспомнить, что все Евангелие от Марка построено еще по одному очень важному принципу – узнавания. Здесь происходит такая странная история, что все бесы вокруг знают, кто это, а люди даже не догадываются. Этот принцип узнавания лежит в основе всего Евангелия, и смысл его заключается в том, что божественное достоинство должно быть узнано человеком не от свидетельств кого-то постороннего, это должно быть собственное осознание. В общем-то, коль скоро одержимые из глубины своего бессознательного замечают, что «это Сын Божий», значит, эта же идея и у других должна находиться где-то в подсознании. Эта идея еще не родилась, и осознание не произошло, но где-то уже зарождается. Чтобы осознать, узнать божественное достоинство в человеке, люди должны изменить образ мышления с привычного на новый, понять, что теперь человек находится в центре. Но какой это человек?

Иисус говорит: «Сын Человеческий имеет власть». Но «Сын Человеческий» – очень широко читаемое понятие. Под ним может подразумеваться личное местоимение первого лица, а может человек вообще, и тогда мы все оказываемся носителями Божественного достоинства. Будь справедливо первое толкование, то есть под выражением «Сын Человеческий» Иисус подразумевал бы себя, было бы логично действовать более открыто, заявлять: «Я – сын Бога, мессия, слушайтесь меня, собирайте рыбаков, стройте лодки, а потом мы идем захватывать Иерусалим и, может быть, даже Рим. А чтоб вы точно знали и были уверены, что я – мессия, я вас всех исцелю». Однако ничего подобного не происходит, более того, все строго до наоборот: все молчат. Понимание этого выражения как указания на человека вообще открывает другой смысл. Он в том, чтобы вы узнали не просто, кто такой Иисус, а кто вы сами. Какой смысл быть здесь, в божественном достоинстве, если вы просто какие-то людишки, которые должны бездумно подчиняться закону. Нет, вы – люди, и вы имеете возможность носить то же Божественное достоинство. Вам нужно лучше понять принцип закона. Да, он так или иначе нужен ради блага человека. Но если он перестал служить благу человека, значит, его можно, говоря метафорически, поставить на полочку, как красивую вазу или старые книжки. Конечно, это раритет и ценность. Однако дореволюционные книги, как правило, никто не читает – ими можно дорожить, но пользоваться мы выбираем чем-то новым, тем, что сегодня действительно актуально и помогает человеку. А помогает ему восприятие человека личностью, а не рабом закона. Как можешь ты, человек, несущий в себе божественное достоинство, быть рабом закона? Только если ты сам этого хочешь и это выбираешь. Божественное достоинство нельзя присвоить механически. Его нельзя назначить, нельзя приказать быть божественным. Это такая история, которую можно открыть только внутри себя.

У Иисуса нет задачи утвердить свое особое главенство – он стремится помочь людям осознать, открыть достоинство внутри себя. И именно поэтому он так уверенно и эпатажно выступает против закона. Закон в этом случае являет собой действительно архаичную вещь, он не нужен для его проповеди, только как контраст – чтобы показать, что это только палец, указывающий на Луну, но не сама Луна. Именно поэтому он позволяет себе пользоваться двойными стандартами и легко объявляет закон, данный Богом, фактически злом.

Мк. 3:13–19 «Потом взошел Он на гору и позвал к Себе, кого Сам хотел; и пришли к Нему. И поставил из них двенадцать, чтобы с Ним были и чтобы посылать их на проповедь, и чтобы они имели власть исцелять от болезней и изгонять бесов; поставил Симона, нарекши ему имя Петр, Иакова Заведеева и Иоанна, брата его, нарекши им имена Воанергес, то есть «сыны громовы», Андрея, Филиппа, Варфоломея, Матфея, Фому, Иакова Алфеева, Фаддея, Симона Кананита и Иуду Искариотского, который и предал Его».

Почему он поднялся на некую возвышенность? Дело в том, что гора – это традиционное место совершения каких-то концептуальных теофорных (т. е. божественных) действий. Большинство важных библейских событий происходит именно в горах: все жертвоприношения, общение с Богом, дарование закона. Психологически это можно воспринимать как идею некоего приближения к небу, но здесь немного другая история. К тому же гора – это еще и путь, восхождение, которое символизирует некое усилие для достижения вершины. Гора – это также символ иерархии, как в игре в «Царь горы»: кто на вершине, тот и царь. А еще на горе пространство сужается, и вы волей-неволей будете находиться ближе друг к другу, то есть это такой физический прием уменьшения пространства и сближения людей. Здесь речь идет про избранность и сплоченность. И, конечно, есть психологический момент особой вознесенности.

Итак, Иисус выбирает апостолов. В слово «апостол» [30] вкладывается смысл еврейского «шалиах» [31], что буквально означает «заместитель». Это бытовое понятие, оно существовало в иудейской культуре до Христа. В бытовой жизни евреев таким шалиахом могли назначить любого человека, который должен вести чьи-то дела, пока того нет, при этом он обладал весьма широким спектром полномочий: заключение сделок, подписание договоров, торговля, ведение хозяйства. В случае, если на запланированную свадьбу опаздывал жених, шалиах мог даже занять соответствующее место рядом с невестой, чтобы олицетворять собой фигуру жениха. То есть апостолы – это фактически заместители. И им даются те же полномочия, что есть у Иисуса, а именно: власть исцелять болезни, изгонять бесов и проповедовать. То есть они имеют всю полноту власти, которая есть у него. Не только Иисус здесь носитель божественного достоинства, но еще и эти люди.

Почему именно 12? Во-первых, у иудеев 12 колен, и Христос как бы восстанавливает полноту этой традиции. На данный момент существует только два с половиной колена. Более того, еще до вавилонской депортации Ассирийское государство истребило значительную часть еврейских колен, депортировав их, и они пропали без вести, исчезли. Потом уже и Израильское царство сначала разорили ассирийцы, затем дело дошло до Иудеи, и два с половиной колена были депортированы в Вавилон. Однако оставшихся девяти с половиной до сих пор нет. Конечно, здесь присутствует еще и архетипический момент. Число 12 используется во многих системах (например, 12 месяцев и астрологических знаков) и чрезвычайно важно для человеческого сознания. Часто это число используется для обозначения какого-то условного множества.

Кстати, любопытно, что многие православные христиане, которые верят в Иисуса и в единую святую соборную апостольскую Церковь, не назовут имен всех 12 апостолов. В лучшем случае назовут Петра, Павла, Андрея (хотя Павел, кстати, не из числа двенадцати). Некоторые особые знатоки добавят еще Иоанна и обязательно Иуду. Но знать имена апостолов нужно – это как имена героев революции.

Эти имена говорят о многом. «Поставил Симона, нарекши ему имя Петр» – Петр, он же Кифа, переводится как «камень», а по-еврейски – Шимон. Почему он нарекает его Петром, камнем? Ведь портрет Петра не показывает нам какой-то особой каменной природы его характера и непоколебимой веры. То есть человека, который не напоминает камень, Иисус называет камнем. Это очень похоже не столько на сарказм, хотя и такое не исключено, сколько на намек. Петр-камень – это, говоря метафорическим языком, тот, кем он должен стать.

Некоторым апостолам Иисус нарекает новые имена, а другим – нет. Так, Иакова Заведеева и Иоанна, его брата, он называет Воанергес [32] – «сыны громовы», видимо, потому, что они были сильны в слове. Андрея и Филиппа так и зовут – Андрей и Филипп, и это крайне любопытно. Оба имени не еврейские, а греческие. И если у евреев, которые болезненно отстаивают свою национальную самобытность, встречаются греческие имена, это говорит о сильном иностранном влиянии. То есть вся история с самобытностью постепенно «проваливается», начинается некоторое охлаждение национального духа. Однако может возникнуть вопрос, какой смысл брать таких людей к себе в апостолы, если они уже одними только своими именами создают Христу дурную репутацию? Это все равно что взять татар в свое войско, которое будет сражаться против таких же татар. На самом деле имена этих апостолов подчеркивают, что вся идея Иисуса вовсе не крутилась вокруг какого-то специфического национального царства. Андрей и Филипп ярко об этом свидетельствуют, даже несмотря на то, что сами они хотят такого царства и, может быть, не очень довольны своими именами.

Варфоломей – это вообще, строго говоря, не имя [33]. Префикс (приставка) «вар», «бар» означает «сын» – сын того, чье имя следует далее, после приставки. В данном случае это «вар-фоломей» или «бар-толмай». Бартолмай – значит, сын Толмая. То есть Варфоломей – это не имя, а отчество (как сегодня Михалыч или Петрович), и мы, в общем-то, не знаем имени собственного этого человека.

Матфей, как мы помним, был мытарем. А вот Фома [34] – это тоже не имя, это прозвище – «близнец». Как же его звали, и почему этого человека на протяжении всей евангельской истории упорно называют «близнецом»? Возможно, есть какие-то особые причины – например, если он является близнецом кого-то значимого, кого и так все узнают. Поэтому идея, что Фома – близнец самого Иисуса, не так уж далека от правды, эта мысль встречается у святых отцов. Фома, по-видимому, – фенотипический близнец Иисуса, то есть внешне похож на него, потому его и отличали с помощью этого прозвища. В этом ключе еще любопытнее становится история с так называемым «уверением» Фомы, где он сомневается в том, что апостолы видели действительно Иисуса. Он мог сомневаться по одной простой причине: он сам похож на Иисуса и прекрасно знает, как легко можно обознаться. Если их путали раньше, то и в этом случае, очевидно, апостолы могли ошибиться. То есть Фома – не самый неверующий, он просто имеет определенный опыт, если мы готовы принять, что внешне он очень похож на Иисуса.

Далее: Иакоф Алфеев, Фаддей, Симон Кананит [35]. Кананит – по-еврейски буквально «ревнитель», а по-гречески «ревнитель, зилот». Симон Зилот – еще один Симон, как Петр. Зилоты – это особое течение ревнителей, радикалы, которые готовы в любую минуту начать свергать римское владычество, имея у себя хранилище с мечами и копьями. Это своего рода партизаны.

И, наконец, «Иуда Искариотский, который и предал Его» [36]. Прозвище «Искариот» либо означает «человек из Кариота», либо это видоизмененное «сикарий» [37], то есть вероятно, что прозвище Иуды образовалось от слова сикарий, а это те же зилоты, только еще более радикальные, которые даже носят с собой кинжалы. В буквальном смысле слова это террористы. И их задача состоит в том, чтобы, например, подкрасться к римскому легионеру на базаре, перерезать ему горло и убежать.

Вот такая получается группа апостолов: четыре рыбака, два человека с греческими именами, два человека с сомнительными убеждениями радикального толка, один мытарь, близнец и еще парочка непримечательных людей – имена некоторых даже неизвестны, только отчество. Эта компания явно не претендует на то, чтобы вызывать к себе доверие – выглядит недостаточно солидно. Почему же Иисус выбрал их? Явно не по принципу презентабельности или особого статуса. Он выбирал их по какому-то другому критерию, известному только ему одному. Но очевидно, что их объединяли общие черты личности: готовность слышать, верность и что-то, что делало их едиными друг с другом.

Мк. 5:1–20 «И пришли на другой берег моря, в страну Гадаринскую. И когда вышел Он из лодки, тотчас встретил Его вышедший из гробов человек, одержимый нечистым духом, он имел жилище в гробах, и никто не мог его связать даже цепями, потому что многократно был он скован оковами и цепями, но разрывал цепи и разбивал оковы, и никто не в силах был укротить его; всегда, ночью и днем, в горах и гробах, кричал он и бился о камни; увидев же Иисуса издалека, прибежал и поклонился Ему, и, вскричав громким голосом, сказал: что Тебе до меня, Иисус, Сын Бога Всевышнего? заклинаю Тебя Богом, не мучь меня! Ибо Иисус сказал ему: выйди, дух нечистый, из сего человека. И спросил его: как тебе имя? И он сказал в ответ: легион имя мне, потому что нас много. И много просили Его, чтобы не высылал их вон из страны той. Паслось же там при горе большое стадо свиней. И просили Его все бесы, говоря: пошли нас в свиней, чтобы нам войти в них. Иисус тотчас позволил им. И нечистые духи, выйдя, вошли в свиней; и устремилось стадо с крутизны в море, а их было около двух тысяч; и потонули в море. Пасущие же свиней побежали и рассказали в городе и в деревнях. И жители вышли посмотреть, что случилось. Приходят к Иисусу и видят, что бесновавшийся, в котором был легион, сидит и одет, и в здравом уме; и устрашились. Видевшие рассказали им о том, как это произошло с бесноватым, и о свиньях. И начали просить Его, чтобы отошел от пределов их. И когда Он вошел в лодку, бесновавшийся просил Его, чтобы быть с Ним. Но Иисус не дозволил ему, а сказал: иди домой к своим и расскажи им, что сотворил с тобою Господь и как помиловал тебя. И пошел и начал проповедовать в Десятиградии, что сотворил с ним Иисус; и все дивились».

В истории изгнания гадаринского бесноватого любопытно, что в разговоре с бесами присутствует так много любезностей от лица Иисуса. Но самый главный вопрос – зачем нужно посылать бесов в свиней, какой в этом практический смысл? Если у бесов есть страстное желание кому-то навредить, получается, Иисус этому желанию потворствует. Он соглашается с ними, разрешает им это сделать из милости – это как если бы поймали хулигана и разрешили ему еще разок кого-нибудь ударить. Получается, «напоследок» отправить две тысячи голов свиней в море – ничего особенного. Можно объяснять это тем, что свиньи – нечистые животные. Эта логика вроде бы работает, но как тогда быть со словами, что не пища оскверняет человека? Иисус говорил, что человека оскверняет не то, что входит, а то, что выходит. Считает ли Иисус свиней нечистыми животными или нет? Из остального контекста христианской керигмы [56] следует, что нет. Мы сегодня не делим животных на «чистых» и «нечистых» именно благодаря тому, что христианство нас от этого освободило. Многие спотыкаются на том моменте Евангелия, где Иисус проклинает смоковницу. Но смоковница – одно плодовое дерево, а здесь целое стадо живых существ – две тысячи голов, – он просто так отправляет в море. В чем они провинились, за что с ними так обошлись? За то, что они свиньи? Или это такой своеобразный урок язычникам – «будете свиней разводить, и с вами случится то же самое»? Мотивы здесь непонятны. Если причина в том, что свиньи принадлежат язычникам, то это выглядит как вредительство. Если причина в том, что свинья – нечистое животное, то как же христианство впоследствии пришло к опровержению этого утверждения? Последующая проповедь апостолов говорит о том, что свинину есть можно. Павел постоянно акцентирует внимание на вторичности закона.

Нужно понять, почему Христос вообще стал договариваться с бесами и тем более разрешил им напоследок навредить. Даже если бы Иисус просто выгнал их и исцелил бесноватого, это уже произвело бы на местных жителей сильное впечатление. Значит, здесь все не так просто.

Есть один любопытный момент, на который часто не обращают внимания, потому что читают его, исходя из мифологического сознания. Но его стоит рассмотреть иначе. С точки зрения психологии, случаи, описанные как одержимость, можно объяснить серьезными расстройствами психики. Так, диагноз «ядерная шизофрения» (подразумевается расщепление ядра личности, наличие нескольких очагов сознания, которые сменяют друг друга) вполне подходит под традиционное описание «беснования». Если мы обращаемся к аналитической психологии, сталкиваемся с явлением одержимости каким-нибудь архетипом. Периодически человек действительно может полностью находиться во власти архетипа – например, нередко встречается одержимость архетипом Матери. В нем находятся многие женщины в состоянии беременности, родов, в процессе кормления, особенно это заметно в случае многодетности. Можно сказать, что меняются не только интересы, но и восприятие. В нашей культуре порой культивируется подобная одержимость, женщин часто подталкивают к тому, чтобы они стали матерями. Однако подобное состояние может привести к печальным последствиям, потому что любая одержимость – это лишение человека сознания, за него фактически «думает» архетип, который им овладевает. В частности, архетип Матери иногда бывает настолько силен, что женщина, одержимая им, начинает распространять материнское влияние не только на своих детей, но и на всех окружающих. Архетип Отца в России распространен меньше, но это не значит, что он сам по себе слабее. Он даже выражается в каких-то внешних формах – например, существует проекция архетипа Отца на власть – как светскую, так и религиозную. Что касается светской власти – проекция, безусловно, есть, но хотя бы не используется название. В религиозной власти тот, на кого проецируется этот архетип, практически так и называется: Патриарх – великий отец. На носителей этих проекций это может влиять негативно, и ничем хорошим это обычно не заканчивается. Вот два архетипа, одержимость которыми может быть очень токсичной, но они владеют массами и являются социально одобряемыми.

Кроме таких условно «добродушных» архетипов существуют и весьма опасные. Например, если человеком овладевает архетип Трикстера [57] в самой деструктивной форме, это будет выглядеть как типичное беснование. В ядерной форме шизофрении можно выделить одержимость тем или иным архетипом. Все «Наполеоны» и «Цезари», например, одержимы архетипом Героя. Можно быть одержимым архетипом Мессии. В Иерусалиме есть целый институт, посвященный исследованию этого феномена, потому что там он часто проявляется. Если у нас преимущественно наполеоны, то в Израиле много иисусов.

Одержимость касается только людей, у животных ее не бывает. Животное может впадать в ярость, гнев, лаять, кусаться, но, как правило, мы не называем это беснованием. Стадо может взбеситься и броситься в лес, но это происходит не на пустом месте, и подобному поведению всегда есть объяснение. Коллективное поведение животных может выглядеть странно, но сегодня уже известно, что у этого поведения есть определенные причины, никто не пытается объяснить это беснованием. То есть одержимость архетипами – проблема только у человека, потому что для человека это связано с подавлением и оккупацией центра сознания.

В Евангелии описывается поведение человека, который ведет себя как животное – его даже не могут сдержать цепями. У него полностью подавлен сознательный центр, он одержим какими-то дикими архетипами. Если посадить на цепь животное – волка, например, – он тоже будет рваться, но никто не скажет, что он беснуется: он будет вести себя так, как в норме ведут себя животные. Странно было бы обвинить крокодила, который хватает человека за ногу, в том, что он бесноватый, – он просто живет в зверином архетипе. Так же и со свиньями: никакое их поведение нельзя истолковать как одержимость бесами.

Зачем же свиньи нужны бесам, зачем Иисус отправляет их туда? Стадо действительно может кинуться в море. Причины могут быть разные – например, какой-то очень яркий пугающий стимул. И если кто-то или что-то погонит стадо в сторону моря, первые ряды просто не успеют остановиться перед пропастью, а вторые пропасти не увидят. Когда первая шеренга понимает, что сейчас упадет, и начинает замедляться, толпа, которая бежит сзади, просто не даст им остановиться. Эта закономерность работает и с людьми.

Если мы смотрим с психической точки зрения одержимости архетипами на свиней, непонятно, как вообще проявляется беснование животных. У всего этого могут быть свои причины. Немотивированное нарушение поведения у животных тоже случается. Например, лисы – существа довольно пугливые и не выходят к жилищу человека просто так, но лисица, больная бешенством, может зайти даже во двор дома. Поэтому можно сказать, что в каком-то смысле она одержима духом болезни, духом бешенства.

В общем, в истории со свиньями возникает множество вопросов: зачем мучить свиней и отправлять их в море, ведь это откровенное вредительство; зачем договариваться с бесами, выяснять их имена и идти им на навстречу; зачем вообще бесам свиньи?

Можно вспомнить, как на заре библеистики в школе немецкого протестантского богослова Рудольфа Карла Бультмана, когда было популярно течение демифологизации Писания, все чудесные случаи рассматривались крайне критично. Да, на основании этих противоречий можно было бы сказать, что данный эпизод сильно видоизменен. Эта история в течении первых двух столетий нашей эры могла меняться и в конце концов превратилась вот в такую. Это вполне возможно, учитывая, что самый древний кодекс Священного Писания датируется III веком (древнее кодекса у нас нет), значит, как минимум 300 лет бесконтрольного видоизменения текста очевидны. Но противоречия в тексте и даже его откровенная нелогичность – не причина сбрасывать его со счетов. Следует рассмотреть его с точки зрения психики, поскольку она здесь первична. Если коллективная психика охотно принимает тот или иной эпизод в Священном Писании или в Священном Предании, нет никакого смысла его выбрасывать. Напротив, к нему надо присмотреться и попытаться понять, что стоит за всеми этими образами.

Один из ярких примеров – это житие Георгия Победоносца. Георгий побеждает крылатое чудовище, извергающее пламя, и пригвождает его к земле копьем. Это очень красиво, но есть проблема: где все эти змеи? Где найти крылатых чудовищ на территории современной Европы? А житие Георгия Победоносца относится хоть и к достаточно отдаленному периоду, но все-таки к реально историческому. Давайте признаемся – это просто образ, и не нужно смотреть на него как на реальную, документальную историю. Это не значит, что ее нужно выкидывать и прекращать писать иконы с этим змеем, нет, но история Георгия, который побеждает дракона, подозрительно похожа на эпизод с Аполлоном, который побеждает Пифона [58]. Эта история возникла даже не в христианстве и существует во многих мифах и легендах буквально в таком же виде, но в христианстве она трансформировалось в историю Георгия Победоносца. Ни в коем случае нельзя выкидывать этот миф, он говорит с нами о чем-то, люди этот миф любят, читают его и проникаются им по той причине, что он отражает что-то в их психике. И если для психики эта история достоверна, значит, она достоверна, потому что она что-то выражает.

Другое любопытное житие – мученика Христофора Псеглавого (человек с головой собаки из племени кинокефалов, т. е. собакоголовых людей). Есть даже иконы мученика Христофора с головой собаки. Но где сейчас останки этого племени? Их нет, не обнаружено. Сам этот эпизод архетипичен: он говорит про смешение животного и человеческого, дикого и культурного.

Также не выдерживает никакой критики история с остановкой солнца в Ветхом Завете, когда солнце встало на небе и не шевелилось во время битвы при Гаваоне (Нав. 10:13). Не выдерживает потому, что если Солнце действительно встало, то оно могло встать при одном условии – остановилась Земля. Если мы вдруг когда-нибудь столкнемся с таким явлением, то благодаря силе инерции сушу просто накроет огромное цунами, от которого никто не сможет спастись. Ни Земля, ни Солнце не могут остановиться без последствий. Поэтому рассматривать тот самый библейский эпизод как реальное событие действительно невозможно. А вот как миф, рассказывающий о всесилии Бога, – без сомнения.

Так и историю с изгнанием бесов и гибелью стада свиней в море не обязательно рассматривать документально. Море – это символ бездны, глубокого подсознания. Неспроста, как мы уже говорили, стоит рассматривать этот отрывок в комплексе с предыдущим, который повествует о том, как Иисус усмирил море. Наличие глубокой воды свидетельствует о проявлении каких-то очень глубоких подсознательных стремлений и сценариев. Бесы, согласно Евангелию от Луки (Лк. 8:26–39), не хотят в бездну (в море), а здесь они просят, чтобы Иисус не высылал их из этой страны. Он посылает их в свиней, а свиньи уже отправляются в море. Это противоречит Луке, или, наоборот, как раз в версии Луки видно мастерство рассказчика, который пытается показать, что Иисус делает не так, как хотят бесы.

На примере этого эпизода можно сказать, что Иисус с бесами «на короткой ноге». Он с ними свободно разговаривает, и возникает ощущение, что он им подыгрывает. Человек, находящийся в состоянии одержимости, ведет себя по-звериному, проявляет свою животную натуру, и прибегает к Иисусу не человек, а, по сути, эти бесы, которые в нем сидят. Намеренно подчеркивается, что там не один бес, их легион. Легион – организационная единица воинского соединения у язычников, в римской армии. «Сын Бога Всевышнего» – это обращение одержимого к Иисусу. Всевышний – тоже не про евреев, а больше про язычников. Используется титул, которым оперируют язычники в обращении к своим богам, к Зевсу, например. То есть здесь очень много говорится про языческое сознание, менталитет, психику. Нужно вспомнить, что особенностью языческой мифологии была некоторая раздробленность богов. Например, Зевс – отец богов, но, если внимательно читать древнегреческую мифологию, возникает много вопросов к всемогуществу Зевса. Ему постоянно все перечат, несмотря на то, что он вроде бы верховный бог. И несмотря на то, что он – отец богов, он не особо может властвовать в подземном мире, где царствует Аид, и в водном мире, где царствует Посейдон. Здесь божественная фигура еще не интегрирована в единую целостность, она проявляется в раздробленности. А с точки зрения психологии, собирание божественной фигуры в единую целостность – огромный шаг вперед, потому что с этого момента речь идет про совокупное, а не раздробленное восприятие. Мы можем увидеть фигуру Бога в человеке, слияние Бога и человека в единую целостность.

Если все это собрать, получается некоторая притча о том, как одно сознание меняется на другое. Как языческое сознание с его раздробленностью, с его откровенно животными и звериными нравами меняется на противоположное. В контексте этой притчи все называется своим именем – это животная история, и свиньи здесь выступают как животный символ, а вся языческая история – как животное действие, которое в контексте новой парадигмы сознания отправляется туда, где ему место, – в глубокое бессознательное (в море). Весь этот легион бесконечной языческой раздробленности отправляется в бездну, потому что возникает нечто новое – образ собирательности и единства. При этом животное не искореняется полностью, а устанавливается некая иерархия. Возвращаясь к предыдущему эпизоду, где Иисус усмиряет море, мы воспринимаем это его действие как символ власти над бессознательным. Не бессознательное имеет власть над человеком, как в случае с одержимым, а он имеет власть над бессознательным. Теперь оно подчинено сознанию, не стихийно, а осознанно, его можно усмирить, как море, его можно наказать, как бесов в свиньях. Так меняется парадигма.

Теперь, если понимаешь всю структуру целостности, разбушевавшихся бесов, вырвавшихся из глубокого бессознательного и овладевших человеком, можешь точно усмирить его так же, как бушующее море. Обе эти истории, стоящие рядом, прекрасно дополняют друг друга и одинаково толкуются в контексте аналитической психологии: это все про овладение собственным бессознательным и его подчинение. Из моря наконец-то выловлена та самая единственная рыбка, которая соединяет нас с божественным, и возникает символ единства, целостности – и этому подчинено все, включая бесов. И этот центр может управлять бесами, отправляя их в свиней, как будто говоря: «Вам место в животной природе, вы что здесь разбушевались? Почему этот человек стал как животное? Человек – это человек, а животное – это животное, так что марш обратно в бессознательное!»

В таком ключе вся притча воспринимается несколько иначе. Все вопросы и противоречия снимаются. Почему Христос разговаривает с бесами? Потому что бесы – твое собственное бессознательное, ты не можешь с ним не разговаривать. Почему Иисус с ними договаривается? Потому что бессознательное никуда не денешь, ты все равно с ним живешь, это такая же часть твоей психики, как и сознательная. Почему он отправляет их в море? Потому что это символ бессознательного, не нужно рассматривать море буквально, как и гибель свиней не обязательно рассматривать буквально. Вся эта история очень хорошо отражает главную мысль – способность владеть своим бессознательным, не быть им порабощенным, как в прошлой парадигме, в которой бессознательное могло безраздельно владеть человеком. Здесь происходит соединение человека с Богом, а значит, и власть человека над собственным бессознательным.

Конечно, языческое раздробленное сознание не исчезает. С точки зрения психологии, любое сознание, которое не обрело целостности, неизбежно будет языческим. Даже если вы носите крестик и исповедуете Христа, но сознание ваше раздроблено, не собрано в единое целое, – это сознание языческое. Любое языческое сознание всегда пугается того, что несет ему целостность, поэтому, когда в этом библейском сюжете из города приходят другие люди, смотрят на Христа и говорят: «Что же здесь произошло, давай ты уйдешь отсюда, ты нам не нравишься», – это и есть регрессивная позиция, которая возникает всегда, когда человек сталкивается с необходимостью принять свою целостность. Так часто происходит, когда человек не желает принимать новую парадигму и новую реальность. Зачем она ему? Она же нарушает всю его прошлую жизнь, буквально говоря: «Ты до этого жил не целостно, ты до этого вообще толком не жил, давай ты начнешь жить сейчас». Тогда человек в ответ говорит: «Нет, я так не могу, а как же моя прошлая жизнь? Я что, буду считать ее неполноценной? Нет, я лучше буду дальше жить по-прежнему. Уходи отсюда, будем считать, что мы тебя не видели». Это регрессивная позиция, откат в инфантильное поведение, в страх, в нежелание меняться. Когда «вскрыли» твою животную сущность и говорят о том, что ты одержим архетипом (пусть, например, тех же Матери или Отца), не так просто это принять. Человек, сталкиваясь с тем, что он чем-то ограничен, вынужден признать эту ограниченность, прежде чем сможет ее преодолеть. А признавать не всегда приятно. По этой причине люди часто выбирают регресс, который представляет собой языческое сознание – и даже большие кресты на храмах не могут этого изменить.

Мк. 6:1–4 «Оттуда вышел Он и пришел в Свое отечество; за Ним следовали ученики Его. Когда наступила суббота, Он начал учить в синагоге; и многие слышавшие с изумлением говорили: откуда у Него это? что за премудрость дана Ему, и как такие чудеса совершаются руками Его? Не плотник ли Он, сын Марии, брат Иакова, Иосии, Иуды и Симона? Не здесь ли, между нами, Его сестры? И соблазнялись о Нем».

Традиция учить в синагоге была повсеместная, то есть Христос пользовался своим правом. Иными словами, нет ничего удивительного в том, чтобы увидеть Иисуса в синагоге: он регулярно ходил туда, чтобы читать и учить. Как раз это мы и видим в вышеприведенном отрывке. Традиционная христианская парадигма обычно рассказывает, что это двоюродные или троюродные братья, но есть и другие точки зрения. Например, Тертуллиан, один из ранних христианских теологов, не разделял точку зрения, что у Марии после Иисуса не было детей. По большому счету, это никакого значения не имеет. Братьями и сестрами можно называть не только родных, но и двоюродных, тем более что мы имеем дело с культурой Востока, где так называют практически всех представителей рода. Но именно то, что здесь его родственники, становится поводом, чтобы соблазниться: «Вроде бы он премудрый, совершает чудеса, но как же так, это же плотник, сын Марии! Вот его братья, вот его сестры. Как такое возможно?» Таким образом, происходит самое обычное обесценивание. Интересно, что в этом обесценивании участвуют не только посторонние люди, но и свои. А ведь Иисус с этим обесцениванием уже знаком – был эпизод, когда прошел слух, что он сошел с ума, и родные пришли его забирать. Это был первый намек на истинное отношение к нему родных. Здесь Иисус говорит: «…не бывает пророк без чести, разве только в отечестве своем и у сродников и в доме своем». В дальнейшем сложится традиционная благочестивая картина, которая выставляет Марию в другом свете, но в Евангелии от Марка – наиболее откровенного из евангелистов – все описывается именно так.

Со стороны родных, близких и людей, которых Иисус знает и которые знают его, происходит обычное вытеснение – такое же, как обычно бывает в случае, когда мы пытаемся докопаться до сердцевины своей личности или встретиться с Богом. Чтобы встретиться с ним, нам нужны какие-то специфические условия: особое место, особые обстоятельства, возможно, еще какой-то ритуал. Именно в этих условиях мы обычно говорим: «Я почувствовал Бога, благодать». При этом мы можем говорить, что на самом деле Бог живет не в храме и мы встречаем его везде. Но все равно если кто-то скажет: «Давайте попробуем убрать храм и как-то без храма жить», – все возмутятся: «Как? Нельзя убрать храм, ведь это место собрания». А что, если собираться в любом месте, и где произойдет собрание, там и будет храм? Это предложение тоже никого не устраивает: нужна особая атмосфера. Чтобы встретиться с Богом, нужно, как минимум, прилично одеться и сходить в храм. Но, судя по житиям древних пустынников, они ходили голыми по пустыне, и нагота не мешала им общаться с Богом. Для нас сегодня очень важны эти нюансы. Мы не готовы видеть Бога прямо здесь, прямо такими, какие мы есть. Это наша психологическая проблема: мы не можем видеть присутствие Бога в обычной жизни, мы вытесняем его в некое особое место. Это потому, что, если мы допускаем вероятность присутствия Бога везде, сразу возникает множество вопросов к своей жизни и к самим себе. Когда человек идет в храм, он стремится соответствовать некому идеалу и вести себя определенным образом. В обычной жизни – далеко не всегда. Отсюда вывод, что Бога в повседневной жизни меньше, ведь в ней мы меньше соответствуем идеалу, а если в церкви мы больше ему соответствуем, значит, там и Бога больше. Если же мы признаем, что в каждом месте его столько же, сколько в любом другом, значит, мы должны соответствовать божественному началу вообще везде. А это сразу вызывает определенное ужесточение жизни. Иными словами, мы не готовы видеть Бога среди нас, здесь. Нам нужно его убрать куда-то и на этой достаточной дистанции сделать так, чтобы понятие божественности ни в коем случае не смешивалось с бытовой жизнью. Потому что, коль скоро оно смешается с повседневностью, либо нужно признать, что наша повседневность не соответствует христианскому образу жизни, либо необходимо стать другими. И тот, и другой вариант достаточно проблематичны для нашей психики, если мы сами в себе не разобрались.

В этой евангельской истории происходит такое же вытеснение. То, как реагируют на проповедь Иисуса слушатели и близкие, самое обычное дело. Представьте, что человек, знакомый вам с детства, претендует на звание пророка. Вы скажете: «Ну, это же самый обычный парень, какой пророк? Это же Ванька из соседнего подъезда, я же помню, как мы с ним яблоки воровали и по крышам гаражей лазили, а он теперь пророком стал!» Здесь работают вполне обычные психологические защиты – вытеснение и обесценивание. Обесценивание – потому что невозможно видеть святость рядом с собой. Ведь в таком случае надо либо признавать и себя святым и научиться этому соответствовать, либо вообще менять отношение к тому, что называется святым. А у нас обычно портрет Бога всегда исключительно стерильный. То есть Бог – это всегда самый светлый свет, самая чистая чистота. Мы всегда этому не соответствуем. Мы всегда недостаточно светлы, недостаточно чисты. Значит, единственное, что остается – куда-то его вытеснять, выселять на периферию. Забавно, что у такого вытеснения даже есть градация. Есть святыни, которые находятся рядом. Например, домашние иконы. У синтоистов в Японии будет, например, домашний алтарь – Будда, ароматическая палочка перед ним – примерно то же, что иконостас, просто с оттенком иной культуры. Это воспринимается как минимальное присутствие Бога. Следующая ступень – это храм где-то поблизости. Любая религия подразумевает особое строение – место присутствия Бога. Следующий уровень в этой градации находится где-то далеко, и добраться туда должно быть сложно. Например, у мусульман это Мекка – далеко, сложно, много специальных ритуалов, связанных с хаджем. Для христиан это Израиль, Святая земля, Иерусалим – опять-таки далекое место, максимально вытесненное. Чем оно дальше, тем, в нашем представлении, концентрированнее Бог. Мы здесь, Иерусалим там – то есть мы своим несовершенством этот Иерусалим как бы не оскорбляем. Хотя если взять письмо Григория Нисского к Кинситору о путешествиях в Иерусалим, мы обнаружим совершенно противоположное представление. Как получилось, что святой в IV веке писал такие вещи (например: «боящиеся Господа восхвалите Его в тех местах, в которых находитесь. Ибо перемена места не приближает к нам Бога…»), а мы сегодня устроили вытеснение Бога в Иерусалим? Дело в том, что работают наши психологические защиты. И именно от того, как они работают, и от уровня нашего сознания во многом зависит и наше представление о Боге. Защиты работают, потому что до чего-то мы уже доросли, а до чего-то нет, что-то уже собрали, что-то нет. И поскольку мы что-то еще не собрали и не готовы воспринять, мы будем исповедовать определенный уровень благочестия – когда Бог «живет в храме».

Мк. 6:5–6 «И не мог совершить там никакого чуда, только на немногих больных возложив руки исцелил их. И дивился неверию их; потом ходил по окрестным селениям и учил».

С этим мы встречаемся только в Евангелии от Марка. Только он позволяет себе написать такие слова: «не мог совершить никакого чуда». Например, Матфей, повторяя описание этого же эпизода, пишет просто: «не совершил там чудес» (Мф. 13:58). Есть некоторая разница между «не мог совершить» и «не совершил». Когда мы говорим «не совершил», предполагается, что он просто не захотел. Это нежелание, а не отсутствие возможности. Согласно тексту Матфея, можно понять так, что просто не стал, а у Марка четко написано: «не мог». И это принципиально важно. Естественно, это сразу бьет по концепции всемогущества. Если не мог, значит, не всемогущий. Но раньше Бог считался всемогущим – он не нуждался ни в каких действиях человека, чтобы творить свою волю. По крайней мере, так описано в Ветхом Завете. Чтобы израильский народ одержал над кем-то победу, как правило, веры народа особо не требовалось. Да, Бог периодически обижался, что люди столь маловерны, но всегда творил чудеса. Более того, например, в Книге Судей есть крайне любопытный эпизод (Суд. 6:36–40), связанный с Гедеоном, который настолько сомневался, что требовал от Бога повторения знамений в разных условиях. Сначала он хотел, чтобы ночью выпала роса на овечьей шкуре, но не выпала на земле, на которой эта шкура лежала. И, когда Бог это сделал, Гедеон сказал: «А теперь давай пусть роса выпадет на земле, но не выпадает на шкуре». Зная Бога, который описан в Ветхом Завете, можно было предположить, что он поразит его молнией, но нет, Бог выполняет все капризы Гедеона. Так нужна ли тогда вера человека, чтобы сотворить какое-то чудо?

Итак, в каких-то книгах Библии мы читаем, что Бог спокойно справляется и без веры людей, а здесь видим, что нет. Отсюда может быть несколько выводов: либо Иисус не Бог и поэтому не мог совершить чуда, либо действительно нужны какие-то условия. Как можно разрешить это противоречие?

Говоря о фигуре Иисуса, мы ссылаемся на догматику: Иисус – это Бог. Но при этом он не только Бог, но и человек. И об этой человеческой природе Иисуса мы часто забываем. Для нас слова «он настоящий человек» буквально значат, что у него есть тело, и, как правило, не значат больше ничего. Мы регулярно отказываем ему в других проявлениях человечности. Нам крайне сложно представить его удовлетворяющим простые физиологические потребности. Для многих является шоком известие, что он мог испытывать какие-то негативные эмоции. Но если он реальный человек, значит, у него есть человеческая психика. А если есть человеческая психика, значит, он сомневается, устает, бывает в состоянии эмоционального упадка и много чего еще. Но именно эту составляющую мы регулярно куда-то выкидываем, и даже если наделяем его человечностью, она всегда как бы отличается от нашей. То есть у него одна, особенная человечность, сверхъестественная, а у нас другая, грешная. Допустить, что он такой же человек, как и мы, мы не можем, этого никак не получается. Догматическая оговорка, что Иисус во всем подобен нам, кроме греха, выполняет функцию обесценивания всей человечности. Как толковать эту греховность? Для кого-то греховностью является возможность болеть, для кого-то – возможность испытывать негативные эмоции. Вопрос в том, что мы считаем в себе греховным. Здесь каждый будет судить, исходя из себя самого: то, какие именно свои проявления психики он считает греховными, он перенесет на фигуру Бога, на фигуру Иисуса в данном случае. Если я считаю, что гнев – это греховно, я должен спроецировать эту историю на Христа и, следуя догматической логике, сказать: раз он во всем подобен нам, кроме греха, значит, гнева у него быть не могло, так как я считаю, что гнев во мне – это грех. Другой человек выделит раздражение, и так далее. В конце концов мы получаем тот самый стерильный образ Бога, который должен жить где-то в Иерусалиме или в храме, или где-то еще в каком-то специальном месте, но ни в коем случае не здесь, не среди нас, не в нашем отечестве, и уж точно он не может быть Ванькой из соседнего подъезда.

В тексте сказано, что именно ближний являет тебе Бога в себе (история с милосердным самаритянином ровно про это). Но мы не видим божественного в том, что рядом. Фактически мы делаем то же самое, что делают родственники во всей истории выше: они усомнились, что видят проявление божественного, потому что видят в нем только что-то обычное, близкое, свое. Мы вытесняем Бога – в первую очередь из себя. И если мы вытеснили его из себя, из собственного тела, из именно своей человеческой природы, значит, мы вытеснили его вообще из всех человеков. И когда мы доходим до личности Иисуса, мы вытесняем его автоматически и оттуда. Нет, мы принимаем, что он человек, что у него тело, что он во всем подобен нам, но кроме греха. А в понятие греха можно впихнуть вообще практически все. И как правило, мы это и делаем. Если же все это вернуть в лицо Иисуса обратно – всю эту обычную человечность, – мы сразу находим простое объяснение словам «не мог совершить никакого чуда».

Что происходит, когда человек попадает в какое-то сообщество, где в него не верят? Представьте, что вы хороший музыкант, отлично играете на саксофоне, приходите в какую-то компанию, и вам говорят: «Мы знаем, ты играешь отвратительно». Вас сразу обесценили, все ваши возможности сразу втоптали в грязь: «Ты не можешь сыграть, иди отсюда». Общность настроена к вам определенным образом – и вы можете быть хоть Моцартом, но вы уже считали направленный на вас негатив. После этого, возможно, даже руки не поднимутся играть. Это про нас, про человеков. Мы всегда остро считываем чужой негатив и чужое обесценивание, направленное в нашу сторону, и это не может не действовать на нас.

Вот с Иисусом ровно такая же история. Он действительно не может сотворить чуда, потому что он человек. Говоря о нем как о Боге, мы никогда не должны забывать про человека. Марк здесь предельно честен, он пишет «не мог». Это снова доказывает, что Евангелие от Марка – наиболее ранний текст, сохранивший психологические признаки человечности Христа. В версии Матфея уже начинаются защиты, он пишет «не совершил», как будто бы не хотел. То есть Матфей – более поздний евангелист – уже не может допустить для себя вероятность, что Иисус чего-то не мог: он же Бог! Эта история в догматике развивалась как ересь монофизитства, когда в Иисусе признавали только одну природу – божественную, а про человеческую говорили, что она просто слилась с божественной. Это было признано ересью. Был второй вариант монофизитства, утверждавший, что все у него было как у человека, только воля была не человеческая, а божественная. Это тоже было признано ересью. К сожалению, дальше эта история не развивалась, а должна была бы, потому что, несмотря на осуждение монофизитства и монофелитства как ересей, де факто практически все современное христианство, особенно традиционное, наиболее консервативное (православие и католицизм), психологически монофизитское.

Есть такой праздник – Обрезание Господне. Обрезание – это та самая еврейская традиция, когда отсекается крайняя плоть у мужского полового члена для того, чтобы это было свидетельством вхождения в завет и в то же время выполняло определенные гигиенические функции. В православии это праздник. Но когда вы всерьез понимаете, что это за процедура, невольно начинаете ее как-то визуализировать, и наступает сильнейший когнитивный диссонанс: ведь у вас есть представление о всемогущем Боге, а здесь какое-то обрезание. А почему мы это празднуем? Дело в том, что этот праздник был установлен как раз в борьбе против монофизитства – с целью подчеркнуть, что у Христа действительно была человеческая природа и человеческая плоть. Этот праздник подкладывает бомбу замедленного действия. Мы верим в смерть и воскресение Христа в теле и говорим, что тело Христа не истлело и смерть побеждена, никакая часть тела Христа не истлела. Для нашего сознания допустить вероятность, что тело Христа могло истлеть – это невозможно. Это же Бог! Но если кусочек плоти отсекается, он больше не является частью Иисуса. Что с этим делать? Эта отсеченная крайняя плоть нетленная лежит где-то до сих пор или все-таки истлела? Это всего лишь маленький пример для того, чтобы подумать о том, как обновляется человеческое тело.

Этот эпизод, где Иисус не может совершить какие-то чудеса, крайне любопытен. Его обесценивают, он это считывает. Если мы действительно хотим признавать, что Иисус – это человек, тогда нельзя отказывать ему ни в каких проявлениях человечности. И именно это во все времена и было озарением для людей: коль скоро Иисус настоящий человек, такой же, как я, и в нем действует Бог, значит, и во мне Бог может действовать так же! После такого осознания вытеснение Бога в какие-то особенные места должно уходить, преодолеваться. Но для этого надо действительно допустить, что Иисус – настоящий человек. Представляя его человечность какой-то особенной, избавленной от греха, мы лишаем смысла всю эту историю с его воплощением. Только понимая его человечность как самую обычную, можно постичь главную идею: в лице Иисуса человеческая психика наконец-то преодолевает разделение между божественным и человеческим. То, что раньше было выселено на небо и отчужденно как то, до чего дотянуться невозможно, оказалось прямо внутри человека. В лице Иисуса мы наконец-то впервые сталкиваемся с синтезом верха и низа: божественного и человеческого, наконец-то осознаем, что Бог живет в человеке.

До Христа человеческая психика была неспособна воспринять эту истину. Но сказать, что после его жизни все люди резко стали понимать, что это возможно, было бы преувеличением. Для многих это стало откровением и сильнейшим образом повлияло на человеческую культуру, но если мы посмотрим сегодня вокруг, то увидим, что человеческая психика по-прежнему склонна вытеснять Бога изнутри себя. А если и звучат какие-то разговоры в духе «главное, чтобы Бог был внутри», чаще всего, это полное обесценивание фигуры Бога вообще, постмодернистская игра. Когда мы говорим: «Бог во мне», скорее всего, это означает, что мы просто очень сильно упростили Бога. Чтобы понять эти слова правильно, нужно действительно столкнуться с амплитудой колебания между верхом и низом и наконец-то осознать, что этой амплитудой являешься ты сам, что твой рост – буквально от земли до неба. (Кстати, вот о чем архетипическая история про великанов и титанов.) Только в этом случае сознание действительно меняется, а до тех пор, пока оно не изменится, мы будем говорить: «Это же Ванька из соседнего подъезда! Он не может быть пророком. Какой-нибудь батюшка или патриарх – может, у него особые дары, а я или мой сосед – нет. Во мне и рядом нет никаких особых даров и быть не может».

Мк. 6:7–13 «И, призвав двенадцать, начал посылать их по два и дал им власть над нечистыми духами. И заповедал им ничего не брать в дорогу, кроме одного посоха: ни сумы, ни хлеба, ни меди в поясе, но обуваться в простую обувь и не носить двух одежд. И сказал им: если где войдете в дом, оставайтесь в нем, доколе не выйдете из того места. И если кто не примет вас и не будет слушать вас, то, выходя оттуда, отрясите прах от ног ваших, во свидетельство на них. Истинно говорю вам: отраднее будет Содому и Гоморре в день суда, нежели тому городу. Они пошли и проповедовали покаяние; изгоняли многих бесов и многих больных мазали маслом и исцеляли».

После этого повествование переключается на другое: «Царь Ирод, услышав об Иисусе, – ибо имя Его стало гласно, – говорил: это Иоанн Креститель воскрес из мертвых, и потому чудеса делаются им». И дальше рассказывается хорошо известная история про убийство Иоанна Крестителя. После нее речь снова идет об апостолах:

Мк. 6:30–33 «И собрались апостолы к Иисусу, и рассказали Ему все, и что сделали, и чему научили. Он сказал им: пойдите вы одни в пустынное место и отдохните немного, – ибо много было приходящих и отходящих, так что и есть им было некогда. И отправились в пустынное место в лодке одни. Народ увидел, как они отправлялись, и многие узнали их; и бежали туда пешие из всех городов, и предупредили их, и собрались к Нему».

При прочтении возникает ощущение, что именно в это время, пока апостолы проповедовали, Ирод казнил Иоанна. Из других Евангелий мы знаем, что на самом деле все было не совсем так. Здесь Марк излагает, скорее, воспоминания о том, как все происходило. Выстраивать на этом хронологию было бы поспешно, потому что даже само повествование о событиях, связанных с Иоанном Крестителем, двоякое. Но по какой-то причине здесь эта история помещена в контекст другой, где Иисус посылает апостолов, и они к нему возвращаются.

Для начала важно понять, кто такие апостолы. Апостол в еврейской традиции – полномочный представитель, посланник. Любопытно, что в седьмом стихе сказано: «призвав Двенадцать, начал посылать их по два». А когда читаем в конце, в 30-м стихе, видим: «и собрались апостолы к Иисусу». Кстати, здесь первый раз в Евангелии от Марка 12 учеников названы апостолами, до этого они назывались просто «двенадцать». Как бы их «апостольство» наконец-то состоялось. Почему Иисус посылает их по два? Во времена Ветхого Завета существовало правило, что принимать свидетельство можно в том случае, если свидетелей как минимум двое. Только тогда его можно считать истинным. Почему два, а не три или пять, и почему одного недостаточно? Здесь мы сталкиваемся с психологией архетипов. У человека два глаза, два уха, две ноздри, две руки, две ноги. Эту двоичность люди замечали в себе с того момента, как обрели самосознание. Может быть, человек еще не умеет считать, но то, что у него и у всех других два глаза, он не может не увидеть. Поэтому два воспринимается как признак нормы. Один – это уже ненормально, а если три – вообще непонятно. Поэтому число два всегда связано с понятием истинности, правильности, верности, поэтому свидетелей должно быть два. Хотя мы понимаем, что два человека могут точно также ошибаться, как и 10. И 10 могут ошибаться, да и мнение большинства вовсе не всегда является свидетельством достоверности того или иного факта. Но два – это архетипическое число.

«Не берите с собой ни меди, ни сумы, ни хлеба, простая обувь, не брать двух одежд…». Если Иисус выставляет такие условия, это говорит о том, что ученики не смогут путешествовать далеко. Не носить двух одежд – это буквально значит ходить в одном хитоне. Одежда путника, как минимум, состоит еще из плаща – это вторая одежда, она заменяет и одеяло, и подстилку на ночлег, и плащ. Без дополнительной одежды невозможно обойтись в долгом пути, поэтому условия, которые здесь заданы, намекают на то, что круг потенциальной проповеди – ближайшие поселения. Тогда зачем вообще были нужны апостолы? Христос посылает их проповедовать покаяние и исцелять, это из разряда «исцелился сам – исцели другого». Если почувствовал, что тебе стало хорошо, иди сделай так, чтобы было хорошо и другим. А если ты понял, что тебе стало хорошо, и на этом успокоился, это значит, что на себе ты остановил движение жизненной силы и жизненной энергии. То есть перестал понимать свою включенность в общее целое и стал просто потребителем. Например, у тебя появился огонь. Если поделишься, от твоего огня не убудет. Передашь другим – и всем станет хорошо, тебе в том числе. Если же не поделишься, рискуешь остаться в полном одиночестве, а самое главное – все потухнет. Это очень простой принцип: исцелился сам – исцели другого; научился сам – научи другого; разобрался в себе – помоги другому. Это принцип продолжения, передачи и баланса.

«И если кто не примет вас и не будет слушать вас, то, выходя оттуда, отрясите прах от ног ваших». Это означает крайнее презрение, потому что прах отрясали с ног после посещения языческой земли. Возвращаясь обратно в Палестину, еврей останавливался и стряхивал прах языческой земли со своих ног. Этот ритуал обозначал пересечение границы священного и несвященного. По той же причине при входе в дом омывали ноги, так как по дорогам ходили и язычники, и грешники, и собаки – в дом не должна вносится «нечистая» пыль. То есть если, выходя из какого-то города, ты отряхиваешь пыль с ног, ты как бы свидетельствуешь этим, что этот город языческий и мерзкий. По сути, здесь речь идет о публичном оскорблении, нанесенном двумя апостолами целому городу.

Теперь обратимся к рассказу об Иоанне Предтече, который вставлен внутрь истории с отправкой апостолов на проповедь. Введением для него служит предположение Ирода, что Иисус – воскресший из мертвых Иоанн, хотя тот был обезглавлен.

Мк. 6:14–16 «Царь Ирод, услышав об Иисусе, – ибо имя Его стало гласно, – говорил: это Иоанн Креститель воскрес из мертвых, и потому чудеса делаются им. Другие говорили: это Илия, а иные говорили: это пророк, или как один из пророков. Ирод же, услышав, сказал: это Иоанн, которого я обезглавил; он воскрес из мертвых».

Мк. 6:17–29 «Ибо сей Ирод, послав, взял Иоанна и заключил его в темницу за Иродиаду, жену Филиппа, брата своего, потому что женился на ней. Ибо Иоанн говорил Ироду: не должно тебе иметь жену брата твоего. Иродиада же, злобясь на него, желала убить его; но не могла. Ибо Ирод боялся Иоанна, зная, что он муж праведный и святой, и берег его; многое делал, слушаясь его, и с удовольствием слушал его. Настал удобный день, когда Ирод, по случаю дня рождения своего, делал пир вельможам своим, тысяченачальникам и старейшинам Галилейским, – дочь Иродиады вошла, плясала и угодила Ироду и возлежавшим с ним; царь сказал девице: проси у меня, чего хочешь, и дам тебе; и клялся ей: чего ни попросишь у меня, дам тебе, даже до половины моего царства. Она вышла и спросила у матери своей: чего просить? Та отвечала: головы Иоанна Крестителя. И она тотчас пошла с поспешностью к царю и просила, говоря: хочу, чтобы ты дал мне теперь же на блюде голову Иоанна Крестителя. Царь опечалился, но ради клятвы и возлежавших с ним не захотел отказать ей. И тотчас, послав оруженосца, царь повелел принести голову его. Он пошел, отсек ему голову в темнице, и принес голову его на блюде, и отдал ее девице, а девица отдала ее матери своей. Ученики его, услышав, пришли и взяли тело его и положили его во гробе».

Читая Евангелие от Марка, мы как будто находимся в одной сюжетной линии, и она, по большому счету, не вызывает серьезных противоречий, она довольно органична. История про Иоанна – достаточно большой текстовый блок, который даже интуитивно вызывает несколько иные ощущения. Во-первых, нас внезапно вырывают из евангельского повествования, мы словно попадаем в совершенно другой мир, который до сего момента никак не описывался и не показывался, – мир царского двора. Во-вторых, внутри отрывка есть ряд существенных противоречий, на которые указывают многие толкователи.

Первое, что вызывает вопросы, – история с дочерью Иродиады, которая плясала перед Иродом и его гостями. Напоминаю, что речь идет о Востоке с патриархальной культурой, где женщины не могли присутствовать на подобном торжестве. Кстати, в среде современных евреев-хасидов эта традиция сохраняется, у них даже свадьбы празднуются раздельно: в зале, который разделен специальной ширмой, с одной стороны танцуют отдельно мужчины, с другой – женщины. Причем жених танцует с мужчинами, а невеста – с женщинами, они не танцуют вместе, ибо это – грех. Достаточно строгие нравы, которые очень похожи на обычаи ислама, обусловлены традиционным ветхозаветным сознанием и менталитетом. В таком случае почему дочь Иродиады пришла на пир, чем она угодила гостям, если ее танцы – это нарушение правил приличия? Можно было бы сказать, что нравы во дворце Ирода были довольно фривольные. С одной стороны – да, и все же фраза «проси у меня чего хочешь и дам тебе» выглядит странно. Зачем что-то ей обещать? Нет никакого смысла давать обеты. Самое подходящее, что он мог в этой ситуации сделать для девушки, – это отсыпать ей халвы, но он действует иначе. Еще более нелогично и странно действительно выполнить ее просьбу убить узника. Казалось бы, девушка должна знать меру в своих желаниях. Дело даже не в том, ценный это узник или нет, а в том, что такая просьба к царю – крайне странная. Это могло быть воспринято в среде празднующих негативно: какой же это царь, если какие-то юные отроковицы навязывают ему свою волю.

Ирод – царь, но на самом деле только номинально. Римская империя вела очень продуманную политику: все покоренные области управлялись префектами-прокураторами. Внутри префектуры, как правило, находились под руководством местных этнических вождей. Для конкретного народа, который был покорен Римом, практически ничего не менялось: как был у них царь, так и оставался, просто теперь он подчинялся прокуратору. Обычно несколько местных царьков подчинялись одному прокуратору. Ирод был одним из четырех соправителей большой области, разделенной между разными этническими правителями, поэтому его царство – нечто довольно условное. Более того, то, что Ирода именуют царем, вопиющая ошибка. Он был этническим правителем, но титула царя он не имел. Это важно по той простой причине, что в какой-то момент Ироду очень захотелось закрепить за собой титул царя, сделать свое положение в обществе более легитимным, и он обратился с просьбой к цезарю, чтобы ему был великодушно пожалован соответствующий титул. Однако за эту просьбу его вообще отправили в ссылку, потому что восприняли ее как верх дерзости. Поэтому называть Ирода царем вообще весьма странно. Он был, конечно, немного наивен в своих надеждах, но все же знал свое место: с просьбой о присвоении титула царя он обращался к цезарю, то есть признавал за ним власть над собой.

Итак, местный этнический правитель празднует свой день рождения. Какова вероятность, что на этом пиру нет ни одного римского чиновника, хотя бы просто для этикета? Кто-то должен просто фактом своего присутствия знаменовать подлинную власть. И даже если вдруг ни одного римского чиновника нет, должен быть хотя бы кто-то, кто регулярно доносит информацию, ведь речь идет о покоренных территориях и об этнических правителях, которые подчиняются римскому прокуратору. И уж в крайнем случае, если предположить, что на празднике нет даже ни одного доносчика, там обязательно присутствуют завистники, которые хотят занять место Ирода. А это место легко потерять за любое неосторожно брошенное слово. В этом свете слова «я готов дать тебе до половины моего царства» – не просто неосторожность, а открытая демонстрация либо глупости, либо тотального неуважения к законной римской власти. Получается, что Ирод считает, будто у него есть свое царство, которым он может распоряжаться и половину которого вправе отдать какой-то девчонке. В таком случае через пару часов после этих слов он был бы во дворце прокуратора и рассказывал, что он на самом деле имел в виду. И разговор закончился бы для него неприятно. В общем, есть большие сомнения, что эпизод исторически достоверен.

Когда мы читаем этот отрывок, интуитивно возникает ощущение, что мы попадаем в какую-то другую реальность. Сразу проводят крайне любопытную параллель: «Царь Ирод, услышав об Иисусе – ибо имя Его стало гласно, – говорил: это Иоанн Креститель воскрес из мертвых, и потому чудеса делаются им. Другие говорили: это Илия, а иные говорили: это пророк, или как один из пророков». Нам сразу напоминают ветхозаветную историю [64], где фигурируют пророк Илия и нечестивый царь Ахав, а у него – нечестивая жена Иезавель, которая фактически и управляла государством. Здесь очевиден намек, что в Новом Завете есть новый Ахав, он же Ирод, и новая Иезавель, она же Иродиада. Соответственно, здесь снова представлена та нечестивая языческая история, которую обличал когда-то Илия, за что Иезавель его крайне не любила и пыталась уничтожить. Тогда у нее это не получилось. В итоге Илия заколол всех нечестивых пророков, которые служили и подчинялись Иезавели, и впоследствии был вознесен на огненной колеснице прямо на небеса. То есть там все закончилось неудачей для нечестивой царской четы. Здесь же Иоанн выступает в роли Илии, который обличает нечестие царя. И хотя ситуация в Новом Завете заканчивается иначе, параллели очевидны. Можно сказать, что здесь есть кусочек ветхозаветного текста в новозаветном и даже присутствуют буквально фольклорные элементы. Все это больше похоже на былину, чем на документальное повествование. Для человека, знакомого с Ветхим Заветом, эта история выглядит вполне трафаретной.

Но зачем нас отправляют во времена Ветхого Завета и рассказывают о том, что в этот раз Иезавель в лице Иродиады и Ахав в лице Ирода отомстили Илие в лице Иоанна? Надо вспомнить о том, что пророк Илия должен был явиться перед пришествием мессии, чтобы предвозвестить его, поэтому евангелист может проводить эту параллель. Но обещание отдать половину царства и само именование Ирода царем – такие исторические нестыковки, которые не могут оставить равнодушным. Собственно, за просьбу пожаловать ему этот титул, то есть за относительно скромное проявление амбиций, Ирода тут же не просто сместили, а отправили в ссылку, хотя никакого преступления он не совершал. И то, что, согласно тексту, происходит на пиру – это поведение категорически не лояльное. Ирод, каким бы простачком он ни был (хотя вряд ли он им был), не мог себе позволить подобного поведения даже в пьяном угаре, потому что жизнь намного дороже, чем возможные последствия: за подобные слова его бы просто задушили в темнице. Поэтому возникает ощущение, что данная история не вполне исторически достоверна. Зато она достоверна психически, ведь не всегда исторический факт должен обязательно иметь место, чтобы отражать некий психологический процесс. Да и многие якобы исторические факты становятся таковыми только потому, что являются реализацией внутреннего психического процесса. И вот он-то как раз для людей реальный и подлинный. Реальность процесса, который происходит внутри, очень часто воплощается во внешней фольклорной истории, в подлинности которой никто не сомневается, хотя в реальности ее могло и не быть. Это именно то, что встречается во многих мифах и легендах: часто кажущиеся нам странными повествования действительно не имеют документальной точности, потому что они имеют психологическую значимость и отражают внутренние архетипические процессы. А так как внутренняя реальность для человека не менее реальна, чем внешняя, очень часто одно принимают за другое. Вот именно с этой точки зрения я предлагаю посмотреть на ситуацию в целом. Естественно, не нужно думать, что евангелист вставляет эту историю, осознавая механизм описания внутреннего через внешнее. Эти процессы чаще всего бессознательны даже у тех, кто их описывает. Не стоит думать, что евангелист всерьез сидел и размышлял, а не вписать ли ему что-нибудь из коллективного бессознательного. Бессознательное фактически само себя описывает.

Есть еще одна крайне интересная параллель, на которую мы просто не можем не обратить внимание. Она касается фигуры Иоанна и его связи с Иисусом. Здесь нужно обратиться к Ветхому Завету. В нем довольно часто встречается тандем и определенная оппозиция двух фигур – буквально с первых глав книги Бытия. Речь идет об оппозиции «культурного» и «некультурного» брата: Каин и Авель, Исав и Иаков, косматый и гладкий, дикий и благообразный. В Бытии нам рассказывают, что старший брат (олицетворение еще довольно сильного дикого начала в человеке) побеждает младшего и даже убивает. Затем мы видим развитие этой истории в лице Исава и Иакова. Исав был косматый, то есть волосатый, а Иаков – гладкий, и Иаков постоянно боялся, что его старший и косматый брат, более близкий к животному прошлому, может его убить, хотя в этой истории он его и не убивает. Иаков многого достигает хитростью, то есть отыгрывает фигуру трикстера. И вот теперь мы встречаем эту историю с двумя братьями в Новом Завете. Иоанн – брат старший, Иисус – младший. Они не родные, но сейчас это не имеет значения. Сравнения происходят абсолютно неосознанно, не было никакого сознательного желания провести параллель с ветхозаветными братьями. Это выражение внутренних архетипов, это буквально тексты, написанные под влиянием коллективного бессознательного. Итак, Иоанн носит одежду из верблюжьего волоса, то есть он как бы брат косматый. Более того, на иконах он изображается с распущенными и косматыми волосами, он выглядит как довольно дикий человек. Он живет в пустыне, питаясь саранчой и диким медом. Создается образ человека, более близкого к животной среде. Поэтому, по сути, это тот же сюжет с оппозицией двух братьев, но на новый лад. По ходу ветхозаветного повествования противостояние меняется с откровенно враждебного (Каин и Авель) до относительно мирного в лице Иакова и Исава, Иосифа с его старшими братьями, где дело решается хитростью младшего брата, который более разумен по сравнению со старшими. То есть мы сталкиваемся в самом начале с первичной враждой дикого и культурного, а затем видим постепенное разрешение этого конфликта. В ситуации с Иоанном Крестителем и Иисусом старший, условно дикий, благословляет младшего и более возвышенного брата на продолжение дела. При этом сам дикий брат изначально предстает перед нами как будто усмиренным, то есть у него нет прежних диких нравов, какие были свойственны, например, Исаву. Теперь это аскет, подвижник, он живет в пустыне, ведет святой образ жизни и проповедует покаяние. Так происходит «окультуривание» дикого человека. Иоанн открыто говорит, что ему нужно умаляться, а Иисусу расти. То есть происходит тотальная смена психологической парадигмы. И с уходом в небытие дикого прошлого начинается буквально новая эра, эра нового человека, который раньше уже был, но значительно слабее.

Еще раз отмечу, что не надо рассматривать эти истории плоско. Коль скоро что-то крепко держится в человеческой памяти вот уже более двух тысяч лет, значит, все это успешно выражает некое внутреннее содержание человека. По сути, нам показывают психическую эволюцию; скорее даже, она сама себя показывает. Библия – книга сложная, она написана не одним автором и к тому же в разные времена. Это буквально архетипическая история, которая пишет сама себя. С точки зрения психологии как науки, в этом ключе можно сказать, что тексты богодухновенны, потому что через них происходит прорыв внутренней реальности.

Иоанн Креститель умирает, и по-другому быть не могло. В начале развития темы двух братьев умер Авель (был убит). Часто в аллегорических толкованиях проводят такую параллель, что и Авель – это образ Иисуса, который также потом умрет, и Иаков – образ Иисуса. Эта цепочка известна из церковного дискурса, только в нее не включено противопоставление «дикого» и «культурного» братьев. И хотя она оставалась за кадром, она очень легко просматривается при желании, если начать немного додумывать и знать что-то из философии, истории других религий и психологии. Так, Иоанн гибнет через усекновение главы, то есть та самая «дикость» лишается главенства, если говорить метафорически. Об этом слова Иоанна: «Ему должно расти, а мне умаляться (становиться меньше)».

Что касается роста Иисуса, повествование об этом помещено внутри той истории об отправлении апостолов на проповедь (Мк. 6:7–13). Происходит буквально резкий горизонтальный рост, то есть появляются апостолы и проповедники нового человека и нового человечества, а также нового мышления и восприятия мира. При этом число апостолов не случайно – 12. Оно архетипично и знаменует в числе прочего парность, двоичность. Получается, в Новом Завете как будто происходит кластерный рост двоих братьев. В то же время происходит добровольный отход в тень Иоанна, который благословляет Христа на продолжение. С психологической точки зрения, Иисус, безусловно, представляет собой «нового человека»: культурного, «гладкого», умного, иногда хитроумного (в этом качестве мы можем увидеть проявление архетипа Трикстера). Иисус интегрирует в себе все и принимает то, что отдает Иоанн. Обратите внимание, Иисус тоже подвижник и также какое-то время живет в пустыне, так что он объединяет в себе гораздо больше фигур, чем только Авель и Иаков.

И еще один интересный момент: «Царь Ирод, услышав об Иисусе – ибо имя Его стало гласно, – говорил: это Иоанн Креститель воскрес из мертвых, и потому чудеса делаются им». Что это за новая история с тем, что Ирод верит в воскресение Иоанна? Сложно допустить, что он знаком с проповедью о воскресении, новой жизни. Больше похоже на то, что это продолжение архетипической истории, и Ирод как бы говорит о том, что Иоанн действительно воскресает. Ирод слышит про Иисуса и говорит, что это воскрес Иоанн. И в некотором роде это действительно так: ветхий человек, который был казнен, воскресает в новом. Итак, в этой истории все ниточки сходятся: об Иоанне можно говорить как о заходящем солнце, а об Иисусе – как о восходящем.

Это напоминает также параллель двух историй про исцеление женщины, страдающей кровотечением, и воскрешение дочери Иаира. Везде используется этот прием: истории, раскрывающие одна другую, поданы по принципу матрешки, и их нужно изучать именно так. Читать такой текст плоско нельзя, тем более в таком случае непонятно, зачем евангелист использует этот прием. Оба фрагмента – про смерть одной парадигмы и рождение другой. И во всем Евангелии мы наблюдаем эту смену: что-то уходит в тень, а что-то выходит вперед. При этом такое ощущение, что это все одни и те же персонажи, которые повторяются в процессе человеческой жизни, одни и те же архетипы, которые развиваются и меняют друг друга, словно бы осуществляя одну и ту же программу становления и развития сознания от крайне диких форм к тем, где человек начинает осознавать себя Богом.

Параллель между Иезавелью и Иродиадой заслуживает отдельного внимания. В Ветхом Завете у древнего человека не было проблем с какими бы то ни было женщинами – у него с ними был мир. А в тексте Нового Завета мы встречаемся с фигурой очеловеченного, окультуренного человека – и у него начинаются в некотором смысле трудности с женщинами. Ведь если дикий человек становится более культурным, он обрывает свою связь с прежним миром, а последний подобные предательства не прощает. Поэтому ситуация развивается вполне логично. Иезавель и Иродиада – воплощения довольно известного образа, который продолжает себя в книге Откровения как жена-блудница – Вавилон (здесь мы можем говорить о персонификации). Происходит борьба ветхого и нового мира, и ветхий мир пытается каким-то образом подчинить себе новый, обезвредить или, как в истории с Иоанном, обезглавить. Так что Иезавель, если выражаться языком метафор, на самом деле поймала Илию и смогла ему отомстить, но уже в контексте Нового Завета.

Вообще, есть исторические свидетельства, что Ирод действительно казнил Иоанна – об этом можно прочитать у Иосифа Флавия [65]. Правда, там история представлена несколько иначе: нет никакого пира и танцующих девиц, дело касается сугубо политики – Ирод видел в своем заключенном конкурента. Нет ни слова о том, что Ирод любил Иоанна и потому не желал его казни. То есть Ирод действительно убил Иоанна – это факт, но все было более близко к реальной жизни, нежели описано в Евангелии от Марка.

Мк. 6:32–44 «И отправились в пустынное место в лодке одни. Народ увидел, как они отправлялись, и многие узнали их; и бежали туда пешие из всех городов, и предупредили их, и собрались к Нему. Иисус, выйдя, увидел множество народа и сжалился над ними, потому что они были как овцы, не имеющие пастыря; и начал учить их много. И как времени прошло много, ученики Его, приступив к Нему, говорят: место здесь пустынное, а времени уже много, – отпусти их, чтобы они пошли в окрестные деревни и селения и купили себе хлеба, ибо им нечего есть. Он сказал им в ответ: вы дайте им есть. И сказали Ему: разве нам пойти купить хлеба динариев на двести и дать им есть? Но Он спросил их: сколько у вас хлебов? пойдите, посмотрите. Они, узнав, сказали: пять хлебов и две рыбы. Тогда повелел им рассадить всех отделениями на зеленой траве. И сели рядами, по сто и по пятидесяти. Он взял пять хлебов и две рыбы, воззрев на небо, благословил и преломил хлебы и дал ученикам Своим, чтобы они раздали им; и две рыбы разделил на всех. И ели все, и насытились. И набрали кусков хлеба и остатков от рыб двенадцать полных коробов. Было же евших хлебы около пяти тысяч мужей».

Это всем известный хрестоматийный эпизод, обыгранный в мировой культуре не единожды. Любопытно, что этот момент, если вспомнить другие евангелия, несколько противоречит одной фундаментальной вещи. В Евангелии от Матфея сказано: «Тогда Иисус возведен был Духом в пустыню для искушения от диавола и, постившись сорок дней и сорок ночей, напоследок взалкал. И приступил к Нему искуситель и сказал: если Ты Сын Божий, скажи, чтобы камни сии сделались хлебами. Он же сказал ему в ответ: написано: “не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих” (Мф. 4:1–4). Когда толкуется этот отрывок, акцент делается на том, что Иисус отвергает саму возможность покорять людей едой. Это отказ от идеи, что сытостью можно купить лояльность. И вот в Евангелии от Марка Иисус фактически делает ровно то, от чего отказался в Евангелии от Матфея. Понятно, что он не из камней творит хлеба, но суть та же – чудесное умножение пищи, и это вроде бы то самое, что предлагал Дьявол и что Иисус отверг.

В этом отрывке есть несколько моментов, которые вызывают вопросы. Пять тысяч человек – это очень много даже по сегодняшним меркам. Это не равно горстке учеников. Да, понятно, что люди приходили со всех городов, но все-таки пять тысяч – это слишком, причем все они собрались в пустынном месте. Возникает вопрос: откуда они все взялись? Когда мы читаем, что весь город собрался к дверям какого-то дома, мы понимаем, что это не значит, будто там тысяча людей. А здесь пять тысяч. Интересно, как они догадались, что Иисус будет именно в пустыне?

Ко всему прочему в тексте есть такая оговорка: «Было же евших хлебы около пяти тысяч мужей». Обычно в Библии говорится, например, так: «вышло из Египта шестьсот тысяч, кроме женщин и детей» (Исх. 12:37). Конкретно указывается – «кроме женщин и детей», – то есть вместе с женщинами и детьми еще больше. Здесь же создается ощущение, что женщин и детей не было, потому что, если мы допустим, что были, это будет противоречить 40-му стиху, где написано: «И сели рядами, по сто и по пятидесяти». Если пять тысяч человек были исключительно мужчины, это уже наводит на некоторые размышления.

Есть такой прием как благочестивое преувеличение. Хороший пример такого преувеличения есть в Ветхом Завете, в книге Исход. Там сказано, что из Египта вышло порядка 600–700 тысяч человек, кроме женщин и детей, а значит, всего людей должно было быть по крайней мере в два раза больше. И значит, согласно Исходу, из Египта вышло полтора миллиона евреев. Здесь мы сталкиваемся с серьезной проблемой, потому что один миллион человек жил на то время во всем Египте вообще. Об этом говорит библейская археология и законы развития общества. Большее количество людей на тот момент не могло там жить, иначе они бы умерли от голода. И вот каким-то образом из Египта выходит людей больше, чем там было жителей в целом. К тому же тогда не было дорог в современном понимании, поэтому полтора миллиона человек выходили бы из Египта неделю. Прибавьте сюда животных, поклажу – получается даже не караван, а огромное кочевье. Чтобы такая толпа вышла из Египта и могла где-то расположиться станом, нужна была огромная площадка, а возле горы Синай, где они, по преданию, остановились, нет такой площадки, где может встать полтора миллиона человек. Значит, либо это не та площадка, либо их было гораздо меньше. Вот это и есть так называемое благочестивое преувеличение. Ну не могло выйти из Египта полтора миллиона человек. И даже 600 тысяч не могло, и даже 200. Если же в Египте жило полтора миллиона евреев и, допустим, тысяч 100 египтян, почему они были рабами? Им даже не надо было начинать войну, а просто задавить массой. И получается, что или в священном тексте ошибка, или мы просто чего-то не знаем о культурных особенностях той эпохи. А ведь в то время подобное благочестивое преувеличение было в порядке вещей. 700 тысяч – это максимум, который мог представить себе автор. Мог бы представить больше – написал бы больше.

Поэтому момент о пяти тысячах в пустыне в повествовании Марка тоже можно попробовать списать на благочестивое преувеличение. Хотя здесь все несколько сложнее, потому что автор подчеркивает, что они сели рядами по сто и по пятьдесят.

Следующий момент, который вызывает вопросы, возникает, когда выясняется, что есть нечего и место пустынно. Ученики говорят Иисусу, что у них динариев двести и им нечем накормить людей. Это сарказм – апостолы беседуют с Иисусом с элементами сарказма. И в ходе беседы выясняется, что из еды у них всех только пять хлебов и две рыбы. Что интересно, это говорят 12 апостолов, то есть 12 вполне здоровых, крепких мужчин. Они отправились в пустынное место на лодке, из них как минимум четыре рыбака и один мытарь, то есть это вполне сообразительные и практичные люди. Как же получилось, что в пустыне у них на руках оказалось всего пять хлебов и две рыбы? Почему никто не позаботился, чтобы 12 человек что-то поели в пустыне? То есть по пути даже рыбы никто не наловил, при этом озеро совсем рядом. Можно было бы сказать, что речь шла о каких-то огромных рыбах, но нет. Они были у Тивердиадского озера, оно же Генисаретское. Там водится тилапия, она небольшая. Человеку хватит одной, чтобы насытиться, но тогда, как минимум, этих рыб должно было быть тоже 12. Пять таких рыб – это очень мало, как и пять лепешек. Кстати, в завершении эпизода сказано: «набрали 12 коробов». А откуда взялись короба, кто их с собой принес?

Традиционное толкование этого сюжета – чудесное преумножение пищи. То есть было пять хлебов, из них волшебным образом сделали огромное количество, то же произошло и с рыбой. В итоге всех накормили, и даже еще осталось. Это, конечно же, вдохновляет и дает некоторую надежду. Вспоминается ветхозаветный образ манны, и евангелист периодически проводит параллели с ней: как Господь кормил евреев в пустыне манной, так же Иисус кормит евреев в пустыне хлебами. Хотя в тексте Матфея сам Иисус подобный вариант воздействия на души людей отвергает, в тексте Марка, получается, наоборот, и даже больше – преображение хлебов выглядит прекрасно и великолепно. Однако почему бы в других случаях тоже так не сделать и не поставить это вообще на постоянную основу? Зачем тогда в других эпизодах фигурирует ящичек для сбора подаяний, который носил тот самый Иуда, когда можно просто приумножить хлеба и всех накормить? Можно ведь этому других научить, ученикам дать такие способности. Возникает вопрос, какого рода это чудо и какова его природа.

Есть одно красивое и логичное толкование. Итак, Иисус приехал с учениками в пустынное место. Сами они о своей еде не позаботились – допустим, они в этот день собирались поститься. К ним пришло пять тысяч мужчин. Подчеркивается, что это мужчины, и ни слова не говорится про женщин и детей. Если пять тысяч мужчин решили в такой ситуации одномоментно куда-то собраться, логично предположить, что они пришли на некие сборы. Учитывая авторитет Христа, множащиеся слухи, всеобщий восторг, а главное, мессианские ожидания, такое допущение уместно. По сути, люди собрались воевать с римлянами и ждали от Иисуса, что он их возглавит. Они отправились в пустынное место – где же еще собирать войско? Точно не в городе. Обратите внимание, что их еще рассаживают рядами, что говорит о дисциплине, а значит, о характере этого собрания.

Представьте, что вы – мужчина-еврей, который решил, что ему пора идти на войну, отправляться на полевые сборы. Вероятно, домой вы вернетесь не скоро, если вообще вернетесь. Значит, нужно хоть что-то с собой взять, хотя бы лепешку хлеба. Поэтому вероятность, что все эти ребята, пять тысяч мужчин, которые пошли в пустынное место к Иисусу, не взяли с собой еды, стремится к нулю. Такого просто не может быть. Получается следующая картина: еда у них есть, но, очевидно, не у всех. Причем тот, кто взял, не стремится делиться своей едой, ведь он ее брал для себя. Он, может быть, и не против поделиться с соседом, но остальные сами за себя. Предложение отпустить всех в соседние деревни – не вполне разумное, ведь очевидно, что у людей точно есть еда. Тогда как сделать так, чтоб они эту еду открыли и раздали? Нужно сначала отдать свою. Иисус просто наглядно демонстрирует, что делать, – отдает всю еду, что у него есть. Подобный акт может побудить к полной открытости. До этого было учение, Иисус был пастырем, а сейчас началась, по сути, практика. Теперь слова подтверждаются делами, Иисус просто показал пример. Вполне могло выясниться, что у кого-то еды очень много, причем, настолько, что она даже остается в избытке. Тогда появляется и ответ на вопрос, откуда взялись корзины.

Это иллюстрация одной очень важной идеи: ресурсов, чтобы удовлетворить человеческие потребности, всегда достаточно. Единственное, для чего недостаточно ресурсов, это для того, чтобы удовлетворить человеческую жадность. Поэтому история с умножением хлебов касается, скорее, чудесного расширения человеческих сердец, преодоления эгоизма, закрытости, замкнутости. Здесь человек перешагивает через свои корыстные интересы и уже способен делиться с другими. И, главное, выясняется, что всего хватает. Многие могли воспринять происходящее как физически чудесное умножение.

Не стоит забывать, что Иисус не собирается никого вести на войну. Отпусти он собравшихся в тот момент, они могли сами начать устраивать беспорядки. Их кипящую энергию надо было как-то трансформировать, перевести в совершенно другое, благодатное русло. История с хлебами переключает их с агрессии на миролюбивый лад.

А дальше происходит нечто странное: «И тотчас понудил учеников Cвоих войти в лодку и отправиться вперед на другую сторону к Вифсаиде, пока Он отпустит народ» (Мк. 6:45). Зачем нужно отправлять учеников на другую сторону озера, а самому отпускать народ? Почему нельзя было вместе? Единственное объяснение, которое здесь просится, – таким образом они демонстрируют, что восстания не будет. Иисус проконтролировал, чтобы все разошлись, причем и ученики тоже, потому что последние пока слабо представляют себе, что происходит. Ведь апостолы точно так же, как и вся эта толпа из пяти тысяч мужчин, всерьез собираются поднимать восстание. Поэтому Христос очень правильно поступил, разделив всех и успокоив. Толпа в пять тысяч мужчин вполне могла начать творить глупости, тем более если они собрались воевать.

Крайне интересна цифровая символика в этом отрывке. Если воспринимать все происходящее в метафорическом ключе, то пять хлебов очень хорошо ложатся на количество книг Пятикнижия, да и вся история может быть некоторой аллюзией на питание еврейского народа манной в пустыне. Кроме манны еврейский народ получил еще и закон. И хотя тогда никакого Пятикнижия еще не было, современная традиция уже воспринимает закон как Тору. Поэтому пять хлебов вполне могут быть образом Пятикнижия Торы. Ну а две рыбы подходят под символическое изображение тех самых скрижалей Завета, которых тоже было две. 12 полных коробов – это возврат к библейской полноте (12 колен).

Мк. 6:45–56 «И тотчас понудил учеников Своих войти в лодку и отправиться вперед на другую сторону к Вифсаиде, пока Он отпустит народ. И, отпустив их, пошел на гору помолиться. Вечером лодка была посреди моря, а Он один на земле. И увидел их бедствующих в плавании, потому что ветер им был противный; около же четвертой стражи ночи подошел к ним, идя по морю, и хотел миновать их. Они, увидев Его идущего по морю, подумали, что это призрак, и вскричали. Ибо все видели Его и испугались. И тотчас заговорил с ними и сказал им: ободритесь, это Я, не бойтесь. И вошел к ним в лодку, и ветер утих. И они чрезвычайно изумлялись в себе и дивились, ибо не вразумились чудом над хлебами, потому что сердце их было окаменено. И, переправившись, прибыли в землю Геннисаретскую и пристали к берегу. Когда вышли они из лодки, тотчас жители, узнав Его, обежали всю окрестность ту и начали на постелях приносить больных туда, где Он, как слышно было, находился. И куда ни приходил Он, в селения ли, в города ли, в деревни ли, клали больных на открытых местах и просили Его, чтобы им прикоснуться хотя к краю одежды Его; и которые прикасались к Нему, исцелялись».

Жители Генисаретской области пришли к Иисусу, видимо, потому, что он здесь исцелил бесноватого. Возможно, рассказ бывшего бесноватого возымел действие, поэтому Христа все сразу узнали и бросились к нему. Однако остаются некоторые вопросы к хождению по морю. Читая эту историю, мы воспринимаем ее исключительно натуралистично.

Итак, Христос увидел, что ученики бедствуют в плавании. Что значит – увидел? Нам сказано, что лодка была посреди моря, а он остался один на земле. Генисаретское, оно же Галилейское, оно же Тивериадское море-озеро имеет размеры 10×15 километров. То есть, находясь посередине, лодка будет где-то на расстоянии пяти-семи километров от любого берега. Видимый горизонт на ровной поверхности составляет чуть менее пяти километров. Иисус находится на горе, значит, его обзор дальше, допустим, прямо до лодки. Только возникает вопрос, даже если у него было очень острое зрение, как можно различить фигуры людей ночью, тем более в такую погоду? То есть физическим зрением, скорее всего, ничего увидеть нельзя, поэтому фразу «и увидел их, бедствующих в плавании» не стоит оценивать только с физиологической стороны. Весьма сложно осмыслить ее натуралистично, зато возможно духовно. Духовным оком Иисус мог увидеть бедственное положение учеников. Если мы допускаем, что здесь речь идет о некоем духовном видении, тогда почему мы одну часть повествования читаем сквозь призму духовного толкования, а вторую будем читать через призму физического? Если же мы считаем, что физиологические параметры у Иисуса человеческие, но он реально видит в темноте на несколько километров, мы упираемся в то, что он тогда не совсем обычный человек. Однако догматика постоянно подчеркивает, что он человек, во всем подобный нам.

Возникают еще некоторые вопросы: зачем вообще ходить по морю, коль скоро Христос способен видеть на большие расстояния и умножать число хлебов? Почему нельзя просто переместиться, а надо именно идти? Тем более, если апостолы находятся на расстоянии нескольких километров, Иисус может дойти до них примерно за час. Вызывает недоумение следующий фрагмент: «Вечером лодка была посреди моря, а он один на земле. И увидел их, бедствующих в плавании; потому что ветер им был противный. Около же четвертой стражи ночи подошел к ним, идя по морю, и хотел миновать их». Итак, Иисус пошел, чтобы помочь своим ученикам. Но тогда почему «и хотел миновать их»? То есть пройти мимо? Так он пришел, чтобы помочь, или нет? Увидев Христа, апостолы подумали, что это призрак, и закричали. Разве мужчины не могли совладать с эмоциями? Какой смысл кричать? Вроде бы надо молчать – может, призрак пройдет мимо. Но апостолы закричали, и только после этого Иисус заговорил с ними.

Тут надо вернуться к одному интересному моменту. Евангелие от Марка восходит непосредственно к Петру, все написано фактически от лица Петра и с его слов. В таком случае здесь не хватает одного важного хрестоматийного эпизода, о котором очень часто говорят и на котором строят множество проповедей – это эпизод хождения Петра по воде. Если это Евангелие восходит к Петру, где эта история?

Любопытно, что в Евангелии от Матфея этот эпизод разительно отличается: «В четвертую же стражу ночи пошел к ним Иисус, идя по морю. И ученики, увидев Его идущего по морю, встревожились и говорили: это призрак; и от страха вскричали. Но Иисус тотчас заговорил с ними и сказал: ободритесь; это Я, не бойтесь. Петр сказал Ему в ответ: Господи! если это Ты, повели мне прийти к Тебе по воде. Он же сказал: иди. И, выйдя из лодки, Петр пошел по воде, чтобы подойти к Иисусу, но, видя сильный ветер, испугался и, начав утопать, закричал: Господи! спаси меня. Иисус тотчас простер руку, поддержал его и говорит ему: маловерный! зачем ты усомнился? И, когда вошли они в лодку, ветер утих. Бывшие же в лодке подошли, поклонились Ему и сказали: истинно Ты Сын Божий» (Мф. 14:25–33). Возвращаемся к Марку: «И они чрезвычайно изумлялись в себе и дивились, ибо не вразумились чудом над хлебами, потому что сердце их было окаменено». Так что же получается, сердце было окаменено или они его сразу приняли за Сына Божия? Вариант Марка звучит все-таки достовернее, учитывая последующие события.

Итак, был ли Иисус около лодки со своими учениками? Воспринимать это можно по-разному. Стоит вспомнить, что есть традиционное толкование большой воды как образа бессознательного, а в лодке, которая колеблется посреди моря, можно увидеть образ Ветхого Завета.

Есть еще два любопытных момента, где можно увидеть пересечение этих ветхозаветных тем. Первый момент – это 33-я глава книги Исход: «И сказал Господь Моисею: и то, о чем ты говорил, Я сделаю, потому что ты приобрел благоволение в очах Моих, и Я знаю тебя по имени. Моисей сказал: покажи мне славу Твою. И сказал Господь: Я проведу пред тобою всю славу Мою и провозглашу имя Иеговы пред тобою, и кого помиловать – помилую, кого пожалеть – пожалею. И потом сказал Он: лица Моего не можно тебе увидеть, потому что человек не может увидеть Меня и остаться в живых. И сказал Господь: вот, место у Меня, стань на этой скале; когда же будет проходить слава Моя, Я поставлю тебя в расселине скалы и покрою тебя рукою Моею, доколе не пройду; и когда сниму руку Мою, ты увидишь Меня сзади, а лицо Мое не будет видимо» (Исх. 33:17–23). Это первый момент в Ветхом Завете, где мы встречаемся с мотивом, когда Господь проходит мимо.

Второй момент – третья книга Царств, 19-я глава, и здесь речь идет про пророка Илию: «Он сказал: возревновал я о Господе Боге Саваофе, ибо сыны Израилевы оставили завет Твой, разрушили Твои жертвенники и пророков Твоих убили мечом; остался я один, но и моей души ищут, чтобы отнять ее. И сказал: выйди и стань на горе пред лицом Господним, и вот, Господь пройдет, и большой и сильный ветер, раздирающий горы и сокрушающий скалы пред Господом, но не в ветре Господь; после ветра землетрясение, но не в землетрясении Господь; после землетрясения огонь, но не в огне Господь; после огня веяние тихого ветра» (3Цар. 19:10–12). Здесь Бог опять проходит мимо.

Теперь вспомним фаворский эпизод с Преображением Иисуса. Там вместе с Иисусом появляются Моисей и Илия. Моисей – представитель закона, Илия – пророков. Мы видим весьма похожие параллели. И, кстати, что касается хождения по воде (через воду, сквозь воду), такие эпизоды в их биографии были. Складывается впечатление, что в эпизоде хождения Иисуса по воде специально соединяются все разрозненные фрагменты. Бог как будто бы собирается пройти мимо, как и в предыдущих случаях, но в этом случае Иисус останавливается и помогает ученикам. Он не проходит мимо, а ужас, который испытывают апостолы, – это естественный страх человека, когда он видит Бога. В конце концов то, что переведено как «призрак», по сути, есть просто «дух». То есть в данном случае речь идет о том, что в аналитической психологии будет объясняться как интеграция архетипа Самости, – когда человеческое сталкивается лицом к лицу с божественным. И то, что до этого момента было волнующимся морем бессознательного, наконец-то успокаивается и обретает гармонию. В первом случае – в тот раз, когда Иисус усмирял море, – это было что-то вроде промо-акции, а сейчас происходит подлинное соединение колеблющегося человеческого эго и божественной личности. После того, как интеграция происходит, море сразу успокаивается, потому что оно подчиняется тому главному, что есть в самом Христе. Но, разумеется, эта интерпретация не отменяет возможности реального хождения по воде: если умеешь ходить по воде, почему бы и не походить.

Мк. 7:1–3 «Собрались к Нему фарисеи и некоторые из книжников, пришедшие из Иерусалима, и, увидевши некоторых из учеников Его, евших хлеб нечистыми, то есть неумытыми руками, укоряли. Ибо фарисеи и все Иудеи, держась предания старцев, не едят, не умывши тщательно рук; и, придя с торга, не едят не омывшись. Есть и многое другое, чего они приняли держаться: наблюдать омовение чаш, кружек, котлов и скамей. Потом спрашивают его фарисеи и книжники: зачем ученики Твои не поступают по преданию старцев, но неумытыми руками едят хлеб?»

Употребление пищи только чистыми руками, а также омовение чаш, кружек, котлов и скамей – все это очень важно понимать в правильном контексте, потому что это мало относится к реальной физической чистоте и гигиене. В древности были даже определенные нормы на расход воды. Например, чтобы тщательно вымыть руки, нужно было использовать количество воды, которое вмещается в скорлупу яйца, хотя очевидно, что таким образом чисто вымыть руки попросту невозможно. К слову сказать, сегодня тоже есть последователи этой иудейско-фарисейской традиции, например, хасиды. И обонятельная разница между бомжом и очень ортодоксальным хасидом невелика. Ведь даже в жаркую погоду на хасиде будет костюм-тройка, сюртук и шляпа. То есть вся эта история к гигиене отношения особо не имеет. Зато она имеет прямое отношение к ритуальной чистоте. Из текста возникает ощущение, что это касается всех людей. На самом деле ритуальные предписания чистоты-нечистоты имели первостепенное значение для служителей – левитов и священников. Для остальных людей тоже были четкие предписания, но не конкретно это требование. Да, каждый уважающий себя иудей, если он побывал на похоронах, по окончании совершал ритуальное омовение. Он также омывал руки, если вдруг прикоснулся на улице к нечистом животному или нечистой женщине. Единственное, что делали все безусловно, – это омывание ног по приходе с улицы по той простой причине, что по улице, где они ходили, бегали собаки (нечистые животные) и могли пройти язычники (тоже нечистые). (Можно вспомнить слова Иисуса апостолам про пыль, которую должно отряхнуть с ног, выходя из города, где не захотят слушать их проповедь. Горожане тем самым фактически приравнялись к язычникам.) Все остальные омовения не были пописаны в законе для основной массы людей. Подчеркнутую ритуальную стерильность, которая здесь упомянута, должна была соблюдаться только кастой священников. Каким образом все это вышло за ее пределы? Во время вавилонского плена возникло движение фарисеев, именно тогда появилась и синагогальная культура как культура собраний. Это были собрания в любом месте для чтения Священного Писания (то есть популярные нынче библейские кружки изобрели именно фарисеи). Именно тогда возник особый акцент на благочестии. У фарисеев нет права служить в храме, и им надо как-то реализовывать свои религиозные потребности. Они, по сути, живут на чужой земле, в депортации. Что им еще остается? Они берут обычные ритуальные рекомендации из Священного Писания и применяют их. Поэтому даже то, что их напрямую не касается, они вводят в определенную норму жизни. Омовение рук перед едой фарисеи и книжники смогли сделать настолько повсеместной традицией, что не делать этого стало считаться даже неприличным. Поэтому, когда фарисеи и книжники видят, что ученики Иисуса не моют рук перед едой, они недоумевают, почему учение Христа не поддерживает этих благочестивых предписаний.

Омовение чаш, кружек, скамей уж точно не предписывалось законом. Кстати, такая ритуальная история имеет прямое отношение и к христианству – например, у старообрядцев. Если вам удастся попасть в их поселение, что уже сопряжено с некоторыми трудностями, и вас пригласят за стол, это будет проявление огромнейшего уважения. Однако вам дадут отдельную посуду, отдельные приборы, которые дают только людям, пришедшим со стороны. Та посуда, те приборы и те сидячие места, которые используются хозяевами, вам никогда предложены не будут. Они чистые, а вы нет, причем некоторые радикально настроенные старообрядцы, беспоповцы, не признавали за равных даже чуть более либеральных старообрядцев, беглопоповцев, например. Словом, речь идет про определенный уровень сознания, и он очень легко уживается даже с самыми светлыми евангельскими истинами. Старообрядцы вам расскажут, что ни в коем случае нельзя садиться на скамью, на которой сидела женщина, потому что там теперь сидит бес. Даже сейчас эти люди в самом деле так живут, так учат и действуют, читая те же священные тексты, что и мы. Это интересная амбивалентность, в рамках которой можно даже говорить о некотором расщеплении сознания.

Итак, возвращаясь к евангельскому тексту об омовении рук, акцент там делается не на том, что рекомендовано в Писании, а на том, что предписано старцами, духовными учителями.

Мк. 7:6–8 «Он сказал им в ответ: хорошо пророчествовал о вас, лицемерах, Исаия, как написано: люди сии чтут Меня устами, сердце же их далеко отстоит от Меня, но тщетно чтут Меня, уча учениям, заповедям человеческим. Ибо вы, оставив заповедь Божию, держитесь предания человеческого, омовения кружек и чаш и делаете многое другое, сему подобное».

Вообще, этот текст – расстрел в упор ритуальных традиций, в том числе православных. После этого сложно убеждать, что надо делать так, как учат старцы, потому что им Дух внушил.

Мк. 7:9–13 «И сказал им: хорошо ли, что вы отменяете заповедь Божию, чтобы соблюсти свое предание? Ибо Моисей сказал: почитай отца своего и мать свою; и: злословящий отца или мать смертью да умрет. А вы говорите: кто скажет отцу или матери: корван, то есть дар Богу, то, чем бы ты от меня пользовался, тому вы уже попускаете ничего не делать для отца своего или матери своей, устраняя слово Божие преданием вашим, которое вы установили; и делаете многое, сему подобное».

В этом отрывке могут возникнуть трудности с пониманием «дара Божия» и словами «чем бы ты от меня пользовался». Очевидно, здесь описывается некий кейс, который был достаточно известен в той среде, где об этом рассказывалось. Поэтому пояснений здесь нет. Мы можем понять его только из контекста. И смысл здесь довольно прозрачен. Любопытно, что слово «корван» даже не переводится, так, словно бы это и так всем понятно. Пятая заповедь – «почитай отца и мать» – совсем не о послушании, это социальная заповедь, и она предписывает не что иное, как пенсионное обеспечение престарелых родителей. В древнем мире никакой пенсии нет, и старые люди находятся на довольствии у своих детей. Так был устроен мир. Именно поэтому, собственно говоря, заповедь дает четкое социальное обетование: «чтобы продлились дни твои на земле» (Исх. 20:12). Это единственная заповедь из десяти, у которой есть обещание чего-то хорошего за то, что ты прилежно ее исполнишь. Остальные заповеди носят исключительно запретительный характер. А еще заповедь о родителях вполне логична, ведь если ты будешь заботиться о родителях в старости, то и твои дети будут делать то же, и ты проживешь, соответственно, долго. Поэтому здесь Иисус и вспоминает эту заповедь – так как он видит социальный конфликт. Дети должны, согласно заповеди, обеспечивать родителей, но, допустим, возникает такая ситуация, что некто Исаак решил пойти в храм и пошел в стадо выбирать агнца для жертвоприношения, а родители просят его заколоть этого ягненка для них. Возникает так называемая каноническая «вилка». С одной стороны, мужчина должен позаботиться о родителях, с другой – совершить жертвоприношение. Так две нормы закона вступают в противоречие. Как его разрешить? Человек идет к книжникам и сталкивается с разложением ситуации по приоритетам – что выше: человек или храм? То, что ты пообещал Богу, или то, что пообещал человеку? Конечно, любое нормальное ветхозаветное сознание сразу выдает: ягненок был обещан Богу, значит, Бог в приоритете, нужно принести его в жертву. Родители, соответственно, по остаточному принципу. Если две нормы закона вступают в противоречие, выбирается та, которая выше по статусу.

Итак, единожды появившись, ситуация создает канонический прецедент. Получается, если какой-то сын поссорился с отцом и не хочет исполнять заповедь о почитании отца и матери, он может освободить себя от этого. Может сказать, что решил, к примеру, весь урожай пшеницы пожертвовать в храм, потому что жертва Богу выше на иерархической лестнице. И у нас очень много подобных примеров (которые иногда лежат буквально на поверхности), когда в Евангелии есть конкретное предписание, которое впоследствии перетолковано, предложено под новым соусом. Один из очевидных: «И отцом себе не называйте никого на земле» (Мф. 23:9) – но со временем возникает традиция называть священника именно «отцом» (батюшкой). Есть и другие примеры: «А молясь, не говорите лишнего, как язычники, ибо они думают, что в многословии своем будут услышаны» (Мф. 6:7) – но наши службы достаточно длинные, с пением и вычитыванием. На великопостной службе бывает крайне сложно отделаться от ощущения многословия. Еще пример: «Епископ должен быть […] одной жены муж» (1Тим. 3:2) – пишет апостол в послании. В реальности сейчас епископ никому не муж, но можно сказать, что он «муж» церкви. Хотя наличие у него семьи, детей и жены могло бы гарантировать то, что он может грамотно руководить своими домашними и хорошо о них заботиться. А отсутствие говорит, скорее, о том, что есть подозрения и сомнения на его счет. Сегодня нам скажут, что, наоборот, это хорошо, что нет у него никакой жены, – так он может полностью посвятить себя служению Церкви. Следовательно, мы видим, что некоторые предписания из Евангелия трактуются совершенно иначе, чем должны. И вообще, можно сколько угодно читать конкретный текст, но если сознание человека до уровня этого текста, а точнее, до уровня сознания носителя этой мысли не выросло, он будет понимать его иначе, и перетолковывать как угодно, исходя из степени своего понимания и зрелости.

Для Христа очевидно, что между почитанием родителей и жертвой в храм выбирается человек. Потому что человек и есть, по сути, храм, причем более важный, нежели некое здание. Но это не очевидно для носителей другого сознания, в котором сами постройки имеют огромное значение. И сегодня мы порой встречаем утверждение, что надо отдать последнее на храм. Мы можем вспомнить, когда Христос во время беседы с самарянкой у колодца сказал: «Не на горе и не в храме будете поклоняться, […] а в духе и истине» (Ин. 4:21–23), однако сейчас происходит противоположное. И если сейчас обратить внимание на некоторые значимые моменты из Евангелия, некоторая часть православия, и, что печально, немалая часть, окажется состоящей из последователей омовения кружек, чаш и прочего.

Конечно, здесь есть первичный конфликт, на котором мы остановились, – проблема ритуальной нечистоты, которую воспринимали в самом деле серьезно. Это важно понять, потому что сегодня мы не обращаем внимания, где что трогали, а если и обращаем, то только из соображений гигиены. Мы не считаем собак нечистыми животными, прикосновение к которым нас каким-то образом оскверняет, – у нас такого отношения нет, потому что наше сознание все-таки изменилось. Правда, восприятие месячных до сих пор недалеко ушло от древнего сознания. В Писании прямым текстом говорится, что все это не оскверняет человека, но мы до сих пор верим, что это является какой-то нечистотой. Это опять про уровень сознания.

Здесь, в эпизоде, который мы рассматриваем, происходит серьезная революция, потому что люди действительно считали, что все внешнее имеет решающее значение.

Мк. 7:14–16 «И, призвав весь народ, говорил им: слушайте Меня все и разумейте: ничто, входящее в человека извне, не может осквернить его; но что исходит из него, то оскверняет человека. Если кто имеет уши слышать, да слышит!»

Логично было бы перевести последнюю фразу как: «Услышьте же вы Меня наконец». Потому что в ином случае это просто калька восточной формулы, которая не передает никакой экспрессии, а она там есть.

Мк. 7:17–18 «И когда Он от народа вошел в дом, ученики Его спросили Его о притче. Он сказал им: неужели и вы так непонятливы»?

Разве Христос рассказывал притчу? Нет, он прямым текстом сказал: «Ничто, входящее в человека, не оскверняет, но то, что исходит, то оскверняет». Однако же ученики не вполне его понимают, потому что сознание их не подготовлено, они не понимают самой сути. Фраза, сообщающая о том, что апостолы весьма непонятливы [66], слишком мягко написана, она выбивается из контекста всего Евангелия от Марка.

Мк. 7:19–23 «Неужели не разумеете, что ничто, извне входящее в человека, не может осквернить его? Потому что не в сердце его входит, а в чрево, и выходит вон, чем очищается всякая пища. Далее сказал: исходящее из человека оскверняет человека. Ибо извнутрь, из сердца человеческого, исходят злые помыслы, прелюбодеяния, любодеяния, убийства, кражи, лихоимство, злоба, коварство, непотребство, завистливое око, богохульство, гордость, безумство, – все это зло извнутрь исходит и оскверняет человека».

Этот текст великолепен. Стоит поразмышлять о том, что оскверняет человека: злые помыслы, измены, убийства, кражи, злоба, коварство, зависть, богохульство, гордость, безумство. С безумством возникают некоторые проблемы – здесь опять неточный перевод, потому что слово «безумство» в современном русском языке воспринимается как отклонение от психического развития – так мы говорим про душевнобольного человека. Все, что здесь описывается, – предметы сознательного выбора, но как безумство может быть выбором? Очевидно, здесь речь идет о каком-то другом виде поведения, которое может быть выбрано осознанно. Слово «безумство» здесь разумнее было бы перевести как «глупость» [67]. Глупость, гордость, богохульство – все это зло исходит изнутри и оскверняет человека. Но как невежество и глупость может быть сознательным выбором? Ведь все, что здесь описывается, – результат сознательного выбора, в противном случае нет никакого смысла за это карать и об этом говорить. Но речь идет именно о том, что еда немытыми руками или прикосновение к нечистому животному человека не оскверняет, а вот то, что он глуп, может ему навредить.

Невежество и глупость – вполне сознательный выбор человека. Да, работают определенные психологические защиты, когда человек отказывается смотреть в нужную сторону, потому что у него всегда есть вторичные выгоды. Глупым быть выгодно, ведь такая линия поведения позволяет жить спокойно. Это, кстати, прямо соответствует сегодняшней стратегии «батюшка благословил», когда человек принципиально не желает сам принимать решения, и стремлению «быть попроще». Есть великолепный текст на эту тему, написанный протестантским пастором Дитрихом Бонхеффером в период Второй мировой войны. Он был одним из тех немецких пасторов, которые критиковали фашистский строй, за что его в итоге расстреляли. Он написал одно изумительное письмо, которое называется «О глупости» [68]: «Глупость – еще более опасный враг добра, чем злоба. Против зла можно протестовать, его можно разоблачить, в крайнем случае, его можно пресечь с помощью силы; зло всегда несет в себе зародыш саморазложения, оставляя после себя в человеке, по крайней мере, неприятный осадок. Против глупости мы беззащитны. Здесь ничего не добиться ни протестами, ни силой; доводы не помогают; фактам, противоречащим собственному суждению, просто не верят – в подобных случаях глупец даже превращается в критика, а если факты неопровержимы, их просто отвергают, как ничего не значащую случайность. При этом глупец, в отличие от злодея, абсолютно доволен собой; и даже становится опасен, если в раздражении, которому легко поддается, он переходит в нападение. Здесь причина того, что к глупому человеку подходишь с большей осторожностью, чем к злому. И ни в коем случае нельзя пытаться переубедить глупца разумными доводами, это безнадежно и опасно. Можем ли мы справиться с глупостью? Для этого необходимо понять ее сущность. Известно, что глупость не столько интеллектуальный, сколько человеческий недостаток». Это очень важная мысль: глупость – это не интеллектуальный недостаток, не отсутствие знания, а психологическая позиция. «Есть люди, чрезвычайно сообразительные и тем не менее глупые, но есть и тяжелодумы, которых можно назвать как угодно, но только не глупцами. С удивлением мы делаем это открытие в определенных ситуациях. При этом не столько создается впечатление, что глупость – прирожденный недостаток, сколько приходишь к выводу, что в определенных ситуациях люди оглупляются или сами дают себя оглуплять. Мы наблюдаем далее, что замкнутые и одинокие люди подвержены этому недостатку реже, чем склонные к общительности (или обреченные на нее) люди и группы людей». Основная масса, как правило, всегда склонна к глупости. «Поэтому глупость представляется скорее социологической, чем психологической проблемой. Она не что иное, как реакция личности на воздействие исторических обстоятельств, побочное психологическое явление в определенной системе внешних отношений. При внимательном рассмотрении оказывается, что любое мощное усиление внешней власти (будь то политической или религиозной) поражает значительную часть людей глупостью». То есть, чем сильнее внешний авторитет, тем глупее становится человек, потому что это инфантильная позиция. Какой-то «папа» наверху все решит, и неважно, какой папа, и сидит он в Кремле или в кафедральном соборе, – главное, что мы всего лишь дети, и он за нас все придумает и сделает. «Создается впечатление, что это прямо-таки социологический и психологический закон. Власть одних нуждается в глупости других. Процесс заключается не во внезапной деградации или отмирании некоторых (скажем, интеллектуальных) человеческих задатков, а в том, что личность, подавленная зрелищем всесокрушающей власти, лишается внутренней самостоятельности, и (более или менее бессознательно) отрекается от поиска собственной позиции в создавшейся ситуации. Глупость часто сопровождается упрямством, но это не должно вводить в заблуждение относительно ее несамостоятельности. Общаясь с таким человеком, просто-таки чувствуешь, что говоришь не с ним самим, не с его личностью, а с овладевшими им лозунгами и призывами». Я однажды был свидетелем, как два человека на улице беседовали. Я стоял и слушал, как рядом со мной разговаривали два «телевизора». Так же как телевизоры настроены на конкретную физическую волну в пространстве, эти люди были настроены своими головами на эти два телеканала и фактически стали их живыми воплощениями. Это было поразительно и отвратительно, потому что я прекрасно понимал, что говорить здесь не с кем и вообще не о чем. Это все равно, что разговаривать с телевизором. «Он находится под заклятьем, он ослеплен, он поруган и осквернен в своей собственной сущности. Став теперь безвольным орудием, глупец способен на любое зло, и вместе с тем не в силах распознать его как зло. Здесь коренится опасность дьявольского употребления человека во зло, что может навсегда погубить его. Но именно здесь становится совершенно ясно, что преодолеть глупость можно не актом получения, а только актом освобождения. При этом, однако, следует признать, что подлинное внутреннее освобождение в подавляющем большинстве случаев становится возможным только тогда, когда этому предшествует освобождение внешнее, пока этого не произошло, мы должны оставить все попытки воздействовать на глупца убеждением. В этой ситуации вполне очевидна тщетность всех наших усилий постичь, о чем же думает «народ», и почему этот вопрос совершенно излишен по отношению к людям, мыслящим и действующим в сознании собственной ответственности. «Начало мудрости – страх Господень» (Пс. 110:10). Писание говорит о том, что внутреннее освобождение человека для ответственной жизни пред Богом и есть единственное реальное преодоление глупости. Кстати, в этих мыслях о глупости все-таки содержится некоторое утешение: они совершенно не позволяют считать большинство людей глупцами при любых обстоятельствах. В действительности все зависит от того, на что делают ставку правители – на людскую глупость или на внутреннюю самостоятельность и разум людей».

Понятно, что коль скоро власть одних нуждается в глупости других, то правителям нет смысла делать ставку на внутреннюю самостоятельность и разум людей. Что касается внешнего освобождения, после которого наступает внутреннее, возможно, в случае с фашистской Германией это сработало, хотя и не без оговорок, а вот в случае с Советским Союзом – нет. Власть большевиков освободила народ от власти империи, но новые люди не стали менее глупы, хотя стали более образованны. После этого еще происходили перевороты, то есть внешнее освобождение происходило несколько раз, но люди по-прежнему остаются на том же уровне сознания. Исторических шансов на то, чтобы стать другими, было довольно-таки много, но почему-то они не используются.

Власть Советов сразу пошла по пути всеобщего бесплатного среднего образования, потому что им нужны были люди более образованные, более просвещенные. Акт освобождения, в первую очередь, – это действительно акт определенного просвещения. И коль скоро власть одних нуждается в глупости других, значит, нужно сделать так, чтоб люди не были глупыми. Но глупость – это не про интеллект. Это про уровень сознания. Избавиться от глупости нельзя просто образованием. От глупости и, соответственно, от власти, которая паразитирует на человеческой глупости, можно избавиться только одним способом – нужно сделать так, чтобы люди решительно отвергли невежество. Нужно предложить им такую систему ценностей, где мудрым быть выгоднее, чем глупым. Но глупым сегодня быть во многих случаях выгоднее – это снимает с людей ответственность. И вот здесь заключается серьезная психологическая проблема, потому что как только ты снял ответственность с себя и возложил ее на кого-то, началась твоя глупость. Дело в том, что в данном контексте глупость – это целый комплекс психологических защит, которые не зависят от нашего свободного волеизъявления. Значит, всегда найдется тот, кто возьмет в свои руки управление твоей жизнью. Но чем больше людей, берущих ответственность на себя, тем лучше. Если таких людей будет большинство, то остаться прежней у власти просто не будет шансов. Людям нужно дать возможность быть лучшими, а не обещать им, что они станут жить лучше, когда некая партия придет к власти и наведет порядок. Надо уже сейчас давать людям все то, что они хотели бы иметь. И это даже не про материальные блага – это все про ощущение внутренней свободы.

У братьев Стругацких есть фантастическая повесть «Обитаемый остров» – первая часть трилогии о Максиме Каммерере. На планете, куда прилетел Максим, местная власть держит людей в подчинении за счет того, что облучает их с помощью вышек, которые программируют людей на специфическое поведение, лояльное к власти. Там есть незначительная группа людей, которые не поддаются излучению вышек, но и не могут его выносить, так как у них начинаются головные боли. Их называют выродками и истребляют, потому что они якобы подрывают основы государства. И вот молодой землянин Максим прилетает на планету Саракш и устраивает там внутреннюю революцию, в ходе чего возникает одна маленькая дилемма. Юноша быстро понимает, что все вышки, которые расставлены на планете, подключены к одному центральному ретранслятору, и, если его уничтожить, вышки сразу станут бесполезными. И он спрашивает у повстанцев: почему бы не уничтожить центральный ретранслятор? Ведь они взрывают единичные вышки. Вскоре ему становится очевидно, что они сами хотели бы воспользоваться этими вышками. По сути, все хотели бы использовать эту самую систему. Кстати, описание вышек – прямая отсылка к средствам массовых коммуникаций – телевышкам, радиовышкам, которые тоже воздействуют на человеческое сознание, только не напрямую, а опосредованно.

По большому счету, сегодня все делают именно это – используют (пусть метафорически) вышки в целях подавления сознания. А почему бы не научить людей отключаться от этих вышек? Почему не сделать так, чтобы их сознание выросло до такого уровня, чтобы уметь обходиться без них? Это сразу решит многие проблемы. Но никому это, по большому счету, не нужно, ведь если я научу кого-то жить без этих вышек, как тогда я смогу управлять и командовать этими людьми? А ведь нужный нам акт освобождения – не уничтожать вышки, а научить людей жить без них. И вот эта задача куда более сложная, но намного более эффективная.

Мк. 8:1–10 «В те дни, когда собралось весьма много народа и нечего было им есть, Иисус, призвав учеников Своих, сказал им: жаль Мне народа, что уже три дня находятся при Мне, и нечего им есть. Если неевшими отпущу их в домы их, ослабеют в дороге, ибо некоторые из них пришли издалека. Ученики Его отвечали Ему: откуда мог бы кто взять здесь в пустыне хлебов, чтобы накормить их? И спросил их: сколько у вас хлебов? Они сказали: семь. Тогда велел народу возлечь на землю; и, взяв семь хлебов и воздав благодарение, преломил и дал ученикам Своим, чтобы они раздали; и они раздали народу. Было у них и немного рыбок: благословив, Он велел раздать и их. И ели, и насытились; и набрали оставшихся кусков семь корзин. Евших же было около четырех тысяч. И отпустил их. И тотчас войдя в лодку с учениками Своими, прибыл в пределы Далмануфские».

Интересно, почему эта история не упоминается ни у Матфея, ни у Луки, ни у Иоанна? История про насыщение хлебами народа в пустыне есть у всех, но никто больше не говорит о второй. Более того, когда мы читаем у Марка первую историю про насыщение пятью хлебами, обращаем внимание, что в ней существенно больше деталей и есть следы описания очевидца: «Иисус, выйдя, увидел множество народа и сжалился над ними, потому что они были, как овцы, не имеющие пастыря; и начал учить их много. И как времени прошло много, ученики Его, приступив к Нему, говорят: место здесь пустынное, а времени уже много, отпусти их, чтобы они пошли в окрестные деревни и селения и купили себе хлеба, ибо им нечего есть. Он сказал им в ответ: вы дайте им есть. И сказали Ему: разве нам пойти купить хлеба динариев на двести и дать им есть? Но Он спросил их: сколько у вас хлебов? пойдите, посмотрите. Они, узнав, сказали: пять хлебов и две рыбы. Тогда повелел им рассадить всех отделениями на зеленой траве. И сели рядами, по сто и по пятидесяти» (Мк. 6:34–40). Как видим, здесь много детализации – зеленая трава, ряды, пять хлебов и две рыбы, хотя такое подробное описание не особо важно. Значит, вероятно, об этом упоминал конкретный человек, который запомнил детали. Возвращаемся ко второму фрагменту: «Жаль Мне народа, что уже три дня находятся при Мне, и нечего им есть. Если неевшими отпущу их в домы их, ослабеют в дороге, ибо некоторые из них пришли издалека… откуда бы кто мог взять здесь в пустыне хлебов, чтобы накормить их?» Вопрос звучит так, словно апостолы оказались в такой ситуации впервые, хотя известно, что у них уже был похожий опыт. «Тогда велел народу возлечь на землю; и, взяв семь хлебов и воздав благодарение, преломил и дал ученикам Своим, чтобы они раздали; и они раздали народу». Заметьте, здесь нет излишней детализации. «Было у них и немного рыбок: благословив, Он велел раздать и их. И ели, и насытились; и набрали оставшихся кусков семь корзин. Евших же было около четырех тысяч. И отпустил их. И тотчас войдя в лодку с учениками Своими, прибыл в пределы Далмануфские». Ученики ведут себя здесь так, словно бы они вообще первый раз наблюдают за подобной ситуацией. В таких случаях библейская критика говорит о повторе. Часто, когда одну и ту же историю рассказывают разные очевидцы, она может существенно преломиться в сознании людей (испорченный телефон всем известен). Можно вспомнить про 10 заповедей, которые есть в двух редакциях, и они несколько отличаются друг от друга: один вариант – в книге Исход (Исх. 20:2–7), другой – в книге Второзакония (Втор. 5:6–21). Тексты заповедей звучат по-разному, соответственно, возникает вопрос: какие в оригинале дал сам Господь? В Евангелии от Марка, возможно, мы имеем дело с таким же дубликатом, когда автор компонует материалы из двух источников. Интересно, что первый вариант в шестой главе явно более аутентичен, потому что там много деталей, а второй выглядит откровенно сухо, как будто технически сюда вставлен. Зачем же эту уже довольно блеклую историю снова сюда включать? Остальные евангелисты этого не делают, хотя с Марком они, конечно же, знакомы. Марк ведет нас к центральному моменту своего текста, усиливая и как бы нагнетая атмосферу. У других евангелистов иная сюжетная линия, поэтому в подобном повторе они не нуждаются.

Мк. 8:11–13 «Вышли фарисеи, начали с Ним спорить и требовали от Него знамения с неба, искушая Его. И Он, глубоко вздохнув, сказал: для чего род сей требует знамения? Истинно говорю вам, не дастся роду сему знамение. И, оставив их, опять вошел в лодку и отправился на ту сторону».

Итак, фарисеи вышли с ним и стали требовать от него знамения. Обычно знамения требуют тогда, когда просят открыть волю Божию, доказать ее. В Ветхом Завете часто встречается ситуация именно с требованием знамения от Господа. Например, Моисей предъявляет народу доказательства, что его послал сам Господь, который предоставляет Моисею большой выбор чудес. А ситуация с ветхозаветным Гедеоном вообще выглядит так, будто человек, по сути, издевается над Богом. Сначала он просит, чтобы роса выступила на шкуре, которую он расстелил на ночь, потом, чтобы она выступила вокруг шкуры. И каждый раз Бог удовлетворяет его просьбу [71]. И это не единичные случаи. Народ довольно регулярно просил о знамениях и чудесах и получал их. Так откуда же возникает другое настроение, как будто чудеса вдруг стали чем-то постыдным? И чего же хотят фарисеи, зачем им понадобилось чудо, зачем им нужно знамение с неба? Оно им нужно по одной простой причине: есть совершенно четкое настроение в обществе, говорящее о том, что Иисус – это мессия, обещанный царь Израиля, который освободит народ от римского владычества. Это серьезные претензии, основанные на ветхозаветных пророчествах. Когда мы говорим, что еврейский народ ждет от Иисуса победоносного военного восстания, свержения власти римлян, мирового господства Израиля над всей землей, здесь нужно просто взять и перечитать Ветхий Завет. У пророков говорится о том, что Израиль будет «пасти народы жезлом железным» (Пс. 2:9), и все язычники придут поклоняться славе Господа Бога в Израиле. Конечно, все читали эти тексты и потому ждут того дня, когда, наконец, придет мессия. А раз Иисус похож на него, хоть в словах Христа народу и не все нравится, пусть он даст знак, подтверждающий, что он – подлинный мессия. Он умеет исцелять больных и воскрешать мертвых, значит, может показать и знамение, ведь в Ветхом Завете такое происходило неоднократно. Но Христос реагирует несколько иначе: «И Он, глубоко вздохнув, сказал: для чего сей род требует знамения?» Я бы перевел это слово не как «вздохнул», а буквально: «простонал» [72], то есть выразил таким образом досаду. Понятно, что люди ожидают от Христа доказательств его мессианских притязаний, ведь многие пошли за ним, чтобы свергнуть римское господство. По сути, фарисеи в данном случае просят Иисуса перестать скрываться и показать всем открыто свое знамение. Однако Христос не собирается этого делать. И дело не потому, что не может дать знамения, и не потому, что в этом есть какая-то бессмысленность, или что это искушение Бога. Скорее, причина, почему он не собирается этого делать, в том, что он не намерен подтверждать ожидания народа по этому вопросу. Ведь Иисус не собирается вести людей в бой. Конечно, Христос не отказывается от того, что он – мессия, но он не будет совершать те поступки, которых от него ожидают: «Истинно говорю вам, не дастся роду сему знамение», хотя я думаю, что эту фразу можно перевести значительно более экспрессивно, что-то в духе: «Благодарю покорно, не дам я вам никакого знамения». «И, оставив их, опять вошел в лодку и отправился на ту сторону». По сути, это реакция человека, который не хочет продолжать разговор.

Мк. 8:14–16 «При сем ученики Его забыли взять хлебов и кроме одного хлеба не имели с собою в лодке. А Он заповедал им, говоря: смотрите, берегитесь закваски фарисейской и закваски Иродовой. И, рассуждая между собою, говорили: это значит, что хлебов нет у нас».

Иисус говорит об одном, ученики понимают другое. Он велел беречься закваски фарисейской и Иродовой, но не говорил, что нет хлеба. Христос ведет диалог метафорически, а апостолы воспринимают его совершенно буквально, вероятно, потому, что с метафорическим языком они не знакомы, хотя и слышали уже неоднократно притчи Иисуса. Почему же у апостолов возник такой неожиданный вывод об отсутствии пропитания? Дело в том, что не только фарисеи требовали от Христа знамения, но и сами ученики имели те же ожидания и надеялись, что все-таки Иисус будет не только исцелять страждущих, но и поднимет восстание против римского гнета. Более того, чуть позже мы увидим любопытную ситуацию, когда ученики будут обсуждать, кто из них самый достойный. По сути, они уже начинают делить шкуру неубитого медведя – свои потенциальные места при власти. Поэтому, когда Иисус говорит им: «Берегитесь хлеба, который вы получаете из рук фарисеев и иродиан», они толкуют это вполне конкретно – апостолы боятся, что фарисеи и иродиане их отравят. И реакция учеников Христа довольно закономерна, ведь отравление – один из рабочих способов разобраться с оппонентами и противниками в то время. Поэтому ученики начинают переживать, что придется самим печь хлеб и проверять ингредиенты, а еще следить за столом, чтобы фарисеи ничего им не подмешали. Ведь у каждого царя был дегустатор, который пробовал еду перед тем, как позволить есть царю: если дегустатор остался жив, царь может спокойно есть. Так что апостолы решают, что именно так и хотят поступить с Иисусом, поскольку он – будущий царь.

Мк. 8:16–21 «И, рассуждая между собою, говорили: это значит, что хлебов нет у нас. Иисус, уразумев, говорит им: что рассуждаете о том, что нет у вас хлебов? Еще ли не понимаете и не разумеете? Еще ли окаменено у вас сердце? Имея очи, не видите? имея уши, не слышите? и не помните? Когда Я пять хлебов преломил для пяти тысяч человек, сколько полных коробов набрали вы кусков? Говорят Ему: двенадцать. А когда семь для четырех тысяч, сколько корзин набрали вы оставшихся кусков? Сказали: семь. И сказал им: как же не разумеете?»

Весь этот диалог можно выразить более экспрессивно, учитывая мотивацию поведения апостолов. Христос возмущен тем, что ученики вообще ничего не понимают из того, что он им говорит. Только он отплыл от берега, где к нему приходили фарисеи буквально с теми же настроениями и просили знамения, теперь ученики переживают, что их мессию фарисеи хотят отравить. То есть парадоксальным образом фарисеи и апостолы оказались «на одной волне». И именно это чуждо Христу. Потому что, говоря про закваску, Иисус использует метафору и подразумевает буквально следующее: берегитесь образа мыслей, которые есть у фарисеев и иродиан.

Последовательность событий напоминает ту, которая была в предыдущих главах. Недавно рассказывалось (Мк. 6:35–40) о том, как Иисус накормил пятью хлебами пять тысяч человек, а потом сказано: «и тотчас понудил учеников своих войти в лодку и отправиться вперед на другую сторону» (Мк. 6:45). Теперь (Мк. 8:1–9) происходит нечто похожее: «Евших же был около 4000 и отпустил их; и тотчас войдя в лодку с учениками, своими прибыл в пределы Далмануфские». Вновь речь идет о насыщении и переправе. Первая история (Мк. 7:1–23) продолжается длительным спором Иисуса с фарисеями на тему чистоты-нечистоты, затем этот разговор сводится к перечислению того, что оскверняет человека изнутри, к его внутренней нечистоте (и в этом перечне оказывается глупость). В продолжении второй истории (Мк. 8:11–13) происходит короткий, но экспрессивный спор с фарисеями о знамении и отказе Христа его дать. В седьмой главе (Мк. 7:24) за этим следует продолжение темы ритуальной чистоты, но она подается через образ хлеба, который надо дать сначала детям, а потом псам. Так же и в восьмой главе (Мк. 8:14–21) дальше используется метафора хлеба – фарисейский хлеб и хлеб иродиан.

Итак, достаточно много совпадений: насыщение хлебами, переправа, спор с фарисеями (о чистоте и о знамении), образ хлеба. Мы как будто имеем дело со слоеным пирогом. Это не хиазм, а именно слои. В восьмой главе есть вся целиком седьмая глава (напоминаю, что деление на главы не аутентичное, сам евангелист так текст не делил). Но это еще не все параллели.

Мк. 8:22–26 «Приходит в Вифсаиду; и приводят к Нему слепого и просят, чтобы прикоснулся к нему. Он, взяв слепого за руку, вывел его вон из селения и, плюнув ему на глаза, возложил на него руки и спросил его: видит ли что? Он, взглянув, сказал: вижу проходящих людей, как деревья. Потом опять возложил руки на глаза ему и велел ему взглянуть. И он исцелел и стал видеть все ясно. И послал его домой, сказав: не заходи в селение и не рассказывай никому в селении».

Седьмая глава заканчивается эпизодом исцеления глухонемого (Мк. 7:32): «Привели к Нему глухого косноязычного и просили Его возложить на него руку»; восьмая – эпизодом исцеления слепого (Мк. 8:22): «и приводят к Нему слепого и просят, чтобы прикоснулся к нему». В том и другом случае исцеление происходит через наложение рук. «Иисус, отведя его в сторону от народа, вложил персты Свои в уши ему и, плюнув, коснулся языка его» (Мк. 7:33). «Взяв слепого за руку, вывел его вон из селения и, плюнув ему на глаза, возложил на него руки и спросил его: видит ли что?» (Мк. 8–23). Кажется, что обе истории написаны буквально под копирку. В обоих случаях к Иисусу приводят человека, просят возложить на него руки или прикоснуться, в обоих случаях Христос его уводит от людей и исцеляет при помощи плевков.

Дальше, седьмая глава: «И, воззрев на небо, вздохнул и сказал ему: “еффафа”», то есть: отверзись. И тотчас отверзся у него слух и разрешились узы его языка, и стал говорить чисто. И повелел им не сказывать никому. Но сколько Он ни запрещал им, они еще более разглашали» (Мк. 7:34–36). Восьмая глава: «Потом опять возложил руки на глаза ему и велел ему взглянуть. И он исцелел и стал видеть все ясно. И послал его домой, сказав: не заходи в селение и не рассказывай никому в селении» (Мк. 8:25–26). Здесь мы видим, по сути, два среза одного и того же «пирога». Глухота – это неспособность слышать и говорить, слепота – неспособность видеть. Получается, что исцеление глухонемого соответствует исцелению слепого, это конкретная физическая слепота и глухота. Иисус регулярно использует фразу: «Кто имеет уши слышать, да слышит» (Мф. 11:15; 13:9; 25:30) или «имея уши, не слышите; имея глаза, не видите?» (Мк. 8:18). Здесь говорится о том, что физическая слепота и глухота исцеляются, а вот внутренние – нет. Апостолы живут в своем собственном мире, как и все остальные люди, они могут смотреть и слушать, но ничего не понимать.

Итак, это просто исцеление слепых и глухих, или Марк пытается донести какую-то другую информацию? Идея его очень проста и вместе с тем важна, раз она была продублирована двумя блоками подряд. Мысль сводится к следующему: никто ничего не понимает, а если и понимает, то с большим трудом. Фарисеи спорят про чистоту-нечистоту, требуют знамения – то есть делают акцент лишь на чем-то внешнем. И апостолы хотят знамения, и историю про внутреннюю чистоту они не вполне поняли, поэтому пришли к Иисусу за толкованием, и ему пришлось все им объяснять. Словом, несмотря на то, что они постоянно находятся рядом с Христом, они как будто живут на своей волне, и это важный психологический феномен. Так работают психологические защиты: коль скоро та реальность, которую тебе пытаются объяснить, для тебя недоступна, ты будешь смотреть, слушать, но интерпретировать сможешь только на том уровне сознания, на котором находишься сейчас. Человеку с мифологическим уровнем сознания можно рассказать, что мир состоит из атомов, – он будет слышать и даже, возможно, понимать слово «атом», но воспринять эту информацию он не сможет, у него просто нет необходимого уровня сознания, чтобы понять то, что ему объясняют. Это все равно что стучать в закрытую дверь, за которой сидят люди в наушниках.

Повысить уровень сознания можно по-разному. Иисус говорил, что Царство Небесное подобно зерну, которое человек посеял, что оно растет, дает всходы. Это процесс, и каждому процессу нужен какой-то толчок.

Почему Иисус так настаивает, что слепой и глухой не должны возвращаться в свое прежнее сообщество и никому ничего рассказывать? Все просто: чтобы ты в самом деле исцелился, нужно прекратить общение с той средой, с которой ты контактировал до настоящего момента, если она тебе вредит. Окружение оказывает огромное влияние. Например, пока ты находишься среди людей, которые вместе ходят строем и поют одни и те же марши, вероятность, что ты вдруг пойдешь не в ногу, мала. Поэтому оба исцеления происходят одинаковым образом: Иисус берет человека за руку и уводит прочь. Человека нужно буквально вытащить из того общества, в котором он находится, отключить от матрицы, вывести из той социальной группы, в которую он включен. Ведь именно эта встроенность в конкретное общество не дает человеку раскрыть глаза, потому что ему там удобно и комфортно. И чтобы он по-настоящему прозрел, чтобы по-настоящему открылись его глаза и уши, нужно, чтобы он перестал смотреть и слушать то, что ему показывают и говорят вокруг. Как было в «Собачьем сердце» М.  А. Булгакова:

– …И – боже вас сохрани – не читайте до обеда советских газет.

– Гм… Да ведь других нет.

– Вот никаких и не читайте.

Здесь тот же самый призыв: уходи, не слушай то, что тебе говорят! В обоих случаях Христос буквально извлекает этих людей из их окружения. И в обоих случаях происходит сначала насыщение хлебами, поэтому две истории гармонично дополняют друг друга. Становится понятно, почему вторая история с насыщением не упоминается никем из других евангелистов: они решили, что нет смысла повторять то, что уже было рассказано, пусть и несколько иначе.

Люди не слышат, не видят, они нуждаются в исцелении, конкретном прикосновении, они нуждаются в очень тесном взаимодействии и в том, чтобы буквально дух Иисуса проник в них. Идея про проникновение духа Иисуса в человека преподносится максимально натуралистично. Как добиться, чтобы Иисус оказался внутри этих людей? В самом деле, остается только плюнуть, помазать язык человека своей слюной, потому что смыслы не доходят до них – вот и приходится воздействовать телесно, физически. Это говорит о разных уровнях взаимодействия, восприятия, понимания, буквальной необходимости проникновения. Если нужно беречься закваски фарисейской и иродианской (и дело не в отравленных хлебах), то какая закваска на самом деле нужна? Нужна новая закваска, новая идея, а для этого нужно отказаться от старого. Это достаточно известная мысль: чтобы дать место новому, нужно перестать слушать старое, нужно иметь смелость открыться, выйти из того социума и порвать те связи, которые тянут назад и делают тебя слепым и глухим. И, естественно, акцент должен сместиться с внешнего на внутреннее.

Сцены с исцелением глухонемого и слепого похожи на театрализованную историю, как будто бы Иисус говорил: «Ну очнись ты уже! Приди в себя!». В обоих случаях Христос не разрешает рассказывать другим об исцелении, потому что сознание конкретного общества пока еще не готово воспринимать такие события. Оба эти текстовых блока готовили нас к следующему, очень важному и значительному эпизоду, который будет вершиной повествования Марка.

Итак, в конце восьмой главы повествование достигает апогея и начинает развиваться несколько иначе. Марк подготавливает нас к этому моменту двумя блоками информации, которую выстраивает определенным образом. Как мы знаем, Евангелие от Марка построено по принципу узнавания. Мы начинаем следить за жизнью героев, которые пока нам до конца не известны, и в ходе повествования раскрывается секрет их личностей. Кстати, по подобному принципу сегодня строятся многие фильмы и книги.

Мк. 8:27–30 «И пошел Иисус с учениками Своими в селения Кесарии Филипповой. Дорогою Он спрашивал учеников Своих: за кого почитают Меня люди? Они отвечали: за Иоанна Крестителя; другие же – за Илию; а иные – за одного из пророков. Он говорит им: а вы за кого почитаете Меня? Петр сказал Ему в ответ: Ты Христос. И запретил им, чтобы никому не говорили о Нем».

Вот тот самый момент, который является переломным и ключевым, и к этому моменту готовит нас Марк всем своим повествованием. Иисус спрашивает, за кого его почитают люди, и узнает, что за Иоанна Крестителя, Илию или одного из пророков. Получается, Христа никто не считает мессией? Хотя все предшествующие ситуации говорят об обратном: люди уже начинают воспринимать его как мессию. Иначе почему возникали эти споры с фарисеями, эти требования знамения? Петр говорит, что считает Иисуса Христом. Христос (как мы уже говорили в начале [73]) – это не имя и не фамилия, как это воспринимается сегодня. На самом деле это греческий перевод еврейского слова «мессия», что значит предназначенный чему-то человек, «помазанник». Помазание – древний еврейский обычай, когда человека мазали специальным маслом, чтобы воздать почести и таким образом благословить на какое-то особое действие. Собственно говоря, традиция помазания царей на царство пришла к нам именно из Палестины. Любопытно, что, если мы переведем словосочетание «Иисус Христос» на русский дословно, получится «Иисус Помазанник» – тот, кто предназначен чему-то, в данном случае – тому, чтобы восстановить царство Израиля.

Обратите внимание на этот знакомый сюжет: когда-то было великое царство, потом оно пало из-за грехов народа, но был обещан правитель, который придет и восстановит его, победив всех врагов. Сюжет очень архетипичный. Он разыгрывается довольно часто, и человеческое сознание нередко к нему возвращается. Например, теория, что распавшаяся Российская империя однажды обязательно восстановится, вернется царь, а с ним и былое величие. Во «Властелине колец: возвращении короля» происходит та же самая история, она же – в «Хрониках Нарнии».

В этом архетипичном сюжете есть четкое представление о том, как именно должно быть восстановлено царство и как должен вести себя подлинный правитель. При этом всегда подразумевается битва между добром и злом с окончательной победой первого. Процесс восстановления царства всегда происходит через реальный вооруженный конфликт. Так что не надо думать, что ученики, которые следуют за Иисусом, являют собой какое-то исключение. Поэтому, когда звучит фраза «Ты – мессия, Ты – Христос», не стоит говорить о мгновенном прозрении и одухотворенности Петра. Он ожидает не Царства Бога, а конкретного события – восстания.

Почему же тогда люди не почитают Иисуса за мессию? Да в том-то и дело, что почитают! Ученики отвечают на вопрос «за кого люди почитают меня». То есть люди почитают за пророка, а вот сами апостолы почитают Христа за мессию. Хотя, судя по тому, что было до восьмой главы, народ уже тоже многое понимает. Ученики Христа просто хотят показать, что они – самая верная его команда, на которую он может положиться.

Скоро в тексте будет интересный момент, где сказано, что Иисус – мессия. То есть прозвучат слова, которые вскрывают подлинный статус главного героя. Но, хотя слова звучат правильные, смыслом они наполнены неправильным. Именно поэтому Иисус «запретил им, чтобы никому не говорили о Нем». То есть Иисус соглашается с тем, что он – мессия, но просит об этом не распространяться. С точки зрения учеников этот запрет тоже выглядит логично, ведь конспирацию никто не отменял, так как они живут при враждебной оккупации, и раньше времени нельзя раскрывать истинную природу Христа.

Мк. 8:30–32 «И запретил им, чтобы никому не говорили о Нем. И начал учить их, что Сыну Человеческому много должно пострадать, быть отвержену старейшинами, первосвященниками и книжниками, и быть убиту, и в третий день воскреснуть. И говорил о сем открыто».

Если раньше он говорил об этом иносказательно, то теперь – абсолютно прямо, не скрываясь. Затем Христос рассказывает, чем все закончится: «меня убьют, и в третий день я воскресну». «На третий день» подразумевает ровно то, что сказано, а не «спустя три дня». Сама эта конструкция не обозначает конкретного срока – в контексте повествования это буквально означает «через пару дней», что не подразумевает именно двух дней (может быть даже три или четыре дня, то есть мы оперируем приблизительным сроком). Так что «на третий день» в данном случае – это разговорная форма, а не конкретная дата. Иисус говорит о том, что его не примут, убьют, а потом – на днях, в ближайшей перспективе – он воскреснет.

Как же это звучит для учеников? Сначала Учитель подтвердил, что он мессия, а потом рассказал, что его враги, старейшины и первосвященники, отвергнут его и затем убьют. Что бы вы подумали на месте учеников, услышав такие речи? Ученики не могут признать поражение заранее, потому что если они это сделают, то просто разбегутся. У апостолов в головах и сердцах по-прежнему жива идея победоносного восстания. Это никак не коррелирует с тем, что сейчас говорит Иисус, но ученики верят в то, что им близко. На данный момент они не считают его Богом.

Мк. 8:32 «Но Петр, отозвав Его, начал прекословить Ему».

Петр начал спорить с Христом, причем не при учениках, а наедине. Ученики, в данном случае Петр, решили, что Иисус сомневается в успехе, что у него душевный надлом, и он просто переживает своего рода упаднические настроения. Такое бывает у всех, даже у самого отважного полководца могут быть минуты сомнений. Петр начинает думать, что же делать, как он может помочь Христу. Ведь если он сейчас будет транслировать эти упаднические настроения народу, никто тогда за ним не пойдет. Нужно поддерживать боевой дух. Поэтому Петр и возмущается, что Христос говорит такие вещи. Он хочет его подбодрить: ¡No pasarán! [74] Петр отзывает Иисуса в сторону, чтобы другие не слышали его слов, что придется умереть и воскреснуть: это вообще не тот сценарий, который нужно рассказывать ближайшему окружению и уж тем более народу. Никакой руководитель, лидер такого делать не будет, поэтому Петр решил, что это просто человеческие переживания Христа, и его надо взбодрить.

Мк. 8:32–33 «Петр, отозвав Его, начал прекословить Ему. Он же, обратившись и взглянув на учеников Своих, воспретил Петру, сказав: отойди от Меня, сатана, потому что ты думаешь не о том, что Божие, но что человеческое».

Не нужно здесь воспринимать слово «сатана» как буквальное название Дьявола, и не стоит думать, что Иисус здесь называет Петра Дьяволом. «Сатана» – слово, которое переводится как «противник», что означает, что Петр в данном случае ведет себя как противник и имеет неправильные когнитивные установки. «Отойди от Меня» значит в данном случае что-то типа «пойди прочь», «пошел вон». Такой резкий отпор Иисус дал для того, чтобы показать Петру, что у него нет панических настроений, все нормально, а Петру не стоит нарушать субординацию. Проблема здесь не у Христа, а у Петра. Какая? «Ты думаешь не о том, что Божие, но что человеческое», – то есть Петр неправильно воспринимает реальность.

Мк. 8:34–38 «И, подозвав народ с учениками Своими, сказал им: кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною. Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня и Евангелия, тот сбережет ее. Ибо какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? Или какой выкуп даст человек за душу свою? Ибо кто постыдится Меня и Моих слов в роде сем прелюбодейном и грешном, того постыдится и Сын Человеческий, когда приидет в славе Отца Своего со святыми Ангелами».

Как здесь появился народ? Только что с ними никого не было: «И пошел Иисус с учениками Своими в селения Кесарии Филипповой. Дорогою Он спрашивал учеников Своих: за кого почитают Меня люди?» (Мк. 8:27). У них в пути происходит разговор, во время которого начинается выяснение отношений, но нигде не написано о том, что они куда-то пришли. Это значит, что на словах «ты думаешь не о том, что Божие, а что человеческое» смысловой блок закончился, и здесь нужно было бы поставить начало новой главы. Дальше начинается другая часть повествования, и действие уже оторвано от предыдущих событий. Речь идет об истории, которая происходит в других обстоятельствах некоторое время спустя, хотя и в контексте того, что Иисус только что сказал Петру.

Далее следует несколько любопытных и важных изречений. Не нужно считать, что эти несколько выражений были сказаны в контексте одной речи. Более того, само их построение выдает, что это изречения, взятые из разных ситуаций и дошедшие до нас как слова Иисуса. Они дошли обрывками, которые можно назвать «крылатыми выражениями». Такое бывает, например, когда мы запомнили всего одну фразу из фильма, а большую часть запамятовали. Евангелист здесь собрал все изречения Христа, которые дошли до него вне контекста целой речи, отрывками. По какому признаку он их объединил? Как мы уже говорили, первое время не было никаких записей, а была только устная традиция, которая подразумевает запоминание текста, причем довольно большого, и запомнить его надо в точности. Как же это сделать? Всегда были особые хитрости, и мы, живущие в рамках книжной культуры, не знаем и не замечаем их. Человек, живущий в устной культуре, в культуре, где информацию можно сохранить только в голове, использовал особые приемы – например, мнемонические техники, которые позволяли запоминать большие объемы текста. Главная задача – показать общую сюжетную линию, разбитую на блоки. Между ними нужны «мостики». Нужно сделать так, чтобы один блок тянул за собой другой. Поэтому мнемонические техники могли строиться, например, по такому принципу: одно предложение заканчивается конкретным словом, с которого начинается следующее.

Посмотрим на следующий блок: «…кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня и Евангелия, тот сбережет ее. Ибо какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? Или какой выкуп даст человек за душу свою?» По какому принципу, каким словом объединены эти отрывки? Евангелист собрал здесь все то, что он помнил из слов Иисуса про душу. Очень может быть, что эти тексты звучали близко друг другу, но маловероятно, что подряд. При этом они сами крайне любопытные, и евангелист их компонует правильно. Из разных частей он собирает цельную картину и хочет донести определенную мысль, к которой мы скоро вернемся.

Относительно первого предложения: «…кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною», – с огромной долей вероятности можно утверждать, что этих слов нигде не было, это позднейшая интерполяция. Про крест вообще речи еще нигде не идет, мы еще не дошли до конца. Если человек читает это повествование впервые, как он должен воспринимать информацию про крест? Ученики только недавно услышали о том, что Иисус готов скоро умереть, и он не конкретизирует своей смерти. Коль скоро они еще не знают, какой смертью он собирается умирать, что для них скажет эта информация про крест? Какой крест? Для чего? И зачем куда-то брать дерево? Распятие на кресте – смерть довольно жестокая, а, самое главное, обесценивающая человеческое достоинство. То есть опять непонятно – зачем? В общем, к этой фразе есть некоторые вопросы. Это не значит, что она не к месту, но вот воспринимать ее как аутентичную, скорее всего, не стоит. И не потому, что она неправильная, просто она абсолютно нелогична и вряд ли что-то здесь скажет ученикам. Она напоминает проповеднический прием от поздних христианских общин, которые вставили это сюда как ремарку, отсылая нас к концу.

Но есть в этой фразе кое-что очень важное: «отвергнись себя, если ты хочешь идти за Мною». Что значит отвергнуться себя – вообще перестать быть собой и творить свою волю? Ведь именно эти интерпретации в дальнейшем превращают жизнь многих людей в самый настоящий кошмар. Многие, читая их, начинают стараться делать все четко согласно написанному. Очень простой рецепт: «делай то, что тебе не нравится, делай так, чтобы тебе было плохо», – именно так можно интерпретировать эти слова. Но так ли это на самом деле? Посмотрим другие фразы: «Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня и Евангелия, тот сбережет ее». Напоминаю, что Библия на самом деле не содержит учения о том, что у человека есть какая-то отдельная, независимая от тела душа. Везде, где мы встречаем слово «душа», – это либо про жизнь, либо про дух, дыхание. Когда мы читаем про душу, начинаем проецировать на это описание представление из поздней догматики. Про то, что в вас есть отдельно живущая субстанция, которая покидает тело после смерти, в Библии нет ни слова. Так какую же душу тогда нужно потерять, чтобы обрести? Жизнь.

Здесь происходит игра слов: жизнь или твое собственное дыхание, твоя собственная жизнь, жизнь как дыхание, дыхание как жизнь. В общем, если ты хочешь свою жизнь сберечь, то ты ее потеряешь, а коль скоро ты готов ее потерять «ради Меня и Евангелия», ради благой вести о Царстве, то ты ее на самом деле сбережешь. Здесь принцип ровно обратный: как только ты хочешь что-то от себя сохранить, сделать это незыблемым, тем самым ты теряешь жизнь. А вот когда ты не пытаешься сохранить, а буквально раздаешь направо и налево – вот тогда ты на самом деле эту жизнь обретаешь.

«Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?» Как можно приобрести весь мир, а душе своей при этом повредить? Здесь описывается механизм торжества эго – части психики человека. Больше всего эго боится потерять себя. Именно эго больше всего боится смерти, всегда думает, что только оно и существует, что только оно и есть жизнь. Чтобы за жизнь зацепиться, эго нужно как можно больше раздуть себя, то есть все сделать собой (вспомним агента Смита из фильма «Матрица»). Пока ты собираешься размножить свое эго и расселить его вокруг, ты как будто бы действительно приобретаешь весь мир, но на самом деле теряешь свою жизнь. Ты остановился – и прекратилась динамика. Ты хочешь сберечь свою жизнь – но ведь тот, кто за нее цепляется, ее теряет. За жизнь цепляется эго. Даже не совсем за жизнь, а за конкретный момент, именно поэтому эго всегда хочет упрочить свои позиции, как-то себя фундаментализировать, прицепиться к чему-то надежному. Например, это деньги, богатство, власть – что угодно, главное, чтобы эго не исчезло, так оно надеется себя сохранить. И во все времена эго работало именно так. На каком-то этапе это нормально, это связано с осознанием себя. Но как только эго пытается таким образом зацепиться за мир вообще, оно обязательно теряется. А самое главное – пока эго так себя ведет, человек не живет, а постоянно находится в страхе, что все потеряет. Эго страшно боится потери, и вот здесь получается сильнейший удар в это самое эго. Пока ты боишься себя потерять, ты не живешь. Но как только перестаешь этого бояться и начинаешь себя раздавать, ты начинаешь жить по-настоящему. И, самое главное, обретаешь подлинное бессмертие.

«Какой выкуп даст человек за душу свою?» – следует вопрос. Если человека приговорили к какому-то наказанию, можно внести залог. Цена у всего разная, но она есть. Видимо, здесь не про что-то земное, и тогда возникает вопрос: если это про духовное, почему тогда нужно давать за свою жизнь или за свою душу какой-то выкуп, и у кого ее выкупать? Наша духовная традиция учит, что так и нужно делать: душу нужно выкупать добрыми делами, которые потом взвесят на весах, как и дурные. Добрых дел больше – значит, человек выкупил свою душу. Или, наоборот, злых дел у него побольше – значит, не смог откупиться. Добрая половина брошюр в храме как раз про это: твори добрые дела, не твори злых; будет больше добрых дел – будет хорошо, будет больше злых – будет плохо. Так о чем же эти слова: «какой выкуп даст человек за душу свою»? Буквально: чем ты можешь откупиться, на что обменять свою жизнь, как ты можешь ее использовать? Как понять, чего стоит твоя жизнь, как ее оценить и где критерии оценки? Эго и то, насколько ты смог зацепиться и сохранить себя здесь? Но чуть выше мы видим, что, как только ты пытаешься сохранить себя здесь, тут же теряешь себя, потому что, сохраняя свое эго, ты сохраняешь только 10 %, но утрачиваешь все остальное. И только когда ты выходишь за пределы эго, ты приобретаешь все.

Здесь можно вспомнить притчу про таланты. Каждому дают по определенной мере золота и, в общем-то, хорошим признается тот, кто пошел и начал это золото использовать – буквально вкладывать, раздавать, пустил его в рост. Также можно вспомнить притчи про семена и сеятеля. Если хочешь жить, а не существовать, не пытайся схватиться за какую-то незначительную часть, нужно «раздавать». Ты не должен пытаться сохранить себя, а наоборот, везде себя вкладывать, и только тогда начнется настоящая история с жизнью. В притчах говорится о том, что жизнь – это движение и риск.

Если все так, возникает вопрос: вот я начал, допустим, себя раздавать, не держусь за эго, а стараюсь быть в потоке жизни… но, собственно, для чего? Это нужно делать «ради Меня и Евангелия». То есть ради Иисуса и благой вести о Царстве Небесном. И здесь есть один очень тонкий момент, потому что можно сказать: «я делаю это ради Иисуса». Но слова «я делаю это ради Иисуса» вовсе не значат, что ты действительно делаешь это ради него. Очевидно, здесь дело не словах, а в смысле. А смысл, о котором постоянно идет речь и к которому мы еще вернемся, – это то самое единство во множестве. Идея церкви как тела Христова – это единство множеств, где каждый является какой-то частью, а все вместе – телом, то тут есть некоторый образ собирания. Но чтобы собирание происходило, необходимо, чтобы люди в это верили, и эту идею как-то распространяли, и жили ради нее. Впоследствии она будет предложена в конкретно материализованном виде как Тайная вечеря.

Итак, есть совершенно конкретная идея – буквально всеобщее сознание. Мы привыкли к идее воскресения, но, обратите внимание, воскресение происходит не само по себе, а во Христе или через Христа, а если еще конкретнее, как бы внутри Христа. То есть, если вдуматься, воскресает не человек сам по себе, как эго, которое он так хотел сохранить, а в контексте некоего общего целого, где он лишь часть – часть единого тела, единого сознания. Отметим, что Иисус будет оперировать категориями тела, потому что все эти истории про сознание и душу народу еще непонятны, у него даже терминологии такой еще нет… То есть буквально: чтобы вы воскресли и получили жизнь вечную, чтобы обрели жизнь сейчас и никогда ее не потеряли, чтобы ваша жизнь обрела ценность, нужно отказаться от идеи, что ваше эго должно здесь к чему-то привязываться. Отказаться от идеи привязанности к этому миру и к его спокойствию. Плотину нужно спустить, река должна течь, процесс должен двигаться, жизнь должна происходить. Как только ты начал пытаться что-то сохранить, остановить перемены, ты теряешь жизнь, все превращается в болото. Как только ты начинаешь буквально себя раздавать, вкладывать себя в этот мир и в других людей, ты себя обессмерчиваешь. Ты сеешь себя как семена, которые потом прорастают, ты становишься частью единого целого, и даже если сейчас ты умираешь, потом, в конце времен, когда, наконец, все собирается, ты воскресаешь, потому что все воскресает в контексте единой вечности. Сейчас, во времени, ты умираешь, но именно в этом ценность и настоящая подлинность: ты отдаешь себя сейчас по-настоящему, именно поэтому воскресаешь потом. Что было с человеком, который закопал свой талант? У него все забрали, а его самого – прочь, в геенну. То есть он сам отказался от участия в жизни, не захотел жить. Если ты сам жить не хочешь, тебя не затащить в эту жизнь, значит, ты выбираешь смерть. То есть до тех пор, пока эту жизнь ты стараешься приватизировать, ты на самом деле умираешь.

В общем, слова Иисуса «кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною. Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня и Евангелия, тот сбережет ее» вообще не о том, что нужно жить так, чтобы тебе было плохо, и делать то, что не нравится. Как раз, может быть, наоборот. Главная идея здесь – выход за пределы своего эго.

Можно сказать, по-настоящему можно жить только тогда, когда умираешь. Жизнь возможна только в движении, в изменении и трансформации. Это принцип сева, раздачи, вкладывания, инвестирования. Что конкретно ты можешь инвестировать, какой самый главный ресурс? Это сама твоя жизнь, а вовсе не ценности, которыми ты пытаешься зацепиться за этот мир. Потому что в конце времен, в той самой точке Омега, все соберется в одно целое, и вот именно там, в контексте вечности, как раз и начинается воскресение, собирание в единое целое. Не нужно думать, что вы там будете сами по себе. Воскресение в конце – это воскресение не в раздробленное, а в единое. Это единое целое осуществляется уже сейчас, коль скоро вы действуете как сеятель.

Что же конкретно нужно сеять? Сеять – не значит жертвовать своей жизнью, всегда жертвовать собой – нет, здесь есть конкретная идея: «ради Меня и Евангелия». Это значит, ради идеи, что мы все соберемся в одно. И для того, чтобы собраться, нужно оторваться от своего эго и от попыток его обессмертить.

Даже продолжение рода – чаще всего подспудная попытка обессмертить эго, пусть хоть в детях. Именно поэтому идея родовой преемственности будет потом отвергнута. Именно поэтому дальше прозвучат слова, что во Христе нет ни эллина, ни иудея, ни мужского пола, ни женского, ни варвара, ни скифа, ни раба, ни свободного. Здесь речь идет про объединение на уровне идей, а не на уровне рода. Не потому, что нет разницы, к какому роду ты принадлежишь, а потому, что там, где речь идет о такой принадлежности, всегда есть эго: люди хотят зацепиться за какие-то конкретные признаки. В этих словах Иисуса они исчезают, и на первое место выдвигается главная идея – единство во Христе, в Боге.

То есть мы из себя собираем Бога, но для этого нужно оторваться от своего личного эго и от страха за жизнь этого самого эго.

При этом мысль, что можно обессмертить себя добрыми делами, немного о другом, дела ведь тоже можно использовать весьма корыстно. Даже больше: стремление вершить добрые дела может очень легко превратиться в свою диаметральную противоположность.

Мк. 9:14–29 «Придя к ученикам, увидел много народа около них и книжников, спорящих с ними. Тотчас, увидев Его, весь народ изумился, и, подбегая, приветствовали Его. Он спросил книжников: о чем спорите с ними? Один из народа сказал в ответ: Учитель! я привел к Тебе сына моего, одержимого духом немым: где ни схватывает его, повергает его на землю, и он испускает пену, и скрежещет зубами своими, и цепенеет. Говорил я ученикам Твоим, чтобы изгнали его, и они не могли. Отвечая ему, Иисус сказал: о, род неверный! доколе буду с вами? доколе буду терпеть вас? Приведите его ко Мне. И привели его к Нему. Как скоро бесноватый увидел Его, дух сотряс его; он упал на землю и валялся, испуская пену. И спросил Иисус отца его: как давно это сделалось с ним? Он сказал: с детства; и многократно дух бросал его и в огонь и в воду, чтобы погубить его; но, если что можешь, сжалься над нами и помоги нам. Иисус сказал ему: если сколько-нибудь можешь веровать, все возможно верующему. И тотчас отец отрока воскликнул со слезами: верую, Господи! помоги моему неверию. Иисус, видя, что сбегается народ, запретил духу нечистому, сказав ему: дух немой и глухой! Я повелеваю тебе, выйди из него и впредь не входи в него. И, вскрикнув и сильно сотрясши его, вышел; и он сделался как мертвый, так что многие говорили, что он умер. Но Иисус, взяв его за руку, поднял его; и он встал. И как вошел Иисус в дом, ученики Его спрашивали Его наедине: почему мы не могли изгнать его? И сказал им: сей род не может выйти иначе как от молитвы и поста».

Интересный эпизод, который является одним из самых детальных описаний происходящего чуда, что может говорить либо о его документальности, либо об эмоциональности (которая, в свою очередь, может противоречить документальности).

В этом отрывке последнее слово на самом деле не аутентичное: в древних списках нет слов «и поста». В древнейших кодексах здесь написано: «сей род не может выйти иначе, как от молитвы». На сегодняшний день уже известно, что «и поста» – поздняя интерполяция и не имеет отношения к оригинальному тексту. Причины, по которым появляются вставки, – не какой-то злой умысел, иногда это просто заметки на полях, которые при очередной переписке книги проникли в текст. То есть и технику, и механику, и психологию данного явления можно объяснить: это обычный исторический процесс. Читая «от молитвы и поста», мы сразу воспринимаем это в традиционном русле и думаем, что надо увеличить число молитв и количество постных дней. Но смысл всего отрывка не в этом, и пост точно никакого отношения к этому не имеет.

Мы не знаем точно, происходят эти события сразу после преображения или позже, но здесь написано: «Придя к ученикам, увидел много народа около них». Возникает ощущение, что Христос пришел ко всем ученикам, а мы помним, что во время преображения с ним были Петр, Иаков и Иоанн. Очевидно, здесь, где пытались исцелить бесноватого, этих троих не было.

«Увидев Его, весь народ изумился». Причина изумления не ясна. Возможно, оно возникло после событий преображения, возможно, говорит о некоем напряжении чувств. Вся сцена, которая здесь описывается, весьма эмоциональна: это атмосфера диспута. Фарисеи спорят с учениками Иисуса. Возможно, этим и объясняется столь эмоциональная реакция народа. Вообще, когда мы переводим какое-то слово с древнегреческого на русский, сталкиваемся с проблемой контекста, и здесь он очень важен. Происходит накал страстей между апостолами и фарисеями. Приходит Иисус. Стоит толпа, за всем этим наблюдает. Публика пришла за эмоциями. Это дебаты – одна сторона состязается с другой. Когда мы наблюдаем дебаты, чего нам хочется больше всего? Выяснить, кто прав, кто виноват? Узнать наиболее объективную точку зрения? Нет. Если бы кто-то хотел узнать, кто прав, поступил бы иначе: изучил бы одну точку зрения, потом другую (прочитал литературу, изучил матчасть), затем проанализировал взаимную критику и вынес свое суждение. А вот публичные диспуты устраиваются ради зрелищ. Это сегодня у нас есть телевизоры, а во времена Иисуса подобные события можно было наблюдать не так уж часто. И вот вдруг в разгар дебатов появляется Иисус. Какая реакция должна быть у народа, когда он видит, собственно говоря, главного зачинщика происходящих событий?

«Он спросил книжников: о чем спорите с ними? Один из народа сказал в ответ: Учитель! я привел к Тебе сына моего, одержимого духом немым: где ни схватывает его, повергает его на землю, и он испускает пену, и скрежещет зубами своими, и цепенеет». Здесь описание довольно подробное и узнаваемое – по всему видно, что это эпилепсия. Иисус задает любопытный вопрос: давно ли это с ним происходит? Отец отрока отвечает, что с детства. То есть это довольно старая история, и рассматривать ее нужно именно в таком ключе.

Хочу напомнить, что в древности любая болезнь воспринималась как одержимость. Древний человек на природу болезни смотрел именно так: какой-то дух овладел человеком и теперь вредит ему. Поэтому, читая про беснование и одержимость тем или иным духом, нужно учитывать это обстоятельство. Все болезни в древнем мире воспринимались как действие духа: например, «дух горячки» – простуда), «дух немой» – эпилепсия. Отец говорит, что ученики не смогли изгнать духа, и происходит крайне любопытная история.

Как мы уже знаем, Марк не скупится на описание человеческих эмоций Иисуса. Здесь нам показан его гнев. Иисус восклицает: «О, род неверный!» (буквально: «неверующий»). Это в синодальном переводе. Если взять современный русский, будет «род, не имеющий веры». Фраза «доколе буду с вами? доколе буду терпеть вас?» по сути означает, что все эти неверующие Иисуса порядком притомили. Это непривычная реакция в контексте того, как мы чаще всего представляем себе Христа, ведь обычно мы считаем его как чрезмерно ласковым и кротким. Но в чем же причина такой реакции? Ученики не смогли исцелить человека – причина ли это для такой резкости?

Когда отрока приводят, у того сразу же случается приступ. «Но, если что можешь, сжалься над нами и помоги нам», – просит отец. Тогда Иисус отвечает ему: «Если сколько-нибудь можешь веровать, все возможно верующему». В синодальном переводе снова не передается нужных эмоций. Это предложение можно перевести так: «все возможно тому, у кого есть вера». Тогда все настроение происходящего выглядит несколько иначе, и становится понятно, отчего Иисус разгневался. Отец говорит: «Верую, Господи! помоги моему неверию». Иисус, видя, что народ сбегается, изгоняет духа, и потом ученики наедине спрашивают, почему они не могли этого сделать. А он отвечает: «Сей род не может выйти иначе, как от молитвы».

Как и многие другие тексты, этот построен по принципу хиазма, перекрестного изложения, где главный смысл заключен в центральной части. Нетрудно догадаться, что в данном тексте будет инклюзией хиазма: «верую, Господи, помоги моему неверию». Именно эти слова – ключ к понимаю всего эпизода. По большому счету, он про веру: либо она есть, либо нет.

Кому адресованы слова «о, род неверный! доколе буду с вами, доколе буду терпеть вас»? Синодальный перевод предлагает версию, что Иисус отвечает именно отцу. Но «отвечая» означает «после слов отца», в процессе ответа. Христа обращается ко всем [77] и, как ни странно, в первую очередь к ученикам. На самом деле эти слова – про апостолов, и далее в тексте будет речь именно о них. Отсюда очень много эмоций, и с этим будет связан еще один любопытный момент.

Здесь снова нужно вернуться к тому контексту, о котором мы нередко забываем: апостолы ждут наступления Царства мессии, ждут, что они свергнут римлян и наконец-то иудеи начнут царствовать на своей земле. Эмоциональные и психические силы учеников направлены на эту мечту. Ученики – слепые и глухонемые, как было метафорически сказано в предыдущих главах: они не верят в духовный характер Царствия Небесного. Они видят его земным. Когда Иисус говорит «берегитесь закваски фарисейской и саддукейской», они думают: «наверное, хлебов у нас нет», «отравить нас хотят» [78]. Они думают о земном, вполне реальном характере Царства мессии. И тут вдруг к ним приходит отец больного мальчика и просит исцелить сына, к тому же у апостолов это раньше получалось. Но их мысли вообще не об этом. Раньше у них получалось потому, что их направлял Иисус, и они воспринимали это как начало своей миссии: ходить и буквально рассказывать, что Царство мессии наступает, что скоро восстание, к нему нужно готовиться. А то, что у них получалось, было необходимо, чтобы подтвердить, что они – настоящие шалиахи, апостолы, что у них действительно есть послание от Бога. Они верили в необходимый прикладной характер своих чудес. Но в этой истории они не верят в необходимость чуда. Зачем? В нем нет смысла. Они живут как бы в другом смысловом пространстве, которое не пересекается с тем, в контексте которого существует болезнь этого мальчика и которое имеет отношение к реальному Царству Бога среди нас. Поэтому у них и не получается его вылечить. Иными словами, они не воспринимают новую реальность Царства Божия.

Когда Иисус замечает, что его ученики не могут вылечить мальчика и изгнать этого духа, он гневается, потому что они вообще не понимают, что происходит, не слышат его, хотя и слушают то, что он пытается до них донести. Для Иисуса это наглядное свидетельство того, что ученики по-прежнему ничего не могут понять.

«Сей род не может выйти иначе, как от молитвы». Где же Иисус молился? Ведь в тексте нет информации, что он как-то усиленно молился перед исцелением больных. Вообще, молитва – это про веру и определенное духовное, внутреннее измерение происходящего. Но ученики воспринимают все иначе, поэтому фарисеи и начали с ними спорить о природе Царства Небесного. А еще молитва – это слово. То есть можно этот текст воспринять как «не изгоняется сей род иначе как через слово»: не через орудие, не через какое-то внешнее применение силы или власти, а через слово, через внутреннее состояние, которое выражается в слове. И это опять акцент на том, что Царство Бога на самом деле внутри, хотя апостолы хотят видеть его снаружи. И в этом состоит главная причина эмоций Иисуса: гнева и горького разочарования. «Если сколько-нибудь можешь веровать, все возможно верующему», – если бы они верили, чудо бы произошло. Ключевая инклюзия «верую, Господи! помоги моему неверию» рассказывает про состояние всего народа и про то, что ни ученики, ни отец мальчика никак не могут поверить. То, что пытается донести до них Иисус, они пропускают мимо сознания. Этот отрывок в очередной раз рисует нам картину готовности народного сознания к восприятию только строго определенных истин.

Фраза, которая заканчивается словами «от молитвы» (то есть от слова) – полная антитеза началу отрывка: «Я привел к Тебе сына моего, одержимого духом немым». Это рамка хиазма: «немому духу» соответствует «молитва» в конце отрывка. Молитва в данном случае – способность говорить, а дух немоты и глухоты изгоняется через слово.

Ученики могут спорить, однако слов, наполненных силой настоящего Царства, они не могут произнести, потому что внутри этого Царства в этом моменте не живут. И того подлинного, настоящего, сильного слова, относящегося к внутреннему Царству, у них нет, а «дух болезни» изгоняется через молитву, что значит – через слово, наполненное той самой внутренней реальностью. Только тогда и может дух немоты уйти из мальчика, больного эпилепсией, и даже из апостолов. Обратите внимание, история с эпилепсией подается здесь как одержимость «глухонемым» духом. Этот дух у нас уже был в восьмой главе [79], когда нас готовили к исповеданию Петра (он тогда говорил, что Иисус есть мессия, Христос).

Вся эта сцена ярко эмоционально окрашена. Представьте себе эмоции учеников (а мы помним, что это все – воспоминания Петра): к ним приводят больного мальчика, они его вылечить не могут. Приходит Учитель и негодует: сколько же ему еще терпеть это неверие? Учитель недоволен, потому что они не справились. Вероятно, апостолы испытывали чувство вины, потому что не оправдали надежд, подвели Христа и вступили в неудачную перепалку с фарисеями. Вся ситуация описывается довольно эмоционально, и здесь любопытно вот что. Есть такое психологическое явление под названием «конфабуляция», то есть ложные воспоминания. Суть его в том, что мозг переписывает наши воспоминания или добавляет в них то, чего не было. Более того, эти конфабуляции мы зачастую не можем отличить от настоящих воспоминаний. Так устроено наше сознание, что мы оказываемся способны воспринимать ложные воспоминания как вполне настоящие. К сожалению, сознание нас подводит и частенько обманывает. Мы склонны к тому, чтобы менять наши воспоминания, порой с точностью до наоборот. На эту тему существуют интересные исследования на достаточно больших выборках людей, и они весьма валидные. После событий 11 сентября 2001 года в одном из университетов США на кафедре психологии студентов попросили написать текст о том, где они были 11 сентября в тот момент, когда в Нью-Йорке самолеты врезались в башни-близнецы. Все тексты запаковали в конверты и поместили в сейф на один год, а по истечении этого срока конверты достали, собрали всех, участвовавших в эксперименте, и снова попросили описать события годичной давности: где они были, что делали 11 сентября. Они написали новые тексты, их собрали и сравнили с написанными год назад. И оказалось, что порядка 80 % исследуемых изменили свои показания, причем радикально, иногда с точностью до наоборот. Иногда вплоть то того, что «я был у бабушки» заменяли на «я был один на берегу и смотрел, как падают башни». Но это еще не самое любопытное. Когда исследуемым раздали их тексты годичной давности и попросили прочитать, что они писали год назад, многие прочитали и сказали, что это писали не они.

Часто ли так происходит? Нет, наш мозг не всегда переписывает воспоминания. Бывают ситуации, когда это наиболее выражено. Была установлена прямая связь с тем, в каких условиях и ситуациях мозг чаще всего искажает воспоминания и меняет их на какие-то другие: мозг склонен искажать воспоминания в тех ситуациях, где было больше всего эмоций, аффективного напряжения – неважно, радостного или грустного. Это не обязательно психологическая травма, это могут быть радостные эмоции. Но именно эмоциональный накал создает много визуальных картин, которые подменяют собой реальное документальное течение происходящего. Там, где эмоций было меньше, мозг не склонен что-то менять. Эмоции – это воспоминания. Сильные эмоции – сильные воспоминания, и они очень легко могут друг друга перебить. Сегодня я испытываю сильную грусть, через две недели, допустим, я тоже испытываю сильную грусть. Мой мозг все это складывает на полочку «сильная грусть». А потом, когда я пытаюсь вспомнить, я уже не могу толком понять: эта грусть относится к тому, что произошло сегодня, или к тому, что было две недели назад. Все смешивается.

Мк. 9:30–32 «Выйдя оттуда, проходили через Галилею; и Он не хотел, чтобы кто узнал. Ибо учил Своих учеников и говорил им, что Сын Человеческий предан будет в руки человеческие и убьют Его, и, по убиении, в третий день воскреснет. Но они не разумели сих слов, а спросить Его боялись».

Они выходят, в дороге Иисус их учит. И уже второй раз мы читаем, как Иисус пытается донести до учеников мысль, что мессия будет убит и через несколько дней воскреснет. Но апостолы опять не понимают этих слов, а спросить боятся. Он опять говорит им про конкретные вещи, которые опять до них не доходят.

Мк. 9:33–35 «Пришел в Капернаум; и когда был в доме, спросил их: о чем дорогою вы рассуждали между собою? Они молчали; потому что дорогою рассуждали между собою, кто больше. И, сев, призвал двенадцать и сказал им: кто хочет быть первым, будь из всех последним и всем слугою».

Обратите внимание, чем заняты мысли учеников: дележкой мест. Они ожидают, что скоро будет восстание, война, их учитель станет царем, а они – его ближайшим окружением. Пора делить «министерские портфели». Кто за что будет отвечать? Пора разбираться: царь один, а их 12, значит, надо распределить места. Понятно, что все не смогут быть правой и левой рукой. Кто-то будет выше, кто-то ниже, пора решать. Апостолы даже близко не понимают всего происходящего и слов Иисуса, что они «род неверный», голова их занята другим. И вот тут звучат эти слова: «кто хочет быть первым, будь из всех последним и всем слугою». Важно понять, что Царство Божие относится не к политической власти.

Мк. 9:36–37 «И, взяв дитя, поставил его посреди них и, обняв его, сказал им: кто примет одно из таких детей во имя Мое, тот принимает Меня; а кто Меня примет, тот не Меня принимает, но Пославшего Меня».

Эти слова эксплуатируются как оправдание инфантильной направленности, которая свойственна современному церковному дискурсу. Но важно понимать, что все эти отсылки к детям, которые мы сегодня читаем современными глазами, для учеников две тысячи лет назад имели совершенно другой характер. При взгляде на ребенка никто из учеников не испытывал умиления и не видел наивности, не замечал никаких преимуществ в простодушном поведении. «Будьте как дети» мы переносим на наши реалии, вкладываем новые смыслы, но это лишь наши проекции. А буквальный смысл очень простой. Когда на Востоке собираются мужчины – даже если пировать, – к ним не допускаются ни женщины, ни дети. Дети еще не созрели, а женщины не достойны в принципе. Иисус видит, о чем болит голова у учеников: кто будет главнее, когда они победят. И он показывает: смотрите, здесь дети, а ребенку на войне не место и на обсуждении серьезных военных вопросов, соответственно, тоже. Более того, ребенок – существо бесправное. Никаких прав у ребенка в древнем мире не было. Родители могли просто выгнать его из дома, если им что-то не нравилось. Рожали много, постоянно, и сегодняшнего нашего трепета перед младенцами в древнем мире не было, как и сегодняшней мягкосердечности.

Ребенок здесь фигурирует как тот, кому не место на войне. Коль скоро есть ребенок, значит, это не военный совет и никаких задач в этом ключе не обсуждается. Быть ребенком в данном контексте – не про то, что нужно быть простодушным, а про то, что нужно понять: восстания и войны не будет. То есть все не так, как представляют себе апостолы. Но даже эта театрализованная инсценировка с детьми не помогает апостолам это понять.

Мк. 9:38–40 «При сем Иоанн сказал: Учитель! мы видели человека, который именем Твоим изгоняет бесов, а не ходит за нами; и запретили ему, потому что не ходит за нами. Иисус сказал: не запрещайте ему, ибо никто, сотворивший чудо именем Моим, не может вскоре злословить Меня. Ибо кто не против вас, тот за вас».

Если внимательно читать евангельский текст, нельзя не заметить очевидную оппозицию. Здесь мы читаем: «Кто не против вас, тот за вас». В Евангелии от Матфея мы видим диаметрально противоположное: «Кто не со Мною, тот против Меня» (Мф. 12:30). Как вообще это можно совместить? Это как раз тот самый случай, когда необходимо читать и внимательно изучать контекст. Тогда выяснится, что эти фразы друг другу вовсе не противоречат (любопытно, ведь именно на таких противоречиях, как правило, обычно пытаются продемонстрировать абсурдность Библии). Фразы сами по себе по смыслу противоречащие друг другу, но это не значит, что они действительно друг друга опровергают. У каждой есть свой контекст, а разный контекст подразумевает разную смысловую нагрузку.

«Мы видели человека, который именем Твоим изгоняет бесов, а не ходит за нами; и запретили ему, потому что не ходит за нами». Почему вообще Иоанн решил об этом упомянуть? Только что Иисус говорил ученикам, что из них главными будут те, кто главным быть не желает, затем речь идет о том, что апостолы присутствуют уж точно не на военном совете, так как там есть дети. Это могло навести Иоанна на мысль, что они делают что-то неправильно, и он решил упомянуть о том, как один человек изгонял бесов именем Христа. У него получалось, но поскольку он не ходил вместе с Иисусом, ему решили запретить это делать.

Итак, есть какой-то человек, который именем Иисуса изгоняет бесов. Это уже некоторым образом бьет по самолюбию учеников. Еще совсем недавно у них тоже получалось, а теперь – нет, однако рядом есть человек, у которого все срабатывает. Есть некто, кто понимает Иисуса и живет в его реальности больше, чем сами ученики. Интересно, что Иоанн приводит следующую аргументацию: «потому что он не ходит за нами». И хотя тоже делает добрые дела, с другой стороны, «франшизу у нас не купил». А вдруг этот человек сотворит много чудес, и когда, как апостолы полагают, совершится государственный переворот, захочет забрать часть власти себе? По мнению апостолов, если он хочет пользоваться всеми благами, должен ходить вместе с ними за Христом и занимать определенное место в их четкой иерархии. Если он не будет вместе с ними, тогда лучше ему вообще запретить использовать имя Христа.

Возникает логичный вопрос, почему человек, который именем Иисуса изгоняет бесов, вообще должен слушать апостолов. Одно дело, ему бы запретил Христос, но ученики-то с какой стати? Это возвращает нас к очень важному контексту. Ученики по-прежнему вынашивают свои глобальные социальные планы. И даже указание, что среди учеников находятся дети, никого не вразумляет. Иисус же говорит ученикам, чтобы они не запрещали никому совершать чудеса его именем: «Ибо никто, сотворивший чудо именем Моим, не может вскоре злословить Меня». Обратите внимание, разве из-за этого апостолы переживали – что он будет говорить дурное об Иисусе? Нет. Они переживали из-за другого: что он с ними не ходит, что он не из их числа. Почему же тогда Христос использует такой аргумент? Если человек не станет злословить, значит, он полезен, более того, он лучше понимает суть вещей, чем даже сами апостолы. История с ребенком не вразумила учеников, напротив, она как раз всколыхнула у Иоанна воспоминания про человека, которому они что-то запретили, взяв на себя четкие полномочия. Однако ответ Иисуса лежит вообще в другой плоскости: если тот человек не будет злословить Христа, значит, все в порядке. Этот человек беспокоится о распространении благой вести, а значит, он определенного уровня сознания. А вот ученики занимаются корпоративными разборками.

Мк. 9:41–42 «И кто напоит вас чашею воды во имя Мое, потому что вы Христовы, истинно говорю вам, не потеряет награды своей. А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему жерновный камень на шею и бросили его в море».

В условиях жаркого климата Палестины чаша воды – ценность. Можно было оказаться рядом с колодцем, но без возможности воспользоваться водой, потому что зачерпнуть ее нечем. Христос говорит апостолам, что их могут напоить водой за то, что они Христовы, слуги мессии, служат Царству Бога. Апостолы – посланники и реализаторы этого Царства, они буквально строят его своей проповедью, поэтому чашей воды их напоят. Они получат награду. Другое дело, что войны не будет. И каждый человек получит свою награду, даже тот, кто совершает столь малое, казалось бы, дело, как напоить другого водой. Христос пытается показать, что любое доброе дело, которое человек сделает во имя Царства мессии, будет вознаграждено, только это не совсем то царство, о котором сейчас думают ученики. Более того, со всяким, кто попытается помешать приходу Царства мессии, что-то произойдет. И лучше бы, чтобы ему повесили жернов на шею и бросили его в море. Потому что он мешает наступлению Царства мессии. Всякий помогающий наступлению Царства, совершающий даже небольшой вклад, будет вознагражден, а мешающий – наказан.

Метафора с камнем на шее связана со следующей далее историей.

Мк. 9:43–48 «И если соблазняет тебя рука твоя, отсеки ее: лучше тебе увечному войти в жизнь, нежели с двумя руками идти в геенну, в огонь неугасимый, где червь их не умирает и огонь не угасает. И если нога твоя соблазняет тебя, отсеки ее: лучше тебе войти в жизнь хромому, нежели с двумя ногами быть ввержену в геенну, в огонь неугасимый, где червь их не умирает и огонь не угасает. И если глаз твой соблазняет тебя, вырви его: лучше тебе с одним глазом войти в Царствие Божие, нежели с двумя глазами быть ввержену в геенну огненную, где червь их не умирает и огонь не угасает».

Отрывок вызывает самый настоящий страх. Но нужно сразу оговориться, что есть разные толкования. В действительности никто не воспринимает эти слова как руководство к членовредительству. Как правило, это объясняется так: если у тебя есть какое-то неправильное желание, отсеки это желание, и все будет хорошо. Лучше без некоего желания войти в Царство Божие, чем вместе с ним попасть в геенну. В принципе, это толкование интересное, но несколько странное относительно желания. Ведь мы сегодня знаем, что любое нереализованное желание не обязательно проистекает из какой-то особенно злой воли, оно может быть следствием определенной предрасположенности человека, травматизации, а также может быть отыгрыванием разных жизненных сценариев. Словом, просто так отсекать все желания не стоит, это ни к чему хорошему не приводит, а, наоборот, ведет к тяжелой невротизации, а иногда и к соматическим последствиям.

Было бы странно рассуждать в том ключе, что Иисус хочет, чтобы люди занимались самоистязанием. Разница между отсечением руки и отсечением некоего желания на самом деле не сильно велика. Более того, сразу возникает вопрос: как, собственно говоря, может соблазнять нога или рука? У этих частей тела нет своей воли, своего сознания. Чтобы кто-то начал тебя соблазнять, нужно, чтобы у этого кого-то было собственное обособленное сознание. Ни у руки, ни у глаза его нет. Как же тогда понимать слова про вырывание глаз, отсечение рук, а, самое главное, что считать соблазном? Если моя рука потянулась за конфеткой, пора отсекать? Если глаз на кого-то посмотрел с вожделением, пора его вырывать? Здесь же простая нейробиология: глаза посмотрят на другого человека с вожделением еще до того, как мозг об этом подумает, потому что так устроен наш организм – он оценит потенциального партнера задолго до того, как мы начнем это осознавать.

Теперь про червей, огонь и геенну. Что вообще такое геенна? Нам сегодня сразу рисуется такая картина: море огня, все горит, пылает, и в этом огне страдают грешники. Непонятно, как это должны были осмыслять люди, которые слушали Иисуса. На самом деле Геенна – это конкретное географическое место, которое можно посетить даже сегодня. Мы можем купить билет до Тель-Авива, сесть на самолет, вый-ти в аэропорту имени Бен Гуриона, сесть на экскурсионный автобус и доехать до Геенны. Можно там походить, взять камешек на память и увидеть, что ни огнеупорных червей, ни пылающего озера там нет. Это место, которое находится рядом с Иерусалимом. На иврите этот топоним звучит так: Ге Хинном [80] – долина Хинном. В русский язык оно вошло как «Геенна» – обычная история с преобразованием оригинальных названий, топонимов и имен (точно так же мы знаем, что на иврите «Иисус» звучит не совсем так).

До того, как в Палестине поселились евреи, в долине Хинном находилось языческое капище, где поклонялись языческим богам и совершали жертвоприношения. Поселившись в этой области, евреи устроили там городскую свалку. Нужно уточнить, что у них не было такого объема мусора, как у нас сегодня. Мусор был преимущественно органический (пищевые отходы). Органический мусор гниет и не нуждается в переработке. Естественно, если бросить кишки животного, которое принесли в жертву, в общую кучу, буквально через пару дней в ней будут кишеть опарыши, которые и есть те самые черви, которые не умирают. Но даже этого – органического – мусора аграрное общество производило совсем немного. Поэтому долина Хинном служила свалкой долгие годы. Иногда, чтобы уничтожить мусор, свалку поджигают. Вряд ли она могла сильно гореть, если отходы преимущественно органические, – скорее всего, это выглядело примерно так: с одного угла что-то тлеет, на другом черви копошатся. Там неприятно пахнет, постоянно дымит. В общем, не тянет на место, где на сковородке жарят грешников и черви пожирают их изнутри. Грешника просто выкинут. Он истлеет во всех смыслах. Окажется никому не нужным на свалке истории.

Согласитесь, картина, когда грешника варят в адском котле, все же вызывает какое-то уважение. Но тут никакого котла нет. Геенна – это свалка, обочина эволюции. И это вовсе не наказание. Мусор же не наказывают. Почему вообще мусор выбрасывают? Потому что его больше некуда применить. Если человек вообще ничего из себя не представляет и никоим образом не вкладывался в Царство Божие, ну, тогда в утиль, в канализацию. И червь там не умирает, и огонь не угасает, потому что, пока есть город, свалка пополняется. Панического ужаса такая геенна не вызывает. Здесь возникает только одно чувство – отвращение. Никаких кипящих котлов для гордых грешников – выкинули, подпалили, ушли. И забыли. Это образ небытия. Все, кто не входит в Царство мессии и не вкладывается в него, обречены на небытие. Эта история вовсе не про торжествующего Дьявола, который сидит на огненном троне и наблюдает за муками грешников.

Как же тогда понимать всю эту историю с отсечениями частей тела? Что отсекать – желания? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно понять, что делает человека частью Царства Бога и что такое вообще Царство Бога. В дальнейшем апостол Павел будет развивать в своих посланиях одну очень важную тему – экклезиологию, учение о том, что есть церковь. Он будет писать, что церковь есть Тело Христово, верующие – органы этого Тела, иной имеет одно употребление, иной – другое, третий – третье, но глава у этого тела – Христос (1Кор. 12:1–31). Условно говоря, кто-то рука, кто-то нога, кто-то голова, кто-то сердце, кто-то печень. В любом случае церковь – Тело Христа. Здесь возникает самая важная параллель: когда мы вкушаем Тело и Кровь Христа на евхаристии, то сами становимся его Телом. А чтобы стать Телом Христовым, мы должны быть едины здесь и сейчас, тогда наше участие в евхаристии будет подтверждением единства. Если же здесь мы не едины, у нас какое-то разобщение, то участие в евхаристии не будет констатацией нашего единства, а наоборот, будет констатацией нашего разобщения. Участие в евхаристии – демонстрация того, что мы составляем подлинное единство. Самый главный принцип: церковь – это Тело Христа, некий единый организм. И верующие воскресают во Христе (1Сол. 4:16), как пишет апостол Павел, то есть не сами по себе, а в контексте Тела Христа. Что же может помешать человеку стать частью Тела Христа? Эгоцентризм. Эго, которое считает себя самым главным. Чтобы стать частью тела Христа, нужно признать, что ты – лишь часть целого. Не ты здесь самый главный, ты – часть. Эго никогда не согласно быть частью чего-то, а хочет всегда быть самым главным, зацепиться за что-то. Хороший пример работы эго – главный антагонист в фильме «Матрица», агент Смит. Он хочет быть всем – не частью целого организма, а самим этим организмом. Однако можно стать этим организмом, только если признать себя его частью, оторвать свое сознание от своего эго и соединиться с сознанием самого организма. Об этом апостол Павел будет говорить: «…а мы имеем ум Христов» (1Кор. 2:16). Христос – голова церкви, как я могу иметь ум Христа? Только если я отказался от идеи, что рука имеет свой собственный ум, что она имеет собственное бытие. Рука имеет бытие только потому, что она – часть тела. Ей управляет разум, который находится в голове. И рука должна этому покориться, согласится с идеей отдать свое сознание, свою идентичность голове. И тогда все встает на свои места. Цепляясь за идентичность своего эго, мы фактически становимся тем самым агентом Смитом и хотим, чтобы все стало рукой.

Так ведет себя раковая клетка, которая не хочет быть частью, а хочет быть всем. Она хочет все захватить и уподобить себе. Так и человек, когда цепляется за свое эго. То есть дело даже не в отсечении желаний, а в отсечении ложных идентичностей. Именно поэтому рука, нога и глаз могут соблазнять – соблазняться на то, чтобы считать себя самым главным и хорошим. Что важнее: глаз или ухо, сердце или печень? У каждого своя функция. А признать свою функцию, свое место – это и есть отказ от эго. Печень делает свою работу, сердце – свою, у каждого – свое место и функция. Все это – единое тело, единый организм, а голова его – Христос. Если ты решил, что рука – это самое главное в теле, значит, ты уже сваливаешься в ложную идентичность. Эгоизм – это в первую очередь неспособность оторваться от своей идентичности, привязанной к эго. Если ты признаешь себя частью чего-то, ты признаешь, что и все остальные тоже часть чего-то, а все вместе вы – единое целое. Становится понятно, откуда все эти фразы про любовь к ближнему, как к самому себе. Понимаете, рука должна любить другую руку как саму себя, потому что это одно тело. И все вместе они любят Бога, потому что Бог – голова этого тела.

Итак, здесь нам предлагается обретение подлинной идентичности. Это идентичность Христа. Именно поэтому регулярное участие в евхаристии должно подвести сознание человека к тому, что все мы – части единого целого, но при этом все мы вместе и есть единый Христос. Нельзя спастись в одиночку, невозможно войти в Царство Бога одному. А те, кто не входит в Царство мессии, оказываются в небытии, на свалке эволюции.

Тело Христово – это мистическая реальность единого человечества, в котором все соединены друг с другом связями, это люди, осознавшие свое единство, свою необходимость и нужность друг другу. Это и есть любовь. Когда ты любишь другого, то и себя на самом деле этим любишь. Когда ты жалеешь свою печень, ты жалеешь себя. Когда бережешь свою голову, шапочку надеваешь в мороз, ты бережешь себя. И это касается всего мира. Заботясь о другом человеке, ты заботишься обо всех. Да, может быть, лично тебе и твоему эго никакой пользы от этого нет, но кто сказал, что твоему эго должна быть польза? Отсюда и возникает подлинная идентичность. Она – в осознании целого. Это и есть интегрирующая самость [81], когда все внутренние психические комплексы собираются, и между ними уже нет вражды, а есть только понимание связей. Идея психологии относительно восстановления связи с Тенью, с коллективным бессознательным – это про взаимодействие со всеми частями психики, которые отражают какую-то часть внешней реальности. Если ты установил связь со своей психикой, со своими комплексами, то установил связь со всем миром и осознал, что ты и есть это единое целое. Но не как эго, а как часть этого единого целого. И тогда проблема смерти исчезает. Ты уже всегда есть. Твое эго просто боится, что, исчезнув, оно пропадет вообще. Эго приватизировало твое сознание, твою идентичность, оно живет во времени, а не в вечности. Эго живет во времени и во времени умирает, но в своем отрезке времени оно существует всегда, просто никак не может понять этого. И в контексте вечности ты есть всегда – в едином Теле Христа.

Далее в тексте есть еще несколько стихов, которые кажутся здесь лишними и не имеют отношения к теме червей и геенны. Очевидно, это разрозненные высказывания из какого-то первоисточника, некие слова Иисуса, контекст которых не сохранился. Судя по всему, их просто добавили, потому что здесь налицо мнемоническая техника: каждое следующее предложение начинается с того, чем закончилось предыдущее. Итак, основной отрывок закончился на словах «где червь не умирает и огонь не угасает».

Мк. 9:49 «Ибо всякий огнем осолится, и всякая жертва солью осолится».

В контексте ветхозаветных иудейских традиций жертву положено было солить, потому что соль – символ очищения. Это естественный консервант и, соответственно, символ того, что мясо чистое, абсолютно свежее, самое лучшее. Итак, с жертвой, которую солят перед тем как сожгут, все ясно. Но как понимать «огнем осолится»?

Мы уже знакомы с принципом библейского параллелизма. Жертва очищается солью – значит, всякий человек очищается огнем. И значит, всякий человек есть жертва, которая предлагается Богу во всесожжение. Это маленькая зашифрованная притча. Соль очищает, консервирует, убивает разложение, убивает то, что обычно происходит на свалке (вот и связь с геенной). По принципу библейского параллелизма здесь совершенно четкая идея: соль – это огонь, а огонь – это соль. Жертву солят, потом она сгорает. Мы все должны пройти через огонь жертвоприношения, огонь трансформации.

Мк. 9:50 «Соль – добрая вещь; но ежели соль не солона будет, чем вы ее поправите?»

Соль должна быть очищающей и соленой. Если мы продолжаем идею, что соль есть огонь, значит, огонь должен гореть. Если огонь не горит, это не огонь. В библейское время соль могла оказаться несоленой из-за того, что в ней были дополнительные примеси, а сама соль отсырела. В таком случае то, что выглядело как соль, просто выбрасывали – все туда же, в долину Хинном. Как только соль перестала быть соленой – на свалку. Как только огонь перестал гореть – туда же. Как только перестал вкладываться в Царство мессии – в утиль.

Мк. 9:51 «Имейте в себе соль и мир имейте между собою».

Что значит иметь в себе соль? Соль – это огонь. Имейте огонь в себе. Огонь жизни, динамики, трансформации. Не привязывайтесь к чему-то, горите внутри, а друг с другом находитесь в мире, а не во вражде. Что же тогда приносится в жертву? Что должно быть возложено на жертвенник всесожжения, посолено солью, сгореть и трансформироваться? Что должно пройти через очищения соли и огня? Только сгореть – не значит быть уничтоженным, горение – это трансформация. Твоя жизнь – и есть твой огонь. Твое эго здесь горит – и тем самым живет. А потом наступает та самая подлинная идентичность, к которой ты присоединяешься. Задача эго состоит не в том, чтобы цепляться за себя, а в том, чтобы гореть на благо того самого единого Тела Христова. Эго боится, оно само хочет стать этим Телом. И если ты никак не можешь отцепиться от себя, то – в утиль, потому что иначе невозможно.

Теперь можно посмотреть на этот отрывок другими глазами и увидеть, что здесь на самом деле все связано. И все эти отсечения рук, ног, отсечение ложных идентичностей, которые соблазняют тебя быть только ими, но не единым целым. Соль – огонь, огонь – соль. Жертва, которая должна сгореть. И твое эго должно в конце концов сгореть. Пока оно горит, ты можешь вкладываться в единое Тело Христово, Тело Бога, служить его благу. Как только ты начинаешь служить только своему благу, ты отправляешься на помойку, потому что изменяешь своему предназначению. Но если, скажем, печень служит благу тела, то и печени хорошо, и телу, конечно, тоже.

Кто-то может возразить, что он не великий человек, уж точно не печень, говоря метафорическим языком. И тут мы возвращаемся к началу этого отрывка. Тот, кто даже воды подаст, не потеряет награды своей, а кто будет мешать, отправится на свалку истории. И да, у каждого из нас есть свое сознание. Вопрос, к чему это сознание привязано: к временной оболочке, временному эго или к глобальному сознанию Бога, которое вмещает в себя всех. Чтобы стать единым с сознанием Бога, нужно уже здесь и сейчас увидеть свое единство со всеми, всех понять и принять, установить со всеми связь и полюбить. Только тогда можно ощутить единство со всем сущим. И это единство осмысляется в первую очередь через единство частей внутри себя, именно поэтому «познай себя [82] – познаешь других». Вот так и образуется единое Тело Христа.

Мк. 10:1–9 «Отправившись оттуда, приходит в пределы Иудейские за Иорданскою стороною. Опять собирается к Нему народ, и, по обычаю Своему, Он опять учил их. Подошли фарисеи и спросили, искушая Его: позволительно ли разводиться мужу с женою? Он сказал им в ответ: что заповедал вам Моисей? Они сказали: Моисей позволил писать разводное письмо и разводиться. Иисус сказал им в ответ: по жестокосердию вашему он написал вам сию заповедь. В начале же создания, Бог мужчину и женщину сотворил их. Посему оставит человек отца своего и мать и прилепится к жене своей, и будут два одною плотью; так что они уже не двое, но одна плоть. Итак, что Бог сочетал, того человек да не разлучает».

Тема кажется очень насущной и актуальной. Мы очень часто переносим на современную реальность тексты из далекого прошлого, не учитывая разницу контекстов того и нашего времени. А разница между тем колоссальная. Кажется, что это все как будто про нас и, более того, как будто про то, что брак – священная история, и развод ни в коем случае не разрешен. Если следовать логике этого повествования, получается, что всегда нужно жить вместе и ни в коем случае не расставаться. Только терпи мужа и смиряйся, ведь нельзя разрушать то, что Бог сочетал, написано же: «человек да не разлучает».

Но сначала стоит разобраться с контекстом. По иудейским законам развод как социальное явление действительно был разрешен. Мужчина мог развестись с женой. А вот жена с мужем – не могла. Причин, по которым мужчина мог развестись с женой, было несколько. Было две школы толкования устного закона: Бейт-Гилель и Бейт-Шамай – и, в зависимости от взглядов, развод был обусловлен разными причинами. Итак, мужчина может развестись, если найдет в женщине что-то неприятное. И это «нечто неприятное» толковалось школами по-разному. Одна школа говорила, что «нечто неприятное» – это супружеская измена либо отсутствие девственности до вступления в брак. Это считалось поводом, чтобы отпустить женщину и дать ей разводное письмо. А другая школа, более либеральная, под чем-то «неприятным» понимала все, что может не понравиться мужчине: представьте, жена кофе не сварила или косу не заплела – вот и основание для развода. Закон дает одну фразу, которую толкуют весьма широко в зависимости от множества факторов.

Что касается измены, в контексте ветхозаветных порядков она была возможна только в том случае, если есть заключенный брак. При этом никогда измена не совершалась в отношении жены, всегда только в отношении мужчины. Если есть супружеская пара, и жена имеет половую связь на стороне с другим мужчиной, то она совершает грех прелюбодеяния против своего мужа, и другой мужчина тоже совершает грех прелюбодеяния против мужа этой женщины. Если женатый мужчина имеет связь с незамужней женщиной, то, согласно закону, никакого прелюбодеяния он не совершает. Этот мужчина не совершает грех прелюбодеяния против женщины, которая является его женой, а так как другая женщина не замужем, то и против другого мужчины. В Ветхом Завете все очень просто: грехи в этой сфере совершаются только против другого мужчины, но не против женщины. Иными словами, здесь в первую очередь защищаются права мужчин. То есть, по сути, мужчина в браке абсолютно свободен. Границы его свободы очерчиваются лишь чужим браком, но не собственным. Например, если женатый мужчина отправляется к проституткам, это не очень хорошо, но не считается грехом. А вот если замужняя женщина совершает нечто подобное, это уже грех измены. Поэтому закон дает указания, что разводиться можно только мужчине. У женщины такого права нет. Она не рассматривается как полноценный субъект права, как человек, способный принимать самостоятельное решение, которое позволяет ей избавиться от брака. Даже если бы она этого захотела, имущественные отношения построены таким образом, что имущество при разводе ей дает муж, если захочет, а если не захочет, может и не дать. И тогда она просто останется на улице. Однако здесь не надо видеть специфического заговора каких-то злых мужчин, которые это все устроили. Для этого есть определенные экономические предпосылки, связанные не только с уровнем развития сознания человека, но и с типом хозяйствования. Поэтому, читая эти тексты, мы напрасно думаем, что там действуют те же социальные законы, что и сейчас. Это не так.

Иисус в ответ на провокацию задает фарисеям встречный вопрос: а что сказал Моисей? Закон Моисея действительно разводы такого рода позволяет. И вот здесь мы впервые сталкиваемся с открытой критикой закона Моисея: «…по жестокосердию вашему…». Если в других местах Иисус говорит, что он пришел не нарушить закон, а исполнить, то здесь он критикует ветхозаветную норму, которая не соответствует человечности. Получается, данная в законе заповедь Моисея не является заповедью, данной от Бога, – так можно трактовать слова Иисуса. Если же это заповедь не Моисея, а действительно Бога, тогда Иисус должен был бы уточнить, что не Моисей дает эту заповедь по жестокосердию, а непосредственно сам Бог. Из этого отрывка можно сделать вывод, что Моисей дал эту заповедь исходя из своих собственных соображений, а не потому, что ему было соответствующее божественное повеление.

Здесь возникает вопрос: а остальные заповеди тоже даны Моисеем исходя из его собственного разумения, или только эта? Как понять, что только эта, а не все остальные? Или Бог и эту заповедь дал, учитывая жестокосердие? Мы сталкиваемся с крайне неприятной ситуацией изменения законодательных норм, в том числе и нравственных. Мы видим критику ветхозаветной морали и фактически ее отмену, что неизбежно наводит на мысли следующего рода: если это возможно единожды, почему невозможно и в дальнейшем? В древности была одна мораль, люди были жестокосердные, а теперь они немножко морально выросли, и вот Иисус дает им другую мораль. Но кто сказал, что не может быть еще какой-то новой морали?

Следующий момент, который требует осмысления в данном отрывке: «Подошли фарисеи и спросили, искушая Его». А в чем здесь искушение? В законе все недвусмысленно написано. Если только в рассуждениях относительно причин позволительности и что же такое это «нечто неприятное». Но есть еще одна возможная причина, почему фарисеи заводят разговор про развод: ситуация с Иродом Антипой и Иродиадой [83]. Здесь любопытно, что Иродиада сама оставила мужа (у царей и высших слоев общества были свои нравы) и вышла замуж за Ирода. Это была крайне неприятная с точки зрения закона ситуация, за которую Иоанн Предтеча и обличал Ирода, за что и поплатился головой. Поэтому, возможно, это была попытка спровоцировать Иисуса на высказывание относительно супружества Ирода.

«Иисус сказал им в ответ: по жестокосердию вашему он написал вам сию заповедь. В начале же создания, Бог мужчину и женщину сотворил их. Посему оставит человек отца своего и мать и прилепится к жене своей, и будут два одною плотью; так что они уже не двое, но одна плоть. Итак, что Бог сочетал, того человек да не разлучает». Какой конкретно человек? Согласно иудейским законам, в вопросы брака не мог вмешиваться никто. После заключения брака супруги сами решают, как они живут, вернее, решает муж. Хочет – пользуется этой женой и дает права ее детям, не хочет – не дает. У мужчины могли быть и наложницы. Хотя ко времени жизни Иисуса браки уже относительно моногамны, но закон наложниц не отменял. Нравы окрестных народов начинают влиять на евреев определенным образом. Иными словами, к новым нормам морали и поведения людей толкают не религиозные предписания, а общий уровень сознания. Ко времени Иисуса институт наложниц исчезает не благодаря специальным религиозным предписаниям на этот счет (наоборот, религиозные нормы разрешали подобные практики), а благодаря тому, что евреи перенимают новые нормы у окружающих их других цивилизаций.

Поскольку исчезновение института наложниц произошло как бы само собой и не было связано со специфическим религиозным законодательством, этот вопрос и возникает: позволительно разводиться или нет. Закон говорит одно, а на практике происходит другое. Как же тогда быть с законом? Фактически Иисус дает людям новую мораль, переписывая старую. Суть этой морали не в том, что развод невозможен – он и раньше не особо поощрялся. Закон всегда защищал интересы мужчины и интересы продолжения рода в первую очередь, поэтому, как правило, развод происходил в тех случаях, когда женщина была бесплодна или был зафиксирован факт измены. Либеральная школа предлагала другие варианты, но на практике их использовали редко, ведь главной задачей на тот момент было умножение рода, и мужчина использовал развод, если этому что-то препятствовало. Естественно, женщина в этой ситуации страдала, потому что она была совершенно бесправна и ничем не защищена.

Вопрос, который здесь поднимается, – вовсе не о том, что развод невозможен в принципе. Развод – это ситуация, когда женщину можно выкинуть на улицу ни с чем. То, о чем говорит Иисус, в первую очередь обращено к мужчинам, и и смысл его слов в том, что женщина – человек, у которого есть права, равные правам мужчины. Здесь речь идет про новый тип отношения к женщинам. Если мужчина собрался разводиться, он должен понимать, что это неправильно. В первую очередь Христос стремился защитить права женщины. Если следовать этой логике, если сохранение брака не способствует соблюдению прав одной из сторон, развод не только возможен, но и необходим, потому что иначе чьи-то права или человеческое достоинство страдают – например, в ситуациях насилия.

Мк. 10:10–12 «В доме ученики Его опять спросили Его о том же. Он сказал им: кто разведется с женою своею и женится на другой, тот прелюбодействует от нее».

То есть, если муж нашел в жене «нечто неприятное» и развелся, он прелюбодействует. Это вообще невозможная формулировка для Ветхого Завета. Для ветхозаветных слушателей здесь фактически происходит правовая революция, потому что раньше совершить прелюбодейство против жены было невозможно. Жена – собственность, поэтому измена ей невозможна. Измену можно совершить в отношении другого мужчины – это как что-то своровать, украсть у него верность его жены. Иисус совершает принципиальный правовой переворот, который подразумевает, что женщина является субъектом права.

Обратите внимание, что тема с разводом поднимается вновь наедине с учениками: «В доме ученики Его опять спросили Его о том же». Почему ученики опять поднимают тему развода, что здесь непонятного? Иисус сказал, что в законе Моисея было так, а нам теперь надо делать иначе. Им действительно сложно понять, как это возможно, что жена уже не собственность мужа, поэтому они уточняют у Иисуса еще раз. Однако слова Христа вполне конкретны: «Кто разведется с женою своею и женится на другой, тот прелюбодействует от нее».

Мк. 10:12 «и если жена разведется с мужем своим и выйдет за другого, прелюбодействует».

Этот стих вообще очень странный: для ветхозаветного времени такая ситуация невозможна. Жена не может развестись с мужем – просто по закону. Кроме того, муж – ее социальная защита, потому что только ему принадлежат все ресурсы. Вполне возможно, что этот стих – поздняя интерполяция. Либо же намек на ситуацию с Иродиадой, которая сама оставила мужа и вышла за Ирода. Иными словами, это как ответ фарисеям, которые пришли искушать Иисуса, но дается этот ответ не фарисеям, а ученикам наедине: в общем-то, не принципиально, кто от кого уходит. Говоря об этом, Иисус продолжает линию Иоанна Предтечи. Здесь очень важно понимать контекст, потому что можно просто сказать: женщине тоже нельзя разводиться с мужем. Однако же, если мы не считаем этот стих интерполяцией, он относится только к Иродиаде, потому что больше говорить такое не о ком. Она развелась вовсе не потому, что муж был насильником или абьюзером. Она просто захотела больше власти, т. е. использовала брак как рычаг достижения определенных карьерных высот. Таким образом, стих Мк. 10:12 нельзя понимать вне контекста.

А будет ли прелюбодеянием развод в силу причин, связанных с домашним насилием? Можно ли таким разведенным снова вступать в брак? Согласно этому тексту, любой подобный брак – прелюбодеяние по определению, и православная церковная традиция даже выработала специфические каноны на эту тему. Церковь обычно благословляет один брак венчанием, а если происходит развод, это считается грехом и накладывается покаянная епитимья. Если потом кто-то из бывших супругов хочет снова вступить в брак, дается благословление на второй брак и совершается чин венчания второбрачных, который отличается от чина венчания новобрачных тем, что носит сугубо покаянный характер, и все происходит уже не так торжественно, как первое венчание. Никакого чина развенчания в церкви не существовало, не существует и не предполагается. Первое венчание никак не отменяется. Теоретически – в крайнем случае – можно заключить и третий брак, хотя считается, что лучше этого не делать. Таков нынешний канон, в нем брак считается единственным и нерушимым. А в контексте библейской эпохи такое отношение к браку было прорывом, потому что позволяло защитить имущественные права женщин. В новом христианском браке мужчина не может избавиться от жены просто потому, что она сделала что-то не так. Он не может просто выбросить ее на улицу, коль скоро вызвался быть ее мужем.

Так как же быть в случае с тем же насилием в браке или с ситуацией, когда кто-то из супругов наркоман или алкоголик? Ведь кто-то страдает (кстати, не обязательно женщина). Алкоголизм, к примеру, имеет не только психологические последствия, но на поздних стадиях и физиологические. На определенном этапе наступает органическое поражение мозга, и получается уже фактически человеческая оболочка с остатками человеческой психики, но с отсутствием личности – по сути, биоробот. Нужно это терпеть? В такой ситуации, оставаясь в браке, человек разрушает сам себя. Это история про созависимость, синдром жертвы. И что же, надо следовать тексту, который говорит, что разводиться ни в коем случае нельзя?

На самом деле, если действительно следовать логике этого текста, разводиться не только можно, но и нужно. Потому что это касается защиты человека. Но если следовать не логике, а букве этого текста, – тогда, конечно, нельзя. Что мы пытаемся уловить: дух текста или букву? Каноны построены на букве, а не на духе, именно поэтому они категорически запрещают развод. Хотя, например, современная социальная концепция предполагает, что алкоголизм, наркомания, игромания и т. п. – основание для развода, но с оговорками, что это очень плохо. То есть чувство вины идет обязательным «довеском» к разводу.

Важно понять, кого именно данный текст подразумевает под словом «человек» в высказывании «что Бог сочетал, того человек да не разлучает». Здесь под «человеком» понимается мужчина, у которого было право расторгнуть брак, тогда как у женщины его не было. Что самое главное, если мужчина хотел развестись, у нее не было права отказаться, это было односторонним решением мужчины. Слова Иисуса фактически упразднили право на развод вообще. Получается, он забрал у мужчины то, что у него было, а женщине ничего не дал, но ничего и не забрал. Здесь мы еще не видим полного осознания прав человека, но уже видим, что эта тема крайне болезненна.

Допустим, Иисус мог бы сказать, что женщина тоже имеет право разводиться, но тогда для этого не было никаких социальных оснований: у женщины не было финансовой самостоятельности. То, что сегодня женщина имеет право на развод, возникло не из религиозных установок, ведь не пришел новый пророк и не сказал, что у нее есть такое право. Здесь дело в определенном уровне человеческого сознания. Ситуация, которая рассматривается Иисусом, – логическое продолжение уровня сознания, который тогда уже был достигнут. Иисус просто констатирует данность, критикуя ветхозаветные законы (что опять же наводит на размышления относительно того, кто же эти законы дал).

По той же причине неготовности сознания подобная ситуация произошла и с рабством. Христианская идея равенства и божественного достоинства человека не отменила рабства. Более того, в христианских империях – Римской и Византийской – была принята форма рабства по римскому образцу, а вовсе не по ветхозаветному еврейскому. У евреев было принято отпускать рабов раз в семь лет, и права рабов хоть как-то защищались, а в институте римского рабства права рабов не защищались никак и никто их никуда не отпускал. Византийская империя приняла за основу своего рабовладельческого строя эту же римскую модель. И, заметьте, нигде в Евангелиях или в Посланиях апостолов мы не встретимся с тем, что рабство осуждается. Есть только одно место у Павла (1Кор. 7:21), которое в синодальном переводе выглядит так, что можно подумать, будто автор осуждает рабство. На самом деле все наоборот – апостол Павел даже рекомендует оставаться в рабстве тому, кто имеет возможность свое положение изменить. И святые отцы не осуждали рабовладения. В России крепостное право было отменено лишь в XIX веке, а ведь это была христианская империя. И опять же, отменили его не потому, что для этого было какое-то особое религиозное указание. Некоторое вещи отменили не потому, что был «глас с неба», а потому что осознали, что это плохо. То есть для многих моральных установок никакие специфические указания с неба не нужны. И это наводит на мысль, что, возможно, и все остальные убеждения, которые когда-либо возникали, в том числе в Ветхом Завете, представляют собой обычную эволюционную историю. И подтверждение мы видим в самом монологе Иисуса: он указывает на это, говоря, что Моисей дал заповедь по жестокосердию людскому, а не потому, что так правильно.

Мк. 10:13–16 «Приносили к Нему детей, чтобы Он прикоснулся к ним; ученики же не допускали приносящих. Увидев то, Иисус вознегодовал и сказал им: пустите детей приходить ко Мне и не препятствуйте им, ибо таковых есть Царствие Божие. Истинно говорю вам: кто не примет Царствия Божия, как дитя, тот не войдет в него. И, обняв их, возложил руки на них и благословил их».

Иисус уже использовал детей как рычаг воздействия на сознание учеников, пытаясь намекнуть им, что они не на военном совете, а на мирных посиделках. Присутствие детей свидетельствовало о том, что никакого восстания не предполагается.

В этом тексте есть социальная подоплека. Только что был рассказ про прелюбодейство и права женщин, а здесь, по сути, про права детей. Дети в ветхозаветном обществе никакими правами не обладали, родители имели над ними полную власть: они могли убить детей, выгнать на улицу. До определенного возраста дети в доме родителей были фактически наравне с рабами.

Этот эпизод тоже является примером социальных изменений. Детей приводят к Иисусу, чтобы он прикоснулся к ним, благословил. Почему ученики их не пускают? У учеников по-прежнему в голове идея восстания, а детям не место на военных советах. Ученики просто действуют согласно привычным нормам, а Иисус эти нормы убирает. Он благословил, обнял детей и сказал, что нужно принимать Царство Божие, как дитя.

Образ ребенка отсылает к архетипу Младенца, для коллективного бессознательного одному из ключевых. Что это значит – принимать Царство Божие, как дитя? Царство Божие нельзя завоевать, о чем Иисус недвусмысленно говорит, позволяя детям присутствовать. Говоря, что Царство Божие нужно принять, как дитя, он намекает на то, что в Царство Божие нужно как бы родиться. Его нельзя завоевать, в него можно попасть, как попадает ребенок, рождающийся на свет. А чтобы родиться, как очень скоро выяснится, нужно сначала умереть. Ветхий человек умирает, новый рождается. В концепции Юнга архетип Младенца – неотъемлемая часть архетипа и Солнца (бога), и Антропоса (человека), а дальше и самости, и связанной с ней божественной фигуры. В общем, принять Царство Бога можно только как дитя, родившись в него, а не завоевывая мечом. Это реальность, которая осуществляется внутри тебя – и только потом вокруг.

Итак, в этом отрывке заключен двойной смысл. С одной стороны, это про то, что Царство Божие мы принимаем как младенцы, рождаясь в это Царство, а с другой стороны, это опять про изменение социальных норм – про статус детей. То, что для Ветхого Завета было нормой, в Новом Завете становится предосудительным, и опять вовсе не потому, что так велел божественный глас сверху.

Мк. 10:17–27 «Когда выходил Он в путь, подбежал некто, пал пред Ним на колени и спросил Его: Учитель благий! что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную? Иисус сказал ему: что ты называешь Меня благим? Никто не благ, как только один Бог. Знаешь заповеди: не прелюбодействуй, не убивай, не кради, не лжесвидетельствуй, не обижай, почитай отца твоего и мать. Он же сказал Ему в ответ: Учитель! все это сохранил я от юности моей. Иисус, взглянув на него, полюбил его и сказал ему: одного тебе недостает: пойди, все, что имеешь, продай и раздай нищим, и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи, последуй за Мною, взяв крест. Он же, смутившись от сего слова, отошел с печалью, потому что у него было большое имение. И, посмотрев вокруг, Иисус говорит ученикам Своим: как трудно имеющим богатство войти в Царствие Божие! Ученики ужаснулись от слов Его. Но Иисус опять говорит им в ответ: дети! как трудно надеющимся на богатство войти в Царствие Божие! Удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царствие Божие. Они же чрезвычайно изумлялись и говорили между собою: кто же может спастись? Иисус, воззрев на них, говорит: человекам это невозможно, но не Богу, ибо все возможно Богу».

История с богатым юношей – про то, что имущество привязывает человека ко всему материальному и является одним из главных якорей эго в мире, где оно пытается хоть как-то зацепиться и создать для себя иллюзию могущества. Это состояние не дает вырваться из плена иллюзий в мир многообразия и принятия всего остального, других людей. Метафора с верблюдом и игольным ушком – обычная гиперболизация. Тут действительно подразумеваются верблюд и игольное ушко, нет необходимости говорить, что верблюд – это какая-то веревка, слишком толстая для маленького игольного ушка, или что игольное ушко – это особенные ворота в Иерусалиме, в которые не мог пройти верблюд. Так вот, богатому сделать это невозможно. Возникает вопрос, а где критерии богатства? Вот у кого-то есть 10 тысяч рублей. Это много или мало? Для того, у кого есть миллион, – не очень много, а для того, у кого есть только 10 тысяч, – это уже богатство. Так от какой цифры нужно отталкиваться, чтобы сказать: этот человек может войти в Царство Божие, а вот этот не может? Критерий прост: тот, кто пытается с помощью эго привязаться к материальному миру, закрывает себе вход в Царство. А такая привязка эго есть у всех нас.

Ученики удивляются и ужасаются. Только что им объяснили, что жены не принадлежат мужчинам, потом дети, входящие в Царство Небесное, а теперь оказывается, что и материальный достаток – это тоже плохо. Фактически, все три столпа ветхозаветного благоденствия только что были уничтожены. У женщин есть права, нужно быть как дети, а богатство вообще мешает войти в Царство Божие. А ради чего тогда жить? А зачем тогда это Царство нужно? Что с ним делать? А самое главное, заметьте, ученики здесь сразу правильно поняли Христа и не стали выяснять критерии богатства. Они сразу попытались понять самое главное: если я хоть к чему-то привязываюсь, в Царство Божие я не войду, но кто же может войти? На это Иисус дает потрясающий ответ: «Человекам это невозможно, но не Богу; ибо все возможно Богу». Что значит «возможно Богу»? Для меня, получается, это никак невозможно, ведь я – человек, и только Бог может меня туда ввести. Ну, а дальше знакомая история: коль скоро для меня это невозможно, а возможно только для Бога, мне остается только плыть по течению.

Вернемся к первому фрагменту: «Посему оставит человек отца своего и мать и прилепится к жене своей, и будут два одною плотью; так что они уже не двое, но одна плоть. Итак, что Бог сочетал, того человек да не разлучает». То есть человек разлучать не может, может только тот, кто сочетал, – то есть Бог. А как понять, что Бог разлучает? Если человек умер или без вести пропал – наверное, Бог разлучил, мы увидим здесь промысел Божий. Обратимся к окончанию: «Когда выходил Он в путь, подбежал некто, пал пред Ним на колени и спросил Его: Учитель благий! что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную? Иисус сказал ему: что ты называешь Меня благим? Никто не благ, как только один Бог». Вся эта история нанизана на одну и ту же веревочку, на один и тот же смысловой стержень: принимать решение о разводе, входить в Царство Божие, быть благим может только Бог, больше никто. Поэтому ты, человек, в Царство Божие войти не сможешь, а если так, можно сесть в уголочек и сказать: «Я готов, Господи, спасай меня, ибо я сам из себя ничего не представляю». Это один вариант. Понятно, что вариант сидеть, страдать и никуда не дергаться очень заманчив и не предполагает никакой ответственности за свою жизнь. Но есть другой вариант, который, как правило, фрустрируется человеческим сознанием, хотя он очевиден: если человеку невозможно войти в Царство Божие, а возможно только Богу, значит, человеку нужно стать Богом. И если ты станешь Богом, то и вопрос с разводом сможешь решать как Бог, исходя из того уровня сознания, который у тебя есть как у Бога, а не как у человека. Если ты стал Богом, вопрос с привязкой к имуществу ты можешь решать как Бог, а не как человек.

Сознание Бога не привязано к одному человеку, сознание Бога – это совокупность всех сознаний. И если ты хочешь стать Богом, нужно буквально открепиться от своего эго и стать всем, научиться понимать и осмыслять все Тело. Для этого нужно отлепиться от привязанности к материальному имуществу и иметь его так, как будто ты его не имеешь. И с браком здесь та же самая история: ты в браке, но как будто не в браке. Мы и к другому человеку привязываемся тоже через эго и делаем другого как бы продолжением своего эго. Здесь и корни проблем с правами женщин и домашним насилием. Царство Бога подразумевает, что для того, чтобы в него войти, ты реально должен стать Богом и перестать быть человеком. А до тех пор, пока ты остаешься человеком, в Царство Бога ты не войдешь. Просто сидеть и говорить: «Господи, спасай меня», – так не работает. Это как раз позиция того самого раба, который взял талант и закопал его в землю, сказав, что он ничего не умеет и ждет хозяина, чтобы позже все отдать ему.

Обратите внимание, когда мы начинаем подобным образом воспринимать текст, все притчи складываются в одну общую понятную картину. Но почему мы не видим этой картины сразу? Причина проста: мы не хотим этого увидеть, это слишком страшно. Это сразу накладывает на нас огромную ответственность. Ведь человек не должен разрушать то, что сочетал Бог. А Бог может? Может. Станешь Богом – будешь сам решать. А пока не стал Богом, ты ничего решать не можешь.

Чтобы стать Богом и войти в его Царство, нужно в него буквально родиться на правах младенца, а для этого придется сначала умереть. И вот это является для человека самым жутким страхом – это ведь все по-настоящему, и эго пытается нас остановить. Мы выбираем другой путь, предпочитая считать, что Бог сам, без нашего участия проведет нас в свое Царство. Вот только, даже если тебя туда проведут, кем ты будешь в Царстве Бога, если ты по-прежнему остаешься человеком?

Мк. 10:28–31 «И начал Петр говорить Ему: вот, мы оставили все и последовали за Тобою. Иисус сказал в ответ: истинно говорю вам: нет никого, кто оставил бы дом, или братьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли ради Меня и Евангелия, и не получил бы ныне, во время сие, среди гонений, во сто крат более домов, и братьев и сестер, и отцов, и матерей, и детей, и земель, а в веке грядущем жизни вечной. Многие же будут первые последними, и последние первыми».

Слова Петра свидетельствуют о том, что ученики по-прежнему не понимают Иисуса (мы увидим это ниже очень наглядно), и рассуждения, что нужно стать Богом, для учеников пока никак не звучат. Петр пытается уточнить, могут ли ученики, которые оставили все и последовали за Христом, войти в Царство: невозможно богатому, но они же не богатые? В принципе, логика Петра абсолютно правомерна и внешне полностью укладывается в контекст того, о чем говорил Иисус (хотя на самом деле он говорил несколько о другом). Действительно, ученики оставили все и пошли за Иисусом, соответственно, их наверняка должны пустить в Царство Божие – такова логика Петра. А вот логика Иисуса другая: пустят тех, кто сможет стать Богом. Для Петра это пока непостижимо, но Иисус и не пытается его переубедить, а просто говорит о том, что нужно оставить. Обратите внимание, что эти максимы Иисуса катастрофически нетрадиционны для того общества. Даже сегодня, если кто-то скажет, что ты должен бросить дом, братьев, сестер, мать, жену, отца, имущество, детей ради идеи, – что мы подумаем об этой идее или об этом человеке? Это назвали бы просто экстремизмом. Однако мы читаем эти слова, более того, называем Евангелие священной книгой. То есть когда мы читаем этот эпизод, у нас работает ментальная резервация: ну это же Иисус, ради него можно. Да, Иисус совершенно четко говорит об оставлении земных привязанностей, но ради благой вести и того, чтобы идти и проповедовать какую-то идею – идею, за которую тебя будут гнать и, может быть, даже убьют. Но уже сейчас ты получишь во сто крат больше домов, детей, матерей, отцов, земель. Ты получишь, по сути, все, правда, не поясняется, что конкретно. И в веке грядущем – жизнь вечную. И еще вот это: «Многие же будут первые последними, и последние первыми».

Итак, вроде слова Иисуса подразумевают, что человек должен сделать выбор между идеей и родовыми связями. История с родом очень часто может держать человека в каких-то стереотипах, которые могут вступать в противоречия с идеей, которую он хотел бы проповедовать. Чем ниже уровень развития психики, тем ниже уровень индивидуализации человека и его личной свободы. И наоборот: чем выше уровень развития психики – тем выше уровень личной свободы и индивидуализации. Уровень идей очень часто вступает в противоречие с семейными привязанностями. Часто кровное родство является препятствием, чтобы искреннее служить каким-то идеям. Но даже в нашу эпоху эти слова редко вызывают желание им следовать. И самые верующие люди сегодня не бросают своих жен, детей и матерей. Здесь речь, скорее, именно о том, что ты буквально перестаешь быть членом этого сообщества. Это не обязательно означает буквально бросить дом и уйти. Это про ценности – вложить свою жизнь во что-то другое, в идею. Вообще, это очень неприятно звучит, но если читать как написано и не пытаться как-то осмыслить, то это радикальный ригоризм, который не предполагает полумер. Петру этот ригоризм понятен, ведь он и остальные ученики идут на войну – естественно, они бросили и жен, и матерей, и детей ради царства. Никто из них не предполагает, что все это они бросили навсегда. В их представлении это просто временная мера, завоюют царство, тогда и вернутся. И тогда жен, и матерей, и детей, и земель – всего этого станет больше. Ну и плюс к этому прибавляется та самая жизнь вечная, Царство Божие, которое обещано, но которое они совершенно не понимают и не осознают.

По идее, Петр получил ответ, который его полностью устраивает: апостолы поступили правильно, бросив все, за это они получат награду. Но есть один крайне важный нюанс: «первые станут последними и последние – первыми». Эта фраза не вполне понятна, если читать ее буквально, но в контексте смыслов, которые вкладывает туда Иисус, все как раз логично (мы к этому моменту еще вернемся в Мк. 10:42–45). Апостолы полагают, что они отправляются на войну, поэтому те, кто будет в первых рядах, вовсе не обязательно войдут в Царство, ну или войдут, но последними. А Иисус пытается им объяснить, что все будет совсем не так, как они себе представляют.

Мы и сегодня нередко думаем, что в Царстве Божием будет нечто конкретное. Но может так получиться, что то, что мы себе представляем, – это вовсе не то, чего нам хочется. Ученики тоже не очень хотели того, что произошло впоследствии, ведь они шли воевать за великий святой Израиль, за великую идею, за подлинного царя и настоящее царство – это все, чего они хотели, несмотря на то, что Иисус уже неоднократно пытался им объяснить, насколько все будет иначе. Им очень сложно перестроиться, они даже не понимают слов, которые он использует. И хотя все будет не так, как они думают, это не отменяет того самого факта, что ради Царства Божия, ради Евангелия и Иисуса нужно все оставить и от всего отвязаться.

Представьте, вам скажут в храме: бросайте свои национальные ценности, посвятите себя идее великого Царства Божьего, идите и проповедуйте. И что делать – бросать семью? Нет, дело не в том, чтобы оставить своих домашних, а в том, к чему мы себя привязываем. По большому счету, бессмертие, которое обещает Иисус, возможно на контрасте с бессмертием, которое обычно предполагает для себя человек. Ведь человек, как правило, пытается достичь бессмертия на уровне родового развития: очень простым способом – продолжением рода. Ты бессмертен, потому что бессмертен твой род. Именно поэтому прекращение жизни рода в библейское время было великим горем, это фактически означало конец. Умер род – значит, умерли все, кто принадлежал к этому роду. Пока существует твой род, в этом роде как бы живут все, включая тебя, даже если ты уже умер. В ветхозаветной истории, книге Бытия, бессмертие мыслилось как бессмертие народа: ты бессмертен потому, что принадлежишь к некоему избранному народу.

Здесь совершенно другая история. Иисус говорит о том, что не надо принадлежать ни к какому конкретному народу. Важно принадлежать к идее. И, собственно говоря, ты обеспечиваешь себе бессмертие за счет того, что посвящаешь себя какой-то идее, которая потом живет и распространяется.

Мк. 10:32–34 «Когда были они на пути, восходя в Иерусалим, Иисус шел впереди их, а они ужасались и, следуя за Ним, были в страхе. Подозвав двенадцать, Он опять начал им говорить о том, что будет с Ним: вот, мы восходим в Иерусалим, и Сын Человеческий предан будет первосвященникам и книжникам, и осудят Его на смерть, и предадут Его язычникам, и поругаются над Ним, и будут бить Его, и оплюют Его, и убьют Его; и в третий день воскреснет».

Итак, они идут в Иерусалим. Ученики полагают, что цель этого похода – поднять восстание, а сначала увеличить число единомышленников. После многолюдных собраний в пустыне, где происходило кормление хлебами, ученики видят, что у них есть значительная народная поддержка. Люди Иисусу доверяют, они готовы увидеть в нем вождя, хотя он сам всячески избегает этой роли. Из-за его сопротивления ученикам страшно, ведь, по их мнению, сам Иисус нагнетает обстановку. Петр уже высказывал ему свои мысли на этот счет, за что получил жесткий отпор: «отойди от меня, сатана» (Мк. 8:33).

Мк. 10:35–37 «Тогда подошли к Нему сыновья Зеведеевы Иаков и Иоанн и сказали: Учитель! мы желаем, чтобы Ты сделал нам, о чем попросим. Он сказал им: что хотите, чтобы Я сделал вам? Они сказали Ему: дай нам сесть у Тебя, одному по правую сторону, а другому по левую, в славе Твоей».

Пока они шли, Христос рассказывал им про смерть, воскресение, а ученики по-прежнему делили места. И вот Иаков с Иоанном оказались самыми сметливыми, выбрали удачный момент и, не стесняясь остальных 10 учеников, попросили о возможности быть самыми приближенными. Как мы помним, Иисус обычно берет Иакова, Иоанна и Петра на некоторые «особые задания» (например, преображение на горе), вот они и решили использовать ситуацию в свою пользу. Вообще, Иаков и Иоанн рассудили справедливо: учитель их выделяет среди прочих учеников и часто берет с собой. Поэтому они подошли и вежливо попросили, чтобы быть подле Иисуса, один слева, а другой справа.

Кстати, эта история только у Марка изложена так честно. Матфей в своем тексте делает хитрый ход, описывая эту же ситуацию, – он говорит, что это мать Иакова и Иоанна пришла к Иисусу просить для сыновей первое место. Тем самым он оправдывает братьев. Мать – женщина, что с нее взять.

Мк. 10:38 «Но Иисус сказал им: не знаете, чего просите. Можете ли пить чашу, которую Я пью, и креститься крещением, которым Я крещусь?»

Слово, которое стоит здесь в переводе, не соответствует оригинальному тексту. То есть везде, где мы говорим «креститься», на самом деле следует читать оригинальное греческое слово βαπτίζω [84], которое переводится «погружать», «купать». «Крещение» – это славянский неологизм, который не имеет никакого отношения к оригинальному евангельскому тексту. Буквально можно было бы перевести так: «можете ли пить чашу, которую я пью, и погружаться так, как я погружаюсь»? То есть отдаваться делу так, как отдается Христос. Само слово «крещение» здесь только путает читателей, это уже последующая богословская интерпретация, причем довольно вольная.

Мк. 10:39–40 «Они отвечали: можем. Иисус же сказал им: чашу, которую Я пью, будете пить, и крещением, которым Я крещусь, будете креститься; а дать сесть у Меня по правую сторону и по левую – не от Меня зависит, но кому уготовано».

Христос отвечает вполне логично, что они пока ничем себя не проявили.

Мк. 10:41 «И, услышав, десять начали негодовать на Иакова и Иоанна».

Другие апостолы начали негодовать, потому что их опередили, ведь все остальные тоже хотели занять некие «особые места». Их поведение свидетельствует о том, что уровень понимания учеников все так же невысок. Они по-прежнему думают, что идут воевать, все так же слышат что-то свое и, очень может быть, вообще пропускают мимо ушей некоторые слова. Они морально готовятся к сложной битве, в результате которой примерно через пару-тройку дней (срок, который, как они думают, обозначил Христос) все будет хорошо. Естественно, при такой воодушевляющей речи Иаков с Иоанном воспользовались случаем, заявили о своей верности и попробовали испросить себе особых привилегий. В самом деле, будь это обычная война, любой лидер уже давно выбрал бы себе двух приближенных (правую и левую руку). Это удобно и необходимо, тут и иерархия, и стратегия, и субординация. То есть должен кто-то быть выше, кто будет командовать другими, ведь все 12 не могут быть главными. Поэтому Иоанн и Иаков сообщают, что готовы командовать другими в этом сложном бою, в результате которого их в очень скором времени ждет победа, и раз они уже идут в Иерусалим поднимать восстание, пора кого-то назначать «старшим», пора уже кому-то «звездочки на погоны прилепить». Вот Иаков с Иоанном и отреагировали оперативнее других, Петра они решили в расчет не брать, про других учеников тоже не спросили.

Обратите внимание, Иисус очень четко осознает, что ученики его не понимают, несмотря на регулярные объяснения, да и поймут еще не скоро.

Мк. 10:42–45 «Иисус же, подозвав их, сказал им: вы знаете, что почитающиеся князьями народов господствуют над ними, и вельможи их властвуют ими. Но между вами да не будет так: а кто хочет быть большим между вами, да будет вам слугою; и кто хочет быть первым между вами, да будет всем рабом. Ибо и Сын Человеческий не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу Свою для искупления многих».

Это продолжение все той же темы – последние будут первыми, первые – последними. Кто хочет быть больше, да будет слугой, кто хочет быть первым, да будет всем рабом.

Если вернуться к теме привязанности к роду: больше всего привязывается эго. Оно пытается обессмертить себя через род. Именно на этом строится особое отношение к детям, через которых мы пытаемся себя обессмертить.

Очень сложно осмыслять все слова Христа. Он и так постоянно говорит притчами, а здесь вообще рассказывает пугающие вещи. Но в контексте войны их можно понять как-то по-своему – даже сравнение со слугами, потому что на войне все на равных, все идут в бой. Ученики четко знают, за что они собираются умирать: за великий Израиль, за царство мессии. Но как сегодня мы, уже зная все последующие события, должны читать эти слова про род? Как мы будем жить, отказавшись от рода? Ведь никто не побежит умирать за идею. Мы, скорее, будем говорить, что это не наше дело, что мы слабее апостолов. В реальной жизни все не так. Хороший пример – когда в Великий Четверг патриарх умывает ноги избранным пресвитерам, но в жизни – все наоборот. Как тогда делать по-настоящему? А по-настоящему – это оставление своего рода, отрыв от своего эго, от собственных интересов.

Ведь если кто-то хочет быть первым, то для того, чтобы утвердить свои интересы или интересы своего рода. А Иисус пытается внушить очень простую мысль: живи не ради своих интересов, а ради интересов целого – того самого Тела Церкви, Тела Христа. Это не значит, что о себе думать не надо. Надо любить других так, как любишь себя. Принадлежность к целому не отменяет любви к себе. Ты полюбил себя, понял, кто ты такой, а теперь иди и вложи себя в интересы целого – не всех, это важно понимать, а целого. В этом ключе становится понятной история про заботу о ближнем, потому что, заботясь о ближнем, ты фактически заботишься о себе как о части целого.

Итак, идея, что последние станут первыми и кто хочет больше, пусть будет всем слугой, – это не про нарочитое самоуничижение. Так часто бывает на причастии: кто-то специально всех пропускает, стараясь показать, что он самый великий грешник. Это все тот же нарциссизм, только наоборот, эта история уже давным-давно разъяснена. В первых рядах идут нарциссы, которые бьют себя в грудь и говорят «я – классный», а в последних – такие же нарциссы, только упиваются они своей ничтожностью. В обоих случаях одно и то же определение: «я здесь самый-самый» – либо самый первый, либо самый последний. Есть также, условно говоря, самые хитрые – которые идут в серединке с умыслом, что они молодцы: не лезут вперед и не смиряются ложно. То есть в очередной раз самые особые. Так что, пытаясь интерпретировать эти слова Христа как призыв к самоуничижению, мы сразу попадаем в эти ловушки. И тогда начинается показное умывание ног.

Здесь речь идет про умение служить целому, а не своим личным интересам. Если все являются частями Тела Христова, тогда все являются частью единого целого. Апостол Павел будет описывать это целое как единый организм с руками, ногами, головой. Не может рука заботиться только о себе, она заботится обо всем теле.

Мк. 10:46–52 «Приходят в Иерихон. И когда выходил Он из Иерихона с учениками Своими и множеством народа, Вартимей, сын Тимеев, слепой сидел у дороги, прося милостыни. Услышав, что это Иисус Назорей, он начал кричать и говорить: Иисус, Сын Давидов! помилуй меня. Многие заставляли его молчать; но он еще более стал кричать: Сын Давидов! помилуй меня. Иисус остановился и велел его позвать. Зовут слепого и говорят ему: не бойся, вставай, зовет тебя. Он сбросил с себя верхнюю одежду, встал и пришел к Иисусу. Отвечая ему, Иисус спросил: чего ты хочешь от Меня? Слепой сказал Ему: Учитель! чтобы мне прозреть. Иисус сказал ему: иди, вера твоя спасла тебя. И он тотчас прозрел и пошел за Иисусом по дороге».

Прекрасное заключение главы. Надо заметить, что евангелисту нельзя отказать в тонком чувстве юмора. Как мы помним, Марк готовил нас к восьмой главе серией повторяющихся событий – двумя блоками, которые буквально дублируют, дополняют друг друга. Там речь шла про исцеление слепого и глухого, которое должно было знаменовать собою глухоту и слепоту учеников, которые никак не могут осознать главное. И после этого происходят события восьмой главы, в контексте которых Петр исповедует Иисуса мессией (не нужно думать, что Петр исповедовал его тем мессией, которым исповедуем сегодня мы, он исповедовал его в своем ключе). И вот мы снова читаем про слепого.

Какой-то слепой сидит у дороги, слышит, что мимо идет Иисус Назорей, которого многие считают мессией, и начинает восклицать: «Иисус, Сын Давидов, помилуй меня!» Сын Давидов – это мессианский титул, что означает «истинный царь», «наш предводитель». И вот какой-то нищий слепой кричит, чтобы Иисус его помиловал. Слепца заставляют молчать. Но зачем? Слепой озвучивает то, что и так все понимают, почему же его заставляют молчать? Апостолы ничем особым не заняты, чтобы их от чего-то отвлекать, да и пока что слепой не просит о прозрении. Он просит лишь обратить на него внимание.

Представьте себе ситуацию: нищий калека сидит у дороги, мимо него идет царь, терять ему вообще нечего, единственное, что у него есть, – это плащ, в который он завернут и на котором спит ночью, – та верхняя одежда, которую он с себя сбросил. Это как раз тот самый случай, когда самый нищий может спокойно напрямую обращаться к царю, потому что ему нечего терять. «Обрати на меня внимание, одари меня чем-нибудь, мессия», – призывает он. Ученики думают, что он привлекает внимание и тем самым выдает тайный военный поход. Естественно, их это беспокоит: а вдруг римляне услышат, прибегут, а ведь они еще не собрали войско. И так понятно, что идет сын Давидов, мессия, но не надо об этом кричать. Вдруг он еще докричится, и Иисус возьмет его с собой. По мнению апостолов, учитель известен своими странностями, особенно в контексте его слов про то, что последние будут первыми, тогда как все должности апостолы между собой уже поделили. Им не нужны новые сложности, чтобы Христос еще и слепцу подарил какое-то место.

Как бы там ни было, слепой докричался, Иисус зовет его к себе, тот сбрасывает с себя верхнюю одежду и идет. И вот теперь Иисус спрашивает, чего слепой от него хочет. Выглядит так, словно царь услышал своего верного подданного и спрашивает, чего он хочет. Подданный просит его исцелить, Иисус отвечает: «Вера твоя спасла тебя», – после чего слепой прозревает и идет за Иисусом.

Так вот, юмор Марка здесь в том, что слепой – человек, который ничего не видит, – оказывается наиболее зрячим из всей толпы, которая окружает Иисуса. Он все понимает и совершенно правильно говорит: «Ты – сын Давидов, мессия, сделай так, чтобы я видел». То есть подтверждает, что они не собираются на войну, а просто идут в Иерусалим. Фактически слепой своим криком показал, что он по сути зрячий. Он бросил всю свою одежду и отправился за Иисусом, понимая, что может и не вернуться назад, и не факт, что плащ останется на том же месте, где слепой его сбросил. Так что в сравнении с апостолами этот слепой оказывается наиболее прав. Он оставил действительно все: не как Петр, который в самом начале уверял, что они все оставили и пошли за Христом, но при этом продолжали выбирать себе места. Этот человек сразу все бросил, продемонстрировав полное доверие. Более того, этого человека даже запомнили – его имя сохранилось в устной традиции, чтобы быть записанным в Евангелии. Правда, это не совсем имя: «вар» – приставка, обозначающая «сын», то есть Вартимей – это «сын Тимея». Марк приводит еврейское написание, а потом переводит на греческий: Вартимей – то есть сын Тимея [85]. Это вульгаризм. Евангелие вообще написано достаточно вульгарным [86] языком.

Итак, слепой сидел у дороги, услышал, что рядом идет мессия и начал кричать: «помилуй меня». И Иисус позвал его за собой, ведь они шли не на войну. Но это пока не все понимают, потому что не все готовы осмыслить, что первые могут стать последними, что главный должен быть слугой, и уж тем более, что нужно бросить свой род, чтобы посвятить жизнь идее служения целому.

С этого фрагмента начинается так называемый Крестный Путь Христа.

Мк. 11:1–6 «Когда приблизились к Иерусалиму, к Виффагии и Вифании, к горе Елеонской, Иисус посылает двух из учеников Своих и говорит им: пойдите в селение, которое прямо перед вами; входя в него, тотчас найдете привязанного молодого осла, на которого никто из людей не садился; отвязав его, приведите. И если кто скажет вам: что вы это делаете? – отвечайте, что он надобен Господу; и тотчас пошлет его сюда. Они пошли, и нашли молодого осла, привязанного у ворот на улице, и отвязали его. И некоторые из стоявших там говорили им: что делаете? зачем отвязываете осленка? Они отвечали им, как повелел Иисус; и те отпустили их».

История эта крайне любопытная, но мы читаем ее обычно несколько вскользь, потому что вроде бы это все по пророчеству (Зах. 9:9): «Ликуй от радости, дщерь Сиона, торжествуй, дщерь Иерусалима: се Царь твой грядет к тебе, праведный и спасающий, кроткий, сидящий на ослице и на молодом осле, сыне подъяремной». Когда заходит речь про въезд в Иерусалим на осле, очень часто в нашей традиции это начинают толковать как знак какого-то особого смирения, однако это полное непонимание контекста, потому что для востока осел не такое уж ничтожное животное. Для евреев осел – вполне нормальное, обычное животное. Да, царь мог скакать на коне в ходе боевых действий, а в обычной мирной жизни он мог ездить на осле, поэтому никакой демонстрации смирения здесь нет. Кроме того, приближается Пасха, и Иисус с учениками как бы совершают паломничество в Иерусалим, а паломники должны входить в Иерусалим пешком. Иисус же въезжает на осле. То есть это не смирение, а, напротив, демонстрация статуса: Иисус въезжает в Иерусалим, как царь.

Ученики должны пойти и найти того осла, на которого никто не садился. То, что никто из людей на него не садился, подчеркивает, что осел нужен для сакральных целей. Для жертвоприношений, которые совершаются в храме, берут только тех животных, которые еще нигде и никак не были в употреблении, они как будто невинны. То есть, если осел еще никем не тронут, он предназначен в жертву Богу.

Обычно мы читаем эту историю так, будто это какое-то особое провидение Иисуса. Но для этого нет оснований. Эту историю можно и нужно рассматривать только в одном ключе: все это подготовленные мероприятия. Ученики считают, что все это происходит в рамках восстания, представляют, для чего все это нужно, а главное – что будет дальше. То, что Христос въезжает на осле, – исполнение пророчества, а вся история с посыланием учеников и людьми, которые должны что-то спросить, – буквально описание того, как может проявляться конспирация. Иисус говорит им следующее: «Ребята, сейчас вы пойдете вон к тем воротам, там есть два человека, вы подойдете и будете отвязывать ослика. Вас спросят: «Что вы делаете?» – вы ответите: «Он нужен Господу», – и вам сразу отдадут то, что нужно».

При этом важно понимать еще один контекстуальный момент. Когда мы встречаемся в тексте Священного Писания со словом «Господь», это вовсе не означает Бога, это может значить просто «господин». «Господь» – это архаизированный славянский вариант, который стал использоваться применительно к Богу. Вся эта история возникает только потому, что в еврейской традиции священную тетраграмму [87] было принято замалчивать или заменять другими словами. Чаще всего евреи заменяли имя Бога на слово «адонай» – «господин». Любопытно, что эта традиция сохраняется у всех народов. Например, у немцев Herr Jesus Christus, где Herr – «господин». Они так могут обращаться и к человеку, и к Богу. У поляков Pan Jezus Chrystus – то же самое, не различается обращение к Богу и к человеку, например, pan David. У нас обращения к Богу и человеку фонетически стали отличаться, но это та же самая традиция. Так что, когда мы читаем «он нужен господину», – это не про Бога, это буквально «он нужен хозяину» – господину осла. То есть осленок уже принадлежит Иисусу. Может, он его уже купил, может, договорился. Вся эта история подразумевает определенную подготовку. И ученики абсолютно спокойно ее воспринимают. Если мы имеем дело с подготовленным сценарием, мы уже можем смотреть на всю ситуацию несколько иначе. То же повторится в ситуации подготовки к Пасхе.

Мк. 11:7–10 «И привели осленка к Иисусу, и возложили на него одежды свои; Иисус сел на него. Многие же постилали одежды свои по дороге; а другие резали ветви с дерев и постилали по дороге. И предшествовавшие и сопровождавшие восклицали: осанна! благословен Грядущий во имя Господне! благословенно грядущее во имя Господа царство отца нашего Давида! осанна в вышних!»

Это так называемый Вход Господень в Иерусалим. Обратите внимание, что у Марка этот вход описывается вполне сдержанно, ничего не говорится о сверхъестественном скоплении народа. К тому же, если бы действительно это событие носило глобальный характер – въезд в Иерусалим человека с мессианскими притязаниями, сопровождавшийся народным почитанием, – все закончилось бы в течение нескольких часов, просто потому что ближайший римский легион всех бы разогнал. Римляне и так недолюбливали евреев за их беспокойный характер, а тут появляется Иисус, на которого смотрят как на будущего царя Израиля. Интересно, что Матфей пишет несколько иначе: «Весь город пришел в смятение» (Мф. 21:10) – но это маловероятно. Откуда все это почитание, и кто, собственно говоря, режет ветви и стелет одежды? Во-первых, есть группа учеников, которые полностью отыгрывают эту ситуацию. Они делают то, что должно делать перед царем: оказывают почтение, которое и положено демонстрировать входящему в город мессии. Однако массового характера это событие иметь не могло. Когда мы смотрим на какую-нибудь икону, которая изображает вход в Иерусалим, и видим там большое количество народа, это не исторически достоверное изображение. Будь это действительно масштабное событие, город давно находился бы на военном положении: римляне очень серьезно относились к вопросам безопасности и порядка. Поэтому вход в Иерусалим имел достаточно спокойный характер, и Марк именно это и показывает.

Любопытно, как эта ситуация описана в Евангелии от Иоанна: «Иисус же, найдя молодого осла, сел на него, как написано: Не бойся, дщерь Сионова! се, Царь твой грядет, сидя на молодом осле» (Ин. 12:14–15) (это отсылка к пророчеству Захарии (Зах. 9:9)). «Ученики Его сперва не поняли этого; но когда прославился Иисус, тогда вспомнили, что так было о Нем написано, и это сделали Ему» (Ин. 12:16). Обратите внимание: ученики не поняли этого, то есть не восприняли всерьез то, что происходило, по крайней мере, так утверждает Иоанн. Судя по всему, ученики не воспринимают происходящее как исполнение пророчества, они смотрят на это гораздо более близоруко: мы идем в Иерусалим, сейчас будем поднимать восстание. «Осанна» – это возглас, подразумевающий спасение, а «Царство Отца нашего Давида» – это восстановленное царство мессии.

Мк. 11:11 «И вошел Иисус в Иерусалим и в храм; и, осмотрев все, как время уже было позднее, вышел в Вифанию с двенадцатью».

Не стоит думать, что Иисус первый раз оказался в Иерусалиме. Он сразу идет в храм, а не в царский дворец. Если бы он входил в Иерусалим, чтобы поднять восстание, должен был бы пойти на площадь зазывать людей. Иисус идет в храм, все осматривает и покидает город. Кстати, для учеников это лишний повод убедиться, что они все думают правильно: конспирация соблюдается, значит, все нормально. А все слова учителя про смерть – это просто переживания, не более.

Мк. 11:12–21 «На другой день, когда они вышли из Вифании, Он взалкал; и, увидев издалека смоковницу, покрытую листьями, пошел, не найдет ли чего на ней; но, придя к ней, ничего не нашел, кроме листьев, ибо еще не время было собирания смокв. И сказал ей Иисус: отныне да не вкушает никто от тебя плода вовек! И слышали то ученики Его. Пришли в Иерусалим. Иисус, войдя в храм, начал выгонять продающих и покупающих в храме; и столы меновщиков и скамьи продающих голубей опрокинул; и не позволял, чтобы кто пронес через храм какую-либо вещь. И учил их, говоря: не написано ли: дом Мой домом молитвы наречется для всех народов? а вы сделали его вертепом разбойников. Услышали это книжники и первосвященники, и искали, как бы погубить Его, ибо боялись Его, потому что весь народ удивлялся учению Его. Когда же стало поздно, Он вышел вон из города. Поутру, проходя мимо, увидели, что смоковница засохла до корня. И, вспомнив, Петр говорит Ему: Равви! посмотри, смоковница, которую Ты проклял, засохла».

Здесь используется уже знакомый нам прием – рассказ в рассказе. Повествование о проклятии смоковницы обрамляет эпизод про посещение храма. Это значит, что рассматривать данные блоки текста стоит в совокупности. Используя этот прием, Марк все время пытается совместить два смысла и как бы натолкнуть нас на определенную мысль.

Иисус приходит в храм, выгоняет меновщиков, опрокидывает скамьи. Обычно на этот текст ссылаются как на недопустимость продажи в храме чего бы то ни было. Надо сразу оговориться, что все это – скамьи с голубями, меновщики – не внутри храма. Дело в том, что евреи как раз себе такого позволить не могли. Внутри храма в принципе негде устанавливать скамьи. Единственное место, где можно развернуть торговлю, – это так называемый внешний двор. Строение иерусалимского храма было трехчастным: внешний двор, внутренний двор и святилище, которое переходит в Святая Святых. За завесой находится Ковчег Завета, а перед ней – хлебный жертвенник, куда вносятся хлебы предложения. На внутреннем дворе совершаются жертвы всесожжения, а внешний двор – это место, куда позволялось входить язычникам, если они хотят помолиться богу Израиля, что для тех времен не было чем-то запретным. Языческое сознание предролагало следующее: живу на этой земле, значит, молюсь местному богу. Поэтому язычники действительно приходили в Иерусалимский храм помолиться, принести жертвы, но не потому, что они прониклись почитанием истинного бога, а потому что сегодня они находились на его территории и пришли засвидетельствовать свое почтение. Завтра они уедут и снова будут поклоняться Зевсу или другим богам.

Итак, внешний двор – это место, где тоже происходили поклонение и молитва, именно для язычников. А вот внутрь могли входить уже только евреи. Внешний двор, по идее, тоже должен был быть пустым, но каким-то образом там оказались продавцы голубей. Голуби – это один из видов жертвы, которую положено было приносить. Причем, голуби – жертва, которая подразумевает низкий социальный достаток жертвующего. В Ветхом Завете и книге Левит есть конкретные указания: когда родился первенец, нужно принести в жертву Богу молодого непорочного ягненка, а если семья бедная, то двух голубей (кстати, когда родился Иисус, за его рождение родители принесли в жертву двух голубей, что говорит о низком доходе семьи). Там же могли продавать и ягнят. По идее, если человек решил принести жертву, должен сам искать барашка, выбрать его из своего хозяйства, но вести с собой животное в Иерусалим сложно и неудобно, кроме того, оно может умереть в пути. Поэтому в Иерусалиме шли навстречу паломникам – продавали ягнят и голубей, чтобы можно было сразу отдать их в храм. Все было примерно так: «Нам хотелось бы, чтобы ягнята были ваши, но мы вас прекрасно понимаем – вы идете издалека. Мы вам предлагаем – вы покупаете и приносите в жертву. Все нормально». Несложно догадаться, кому принадлежала основная торговля жертвенными животными.

Присутствию менял тоже есть объяснение. Каждый еврей должен был регулярно вносить определенный денежный налог на храм. Но в связи с тем, что город находился под римской оккупацией, возникала неприятная ситуация. На территории Римской империи ходила монета, на которой был изображен цезарь или языческий бог, что недопустимо для храма, но других денег не было. В храме для этого ввели специальную внутреннюю валюту. Можно было прийти, сдать римские деньги и получить вместо них другие, кошерные, которыми можно было заплатить в казну храма. Такой обмен валюты: сдаешь реальные деньги, получаешь золотые слитки, которые сразу отдаешь обратно в храм. Крайне важно было соблюсти этот буфер: в сокровищницу храма нельзя относить нечистые языческие деньги. Менялись они именно для того, чтобы человек мог избавиться от нечистых денег, получить чистые и их пожертвовать. Естественно, из сокровищницы эти чистые деньги потом брали, несли менялам, менялы брали за них нечистые языческие монеты и опять отдавали чистые, которые попадали обратно в сокровищницу. Финансовая схема очень проста.

Система была всем удобна: и человеку, который не может вести с собой издалека животное и не имеет «чистых» денег, и для тому, кто продает животное и предлагает деньги для обмена (при этом цены там выдерживались, не были завышенными). Здесь все действительно было для людей. Именно поэтому весь этот базар на внешнем дворе никого не смущал.

Вообще наличие такой услуги свидетельствует о банальном магизме: то, что раньше должно было быть жертвой личного хозяйства, стало заменяться чем-то другим. Главное – принести жертву. Заметим, современная храмовая практика продажи свечей точно такая же, потому что изначально свечи в храме появились не как сакральный атрибут, а исключительно как прикладной. Первые христиане приносили на свои евхаристические собрания то, что было им необходимо: воск, чтобы изготовить свечу, которая будет освещать темные катакомбы, масло, чтобы залить в светильники, а также хлеб и вино. Христианство не рассматривало свечки как особый вид жертвоприношения. Это была просто прикладная история: нужно было просто осветить помещение. То, что раньше приносили для прикладных нужд, стало впоследствии самостоятельным феноменом. Современный храм не нуждается в свечном освещении – есть электричество. Но представьте, что начнется, если убрать свечки из храма.

Сегодня в храме происходит то же, что описано у Марка. Мы не приносим хлеб и вино, а приносим только деньги и покупаем все это уже на месте в готовом виде. Поэтому, как мы видим, сейчас тоже происходит торговля. И то, что это происходит не внутри храма, а в притворе, ничего не меняет, потому что в Иерусалимском храме все это тоже происходило во внешнем дворе, что совпадает с нашим понятием о притворе. Правда, можно сказать, что христианский храм – не аналог ветхозаветного храма, а место для собраний, как это было изначально. Но проблема в том, что сама церковь регулярно подчеркивает, что наши храмы устроены по образцу ветхозаветного, и даже проводит аналогию, деля пространство храма на три части: притвор, Святое и Святое Святых (алтарь). Сама церковь давно привязала архитектуру храма к ветхозаветной, а значит, как бы повторяет ту же историю.

«И не позволял, чтобы кто пронес через храм какую-либо вещь». Храм – территория сакральная, все несакральное туда не должно было попасть, поэтому перед храмом всегда существовало особое место, где сидели рабы, которые мыли ноги входящим. Пришедшему нужно было смыть пыль языческого мира со своих ног, прежде чем войти внутрь, – это было принципиально важно. Это было символическое избавление от всего мирского, как будто все, что при тебе есть, оставляешь за пределами храма, а внутрь идешь только в рубашке, в верхней одежде. Кстати, в этом ключе современное посещение храма, когда сумочка, набитая всем подряд, включая телефон, выглядит непозволительно. Ничего не должно остаться при себе: ты должен войти не обремененный ничем, чтобы произошла четкая смена пространства с обычного на сакральное. Судя по тому, что Иисус запрещает людям что-либо проносить через храм, они это правило нарушают. Значит, храмовая дисциплина хромает: вещи проносят, во внешнем дворе расположились столы менял и продавцы жертвенных животных. История вполне жизненная – может быть, не очень приятная, но мы сегодня живем в абсолютно таких же условиях.

Станет ли сегодня кто-то из нас опрокидывать свечной ящик и выгонять людей, которые покупают свечки? Следуя логике повествования, нужно поступить именно так. Можно вооружиться Священным Писанием, войти, прочитать и все это устроить. Но никто не хочет так поступать, ведь, по большому счету, получается, что мы сами попадаем в категорию тех, которых Иисус выгоняет из храма – не отделяя продавцов от покупателей: «Пришли в Иерусалим. Иисус, войдя в храм, начал выгонять продающих и покупающих». Гнев Иисуса направлен не только на торговцев, но и на потребителей услуг, так как и те и другие ведут себя одинаково недостойно.

Иисус цитирует Исаию: «дом Мой домом молитвы наречется для всех народов» (Ис. 56:7), «А вы сделали его вертепом разбойников». Вертеп – это пещера. Пещера разбойников – место, где они устроили склад награбленного. Фраза Иисуса «сделали вертепом разбойников» буквально переводится так: «вы превратили храм в склад награбленного». Эти слова адресованы напрямую первосвященникам и священникам, потому что ни для кого не было секретом, кому принадлежит вся эта торговля. Однако никто не возмущался, ведь цены не особенно повышали – все для людей.

«Услышали это книжники и первосвященники, и искали, как бы погубить Его». Мы впервые встречаемся здесь с открыто заявленным намерением убить Иисуса. Раньше в повествовании Марка фарисеи, первосвященники и книжники могли спорить с Иисусом, но нигде еще не шла речь об убийстве. «Искали, как бы погубить Его, ибо боялись Его, потому что весь народ удивлялся учению Его». Народ удивлялся учению, то есть уже был знаком с этим учением. Здесь дело не в словах и даже не в том, что он исцеляет в субботу, делит трапезу с мытарями, блудницами и грешниками. Здесь все очень серьезно: речь о масштабных финансовых потоках. Иисусу никто не мешает, все признают его правоту, да и как ему помешать, если возразить особо нечего. В общем, ситуация неоднозначная, все это бьет по самолюбию и доходу первосвященников, потому что он фактически обозвал их разбойниками.

Иисус и ученики ушли в Вифанию, где ночевали, а утром опять пошли в Иерусалим: «Поутру, проходя мимо, увидели, что смоковница засохла до корня. И, вспомнив, Петр говорит Ему: Равви! посмотри, смоковница, которую Ты проклял, засохла». История с храмом вставлена в контекст истории со смоковницей, которую Иисус перед посещением храма проклял. Фактически Христос начал революцию, только не там, где от него ожидали. Думали, что он поднимет на восстание народ, а не будет настраивать против себя людей, но Иисус указал на больное место для всех.

Можно подумать, что погубить смоковницу негуманно, она же ни в чем не виновата. Однако надо учесть, что это сегодняшние представления, современный гуманизм не может вынести того, что невинное дерево прокляли. Но это просто дерево, оно не имеет ни вины, ни заслуг. В контексте всех жертвоприношений, которые совершались в храме, это вообще мелочь. Более того, вся история с проклятием смоковницы – это, естественно, театрализованная притча. В начале есть указание на это: «и, увидев издалека смоковницу, покрытую листьями, пошел, не найдет ли чего на ней; но, придя к ней, ничего не нашел, кроме листьев, ибо еще не время было собирания смокв». Если было не время собирания смокв, то, конечно, Иисус знал, что сейчас на ней ничего не растет. Это прямая параллель с храмом: Иисус так же пришел в храм и ничего там не нашел, а вот это уже серьезная проблема. Смоковница проклинается: «да не будет от тебя плода вовек». Что не приносит плод, то бесплодно. Вообще, смоковница может приносить плоды несколько раз, просто они не могут висеть на ней долго, поскольку их быстро кто-то съест. Почему же тогда в тексте подчеркивается, что «не время было для собирания смокв»? Потому что это – притча, театрализованное исполнение пророчества, к тому же заранее подготовленное.

Смоковница в данном случае – притча о бесплодности религиозной системы. Проклятием смоковницы Иисус выносит приговор существующей религиозной системе. Он буквально говорит: эта система бесплодна, она должна умереть. Но речь не только о Ветхом Завете. Иисус говорит об образе религиозного мышления. Храм построен, потому что Бог так велел, жертвы приносим, потому что Бог так велел – в законе Моисея написано. Более того, получается, Христос вынес приговор всем религиозным чаяниям народа. Фактически это приговор и людям.

Сегодняшняя ситуация в храме в точности повторяет сложившуюся на тот момент. Обоснования, которые приводятся в Ветхом Завете фарисеями в их защиту, сегодня так же преподносятся церковью.

То, что совершает Иисус, – смена парадигмы. Новый Завет – принципиально новая, качественно другая парадигма. Старое должно уйти, умереть. Но смена парадигмы на кардинально новую не означает, что старая сразу умерла. Она еще будет продолжать жить. По сути, это естественный отбор. Этот закон природы многим кажется жестоким. Если какое-то живое существо «не уродилось», мы говорим – ну что же, если родился, пусть живет. А естественный отбор говорит: пусть живет, но его съест волк, и он не оставит потомства.

В истории со смоковницей и храмом Иисус обозначил эволюционный принцип: нет плодов – умри. Более того, нет плодов – есть специальное место, где потихонечку догнивает все то, что не приносит плодов, – та самая геенна. С этим связаны притчи про десять талантов, сеятеля и т. д. Идея одна: если ты не выбираешь жизнь, ты выбираешь смерть. И если нет плодов – это не кара, не наказание и не гнев божий, который пытается изничтожить грешника. Это просто закон жизни: если у тебя нет плодов, тебе незачем жить.

О каких же плодах идет речь? В книге «Пастырь» Ерма предлагается идея строительства храма, где каждый человек является камнем, который либо пригоден, либо не пригоден для постройки. Пригодные – те, кто живет согласно духу. Одно время «Пастырь» Ерма был частью канона Нового Завета. Стругацкие в «Граде обреченном» вкладывают в уста одного из героев идею строительства подобного храма, только строится он не из людей, а из поступков, открытий, великих достижений человеческого духа. Разобраться в собственной душе и послужить строительству такого храма – и есть плоды. Строя храм, преодолевая ограничения своего существа, открывая новые горизонты духа, мы становимся частью этого храма, мы строим его из самих себя.

С 22-го стиха прямая речь Иисуса, скорее всего, не относится к непосредственно описываемому моменту. Возможно, это разрозненные высказывания из устного источника, который лежал в основе Евангелия от Марка. Это не единственный случай, когда евангелист объединяет в один блок похожие речения. Так называемая нагорная проповедь (с пятой по седьмую главы Евангелия от Матфея) выглядит как единая прямая речь, якобы произнесенная на какой-то горе. На самом деле это сборник разрозненных высказываний Иисуса, объединенных общей темой. Это просто работа с материалом – нужно было как-то включить в текст сохранившиеся высказывания, тогда как никаких подробностей об обстоятельствах, в которых это прозвучало, не сохранилось (напомню, что из евангелистов только Иоанн мог быть свидетелем этих событий, все остальные писали с чьих-то слов, включая Марка, который писал со слов Петра). Итак, с 22-го стиха мы как будто бы читаем ответ Иисуса на реплику Петра, что проклятая им смоковница засохла.

Мк. 11:22–26 «Иисус, отвечая, говорит им: имейте веру Божию, ибо истинно говорю вам, если кто скажет горе сей: поднимись и ввергнись в море, и не усомнится в сердце своем, но поверит, что сбудется по словам его, – будет ему, что ни скажет. Потому говорю вам: все, чего ни будете просить в молитве, верьте, что получите, – и будет вам. И когда стоите на молитве, прощайте, если что имеете на кого, дабы и Отец ваш Небесный простил вам согрешения ваши. Если же не прощаете, то и Отец ваш Небесный не простит вам согрешений ваших».

Обратите внимание, что Иисус не совершает чуда с передвижением горы, а только говорит о такой возможности – отправить ее в море. В одном древнем патерике есть эпизод, где два монаха обсуждают этот текст. Один из монахов уже очень просветленный, и он просто цитирует его другому монаху, пытаясь чему-то его научить, и в процессе цитации ближайшая гора передвигается на другое место. Монах обращается к горе и говорит, что он не приказывал ей перемещаться, а просто цитировал текст, и велит ей встать на место, и гора возвращается обратно. В общем, патерик предлагает версию, согласно которой даже цитация текста может передвинуть гору, если есть достаточно веры. Если мы принимаем логику патерика, то при словах Иисуса тоже должна была передвинуться какая-то гора, ведь Иисус не просто цитирует текст, а пытается что-то продемонстрировать, но гора, однако, никуда не двигается. Это не значит, что у Иисуса нет силы, просто его слова метафоричны.

Речь идет про «эту гору», то есть гору Сион – ту самую, на которой стоит Иерусалим и находится храм. Говоря, что все это любой может ввергнуть в море, Иисус обесценивает храм. То есть он утверждает, что если у человека достаточно много веры, то вся эта история с храмом, святым градом, всем этим могуществом, которого чают ученики, не имеет никакого значения – все это можно выкинуть в море. Если веры нет, не получится отказаться от всего этого. Но если вера есть и нет сомнений – не нужен ни святой град, ни храм. Вспомним, что и в эпизоде со смоковницей под деревом, не приносящим плодов, подразумевается тот самый храм. Иисус очищает храм от торгующих, показывая этим, что на самом деле в нем происходит. Проклиная смоковницу, Иисус фактически проклинает весь образ жизни, не приносящий плодов. Подобные слова, обесценивающие храм – а их было немало у Иисуса, – и будут потом служить поводом для обвинений, что он хотел разрушить храм.

Стих 24 переведен неправильно. «Потому говорю вам: все, чего ни будете просить в молитве, верьте, что получите, – и будет вам». В оригинальном тексте в словах, переведенных как «верьте, что получите», используется грамматическая форма, подразумевающая, что действие уже совершено. В переводе должен использоваться глагол «получили», а не «получите». То есть стих 24 должен звучать так: «Все, чего ни попросите в молитве, верьте, что вы это получили, и будет вам». Фраза «верьте, что получите» подразумевает какое-то откладывание и ожидание, а фраза «верьте, что получили» – убеждение. То есть, если вы действительно верите, то, помолившись, должны быть убеждены в том, что это уже есть. Тогда какое-то продолжительное, длительное вымаливание, которое принято практиковать, свидетельствует о том, что молящийся не поверил на самом деле.

В стихах 25–26 прослеживается связь с молитвой «Отче наш». Очевидно, что они не имеют отношения к предыдущему тексту, но почему-то вставлены сюда, чтобы уточнить предыдущую мысль. Разберемся, почему евангелист решил их объединить и какого эффекта хотел этим добиться. «И когда стоите на молитве, прощайте, если что имеете на кого, дабы и Отец ваш Небесный простил вам согрешения ваши. Если же не прощаете, то и Отец ваш Небесный не простит вам согрешений ваших». Любые наши просьбы и молитвы подразумевают какие-то интересы, которые мы хотим удовлетворить, но наши интересы не всегда согласуются с интересами других людей. Когда мы просим чего-то для себя, мы никогда не задумываемся о том, как это может повлиять на судьбы других людей. Может быть, чтобы у одного появилось то, о чем он просит, нужно, чтобы у кого-то другого что-то изменилось не в лучшую сторону. Кроме того, наша просьба может подразумевать чье-то наказание, чье-то воспитание, вообще вмешательство в чужую жизнь. Возможно ли согласовать все противоречивые человеческие желания? Иисус говорит, что все, чего мы просим, обязательно исполнится, но при двух условиях: если это не нарушает интересов других и не противоречит замыслу Бога. Поэтому речь здесь идет о прощении. Человек, не прощающий других, пытается подстроить мир под себя, думает не о целом, а о себе, не осознает себя частью целого, и Бог не будет выполнять желание такого человека. А если человек чувствует себя в единстве со всеми, он не сможет просить в ущерб интересам других. Поэтому условие «прощайте согрешения другим, чтобы и Бог простил вам» – это про то, что, испрашивая что-то для себя, ты всегда должен думать об интересах целого.

В этом ключе выглядит странной вообще вся молитвенная практика, когда мы просим чего-то для себя. Что мы можем знать такого, чего не знает Бог? Можем ли мы быть уверены, что наши желания точно не вступят в противоречие с желаниями других? Напрашивается только один вывод: единственная возможная молитва – «пусть будет Твоя воля» и благодарность за то, что есть. Все остальное будет попыткой что-то навязать Богу, что-то вроде: «Слушай, я тут подумал, что-то у тебя не очень хорошо в мире вот здесь устроено, я хочу внести рационализаторское предложение, обрати внимание, пусть там архангелы подсуетятся». В общем, если довести эту мысль до логического конца, все наши долгие молитвословия превращаются в какой-то фарс, бесконечный театр. И, кстати, в другом месте мы прочитаем слова Иисуса, что не стоит умножать слов на молитве (Мф. 6:7), потому что и Господь так знает, что вам нужно.

Мк. 11:27–33 «Пришли опять в Иерусалим. И когда Он ходил в храме, подошли к Нему первосвященники и книжники, и старейшины и говорили Ему: какою властью Ты это делаешь? и кто Тебе дал власть делать это? Иисус сказал им в ответ: спрошу и Я вас об одном, отвечайте Мне; тогда и Я скажу вам, какою властью это делаю. Крещение Иоанново с небес было, или от человеков? отвечайте Мне. Они рассуждали между собою: если скажем: с небес, – то Он скажет: почему же вы не поверили ему? а сказать: от человеков – боялись народа, потому что все полагали, что Иоанн точно был пророк. И сказали в ответ Иисусу: не знаем. Тогда Иисус сказал им в ответ: и Я не скажу вам, какою властью это делаю».

Типичный еврейский диалог. «Скажите Мойша, почему вы, евреи, всегда отвечаете вопросом на вопрос? – А почему-таки вас это интересует?» Здесь важно понять, о чем спрашивают первосвященники, книжники и старейшины. Мы, забывая контекст, представляем, что они имеют в виду все подряд дела, о которых мы прочитали, но на самом деле их интересует эпизод очищения храма. Они спрашивают примерно это: «Кто тебе дал право очистить храм, ты это от себя или тебя кто-то послал?» В наше время спросили бы так: «Кто благословил тебя наводить порядок в храме? Кто благословил критиковать Церковь?» Если никто не благословил, тогда это все следует расценивать как отсебятину и самомнение, хотя надо смиряться. И тогда, значит, можно по-прежнему делать в храме все то же самое, что и было. Они анализируют не само очищение храма, чтобы определить как верное или неверное, они лишь хотят знать, какой авторитет за этим стоит. Это, конечно, провокация.

Иисус вошел в Иерусалим несколько дней назад, он волнует народ, раздражает книжников, первосвященников и старейшин, но до сих пор восстания не происходит, нет никаких активных действий. Чтобы было в чем его обвинить, он должен провозгласить себя мессией, царем Израиля, тогда его можно будет арестовать и сдать прокуратору, поэтому они пытаются его спровоцировать. Однако же Иисус тоже из этого самого народа, и он отвечает вопросом на вопрос: «Крещение Иоанново с небес было, или от человеков?» Народ почитает Иоанна как пророка за его учение и его дела. У самих первосвященников, книжников и старейшин отношение к нему сложное. Они ему не поверили – не поддержали его, ничего не сделали в его защиту, в результате Иоанна посадили в тюрьму и отсекли голову. Если сейчас они признают, что его крещение было от Бога, возникнет вопрос, почему они ему не помогли. А если признают, что оно было «от человеков», вызовут недовольство народа, который так не считает. И тот, и другой ответ содержит ловушку для них, поэтому первосвященники, книжники и старейшины выбирают ответ «не знаем». И тогда Иисус предлагает им и в отношении его действий также не знать.

Кому решать, какое действие от Бога, а какое не от Бога? Ни у одного из пророков не было бумажки, в которой Господь написал: «Это мой посланец». Ни у кого из них не было специального патента. Каждый пророк приходил и говорил то, что считал нужным. И ему либо верили, либо нет. Как определить действия Иисуса, который очищает храм, изгоняет торгующих, – это от Бога или нет? Если мы решили, что это справедливые, правильные по сути действия, – для нас они от Бога. Если мы ищем какие-то доказательства, какое-то специфическое благословение, особые права на то, чтобы совершить очевидное, значит, мы уже не согласны с происходящим. В общем, Иисус говорит вот что: вам решить, кто здесь прав. Если вы сомневаетесь, что нужно было очистить храм, тогда все то, что я делал, не от Бога. Тогда, получается, от Бога было все, что здесь происходило до этого. Фактически Иисус говорит им: «решайте сами».

Мк. 12:1–9 «И начал говорить им притчами: некоторый человек насадил виноградник и обнес оградою, и выкопал точило, и построил башню, и, отдав его виноградарям, отлучился. И послал в свое время к виноградарям слугу – принять от виноградарей плодов из виноградника. Они же, схватив его, били, и отослали ни с чем. Опять послал к ним другого слугу; и тому камнями разбили голову и отпустили его с бесчестьем. И опять иного послал: и того убили; и многих других то били, то убивали. Имея же еще одного сына, любезного ему, напоследок послал и его к ним, говоря: постыдятся сына моего. Но виноградари сказали друг другу: это наследник; пойдем, убьем его, и наследство будет наше. И, схватив его, убили и выбросили вон из виноградника. Что же сделает хозяин виноградника? – Придет, и предаст смерти виноградарей, и отдаст виноградник другим. Неужели вы не читали сего в Писании: камень, который отвергли строители, тот самый сделался главою угла; это от Господа, и есть дивно в очах наших. И старались схватить Его, но побоялись народа, ибо поняли, что о них сказал притчу; и, оставив Его, отошли».

Если учесть исторический контекст, то, что здесь описывается, формально могло быть. То есть действительно хозяин мог уйти, сдав землю в аренду, чтобы на ней кто-то хозяйничал, и получать арендную плату. Это как сегодня сдавать квартиру в Москве, а самому жить где-нибудь в Гоа. Если вы будете таким хозяином квартиры, которому однажды не переслали арендную плату, вы, скорее всего, не станете подсылать разных доверенных лиц одного за другим, а что-то предпримете, чтобы больше не иметь дела с этими арендаторами.

«Они же, схватив его, били, и отослали ни с чем. Опять послал к ним другого слугу; и тому камнями разбили голову и отпустили его с бесчестьем. И опять иного послал: и того убили; и многих других то били, то убивали». Здесь описан очень странный арендодатель. Его полномочных одного за другим бьют, убивают, а он продолжает к ним кого-то посылать. При этом, когда убили многих слуг, он посылает еще и сына. А надо заметить, что в это время действует древнее право, в котором есть понятие «выморочное имущество». Согласно этому праву, земля, принадлежащая роду, все представители которого умерли, объявлялась выморочной. Она должна была некоторое время постоять свободной в ожидании возможных наследников, а после этого отдавалась тому, кто первым заъявил на нее права. То есть виноградари, которые на этой земле уже живут и работают, запросто могли бы завладеть этой землей, уничтожив наследников. Так что, если не знать контекста, прямое прочтение кажется странным. Но мораль притчи в том, что рано или поздно хозяин придет и наведет порядок. Кого же подразумевает Иисус под виноградарями и хозяином земли?

Виноградник – это некоторое хозяйство, а виноградари – те, кто поставлен, чтобы собирать плоды и отдавать хозяину положенную плату. Виноградари не владеют хозяйством, их права временны: земля дана им в аренду, и они должны приносить доход. Но вместо этого виноградари решают, что они могут распоряжаться виноградником как хотят, и ведут себя так, будто они здесь хозяева, будто они здесь не на временных правах, а на постоянных. Они всячески пытаются закрепить свое положение на этой земле. Это – общечеловеческая черта. Мы уверены, что мы здесь в своем праве, что все то, что мы имеем, принадлежит нам, и мы распоряжаемся этим как полновластные хозяева. Виноградник – это наша жизнь, планета Земля и все, что здесь есть, а виноградари – это все мы, и мы здесь не на постоянных правах, на временных. Каждый считает, что владеет каким-то имуществом, например, участком земли, но на этой земле уже жило множество людей, которые были уверены, что она принадлежит им. Времена меняются, земля переходит из рук в руки, и кто знает, что будет здесь через сто лет и кому она будет принадлежать, и что будет на месте того жилища, которое мы считаем своим. Даже наше тело нам не принадлежит. Все, из чего оно состоит, все частицы, из которых оно построено, находятся в процессе постоянного круговорота. Мы состоим из атомов, которые были когда-то частью чего-то другого, и то, из чего сделаны мы сегодня, когда-то станет частью других. Состав клеток в человеческом организме полностью обновляется в течение семи лет. То есть от того тела, которое было при рождении, давно уже не осталось ничего – его элементы стали частью окружающей среды, и во взрослом человеке нет ни одной клетки от ребенка, которым он родился. Все, что когда-либо было клетками нашего тела, разложится и станет частью мира – частью дерева, а может быть, собаки или птички, а может быть, насекомого, а может, частью другого человека. Мы – не хозяева даже собственной материи, в которой мы живем, не говоря уже обо всем остальном, чем мы стремимся овладеть. Это все дается нам во временное пользование, как виноградник виноградарям. Согласно притче, этот виноградник мы берем в аренду и должны приносить какой-то плод. Арендодатель, давший нам его в пользование, ожидает плату. Содержать виноградник в порядке – это обязанность, но нужна и плата – плоды.

Когда речь идет о плодах, которые мы должны принести, есть соблазн подумать о детях как плодах. Однако это ловушка. Дети могут быть как вкладом в развитие, так и вкладом в наше собственное эго. Вспомните другие слова Иисуса: «И всякий, кто оставит домы, или братьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли ради имени Моего, получит во сто крат и наследует жизнь вечную» (Мф. 19:29). Это о том, что попытка привязаться к дому и близким неизбежно привязывает нас к нашему эго.

Если мы по-настоящему вкладываемся в жизнь своего виноградника, то плодами может быть его совершенствование. Наша жизнь не должна быть жизнью потребителя, она должна быть жизнью человека, который что-то взращивает. Не случайно во всех этих притчах – про виноградник, сеятеля, поля, колос – используются образы, подразумевающие рост. Если смоковница не приносит плодов – долой. Взял в аренду виноградник, не приносишь плодов – умри. То, что мы здесь читаем, не имеет ничего общего с популярным сейчас представлением, что нужно просто быть собой. Этой притчей Иисус говорит, что Бог ждет от человека роста и дает ему это все, чтобы он вырос. Вспомним притчу про таланты (Мф. 25:14–30). Их можно только приумножать. А можно ли их сохранить и ничего не делать? Можно, но это – смерть. Человек должен приумножать таланты, вкладывать свою жизнь в то, чтобы изменить мир.

Если ты ничего для этого не делаешь, ты тот самый арендатор, который просто пользуется виноградником и ничего не возвращает. Тогда к тебе начинают посылать всевозможных слуг. В этих образах можно увидеть пророков, если понимать примитивно, а можно все то, что подталкивает тебя, все, что заставляет задуматься о смысле жизни, о том, на что стоит потратить отпущенное время, о том, что останется после тебя и какую пользу ты можешь принести. Это все, что напоминает тебе о твоей временности: разные события, люди. Слуги твердят: ты здесь временно, и миссия твоя рано или поздно закончится. И единственное, что ты можешь сделать сейчас, – это вложиться в эту свою временную миссию. И если игнорировать этих слуг, рано или поздно пришлют «сына возлюбленного», то есть какой-то очевидный знак, который поставит тебя лицом перед выбором и заставит решать, кто ты здесь и что ты конкретно предпочитаешь: только себя и свою жизнь или все-таки ты помнишь о том, что ты здесь не один и не навсегда. «Возлюбленный сын», если обратиться к архетипам, – это твоя сущность, твоя самость, твое подлинное Я, настоящая идентичность – идентичность, которая включает не только твое эго, но и весь мир. И если ты отказываешься от этого самого главного знака, ты фактически подписываешь себе собственный смертный приговор. Хозяин виноградника придет, предаст смерти виноградарей и отдаст виноградник другим. То есть все то, на что мы рассчитывали и что считали своим, просто перейдет другим работникам, и история повторится. Хозяин найдет таких работников, которые будут выполнять свою миссию.

«Неужели вы не читали сего в Писании: камень, который отвергли строители, тот самый сделался главою угла». Краеугольный камень – это камень, который не ложится в стены, не подходит в нашу стройную систему, неудобный. Мы его отвергаем, выкидываем, он нам мешает, но в итоге именно он способен стать основой фундамента. Это метафорично. Мы всегда выкидываем из жизни то, что нам неудобно, а именно оно становится настоящим основанием. То, что неудобно, нужно интегрировать в свою жизнь, а не отвергать.

«И старались схватить его, но побоялись народа, ибо поняли, что о них сказал притчу; и, оставив его, отошли». Первосвященники поняли, что он говорит о них, потому что они сопротивляются естественному ходу вещей, отвергают неудобное, сопротивляются развитию – внешнему, внутреннему. Это сопротивление той самой эволюции, а если ты отказываешься от роста, то гибнешь. Человек выбирает между геенной и некоторым новым уровнем развития. Мы свободны в выборе: мы можем ничего не делать, имеем полное право, но, если смоковница не приносит плода, она засыхает, и, если виноградари не отдают плату, они умирают. Если же мы приносим плод, то есть делаем свой вклад в единый процесс жизни, мы остаемся частью жизни – как-то иначе, по-новому остаемся. Отсюда тема воскресения (к ней мы еще вернемся).

Быть частью единого процесса жизни – вот о каком вкладе идет речь. А чтобы быть частью единого процесса, неизбежно нужно научиться принимать и понимать других людей, принимать и понимать мир таким, какой он есть, – весь мир, который тебя окружает. Это и есть бесконечный урок: смотри вокруг и учись принимать все, что здесь есть, потому что пока ты с чем-то здесь воюешь, сражаешься, пока пытаешься зацепиться здесь за самого себя, ты неизбежно попадаешь в ловушку, ты не можешь понять других. Чтобы стать частью единого процесса жизни, нужно прощать всех и принимать эту жизнь со всеми ее краеугольными камнями.

Мк. 12:13–17 «И посылают к Нему некоторых из фарисеев и иродиан, чтобы уловить Его в слове. Они же, придя, говорят Ему: Учитель! мы знаем, что Ты справедлив и не заботишься об угождении кому-либо, ибо не смотришь ни на какое лицо, но истинно пути Божию учишь. Позволительно ли давать подать кесарю или нет? давать ли нам или не давать? Но Он, зная их лицемерие, сказал им: что искушаете Меня? принесите Мне динарий, чтобы Мне видеть его. Они принесли. Тогда говорит им: чье это изображение и надпись? Они сказали Ему: кесаревы. Иисус сказал им в ответ: отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу. И дивились Ему».

Поскольку учение Иисуса и его поступки не очень удобны первосвященникам, они пытаются его каким-то образом спровоцировать. Давайте разберемся, в чем здесь провокация. Подать в римском государстве платится римской монетой, и это для евреев проблема. Дело даже не в том, что римляне – оккупанты, а в том, что на монете изображен цезарь и написано «Тиберий, сын божественного Августа». В общем, монета откровенно языческая. Даже держать в руках такую монету еврею непозволительно – она «нечистая», идолопоклонническая. Платить подать, да еще и такой монетой – верх национального унижения, причем не только политического, но и религиозного. В нее нужно вложить свой труд, а потом отдать цезарю, тем самым признавая его право на это и первенство в вопросах веры. Каждый раз, выплачивая такую подать, еврей фактически совершает религиозное преступление – как бы поклоняясь языческим богам. Любопытно, что к Иисусу с этим вопросом приходят вместе фарисеи и иродиане. Фарисеи – партия, которая появилась в период вавилонского пленения, то есть на момент повествования это сравнительно новое религиозное течение (впоследствии на нем будет выстроена синагогальная культура, которая станет соперницей храмовой). Фарисеи сильно ориентированы на закон и Писание. А вот иродиане – это прагматики, отнюдь не религиозная партия в отличие от фарисеев и саддукеев. Иродиане – политическая партия, команда Ирода-царя, марионетки Римской империи, то есть они способствуют процветанию римской власти. Когда иродиане приходят к Иисусу с вопросом «платить кесарю или нет», их позиция очевидна: естественно, платить. Задавая этот вопрос, они хотят понять, за римскую власть Иисус или против. Если против – добро пожаловать на допрос к прокуратору. Фарисеи как ревнители закона должны были придерживаться точки зрения, что кесарю платить не следует, ведь это противоречит закону, но публично они всегда заявляют, что подать платить нужно, ведь если не платить, это обернется бедами, восстаниями, казнями, войной. Это, кстати, во многом напоминает позицию современной церковной организации по вопросам, связанным с документами, ИНН, штрих-кодами: в кулуарах постоянно идут разговоры, что все это к концу света, к антихристу, но официальная позиция – можно. В общем, казалось бы, иродиане и фарисеи солидарны по вопросу «платить подать или нет», но, задавая его вместе, они ставят вопрошаемого в тупик. Если Иисус скажет, что платить нужно, иродиане будут удовлетворены, а фарисеи будут довольны таким ответом только с виду: ведь если человек, претендующий на статус мессии, говорит, что нужно платить подать, значит, он не собирается свергать власть римлян, то есть никакой он не мессия. Если же Иисус ответит, что платить не нужно, монета языческая, и держать ее в руках – это акт идолопоклонства, а римляне – оккупанты, тогда ему не миновать ареста иродианами.

«Но Он, зная их лицемерие, сказал им: что искушаете Меня? принесите Мне динарий, чтобы Мне видеть его. Они принесли. Тогда говорит им: чье это изображение и надпись? Они сказали Ему: кесаревы. Иисус сказал им в ответ: отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу. И дивились Ему». На монете действительно был изображен кесарь. В древней культуре легитимность той или иной валюты обеспечивалась изображением человека, которое было на монете. То есть фактически гарантом стабильности монеты было не римское государство, а конкретный человек – в данном случае цезарь Тиберий. Формально все золотые монеты, на которых было изображение цезаря, принадлежали ему в буквальном смысле слова: изображение выполняло функцию личной подписи, доказывавшей принадлежность подписавшему. Изображение гарантировало, что это золото – настоящее и чистое – и может ходить на территории этой географической области, обмениваться на разнообразные блага, ресурсы и услуги. Это золото принадлежит цезарю, даже если лежит в кармане какого-то человека, а так как все услуги и ресурсы обмениваются на его золото, то и жизнь всех людей тоже как бы принадлежат цезарю.

Итак, что отдавать цезарю – понятно: монету, на которой стоит изображение цезаря. Если продолжать аналогию, Богу надо отдавать ту монету, на которой стоит изображение Бога. Здесь мы возвращаемся к первой книге Библии, к первой книге Торы – к Бытию, и вспоминаем, кто носит на себе изображение Бога: «И сотворил Бог человека по образу Своему и по подобию» (Быт. 1:26). Иными словами, та самая ценность, та самая валюта, на которой стоит изображение Бога – образ Бога, отпечаток, чеканка Бога – это и есть сам человек. Монета, на которой стоит изображение цезаря, принадлежит цезарю. Монета, на которой стоит изображение Бога, принадлежит Богу. Таким образом Иисус переводит дилемму в другое измерение: из категории обвинения в идолопоклонстве в духовную сферу. Теперь никакой проблемы нет: золото цезаря – отдавайте его цезарю, пусть забирает свое золото. А то, что принадлежит Богу, то есть самого себя, нужно отдавать Богу. В контексте божественного промысла быть человеком, который отдает Богу то, что принадлежит Богу, – значит быть собой, потому что только в этом случае человек соответствует собственному призванию и собственной ценности. Не соответствовать образу Бога, не принимать его в себе – это и значит не отдавать Богу Божье. Ну и рано или поздно золото, которое не соответствует эталону, переплавляют, очищая от чуждых примесей, в процессе переплавки шлак выгорает, золото остается. Кстати, в этом ключе вся тема с огнем (геенна, огненное озеро) предстает немного по-другому: это не вечные мучения, а процесс очищения. Ненужное сгорит, ценное останется. И это в чистом виде эволюционный принцип, о котором спустя время в другом контексте расскажет Чарльз Дарвин.

Чтобы правильно понять метафору монеты, принадлежащей Богу, надо пояснить еще кое-что. Если мы представляем Бога как отдельное существо, выселяем его куда-то за пределы нашего мира, то образ монеты подразумевает, что человек – своего рода заложник у Бога. Но в христианском дискурсе Бог не где-то далеко, Бог – внутри нас. То есть человек – заложник не у кого-то запредельного, а только у самого себя. Так же как молоток, например, – заложник того, что он молоток. Ты, конечно, можешь сказать «я не хочу быть молотком», но ты – молоток, а значит, должен выполнять функцию молотка. А если ты человек – образ Бога, – значит, ты должен соответствовать этому образу. Это не долг перед кем-то, кто нас сотворил и ждет результата, а буквально долг перед самими собой. То есть это не вопрос наказания, расплаты перед кем-то вне тебя, кому ты обязан. Вся эта история – о выборе: либо отказаться от образа Бога в себе и стать навечно безызвестным, либо принять его и обрести вечную жизнь в нем. Этот выбор – и есть наша свобода. Свобода человека не абсолютна. На каждом уровне развития она сильно меняется и усложняется: чем выше уровень, тем больше свободы и автоматически больше ответственности. Как только появляются новые возможности, сразу появляются и новые обязанности – свободы без ответственности не бывает. Можно грустить, переживать, закрывать на это глаза, убегать обратно в счастливое прошлое. Но только вечная жизнь не позади, а впереди. Каждый раз, достигая нового уровня сознания, вы теряете беззаботность прошлого уровня, но приобретаете гораздо больше. И самая главная вершина, к которой здесь человека постоянно призывают, – стать Богом. Для этого и причастие, воплощающее идею обожения.

В этом ключе на фоне идеи подобия человека Богу особый смысл приобретает догмат о Троице. Мало кто задумывается о смысле этого догмата, его воспринимают как какую-то техническую информацию. Но идея Троицы сильно отличает христианское учение от ветхозаветного, существенно меняя образ Бога. Согласно этому догмату, Бог – одновременно единая сущность и три разных ипостаси-личности, которые обладают собственными уникальными особенностями и характеристиками, но при этом – это не три Бога, а одно существо. То есть догмат о Троице утверждает один принцип: Бог – это единство во множестве. Божественные ипостаси взаимно объединяются божественной любовью, при этом используется одно из греческих слов, которые у нас переводятся как «любовь», – слово «эрос», заметьте, не «агапе» [88]. Есть даже термин «Божественный Эрос», на эту тему писали христианские мистики, например, Дионисий Ареопагит. Лица Троицы объединены божественной любовью. И любовь, которая объединяет три ипостаси в одну божественную сущность, – это и есть сам Бог. Поэтому мы говорим: «Бог есть любовь». Единство во множестве означает, что каждый из них является и самим собой, и единым целым. Человек устроен точно так же: много личностей-ипостасей, но единая человеческая природа. Мы разделены постоянными распрями, войнами, спорами, интересами и много чем еще. И самая главная задача, к которой нас постоянно возвращает евангельский текст, – собраться воедино, стать единым целым, телом Церкви, где все соединены друг с другом божественной любовью. Когда несколько человек объединяются на основе настоящей любви, каждый сохраняет свою индивидуальность, но в то же самое время они образует единое целое. Подлинное согласие между ними начинается с принятия одним человеком другого. Принимая других, фактически принимаешь себя. А если других не принимаешь – это означает, что не принимаешь что-то в себе – то, что в психологии называется Тень. С полного принятия начинается путь к единству во множестве, которое необходимо, чтобы то самое Царство Божие, где «волк будет жить вместе с ягненком» (Ис. 11:6), как пишет Исаия, смогло реализоваться. Это и есть самое изначальное понимание Царства Бога: единство всего со всем. «Да будет Бог все во всем» (1Кор. 15:28).

Следом за фарисеями и иродианами с вопросом к Иисусу подходят саддукеи.

Мк. 12:18–27 «Потом пришли к Нему саддукеи, которые говорят, что нет воскресения, и спросили Его, говоря: Учитель! Моисей написал нам: если у кого умрет брат и оставит жену, а детей не оставит, то брат его пусть возьмет жену его и восстановит семя брату своему. Было семь братьев: первый взял жену и, умирая, не оставил детей. Взял ее второй и умер, и он не оставит детей; также и третий. Брали ее за себя семеро и не оставили детей. После всех умерла и жена. Итак, в воскресении, когда воскреснут, которого из них будет она женою? Ибо семеро имели ее женою. Иисус сказал им в ответ: этим ли приводитесь вы в заблуждение, не зная Писаний, ни силы Божией? Ибо, когда из мертвых воскреснут, тогда не будут ни жениться, ни замуж выходить, но будут, как Ангелы на небесах. А о мертвых, что они воскреснут, разве не читали вы в книге Моисея, как Бог при купине сказал ему: Я Бог Авраама, и Бог Исаака, и Бог Иакова? Бог не есть Бог мертвых, но Бог живых. Итак, вы весьма заблуждаетесь».

Саддукеи – это крайне консервативная религиозная партия, фундаменталисты, люди, которые настаивают на почитании Писания, аутентичных древних текстов. Тора не содержит учения о бессмертной душе, воскресении и каких-то духовных сущностях, поэтому в воскресение они не верят. Саддукеи – не атеисты, они – консервативные толкователи Библии. Они просто внимательно читают текст, а в тексте сказано, что человек исчезнет и ничего не останется. В Писании нет учения о бессмертной душе, фарисеи принесли эту идею из вавилонского плена. Сегодня это назвали бы модернизмом, обновленчеством. Фарисеи для саддукеев – самые настоящие обновленцы.

«И спросили Его, говоря: Учитель! Моисей написал нам: если у кого умрет брат и оставит жену, а детей не оставит, то брат его пусть возьмет жену его и восстановит семя брату своему. Было семь братьев: первый взял жену и, умирая, не оставил детей. Взял ее второй и умер, и он не оставит детей; также и третий. Брали ее за себя семеро и не оставили детей. После всех умерла и жена. Итак, в воскресении, когда воскреснут, которого из них будет она женою? Ибо семеро имели ее женою». Эта история обнажает серьезный логический конфликт. Здесь описывается закон левирата: обязанность младшего брата жениться на вдове старшего, чтобы восстановить род, потому что в контексте Ветхого Завета именно род мыслился как единственный способ бессмертия. Ситуация, которую описывают саддукеи, – для них аргумент против воскресения: ведь если женщина, бывшая при жизни женой семерых, будет женой их всех, когда все воскреснут, то это разврат. Любопытно, что здесь описана ситуация, где семеро братьев берут одну и ту же жену. Тексты Библии, например «Книга Руфь», доказывают, что в реальности закон левирата соблюдался не всегда, мало кто хотел брать за себя жену умершего брата. И дело не в том, что она старая или некрасивая, а в том, что это финансово невыгодно. Нужно взять на себя заботу о вдове, сделать ее женой, родить с ней детей, но эти дети не будут считаться твоими, и имущество ребенка, заботу о котором берешь на себя, не становится твоим. Никому этого не хотелось. Кстати, в истории про Онана (Быт. 38:1–10) Бог карает его не за акт мастурбации, а за то, что он не хочет, чтобы у женщины, доставшейся ему по закону левирата, родились дети. В общем, закон этот исполнялся, но не всегда и не настолько добросовестно. Поэтому история о семи братьях, женившихся на одной, выглядит несколько неправдоподобно. Вряд ли кто-то стал бы жениться на женщине, которая свела в могилу хотя бы трех его братьев. В реальности такое представить очень сложно, как и сюжет притчи про виноградник, в который хозяин продолжал посылать слуг, хотя их всех убивали.

«Иисус сказал им в ответ: этим ли приводитесь вы в заблуждение, не зная Писаний, ни силы Божией? Ибо, когда из мертвых воскреснут, тогда не будут ни жениться, ни замуж выходить, но будут, как Ангелы на небесах. А о мертвых, что они воскреснут, разве не читали вы в книге Моисея, как Бог при купине сказал ему: Я Бог Авраама, и Бог Исаака, и Бог Иакова? Бог не есть Бог мертвых, но Бог живых. Итак, вы весьма заблуждаетесь». На самом деле прямо на вопрос, чьей женой будет та женщина после воскресения, Иисус не ответил. Но подразумевается, что ничьей, потому что после воскресения все «будут, как Ангелы на небесах». Это для саддукеев не аргумент, потому что в Торе никаких ангелов нет. Слово «ангел» обозначает там буквально «вестник, почтальон». Образа ангела как существа с крыльями в Библии нет, кроме одного места у Иезекииля – у него были женщины с крыльями, но это уже позднейшие тексты – не Тора, а Танах. Саддукеи представляют воскресение материалистично и натуралистично, мыслить иначе им не позволяет их взгляд на мир. И примерно на том же настаивает догматика: мы должны воскреснуть в своих телах. Но здесь возникает такой же вопрос, как у саддукеев про жену: а как будем делить наши атомы? Если это те же тела, та же материя, то и атомы должны быть те же самые. Значит, либо мы понимаем концепцию воскресения неверно, либо это будут другие тела. Суть ответа Иисуса заключается в том, что проблема не решается на уровне, на котором она поставлена, и саму концепцию воскресения саддукеи понимают неверно. После воскресения, как утверждает Иисус, никто не женится и не выходит замуж. Но, к сожалению монахов, которые могут посчитать, что они все предусмотрели и стали как ангелы при жизни, «быть, как ангелы на небесах» вовсе не значит «не размножаться». Кстати, некоторые святые отцы утверждали, что ангелы размножаются. Отцы-каппадокийцы, например, Григорий Нисский, писали, что ангелы тоже размножаются [89]. В Библии также есть гендерное различие духовных сущностей, например, у пророка Захарии [90]. Дело не в размножении и не в половых признаках. Что же тогда значит «быть, как ангелы на небесах»? Дух живет в мире вечности, а не в мире времени. В мире времени существует динамика, постоянный процесс: познание, самопознание, познание других, соперничество, личная корысть, естественный отбор, эволюция, здесь много вражды, любви, страстей не в значении «грехов», а сильных аффектов. Вне времени – статика, вечность, там собрано все возможное время. Иными словами, в воскресении все будут, как ангелы, потому что не будет вращения колеса сансары [91]. Здесь сразу можно вспомнить, что сансара и есть нирвана [92] или, другими словами, Царство Божие уже здесь и сейчас, и тогда многое станет понятно совсем по-другому. То, чего мы ждем в будущем, находится совсем не в будущем. Царство Бога – не в будущем, а в вечности. Это та самая омега, конечная точка, где все собирается во всей своей полноте.

«А о мертвых, что они воскреснут, разве не читали вы в книге Моисея, как Бог при купине сказал ему: Я Бог Авраама, и Бог Исаака, и Бог Иакова? Бог не есть Бог мертвых, но Бог живых». Значит ли это, что в момент, когда Моисей произносил эти слова, Авраам, Исаак и Иаков были живы? Нет, их тела точно были в земле, это факт, но Бог живет во всем времени сразу. Бог объемлет собой все возможное время. Он живет как в вечности, так и во времени, которое вмещается в эту вечность. Бог везде. Для нас время Авраама, Исаака и Иакова миновало, но у Бога это время никуда не делось. Поэтому все те события, о которых мы здесь читаем и которые изучаем, для Бога не являются прошлым. Это реальность, которая всегда здесь и сейчас. Именно поэтому для Бога прямо сейчас совершается акт начала творения и акт его конца.

В литургии есть такой элемент – эпиклеза [93], смысл которой – претворение хлеба и вина в тело и кровь. В эпиклезе есть момент, который называется анамнесис – воспоминание. После претворения даров в молитве провозглашается: «поминающе убо спасительную сию заповедь, и вся яже о нас бывшая: Крест, Гроб, тридневное Воскресение, на Небеса восхождение, одесную седение, Второе и славное паки пришествие». В анамнесисе мы вспоминаем второе пришествие – то, что в нашей жизни не произошло, потому что литургия – символически та самая конечная точка, омега, где все уже произошло, и мы можем это вспомнить. Литургия буквально постулирует, что она – момент вечности. Поэтому, кстати, литургия совершается в воскресенье, день первый и он же последний, то есть восьмой день, который отображает собой день будущего века.

Итак, ответ Иисуса саддукеям начинается словами «вы сильно заблуждаетесь» и заканчивается словами «вы весьма заблуждаетесь», потому что саддукеи, задающие вопрос о воскресении, обладают примитивным сознанием, обрядовым, и не могут представить воскресение иначе, чем в буквальном смысле – как возвращение в тело. Но то, о чем говорит Иисус, относится вообще к другим реалиям, другим измерениям, другому сознанию, другой категории мышления, где вопрос воскресения по принципу «как делить будем» не стоит. Воскресение, согласно церковному учению, совершается в контексте тела Иисуса. Иными словами, мы воскресаем в Бога. И коль скоро только туда мы и можем воскреснуть, там мы сразу попадаем в единство во множестве, где все теснейшим образом друг с другом взаимосвязано, поэтому и атомы у нас могут быть одни и те же, потому что Тело для всех одно и то же, а не наше – маленькое, личное, за которое мы постоянно так лихорадочно цепляемся своим эго.

Мк. 12:28–31 «Один из книжников, слыша их прения и видя, что Иисус хорошо им отвечал, подошел и спросил Его: какая первая из всех заповедей? Иисус отвечал ему: первая из всех заповедей: слушай, Израиль! Господь Бог наш есть Господь единый; и возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим, и всею крепостию твоею, – вот первая заповедь! Вторая подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя. Иной большей сих заповеди нет».

Это один из самых концептуальных моментов в Евангелии. По этому отрывку понятно, что не все книжники были против Иисуса. Сегодня мы часто забываем о том, что первые его последователи были иудеями, как и те, кто его отверг. Многие принимали Иисуса. Начав распространять его учение среди язычников, эти иудеи фактически принесли в жертву свою национальную идентичность, ведь иудаизм был этноцентричной религией – способом собирания этноса. Книжник спрашивает о главной заповеди, к которой можно свести все остальные. И речь не о десяти заповедях, в Пятикнижии их 613. Многие из них противоречат друг другу, но все даны Богом, поэтому иудеев всегда волновал вопрос приоритета. Книжник хочет услышать от Иисуса, какую заповедь тот считает самой главной. И Иисус называет ту, которая по Ветхому Завету является фундаментальной: «Слушай, Израиль! Господь Бог наш есть Господь единый; и возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим, и всею крепостию твоею» (Втор. 6:4–5). По сути дела, это перефразированная заповедь декалога, однако здесь акцент делается на любви. Надо пояснить, что такое любовь в библейском понимании. Встречая слово «возлюби», мы представляем себе «чувствуй к нему что-то хорошее». Но в ветхозаветном понимании это не про чувства, а про совершенно конкретные действия. Подразумевается определенный императив: ты должен делать то, что сказал Бог: сказал выполнять закон, значит, выполняй. Кто признает этого Бога своим и готов выполнять все, что он говорит, тот выполнит и остальные заповеди, следовательно, эта заповедь – самая главная. В этой формулировке есть несколько интересных уточнений: и всей душой, и всем сердцем, и разумом, и крепостью. Мы их воспринимаем как риторические фигуры. Но нет, это не поэтический прием. «Всей душой» в контексте Ветхого Завета – это не про какую-то субстанционально отдельную душу, это в первую очередь про жизнь человека, которая по библейской антропологии сводится к дыханию. «Всем сердцем» – это буквально всеми внутренностями. В представлении древних любовь не была привязана к сердцу, как у нас сейчас. Там, где сегодня мы читаем перевод «сердцем», в оригинале часто может стоять наименование других органов: иногда это печень, иногда почки, иногда просто утроба. То есть центр жизненной силы человека мыслился просто сосредоточенным внутри – во внутренних органах. «Всем разумением» означает всем мозгом, сознанием, а «крепостию твоею» – всеми делами. То есть «любить Бога» в этой заповеди – буквально полностью принадлежать Богу, отдаться ему. Не случайно у пророков образ отношений с Богом именно таков: как отношения мужчины и женщины, где душа отдается Богу буквально в акте полового соития (и здесь мы возвращаемся к теме Божественного Эроса, кстати). Здесь можно вспомнить «Песнь Песней». Да, полюбить Бога всеми внутренностями, делами, разумом, дыханием – это действительно отдаться, не чувствами, а полностью, без остатка.

Призыв возлюбить Бога часто воспринимается как призыв посвятить себя проповеди, отказавшись от всего в этом мире. Но от такой проповеди людям становится не лучше, а тяжелее. И потому Иисус тут же дает еще один ответ, которого у него не просили, он добавляет: «Вторая подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя. Иной большей сих заповеди нет», как будто это одна заповедь, а не две. Соединяя эти заповеди, Иисус говорит: любить Бога (всем нутром, всем дыханием, всеми делами и всем разумом) ты можешь только одним-единственным способом, и другого нет – делать реальные дела для других людей. При этом возведение храмов, что часто выдается за высшую степень проявления любви к Богу, – не то, чем можно выказать любовь к Богу, потому что (и об этом многократно сказано в Ветхом Завете) это не нужно никому, кроме собственного раздутого эго строителя храма. Если любишь Бога, делай что-то полезное для Бога. А так как Бог в первую очередь внутри человека, это полезное – реальная помощь людям.

Вспомним притчу Иисуса про овнов и козлищ (Мф. 25:31–46), которые встанут по правую и левую сторону от престола славы. Овцы – это те, которые накормили, напоили, одели, дали кров любому из братьев, а в его лице – и Богу, а козлы, соответственно, те, кто не напоил, не накормил и не дал кров тому, кто просил. И ни слова не сказано о проповеди истинного Бога. Встанешь ты по левую или правую сторону – зависит от того, сделал ли ты что-то хорошее для конкретного человека из плоти и крови в этом конкретном мире. Все остальные разговоры о духовности – демагогия. Мы любим представлять духовность как нечто отделенное, отстраненное и внечеловеческое – Великая Пустота, сияние, дух, ангелы бесплотные. Непонятно только, если оно все где-то там, зачем тогда все, что здесь? В контексте этой заповеди и всех остальных притч Иисуса идея духовности, которая где-то там, и Царствия Небесного, которое где-то там, вообще исчезает.

«Возлюби ближнего твоего, как самого себя». Обратите внимание, критерий любви к ближнему – любовь к себе. Невозможно любить других, если ты не любишь себя. Если ты знаешь, как сделать хорошо себе, то знаешь, как сделать хорошо и другим. Если принимаешь себя таким, какой ты есть, сможешь принимать и других. И только тогда ты действительно сможешь доказать, что любишь Бога, потому что Бог – вот в этом во всем, и доказать свою любовь и принадлежность к замыслу Бога можно только через принятие всех форм Бога, в которых он себя в этом мире являет.

Есть множество житийных историй, как под видом нищего к людям приходил Иисус. Все эти истории – сказочные, потому что они пытаются подвигнуть нас к метафорическому понимаю. Но Иисусу нет никакой необходимости превращаться в нищего. Потому что без всякой метафоры в лице каждого человека к нам приходит Бог, даже того, кто крайне неприятен. И в каждом человеке Бог выражает себя по-разному. Если что-то раздражает, не нравится в другом – это повод разобраться в себе: понять, что именно задевает, почему и что можно с этим сделать. Все тесно связано: любишь себя – любишь других – любишь Бога. Если что-то из этой цепочки выпадает, нет и всего остального. Если ты не можешь любить себя, какие бы дела во благо ближних ты ни совершал, это всегда будет невроз. Если любишь только себя, а другим от этого ничего – это эгоцентризм. Если ты рассказываешь, что ты любишь Бога, но никому от этого не хорошо, это просто какое-то лукавство. Настоящая любовь выражается в конкретных действиях по отношению к совершенно конкретным людям. И каждый, кто встречается на твоем пути, – это Бог. И именно так ты должен его рассматривать, даже если он тебе очень не нравится.

Мк. 12:32–34 «Книжник сказал Ему: хорошо, Учитель! истину сказал Ты, что один есть Бог и нет иного, кроме Его; и любить Его всем сердцем, и всем умом, и всею душею, и всею крепостью, и любить ближнего, как самого себя, есть больше всех всесожжений и жертв. Иисус, видя, что он разумно отвечал, сказал ему: недалеко ты от Царствия Божия. После того никто уже не смел спрашивать Его».

Книжник буквально повторяет то, что выше сказал Иисус, но тот отвечает ему странно: «недалеко ты от Царствия Божия». Недалеко – это еще не там. Для понимания истинного смысла книжнику чего-то не хватает: он повторяет слова, но не видит сути. Для книжника это перечень из двух заповедей, которые нужно выполнять по отдельности. Для Иисуса – одно и то же. Как будто Иисус видит одну идею в объеме и описывает ее с разных сторон, а книжник видит две отдельные проекции этой идеи на плоскость. На этом вопросы к Иисусу закончились.

Мк. 12:35–37 «Продолжая учить в храме, Иисус говорил: как говорят книжники, что Христос есть Сын Давидов? Ибо сам Давид сказал Духом Святым: сказал Господь Господу моему: седи одесную Меня, доколе положу врагов Твоих в подножие ног Твоих. Итак, сам Давид называет Его Господом: как же Он Сын ему? И множество народа слушало Его с услаждением».

По переводу синтагмы «сказал Господь Господу моему» совершенно невозможно понять, о чем идет речь. Получается, что Господь сказал самому себе. Там, где мы читаем «Господь Господу», на самом деле стоят разные слова, которые к тому же в зависимости от культурного контекста и времени понимались по-разному. «Сказал Господь» – это буквально «сказал Бог». В оригинале здесь стоит священная тетраграмма YHWH. Слово, переведенное как «Господу», это «адонай» [94], что значит «хозяин, господин». Оно часто используется в Библии для замены тетраграммы, но не в данном случае. С.  С. Аверинцев перевел это место наиболее удачно: «сказал Бог государю моему». Для нашего уха слово «государь» сразу расставляет все по местам. Потому что «государь» – это обозначение очень влиятельного человека, например царя, господина, хозяина, но не Бога. То есть Давид говорит примерно следующее: «Бог сказал моему государю – мессии, великому царю». Если Давид говорит, что мессия – его государь, как же он может быть ему сыном? С другой стороны, мы точно знаем, что Иисус – сын Давида, то есть потомок Давида, и это не подвергается сомнению. У нас есть две родословные в евангелиях, которые достаточно сильно на этом сконцентророваны. То есть Иисус – действительно потомок Давида, но при этом сам Давид называет своего потомка государем. Сталкивая две разных библейских традиции, Иисус демонстрирует народу следующее: все ваши представления о том, как должно выглядеть мессианское царство, мягко говоря, далеки от действительности. Царство Давида – это расцвет еврейской государственности, и это подлинный царь, которого все так ждали. Но мессия, его потомок, не является продолжателем дела Давида. И Давид мыслит своего потомка выше самого себя. Мессия не продолжает его дело: не строит еврейскую государственность, не собирает еврейские колена, скорее, наоборот, разрушает дело Давида, ведь иудеи, последовавшие за ним, отказываются от идеи своей государственности, отдают себя в жертву, растворяются в этом новом порядке. Но это не значит, что он – предатель идеи. Он тот, кто выводит идею на новый уровень.

Мк. 12:38–44 «И говорил им в учении Своем: остерегайтесь книжников, любящих ходить в длинных одеждах и принимать приветствия в народных собраниях, сидеть впереди в синагогах и возлежать на первом месте на пиршествах, – сии, поядающие домы вдов и напоказ долго молящиеся, примут тягчайшее осуждение. И сел Иисус против сокровищницы и смотрел, как народ кладет деньги в сокровищницу. Многие богатые клали много. Придя же, одна бедная вдова положила две лепты, что составляет кодрант. Подозвав учеников Своих, Иисус сказал им: истинно говорю вам, что эта бедная вдова положила больше всех, клавших в сокровищницу, ибо все клали от избытка своего, а она от скудости своей положила все, что имела, все пропитание свое».

«Остерегайтесь книжников» – говорит Иисус, – тех, которые постоянно занимаются толкованием закона: что делать нужно, что делать не нужно. То есть он призывает остерегаться тех людей, которые постоянно будут говорить, как правильно, а как неправильно. Как вы узнаете этих людей? Они любят ходить в длинных одеждах и принимать приветствия в народных собраниях (то есть приветствия принимают, а сами никого не приветствуют), занимать главное место в молитвенных собраниях и сидеть во главе стола на праздничных трапезах.

Естественно, у этого текста есть совершенно конкретный исторический ракурс, и во времена Иисуса не ходили в таких же одеждах, в каких мы ходим сегодня, но у книжников и первосвященников были особые одеяния, точно так же отличавшие их от остальных. Стремление выделиться за счет одежды есть у всех, кто мыслит себя представителем духовности. Возьмем, к примеру, бурятский буддизм – та же история, те же помпезные головные уборы. Ислам – опять же длинные одежды. Современные иудеи – черные сюртуки. Индуисты и кришнаиты – тоже специфические одеяния. Везде, как только начинается история про какую-то высшую духовность, сразу же появляется какой-нибудь специфический наряд. Почему так происходит? Здесь дело прежде всего в уровне человеческого сознания. Вся эта история с нарядами – попытка избежать настоящего понимания, что такое подлинная духовность. Нам свойственно представление, что духовность – что-то не такое, как этот мир. У всех длинных одежд есть одна характерная особенность: они непригодны для обыденной жизни. В такой одежде невозможно работать и вообще неудобно использовать ее повседневно. Поэтому она призвана подчеркнуть, что тот, кто ее носит, как бы не из этого мира. Надо сказать, что у древних монахов никаких мантий не было. Они носили самую простую одежду – одежду рабов. Это был просто плащ-накидка, который служил монаху всем. Современные монашеские одеяния, шелковые, с 40 заглаженными складочками по числу 40 дней поста Иисуса в пустыне – просто надругательство над первоначальной идеей. Первые монахи выбирали плащи из чисто практических соображений. Современная монашеская мантия, тем более ритуальные головные уборы, никаких практических задач не выполняют. Это исключительно атрибут украшения.

Сразу за описанием тех, чьей показной духовности не стоит верить, следует история с вдовой, которая кладет свои последние деньги в сокровищницу, и это не случайно. Иисус пытается донести до нас очень простую мысль: духовность – это не то, что напоказ, это реальные дела. Вот эта вдова пришла и отдала все, что у нее было. Она-то как раз и исполнила заповедь, с которой начинается глава, – полюбила Бога всем нутром своим, всем дыханием своим, всем мозгом и всеми делами. Она сделала все, что могла, потому что правильно понимает суть заповеди о любви к Богу и ближнему – как конкретные дела и всецелое посвящение себя. А вот книжники говорят много слов, но этого не понимают. Дело не в богатстве и бедности, а в том, чему себя посвящаешь, во что вкладываешь свою жизнь. «Сии, поядающие домы вдов» – это о книжниках, которые учат бесправных людей (а вдова – социально уязвимый элемент) быть еще более бесправными. Эта женщина пришла положить в сокровищницу все свое пропитание (хотя по большому счету ей не нужно этого делать – она сама нуждается в помощи), потому что ее так научили книжники: приди и положи последнюю копеечку. Никому от этого не стало лучше, только ей стало хуже.

Так о чем же первая заповедь? Сделай хорошо человеку. Человеку от твоей духовности должно быть хорошо. Если человеку от твоей духовности плохо, вряд ли это стоит называть духовностью.

Мк. 15:16–28 «А воины отвели Его внутрь двора, то есть в преторию, и собрали весь полк, и одели Его в багряницу, и, сплетши терновый венец, возложили на Него; и начали приветствовать Его: радуйся, Царь Иудейский! И били Его по голове тростью, и плевали на Него, и, становясь на колени, кланялись Ему. Когда же насмеялись над Ним, сняли с Него багряницу, одели Его в собственные одежды Его и повели Его, чтобы распять Его. И заставили проходящего некоего Киринеянина Симона, отца Александрова и Руфова, идущего с поля, нести крест Его. И привели Его на место Голгофу, что значит: Лобное место. И давали Ему пить вино со смирною; но Он не принял. Распявшие Его делили одежды Его, бросая жребий, кому что взять. Был час третий, и распяли Его. И была надпись вины Его: Царь Иудейский. С Ним распяли двух разбойников, одного по правую, а другого по левую сторону Его. И сбылось слово Писания: и к злодеям причтен».

Страсти Христовы – одно из важнейших евангельских событий, на которые всегда обращают особое внимание. Им посвящают отдельные богослужения, о них рассказывают произведения искусства. Когда об этом заходит речь, все делают один и тот же акцент, но если посмотреть на это событие несколько в ином ракурсе, можно выйти на другой уровень понимания. В описании распятия и страстей всегда подчеркивается мучительность смерти на кресте и ее особый статус: это смерть позорная. Акцентируя внимание на этом, мы делаем вывод, что это была самая ужасная смерть.

Смерть через распятие действительно была жестокой. Это разновидность удушения. Когда вешают за шею на веревке – это быстрое удушение, а распятие – медленное: в силу того, что человек висит на своих собственных руках, рано или поздно сухожилия и мышцы растягиваются, и происходит удушение из-за сдавливания грудной клетки (то есть сдавливается не дыхательный проход в шее, а сами легкие). Человек мог висеть так несколько дней, пока окончательно не ослабеет, потому что он провиснет на руках только тогда, когда его полностью оставят силы и желание сопротивляться смерти. Прибавьте к этому палящее солнце, птиц, которые, когда человек ослабевал, прилетали выклевывать глаза, насекомых. Кроме того, практиковалось предварительное бичевание, а открытые раны привлекали еще больше насекомых. Хотя в то же время бичевание ускоряло смерть, потому что кровотечение способствует более быстрой смерти. Часто этот эпизод преподносят так, будто Иисус претерпел особые издевательства, но история с избиением и терновым венцом не уникальна. Это была обычная солдатская забава, и такому подвергался не только Христос. Любой приговоренный к смерти фактически лишался гражданских прав, и для воинов, которые служили в императорской армии, издеваться над таким человеком было развлечением. В среду воинов всегда подбирались люди с определенной структурой психики. Когда человека учат быть жестоким, некоторые психические функции по понятным причинам атрофируются, что не мешает расцветать другим комплексам личности. К тому же развлечений в то время вообще было мало, тем более у воинов, не занятых в данный момент на войне. Поэтому издевательства над человеком, лишенным гражданских прав, были вполне обычной историей.

«И давали Ему пить вино со смирною; но Он не принял». Вино со смирной – напиток, притупляющий сознание. Его варили еврейские женщины, чтобы давать идущим на казнь. Это был опять-таки своеобразный акт гуманизма: дозволялось его принимать, чтобы облегчить страдание. Это фактически наркотик, который лишал человека трезвости восприятия. Здесь подчеркивается, что Иисус не принял вино, то есть хотел быть в сознании.

«Распявшие Его делили одежды Его, бросая жребий, кому что взять». Палач всегда получал сапоги казненного или что-то другое из его имущества. Такая традиция была распространена и в средневековой Европе, и на Руси. Для нас сегодня это дико: человек только что был жив, ты его казнил и собираешься носить его одежду. Но речь идет об эпохе, когда одежда была в дефиците. Она была дорогой и было ее немного – буквально только то, что носилось каждый день. Одежда была ресурсом, который покупали единожды и надолго.

Казнь на кресте длилась, как правило, очень долго: человек мог висеть несколько дней. Иногда в виде исключения ради облегчения страданий принималось решение перебить голени казнимым. Это могло быть послаблением в честь праздника или значимого события. Этот эпизод описан в романе Булгакова «Мастер и Маргарита». Перебить голени – это значит лишить человека точки опоры, а такая опора только продлевает страдания. Иисусу голени не перебивали, потому что к тому времени, когда решили это сделать, он уже умер. То есть его смерть произошла сравнительно быстро – за несколько часов, он не страдал несколько суток. Существует предположение, что смерть Иисуса наступила не от удушения. Оно основано на том, что, когда ему проткнули копьем грудную клетку, вытекли кровь и вода (лимфа). Это указывает на разновидность инфаркта, при которой лимфа и кровь расслаиваются и собираются в разные сердечные сумки.

«Был час третий, и распяли его». Третий час – это около девяти-десяти часов по нашему времени. Смерть происходит «до часа девятого» (Мк. 15:33). Таким образом, от распятия до смерти проходит шесть часов, что по меркам казни на кресте относительно немного. Церковный дискурс всегда подчеркивает, что это была самая жестокая смерть, на которую Бог пошел, чтобы искупить грехи человека. Но здесь есть несколько противоречий. Во-первых, сама по себе жестокая смерть на кресте в случае Иисуса не была максимально жестокой. Даже разбойники, которые были распяты рядом с ним, мучились дольше и претерпели еще дополнительную боль из-за перебивания ног. Люди, которых распинали до Христа и после, могли мучиться больше. Поэтому мы не можем утверждать, что была осуществлена самая жестокая форма казни. Во-вторых, действительно ли казнь на кресте по сравнению с множеством других придуманных человеком способов умерщвления является самой жестокой? Пытки и казни всегда были изощренными, люди вкладывали в это дело всю свою фантазию. Вот, например, из довольно распространенных казней древнего мира: человека запирали в ящике, он там же испражнялся и гнил заживо с червями. Было и похуже – посадить на кол, например. И, кстати, это еще более позорная смерть. Многие народы практиковали закапывание живьем или закапывание наполовину, когда голову оставляли снаружи, и человек мучился еще дольше. Была такая восточная форма казни: приговоренного сажали в медного быка и разводили под ним костер. Византия, кстати, этот способ умерщвления переняла и практиковала. Гунны придумали еще одну изощренную форму наказания: человека привязывали в пустыне к столбу, выбривали голову, вешали над ним наполненный водой бурдюк с маленьким отверстием, и вода медленно капала ему на темечко. Человек сходил с ума. В общем, распятие – казнь очень жесткая, но могло быть и хуже. Даже христианские империи зачастую практиковали гораздо более страшные формы казни. В общем, утверждение, что это была самая жестокая смерть и самые страшные страдания, которыми Иисус искупает людей из власти греха, – сомнительно. Было полно людей, которые умирали в еще более страшных муках, однако это не считается спасительным актом.

В том, что Иисус умер именно на кресте, а не как-то иначе, следует обратить внимание на другое. В канонических книгах Ветхого Завета говорится: «всякий висящий на древе проклят» (Втор. 21:23). Этот текст там никак не комментируется, Ветхий Завет не дает никакого объяснения, почему. В Библии есть несколько описаний смерти через повешение на дереве. Одно из них – случай с Авессаломом, который зацепился волосами за дерево и повис на нем, когда спасался бегством с поля боя (2Цар. 18:9–17). Иуда тоже умер на дереве, это была форма самоубийства (Мф. 27:5). Но никто нигде не объясняет, почему висящий на древе проклят, а, например, бросившийся со скалы или заколотый во сне – не проклят. В чем разница? Толкователи ссылаются на фразу о проклятии висящего на древе при попытке объяснить позорность казни на кресте. Но бесчестных форм казней было очень много. Чтобы обесчестить смерть, вообще много не нужно. Можно было просто убить человека и бросить его тело на съедение псам, приставить стражу, чтобы никто не подошел и не посмел похоронить этого человека – для иудейского контекста это было крайне позорно. У апостола Павла неоднократно встречаются ссылки на эту максиму ветхозаветного закона. Он пишет, что Христос понес на себе наказание и проклятие вместо нас, ибо написано «проклят всякий висящий на древе». То есть он принимает на себя проклятие смерти, тем самым нас искупая. Но здесь тоже вскрывается много нелогичных ходов.

Дерево – это довольно-таки древний архетип. Мировое древо присутствует во всех мифологиях, во всех религиях. Более того, мы этот архетип успешно сохраняем и даже привязали его к христианскому празднику Рождества. Наряженная елка с игрушками – не что иное, как символ древа жизни и, что самое интересное, никакого отношения непосредственно к Рождеству оно не имеет. Фактически это языческий рудимент, который перекочевал из одной мифологической системы в другую и выражает те же самые психологические тенденции. Итак, древо жизни – это и есть то самое древо, о котором нужно вспомнить, читая ветхозаветное «всякий висящий на древе проклят». Человеческое сознание усматривает в дереве то, что дает жизнь. Древо жизни есть также отсылка к материнскому архетипу, архетипу великой матери (поэтому «всякий висящий на древе» – это в каком-то смысле застрявший в материнском лоне). Оно дает плоды жизни, а в случае смерти на дереве получается, что на нем – дающем жизнь – висит плод, который представляет собой смерть. Человеческое сознание, встречаяя подобный факт, воспринимало его как противоречие – когнитивный диссонанс. Это как бы надругательство над самой идеей древа жизни, поэтому всякий висящий на дереве в сознании архаичного человека действительно проклят: человек не должен умирать от того, что дает жизнь. Здесь нужна сложная психологическая аргументация, поэтому Ветхий Завет не дает никаких объяснений тезису «проклят всякий висящий на древе»: никто его толком и не понимает, это архетипический сюжет, который воспроизводят, не осознавая до конца.

В книге «Бытие» описаны два дерева: древо жизни и древо познания добра и зла. Одно дает человеку смерть, а другое – жизнь. Как ни странно, подобное разделение довольно условно: это просто попытка человеческой психики расщепить один архетип на два, чтобы в одну из половин выселить все плохое, а в другую поместить все хорошее. Древо познания добра и зла неизбежно становится в человеческом сознании злом, потому что дает знания о зле. А древо жизни – недосягаемым добром. Древо жизни дает жизнь. «И насадил Господь Бог рай в Едеме на востоке, и поместил там человека, которого создал. И произрастил Господь Бог из земли всякое дерево, приятное на вид и хорошее для пищи, и дерево жизни посреди рая, и дерево познания добра и зла» (Быт. 2:8–9). Если Христос умирает на дереве, то это как бы древо смерти. Но мы ведь называем крест и древом жизни, в нем мы буквально отыгрываем тот самый райский архетип потерянного древа жизни. И в этом событии эти две стороны одного архетипа сливаются воедино.

Когда Адам и Ева попробовали плод с древа познания, Господь выгнал их, чтобы они не стали «как один из Нас», отведав с древа жизни. С тех пор, как человека выгнали из райского сада, где он обрел познание добра и зла, он лишен древа жизни и постоянно стремится к нему. «И сказал Господь Бог: вот, Адам стал как один из Нас, зная добро и зло; и теперь как бы не простер он руки своей, и не взял также от дерева жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно. И выслал его Господь Бог из сада Едемского, чтобы возделывать землю, из которой он взят» (Быт. 3:22–23). Возникает ощущение, как будто бы Бог опасается, что Адам и Ева могут стать равными ему. Как будто бы Бог боится некоторой конкуренции. В традиционном толковании указывают на то, что в данном случае выражение «стал, как один из Нас» не про то, что стал подобен нам в своем познании добра и зла, а стал разъединенным, раздробленным. Действительно, он утратил первоначальное единство. Потерянный Рай – это потеря первоначального единства – хотя и досознательного, но все же единства. Отведав с древа познания добра и зла, человек обрел эго, но потерял связь со всем миром. И если человек в этой своей раздробленности отведает с древа жизни, то увековечит себя в этом состоянии – увековечит свое эго, которое является лишь частью психики, то есть следствием раздробленности, и лишит себя возможности дальнейшего движения.

Древо жизни становится для человека целью, к которой он будет стремиться. Но для этого нужно заново собрать себя воедино. Всегда происходит именно так: сначала человек начинает познавать вещи по отдельности – это называется «анализ», – а потом собирает то, что проанализировал, – это называется «синтез». Это два главных инструмента познания. Когда человек вкушает с древа познания добра и зла – это анализ, но синтез невозможен до тех пор, пока человек не осознает все части своего первозданного единства. Тогда появляется древо жизни, которое собирает в себе раздробленное человеческое сознание опять воедино.

Крест, на котором повешен Иисус, в нашем сознании тоже фигурирует как древо жизни. Это прямая отсылка к ветхозаветному древу из райского сада. С одной стороны, мировое древо – это древо смерти, познания добра и зла, с другой – древо жизни, которое через смерть дает человеку жизнь. Чтобы возникла новая жизнь, что-то должно умереть – претерпеть трансформацию, чтобы возродиться в совершенно новом качестве. Должно умереть эго. Воскресший Христос интерпретируется церковью как единое тело всех верующих. Тело Христа – это именно сообщество людей. То есть эго, которое умирает, трансформируется и воскресает, но не как отдельная часть, живущая сама в себе, а как та самая целостность. Но чтобы к этой целостности прийти, нужно уметь оторваться от своей ограниченности, от эго. Только так можно шагнуть в следующую эпоху, которая в церковном и религиозном дискурсе называется Царство Божие. Это не синоним рая, как многим хочется думать. Это вообще не про рай, а про собирание всего воедино, когда Бог царствует над всем, Бог становится царем.

Мк. 15:36–39 «А один побежал, наполнил губку уксусом и, наложив на трость, давал Ему пить, говоря: постойте, посмотрим, придет ли Илия снять Его. Иисус же, возгласив громко, испустил дух. И завеса в храме раздралась надвое, сверху донизу. Сотник, стоявший напротив Его, увидев, что Он, так возгласив, испустил дух, сказал: истинно Человек Сей был Сын Божий».

Итак, воины, охраняющие Иисуса, неверно трактуют его слова, воспринимая возгласы «Элои, Элои» как призыв Илии, потому что в основе этого имени лежит тот же божественный корень «Эл», а римские воины вряд ли большие знатоки арамейского. Ветхозаветный пророк Илия был известен своей непримиримостью и тем, что был скор на расправу. В народном сознании этот пророк трансформировался в громовержца, который едет по облакам на огненной колеснице, мечет молнии и посылает дождь, что соответствует образу Перуна в славянской мифологии. Есть один эпизод из биографии пророка Илии, он обычно опускается и остается незамеченным – когда он состязался с языческими жрецами, которых было много при дворе царицы Иезавели. Это описано в Третьей книге Царств, глава 18. В состязании пророк Илия победил и исполнил право победителя: «И сказал им Илия: схватите пророков Вааловых, чтобы ни один из них не укрылся. И схватили их, и отвел их Илия к потоку Киссону и заколол их там» (3Цар. 18:40). После победы над пророками Ваала Илия собственноручно отводит 450 человек пророков другого бога и убивает их всех. Соответственно, в сознании народа Илия был тем, кто мог очень быстро разобраться с обидчиками. В том эпизоде Евангелия, который мы рассматриваем, предположение, что Иисус зовет Илию, – явный сарказм наблюдающих за казнью. Никто всерьез не ожидает, что пророк придет его снимать, и даже бегут пропитать губку уксусом, чтобы немного привести Иисуса в чувство и продлить его страдания.

37-й стих говорит о том, что Иисус умирает. А дальше происходит вот что: «И завеса в храме раздралась надвое, сверху донизу». О какой завесе идет речь, может быть понятно только в контексте Ветхого Завета. Изначально, еще до строительства единственного храма, у евреев была так называемая скиния – походный храм, переносной храм-шатер. Он очень подробно и тщательно описан в книге Исход. Скиния была устроена определенным образом: у нее был внешний двор, отделение, которое называлось Святилище и внутреннее отделение, которое называлась Святая Святых. Там находился Ковчег Завета. Ковчег – это буквально сундук из благородного дерева, обложенный золотом. В этом сундуке лежал расцветший посох Аарона, сосуд с манной и скрижали завета, на которых были высечены десять заповедей. На крышке этого сундука стояли херувимы славы – это не ангелы, как хочется подумать, а крылатые быки. В месопотамской культуре эти существа встречаются часто. Из Святая Святых иногда вещал Бог, обращаясь к пророкам, священникам и первосвященникам. Это место было отделено завесой – толстой (около 5 см) тканой занавеской из червленой шерсти разного состава. Завеса была очень массивной, поскольку это была граница, разделяющая миры. Когда народ уже осел в той самой обетованной земле, первым, кто задумался о постройке храма, чтобы заменить скинию, был царь Давид, ему на смену пришел его сын, царь Соломон, который эту идею осуществил.

Храм был устроен по образу скинии: в нем тоже был внешний двор, было Святилище и было Святая Святых. Такая архитектура подразумевала мистерию поэтапного посвящения (вхождение в храм всегда было ритуализировано). Во двор допускались язычники, чтобы помолиться Богу. Там совершались жертвоприношения животных, их нужно было зарезать, разделать, помыть и сжечь. Во дворе была специальная купель, где омывали туши животных перед сжиганием на жертвеннике. Кстати, любопытный факт: крестьяне, земля которых примыкала к храмовой территории, платили иерусалимскому храму налог за то, что из храма отводилась кровь, которая служила удобрением для их земли. В храме совершалось очень большое число жертвоприношений, особенно в праздники. На праздник могло прийти порядка 15 000 человек, то есть в жертву приносилось 15 000 голов скота. В животном, которое сжигалось, не должно было быть крови – ее сцеживали. И эта кровь отводилась по специальным каналам.

Второе пространство – Святилище – для избранных, там стоял другой жертвенник, хлебный. Там приносились бескровные жертвы в виде хлеба и вина. Считалось, что это жертвы другого уровня святости, они не были распространены среди простого народа. Там же был кадильный жертвенник, где горел фимиам. Святилище символизирует уже более высокий уровень осознания и непрозрачно намекает на современную христианскую парадигму с хлебом и вином как с особыми священными артефактами.

Следующим священным пространством было Святая Святых, где находился только Ковчег и больше ничего. Туда единожды в году мог заходить первосвященник со словами молитвы, которая содержала имя Бога, дословный перевод которого – «я есть такой, какой я есть». То есть первосвященник, входя туда раз в год, провозглашал буквально следующее: «я есть такой, какой я есть», обращаясь с этими словами к Богу.

Таким образом, строение храма подразумевало постепенное усиление сакральности. Завеса отделяла самое сакральное место от всего остального мира. На самом деле и скиния, и последующий храм насчитывали более, чем одну завесу. Но самой сакральной считалась та, которая отделяла Святилище от Святая Святых – самого главного священного пространства. Вот описание Святая Святых из Второй книги Паралипоменон (2Пар. 3:10–14): «И сделал он во Святом Святых двух херувимов резной работы и покрыл их золотом. Крылья херувимов длиною были в двадцать локтей. Одно крыло в пять локтей касалось стены дома, а другое крыло в пять же локтей сходилось с крылом другого херувима; равно и крыло другого херувима в пять локтей касалось стены дома, а другое крыло в пять локтей сходилось с крылом другого херувима. Крылья сих херувимов были распростерты на двадцать локтей; и они стояли на ногах своих, лицами своими к храму. И сделал завесу из яхонтовой, пурпуровой и багряной ткани и из виссона и изобразил на ней херувимов». Здесь описана та самая завеса, которая в момент смерти Иисуса разрывается надвое, сверху донизу. Это очевидный символ устранения преграды между сакральным и несакральным. С этого момента уже нет границы между Святилищем и Святая Святых, где провозглашается имя Бога, которое фактически означает, что он может быть любым, но только не таким, каким мы его хотим видеть. Формула «я есть такой, какой я есть» максимально апофатична. Она предполагает, что мы не можем поймать Бога в ловушку своих представлений. Как только мы пытаемся его хоть как-то представить, изобразить, определить, мы упираемся в изначальное определение «я есть такой, какой я есть» – не такой, каким вы себе меня представляете в любом случае. В этой формулировке можно и другое услышать, но пусть это каждый додумает сам для себя. Итак, преграда устраняется, а значит, истина, которая заключается в Святая Святых, вырывается наружу. То, что было заключено в этом закрытом священном пространстве, вдруг становится достоянием всего мира, потому что завеса разодрана надвое в результате смерти Иисуса. Символически это интеграция архетипа изначальной Самости в психику человека.

Вместе с объединением Святая Святых с остальным миром устраняется сама идея храма как сакрального пространства. И надо заметить, что первые христиане (в течение примерно 400 лет) жили без храмов. Храмостроительство начинается в IV веке. То есть от смерти Иисуса до первых храмов прошло 300–400 лет. Все это время христианам храмы были не нужны. Они собирались там, где могли собраться: в катакомбах, в домах, любых помещениях – там, где получалось. Богослужебного ритуала у них тоже не было. Начиная с IV века, когда христианство становится государственной религией Римской и Византийской империй (при императоре Диоклетиане, который делит империю на западную и восточную, и именно поэтому делает ее символом двуглавого орла), начинается эпоха активного храмостроительства. Появляются всевозможные толкования, которые пытаются привязать христианскую архитектуру к ветхозаветному храму. В любом учебнике по Закону Божию или катехизисе написано, что современный храм устроен по образу и подобию ветхозаветного: у него есть притвор, соответствующий внешнему двору, – то место, куда могут заходить некрещеные и кающиеся грешники (в остальное пространство храма некрещеные, по идее, заходить не могут). Следующее пространство – трапезная часть, как Святилище в Иерусалимском храме, и самая священная часть – алтарь, который связывается со Святая Святых. Алтарь сегодня отделен иконостасом и укрыт завесой. Ее периодически открывают и закрывают, но никто толком не может объяснить, в чем смысл этих действий. Есть вариант, что при закрытой завесе происходят особо священные события, а при открытой – менее священные. Но это объяснение очень сомнительно, потому что, например, чтение евхаристического канона и преложение Даров [116] происходят с открытой завесой, а вот причащение священнослужителей – с закрытой. Кроме того, все это вообще не имеет никакого значения, потому что завеса давно ничего ни от кого не скрывает: все это делает иконостас, за которым и так ничего не видно. Если иконостас появлялся как техническая преграда, которая должна была предотвратить давление людей и проникновение их в алтарную часть без необходимости, то завеса – это исключительно клерикальная история. Завеса просто призвана отделить мир сакрального, который где-то там, от мира профанного, который здесь и в котором стоим мы все – обычные люди. Иными словами, мы снова ее повесили, ту самую завесу. Мы уже встречались с примерами, как можно полностью изменить парадигму и сам дискурс Священного Писания строго до наоборот («никого не называйте отцами, не умножайте молитв ваших» и т.  д.). Увы, никого эта красная завеса сегодня в храме не смущает, более того, к ней относятся как к чему-то крайне важному. На языке церковного дискурса она называется катапетасма. Некоторые священники считают, что касаться ее могут только имеющие священный сан – алтарникам делать этого нельзя.

Момент раздирания завесы – очень важный символ. Он означает конец эпохи Ветхого Завета и наступление новой, которая ждет нас с воскресением Иисуса, – эпохи Нового Завета.

«Сотник, стоявший напротив Его, увидев, что Он, так возгласив, испустил дух, сказал: истинно Человек Сей был Сын Божий». Не нужно питать иллюзий, что этот сотник открыл для себя что-то серьезное. Сотники – это римские воины, язычники. Он не может смотреть на Иисуса как на сына Бога, потому что он вообще в еврейской культуре ничего не понимает. Единственное, что он может, – это посмотреть на происходящее, исходя из собственной культуры. В греко-римской традиции наименование «сын бога» тоже было. Так называли героев мифов и легенд, которые, по преданию, были сыновьями какого-либо божества. Самым плодовитым в этом смысле был Зевс. У него было много сыновей в пределах греко-римского мира. Эти сыновья считались полубогами или героями. То есть сотник хотел сказать, что этот человек – герой. Не нужно стараться нагружать его слова каким-то смыслом, который вкладывают в них, руководствуясь догматикой, – его там нет, как и в словах другого сотника, который говорит «посмотрим, придет ли Илия снять его».

Мк. 15:40–41 «Были тут и женщины, которые смотрели издали: между ними была и Мария Магдалина, и Мария, мать Иакова меньшего и Иосии, и Саломия, которые и тогда, как Он был в Галилее, следовали за Ним и служили Ему, и другие многие, вместе с Ним пришедшие в Иерусалим».

На эти слова опираются, говоря о достоинстве женщин и их преданности. Этому посвящен праздник жен-мироносиц, которые с приходили к гробу помазать тело миром, чтобы восполнить несовершенные обряды погребения. Обычно гомилетика – церковная проповедь – указывает на то, что трусливые ученики-мужчины разбежались, а преданные и храбрые ученицы-женщины последовали за Иисусом до креста, демонстрируя свою искреннюю преданность и бесстрашие. Это церковный реверанс в сторону женщин, но он откровенно лицемерный, потому что никаких других признаков подобного отношения к женщине в церковной парадигме нет. При этом все запреты, касающиеся посещения женщинами храма, не имеют никакого внятного объяснения, а по сути своей являются совершенно дикими архаическими отсылками к мифическим представлениям о чистоте/нечистоте.

Действительная причина, почему женщины стояли у креста, была немного другой: они просто были никому не интересны. Женщина в ветхозаветной культуре не представляет угрозы, она вообще не наделена правами. Она – собственность либо отца, либо мужа. Ну стоят женщины – что с них взять, всерьез на них никто не обращает внимания. Толпа мужчин возле креста вызвала бы определенную реакцию, потому что они бы представляли потенциальную угрозу. А толпа женщин – нет. И женщины знают, что им никто ничего не сделает, – максимум прогонят. В общем, то, что они стоят у креста, – не свидетельство преданности и какой-то особой смелости, а показатель отношения к женщине, свойственного эпохе. Между прочим, в культуре ранних христиан запрета на вхождение женщины в алтарь не было. Сейчас даже во время крещения мальчиков заносят в алтарь, а девочек – нет. На самом деле это поздняя история: в первых храмах обносили (обводили) вокруг престола и женщин. Вообще христиане свои первые храмы не воспринимали как мы сегодня – как сакральное пространство, в котором Бога больше, чем где-то в другом месте. Храмы для христиан были просто местами собраний, выполнявшими техническую функцию: пространство, где можно совершить общие молитвы, преломить хлеб и разделить общую чашу – никакого сакрального пафоса.

Мк. 15:42–45 «И как уже настал вечер, – потому что была пятница, то есть день перед субботою, – Пришел Иосиф из Аримафеи, знаменитый член совета, который и сам ожидал Царствия Божия, осмелился войти к Пилату, и просил тела Иисусова. Пилат удивился, что Он уже умер, и, призвав сотника, спросил его, давно ли умер? И, узнав от сотника, отдал тело Иосифу».

Иосиф Аримафейский – один из членов синедриона, этот факт намекает на то, что у Иисуса были там покровители. Иосиф был не единственным представителем синедриона, который проникся проповедью Иисуса. Он осмелился войти к Пилату, а это было на самом деле дерзко: иудей тревожит великого прокуратора, да еще и тем, что просит тело казненного преступника. Пилат удивился, что Иисус уже умер. Его удивление вполне понятно, мы уже обсуждали, что казнь на кресте длилась обычно несколько дней, а Иисус умирает за шесть часов. Для Иосифа принципиально важно похоронить Иисуса до наступления шаббата, чтобы тело не осталось на кресте, где его будут осквернять животные и птицы. Он не может совершить все основные ритуальные мероприятия, связанные с погребением, потому что уже вечер пятницы, а для иудеев это фактически начало субботы. Поэтому Иосиф хоронит Иисуса достаточно быстро.

Мк. 15:46–47 «Он, купив плащаницу и сняв Его, обвил плащаницею, и положил Его во гробе, который был высечен в скале, и привалил камень к двери гроба. Мария же Магдалина и Мария Иосиева смотрели, где Его полагали».

Иосиф не совершает полного обряда погребения, поскольку наступает суббота. У него нет времени выполнить все необходимые ритуалы, поэтому он просто кладет тело Иисуса, завернув его в плащаницу, в пещеру и закрывает ее камнем. Такой обычай был довольно распространен в Палестине и не предполагал, что пещера станет местом финального погребения. Дело в том, что такие пещеры были многоразовыми могилами. В них тело помещали на год, чтобы оно истлело. После этого пещеру открывали, а кости, которые оставались от тела, собирали в специальный сосуд, который уже переносили в другую пещеру, где могли стоять другие сосуды с костями. Эта форма погребения имела разные варианты в зависимости от места (например, в Иране при зороастризме тело клали на «башни молчания», которые представляли собой невысокие цилиндрические строения с плоской крышей, чтобы тело склевали стервятники), но суть всегда заключалась в одном: должна исчезнуть плоть. Тело как бы возвращалось обратно в ту материю, из которой вышло. Но с момента обретения сознания люди стали задумываться о том, как неприятно умирать и как здорово было бы жить вечно, поэтому стали пытаться каким-то образом приостановить, замедлить процесс тления и, в некотором смысле, победить смерть. Поэтому в обрядах погребения появились элементы мумификации.

Наиболее сложная процедура мумификации использовалась в Древнем Египте: из тела извлекали внутренности, само тело мумифицировали и укладывали в саркофаг, а внутренности закрывали в разные сосуды и хоронили по отдельности. Такое внимание к телу умершего объясняется тем, что египтяне верили в воскресение мертвых. Мумифицирование тел было попыткой сберечь их для будущей жизни. А сама идея воскресения идет от Осириса – из образа умирающего и воскресающего бога. Интересно, что в египетской похоронной практике можно увидеть много пересечений и параллелей с традициями современного погребения. Если внимательно посмотреть Евангелие и послания апостолов, там нет никакой информации о 40-м дне. Это египетский обычай, связанный с правилами мумификации и пришедший к нам из Александрии, где христианство довольно быстро распространилось и приобрело весомый авторитет, но не избежало влияния местных традиций.

Практика погребения в Палестине носила общий для Востока характер, поэтому некоторая мумификация тоже предполагалась. Натирание ароматными маслами – это была легкая форма мумификации: не как в Египте, но в целом тоже выражалось почтение к телу как сосуду души, духа, сознания, хотя канонического учения о душе в Палестине еще не было. Первыми, кто среди евреев начал говорить о бессмертии души, были фарисеи. Именно они, а не Иисус, впервые принесли весть о воскресении тела, воскресении души и будущей жизни. Из-за этих представлений и возник конфликт между фарисеями и саддукеями. Саддукеи были консерваторами, которые утверждали, что все должно быть так, как написано в Торе, а там ничего не говорится о бессмертии души и воскресении. Фарисеи – синкретическое течение, возникшее во времена вавилонского плена. Идею бессмертия души иудеи переняли именно в Вавилоне и интегрировали ее в свое учение. В иудаизме она приобрела форму представления, что человек умирает и исчезает, а от него остается тень, которая нисходит в Шеол [117]. Шеол – место не мучений, а безвестности. При этом считалось, что тень не исчезает до тех пор, пока человека помнят. Отсюда, кстати, еще один рудимент из прошлого: «вечный покой» и «вечная память» – те самые формулы, которые мы произносим на панихидах. В Евангелии и посланиях апостолов подобных понятий нет, это еще один привет дохристианскому прошлому.

Итак, истлевание в пещере предполагалось в течение года. Другие евангелисты [118] делают акцент на том, что в пещеру, куда был положен Иисус, никого не клали до него (в Евангелии от Марка этого нет). Вообще, это маловероятно: если пещера находится рядом с местом казни и предназначена для погребения, ее будут использовать. Но для евангелистов это принципиальный момент. Дело в том, что образ пещеры здесь несет особый смысл. Иисус рождается и заканчивает жизнь в пещере. При этом в обоих случаях присутствует человек с одним и тем же именем: при рождении это Иосиф, обручник Марии, при погребении – Иосиф Аримафейский. Иосиф – имя теофорное, можно перевести его как «Яхве прибавит», то есть «Бог начнет». Смысл – в начинании нового цикла. Иосифа можно считать архетипическим образом отца и в первом, и во втором случае. Получается замыкание круга, цикла.

Пещера воплощает архетипический образ Великой Матери и Пожирающей Матери. Начинается этот образ материнства с пещеры, в которой Иисус рождается, а заканчивается пещерой, которая его тело как бы пожирает. Интересно то, что те самые египетские саркофаги в переводе с греческого – «пожиратели плоти» [119]. Здесь неизбежно всплывает архетип Пожирающей Матери – обратная сторона Великой Матери, которая дает рождение. И тот, и другой архетип – две стороны одной медали, которые отображают материю в целом – из которой появляется жизнь и в которую жизнь возвращается, которая дает строительный материал для всех существующих форм жизни. Сама жизнь возникает на стыке идеи, то есть информации, и материи, которая начинает структурироваться по принципам этой информации. Так получается процесс динамики и жизнедеятельности. И только потому, что есть процесс начала жизни и ее конца, существует это движение. Иными словами, жизнь существует только потому, что она конечна. А став бесконечной, она превращается в статику, в абсолютный гомеостаз [120], в тот самый «вечный покой», где нет никакого движения, а значит, и жизни. Парадоксальным образом то, с чем мы боремся, то есть смерть, есть непременное условие существования всех многообразных форм жизни. Как только не станет смерти, не станет и жизни, как это ни странно.

Мк. 16:1–4 «По прошествии субботы Мария Магдалина и Мария Иаковлева и Саломия купили ароматы, чтобы идти помазать Его. И весьма рано, в первый день недели, приходят ко гробу, при восходе солнца, и говорят между собою: кто отвалит нам камень от двери гроба? И, взглянув, видят, что камень отвален; а он был весьма велик».

Мария Магдалина, Мария Иаковлева и Саломия в первый день недели, то есть по прошествии субботы, собираются закончить обряды и ритуалы, которые не доделал Иосиф Аримафейский. Первый день недели – это день, который стал называться у нас воскресеньем. В древних культурных традициях это день солнца (название сохранилось, например, в английском языке – Sunday). Обратите внимание, это не последний день недели, а действительно первый, и таковым всегда считался. В христианском дискурсе воскресенье – как первый день недели, сохраняющий свое первоначальное значение, так и последний, буквально восьмой – день будущего века, день замыкания архетипа. Потому что восемь – это дважды четыре, замыкание архетипа и его финальное восполнение. Этот день как бы переход к следующему этапу – замыкание цикла, но и перевод его на следующий, более высокий уровень. Мироносицы (так они называются потому, что несут миро для помазания тела) приходят в первый день недели при восходе солнца. Женщины сомневаются, не зная, кто отвалит камень от гроба. В современных толкованиях можно встретить мысль, что они пошли, потому что на самом деле верили в какое-то чудо, но это вызывает скепсис. У пещер, где кладут умерших, как и на любом кладбище, часто кто-то есть. То, что камень был весьма большой, затрудняет их намерение, но не делает невозможным его исполнение. Не надо думать, что камень был ростом с человека – это был бы уже мегалит, и, чтобы привалить его к отверстию пещеры, нужно было бы много народу. Иосиф смог привалить его в одиночку (или, допустим, кто-то ему помог). Не нужно думать, что пещера, в которой был положен Иисус, имела огромный дверной проем, как часто изображают на иконах. У пещеры всегда небольшой низкий вход. Главная функция камня была в том, чтобы в пещеру не смогли забраться животные. Видимо, он был довольно тяжел для женщин, но в целом отвалить его было вполне по силам человеку.

Мк. 16:5 «И, войдя во гроб, увидели юношу, сидящего на правой стороне, облеченного в белую одежду; и ужаснулись».

Правая сторона упомянута не случайно: она считалась знаком правдивости видения, и евангелист не минует указания на то, что юноша сидел именно на этой стороне. Здесь не говорится, что у юноши были крылья, что у него нимб над головой, – ничего из атрибутов ангела, как мы его себе представляем. Просто юноша в белой одежде. Если бы жены-мироносицы увидели у него крылья, об этом обязательно написали бы. Библия вообще не содержит образов юношей с крыльями.

Мк. 16:6–8 «Он же говорит им: не ужасайтесь. Иисуса ищете Назарянина, распятого; Он воскрес, Его нет здесь. Вот место, где Он был положен. Но идите, скажите ученикам Его и Петру, что Он предваряет вас в Галилее; там Его увидите, как Он сказал вам. И, выйдя, побежали от гроба; их объял трепет и ужас, и никому ничего не сказали, потому что боялись».

Обратите внимание, что события воскресения нигде в Евангелии не описываются. Когда Иисуса изображают выходящим из гроба в лучах света – это все абсолютно не каноническая история, потому что сам момент воскресения никем и никогда зафиксирован не был. Каноническая традиция изображает воскресение либо как пустой гроб рядом с женами-мироносицами, либо как схождение во ад, где Иисус попирает двери ада и выводит наружу заключенных. В Евангелии воскресение не описано, поэтому богослужебный устав предписывает, что пасхальное богослужение совершается именно так, как здесь указано: «весьма рано, в первый день недели», «при восходе солнца». То есть ночная литургия на Пасху – история неканоническая.

На этом (Мк. 16:8) аутентичное Евангелие от Марка заканчивается. Последующий текст с 9-го по 20-й стих был написан позже и является откровенной компиляцией, древние манускрипты его не содержат. Почему нет продолжения – на этот счет существует три гипотезы: Марк не успел дописать, концовка была утеряна и просто Марк действительно завершил на этом свое повествование. Третий вариант вполне вероятен – это может быть открытая концовка. С психологической точки зрения, она гораздо выгоднее, чем какой-то эпилог и завершение, потому что открытая концовка предполагает дальнейшее решение: а что ты думаешь делать с этой информацией? Как собираешься ее воспринимать? Что она тебе говорит и говорит ли вообще что-то? Мироносицы побежали и никому ничего не сказали, потому что боялись. А что выберешь ты: молчание и страх или голос и смелость? Получается нечто похожее на коан – дзенскую притчу, которая не дает ответа, а только провоцирует вопросы. Концовка сразу положила бы финал произведению и вывела нас из его контекста, а без концовки мы остаемся в нем, погружаемся дальше и вынуждены интегрировать эту информацию. Марк как будто создает один полюс, а второй находится в психике человека. И начинается долгая история с перевариванием всего того, что было воспринято.

Принцип отсутствия финала напоминает эффект песни, которая непроизвольно проигрывается в уме. Чтобы избавиться от навязчивой песни, на самом деле нужно совершить очень нехитрую операцию: прослушать ее внимательно от начала до конца. Это называется «закрыть гештальт». Когда финала нет, гештальт не завершен. Здесь мы возвращаемся к теме восьмого дня недели, являющегося одновременно первым и последним. Это постоянно незакрытый гештальт: с одной стороны, он заканчивает, но с другой – начинает: такой постоянный момент перехода. Есть соблазн свалиться в завершение, но ты никак не можешь этого сделать и выходишь куда-то снова и снова – по спирали.

Дальше идет эпилог, причем он есть в двух вариантах: краткий и пространный. В синодальный текст вошел пространный эпилог. Он появляется как попытка средневековой церкви каким-то образом сгладить непонятное и неприятное ощущение напряжения от открытой концовки. В плане уважения человеческой свободы концовка Марка более лояльна: она признает за человеком возможность как поверить, так и не поверить. Средневековая концовка такого выбора не предлагает, и это ключевое отличие.

Мк. 16:9–13 «Воскреснув рано в первый день недели, Иисус явился сперва Марии Магдалине, из которой изгнал семь бесов. Она пошла и возвестила бывшим с Ним, плачущим и рыдающим; но они, услышав, что Он жив и она видела Его, – не поверили».

Здесь содержится просто пересказ информации из других евангельских текстов, которые дополняют историю имеющимися там сведениями, чтобы довести ее до какого-то конца. Марк же, как первый евангелист, соблюдает стиль рассказчика, который после своего рассказа предлагает обсудить услышанное, а не претендует на то, чтобы убедить.

Мк. 16:14–20 «После сего явился в ином образе двум из них на дороге, когда они шли в селение. И те, возвратившись, возвестили прочим; но и им не поверили. Наконец, явился самим одиннадцати, возлежавшим на вечери, и упрекал их за неверие и жестокосердие, что видевшим Его воскресшего не поверили. И сказал им: идите по всему миру и проповедуйте Евангелие всей твари. Кто будет веровать и креститься, спасен будет; а кто не будет веровать, осужден будет. Уверовавших же будут сопровождать сии знамения: именем Моим будут изгонять бесов; будут говорить новыми языками; будут брать змей; и если что смертоносное выпьют, не повредит им; возложат руки на больных, и они будут здоровы. И так Господь, после беседования с ними, вознесся на небо и воссел одесную Бога. А они пошли и проповедовали везде, при Господнем содействии и подкреплении слова последующими знамениями. Аминь».

Неизвестно, на каких текстах основана финальная речь Иисуса с 15-го по 18-й стих. Это фактически несуществующий эпизод. В Евангелии от Матфея финальная речь Иисуса выглядит иначе: «И приблизившись Иисус сказал им: дана Мне всякая власть на небе и на земле. Итак идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа, уча их соблюдать все, что Я повелел вам; и се, Я с вами во все дни до скончания века. Аминь» (Мф. 28:18–20). В этом варианте ничего не сказано ни про говорение языками, ни про испитие опасных напитков. В Евангелии от Луки предлагается другой вариант: «И сказал им: так написано, и так надлежало пострадать Христу, и воскреснуть из мертвых в третий день, и проповедану быть во имя Его покаянию и прощению грехов во всех народах, начиная с Иерусалима. Вы же свидетели сему. И Я пошлю обетование Отца Моего на вас; вы же оставайтесь в городе Иерусалиме, доколе не облечетесь силою свыше» (Лк. 24:46–49). Финальная речь Иисуса в Евангелии от Иоанна вообще обращена к автору и никакого назидательного характера не имеет: «Если Я хочу, чтобы он пребыл, пока приду, что тебе до того? ты иди за Мною» (Ин. 21:23).

Фактически автор компиляции в Евангелии от Марка в заключительной речи Иисуса своими словами передал идею, что нужно уверовать и креститься, и будешь спасен. В знамениях, которые он перечислил, автор собрал чудесные элементы, связанные с деятельностью апостолов, чтобы показать, что христианство – новая жизнь, которая неуязвима для угроз прошлого: укусов змей, смертоносного яда и т. п.

С одной стороны, можно оправдываться тем, что речь не принадлежит Иисусу, а с другой стороны, можно сделать вывод, что мы не так уж и уверовали, поскольку никто из нас не берет в руки ядовитых змей и не принимает яды без ущерба для здоровья. Но разумнее всего эту речь понимать метафорически. На протяжении всего Евангелия мы убеждались, что не все в нем нужно воспринимать буквально и не обязательно за каждым чудесным актом видеть именно чудо. Возможность брать змей здесь можно понимать как иносказательное определение интеграции, употребление чего-то смертоносного – как усвоение идей, которые вначале могут быть действительно смертоносны, но при правильном к ним отношении приобретают совершенно другой характер. Возложение рук и изгнание бесов можно понимать в контексте лечения болезней, а что касается новых языков – никто не мешает их учить.

Все хотят получить что-то снисхождением Святого Духа, чтобы, как в фильме «Матрица», можно было сказать: «Загрузи мне программу управления вертолетами», – и ничего не делать самостоятельно. Никто не имеет права воспрепятствовать человеку не действовать, он может ничего не делать, и никто здесь вмешиваться не должен. Но те, кто не хочет что-то делать, хорошо описаны в притче про 10 талантов. Часто то, чего мы ожидаем в награду от Бога, можно сделать самостоятельно, к чему всех и призываю.

Эсхатологический – др. – греч. εσχατολογία [эсхатологиа] от др. – греч. ἔσχατος «конечный, последний» + λόγος «слово; знание» – раздел богословия, религиозное учение о конце света.

Есть вариант перевода: «Гряди, Господь». В каком-то смысле эту фразу можно перевести как «Господи, давай!»

Источник Q – от нем. Quelle – источник.

Ко́декс – от лат. codex – «ствол», «пень», то есть деревянные таблички для письма – одна из исторических форм книги. Форму кодекса имеют современные книги. Технически кодекс – это тетрадь из согнутых пополам и прошитых по сгибу листов писчего материала, сфальцованных в мягком или твердом (из досок) переплете.

Пятидесятница – Неделя Святой Пятидесятницы, в русской традиции чаще – День Святой Троицы – один из главных христианских праздников.

Синоптики – греч. συνοπτικός [синоптикос] – «сонаблюдающий».

Εὐαγγέλιον [эвангелион] (греч.) – евангелие, от εὖ [эв] «добро, благо» + ἀγγελία [ангелиа] «весть, известие» – хорошая новость, благая весть.

Таргум – от евр. תרגום‏‎ [таргум] буквально: «перевод, интерпретация».

Μετάνοια [метанойа] (греч.) – сожаление, раскаяние, от µετα – «между, среди, после» и νοῦς – «замечать, значить, думать».

Λόγος [логос] (греч.) – слово, смысл, наука, порядок. Философский (начиная с Платона), а затем и религиозный и мистический термин, обозначающий «духовное первоначало, божественный разум».

Паради́гма – от греч. παράδειγµα (пример, модель, образец) – исходная концептуальная схема, модель постановки проблем и их решения, методов исследования, господствующих в течение определенного исторического периода в научном сообществе; жесткие рамки, модель, схема.

Εὐθύς [эвтис] греч. – тотчас, сразу.

δεῦτε (греч.) – Эй! Сюда!

То́ра (ивр.) – ‏תּוֹרָה‏‎ [тора] – «учение, закон» – в иудаизме первая часть еврейской Библии, так называемое Пятикнижие Моисеево, куда входят Бытие, Исход, Левит, Числа, Второзаконие.

Тана́х (ивр.) – תַּנַ״ךְ [тэнах] – принятое в иврите название еврейской Библии, акроним названий трех ее разделов: Тора, Невиим (Пророки), Ктумим (Писания). В древнееврейском, как и во всех семитских языках, слова записывались при помощи только согласных, гласные произносились в зависимости от контекста и словоформы. Для сравнения: «ДМ» по-русски можно произнести как дом/дым/дума и т. д. в зависимости опять же от контекста и словоформы. Таким образом, получился акроним: ТНК(Х) (буква каф (כ) может читаться и как К, и как Х). Термин «Танах» вошел в употребление в Средние века.

Например, «Вы слышали, что сказано древним: не убивай, кто же убьет, подлежит суду. А Я говорю вам, что всякий, гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду; кто же скажет брату своему: “ракá”, подлежит синедриону; а кто скажет: «безумный», подлежит геенне огненной» (Мф. 5:21–22). Так же можно сравнить стихи: Мф. 5:27–28, 31–32, 33–34, 38–39, 43–44.

Φιµώθητι καί ἔξελθε (греч.) – дословно: «заткнись и выйди». Однако здесь есть нюанс: как и в русском языке, когда мы хотим придать приказу угрожающий характер, мы не просто усиливаем интонацию, мы ставим глаголы в прошедшее время: «заткнулся и вышел». Согласитесь, это звучит гораздо серьезнее.

κατεδίωξεν [катэдиоксен] – от греч. Καταδιώκω – «преследовать».

σπλαγχνισθείς [спланхнистис] (греч.) – сжалившись, ὀργισθεὶς [оргистис] (греч.) – разгневавшись.

Синайский кодекс (лат. Codex Sinaiticus) – список Библии на греческом языке с неполным текстом Ветхого Завета и полным текстом Нового Завета (за исключением нескольких лакун). Наряду с другими древнейшими рукописями Синайский кодекс используется текстологами для конструктивной или сводной критики в целях восстановления первоначального греческого текста Библии. Кодекс был обнаружен немецким ученым Константином фон Тишендорфом в 1844 г. в Синайском монастыре, от которого и получил свое наименование.

Имеется в виду Халкидонский символ веры, принятый в 451 году на IV Вселенском (Халкидонском) соборе. Написан для уточнения некоторых понятий. В богослужении Православной церкви продолжает использоваться Никео-Цареградский символ веры.

Коа́н – короткое повествование, вопрос, диалог, обычно не имеющий логической подоплеки, зачастую содержащий парадоксы, доступные скорее интуитивному пониманию. Отличается от притчи, поскольку в последней есть логический сюжет.

Традиционно считается, что название «фарисей» происходит от древнегреческого φαρισαῖος [фарисеос], а оно в свою очередь – от арамейского ‏פְּרִישָׁא‏‎ [pərīšā], во множественном числе ‏פְּרִישַׁיָּא‏‎ [pərīšayyā], что означает «отделившийся». Это может быть ссылка на их отделение от язычников, источника ритуальной нечистоты, или от нерелигиозных евреев. С другой стороны, это может иметь особое политическое значение как «сепаратисты» из-за их отделения от элиты саддукеев.

Библеист Томас Уолтер Мэнсон и специалист по талмуду Луи Финкельштейн в начале ХХ века выдвинули теорию, что «фарисей» происходит от арамейских слов [pārsāh] или [parsāh], что означает «персидский».

Святая святых (др. – греч. ἅγιος αγίων, лат. sancta sanctorum) – калька с еврейского Кодеш ха-Кодашим (ивр. ‏קֹדֶשׁ הַקֳּדָשִׁים‏‎) – самое сокровенное место Скинии собрания, а затем и Иерусалимского храма, где хранились Скрижали Завета.

Хлебная жертва – см. Лев. 2:10; Лев. 6:17–18; Лев. 7:9–10.

См. 1Цар. 21:1–6.

Пресвитер (греч.) πρεσβύτερος [пресвитерос] – «старейшина, глава общины».

Иерей (греч.) – Ἱερεύς [иеревс] – «жрец», в поздней традиции – «священник». Протоиере́й (греч.) πρωτοιερεύς [протоиеревс] – «первоверховный жрец, первосвященник»; от πρώτος – «первый», и ἱερεύς – «жрец». Архиере́й (греч.) ἀρχιερεύς [архиеревс] – «самый старший жрец» от греч. ἀρχι– «главный, старший» и ἱερεύς – «жрец».

Апостол (греч.) – ἀπόστολος «посланник».

Шалиах (ивр.) – שליח [шалиАх] – буквально «посланник», функционально – некто, выполняющий поручение. В этом смысле интересно сравнить с Ин. 5:30.

Воанергес – (греч.) Βοανηργές, искаженное ивр. רעם ‏בני [бней раам], с греческим окончанием множественного числа; буквально «сыновья грома».

Варфоломей (арам.) – תולמי בר [бар толмаи], греч. Βαρθολοµαίος.

Фома́ – (греч.) Θωµάς; восходит к арамейскому תאומא [томо] – «близнец».

Си́мон Канани́т (греч.) – Σίµων ο Κανανίτης, также Симон Зилот (греч.) Σίµων ο Ζηλωτής. По-еврейски – Шимон ха-Канаи – ‏שמעון הקנאי‏‎.

Иу́да Искарио́т (ивр.) – קריות איש ‏יהודה [Йехуда иш Керийот] – дословно: Иуда, человек [из] Кериота.

Сикарий (лат.) – sicarius, букв. – «кинжальщик»; от sica – «кинжал».

Апокрифический – относящийся к апокрифу. Апо́криф (от др. – греч. ἀπόκρυφος – «скрытый, сокровенный, тайный» – от ἀπο – приставка со значением прошлого и κρύφος, κρυφός, κρυπτός – «скрытый») – произведение религиозной литературы (здесь – христианской), преимущественно посвященное событиям и лицам Священной и церковной истории, не включенное в канон Церковью.

Веельзевул, или Вельзеву́л (ивр.) זבוב ‏בעל [Баал-Зевув] «повелитель мух» – в Новом Завете так называют владыку демонов. В Ветхом – это название ассиро-финикийского божества Баалзевув (Баал-Зебуб), одного из олицетворений Ваала.

1Ин. 5:7 «Ибо три свидетельствуют на небе: Отец, Слово и Святый Дух; и Сии три суть едино». Так называемая «Иоаннова вставка» или «Иоаннов стих».

Шехина, или Шхина (ивр.) – שכינה‏‎ – дословно: «присутствие, пребывание, проживание».

Тест Роршаха – психодиагностический тест для исследования личности, опубликован в 1921 г. швейцарским психиатром и психологом Германом Роршахом. Известен также под названием «пятна Роршаха».

Тень – термин, введенный К.  Г. Юнгом для обозначения подавляемых аспектов личности.

Ср. Мф. 13:57.

Исида (Изида) – в египетской мифологии богиня плодородия, символ женственности, семейной верности.

Джед (древнеегипетск.) – [ḏd] – один из наиболее древних и широко распространенных религиозных символов в Древнем Египте в виде колонны с расширенным основанием и четырьмя поперечными перекладинами сверху. Часто его также называют «позвоночник Осириса». Является символом плодородия, возрождения и новой жизни, а также устойчивости и постоянства.

Элевсинские мистерии – обряды инициации в культе богинь плодородия Деметры и Персефоны, которые проводились ежегодно в Элевсине (около Афин) и из всех древнегреческих обрядов считались наиболее важными.

Ср. Мф. 7:6.

Анх (др. египетск.) – [Ꜥnḫ] – один из наиболее значимых символов в Древнем Египте в форме креста с кольцом наверху. Символизировал жизнь, бессмертие, вечность, мудрость, жизненную силу.

Рифма (др. – греч.) – ῥυθµός [риthмос] «размеренность, ритм». Буква θ на русский язык может передаваться и как Ф, и как Т. Таким образом, рифма и ритм этимологически одно и то же.

В период с VII по XI век ученые-масореты зафиксировали традиционное произношение в Еврейской Библии и выработали систему диакритических знаков для обозначения гласных в еврейском письме.

Для примера: если записать одними согласными слова «шум» и глагольную форму «шуми», мы получим одно и то же: ШМ.

Исх. 3:14 «Бог сказал Моисею: Я есмь Сущий. И сказал: так скажи сынам Израилевым: Сущий Иегова послал меня к вам».

Ковчег Завета – переносной ящик, в котором хранились каменные скрижали Завета с 10 заповедями, а согласно Евр. 9:4, также сосуд с манной и жезл Аарона.

Гермес Трисмегист (Триждывеличайший) – вымышленный автор теософского учения, излагаемого в нескольких книгах и отрывках египетско-греческого происхождения, известных под его именем. Хотя это имя не случайно взято у греческого бога Гермеса (лат. Меркурия, соответствующего египетскому Тоту), проводника душ и покровителя тайных знаний, тем не менее в герметических книгах Г. Трисмегист является не богом, а мудрым мужем, получающим высшее откровение и сообщающим его людям через своих сыновей Тота, Асклепия и Амона.

Керигма (греч.) κήρυγµα – проповедь, объявление, призыв. В Септуагинте этот термин почти не встречается. Близок по смыслу к понятию греч. εὐαγγέλιον – Евангелие. См. сноску 4 на стр. 6. В современной библеистике термином «керигма» также принято обозначать основное богословское послание книг или отдельных текстов Ветхого Завета.

Трикстер (англ. trickster – обманщик, ловкач) – вообще: архетип в мифологии, фольклоре и религии – «демонически-комический дублер культурного героя, наделенный чертами плута, озорника» – божество, дух, человек или антропоморфное животное, совершающее девиантные действия или во всяком случае не подчиняющееся общим правилам поведения. Как правило, трикстер ставит задачей поменять суть игрового процесса, ситуации, а не действует по злому умыслу. В художественных произведениях трикстеры часто выступают в роли антигероев. Божество-трикстер нарушает установления богов или законы природы, иногда злонамеренно (например, Локи), но при этом, как правило, добиваясь, пусть и ненамеренно, какого-нибудь позитивного эффекта.

Пифон (др. – греч.) Πύθων – в древнегреческой мифологии змей, охранявший вход в Дельфийское прорицалище. Кстати, интересный момент: здесь в корне слова находится уже известная нам буква θ, которая в русском языке может передаваться и как Т, и как Ф, и тогда Пифон может читаться как Питон (собственно, это и дало название семейству неядовитых змей).

Причет (причитание) – жанр обрядового фольклора, характерный для многих мировых культур. Как правило, причитания имеют особую плачевую мелодику, в них выражается горе исполнительницы по поводу какого-то конкретного события (смерти близкого человека, войны, стихийного бедствия и т. д.).

Ср. Иез. 16; 23; Ос. 2; Ос. 5 и т. д.

См. книгу пророка Осии (Ветхий Завет).

Возглас Иисуса на кресте, который переводится: «Боже Мой! Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?» (Мф. 27:46) слегка отличается от аналогичной у Марка: «Элои! Элои! ламма савахфани?» (Мк. 15:34). Оба варианта представляют собой цитату начала 21-го псалма на арамейском языке. Единственная разница между двумя вариантами в том, что у Марка выражение передано полностью на арамейском, в то время как у Матфея сохраняется еврейское слово для обозначения Бога (что было достаточно характерно для говорящих по-арамейски иудеев).

Териоморфный – зверовидный. От др. – греч. ϑηρίον – зверь, и µορφή – форма.

См. 3Цар. 16:31–4Цар. 9:37.

Иосиф Флавий (ок. 37 – ок. 100 н. э.) – древнееврейский историк, военачальник. Известен дошедшими до нас на греческом языке трудами: «Иудейская война» (о восстании 66–71 годов) и «Иудейские древности» (где изложена история евреев от сотворения мира до Иудейской войны). Труды Иосифа Флавия приводились в качестве свидетельства смерти Иоанна Крестителя (Древн. XVIII, 5, 2), побиения камнями Иакова, брата Господня (Древн. XX,9,1), а также распятия Христа (Древн. XVIII, 3, 3), в частности (Древн. XVIII, 3, 63). Подлинность этих описаний пока не доказана, но и не опровергнута.

В оригинале здесь употребляется слово ἀσύνετος [асинетос] (греч.), которое можно перевести довольно грубо, как «бестолковый» и даже «тупой».

В оригинале здесь стоит слово ἀφροσύνη [афросини] (греч.), состоящее из отрицательного префикса α– и корня φρον со значением «думать». И тогда точнее будет перевести этот термин как «неразумие, отсутствие ума, глупость», но никак не «безумие» в том смысле, в котором мы его употребляем в нашей речи.

Д. Бонхёффер. Сопротивление и покорность. – М.: Прогресс, 1994. – С. 33–36.

Прозелитический – относящийся к прозелитизму. Прозелитизм – от др. – греч. προσήλυτος [просилитос] – «обращенный; нашедший свое место» – стремление обратить других в свою веру, а также деятельность, направленная на достижение этой цели.

Πολίτης [политис] греч. – гражданин, горожанин, происходит от слова πόλις [полис] – город.

Подробнее см. глава 12, Мк. 6:5–6.

В данном случае в оригинале стоит глагол ἀναστενάζω [анастеназо] «возопить, восстенать».

См. глава 1, Мк. 1:1.

¡No pasarán! (исп.) – «(Они) Не пройдут!» Политический лозунг, выражающий твердое намерение защищать свою позицию.

Строфа из кондака Преображению. Кондак – κοντάκιον [кондакион] (греч.) – жанр церковных песнопений.

Преображение – µεταµόρφωσις [метаморфосис] (греч.) – состоит из приставки µετα, обозначающей «между, среди, после «и корня µορφή «образ, форма». Интересно сравнить это со словом µετάνοια «покаяние», см. сноску 6 к главе 1 на cтр.5.

В оригинале: ὁ δὲ ἀποκριθεὶς αὐτοῖς λέγει (греч.). Дословно: он же, отвечая, им говорит.

См. главу 17. Мк. 8:14–21.

Глава 17. Мк. 8:22–26.

Геенна – (ивр.) ‏גהנום, גהנם‏‎ [гехинном], др. – греч. γέεννα.

Самость – термин, введенный К.  Г. Юнгом. Означает объединение сознания и бессознательного в человеке и представляет психику в целом. В некотором роде самость – это архетип Единого, из которого происходят все другие архетипы.

По сведениям античных авторов, на стене храма Аполлона в Дельфах, где пророчествовала Пифия, было сделано несколько надписей-граффити. Одна из надписей гласила: «Познай самого себя». Спартанцу Хилону (одному из семи греческих мудрецов) приписывался и расширенный вариант высказывания: «Познай самого себя, и ты познаешь богов и вселенную».

См. главу 13.

Βαπτίζω [ваптизо] (греч.) – «погружать», в классической системе произношения буква β читается как русская б, отсюда в русском языке слово «баптистерий» – крестильня.

Подробнее в главе 6 (Мк. 3:13–19).

Вульгарный (от лат. vulgaris – обыкновенный, простой, из vulgus «простой народ, народная масса; толпа») – термин традиционной стилистики для обозначения слов и речевых оборотов, применяемых в просторечии, но не допускаемых стилистическим каноном в литературном языке. Здесь тот же корень, что и в слове «вульгарный», которое означало просто: «употребляемый народом». Хотя латынь была основным языком, на котором говорили в Западной Римской империи, существовала разница между тем, как она использовалась в научных кругах, и тем, как на ней говорили обычные люди. Ученые обычно писали на «классической латыни», тогда как люди говорили на «вульгарной латыни». Отсюда же происходит название перевода Библии на латинский язык – Вульгата (от versio vulgata), что означает «обычная версия».

Тетраграмма, тетраграмматон (греч. τετραγράµµατον; от греч. τετρα «четыре» + γράµµα «буква») – в иудейской религиозной и каббалистической традициях – четырехбуквенное непроизносимое имя Бога, считающееся собственным именем Бога, в отличие от других его титулов. Тетраграмматон записывается следующими четырьмя буквами: י (йуд) ה (хей) ו (вав) ה (хей): יהוה, образующими слово: ‏יהוה‏‎. Латинскими буквами тетраграмма транскрибируется как IHVH, YHWH или JHWH.

Эрос – Ἔρως (др. – греч.) – любовь страстная, всепоглощающая. Агапе – ἀγάπη – любовь жертвенная, божественная.

«Трактат о создании человека».

См. Зах. 5:9.

Сансара संसार (санскр.) – блуждание, странствование – понятие индийской религиозной мысли, здесь: круговорот рождения и смерти.

Нирвана निर्वाण (санскр.) – угасание, прекращение, отсутствие волнения, беспокойства, неудовлетворенности, нетерпения, страстей – понятие, противоположное сансаре.

Эпиклеза – ἐπίκλησις (др. – греч.) – призывание – часть анафоры христианской литургии. Анафора – ἀναφορά (др. – греч.), или евхаристи́ческий канон – буквально: возношение – центральная часть христианской литургии, древнейшая по происхождению и наиболее важная. Во время анафоры, согласно христианскому вероучению, происходит чудо пресуществления хлеба и вина в Тело и Кровь Иисуса Христа.

Адонай – судья (ивр.) от ‏דן‏‎ [дан], как всемилостивый и праведный судья. В современной литературе чаще переводится как «наш Господь».

Антиох IV Эпифан (ок. 215 до н. э. – 164 до н. э.) – сирийский царь из династии Селевкидов македонского происхождения, царствовал в Сирии в 175–164 гг. до н. э. Проводил политику эллинизации населения, которая привела в итоге к восстанию в Иудее и маккавейским войнам (166–142 гг. до н. э.)

Христология – учение об Иисусе Христе, раздел христианского богословия, освещающий вопросы воплощения Бога Сына, сочетания во Христе божественной и человеческой природы, а также вопросы, связанные с Его жизнью.

Триадология – христианское учение о трех лицах единосущного Бога.

«…солнце померкнет, и луна не даст света своего; и звезды спадут с неба, и силы небесные поколеблются» (Мк. 13:24–25) – ср. Ис. 13:10, 34:4; Иез. 32:7–8; Иоил. 2:10, 2:31, 3:15; Соф. 1:15.

См. подробнее глава 1, Мк. 1:1.

Первая Иудейская война – восстание евреев (66–73 гг.) против владычества Римской империи. Восстание описано еврейским историком Иосифом Флавием, озаглавившим свой труд «Иудейская война».

Седер Песах (от ивр. ‏סֵדֶר‏‎ [седер] – «порядок» и ‏פֶּסַח‏‎ [песах] – название праздника) – ритуальная семейная трапеза, проводимая в начале праздника еврейской Пасхи. Происходит вечером (после наступления темноты) на исходе 14 нисана по еврейскому календарю (по григорианскому календарю может приходиться на период с 25 марта по 24 апреля). В основе ритуала лежит воспоминание о выходе евреев из египетского рабства, история которого изложена в книге Исход.

См. глава 8, Мк. 4:3–20, 26–29.

Нуминозный (от лат. numen– божественное волеизъявление, божество) – свойственный интенсивному переживанию таинственного и устрашающего божественного присутствия.

Час быка – самый темный час в сутках, который настает перед рассветом (1:00 – 3:00). В восточном календаре названия животных имеют не только годы, но и часы в сутках. Поскольку «календарных» животных, как известно, двенадцать, то восточный час в среднем равен двум нашим современным. На часах древнего Китая, Монголии и Японии был час тигра, час крысы, час кролика. Выражение «час быка» превратилось в метафору: так называется момент, когда уже хуже уже невозможно, затем вскоре следует решительное улучшение, а то и восстановление статус-кво. Так называется один из романов И. А. Ефремова.

Фрактал – это множество, обладающее свойством самоподобия, когда целое имеет ту же форму, что и каждая из частей, но в ином масштабе.

См. сноску 6 на стр. 5.

Антиномия – (др. – греч. ἀντινοµία «противоречие в законе», или «противоречие закона <самому себе>» от ἀντι «против» + νόµος «закон») – ситуация, когда противоречащие друг другу высказывания об одном и том же объекте имеют логически равноправное обоснование и их истинность или ложность невозможно доказать в рамках принятой парадигмы.

См. глава 5, Мк. 2:13–14.

См. глава 6, Мк. 3:13–19.

Вар Авва – אבא בר [бар Аба] (ивр.) – Аба в переводе означает «отец», в русский язык перешло через греческий в виде «авва».

См., например, Филона Александрийского.

Глава 2, Мк. 1:13.

Нехуштан – נחושתן [нехуштан] (ивр.) – медный.

Экзегеза – др. – греч. ἐξήγησις [эксигисис], «истолкование, изложение» – раздел богословия, в котором истолковываются библейские и другие религиозные тексты.

Илия́ – ‏אֵלִיָּהוּ‏‎ [элийяху] – переводится как «бог мой Яхве», [Эл] означает «Бог».

См. сноску 87 к главе 26 на стр. 216.

Шеол (др. – евр. ‏שְׁאוֹל‏‎) – обитель мертвых в иудаизме.

См. Мф. 27:60, Лк. 23:53, Ин. 19:41.

Саркофаг – от др. – греч. σάρξ [саркс] «плоть» и φάγω [фаго] «поедать».

Гомеостаз – от др. – греч. ὅµοιος [гомиос] «одинаковый, подобный» и στάσις [стасис] «стояние; неподвижность» – саморегуляция, способность открытой системы сохранять постоянство своего внутреннего состояния посредством скоординированных реакций, направленных на поддержание динамического равновесия. Стремление системы воспроизводить себя, восстанавливать утраченное равновесие, преодолевать сопротивление внешней среды.