© Тамоников А. А., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Два «Тигра» вывернули из-за леса и, разойдясь на несколько десятков метров друг от друга, взревели двигателями. Отсюда, с безымянной высоты 112,8, из передней линии окопов Шелестову было хорошо видно, как немецкие танки выбросили сзади себя клубы сизого дыма и поперли вперед, сминая редкие низкорослые деревца, вдавливая широкими гусеницами в черную осеннюю землю чахлый кустарник. Четыре трехтонных грузовика выползли один за другим и стали высаживать пехоту. Танки открыли огонь, и над лесочком стали гулко отдаваться эхом выстрелы танковых орудий.

Шелестов невольно пригнулся, услышав, как над головой прошелестели снаряды. Взрыв, второй! Снаряды упали далеко за окопами и блиндажами командного пункта батальона.

– Откуда они взялись? – подбежавший по ходу сообщения Буторин упал грудью на бруствер и приложил к глазам бинокль. – Смотри, еще грузовики. Они сюда роту пехоты бросили!

Где-то левее грохотал бой. Видимо, немцы под прикрытием атаки позиций батальона левее просочились сюда, к высоте, чтобы уничтожить командный пункт. А может, они и не знали, что здесь КП, не всевидящие же они, да и авиации в воздухе не видать. Просто решили высотку взять и отсюда накрыть наши позиции севернее Тырвы.

– Уходите отсюда скорее! – закричал какой-то майор с седыми висками и шрамом на щеке. – Не видите, немцы прорвались!

– Вы кто такой? – резко осадил офицера Шелестов.

– Заместитель начальника Управления СМЕРШ 196-й стрелковой дивизии майор Капитонов! – вскинул руку к полевой фуражке офицер и тут же стал просить снова: – Пожалуйста, уезжайте, здесь сейчас опасно. Охрана КП – всего один взвод автоматчиков!

– Вам два лишних автомата сейчас не помешают, – ответил Буторин, но майор перебил его и резко выбросил руку влево:

– Вы туда, туда посмотрите!

Левее высоты, из-за леса, один за другим выползали немецкие бронетранспортеры. Они сразу начали высаживать пехоту и открыли огонь из пулеметов по окопам. Несколько пуль протяжно пропели над ходом сообщения. Коротко свистнула еще одна и зарылась неподалеку в бруствер окопа.

– Занимайте оборону, майор, – строго приказал Шелестов и, пригнувшись, побежал по ходу сообщения на левый фланг.

Буторин правильно оценил ситуацию. Танки не спешили выходить на позиции автоматчиков и били из пушек на расстоянии. Пехота перебежками двигалась за танками в неспешной фронтальной атаке. Немцы явно что-то выжидали.

А вот на левом фланге они действовали открыто и напористо. Под прикрытием непрерывного пулеметного огня нескольких бронетранспортеров немецкая пехота в полный рост бросилась на русские окопы прикрытия командного пункта. Если им здесь удастся захватить часть позиций, то танки с пехотой сразу пойдут вперед, поддерживая эту фланговую атаку.

Пробегая мимо блиндажа командира батальона, Шелестов услышал, как комбат приказывает прислать санитара и заменить радиста. Еще один взрыв возле блиндажа заставил Шелестова нырнуть ниже бруствера. Посыпалась земля. Мимо проползли двое красноармейцев с ручным пулеметом и мешком с дисками. Спина Буторина мелькала уже возле самых окопов, когда рядом снова взорвался снаряд.

Откашлявшись и протерев глаза, Максим увидел, что один из бойцов лежит на спине с открытыми глазами и почти вся его голова в крови. Он бросился к раненому, прижал пальцы к шее, но уловить пульс так и не смог.

– Товарищ подполковник, – послышался рядом слабый, едва различимый в грохоте боя голос.

Шелестов повернул голову и увидел рядом в старой воронке сержанта. Штанина у бойца выше колена была в крови. Максим упал на живот и пополз к раненому, но тот покачал головой.

– Не надо, я сам. У меня есть индивидуальный пакет. Перетяну ногу и к санитару доползу, а Сашке уже не поможешь… Вы пулемет… возьмите. Ребятам там трудно без него будет.

Шелестов достал из кармана шинели упаковку с бинтом и разорвал ее. Вложив бинт в руку раненого, Максим чуть сжал ее, кивнул и пополз к пулемету. Пули густо свистели над головой – немцы вели шквальный огонь из пулеметов, и бронетранспортеры подходили уже к самым окопам охранения. Доползти до окопов и передать бойцам ручной пулемет Шелестов не успевал. Еще немного, и враг выскочит из-за бронетранспортеров и кинется в окопы.

Скатившись в ближайшую воронку, Шелестов установил на ее краю сошки пулемета, рядом под рукой положил мешок с полными дисками. Тут же фуражку с его головы сбило пулей, но Максим даже не пригнулся. Сейчас его переполнял не страх, а радость, что он успел, что правильно поступил, схватив пулемет. Еще десяток-другой метров немцы пробегут, а потом в окопы полетят их гранаты, а следом они сами бросятся туда. Немцев больше, и исход рукопашной предрешен. Советские автоматчики не отойдут, они будут до последнего прикрывать командный пункт батальона.

Шелестов нажал на спусковой крючок. Промахнуться с расстояния в сотню метров было сложно, Максим хорошо умел стрелять, и сейчас он с торжеством видел, как его длинные очереди косят ряды немецких солдат, как падают по два, по три человека, сраженные пулями, как фонтанчики земли всплескиваются под ногами врага.

Немцы не сразу поняли, откуда ведется огонь. Шелестов сменил опустевший диск на новый. Эта пауза спасла ему жизнь и дала возможность нашим в окопе собраться с силами, сменить позиции. А еще Шелестов увидел, как кто-то пробежал по ходу сообщения к переднему окопу и резким взмахом руки бросил гранату. Солдат упал на дно окопа, с его головы слетела фуражка, обнажив седой ежик волос. Буторин!

Из кузова, откуда немец поливал наши окопы из пулемета, полыхнуло пламя и вспучились клубы дыма. Машина сразу остановилась. Шелестов снова открыл огонь по пехоте, повел стволом и удачно срезал пулеметчика во втором бронетранспортере. Солдат исчез, а сам пулемет, закрепленный на турели, остался с задранным стволом в небо.

Наконец немцы поняли, откуда ведется губительный огонь: на воронку, из которой стрелял Шелестов, обрушился шквал свинца. Земля перед ним просто взорвалась рыхлой волной, поднятой пулями. Максим сполз на дно своего укрытия. Надо срочно менять позицию.

Над головой пронесся шелест летящих снарядов. Потом еще и еще. По ушам резко и больно ударило от близких разрывов. Кто-то на КП батальона вызвал на себя огонь артиллерии.

Сколько продолжался грохот, Шелестов не знал. Он лежал в воронке, закрывая голову руками, а земля под ним вздрагивала и стонала, как живая, терзаемая огнем и металлом. Максим вжимался в нее и, кажется, шептал: «Потерпи, родная, мы спасем тебя, потерпи…»

Буторин умывался, стараясь не намочить бинт на голове. Его чуть задело осколком, но крови на лице было почему-то много. Он вспомнил, как вчера совсем юная девушка-санинструктор, почти школьница, пока обтирала его лицо тампоном и бинтовала голову, все время шмыгала носом. Промакивая лицо полотенцем, Буторин рассматривал себя в зеркало. Хорош, ничего не скажешь.

В дверь вежливо постучали. Шелестов, стоявший у стола над картой, не поднимая головы, сказал:

– Войдите.

На пороге с виноватым видом появился майор Капитонов, держа в руке солдатский вещмешок.

– Ну, заходите, заходите, – Шелестов удивленно посмотрел на майора. – Что вы там замерли?

– Здравия желаю! – громко поздоровался майор, но потом его голос снова поник: – Эх, влетело мне вчера от начальника Управления. Не должен я был вас пускать на передовые позиции. Охрану должную не обеспечил.

– Это – да, – сразу отреагировал Буторин и повел носом: – А в мешке что?

– Да это зам по тылу велел передать. Он же вас на довольствие, так сказать, принял. Понятно дело, что в офицерской столовой вы бывать не сможете. Так вот, сухим пайком хоть…

– Виноватым вы себя не считайте, Олег Романович, – возразил Шелестов, бросая на стол карандаш. – Не ваша вина, что немцы прорвались на КП батальона. До этого там было безопасно. А вообще-то, о чем можно говорить, когда мы с вами на войне. Поэтому давайте без самобичевания. Рассказывайте, что это за подразделение и как оно себя ведет на передовой. Что необычного, кроме того, что немцы затыкают дыры в обороне тем, что подвернулось под руку.

Буторин посматривал на командира, на представителя Управления контрразведки дивизии и наливал в чайник воду. Комнату им выделили в поселке, здесь размещались инженерные службы тылов Красной Армии, и Буторин быстро договорился с армейскими специалистами. Уже к вечеру у них в комнате стоял приличный самодельный умывальник, два примуса, а под потолком горела лампочка, запитанная от военной дизель-электростанции. Ну а к солдатским кроватям оперативникам было не привыкать.

– Вот что нам удалось установить, товарищ подполковник, – начал Капитонов, повесив на гвоздь у двери фуражку и присаживаясь за стол. – Это сводный батальон из числа курсантов разведшколы «Абвергруппа-104». Данные мы получили от трех пленных, захваченных за последние две недели. Я тогда еще тоже очень удивился такому расточительству. Все-таки поиск подходящих кандидатур для обучения в разведшколе – дело не совсем простое. И убеждения, и здоровье, и умственные, простите, способности должны быть на приличном уровне. А тут из них пехоту сделали. Их ведь готовят по нескольку месяцев, а теперь все это добро – под наши пулеметы.

– Что, прямо вот так в атаки ходят? – Буторин замер у кухонного стола с пачкой чая в руке.

– Хороший вопрос, – кивнул задумчиво майор. – Я вот тоже считаю, что ведут они себя не так, как другие немецкие части. Своих оборонительных позиций у них нет. Бросают ротами и взводами на отдельных участках, где есть возможность прорыва, используют в качестве разведподразделений, участвуют малыми силами во время разведок боем для прощупывания наших позиций.

– Насчет этой абвергруппы что-то есть у вас? Поделитесь.

– Есть, конечно, – кивнул Капитонов. – «Абвергруппа 104» находится в подчинении «Штаба Валли». Это подразделение…

– …мы знаем, – перебил майора Буторин. – Специальный разведывательный орган абвера, созданный в июне 1941 года для организации и проведения разведывательной, контрразведывательной и диверсионной работы против Советского Союза. Подчинялся управлению «Абвер-заграница». В частности, отделу «Валли-2».

– Совершенно верно. С апреля 1944 группой руководит лейтенант Голли Гиндер, агентурный псевдоним «Рихард». Основная часть курсантов – бывшие советские военнопленные и украинские националисты. С 1944 года в «Абвергурппе-104» началось обучение агентов на специальных курсах под руководством бывшего майора РККА Озерова. В это же время была создана штурмовая команда, которая обучала разведчиков переднего края. Группа состояла из добровольцев из числа украинских легионеров и агентов, уже проверенных работой в советском тылу. Во время дислокации подразделения в Гросс-Рерсдорф было организовано обучение в двух группах: первая состояла из русских (10 человек), вторая – из западных украинцев (25 человек). Группы были изолированы друг от друга, при этом украинская группа имела более широкую программу. Группой руководил офицер штаба «АГ-104» некто Макс. Специальными курсами руководил бывший майор Красной Армии Озеров.

– Где базировалась абвергруппа до последнего времени?

– В Пскове, Максим Андреевич.

– В Пскове? – Шелестов с Буториным переглянулись. Оба помнили наставления Платова перед отъездом на передовую.

– Какие части еще стояли в Пскове за время оккупации? – спросил Шелестов.

Капитонов с шумом выдохнул, как будто собирался с силами или с мыслями. Он свел брови над переносицей и стал похож на школьного учителя. Заговорил, глядя на карту, расстеленную на столе, но показывать на ней было нечего.

– Тогда, в 41-м, к Ленинграду первыми вышли 16-я, 18-я немецкие армии и 4-я танковая группа. В Пскове, учитывая, что он всегда был серьезным транспортным узлом, немцы стали формировать свое тыловое хозяйство. Фактически всей группы армий «Север». Нам удалось установить, что в Пскове были расквартированы командование и хозяйственная инспекция группы армий «Север», командование 18-й армии, штаб оперативной команды 1-а (служба безопасности СД), военно-строительная организация Тодта, госпитали. Не обошлось и без разведшкол. В деревне Печки под Псковом разместилась разведывательно-диверсионная структура СД Предприятие «Цеппелин», а в самом городе эта самая «Абвергруппа-104» и разведывательно-диверсионный отдел армейской разведки абвер «Норд – 1-Ц». Примерно с мая 1943 года появились подразделения власовцев, эстонские комендатура и полиция, латышские добровольцы, испанские легионеры из «Голубой дивизии», штаб железнодорожных войск. Временами в городе было расквартировано до 70 тысяч солдат. Постоянный гарнизон имел численность около 20 тысяч.

– Змеиное гнездо какое-то, – усмехнулся Шелестов. – Что-то в городе осталось после ухода этих подразделений? Особенно нас интересуют разведшколы.

– Кто-то уходил в последний момент, паника тоже была, судя по тому, в каком состоянии мы застали помещения, в которых они работали. Но я бы сказал так, что разведшколы ушли первыми и без паники. Как будто нос по ветру держали и сразу поняли, что наступает конец. Ни бумажечки, ни обрывка документа. Все вывезли тщательно и старательно. Все свои архивы.

– Так что их может интересовать в освобожденном Пскове? – поинтересовался Буторин, подсаживаясь к майору.

– А вы полагаете, что их интересует именно Псков? – с сомнением спросил Капитонов.

– Или пригороды, – веско ответил Буторин и стал расставлять на столе кружки. – Будем завтракать и будем думать!

Коган наворачивал жареную картошку прямо из сковородки, жадно откусывая от краюхи черного хлеба. Шелестов посмотрел на голодного товарища и усмехнулся:

– Пивка бы еще бидончик, а, Боря? Да редисочку в соль макнуть.

– Вам смешно, а я со вчерашнего вечера ничего не ел, – серьезно ответил Коган и вдруг замер, вздохнул, отставил в сторону сковороду и, откинувшись на спинку стула, блаженно улыбнулся: – Ну, вроде полон. Хорошо!

– Ты где Виктора оставил? – поинтересовался Сосновский, не отрывая взгляда от расстеленной на столе карты района. – Ночь скоро.

– Уж полночь близится, а Буторина все нет! – процитировал Шелестов известные строки из оперы «Пиковая дама» Чайковского. – Ладно, давайте подумаем вот над чем, ребята. Я отметил на карте места, где линию фронта пытались перейти русские, переодетые в немецкую форму. Не всегда была возможность установить точно, были это власовцы или бывшие курсанты «Абвергруппы-104». Но объединить это подразделение по национальному принципу мы можем. Главное, во всех случаях, – эти люди пытались отсидеться в окопе после нашего наступления, после чего просочиться в наш тыл. При попытке их задержать они оказывали активное сопротивление и, как правило, были убиты. Самое главное, что все это отмечено за последние полторы недели в полосе наступления 196-й стрелковой дивизии. То есть после оставления немцами Пскова.

– Тут есть еще один важный момент, – вставил Сосновский. – Из всех частей и подразделений противника на этом участке русское только одно – батальон, собранный из курсантов разведшколы. Только одной из всех, что квартировали в Пскове. И на участке почти в шесть километров в зоне обороны немцев линию фронта пытаются перейти русские. А батальон базировался все это время сначала в Столбцах, вот здесь, потом в Пришово. А разброс попыток перейти линию фронта на шесть километров. Сомневаюсь, что русские в немецкой форме свободно могут бродить по немецким тылам передовых частей. Это система, ребята, кем-то организованная!

– И нет гарантии, – поднял вверх указательный палец Коган, – что все попытки перехода были пресечены. Могли быть и удачные, о которых мы ничего не знаем. И контрразведка СМЕРШ дивизии не знает, и командование войск по охране тылов фронта не знает, и территориальные органы НКВД тоже. Сведений же нам никто не предоставил в ответ на запросы Платова.

– Может быть, – медленно произнес Шелестов. – Может, и не знаем. Но что может быть целью? Из всех направлений кратчайшее – как раз южнее Псковского озера, к самому Пскову. Не то время и не та обстановка, чтобы окружной дорогой петлять к цели. Сейчас главное – быстро и незаметно, кратчайшим путем пробиться к ней. Неужели Псков? Почему? И все зафиксированные случаи, если отбросить лирику, весьма похожи на попытку остаться в нашем тылу. Упорные, надо сказать, попытки. Под названием «любой ценой»! Не находите?

А Буторин в это время лежал продрогший в кустарнике на холме и смотрел вниз, на поле боя. Вчера вечером здесь творился ад: рвались снаряды, танки гусеницами месили землю, рвали проволочные заграждения и человеческие тела. На поле перед немецкими позициями, да и на них тоже, не осталось ни одного целого деревца. Пулями и осколками были сбиты и расщеплены практически все. Еще во время боя и сразу после него по полю прошли санитары, собирая раненых. А потом, пока не стемнело, «похоронщики» увезли тела убитых.

Буторин иногда очень не любил спорить. Нет, он прекрасно умел доказывать свою правоту, рассуждать очень аргументированно, но часто он просто чувствовал на уровне интуиции, что прав. И тогда не хотелось придумывать доводы, а хотелось просто проверить свою правоту и доказать ее поступком и результатами. И сейчас ему очень не хотелось спорить и доказывать. Он должен был сделать то, что задумал, веря, что не ошибается. И самым тяжелым была за эту ночь не попытка согреться, лежа на осенней земле, а не уснуть. Буторин понимал, что нельзя пытаться согреться, это только нагонит сонливости. А он должен наблюдать, должен оставаться чутким, как хищный зверь на ночной охоте.

И он не ошибся. Около пяти утра темная тень скользнула ниже него на земле и исчезла. Нет, не показалось, в том Буторин был уверен. Он ждал, замерев, стараясь даже дышать через раз. И темный силуэт появился снова, уже метрах в пятидесяти от него. Это был человек, он осторожно пробирался через кустарник правее бугорка, на котором лежал разведчик. Буторин еще с вечера хорошо изучил пространство перед собой. И сейчас даже в темноте понял, откуда появился незнакомец. Единственным хорошим укрытием был сгоревший несколько дней назад немецкий танк, сползший одним боком в большую воронку от авиабомбы. Там, между гусеницами, зарывшимися в рыхлую землю, он и прятался.

Двигаться совсем бесшумно незнакомец не умел. В каждом его движении, в том, как он через каждую минуту замирал, чувствовался страх и даже небольшая паника. Но двигаться бесшумно умел Буторин, и он через пятнадцать минут оказался точно на пути этого человека, за остатком кирпичной стены разрушенной трансформаторной подстанции. От строения только этот кусок стены и уцелел, и Буторин стоял за ним в полный рост, прислушиваясь к движению в темноте.

Он успел немного разглядеть незнакомца, пока тот приближался. Этот человек был одет в немецкую форму, но без шинели. На нем было старое пальто, которое он, видимо, давно припас. Мудро! Буторин оценил предусмотрительность этого человека. В тылу Красной Армии в немецкой форме его могли запросто застрелить без лишних разговоров. За три года войны появился такой условный рефлекс у советских солдат, переполненных ненавистью к врагу: нажимать на спусковой крючок при виде немецкой формы, при звуке немецкой речи. Каждый через свое сердце, через свою душу пропустил все то горе, которое принес немецкий солдат на нашу землю, что иного не стоило и ожидать. Что посеешь, то и пожнешь! Фашизм своими злодеяниями посеял в душах советских людей лютую ненависть к себе.

Хрустнул под ногой камешек, вдавленный в землю сапогом. Судя по звуку, незнакомец находился за стеной, в паре метров от Буторина. И он очень напряжен. Так что никаких криков «руки вверх, бросай оружие». Выстрелит в ответ мгновенно, с перепугу выстрелит. Только брать, голыми руками. Минуты стали длинными, как часы.

Снова хруст под ногой чужака. Буторин очень медленно присел, осторожно кладя автомат на траву, и так же осторожно выпрямился. Все, руки свободны.

Человек появился у края стены и замер, шаря взглядом в кромешной темноте вокруг. Он вытер левым рукавом лоб, продолжая держать в другой руке «шмайсер». Еще миг, и он сделал шаг за стену, чтобы укрыться от посторонних глаз, но тут же получил удар в кисть правой руки. От удара она согнулась к предплечью, пальцы механически разжались, выпуская автомат. Незнакомец не бросился назад, а заученным движением попытался ударить пальцами левой руки нападавшего в глаза, а затем коленом в пах. Но этот шаблонный прием Буторин знал прекрасно и был к нему готов. Он перехватил руку противника возле своего лица, бедром блокировал удар в пах, а затем резко вывернул руку немцу так, что тот вскрикнул и упал на одно колено.

Выворачивая противнику руку за спину, Буторин навалился на него всем телом, падая вместе с противником и прижимая его к земле. У немца еще оставался шанс воспользоваться правой рукой и дотянуться до оружия, которое могло находиться под одеждой или за голенищем сапога. Но Буторин прижал его локоть коленом, а потом перехватил руку и тоже завернул ее за спину.

Немец хрипел и ворочался, пытаясь сбросить с себя противника. Но Буторин хорошо владел приемами рукопашной борьбы и знал, какое нужно принять положение, чтобы противник не вырвался из-под тебя. Он вытянул из рукава заготовленную заранее бечевку, быстро обмотал одну кисть руки пленного, потом вторую, стянул их вместе с такой силой, что незнакомец разразился матерной руганью без характерного немецкого акцента.

– Ну вот и порядок, – удовлетворенно заявил Буторин и принялся проверять карманы пленника.

Тот снова сделал попытку вырваться и перевернуться на спину. Может быть, даже, если удастся, нанести удар ногами в грудь противника. Но Буторин влепил ему в затылок с такой силой, что тот ткнулся лицом в землю и затих.

– Без всякой экспертизы вижу, что ты русский, сука, – прорычал разведчик на ухо поверженного. – Лежи смирно, пока я тебе кое-что не отрезал, чтобы ты не плодил такую же падаль, как ты.

Кажется, до пленника дошло, что человек, так мастерски сваливший и связавший его, церемониться не будет. Сочувствия и жалости от него ждать не приходится. Оставалось затихнуть и ждать дальнейшего развития событий.

Расстелив старый женский платок, Буторин принялся в темноте выкладывать на него все, что находил в карманах пленника. Был там, конечно, и немецкий «парабеллум», и большой складной нож. Но по большей части попадались вещи, не относящиеся к оружию: спички, немецкие сигареты, два подозрительных узелка, сделанные из чистых тряпиц. В одном что-то хрустело, какие-то листки бумаги, скорее всего, деньги – немецкие или советские – в темноте разбираться некогда. Во втором оказались какие-то мелкие твердые штуки. Они навели Буторина на мысль о драгоценностях и украшениях.

Сдерживая негодование и злость, Буторин связал платок в большой узел, отложил в сторону. Задрав на пленнике пальто, он бесцеремонно вытянул брючный ремень и ножом располосовал штаны пленнику так, что он не смог бы идти, а тем более бежать, если не будет сзади связанными руками держать их. Приказав предателю молчать и не издавать ни звука, Буторин поднял его и повел вниз с холма к одному из блиндажей на позициях, с которых батальон начал вчера свою атаку на немецкие траншеи. Здесь все было готово, включая и трех бойцов, по очереди дежуривших всю ночь в ожидании Буторина.

Отправив одного из них в штаб полка, чтобы тот вызвал старшего лейтенанта Осмолова с машиной, Буторин зажег в блиндаже две «коптилки», сделанные из снарядных гильз, и рассмотрел лицо пленника. Мужчина лет тридцати пяти или сорока. Точнее сказать было нельзя, потому что после удара лицом в землю пленник выглядел несколько неопрятно. Широкое скуластое лицо, короткие, под машинку остриженные волосы. Плечи широкие, но это скорее говорило об особенностях фигуры, чем о развитой мускулатуре. Подбородок мягкий, безвольный. Глаза маленькие, бегающие. М-да, это не герой, готовый умереть за свои убеждения.

– Ну что, давай знакомиться, – поставив перед собой пленника, Буторин уселся на деревянные нары напротив. – Фамилия, имя, отчество, год и место рождения!

– Ich verstehe nicht[1], – пробормотал пленный на безобразном немецком и нервно облизал губы.

– Что ж ты вдруг перестал понимать? – удивился Буторин. – Матерился ты довольно хорошо и правильно, когда я тебя мордой об землю вмазал.

– Русский, что ли? – вытаращил глаза боец с автоматом, которого Буторин оставил в блиндаже. – Ух, сука!

– Русский, русский, – кивнул Буторин. – И вот что, русский! Ты учти, что валандаться мне с тобой тут некогда. Ты сам свой выбор делай. Или отвечаешь на все мои вопросы, а потом трибунал и лагеря, но жить останешься. Или продолжаешь ваньку валять и выдавать себя за немца, тогда я велю солдату тебя вывести в окопчик и пристрелить, как пса шелудивого.

– Ха, – оскалился боец и вскинул поудобнее автомат. – Это прям с нашим удовольствием за Родину нашу, за сожженные города и села. Иуда!

Пленник со страхом посмотрел на бойца, потом перевел взгляд на майора. Губы его мелко дрожали, на бедрах, видневшихся из-за спущенных штанов, проступили крупные мурашки.

Буторин недовольно поморщился, потом задрал рукав шинели и посмотрел на наручные часы. Вздохнув, медленно расстегнул кобуру, достал свой ТТ и взвел курок.

– Может, я? – деловито осведомился солдат. – А, товарищ майор? Для нас это дело привычное!

– Для нас тоже, – хмыкнул Буторин, но тут пленник торопливо заговорил:

– Нет, не надо, я буду говорить. Я все расскажу.

– Говори, – равнодушно отозвался Буторин и аккуратно положил перед собой пистолет, стволом в сторону пленника.

– Рябов я. Рябов Илья Васильевич, 1903 года рождения, из-под Рязани, деревня Дубравы. Бежать хотел, дезертировал я от немцев! Заставили меня, не хватило духу помереть, застрелиться или гранатой себя. Так и попал в плен. А теперь искупить хочу, добровольно…

– Ну да, добровольно, – кивнул Буторин. – Это я так сразу и понял по тому, как ты сопротивлялся. Дай тебе волю, прирезал бы меня там, в кустах, и дальше пошел. Ты на жалость-то не дави, Рябов, ты по делу рассказывай. Где у немцев служил после того, как в плен попал? Когда попал?

И начался сбивчивый рассказ человека, который пытается вымолить себе жизнь и хочет выгородить себя. Непонятно, на какую жалость он рассчитывал. Наверное, это был условный рефлекс, животная попытка спасти свою шкуру, хоть в ногах валяйся. Наверное, у немцев и валялся. В плен попал под Красным Бором в 1943-м. Не выдержали нервы, сил не хватило у бойца Рябова. Голодный, продрогший, уставший, он угодил в плен. А когда понял, что может выжить, надо только рассказать во всех красках, какая жуткая обстановка в блокадном Ленинграде, да и вообще в Советском Союзе, зачитать сведения по бумажке для военнопленных и мирного населения, согласился. Был такой момент у Рябова с мыслями, что все равно умирать.

Потом лагерь, где за дополнительную пайку надо было выдавать зачинщиков побегов, коммунистов и командиров. Правда, Рябов клялся и божился, что никого выдать не успел. Не верили ему военнопленные, скрывали от него, что могло навредить другим. А потом ему предложили пойти в разведшколу. Тут Рябов оговорился, что дал согласие пойти в разведшколу только с одной целью – чтобы перейти к своим, когда его забросят в советский тыл.

– Значит, ты сейчас выполнял приказ перейти в наш тыл? – поймал его на слове Буторин.

Рябов опустил голову, пожевал губами, но не ответил. Буторин ждал, пытаясь понять, почему пленный не ответил сразу. Хочет соврать и думает, как это половчее сделать, или пытается сказать правду и хочет, чтобы она выглядела убедительно. Солдат за его спиной шевельнулся, перехватив автомат поудобнее, это заставило пленного поторопиться. Он понимал, что приказ «расстрелять» может прозвучать в любой момент.

– Приказ был, но я перешел самостоятельно, без приказа, – наконец ответил он. – Самовольно.

– Загадками говоришь, – с угрозой произнес Буторин. – Ну-ка, поясни, что это за шарада такая.

– Я должен был перейти линию фронта в паре с другим человеком. Тоже бывший военнопленный. Усаченко его фамилия. Да только побоялся я с ним идти. Зверь он, не человек. Мне намекали кое-кто, мол, пойдешь с ним, поможешь ему перейти линию фронта, он тебя потом там же и кончит. Не нужен ты ему будешь дальше, балласт, мол, ты для него.

– И как же ты один сумел перейти? Наверное, командир пехотного подразделения на этом участке не получал приказа пропустить тебя, оставить при отходе?

– Получил, – тут же возразил Рябов. – При мне ему приказано было. Только день и время не указали. Просто предупредили. Ну, я и рискнул сам, мол, приказано сегодня. А там такая катавасия началась, что ему не до меня стало. Так и остался я.

– А это что? – Буторин стал разворачивать свертки, в которых действительно оказались деньги – советские и немецкие марки и еще несколько женских золотых украшений. – С кого снял?

– Не я, правда! – горячо заговорил пленный. – Христом богом клянусь, не я снимал! Украл я это у одного курсанта, когда готовился перебежать.

– Бога вспомнил! У-у, Иуда! – проворчал за спиной солдат с автоматом, и Рябов невольно втянул голову в плечи.

– Цель перехода? – потребовал Буторин. – Какое задание вы должны были выполнить?

– Правда, не знаю, – Рябов сложил руки на груди и с мольбой посмотрел на майора. – Усаченко старшим группы был, ему приказ давали. Я знаю, что должны мы были в Псков пробраться, встретиться с немецким агентом, который там осел. Что сделать надо, я не знаю. Знаю, что немцы, когда отступали, чего-то там не успели. Надо завершить.

– Взорвать?

– Может быть, – вздохнул Рябов. – Нас с Усаченко готовили в одной группе на минеров. Диверсии, минирование…

Снаружи послышался шум приближающегося автомобиля, и через несколько минут в блиндаж вошел особист Осмолов. Старший лейтенант обошел стоящего навытяжку диверсанта, осмотрел его с ног до головы и одобрительно улыбнулся.

– Ну вы даете, товарищ майор! Значит, оправдалась ваша догадка? В одиночку его тепленьким повязали!

– Надо было просто взять с собой наших гавриков, чтобы они пальцем показали улицу и дом, – Буторин снял фуражку и пригладил седой ежик волос. – Теряем время. И как бы еще нам узнать, сколько этого времени осталось в запасе. Ситуация заставляет нервничать.

– Ты чего такой нервный стал? – Сосновский вышел из машины и стал рядом с товарищем. – У врага ситуация еще хуже. Они там в абвере лопухнулись и приказ не выполнили. Ты же видишь, что они торопятся, совершают ошибку за ошибкой.

– Есть и другой момент, – Шелестов оторвал взгляд от расстеленной на капоте «эмки» карты и посмотрел на деревню. – А если те, кто прикрывает эту операцию с переходом линии фронта, решат, что женщина много знает и вздумают ее ликвидировать? А заодно и агентов, которые умудрились попасть в наши руки? Тогда они просто с нетерпением ждут, когда мы привезем сюда Лыжина и Барсукова, и тут же прикончат их любым доступным способом.

– Иронизируешь? – Буторин недовольно надел фуражку и посмотрел на ближайший лес. – Если бы я не убедился за эти годы совместной работы, что ты чаще всего оказываешься прав, то давно бы уже написал рапорт отправить меня на фронт. Хоть в пехоту.

– Не напишешь, – улыбнулся Шелестов. – Ты же прекрасно понимаешь, что здесь от тебя пользы больше. А врагу от тебя здесь вреда больше, чем на передовой. Ротных командиров там хватает, а вот опытных и умных оперативников здесь недостает. Смирись, Виктор!

Оставив машину на краю деревушки, оперативники двинулись по заросшей травой улице. Колея еще просматривалась, но было ясно, что здесь уже давно не проезжала ни крестьянская телега, ни тем более машина. Улицы выглядели как давно нехоженые тропы в поле, да и дома смотрелись заброшенными. Мало здесь осталось жителей, да и те, скорее всего, были немощными стариками, с которых немцам и взять-то было нечего, на работу в Германию таких не погонишь.

Дом, который описывали перебежчики, находился на краю деревни. Дальше – заброшенный, заросший травой огород, от которого осталась только разваленная ограда из жердей. Потом спуск и небольшой луг, идущий до самого леса.

Вот и сгнивший сруб колодца. Шелестов осматривался и думал о том, что Лыжин, который хвалился приятелю, что знает эти места, так и не сумел толком описать местность и дом. А ведь он закончил разведшколу. Таким вещам его учили. А вот Барсуков, которого он приволок сюда раненным, заприметил несколько ориентиров, которые теперь помогли оперативникам.

Крыша просела и развалилась над сенями и пристроенным сараем. Стекла в двух окнах были почти целы. Разбитое стекло в одном окне заткнули каким-то старым пальто на вате. В другом две трещины через весь оконный проем заклеили полосками газеты на картофельном крахмале.

Шелестов вошел во двор. Точнее, в ту часть, которая была двором до войны. Только остатки забора и разросшийся кустарник напоминали, где здесь когда-то проходила граница.

Дверь в дом была закрыта, но никакого замка не было. Часто в деревнях подпирают дверь толстой палкой, чтобы в отсутствие хозяина в дом не забрались животные. Палки тоже не было.

Буторин пошел обходить дом вокруг, а Сосновский, достав пистолет, присоединился к Шелестову. Входная дверь открывалась, конечно, со страшным скрипом. Все эти три года ее никто не смазывал. Шелестову подумалось, что ее никто и не открывал.

Входили оперативники осторожно, по очереди прикрывая друг друга от возможного нападения. Пусто, пыльно, правда, не видно паутины. Шелестов включил фонарик и стал осматриваться в сенях. Обломанные полки, никаких банок, никаких припасов или сохнущего лука, травяных сборов. Ничего не говорило о том, что дом жилой.

Сосновский включил свой фонарик и присел на корточки, рассматривая пол. В сенях его иногда подметали, но мусора с улицы и ошметков земли натащили все равно. Он взял комочек земли и размял его между пальцами. Земля была мягкая, не закаменевшая. Ей всего несколько дней.

Дверь в жилую часть дома была закрыта неплотно. Шелестов, потянув ее на себя, сразу понял, в чем дело. Дверь разбухла в открытом состоянии, и теперь ее плотно не закрыть.

Первое, что бросилось в глаза, – это попавшееся под луч фонарика белое пятно – разлитое молоко. Судя по осевшей на него пыли, его разлили несколько дней назад, и… след сапога. Кто-то в эту лужу сразу и наступил. Вон следы грязного сапога дальше, ведут к входной двери. Наступили, уходя из дома.

Из печки пахло гарью. Ее топили не так давно. Явно не в прошлом году и не прошлой зимой. Кровать с одеялом и подушкой, лежанка на печи и лавка. Кровать отделена от комнаты ситцевой занавеской, натянутой на бечевке. Занавеска старая, стиранная много раз и вылинявшая на солнце во время сушки. А вот бечевка новенькая.

– Посуда, из нее ели, – понюхав глиняную тарелку, заявил Буторин.

– А на постели спали, – поддакнул Шелестов. – Три спальных места.

Они еще несколько раз обошли весь дом, потом Шелестов вышел в сени и по скрипучей приставной лестнице поднялся на чердак. Сюда не ступала нога человека точно пару лет. Паутина висела плотными слоями по всему чердаку. Дохлые пауки, мыши и сгнившее сено. Ну, еще птичий помет. Когда Шелестов спустился вниз, он увидел Сосновского, сидевшего на корточках возле следа сапога на молочном пятне.

– Надо сфотографировать, Максим, – предложил Сосновский. – След немецкого солдатского сапога с ярко выраженными индивидуальными дефектами на подошве. Можем сравнить с обувью наших перебежчиков.

– Хорошо, сходи в машину за фотоаппаратом, а мы с Виктором постараемся опросить соседей, если тут хоть кто-то есть. Дыма я не видел, но запах горелого почувствовал. Наверняка печку топить нельзя, а кто-то готовил пищу на костре во дворе дома.

Шелестов и Буторин стали осторожно обходить соседние дома. Попалась небольшая собака, вся в репьях, но удивительно, что она не залаяла, а просто, поджав хвост, бросилась в кусты. В другом дворе из травы вышла курица, посмотрела на людей, наклонив голову, и исчезла. Мертвое царство. Неужели здесь никого нет?

Сосновский неожиданно поднял руку, привлекая внимание. Потом сунул пистолет в кобуру и призывно махнул Шелестову рукой.

Во дворе на старом бревне сидела женщина и перебирала сохнущую на последнем теплом осеннем солнце картошку. Лет ей было около сорока, насколько можно было судить по изможденному лицу, растрепанным волосам, которые она старательно прятала под платок. Одета женщина была соответственно: длинная юбка, штопаные чулки и не по размеру большие солдатские ботинки, на плечах ватник с выбившейся местами ватой. Видать, штопать истлевшую ткань было уже бесполезно. Она расползалась в руках.

– Здравствуйте! – громко и как можно приветливее поздоровался Сосновский, он вышел из-за старой сливы и остановился перед женщиной. – Хозяюшка, водицы не найдется попить? А то, я смотрю, тут совсем пусто, никого не осталось.

Женщина вскинула голову на незнакомца в форме офицера Красной Армии, глянула настороженно, но потом, видимо, многолетняя привычка бояться всех незнакомцев отпустила, и она чуть улыбнулась. Женщина на удивление легко поднялась на ноги и призывно махнула рукой:

– Да проходите, проходите. Напою я вас. Колодцы все у нас не чищенные да засыпанные, но я вас ключевой водой напою. Есть тут ключ неподалеку. Чистый, каменистый.

Голос у женщины был низкий, чуть с хрипотцой, видимо, от простуды. Сосновский не спеша двинулся следом, продолжая говорить доверительным тоном, что он с двумя товарищами здесь по делу, а вот никого из жителей деревни не встретили. Пугать женщину не хотелось, да и напугаешь ли ее чем-то после трех лет гитлеровской оккупации, после всех тех ужасов, которые принесла на Псковскую землю фашистская орда.

– Михаил, ты где? – раздался зычный голос Буторина.

– Михаил – это, стало быть, я, – улыбнулся Сосновский, принимая старую кружку с отбитой на донышке эмалью. – А вас как звать?

– Зовите меня Вероникой Матвеевной, – мягко, но со следами застарелой, почти смертельной усталости проговорила женщина. – Я когда-то учительницей здесь была. Наверное, в прошлой жизни.

– Ну что же вы так! – бодро возразил Сосновский, отпивая ледяной воды. – Теперь уже о будущей жизни говорить надо. Прошлое оставлять в прошлом, а будущее наше – это дети. И вам их снова учить. Наша работа солдатская скоро закончится, нам рукава засучить да строить-восстанавливать. А вот вам главная работенка – учить детишек, да так, чтобы в памяти у них все это осталось, чтобы запомнили крепко, что такое Родину любить и защищать. В следующий раз их черед придет.

– А вы думаете, Михаил, что на этом не закончится, что будут еще войны? – женщина посмотрела настороженно.

– А вы так не думаете? – Сосновский вздохнул и глянул на чистое небо. – Вы же учительница, вы историю нашей страны знаете, да и мировую историю тоже. Когда эта вражда прекращалась? Когда это одни правители не точили зуб на соседей? Тем более что у них в Европе ресурсов кот наплакал, а у нас кладовая природная ломится всем на зависть.

Буторин, наконец, по голосам нашел дорогу между разросшимися зарослями сливы. Он остановился возле кустов, посмотрел, как Сосновский пьет воду, и улыбнулся.

– А тут всем наливают? – спросил он, снимая фуражку и приглаживая волосы. – Хоть одна живая душа. Совсем у вас тут пусто, в Малой Калиновке.

– Да почти никого и не осталось, – женщина почему-то опустила голову, как будто стыдилась чего-то. – Кто-то сумел пережить все это, а кто-то как ушел в 41-м, так и не возвращался больше. Живем как можем. Когда наши пришли, солдатики продуктами помогли, а один старшина печку мне починил.

– Картошка хоть уродилась, уже хорошо, – улыбнулся Шелестов.

– Не моя заслуга. На семена бы оставить чуток, так с голоду помрешь. Не я ее сажала, сама выросла на соседнем участке. Грех взяла на душу две недели назад – выкопала. Там же три года никого не было. Умерли, наверное, все за войну. Не осудите, не воровство это.

– Кто ж вас осудит, – кивнул Шелестов. – Вам в ноги кланяться надо, что выжили, а не судить.

Но от внимания Максима не укрылось, что женщина, когда говорила про соседский участок, на котором выкопала картошку, кивнула как раз на тот дом, который они искали. Но чего же стыдилась эта женщина? Надо как-то хитро ее расспросить про этот дом, выудить сведения. Но сейчас, глядя на эту учительницу, Шелестов понял, что с ней не стоит темнить и хитрить. Честно и откровенно, доверительно – как с советским человеком. Она поймет, учитель – это же государственный человек, ей доверила страна учить и воспитывать подрастающее поколение. Уж она-то поймет, несмотря ни на что.

Он взял Веронику Матвеевну за руку, усадил рядом с собой на завалинку и стал рассказывать, что они ищут одну женщину, которая жила в этом доме или останавливалась в нем. Ее видели два солдата, одному из которых она оказывала помощь. Но дом нежилой, это ясно. Может быть, Вероника Матвеевна видела эту женщину со своего участка или разговаривала с ней?

– Так я чего и винюсь перед вами, – вздохнула учительница. – Это уж потом, когда я картошки накопала, увидела там ее. Незнакомая она мне, не наша. Наверное, забрела сюда случайно, а может, родственница прежних хозяев Мартыновых. Стыдно мне было идти расспрашивать, знакомиться. А ну как она увидит следы моей лопаты на своем огороде? Да и она знаться не захотела. А потом уж и не видела я ее. Видать, ушла.

– Вы можете описать ее? Как она выглядела?

– Да чего же не описать. Да только близко я ее не видела, а зрение у меня уже не то. Лет сорок ей или около того. Роста примерно моего. Ходит прямо, спина непосильной работой не натружена. Волосы собирает аккуратно под косынку. Одета чисто, не по-городскому, конечно, но опрятно. Хотя я не видела, чтобы она стирала или белье сушила. Лицо широкое такое.

– А может, что-то особенное приметили в ней? – подсказал Сосновский. – В походке, например, в манере держаться.

– Любит стоять и руки на груди складывать. Есть у некоторых людей такая манера, вроде как от всего мира закрывается, замок из рук на груди. Так делают начальники и люди, которые других не любят. А еще, когда прислушивается, голову наклоняет вправо и чуть поворачивает. А еще, не могу сказать точно, но мне показалось…

– Говорите, говорите, – попросил Шелестов. – Вы нам очень поможете даже такими мелочами.

– Не деревенская она, это точно. А на руке у нее, как мне показалось, часы. Самих часов я не видела, но как она край рукава кофточки сдвигает и на них смотрит, время, значит, определяет, заметила. – Вероника Матвеевна смущенно развела руками. – У нас в деревне до войны часы были только у председателя сельсовета да у меня. А еще у нее правый глаз видит хуже левого. Она, когда на часы смотрит, тоже голову чуть поворачивает. Но очки не носит. Хотя разбиться могли, а новые – где взять… А так гадать не хочу, может, из беженцев: забрела к нам, передохнула в пустом доме да дальше подалась родню искать выжившую.

Буторин нашел своих товарищей в тот момент, когда они отдавали женщине свой солдатский вещевой мешок с продуктами, свой сухой паек, довольствие от службы тыла 196-й дивизии. Точнее, пытались отдать, но женщина отнекивалась и пятилась со слезами на глазах. Она смущенно твердила, что не за что ей, она ведь ничего не сделала, не была на фронте, не работала на заводе. Она просто бывшая учительница, и все, которая случайно выжила в годы оккупации.

Виктор сразу все понял, подошел к женщине, взял ее руку в свои ладони и сказал тихо, но веско:

– Вот потому что выжили, потому что все видели, знаете и на себе испытали, через свою душу пропустили. И вам теперь все это детишкам нашим рассказывать, учить, как быть людьми на этом свете!

Он не удержался, наклонился и поцеловал женщине руку. И тогда Вероника Матвеевна подошла к каждому из офицеров, взяла за голову руками, наклонила к себе и поцеловала в лоб, как будто благословляла.

Они ушли к машине. По дороге Шелестов пересказал Буторину, что видела единственная свидетельница. Ведь кроме этой женщины в деревне остался едва ли пяток жилых домов. Как и предполагали оперативники, старики, женщины и дети. Правда, неделю назад пришел с войны мужчина – инвалид без левой руки. С его приходом люди как-то стали собираться, помогать друг другу. Фронтовик уговорил стариков и женщин на зиму перебраться в самые крепкие дома, помог поправить печи, организовал их на сбор хвороста и заготовку дров на зиму. А по весне обещал устроить настоящую посевную.

– Вот так и зарождаются коммуны, – улыбнулся Сосновский, выслушав рассказ Буторина. – Только нам эта поездка мало что дала. Хотите или нет, а привозить сюда Лыжина и Барсукова придется. Следственный эксперимент, так сказать, опознание места.

Он притормозил и резко повернул руль, объезжая большую лужу на дороге. Шелестов достал карту, разложил ее на коленях, поводил по ней пальцем и предложил:

– Слушайте, давайте свернем вон за тем лесочком и напрямик до городка проскочим. Дуброво называется. Это не село, там и продуктовый магазин может обнаружиться. А нам, извините, что-то есть надо. Весь свой сухой паек мы подарили учительнице.

– Где поворачивать? – сразу отреагировал Сосновский. – Здесь?

– Да, сразу за лесочком вон по той грунтовке направо, там будет дорога.

– Слушайте, – вдруг подал голос Буторин. – Давайте водки купим! Так захотелось картошечки вареной, рассыпчатой, огурчиков, хлеба черного из печи…

Сосновский повернул руль, и оперативники сразу увидели вооруженных людей, которые перебегали грунтовую дорогу между двумя лесочками. В глаза бросилось, что это были только мужчины, одетые очень странно: кто в гражданском пальто, кто в ватнике с чужого плеча, кто в брезентовом плаще. Но пара человек были в немецких военных френчах. Их было человек восемь, причем все вооружены немецкими армейскими карабинами, а у двоих в руках были видны «шмайсеры».

Первый из незнакомцев, увидев гражданскую машину, вскинул автомат и дал по «эмке» длинную очередь. Каким-то чудом Сосновский успел угадать дальнейшее развитие событий и свернул в пышный кустарник за секунду до того, как пули прошили машину, вдребезги разбив лобовое стекло.

Взревев мотором, машина не сдвинулась с места, лишь выбросив сзади из-под колес струю рыхлой земли. Буторин первым вывалился через заднюю дверь, когда машина еще ехала. Он быстро откатился в сторону, ближе к дороге, и вытащил из кобуры пистолет.

Ситуация была аховая – трое против восьмерых. Три пистолета против шести карабинов и двух автоматов.

«Чтобы я еще без автомата вышел на улицу», – проворчал Буторин и пополз к пеньку, который мог бы дать хоть какую-то защиту. Сейчас Виктор мог попробовать прикрыть отход товарищей. Они могли уйти лесом, пока он ввяжется в перестрелку с врагом. Наверняка это те немцы, которые пытаются выйти из окружения. Неравный бой. У него к пистолету всего четыре обоймы.

Но Шелестов и Сосновский не собирались убегать лесом. И не только потому, что рядом остался их товарищ. Во-первых, перед ними был враг, и его нужно уничтожить. Эта группа может натворить много бед в тылу. А во-вторых, эти немцы могут иметь отношение к пресловутой «Абвергруппе-104». Не обязательно, но могли! И значит, необходимо срочно принять меры к уничтожению или захвату кого-то из «окруженцев» для обстоятельного допроса.

Сосновский вывалился из машины и пополз вперед. Элементарные знания тактики скоротечного боя подсказывали, что нужно рассредоточиться, не подставляться сразу всем под огонь врага. Немец еще не знает, сколько перед ним человек, каким оружием располагают те, кто ехал в машине. Пусть думают, что ехал какой-то армейский начальник с водителем. Ну, может, еще с одним сопровождающим. Захват этих людей для такой вооруженной группы – плевое дело. Пусть так думают!

Сосновский сейчас был ближе всех к немцам. Он понимал сложность своего положения, но и выгоду тоже. Ребята там, за ним, тоже все поняли и тактически поведут себя правильно. Приманка – великая вещь на охоте. Тем более что у приманки кроме пистолета ТТ в кобуре есть еще и «вальтер» в кармане. Так, глупая привычка носить два пистолета одновременно…

Шелестов хотел крикнуть Сосновскому: «Куда ты! Миша, назад!» Но было уже поздно. И тогда Максим отполз чуть в сторону, приметив старую березу с раздвоенным у самого основания толстым стволом. Шелестов из всей группы сейчас находился выше других. И он первым заметил немцев, которые, растянувшись редкой цепью, бежали к машине. А ведь они уверены, что с легкостью захватят русских. Очень неосторожно ведут себя немцы. Но спасибо Сосновскому: он очень убедительно разыграл ситуацию, когда пассажиры якобы убиты, а машина по инерции полетела в кустарник, где и заглохла.

Он видел не всех. Из восьмерых немцев к машине бежали только пятеро. Где еще трое? Буторин, если что, прикроет со стороны дороги. Правда, у него у самого положение может оказаться неприятным.

Шелестов отвел затвор назад и отпустил его. Патрон в патроннике, собачка курка взведена. Максим положил руку с пистолетом на толстый, торчащий из земли корень березы и стал ждать. «Начинать мне, – понимал Шелестов, – у меня самая удобная и выигрышная позиция. Привлечь внимание, поразить нескольких врагов, и тогда они решат, что я один из выживших, и будут обходить меня. И вот тогда вступят в дело Сосновский и Буторин. Должно получиться. Обязательно получится».

Шелестов аккуратно прицелился в немца, одетого в брезентовый плащ, со «шмайсером» в руках. Грозно стегнул по кустам звук выстрела, человек в плаще упал на бок, будто у него подкосились ноги. Шелестов повел стволом и сделал еще два выстрела по другим целям. Он знал, что больше прицельно выстрелить ему не дадут, сейчас на березу обрушится шквал ружейного и автоматного огня. Но, прячась за стволом, он все же успел отметить про себя, что еще одного немца он ранил. Кажется, в руку.

Максим специально чуть задержался на виду, чтобы дать немцам заметить себя. Сейчас они будут думать, что он станет менять позицию, отползать, отбегать в сторону. Выждав секунд тридцать, Шелестов высунулся, теперь уже с левой стороны от разветвленного ствола березы, и сделал еще два выстрела, особо не целясь. Главное – выманить немцев на себя.

И он выманил. Враг действовал грамотно, как учили. Один прикрывал огнем из автомата, двое перебегали от укрытия к укрытию, чтобы подобраться поближе к позиции русского. Потом уже они стреляли из карабинов, а автоматчик бросался вперед.

И тут немцы напоролись на Сосновского. Лежа на левом боку и держа в каждой руке по пистолету, он сделал три выстрела в не ожидавших нападения с такого близкого расстояния фашистов. Упал автоматчик, получив пулю в живот, согнулся второй солдат. Сосновский тут же повернулся на правый бок и в последний момент успел свалить двумя выстрелами еще и третьего врага. На долю секунды он опередил немца, собиравшегося выстрелить в него.

Буторин, присев в кустарнике у дороги, хорошо видел троих немцев, которые обходили лес по краю в направлении машины. Он ждал развязки в лесу. Там пятеро против его товарищей, и сейчас там раздастся стрельба. Главное для него – воспользоваться замешательством немцев, использовать фактор неожиданности.

И стрельба началась! Первые три пистолетных выстрела заставили немцев присесть и повернуть головы на звуки. «Рано», – с неудовольствием подумал Буторин. Ему хотелось, чтобы немцы подошли ближе, но выбора не было. Он поднял руку над кустарником и выстрелил.

С немца слетела пилотка, он дернул головой, забрызгав ближайший ствол березы кровью. Рухнул в траву. Двое его товарищей резко развернулись в сторону нападавшего, но заметили лишь неясную фигуру, метнувшуюся в сторону молодого осинника.

А дальше произошло совсем не то, на что рассчитывал Буторин. Немцы не кинулись в его сторону, видимо, стрельба в лесу заставила их вести себя осторожно. И еще вероятнее то, что они, видимо, считали, что здесь у машины отстреливается большой армейский начальник, а его помощник и водитель отвлекают врага на себя и пытаются увести их в сторону.

Двое оставшихся в живых немцев залегли в траве за деревьями и притаились. Буторину это совсем не нравилось. Он рассчитывал на быстрый ближний стрелковый бой. С пистолетом против двух карабинов выстоять сложно. Значит, надо атаковать, сокращать расстояние и стараться выбивать немцев любым способом по одному. Сидя на корточках, он поднял сухую палку и без размаха бросил ее в сторону от себя, продолжая целиться в немцев, точнее, туда, где они сейчас лежали.

Палка задела кустарник и упала в траву, издав еле слышный шорох. Но настороженные немцы его услышали и заметили место. Тут же один из них прижал к плечу приклад и выстрелил по направлению подозрительного шороха. Буторин, не видя противника, определил примерное положение его головы над прикладом карабина и выстрелил в ответ. Судя по тому, как ствол оружия упал в траву, он сумел попасть немцу в голову. Второй что-то крикнул и выстрелил в Буторина, но тот уже отполз со своего места немного назад. Две пули одна за другой пролетели над его головой довольно низко. Это заставило оперативника сместиться еще левее, за ствол дерева. Немец явно засек его движение и теперь мог взять чуть ниже, и тогда Виктору смерти не миновать.

Пистолетный выстрел, раздавшийся чуть впереди, привлек внимание Буторина, и он приподнял голову. Сосновский стоял в полный рост, засовывая один пистолет в карман брюк, а другой в кобуру на ремне.

– Все, Витя, вылезай! – крикнул он. – Занятия в тире на сегодня окончены.

Буторин поднялся, отряхивая полы шинели, и двинулся к немцам. Все трое были мертвы, и с этим ничего уже не поделаешь. В данной ситуации взять кого-то живьем было невозможно.

Сосновский посмотрел на друга и сказал с усмешкой:

– Не переживай, одного, раненного, мы все же взяли. Там Максим с ним. Давай, осмотри этих, а я займусь другими.

Оружие сложили возле машины. Убитых обыскали, но ничего, кроме сигарет, писем от родственников и личных документов, при них не нашли. Никаких признаков того, что это была разведывательно-диверсионная группа. Тем более что ни одного офицера среди убитых не было, и почти все имели на лицах трех– или даже пятидневную небритость.

Раненый, которому остановили кровь, перетянув руку у самого плеча жгутом, сидел на траве, прижавшись спиной к березе. Его трясло, как в лихорадке. Буторин достал с заднего сиденья фляжку с водкой и заставил немца выпить несколько глотков. По документам раненый был рядовым – «шутце». Звали его Райнер Фосс.

– Что ваша группа делала в лесу? – спросил Сосновский, рассматривая документы пленного.

– Мы пытались выйти к линии фронта, – нервно облизывая губы, ответил немец. – Попали в окружение во время прорыва ваших танков. Нас было десять человек, но двоих убили в деревне, когда они пошли на поиски продуктов. Мы ушли дальше в лес.

– Сколько среди вас было русских из числа курсантов разведшколы?

– Русских? – удивился немец. – Среди нас не было русских. Мы все из 386-го моторизованного полка вермахта.

– Покажи на карте, где были ваши позиции, когда вы попали в окружение, – Сосновский развернул карту участка северо-восточнее Пскова.

Немец смотрел на карту, хмуря брови, пытаясь по русским названиям понять расположение населенных пунктов и дорог. Потом он провел пальцем по участку юго-западнее Псковского озера.

– Сколько человек было в подразделении, кода вы поняли, что попали в окружение? Сто, двести?

– Нет, нас было около двадцати человек, два офицера и переводчица.

– Женщина? – удивленно переспросил сидевший рядом и слушавший допрос Шелестов. – Что было дальше? Где все эти люди?

– Мы посчитали, что лесами пробраться через линию фронта легче. Тем более когда идет такое сильное наступление и сплошной линии фронта местами нет совсем. Офицеры согласились с нами и сказали, что всем вместе пробираться нельзя. Такую большую группу сразу заметят. Мы пошли в лес, а они решили ночью озером уйти на север.

– Они – это кто?

– Два офицера, переводчица и двое солдат.

– Смотри, Михаил, – Шелестов кивнул на карту, не прикасаясь к ней руками, – они разделились и разошлись в разные стороны как раз в районе Малой Калиновки. Женщина-переводчик, возможно, русская, двое солдат. Не наводит это тебя на размышления?

– В какую деревню ушли двое ваших, где их, как ты говоришь, убили? – спросил Сосновский пленного.

Тот уверенно показал на Малую Калиновку.

Шелестов свернул карту и сунул ее в планшет. Теперь предстояла работа, которая наверняка не даст результата, но делать ее придется. И из соображений безопасности, и чтобы… знать, что результата нет. Сказал пленный правду или нет, а лес придется прочесать. Надо выяснить, какие немецкие части оборонялись здесь совсем недавно, переправлялись ли через озеро немцы вместе с переводчицей. Фиксировались ли контрразведкой, территориальными органами НКВД или милиции боестолкновения в районе Малой Калиновки. И, наконец, есть ли среди пленных, взятых здесь во время наступления, солдаты или офицеры 386-го моторизованного полка вермахта. Найдены ли после боев, именно после прохождения через эти места линии фронта, тела военнослужащих из числа этого же самого 386-го полка. Ну и самое главное, без чего не обойтись, – организовать вывоз оружия и тел убитых немцев из леса.

Капитонов заехал за Сосновским рано утром на машине. Михаил сел на пассажирское сиденье, майор посмотрел на него с доброй усмешкой:

– Наслышаны в штабе дивизии о ваших подвигах. Зампотех за голову схватился, когда вашу машину увидел. Кто за рулем был?

– За рулем был я, – пожал плечами Сосновский.

– Хорошая реакция у вас, – похвалил Капитонов вполне серьезно. – Я уж боялся спросить. Там же автоматная очередь прошла так, что и спрятаться некуда было. Под руль не нырнешь, это вам не полуторка.

– Захочешь жить, еще и не туда нырнешь, – проворчал Сосновский, закуривая. – Расскажите, что это за Лангенберг такой и как его выделили?

– Вообще-то очень просто, – сворачивая на грунтовую дорогу, ответил Капитонов. – При нем были документы и сопроводительное письмо. Он приезжал в Псков инспектировать школы от «Штаба Валли» и по глупости попал в окружение.

– По глупости? – Сосновский с интересом посмотрел на контрразведчика. – Поясните!

– Когда все бросились отступать, он спасал машину с хлебом. Немцы все как один драпали, рядом полуразрушенная деревня на берегу. На подъезде к мосту загорелся бензовоз. Водитель его бросил, конечно, а рядом стояла машина с хлебом из какого-то тылового подразделения. Водитель с перепугу тоже бросил машину и удрал, а этот майор сел за руль и сумел отвести машину подальше от бензовоза. Когда бензин взорвался, она не пострадала. Жители села видели это. А тут наши танки к мосту прорвались. Ну, майора осколком и зацепило. Не опасно, но крови он потерял много.

– Любопытно, – хмыкнул Сосновский, – он что же, думал, что хлеба вермахту не хватит? А может, просто рассудил, что на колесах ему легче удирать?

– Удивлю вас, но он не пытался удрать на машине с хлебом. Он ее отвел как раз в сторону деревни. Когда его брали в плен, он все бормотал: «Я сделал все, что мог».

– Любопытно, – повторил Сосновский.

Лагерь встретил его тишиной; только шелест листвы и приглушенные шаги охранников рождали едва уловимые звуки. Здесь содержались те, кто еще совсем недавно сеял хаос и разрушение под Москвой, в Ленинграде, на Псковской земле. Здесь содержались только немецкие офицеры. Проверка, установление личности, а потом отправка по назначению в тыл.

Сосновский смотрел в лица людей, которые еще недавно считали себя покорителями европейских народов, утверждающими на земле новый мир, новые правила, новые взаимоотношения. Мир, в котором правит только их великая нация. И вот за дощатыми стенами временных бараков они предаются размышлениям о сути бытия. Многие из них избегали прямого взгляда, опустив головы. Их форма теперь смотрелась не символом силы, а обветшалым напоминанием о прошлом.

Сосновский внимательно всматривался. В основном это были офицеры вермахта. Он обратил внимание, как много было среди них молодых, тех, кто не успел познать жизнь без войны. Да, воспитанные нацизмом в презрении ко всем народам, в гордости за свою нацию, они шли по Европе, уничтожая несогласных с новым миропорядком. Но они столкнулись с русским миром, и военная машина «повелителей мира» забуксовала, стала сдавать назад и, наконец, стала разрушаться. И вот уже мало остается закаленных в боях и ненависти к иным нациям офицеров старого поколения. А это новый набор – вскормленный, воспитанный и брошенный в горнило войны. Бестолково и цинично. И как быстро пришло к этим молодым офицерам понимание происходящего. Их глаза порой излучали будто бы искреннее чувство утраты, разочарования и, возможно, сожаления. «Или мне это только так кажется», – думал Сосновский.

Проходя вместе с майором Капитоновым мимо шатких временных построек, Михаил размышлял о том, как война изменила каждого из этих офицеров немецкой армии. Пожалуй, для них это было не только местью, но и уроком. На первом этапе войны с европейскими государствами, а потом и с Советским Союзом, принимая участие в эфемерном торжестве победы, эти люди теперь понимали, что все они – жертвы большой политической игры, заложники кровавых амбиций своего фюрера и клики жаждущих власти над миром.

Сосновский несколько лет перед войной проработал в разведке на территории Германии. Он хорошо знал, как рождался германский нацизм. Но теперь Михаил почему-то думал о будущем, о том, какую ответственность несет его страна за судьбы этих людей. Еще совсем недавно враги, они теперь были частью другой реальности – той, где необходимо было искать баланс между стремлением к возмездию и милосердием. Сосновский теперь снова верил в возможность диалога, в необходимость извлечения уроков, которые могли бы предотвратить повторение ошибок прошлого. Нужно помогать немцам строить новую Германию. И эти, чудом оставшиеся в живых, понявшие весь ужас войны против человечества, могут помочь в этом строительстве. «Странно, но таких мыслей в 41-м году у меня не было», – усмехнулся он про себя.

Под серым небом, опускающимся, словно тяжелое полотно, на землю, они шли по территории временного лагеря. Ветер насквозь пронизывал сукно шинели, добавляя окружающей картине мрачную торжественность.

Сосновский сбавил шаг и теперь неспешно шел вдоль ограждения, окидывая взглядом ряды бараков, в которых находились вчера еще гордые, чванливые и самодовольные офицеры армии, сеявшей по земле ужас и смерть.

Он думал о том, каким же образом все изменилось: эти люди, вчерашние хозяева судьбы своих солдат, теперь такие же пленники, оторванные от родной земли, лишенные прежней власти и влияния. В их глазах он видел смесь усталости, безысходности и, возможно, надежды – надежды, что война рано или поздно закончится и они вернутся домой. Сосновский физически чувствовал всю противоречивость ситуации. Здесь собрались те, кто отдавал приказы бомбить города, сжигать деревни, убивать мирных жителей. Но сейчас и здесь они такие же люди, как и все. Они страдали, голодали, как и любой другой пленник войны. В их судьбах пересеклись безжалостность войны и человеческая уязвимость.

Он все понимал, но от этого на душе не становилось менее горько. Глядя на изнуренные лица пленных, он думал о тысячах своих товарищей, которые проливали кровь, чтобы остановить эту машину уничтожения. И в то же время его не покидала мысль о том, что все они – жертвы войны, которую начали и развязали те, кто сам, скорее всего, никогда и не окажется по эту сторону колючей проволоки. Окажутся те, кто отдавал приказы. Но те, кто деньгами, своими жадными планами уничтожить Советский Союз, завладеть его ресурсами, те, на чьи деньги рождался нацизм, останутся в стороне и, скорее всего, будут выглядеть победителями ими же придуманного монстра – германского нацизма. Сосновский был разведчиком, он знал и понимал больше, чем виделось простому солдату на передовой.

Лангенберг лежал в лазарете, который устроили в одном крыле полуразрушенной школы. Здесь не было отдельных палат, но по просьбе контрразведки немецкого майора разместили в дальней части коридора, отгородив его двумя шкафами и большой старинной ширмой. В эту часть коридора никто не ходил, потому что здесь не было ни инвентаря для уборки, ни склада материалов. Это был просто эркер с одним окном.

Сосновский обошел ширму и вошел в отгороженное помещение. Немец лежал под одеялом – бледный, с заострившимся носом и впалыми, давно не бритыми щеками. Его руки лежали вдоль тела, поверх одеяла. Михаил хотел рассмотреть этого человека, но Лангенберг открыл глаза. Взгляд его серых глаз был внимательным, настороженным и не походил на взгляд умирающего человека. «Наверняка старинный дворянский род, – подумалось Сосновскому, – все его предки получали академическое военное образование и служили при штабах, работали в тихих кабинетах, зная войну лишь по картам и донесениям с фронта».

– Майор Карл Лангенберг, – медленно проговорил Сосновский, – мне нужно с вами поговорить. Я офицер советской контрразведки, прибыл сюда из Москвы.

– Да, я все понимаю, – вежливо, но без заискивания отозвался немец. – Но о чем со мной можно говорить? Умирающие думают лишь о душе.

– Вот и постараемся облегчить вашу душу, майор, – с нажимом заявил Сосновский, усаживаясь на стул возле кровати. – Вам придется говорить со мной потому, что вы офицер вражеской армии, а я представитель армии-победителя. Или вы возражаете против такой постановки вопроса?

Видимо, Лангенберг не возражал, он только с интересом смотрел на русского, который разговаривает с ним по-немецки, да еще с таким чудесным берлинским акцентом. Можно было, конечно, объяснить этому человеку, что он не умирает, что это лишь временная слабость после операции и потери крови. Осколок удачно извлечен, все показания в норме. Но они с Капитоновым решили, что пусть все остается так, как есть. Майор склонен к философствованию, пусть пока и пребывает в таком состоянии и расположении духа. Это может быть полезно для откровенной беседы.

– Скажите, майор, какова была цель вашего прибытия из Берлина в Псков незадолго до нашего наступления на этом участке фронта?

– Я уже рассказывал вашему предшественнику, что прибыл с инспектированием. Оно касалось не хозяйственных вопросов, а целесообразности содержания школ и их эффективности.

– И как? Деятельность, на ваш взгляд, была эффективной?

– Эффективность упала за последнее время. По сравнению с 41-м годом она намного ниже. Я вез в Берлин цифры и собирался там писать отчет и выражать свое мнение на этот счет. Но, как видите…

– Зачем вам понадобилось спасать эту машину с хлебом? Вы рисковали жизнью не из-за секретных документов. Это был всего лишь хлеб.

– Видите ли, в нашей семье всегда относились к хлебу и вообще к насущной пище с уважением. У нас в поместье пекли свой хлеб. И хлебопеки всегда, прежде чем его замешивать, старательно мыли руки. И вынимали хлеб из печи только чистыми руками. Хлеб как живое существо, к нему нужно относиться с уважением. Мы отступали, и эта машина хлеба не могла помочь нашим солдатам. Но рядом я видел деревни. Разрушенные дома. Там живут люди, и они голодали. Я знаю. На войне воюет армия с армией, а простые люди, увы, страдают из-за войны. Я всегда был противником этой стороны войны. Как и мой отец.

– Странно вас слушать, майор, – усмехнулся Сосновский. – Вы офицер армии, которая напала на мою страну, армии, которая не стеснялась – бомбила города, а не только военные объекты, армии, которая сгоняла в лагеря, как скот, гражданское население, уничтожала и сжигала деревни и села. Откуда вдруг такой уродливый пацифизм?

– Я никогда не командовал войсками, – спокойно возразил Лангенберг. – Я бы никогда не отдавал такие приказы, будь я командиром пехотного или танкового подразделения. Я разведчик, и у меня есть свои убеждения.

– Интересно, – покачал Сосновский головой. – Вы со своими убеждениями служили людям, чьими убеждениями было уничтожение целых народов! Где логика, майор?

– Я служил своей стране, если вы можете меня понять. Я немец и служил прежде всего Германии.

– Я могу вас понять, майор, – кивнул Сосновский. – Я даже больше скажу, вы, служа своей стране и после ее поражения в этой войне, не захотите снова строить такую же Германию, которую построил Гитлер и его сподвижники. Ведь так?

– Что? – глаза раненого раскрылись удивленно. – Строить новую Германию? Но она проигрывает эту войну, она исчезнет в веках, и памяти не останется из-за злодеяний кого-то из правящей верхушки. О чем вы говорите?

– Я говорю о том, майор, что мы воюем не с немцами, не с немецким народом, а с нацистами. И наша цель – не уничтожить Германию как государство, не уничтожить немецкий народ. Наша цель – истребить на немецкой земле нацизм как угрозу всему человечеству, уничтожить нацистскую армию как орудие против человечества. А немцы со временем поймут, в какую пропасть они катились. Они оценят и осудят. И осознают, что жить надо в мире и дружбе между народами. Надо торговать, а не воевать, обмениваться культурными и научными достижениями, вместе играть в футбол, черт возьми, и ходить на выставки художников, на концерты, в театры. Просто дружить, майор. А вот воевать с нами не надо. Запомните и передайте детям, что русских еще никто не побеждал на поле боя и никогда не победит.

– Я уже ничего не смогу передать, – обреченно вздохнул немец, но в его интонации и глазах не было обреченности и тоски.

– Это мы еще с вами обсудим. А пока скажите, разведшколы эвакуировались полностью? Они целиком вывезли свои архивы? Вы ведь были в Пскове, когда пришел приказ из «Штаба Валли» эвакуироваться?

Лангенберг отвечал спокойно, рассудительно, только морщился от боли, которая, видимо, периодически накатывала на него. Со слов немецкого майора получалось, что разведшколы эвакуировались из Пскова в спокойном режиме, без паники и спешки. Отменили занятия, курсантов использовали на сборах. Первым делом упаковали и отправили архивы, бухгалтерию и штабную документацию. Потом поротно отправляли курсантов на машинах с личными вещами.

– Вы знаете, с какой целью из курсантов «Абвергруппы-104» был сформирован пехотный батальон, который бросили на передовую? – Сосновский следил за лицом немца, пытаясь угадать, будет тот говорить правду или станет отнекиваться и ссылаться на неосведомленность.

– Да, я узнал об этом немного позже, – неожиданно признался Лангенберг. – Но какова цель, мне неизвестно. Я не думаю, что это была инициатива командования школы. Приказ наверняка пришел из Берлина.

– Как вы узнали об этом?

– Случайно встретил нескольких курсантов, когда они получали боеприпасы на складе. Я тогда обратился к ним, но они не стали ничего рассказывать, только пожали плечами. Я понимаю, у них был приказ о неразглашении, но меня они знали и тем не менее не стали рассказывать. А может, и сами не знали, для чего это было сделано. Вы правы, задавая мне этот вопрос. Слишком много в них вложено. Определенная ценность у этих курсантов уже есть. И использовать их на фронте как пехоту – непозволительное расточительство. Не скажу, что у нас хватало сил противостоять вашему наступлению на Таллин, но этот батальон никак не мог решить тактических и тем более стратегических задач обороны.

– И все же, майор, – попросил Сосновский с нажимом, – ваше предположение?

– Я честно ответил вам, что не имею ни малейшего представления о целях этого решения.

– Хорошо, я вам подскажу направление мысли, – кивнул Сосновский. – За последние несколько дней на этом участке фронта зафиксировано несколько попыток бывших курсантов разведывательно-диверсионной школы «Абвергруппа-104» перейти линию фронта и проникнуть в тыл наших войск. Как правило, при попытке задержания курсанты яростно отстреливаются и не хотят сдаваться в плен.

– Тогда я могу предположить лишь мерзость! – с неожиданным ожесточением заявил немец. – Мерзость и еще раз мерзость! Я думаю, что готовился какой-то диверсионный акт против ваших тылов и населения. И он не был приведен в исполнение. И теперь к вам в тыл пытаются забросить агентов, которые доведут дело до конца.

– Каков характер диверсии, как вы предполагаете, майор? У вас есть какие-то предположения на этот счет?

– Разумеется, никаких предположений у меня нет. Я не был допущен к такого рода операциям. Дисциплина. Но я понимаю, что они могут сделать все, что угодно. Потому что это лавочники с офицерскими погонами, это позор нации. Армия должна воевать с армией на поле боя, но никак не бить кинжалом в спину. Да, я считаю, что даже врага нужно уметь уважать! Я солдат и уважаю солдата…

– Хорошо, майор, я вас понимаю, – Сосновский поднялся с кровати. – Я желаю вам выздоровления. Хотя бы потому, что нам есть еще о чем поговорить.

– Боюсь, что мне не долго осталось уже… – начал было Лангенберг, но Сосновский решительно перебил его:

– Не хочу пользоваться вашей слабостью, майор. Я предпочитаю беседы с людьми в трезвом уме и здравой памяти. У наших врачей на счет вас весьма обнадеживающие прогнозы. Так что, я полагаю, мы еще будем с вами встречаться.

В Ленинград Шелестов уехал в тот же день. Группа отправилась на побережье озер. Буторин выходил последним, когда его уже на улице догнал дежурный.

– Товарищ майор, срочно! Там из милиции звонят. Два трупа нашли на острове Сельцы.

– Ну и… – начал было Буторин, но, вспомнив об исчезновении неизвестного таинственного жильца квартиры на улице Тополиной, тут же сменил тон. – Ну и как мне туда быстрее добраться?

– Они сказали, если вы подождете минут пятнадцать, за вами машина придет. До берега километров тридцать, а до острова лодкой. Она вас там ждет. Сказали, что без вас ничего не трогали. Вызвали судмедэксперта и следователя из городского отдела.

– Хорошо, – отозвался Буторин, поняв, что Сосновского и Когана ему уже не предупредить.

«Следователь и криминалист – это хорошо, – думал Буторин. – Это значит, останется подробное описание места происшествия, тел и даже фотографии».

Машина подъехала через десять минут. Щуплый мужчина лет шестидесяти с морщинистым лицом и прокуренными усами открыл дверь и протянул Буторину руку:

– Беляков, Виталий Демьянович. Эксперт, – представился он. – А вы, стало быть, из Москвы?

– Майор Буторин, – ответил оперативник, садясь на заднее сиденье. – Вам какие-то подробности уже сообщили с острова? Или вы пока сами еще ничего не знаете?

– Ну а что они могут сказать? По рации передали на берег, а те из поселка по телефону, что два трупа, мужские. Лежат, судя по всему, несколько дней. А что имеется в виду под словами «судя по всему», я пойму, когда приедем.

Возразить было нечего, да и комментировать тоже. Первое, что приходило в голову, – утопленники, которых выбросило на берег волной. Но, скорее всего, милиционеры, обнаружившие тела, сразу бы определили это и передали сообщение именно об утопленниках. Немцы, выходившие из окружения? Тогда о них сообщил бы тот, кто вел с ними перестрелку и убил их. Гадать можно до бесконечности и дойти до абсурда в виде убийства жены и любовника ревнивым мужем, который застал их вместе… Хм, на рыбалке, например.

Фронт отошел от Ленинграда. В город свободно хлынули потоки людей, грузов и всего необходимого. Нуждалась вся страна, но подвиг Ленинграда, его жителей нельзя было сравнить ни с чем. Это было выше всех возможных и невозможных физических и душевных человеческих сил. В голоде, в холоде, под постоянными обстрелами город не просто выжил, он сражался и трудился не переставая.

– А вот это кладбище станет символом подвига ленинградцев, – сказал капитан Шитов. Милиционер стоял, опираясь на палочку двумя руками, лицо его собралось в морщинистую исхудавшую маску горечи. – И символом самой большой трагедии. Кладбище-то молодое, оно появилось здесь неподалеку от деревни Пискаревки всего лишь в 39-м. В основном все годы блокады сюда и возили умерших. Кто знает, сколько их сейчас здесь. Военных здесь почти не хоронили, в основном гражданское население. Говорят, что под полмиллиона человек.

– Самые тяжелые годы были первые? – спросил Шелестов. – Я был здесь в 43-м по делам службы.

– Самая страшная зима была с 41-го на 42-й год. Столько умирало, что казалось, городу не выжить. Все тут останемся. В феврале, я хорошо помню, тысячами возили умерших от голода, погибших от обстрелов, замерзших. Я видел статистику: в январе 1941 года в Ленинграде погибло более ста тысяч человек. Были среди них и погибшие от обстрелов, болезней, но каждые 9 из 10 человек умерли от голода. Страшно, правда? А ведь выжили, несмотря ни на что.

– Преступность, наверное, подняла голову в то время?

– Как обычно, – капитан сплюнул под ноги. – Эта мразь готова на все, лишь бы жрать. Сколько мы ловили тех, кто скупал за продовольствие драгоценности, кто грабил и убивал, чтобы выжить самим. Вы не поверите, товарищ подполковник, доходило до того, что на рынках стало появляться человеческое мясо, которое выдавали за говядину. Мы же контроль теряли над собой! Хотелось убивать, уничтожать эту мразь. Спасением было чувство долга и осознание, что закон должен быть превыше всего. Дети у станков стояли и умирали рядом с ними. Вот здесь около десяти тысяч штрафников лежат. Штрафников! 28-го и 14-го отдельных штрафных батальонов. Эх, да что там. Рассказывать, так сердце не выдержит. Жить выдержало, а рассказывать – нет.

Шелестов обернулся на звук подъезжающей машины. Из передней двери показался Сосновский. Шитов козырнул майору, переложил палочку и пожал руку оперативнику.

– Знакомьтесь, – кивнул Шелестов, – это член нашей группы майор Сосновский. А капитан Шитов мой гид и провожатый по Ленинграду, производственным предприятиям и предприятиям научного направления.

– Вот, – милиционер развел руками, – из госпиталя отпросился. Нет сил бока пролеживать. Меня на службу не пускают, велели вам помогать. Представителем ленинградской милиции быть при вас.

– Привез? – спросил Шелестов. – Давай, только коротко, чтобы Семена Григорьевича тоже в курс дела ввести. Только на ходу. Мы как раз намеревались объехать научные институты.

Когда все трое уселись в машину, Сосновский достал из планшета фотографии убитых неизвестных и протянул Шитову. Стал пересказывать, как они обнаружили в Пскове женщину, которую подозревали в связи с немецкой разведкой. В доме, в который она заходила и где оставила записку, была квартира, в которой тайно жил кто-то, интересовавшийся берегами Псковского озера. Энкавэдэшники подозревали попытку большой диверсии. И в подтверждение своих подозрений обнаружили на одном из островов два тела. Одно из них удалось опознать – человек, тайно проживавший в закрытой квартире, которому женщина-агент передала записку. Разведка знала, что в Пскове находится на нелегальном положении инженер из Ленинграда, который сбежал оттуда, прихватив кое-какую секретную документацию. И вот теперь представилась возможность установить его личность.

– Проходил у меня один такой инженер, – разглядывая фотографию, проговорил капитан Шитов. – Не успел я его взять – он погиб во время обстрела под развалинами своего дома, уже в конце.

Шитов положил фотографии себе на колени и пальцами сжал глаза, слегка массируя. Оперативники понимающе посмотрели на милиционера. Он поморгал и извинился:

– Глаза стали подводить. Иногда расплывается все, падает зрение. Медики говорят, это от недостатка витаминов и полезных веществ, которых много во фруктах и овощах.

Шелестов кивнул на парк, мимо которого они проезжали:

– А здесь были огороды.

– Да, Максим Андреевич, в блокадные годы почти ни одного участка земли в городе не оставалось, который бы не пытались возделывать. Овощи – большое подспорье, иначе цинга. – Шитов снова взял в руки фотографии и неожиданно замер, поднес ближе к глазам, потом отдалил фото на расстояние вытянутой руки. – Стой, Вася, – приказал он водителю. – Давай разворачивайся. Гони на Литейный.

– Что случилось? – Шелестов схватил капитана сзади за плечо.

– Так это же он! Черт, не разглядел я сразу… Это же инженер Косорезов! Ефим Косорезов! Тот, которого я арестовать не успел, который погиб. В НИИ едем, где он работал, в отдел кадров.

Оперативники промолчали. Говорить было нечего. И так ясно – быть не может, чтобы погибший воскрес и погиб еще раз. Или он не погиб второй раз, или не воскресал.

Машина летела по разбитой дороге, на которой девушки в выцветших ватниках засыпали выбоины мелким камнем и трамбовали с помощью ручных трамбовок. Видны вывески магазинов, но почти нет очередей. Хотя продукты все еще отпускаются по карточкам. Очень неприятно холодили спину надписи на стенах, сделанные по трафарету, предупреждавшие, что во время обстрела эта сторона улицы наиболее опасна.

Через полчаса оперативники поднимались по широкой лестнице следом за торопливо хромающим капитаном Шитовым. Наконец, вот он, коридор, в котором располагался отдел кадров института. Шитов не пошел в общую комнату, где сидели инспекторы по кадрам, а сразу открыл дверь начальника отдела.

– Василий Мефодьевич! – с порога заговорил милиционер. – Прошу прощения за вторжение, эти два товарища из НКВД, прямо из Москвы, у нас очень срочное и важное дело.

Мужчина с пышными прокуренными усами, в полувоенном френче, с замотанной шарфом шеей повернулся на голос, продолжая стоять у книжного шкафа с раскрытой папкой в руках. Он недоуменно посмотрел на капитана, потом на офицеров в военной форме, сунул папку обратно в шкаф и, откашлявшись, сиплым голосом осведомился:

– Чем могу помочь, товарищи из Москвы?

– Мы хотели бы поговорить с вами о вашем инженере Ефиме Марковиче Косорезове, – ответил Шелестов, снимая фуражку и бросая ее на приставной столик.

– Косорезов, Косорезов, – машинально повторил фамилию начальник отдела кадров. – Кажется, он у нас проходил по Второму сектору. Да, был такой инженер, да только выбыл он. В январе, когда еще обстрелы были. 22 января случился последний обстрел, а он погиб, кажется, 18-го. Тогда поврежденная часть дома обрушилась и завалила несколько человек.

– Вы можете показать его фотографию из личного дела? Или вы уже сдали его в архив?

– Пока у нас все здесь, – развел руками хозяин кабинета. – И живые, и мертвые. Не до архивов пока. Вот жизнь начнем налаживать, тогда и бюрократией займемся. А пока они у меня в другой комнате, в железном шкафу – все, кто работал с нами и не дожил.

Он вышел в соседнюю комнату. Шитов открыл было рот, чтобы сказать о Косорезове, но Сосновский положил ему руку на локоть и отрицательно покачал головой. Не время еще, Шелестов сам знает, когда и что говорить.

Василий Мефодьевич вернулся минут через пять с серой картонной папкой. Видимо, в его хозяйстве был полный порядок, он быстро нашел нужное дело.

– Вот, – начальник отдела кадров сел за стол и раскрыл папку. – Да, Косорезов Ефим Маркович, 1910 года рождения. Уроженец Пскова. У нас работал с 1939 года. До этого, сразу после окончания высшего учебного заведения, работал в Пскове инженером-конструктором. Перевелся к нам по ходатайству. Вот и фотография его. В 1939 году снимался при поступлении к нам на работу.

Шелестов взял протянутую ему фотографию и положил на стол перед собой. Рядом положил фото, которое ему привез Сосновский. Несмотря на разницу во времени и учитывая тот факт, что на одном фото был живой человек, а на втором труп, сходство было очевидным. Начальник отдела кадров удивленно посмотрел на снимки, которые рассматривал московский подполковник, и, откашлявшись, спросил:

– Это что же такое? Это он, Косорезов, получается?

– Василий Мефодьевич, а кто хоронил погибшего Косорезова тогда, в январе?

– Так… – кадровик немного смутился, сделал паузу. – Так никто не хоронил. Всех хоронили, а его под завалами не нашли, не разбирали их еще. Тогда, знаете ли, не хватало ни рук, ни времени. А когда на человеке целая стена лежит, то тут уж… Всегда так бывало, потому и братских могил у нас много. Что на Пискаревском, что на других кладбищах.

– Ну, ясно, – кивнул Шелестов, поднимаясь. – Вы уж простите, что вносим беспорядок в ваши дела, но эту фотографию мы пока заберем. Переснимем и вернем вам вот через капитана Шитова.

– Да, конечно, конечно, – согласился Василий Мефодьевич и взялся за карандаш. – Я только вот пометочку сделаю, что фото передал во временное пользование в органы с обязательством вернуть.

Оперативники вместе с капитаном вышли в коридор. Очевидно, что свою смерть Косорезов имитировал, но оставался вопрос, где он находился все это время – в Ленинграде или выбрался и жил уже в Пскове? Когда он был завербован немцами? Какие материалы мог выкрасть в институте? То, что он попал в поле зрения оперативников уголовного розыска, еще не значит, что им заинтересовалась контрразведка.

– Михаил, оставайся здесь, поговори с руководством института и этого Второго сектора. Выясни, что тут есть на Косорезова и есть ли что в оперчасти. А мы с Шитовым – к нему в отдел. Фото надо переснять и познакомиться с его криминальными делами. Может, это даст какую-то ниточку.

– Да, хорошо, – согласился Сосновский. – Но только я бы не стал так уж уверенно говорить, что труп на острове и этот «погибший» Косорезов – одно и то же лицо. Не пришлось бы нам организовывать опознание, а тело уже порядком подпорчено временем.

– Можно просто сверить отпечатки пальцев, – вдруг сказал Шитов. – Я на Косорезова делал дактилоскопическую карту, когда были только подозрения. Есть у меня его пальчики.

– А у нас есть пальчики с трупа, – облегченно выдохнул Шелестов. – Все, поехали!

В кабинете у Шитова было пусто. Кроме него здесь работали еще два оперативника, но они куда-то уехали по рабочим делам. Капитан прошел к своему столу, открыл сейф и достал оттуда папку.

– Вы раздевайтесь, товарищ подполковник, у нас здесь наконец-то тепло. Этой осенью запустили нашу котельную, так что жизнь налаживается. А скоро заработает буфет на первом этаже, можно будет во время дежурства и чайку горячего заказать, и бутербродов. Начал снова работать сыроваренный завод. Знаете, как народ соскучился по своему сыру!

– Догадываюсь, – улыбнулся Шелестов, вешая шинель на вешалку-стойку в углу и усаживаясь на стул возле стола капитана.

– Ну так вот, – начал рассказывать Шитов, перекладывая бумагу за бумагой в своей папке. – Это у нас началось в первую же зиму. У кого-то еще оставались продукты, а кто-то имел доступ к складам, умудрялся воровать. Но чаще продукты на рынок попадали криминальным путем – грабежи, кражи. Люди несли драгоценности, последние деньги на рынок, чтобы купить еды. В основном страдали дети, и родители пытались сделать все, чтобы как-то смягчить их страдания. Пока одни снимали со стен бумажные обои и варили в кастрюлях похлебку из клейстера, другие жрали тушенку, рыбные консервы и копченую колбасу.

– В первую же зиму?

– Так точно, в первую же самую тяжелую зиму. Всякое было, даже такое, что, учитывая особую опасность бандитов, нам разрешали их живыми не брать. Не рисковать. Да только это постовым милиционерам можно, а нам работать, нам оперативная информация нужна, нам живые грабители нужны, сведения, адреса. Короче, тяжеловато было. Особенно когда встаешь со стула, а голова кружится. И надо сперва постоять, переждать это головокружение. Потом ничего, расходишься и вроде человеком себя чувствуешь. Но бывало, и падали в обморок на работе.

На Косорезова Шитов вышел в конце 1943-го. По оперативным данным, банда уголовников не хранила награбленное и вырученные при обмене на продукты драгоценности в одном месте. Частенько случались стычки и между бандами из-за рыжья под видом передела сфер влияния. Никак оперативники не могли подобраться к некому Павлу Синицыну, известному в уголовном мире как Пашка Сигара. Очень осторожен был грабитель. Пару раз удавалось взять его подельников с поличным, но сам Пашка Сигара был недосягаем. И никто не знал, где хранит он драгоценности. В карты на блатхатах Пашка не играл, женщинам дорогих подарков не делал. Еще тогда, в начале 44-го, Шитов заподозрил, что Пашка Синицын так осторожно себя ведет, потому что готовится исчезнуть из города.

Слух о том, что в банде есть некто «инженер», у которого хранится рыжье, появился неожиданно, проверить его полностью не удалось. Правда, однажды, в январе, удалось в одном заведении задержать подозрительных личностей, в том числе и блатных. Оказался там и Косорезов. Блатные его не знали, создавалось впечатление, что инженер оказался там случайно, просто хотел выпить. Его личность установили, «пальчики» на всякий случай сняли. После профилактической беседы Косорезова отпустили, написав, как и положено, ему на работу. Шитов, отпуская Косорезова, не забыл про «инженера» из окружения Пашки Сигары. И пока он сочинял оперативную комбинацию, Косорезов погиб во время одного из последних обстрелов Ленинграда.

– Да, случайности, – выслушав рассказ, заметил Шелестов. – Знать бы, где упадешь, соломки бы постелил. Знать бы, кто тебе на самом деле в руки попал по счастливой случайности, наизнанку бы вывернулся, а тут пришлось отпускать и проверять, как говорится, на всякий случай. Такое бывает сплошь и рядом, и у нас тоже. А какая информация есть сейчас на этого Павла Синицына по кличке Сигара? И откуда у него такая кличка?

– Синицын исчез, – сокрушенно покачал головой Шитов. – Пока не могу сказать точно, что он живой. Могли до него добраться и свои же блатные конкуренты, а мог и погибнуть. Мог, конечно, лечь на дно, а мог и из Ленинграда выбраться. А кличка у него появилась давно, еще до войны, когда он был больше пижоном с криминальными наклонностями, а не обычным вором и подонком. Любил он позировать с сигарой за столом при дружках и особенно при бабах. Достать из нагрудного кармана сигару, демонстративно ее понюхать, закурить и выпустить струю дыма. Где он их брал, не могу сказать точно, видимо, выменивал на что-то у иностранных моряков, имел доступ к контрабанде.

– Хорошо, Семен Григорьевич, – Шелестов подвинул к себе настольный календарь капитана. – Теперь давайте определимся, когда из Ленинграда исчез Пашка Синицын.

– По моим данным, он перестал появляться в июле этого года. В уголовной среде именно в это время его потеряли из вида, как мне доносила моя агентура. Не исключаю, что он еще был в городе, но просто лег на дно, как говорится. А покинул город, соответственно, позже. Опять же, если он живой.

– Хорошо, – кивнул Шелестов. – Пусть в июле. Он фигура в своей среде приметная, я бы на его месте не стал медлить и прятаться. Я бы подготовил свой побег и скрылся бы сразу и неожиданно. Так надежнее. Тем более если он уходил от своих определенных обязательств перед кем-то в блатном мире. Или просто хотел скрыться с награбленным. Но это дело второе. А первое – это когда исчез Косорезов. Январь этого года. Допустим, он воспользовался тем, что дом разрушен и можно прикинуться погибшим, пропавшим без вести. Мог Косорезов покинуть Ленинград в январе этого года? Я думаю, что мог. Мог и ксиву изготовить или купить, мог и легальным способом уехать. Вариантов много, с соответствующими документами можно и по железной дороге, по берегу можно ледовой трассой, можно автомобильной, которая появилась вдоль железной дороги. А можно и просто выйти из города пешком и подготовленным путем, заплатив кому надо, выбраться на юг. Когда проходили зимние наступательные операции, он мог уже запросто добраться до Луги, до Новгорода.

– Да, вы правы, Максим Андреевич, – согласился Шитов. – Я продолжу розыск Пашки Синицына. Нужно удостовериться, что он либо еще в Ленинграде и скрывается ото всех, либо его уже нет в городе или даже нет в живых. Его «пальчики», кстати, в картотеке есть. Фотографии отпечатков Синицына и Косорезова я вам подготовлю.

Сосновский появился вечером. Уставший и голодный, он накинулся на пирожки с капустой и рыбой, которые ему оставил Шелестов, дожидаясь в номере ведомственной гостиницы. Сосновский пытался жевать и говорить, при этом еще и прихлебывал теплый сладкий чай. Но когда он немного насытился и откинулся на кровати, вытирая руки полотенцем, его речь стала более внятной и конкретной.

– Подозрений насчет предательства и попыток хищения секретной документации у руководства и оперчасти не было. О подозрениях милиции в плане причастности Косорезова к грабежам и хранению награбленного в институте не знали. И это оправдано – Шитов до поры до времени не стал раскрывать свои оперативные сведения и подозрения насчет инженера. Но доступ у Косорезова к секретным материалам, естественно, был. Институт и, в частности, его Сектор работали над модификацией ракетного топлива для реактивных снарядов «катюш».

– И успешно работали? – попытался уточнить Шелестов.

– Я думаю, что и официальный ответ на наш официальный запрос не будет более конкретным, чем доверительная беседа. Одним словом, институт хорошо продвинулся в этом направлении. Развивалась идея о несколько ином ракетном оружии на основе этого нового вида топлива. Ты знаешь, Максим, что такое баллистическая ракета?

– Просвети, – с усмешкой предложил Шелестов. – Не можешь без театральности?

– Так тут такие горизонты раскрываются, что – ух! – восхищенно заявил Сосновский. – У меня самого, когда слушал, аж дух захватило. Ты только представь, летит самолет по прямой, пусть даже очень быстрый самолет, и несет определенную бомбовую нагрузку. Так вот его сбить просто. Относительно просто, я имею в виду. Именно средствами ПВО. А баллистическая ракета летит вверх, в стратосферу, на этих высотах выходит на цель, а потом резко падает вниз, в нужную точку. На таких углах атаки и на таких скоростях перехватить ее практически невозможно. Современная техника этого еще не может. А их топливо, к разработке которого они подошли очень близко на стадии компонентности, позволяет выводить снаряд на баллистическую кривую. Вот в чем тут фокус. И Косорезов был допущен к этой разработке.

– И эти секреты он может передать немцам? – опешил Шелестов.

– Я примерно так же их спрашивал, – вздохнул Сосновский и с сомнением посмотрел на чайник, прикидывая, выпить еще чашку или на сегодня хватит.

– И? – напомнил о своем вопросе Шелестов.

– Они толком не могли ответить. Понимаешь, пропажи документации не было, копировать чертежи можно, но в виде чертежей там ничего особо ценного не было. Формулы, химические соединения, синтез, компоненты на уровне теоретического обоснования и предположений. Ну, с этим бежать к немцам глупо. Ценность их работы только тогда видна, когда она собрана воедино, когда соединены вместе все результаты опытов, экспериментов, теоретических обоснований. А так, по кускам надергать и передать кому-то… Они заявили, что немцы, занимаясь своим проектом ФАУ, тоже на эту тему думают и тоже до чего-то додумались. Но баллистических снарядов у немцев нет, а ФАУ имеют такую точность, что смех, да и только. При обстреле Лондона большая часть ракет падает в море, а остальные падают на сушу, как бог на душу положит. Так что ценность его сведений для немцев, как говорится, пятьдесят на пятьдесят.

– Тогда что же получается, – задумчиво заговорил Шелестов. – Военных секретов он с собой мог не нести, но все равно скрылся и оказался у немцев в Пскове. Не в Берлине, не в Пенемюнде, а именно в Пскове. Значит, его цель была – не сбежать к немцам, чтобы им помочь, а скрыться, чтобы не сесть в тюрьму за причастность к грабежам? И там его использовали по другой линии, просто как инженера, который мог в чем-то помочь, в подготовке диверсии например. А позже из Ленинграда исчез и его подельник Пашка Синицын по кличке Сигара. И где-то с ними там еще и краденые драгоценности.

Можно было возвращаться в Псков. Новые сведения, которые появятся у капитана Шитова, он перешлет незамедлительно, но на них рассчитывать не стоило. Наверняка ничего важного и интересного больше по Ленинграду не будет.

Интересное появилось в тот же вечер, но не по Ленинграду, а по Пскову. Около десяти вечера прибежала дежурная и позвала к телефону подполковника Шелестова. Его ждал междугородний звонок.

– Максим, Сосновский добрался, вы встретились? – прозвучал в трубке голос Буторина.

– Да, он привез фотографии, – отозвался Шелестов. – Они оказались очень кстати. Одного опознали.

– Тот самый инженер из Ленинграда, о котором рассказывал майор Лангенберг?

– Видимо, да. У тебя появились новости, Виктор?

– Появились. Там, где мы нашли на острове два трупа, оказывается, был и третий фигурант. Его финальный выстрел все и закончил. В милиции провели экспертизу: пуля, убившая человека, который тайком жил в квартире, в которой мы нашли карты побережья Псковского острова, была выпущена из третьего пистолета. Это совершенно точно. Стреляли из нашего ТТ, который находился в не очень хорошем – в запущенном состоянии. Получается, что Танцор застрелил инженера, но тот успел его ранить в ответ. А неизвестный из пистолета ТТ добил раненого диверсанта.

– М-да, загадка. Инженер из ленинградского НИИ, немецкий диверсант по кличке Танцор и неизвестный, стрелявший в диверсанта на пустынном острове Псковского озера. Я, видимо, завтра буду у вас. Правда, не знаю, как быстро удастся добраться.

– Хорошо, возвращайся быстрее. Я договорился с саперами, мы обследуем все подозрительные места, где бывал инженер, с миноискателями. Борис хочет еще раз обыскать его квартиру.

К новому осмотру квартиры Коган приступил с самого утра. Ему, конечно, не терпелось сделать это еще вечером, но самые простые умозаключения заставили его отложить мероприятие на утро. Ночью в любом населенном пункте намного тише, чем днем. И звуки из соседней квартиры, к тому же «пустой», раздаются сильнее и обязательно привлекут внимание соседей. Оперативнику очень не хотелось, чтобы кто-то узнал, что в квартире раздаются звуки, а значит, там кто-то есть. Тайну пока следовало сохранить, но слишком много людей знали о ней и могли случайно разболтать. А ведь та женщина, которая бросила в почтовую щель записку, ищет таинственного жильца. А если она не одна, а за ней группа? Значит, могут установить наблюдение и понять, что милиция заинтересовалась квартирой, а значит, и ее таинственным жильцом.

Натянув на голову черный берет, Коган посмотрел на себя в зеркало. Вполне подходящий образ, решил он. Неброско. Главное, чтобы глазу постороннего человека не за что было зацепиться. Старый свитер с вытянутым воротом и мятый выгоревший плащ дополняли гардероб. На всякий случай оперативник сунул в карман пистолет.

На улицах недавно освобожденного города было пустынно. Слишком мало населения осталось в Пскове, слишком много разрушенных домов, нерасчищенных улиц. Предприятия еще не работали, их еще только предстояло восстанавливать.

Коган шел по улице медленно, делая вид, что что-то ищет. Он часто останавливался, смотрел на дома и при этом незаметно проверялся. Вряд ли за ним кто-то устроит слежку, но все может быть. Группа уже достаточно засветилась в городе, при желании можно было свободно узнать оперативников, прибывших из Москвы.

Можно было действовать иначе, но Шелестов, да и сам Платов решили в начале операции, что от военной формы будет больше пользы, чем от гражданской одежды. Пришлось бы постоянно предъявлять документы военным патрулям и милиции. А зачастую именно офицерская форма могла помочь, когда пришлось бы оперативно принимать срочные меры к поимке врага.

Два подходящих места Коган запомнил еще в предыдущий день. В одном случае это был проход мимо жилого дома в соседний переулок, а во втором – развалины, минуя которые тоже можно было выйти на другую улицу. И если кто-то за ним следил, то наблюдателя обязательно будет беспокоить, если объект вдруг нырнет в такой проход или в развалины. Но все обошлось. Во двор дома за ним никто не поспешил. Да и в развалинах Коган задержался на несколько минут с таким расчетом, что возможный наблюдатель кинется за ним. И он сделал вид, что зашел в развалины, чтобы справить нужду.

Вот и нужный дом. Мимо проехала военная легковая автомашина. Впереди через перекресток прошли двое мужчин, один из которых катил перед собой тачку. Теперь нужно быть осторожным, нельзя, чтобы кто-то из соседей услышал, что открывается дверь и кто-то входит в пустующую квартиру.

Через черный ход Коган идти не решился. Слишком много там пыли, чтобы умудриться не оставить следов. Так можно и спугнуть врага. Он увидел в подворотне старую метлу, совсем почти лысую, но для его целей сгодится и она.

Возле нужного дома он остановился. Снова проехала машина, и Коган стал изображать, что метет улицу возле дома. Машина исчезла за углом, он подошел к подъезду. Заглянул: тихо, темно, пахнет мочой. Оставив метлу у стены, Борис неслышно подошел к двери и сунул ключ в замочную скважину. Два негромких щелчка, которые в соседних квартирах вряд ли кто-то услышал, и он скользнул в прихожую, тихо прикрыл за собой дверь.

Ну, порядок, теперь можно работать. Оперативник достал из кармана фонарик и медленно, на ощупь прошел внутрь. Было абсолютно темно. Никто светомаскировку не трогал. Окна закрыты плотно, да и в маленькую щель днем свет фонарика снаружи никто не заметит. Он включил фонарик и начал осматриваться.

Здесь все было точно так же, как и после их ухода, когда квартиру вскрывали в присутствии участкового милиционера. Еще раз проверив окна, Коган решился включить электрический свет. Теперь уже не важно, что электрический счетчик начнет крутиться. Для его целей свет очень нужен, ведь искать придется тайники. Старые обои на стенах подсказывали, что именно в стенах под ними тайников быть не может. Тайники могли появиться здесь несколько недель, может быть месяцев, назад, если Косорезов еще в январе выбрался из Ленинграда и стал здесь жить тайком от соседей. Женщина-связник, которая оставляла записку, адрес знала, значит, его тут поселили немцы. Почему тайком от соседей? Ответ прост – чтобы Косорезов мог здесь продолжать жить и после освобождения Пскова Красной Армией. Значит, он причастен к готовившейся абвером акции.

Первым делом Коган осмотрел полы. Краска облупилась, доски рассохлись, но следов тайника, устроенного под полом, не было. Не могло его быть и под старыми довоенными обоями на стенах. Значит, если Косорезов устроил в квартире тайник, он должен быть в мебели, за мебелью или в старой печи, которая оставалась в доме и после того, как тут провели центральное отопление. Но это слишком заметно. Только очень наивный человек будет хранить секреты в таких заметных местах.

И Коган стал методично обыскивать помещения. Сначала он исследовал санузел, выгреб всякий хлам из-под ванной, проверил тумбочки и шкафчики. Залез под самый потолок и просунул руку в чугунный сливной бачок.

Следующей на очереди была кухня. Здесь работы оказалось на порядок больше. Кухонная мебель, стол, шкафчики, посуда. Пришлось проверять каждую банку. Большинство банок были пустые, в некоторых оставалась засохшая и потемневшая крупа.

Спасло Бориса, увлекшегося розысками, только то, что остекленная дверка шкафа была открыта, и именно в ней он заметил движение и фигуру мужчины. Судя по отражению, мужчина заглядывал на кухню, но еще не вошел. Соображать, кто это и как он сюда попал, времени не было. Единственное, что промелькнуло в голове оперативника, – этот человек не станет стрелять, он побоится шума. Сунуть руку в карман брюк и вытащить пистолет Коган все равно бы не успел. Да он и не пытался этого сделать. Не поворачиваясь, он сгреб с полки две кастрюли и, обернувшись к незнакомцу, швырнул их ему в голову.

Да, незнакомец не собирался стрелять. Это был мужчина лет 30–35, среднего роста, спортивного телосложения. В его правой руке мелькнула финка. Пока незнакомец уворачивался от кастрюль, Коган успел соскочить с табурета на пол. Никакого оружия, даже кухонного ножа ему сейчас не подвернулось, и пришлось защищаться от нападения тем, что было рядом. Убивать этого человека нельзя, показывать ему, что меня не так просто взять с простым ножичком, Коган тоже не собирался. Самое время было потянуть резину и попытаться понять, кто это такой и что он делает в этой квартире. Как он сюда попал, очевидно: через черный ход.

Поигрывая перед собой справа налево ножом, мужчина стал приближаться. Странно, но во всех его повадках чувствовалось блатное прошлое. Или настоящее? Коган хорошо знал, что частенько уголовники не шли на сотрудничество с немцами, считая, что противостояние с милицией, с государством – это внутреннее дело страны и ее граждан. А вот оккупанты – это совсем другое, это уже не по понятиям. Хотя достаточно было беспринципных и среди блатных, кому важнее нажива и сладкая жизнь. И откуда посыплется манна небесная, их не волновало.

Первый же выпад прошел мимо лица Бориса. Оперативник быстро сместился в правую сторону с небольшим наклоном, это позволило ему подхватить с пола табурет и нанести удар, вложив в него всю силу. Но противник оказался шустрым и успел отклониться. Удар табурета пришелся на дверной косяк, отчего со стены посыпалась штукатурка, а сам табурет развалился на части. Кажется, в планы этого человека лишний шум не входил, и он с беспокойством бросил взгляд по сторонам. Это замешательство было на руку Когану, он выбросил вперед ногу, нанося удар в живот. Все тот же дверной косяк помешал противнику вовремя отскочить. Удар пусть и не в полную силу, но достиг цели. Незнакомец вскрикнул и снова выставил перед собой нож.

Пришло время пытаться достать пистолет. Но противник, кажется, заподозрил, что в кармане Когана может оказаться что-то серьезное. Он снова стал размахивать ножом, делая обманные движения. Помещение кухни было тесным, тут маневрировать и отскакивать некуда. И Коган рискнул. Он пропустил удар ножом снизу, но в самый последний момент перехватил кисть противника скрещенными руками. Но тот снова показал свою прыть и отличную реакцию. Борис не успел перехватить вооруженную руку, и незнакомец снова отскочил назад.

От толчка плечом кухонный шкаф пошатнулся, под ноги полетела посуда, что-то со звоном разбилось. Противник снова с беспокойством оглянулся. Кажется, ему сейчас больше хотелось скрыться, а не убивать незнакомца. Но он все же предпринял последнюю попытку и, сделав несколько обманных движений вооруженной рукой, ударил Когана слева, а потом добавил ногой, пытаясь провести подсечку. Рука противника прошла мимо, лишь скользнув по плечу, а вот удар ноги чувствительно задел колено. Коган попытался отскочить, но тут же понял, что это такое со звоном разбилось об пол. Это была бутылка с остатками подсолнечного масла. Противник, видимо, это понял, поэтому и предпринял отчаянную попытку напасть.

Коган, поскользнувшись на разлитом масле, растянулся на полу. Его противник явно не ожидал такого успеха и не сумел вовремя отскочить. А может, просто слишком долго размышлял, куда ему двигаться – вперед или назад. За эту секунду замешательства Коган успел поймать незнакомца за ногу и вывернуть ее. Тот дернулся и тоже с грохотом рухнул на пол. Борис тут же бросился вперед, пытаясь вскочить на ноги. Но проклятое масло не позволило сделать это быстро. Противник изо всех сил отчаянно ударил ногами навстречу. Удар пришелся в грудь, и Коган буквально отлетел к стене, чувствительно ударившись спиной и затылком о стену. Оперативник видел, как незнакомец, выронив нож, перевернулся на полу и, вскочив на ноги, бросился к черному ходу в дальней части коридора. Броситься за ним следом Борис не успел. От удара со стены сорвались большие часы в деревянном корпусе и упали прямо ему на голову. От удара по темени в глазах замелькали искры и как будто потемнело. Чувствуя, что падает, Коган успел вытащить из кармана пистолет и нажать на спусковой крючок. Первый выстрел он еще слышал, но потом потерял сознание.

Или ему просто показалось, что он потерял сознание. Коган был здесь, и в то же время его здесь не было. Он видел пыльный пол, на нем половик, сдвинутый в сторону, видел валявшуюся финку и пистолетную гильзу. Но он ничего не чувствовал и не мог пошевелиться. Хотя нет, довольно быстро он ощутил, что в голове саднящая тупая боль, что тошнота подкатывает к горлу. Но звуков не было. «Может, я умер?» – подумал он. Неожиданно звуки вернулись вместе со стуком двери и топотом ног. Сильные руки перевернули его на полу, и Коган увидел перед собой лицо Буторина. Тот шевелил губами и, кажется, ругался.

– Никак нельзя тебя одного отпускать, – прорвался через тошнотворную липкую тишину голос Виктора. – Что это ты тут устроил с грохотом и стрельбой? Где болит? Ты ранен?

– Через другую дверь ушел, – прошептал Коган и застонал от ломящей боли в голове. Кто-то приложил к его темени мокрую холодную тряпку.

К вечеру Борису полегчало. Он сидел с перевязанной головой, на темени под повязкой тупо пульсировало, будто там билось второе сердце. Приехавшие Шелестов и Сосновский сидели напротив и слушали его рассказ, как он попал в квартиру, как начал поиски тайника и как неожиданно появился незнакомец. И о том, как Бориса подвело растительное масло.

– Я думаю, что этот человек приходил не просто так, а зачем-то, – рассмеялся Сосновский. – Боюсь, что он тоже хотел что-то найти, но теперь все знают, что квартира под наблюдением. Прошляпили мы ее, а какой хороший вариант с засадой мог бы быть.

– Неважно, – отмахнулся Шелестов. – Мы знаем, что в квартире ничего ценного для немецких агентов нет. Тайник не нашли. Виктор потом с участковым перерыли всю квартиру. Не могло там быть, как я предполагаю, и радиопередатчика, спрятанных шифров и тому подобного. Там прятался советский инженер, большого доверия к которому не было. Он нужен был как рядовой исполнитель и для резидента с рацией не годился. Не тот уровень. Боря, опиши еще раз человека, который напал на тебя.

И Коган стал описывать, морщась от боли в голове. Описывал тщательно, деталь за деталью. Но ничего отличительного и приметного вспомнить не мог. Рост, цвет волос, черты лица – все это было обычное, как у многих других людей. Ни шрамов, ни запоминающейся мимики. Запах! Тут Когана буквально осенило. Ведь в какой-то момент их лица оказались рядом. Оперативник уловил дыхание незнакомца. Перед тем, как войти в квартиру, этот человек курил. От него пахло куревом. Только не самосадом или дешевыми папиросами. Коган еще тогда подумал об этом, а потом вылетело из головы. Он уловил запах дорогого табака. Такой запах он встречал только несколько раз в жизни.

– Хороший дорогой табак? – переспросил Шелестов. – Трубочный?

– Нет, – Коган мотнул головой и крепче схватился руками за больное место. – Нет, у курящего трубку человека запах немного другой. Трубка все же добавляет чуть застарелого запаха, она впитывает этот запах, даже если ее регулярно чистят. Дерево впитывает. Это или дорогие папиросы, или сигара.

– Сигара? – улыбнулся Сосновский и посмотрел на Шелестова. – Слышишь, Максим, мнение эксперта? Это мог быть запах сигары.

– Участковый опрашивал жильцов этого и соседних домов, – заговорил Буторин. – Один мужчина видел стоявшую неподалеку черную легковую машину. Стекла забрызганы грязью. Одно стекло чуть-чуть опущено, изнутри слышался женский смех. Точнее, хихиканье – и поверх стекла из машины тянуло дымком. Кто-то курил. Участковый на том месте подобрал необычный окурок, который, возможно, выбросили из машины.

– Окурок сигары? – догадался Шелестов.

– Точно!

– Ну вот, кажется, нашелся след Пашки Синицына по кличке Сигара, – вставил Сосновский и, увидев непонимающий взгляд Буторина, добавил: – Так звали того уголовника, в связи с которым ленинградская милиция подозревала инженера Косорезова. Оба исчезли из города, правда, в разное время. Синицын промышлял грабежами, а Косорезов хранил драгоценности. Есть подозрение, что Косорезов скрылся с награбленным, намереваясь его присвоить. А Синицын мог искать инженера и отследить путь бывшего подельника до Пскова. Каким-то образом он нашел Косорезова, возможно, на острове он тоже был. И вот решил поискать драгоценности в квартире, в которой жил инженер. Ну а натуру блатную не переделать. Даже здесь у него девочки и дешевое фраерское поведение – сигары!

– Жаль, что я его упустил, – тихо произнес Коган. – Хотя Косорезова больше нет, его связь с немцами мы установить не можем. В результате где были, там мы и остались. Взяли бы Синицына, могли бы узнать, где драгоценности, но не это главное, главное, что от него мы могли узнать, как он здесь Косорезова нашел. Наверняка как-то вышел на немецкую агентуру в городе. Или те его засекли и вошли в контакт, поняв, что он ищет Косорезова…

Коган замер на полуслове с поднятой рукой. Его и без того выпуклые глаза стали еще больше. Оперативник что-то вспомнил и едва не стукнул себя ладонью по лбу, но вовремя опомнился и осторожно положил руку на темя.

– Дурак я, дурак, – наконец пробормотал он. – Как же я забыл. Татуировка у него – вот здесь, на руке, между большим и указательным пальцем. Небольшая совсем. Жук, кажется, а несколько лапок сбоку пересекает небольшой белый шрам, от пореза, надо полагать.

– Есть! – обрадовался Сосновский. – Вот что значит опыт! Это жук-скарабей, Боря, символ удачи, оберег воровской. Нам про него в Ленинграде Шитов рассказывал. И именно со шрамом этот жук у него. В описании особых примет это есть.

– Ничего, найдем, – пообещал Шелестов, – милиция уже получила ориентировку. Но вы забыли, ребята, что Синицын нашел Косорезова на острове, он следил за ним. Он, я думаю, догадывается, что его подельник делал на островах. Так что нужен нам Пашка Сигара, очень нужен. Он успел многое понять и узнать.

Шелестов намеревался всей группой выехать на Псковское озеро вместе с саперами, чтобы с помощью миноискателей найти то, что могли спрятать немцы. Когда Буторин нашел оглушенного Когана в квартире, он успел закончить осмотр, и из одной книги на этажерке выпали листки бумаги. Специалисты из инженерной службы сказали, что это схемы радиозапалов для дистанционного взрыва. Теперь стало понятно, для чего немцы использовали Косорезова.

Но группа уехала без него, потому что Максима вызвал к телефону Платов. Пришлось срочно ехать в штаб армии, где имелась аппаратура ВЧ-связи.

– Здравствуйте, Максим Андреевич, – послышался в трубке как всегда ровный голос комиссара госбезопасности. – Докладывайте о ходе розыска. Мне важна любая информация, потому что через тридцать минут мне надлежит быть у руководства, и там могут поднять этот вопрос.

– Здравия желаю, – ответил Шелестов.

Он понимал, для чего его вызвали к аппарату связи, и по дороге уже сформулировал основные объяснения, подтвержденные фактами. Судя по полученным данным, у немцев прервалась цепочка реализации диверсии в тылах Красной Армии. Заброшенные агенты не могут выйти на связь с теми, кто знает о местах закладки зарядов, и теми, кто может эти заряды активировать. Это позволяет использовать фактор времени. Группа уже вплотную подошла к возможности определения мест закладок. Район установлен, но, к сожалению, нет схемы, контуры района поиска до конца не ясны. Но главное, есть шанс не допустить активации и взять агентов на месте.

– Хорошо, я понял вас, – отозвался Платов, помолчав несколько секунд. – Правда, я сомневаюсь, что вы сейчас полностью держите ситуацию под контролем. В любой момент абвер может найти человека осведомленного, принимавшего участие в подготовке, и направить его в Псков. И тогда трагедия неизбежна. Чтобы вы поняли до конца всю опасность, я скажу вам, что за заряды на Псковском озере могут быть установлены. Скорее всего, это элементы бактериологического оружия.

– Бактериологического? – удивился Шелестов. – Они так близко подошли в своих исследованиях к этому вопросу и даже готовы его применить?

– Подошли, и довольно близко, – спокойно заверил Платов. – Подобные идеи были у нацистов уже во время предыдущей войны. Планы были разные, идеи одна циничнее другой. Например, планировали заразить чумой крыс и выпустить их в Петрограде. Зафиксирован факт, что немцы возбудителями чумы наполняли снаряды, которыми обстреливали окопы противника. Год назад фельдмаршал Кейтель отдавал распоряжение о подготовке войск к бактериологической войне. Целью Берлина было как раз устроить эпидемии, прежде всего в тылу Красной Армии. В концлагере Дахау проводились эксперименты по получению малярийных комаров. Единственной сложностью было выбрать вид комаров, наиболее приспособленный для транспортировки авиацией на большие расстояния и устойчивый к голоду. Эксперимент по заражению малярией они все же успели провести в Италии. Удалось заразить 55 тысяч человек перед приходом войск союзников. Тогда малярийные бактерии запустили в болото, где они внедрились в комаров. Замысел, однако, провалился – американские и английские войска массово пользовались препаратами против малярии.

– У нас, я так понимаю, таких диверсий еще не было? – поинтересовался Шелестов.

– Были, – спокойно отозвался Платов. – И поэтому я вас и направил в Псков, потому что подозревал нечто подобное. Был случай использования болезни на Восточном фронте против успешно наступавшей Красной Армии. Отступая из междуречья Припяти и Березины, немцы согнали всех больных тифом и эвакуированных, которые жили в прифронтовой полосе, в лагерь Озаричи. Туда сгоняли под страхом смерти всех советских граждан, кого только смогли обнаружить.

– Обошлось? – сразу же спросил Шелестов.

– Не совсем. Частично диверсия удалась. Распространение эпидемии сыпного тифа среди оккупированного населения с заранее обдуманным намерением привело к тому, что при освобождении территории Восточного Полесья бойцы и командиры 65-й армии генерала Батова в результате контакта с больными заразились. Эпидемия вспыхнула в дивизиях 19-го стрелкового корпуса. Двадцать пять армейских и фронтовых госпиталей были перепрофилированы под инфекционные лазареты и отданы для больных сыпным тифом. Спустя несколько месяцев немцами была предпринята новая попытка. История повторилась при наступлении войск Белорусского фронта. Среди военнослужащих Красной Армии была уже не вспышка, а самая настоящая эпидемия сыпного тифа, вызванная диверсионной деятельностью контрразведки абвера и НИИ гигиены войск СС[2].

– Вот, значит, какая опасность может быть? – задумчиво произнес Шелестов, но Платов его перебил, поняв, что сейчас скажет командир группы.

– Секретным приказом начальника Главного военно-санитарного управления РККА генерал-полковника медслужбы Смирнова предписано подготовить в районе Пскова все военные и гражданские службы к возможности бактериологического и инфекционного заражения. Но приказ приказом, а вы свою работу должны завершить. Ситуация такова, что других вариантов просто нет. Хочу напомнить вам, Максим Андреевич, что при обнаружении закладок прикасаться к ним запрещено до особого распоряжения. Можете устроить засады, но не более. Руководство именно по этой причине не спешит с возвращением из эвакуации жителей Псковской области и рабочих коллективов заводов и фабрик. Как, собственно, и с восстановлением самих разрушенных предприятий. Но жизнь не останавливается, и область должна чем-то жить. Поэтому эти меры не вечные, а исключительно временные. И времени этого у нас очень мало. Сегодня с вами вступит в контакт представитель военно-санитарного управления полковник Вяземский. Его задача – принять меры к предотвращению возможного заражения на этом этапе розыска без нагнетания паники.

Сеня по кличке Шнырь вышел на улицу злой. Зря он вернулся в город так рано. Народу мало, побитых домов много, а те, что остались целые, – пустые, как барабан. Была надежда прибарахлиться, рыжьем разжиться, если повезет – то и хавчик достать. Склады же остались, не все вывезли. Надо просто найти.

Шнырь умел искать, он хорошо усвоил, что идти за армией на освобожденные территории выгодно. Не толпой, конечно, а один-два человека всегда прокормиться могут, а бывает, что и поинтереснее что-то получается.

И вот три недели коту под хвост. Тугрики, которые у него были, спустил в карты на блатхатах. Местная братва на дело не рвется, все выжидают. Говорят, уголовка взялась порядок наводить в городе.

Два дружка, которых Шнырь завел в Пскове, Монгол и Кеша Рыжий, вышли вместе с ним на улицу и закурили. Игра не задалась, в карманах пусто, на улице холодно. Пожрать бы да выпить, а то ведь с тоски подохнуть можно.

– Слышь, Шнырь, а чего ты в Москву не подался? – спросил Рыжий, сплюнув через передние зубы.

– Мне че, жить надоело! – хмыкнул Шнырь. – Там уголовка знаешь как лютует. У них приказ: блатных не жалеть и при первой же возможности мочить. Вот они и стараются, чтобы меньше бумаги на протоколы изводить и всякие там допросы. Это же Москва, там свои законы, не то, что здесь. Здесь их совсем нет, а потому нашему брату раздолье.

– Че, может, стопорнем кого? – предложил Монгол и, достав из кармана нож с выкидным лезвием, щелкнул пружиной перед своим лицом, любуясь блеском металла при лунном свете. – Похавать охота. Да и жиденького бы чего-нибудь.

Ночь была лунная, в Поречном поселке еще светилось много окон. Электричества пока не было, но керосиновые лампы и свечки у людей уже появились в достатке. Жизнь налаживалась, и в блатном мире уже строили планы, как и где можно «пощипать».

Шнырь только махнул рукой. Кого сейчас в таком месте и в такое время стопорнешь… Завтра лучше на рынок смотаться, присмотреть, у кого навар был, да на обратном пути и потрясти.

– Смотри, какая валит! – зловещим шепотом вдруг сказал Монгол.

Оба дружка обернулись. По плохо освещенной улице шла женщина средних лет. На ногах блестели резиновые боты, длинное драповое пальто с поднятым воротником, в который женщина прятала от ветра лицо. На голове маленькая шапочка, прозванная в народе «менингитка». Одной рукой женщина придерживала воротник возле подбородка, вторую сунула за пазуху.

Шнырь с сомнением поморщился, а потом решил, что навару, может, и не будет, так хоть развлечься. На крайний случай, пальто можно снести барыге. Да и боты сейчас в городе в цене. Женщины ходят кто в солдатских ботинках, кто в кирзачах.

Действовали не сговариваясь, схема была уже отработана на темных улицах. Встали по разным сторонам узенькой улицы и стали ждать, когда жертва подойдет сама. Женщина шла, озираясь на номера домов, на окна, как будто искала какой-то адрес.

Сейчас пропишем тебе адресок, ухмылялись урки. Женщина поравнялась с Монголом, который стоял за стволом дерева у облезлой стены. Монгол протянул руку и резким привычным движением рванул женщину на себя. Та от неожиданности потеряла равновесие и ударилась спиной о кирпичную стену дома. Монгол тут же прижал жертву всем телом к стене, прищурив свои чуть раскосые глаза, и сунул женщине в лицо лезвие ножа.

Все было как всегда! Шнырь и Рыжий бросились вперед, пока жертва не опомнилась и не начала сдуру орать. Они должны были снять с нее пальто, обшарить карманы и тело на предмет колец, брошек и серег. А потом исчезнуть. Монгол умеет бить так, чтобы жертва не приходила в себя минут пятнадцать. А за это время ищи ветра в поле.

Но неожиданно все пошло не по плану. До такой степени, что урки растерялись. Женщина, которая внешне была похожа на школьную учительницу, от которой ждали самое большее – истошного визга или обморока, вдруг сделала невероятное. Перехватив руку Монгола с выкидным ножом, она резко ударила его коленом в пах. И когда налетчик согнулся от боли, она схватила его голову одной рукой, а второй вцепилась в руку с ножом. Урка и опомниться не успел, как лезвие вошло ему в горло под подбородком.

Рыжий тоже ничего не успел понять. Он решил, что жертва с испугу стала сопротивляться, и ринулся на помощь приятелю. Но женщина только чуть отшатнулась в сторону и резко ударила Рыжего пальцами в глаза. Вор вскрикнул, матерно выругался, а она уже сорвала с его головы старую цигейковую шапку, зачем-то сунула в нее руку, тут же раздался негромкий хлопок, и в воздухе запахло порохом.

Шнырь замер в двух шагах от побоища, с удивлением и страхом глядя, как на землю валится тело Рыжего. Он видел его со спины, со стороны затылка. И там, на этом рыжем затылке, из маленькой черной дырочки, пульсируя, забила кровь. Толчок, еще толчок, она стекала за воротник… Правая нога Рыжего почему-то стала подергиваться, как будто он хотел ее почесать о землю или искал точку опоры.

Женщина не бросилась бежать, она одним движением оказалась рядом со Шнырем и сунула ему под нос дуло пистолета, откуда тошнотворно пахло сгоревшим порохом.

«Ментовка», – пронеслось в голове уголовника.

– Стой спокойно, – приказала женщина, дыхнув на бандита застарелым куревом. – Дернешься – мозги вышибу. Ты откуда сейчас вышел? Веди меня туда, и без глупостей. Своим, кто там еще есть, скажи, что у меня дело, переговорить надо. А если что, у меня рука не дрогнет. Как твои дружки, вот здесь же ляжешь. Мне не впервой! Веди!

У Шныря немного отлегло внутри. Кажется, не «ментовка». И убивать его, похоже, сейчас никто не собирается. Пусть идет, если ей надо. Там есть кому решать и без него. Претензий нет, ему под нос дуло сунули, тут каждый будет думать о своей шкуре, а остальные сами по себе.

Успокаивая себя и таким образом ища оправдание, Сеня Шнырь послушно вернулся к дому, из которого недавно вышел с корешами. Поднявшись на две скрипучие ступени перед входной дверью, он стукнул несколько раз условным стуком. За дверью шаркнули ноги, потом старческий голос скрипуче спросил, кого принесло на ночь глядя. Дуло пистолета прижалось к голове еще сильнее, давя на кожу. У Шныря немного похолодело внутри. А ну как дверь откроется, эта баба его пристрелит, а сама – внутрь. И что там будет, ему уже не интересно, потому что с дыркой в голове уже ничто не волнует.

В доме было почти пусто. Только старуха ворчала и чем-то шелестела за занавеской. Две девки из новеньких лизались за столом, перепачкав друг друга губной помадой. Да на кухне кто-то хихикал и звенел посудой. Одна из девок, в расстегнутой блузке так, что была видна ее грудь, уставилась на вошедших мутным взглядом.

– М-м, гости, – промямлила она. – Выпить принес? Нальешь мне, я тебе дам, красавчик.

Из кухни, отодвинув занавеску, показалась небритая рожа Костыля. Он жевал что-то, и на подбородке у него висел прилипший ошметок квашеной капусты.

Баба за спиной Шныря держала пистолет так, чтобы его не было видно, но Костылю очень не понравилось ее лицо. И когда эта тетка заявила, что ей нужен Пашка Сигара, он выпятил челюсть и попер на нее буром:

– Ты кто такая, дешевка? Ты че тут вякаешь? Шнырь, ты откуда эту лярву к нам привел…

Договорить уголовник не успел, как не успел подойти к незнакомке вплотную. Грохнул выстрел, и штанина Костыля чуть выше колена стала напитываться кровью. Он уставился на пистолет, на свою ногу и вдруг, вцепившись пальцами в раненое место, с грохотом повалился на пол и стал орать.

Женщина толкнула Шныря вперед и приказала:

– Заткни его, а то всех положу.

От такого неожиданного и сильного толчка в спину Шнырь пошатнулся и ударился плечом о дверной косяк. Он поспешно присел к Костылю и стал шептать ему, чтобы тот не орал, потому что лучше не спорить. Это не баруха какая-нибудь или бичевка. Сдается ему, что это блатная кошка побазарить пришла.

А незнакомка отодвинула занавеску стволом пистолета и обвела холодным взглядом всех, кто был на кухне. Одна деваха сидела на стуле верхом и ловила в банке рукой огурец. Вторая, с размазанной губной помадой, красовалась на коленях у симпатичного и внешне опрятного мужчины. Тот смотрел удивленно на вошедшую гостью и медленно бледнел. Сигара, которую он держал в руке двумя пальцами на отлете, заметно подрагивала.

– Ты, значит, Пашка Сигара, – удовлетворенно заметила странная женщина. – Сиди спокойно, а эти сучки пусть валят отсюда. Я не убивать пришла. Разговор к тебе есть.

– Ничего себе разговорчики, – выдавил из себя Пашка и столкнул с колен перепуганную девицу, которая тут же забилась в угол у окна.

– Это ты еще не все знаешь, Сигара, – нехорошо ухмыльнулась незнакомка. – Там на улице еще два жмурика, которые на меня с финкой кинулись. Ты вообще поосторожнее со мной. Я столько убивала, что для меня это проще, чем чихнуть. Но ты мне нужен живой. Потолкуем?

– Ну, потолкуем, – Сигара хотел подняться на ноги, но женщина так многозначительно повела стволом пистолета, что он поспешно опустился на стул. – Ты чего хочешь?

– Обмен! – резко бросила женщина. – У тебя есть мое, у меня – твое. Меняемся, и оба счастливы. Ну как? Идет?

– Не понял, что это у меня твое, – стараясь держать блатной форс, возразил Пашка. – Я тебя в первый раз вижу и ничего у тебя не брал.

– Не брал, но к тебе попало. Карта мне нужна, которую рисовал Фима Косорезов, дружок твой ленинградский. Ты мне карту, я тебе побрякушки, которые он вывез оттуда. От тебя хотел спрятаться? А ты нашел его? Да только пустой он был.

– Не знаю, о чем базар, я птица вольная, отродясь в Ленинграде не был, – начал было Пашка, но по его голосу, по бегающим глазам было понятно, что ему ох как хочется получить назад драгоценности. Да с такими деньжищами он кум королю и сват министру. С таким кушем можно и воровскую специальность забросить, уехать к чертям собачьим на край света, где его никто не сыщет, и жить припеваючи до конца дней своих.

– Не веришь, – усмехнулась женщина, сунула руку в карман, достала оттуда большой перстень с тяжелым кроваво-красным камнем, бросила его Пашке. – Ты должен помнить эту вещицу – ты ее вынес из квартиры умершего от голода профессора и его жены. Косорезов, помнится, еще сильно стыдился. Он был чуть ли не учеником этого профессора. Короче, Сигара! У меня половина твоего награбленного. Косорезов разделил все на две части, чтобы легче было спрятать и не потерять при случае все. Половину я тебе отдам, а ты мне принесешь карту. И получишь вторую половину.

– А не врешь? – судорожно сглотнув слюну, сдавленным голосом спросил бандит.

– Я никогда не вру, – заверила незнакомка. – Не поверишь, я до войны была учительницей в школе.

– Ладно, пошли, – наконец решился Пашка и неуверенно поднялся со стула.

Он прошел к двери, снял с гвоздя пальто. В углу тихо стонал Костыль, которому Шнырь перевязывал ногу. Девок в доме уже не было.

– Ты чего хромаешь? – спросила женщина.

– Ментовская пуля зацепила. На засаду нарвался. Хату хотел проверить, где мой бывший дружок обитал. Чуть не нарвался на большие неприятности. Еле ушел.

– Какую хату? – спросила женщина и остановилась. Пашку пришлось хватать за рукав и рывком поворачивать к себе лицом. – Ну, быстро! Что за хата, какого дружка? Косорезова?

– Ну да.

Женщина стояла и молча смотрела на Синицына, потом, наконец, кивнула – пошли.

Выяснилось, что идти очень далеко, на самую окраину города. Пашка намеревался ночевать на блатхате, а утром его бы забрала машина. Любил Сигара жить с форсом. Машина была из Облпотребсоюза, шофером на ней работал приятель Синицына, который очень любил деньги и девок. И все это у него было благодаря дружбе с уголовником. А своему начальству он безбожно врал о разных семейных делах, из-за которых ему приходилось просить машину в разное время суток. Руководству было пока не до поездок, и поэтому шофера легко отпускали.

Женщина остановилась возле подвала разрушенного дома и кивнула Пашке:

– Спускайся!

Ее рука снова скользнула в карман пальто, Синицын решил не возражать. Судя по тому, что эта бывшая учительница натворила на хате, связываться с ней и возражать было опасно. Смертельно опасно. Если уж попался, выпутываться надо хитростью, а не грубой силой.

И Пашка послушно стал спускаться по разбитым кирпичам вниз. Пока светила луна, идти было можно, но когда они вошли под своды межэтажного перекрытия, стало совсем темно. Но тут неяркий свет фонарика скользнул по спине уголовника и уперся в камни под ногами. Теперь он увидел проход, в конце которого чернел брезент или что-то в этом роде. Наверное, так был завешен вход в подвал. И снова, повинуясь тихому голосу, он пошел вперед, чувствуя на своей спине недобрый взгляд, похожий на дуло пистолета.

Отодвинув брезент, они оказались в подвальном помещении. Еще один выход, также прикрытый брезентом, виднелся в дальнем углу подвала. Женщина снова держала в руке пистолет, и внутри у Пашки все сжалось. Что у нее на уме? Она же ненормальная! Но незнакомка чиркнула зажигалкой, и загорелся фитиль масляной горелки, стоявшей на камне посреди помещения.

Пашка осмотрелся. Кирпичные стены почернели и заплесневели от потоков воды, вдоль стен кое-где виднелись остатки водопроводных труб, весь пол был усыпан каменным крошевом и большими обломками кирпичной кладки.

Женщина села на старый деревянный ящик и показала пистолетом в угол.

– Вон там разбери камни. Увидишь под ними ведро. Неси его сюда. Быстрее!

Пашка Сигара стиснул зубы от злости, но показывать свой гонор было не к месту. Он поддернул рукава пальто, подтянул чистые манжеты своей рубашки и принялся осторожно перекладывать камни в указанном месте. Оказалось, что камней не так уж и много. Под ними он увидел обломок доски, прикрывавшей мятое ржавое ведро. В ведре лежала свернутая грязная тряпка. Покосившись на спутницу, Пашка взял ведро, но оно чуть не выпало из его рук. Ведро было не пустое, в нем находилась не только тряпка. «Неужели?» – мелькнуло в мозгу уголовника, но он взял себя в руки и поставил ведро перед женщиной. Та кивнула на другой ящик:

– Сядь, я хочу тебя кое о чем расспросить.

– Не совсем подходящее место для разговоров, – криво усмехнулся Пашка, но по каменному лицу собеседницы понял, что возражать или доказывать что-то бесполезно. С этим человеком возможен лишь один разговор – беспрекословное подчинение. От нее, наверное, можно сбежать, но нельзя ослушаться. Хотя сбежать – это всего лишь отсрочка приговора. Вон она как пацанов завалила там, на хате. Найдет потом и не помилует. Она не прокурор и не судья, она палач. Эта мысль как-то сразу утвердилась в голове вора. Теперь ему стало все понятно в поведении этой странной женщины.

Пашка послушно опустился на другой ящик, напротив.

Где-то в дыре под потолком посвистывал ветер, нудно капала вода за стеной, а здесь, в этом затхлом душном подвале, пропахшем мышами, вонял и потрескивал масляный светильник, отбрасывая на стены уродливые и зловещие тени.

Женщина положила ногу на ногу и, покачивая носком резинового ботинка, спросила холодно, как на допросе:

– Что за бойня была на острове, где милиция нашла тело Косорезова и еще одного человека?

– Я… – Пашка замялся, не хотелось ему говорить правду, ему вообще не хотелось отвечать на этот вопрос, который затягивался, как удавка вокруг его шеи. Но дуло пистолета смотрело жадно и многозначительно, и Пашка замямлил: – Я за ними поплыл. Я думал, они рыжье прятать поплыли. Фима меня кинуть решил, но я его выследил, допер, что он в Псков может отправиться. Он тутошний, все знает, учился здесь. Я за ними по пятам шел, лодку спрятал за мыском и шел. А они прятать ничего не стали, сразу какая-то между ними перепалка началась. А потом… – Пашка судорожно и хищно огляделся, – потом Косорезов вытащил пистолет. Этот второй в него выстрелил не глядя и побежал. Попал он в Фимку. Тот растянулся на камнях и вслед тому тоже выстрелил. И тоже попал. Второй мне не нужен был, мне Фимка был нужен, драгоценности нужны были, которые он у меня увел. Там моя доля была. Короче, я того второго и замочил! А потом подбежал к Косорезову, а он уже отходит. Так ничего мне и не сказал. Ну, я трогать ничего не стал. Ноги пришлось уносить. А теперь вот думаю, а чего они туда приплыли, на остров этот.

– На квартиру зачем пошел к Косорезову? Как узнал про нее?

– Как узнал… Следил, вот и узнал! Я его разок уже хотел зажать там, в подъезде, перышком пощекотать и в квартиру затащить, чтобы там по душам поговорить. Только он не через подъезд туда ходил, а другой дорогой. Раз я увидел и пошел за ним следом, а его уже нет. Там черный ход. Темно было, я покрутился и ушел. А по свету потом пришел, понял, что на второй этаж этим путем никто сто лет не ходил. Значит, на первом он живет, прячется, свет не включает, тайком ходит. Решил прошерстить его берлогу, может, там он мою долю прячет. Зашел тихо, а там мент! Ну и…

– Мент? Откуда ты знаешь, что мент? – прервала Пашкин рассказ женщина.

– Ну, не знаю, чуйка подсказала, – пожал плечами Синицын, покосившись на дуло пистолета. – Он не в «шкуре» был, обычно одет: пальтецо, кепарь. Он сразу меня услышал и давай махаться. Я по-тихому не смог, больно ловок, падла. Пришлось деру давать, а он мне вслед пульнул, вот ногу чуть зацепило. Ушел я, хорошо, что он один там был, а то бы мне крышка.

– Один был? Почему он был один? Что искал?

– Не могу знать, мадам, – усмехнулся уголовник, – мне не докладывались. Да только я точно говорю, что сыскарь это был. Хватка, реакция, как вел себя. Не, такой не из блатных.

– Значит, квартира под наблюдением. Повезло тебе, Сигара! Ну, спасибо, что предупредил. За это тебе подарок – смотри, что там в тряпке!

Пашка осторожно взялся за краешек. Он понимал, что бояться нечего, не змея же там и не граната, но странное волнение накатило так, что задрожали руки. И стоило ему приоткрыть край, как он все понял. Там лежали цацки, которые украл Косорезов. Он вытащил тряпку, положил сверток себе на колени, потом несмело поднял глаза на женщину. Она смотрела холодно, пистолет по-прежнему был в ее руке, смотрел на Синицына.

– Теперь твой должок мне, – проговорила она холодно. – Карта. Мне нужна карта, которую ты вытащил у мертвого Косорезова.

– Я? – начал было Пашка, но дуло пистолета дернулось в сторону его лица, и он поперхнулся.

– Тебе же сказано было, чтобы не валял ваньку, – усмехнулась женщина. – Ты, дурачок, так и не собрался еще раз до острова, потому что не понял, что там указано. Слишком много точек, да? Так вот, одна из точек означает, что там спрятаны драгоценности, вторая часть. Фима не хотел все в одном месте держать, боялся. Тебя боялся, Сигара. Мне нужна эта карта, а твои цацки мне не нужны. Заберешь, когда захочешь. И если ты эту карту даже перерисовал, то мне наплевать. Мне она нужна, и точка!

– Ладно, я понял, – согласился Синицын. – Только у меня условие. Можешь меня прямо сейчас тут кончить, но я не отступлюсь. Мое условие против твоего. Я отдам тебе карту, как договоримся, что сразу вместе поедем на остров. И там достану свои цацки. А потом расстанемся, и ни ты меня не знаешь, ни я тебя не видел.

– Хорошее условие, я согласна, – неожиданно ответила женщина. – Встречаемся с тобой…

Когда Пашка Синицын со свертком, который жег ему руки, добрался до укромного места, одной из своих нор, он буквально упал на матрац, расстеленный у стены. Тряпка воняла невероятно, но он боялся выпустить ее из рук. Сердце колотилось, готовое вот-вот вырваться из груди. Пашка облизывал сухие губы и все думал, что произошло чудо – он еще жив, не убила его эта ненормальная. «Почему она не убила меня, – думал Пашка, – зачем ей эта карта? Что там спрятано на этом острове? Что за точки отмечены на берегу и южнее него, и даже три точки на берегу выше острова?»

Внутри шевелился страх. И уже не из-за ощущения, что он живым вырвался из рук этой мегеры. Это был страх прикосновения к чему-то более ужасному. Но Пашка Сигара не был бы Пашкой Сигарой, если бы не шел поперек своего страха, чувствуя хорошую поживу. За сладкую жизнь, которую гарантировали деньги, Пашка готов был на многое, и жизнью рискнуть тоже. Что такое жизнь? Так, мгновенье! А успеть хочется многое и попробовать хочется все, чего не хватало с детства и к чему всегда стремилось Пашкино естество. Пока никто не знает, надо спешить. Знает Сеня Шнырь! Вот его я и возьму. Шнырь не из робкого десятка. Напугала она его? Да хрен там. Шнырь сам пришел, он всех бы продал, пригрози она смертью, отца и мать продал бы и лучших корешей!

«А я не такой, я не продал бы?» – спросил себя Пашка.

В Управлении контрразведки СМЕРШ 67-й армии выделили в помощь группе Шелестова двенадцать оперативников и четыре легковые автомашины. Крепкие умелые ребята сразу оценили ситуацию и предложили свой план, несколько раз испытанный в работе с немецкой агентурой и диверсантами.

Сейчас Лыжина по городу вели шесть оперативников, постоянно меняясь, чтобы не примелькаться. Кто-то шел следом, кто-то параллельным курсом по соседним улицам и выходил на пересечение путей. Одна машина все время шла позади, не приближаясь, с включенной на передачу радиостанцией. Еще две машины перемещались в районе маршрута объекта с рациями, включенными на прием. При малейшей угрозе срыва операции, сразу же, если объекту удастся уйти от наблюдения или возникнет такая угроза, две резервные группы блокируют район и будут брать Лыжина. В их задачу входило также задержание всех людей, с которыми Лыжин войдет в контакт по мере продвижения по городу.

Шелестов вернулся в комендатуру и сразу же прошел в камеру к Барсукову. Понурый перебежчик сидел на кровати, сложив руки на коленях. Над правым глазом у него красовалась приличных размеров шишка. Подняв голову на шум открывающейся двери, он тяжело поднялся на ноги и снова опустил глаза. Шелестов некоторое время смотрел на Барсукова, потом велел садиться и сам уселся на табурет возле небольшого стола.

– Значит, Лыжин сбежал, а вы с ним не побежали? – спросил подполковник.

– Я пытался его отговорить, – тихо отозвался Барсуков. – Не знаю, зачем он это сделал.

– Он что же, не объяснил вам, зачем хочет сбежать?

– Объяснил. Сдается мне, он просто испугался. Пока мы сидели здесь, пока вы нас допрашивали, было на что надеяться. А потом, когда мы узнали, что нас переводят дальше и нами будут заниматься другие люди и готовить материалы к военному трибуналу, он испугался. Сказал, что не хочет, чтобы его расстреляли.

– Он вас звал с собой?

Барсуков кивнул и глубоко вздохнул. Шелестов смотрел на этого немногословного человека, который мог бы в другое время и в другом месте своими пропорциями, басовитым голосом, широкими плечами, сильными руками показаться сильным, уверенным в себе и надежным. Но вот он сидел здесь и понуро молчал, не зная, что сказать и как объяснить случившееся. И это уже не спектакль.

Наверняка, когда Барсуков попал в плен, он так же не знал, как быть и что делать. И его понесло по накатанной для других слабых людей дорожке к сотрудничеству с немцами, потом в разведшколу. Внутри все сопротивлялось, но для того, чтобы принять меры и изменить что-то в своей жизни, нужна не физическая сила, а сила духа. А вот ее у этого человека недоставало. «Все его используют, – подумал Шелестов, – и так с ним всю жизнь. И мы вот его в своих целях использовали. Но у нас было оправдание, мы не знали, кто из них раскаявшийся предатель, а кто настоящий враг».

– Почему вы с ним не побежали? – спросил Шелестов. – Он ведь вас звал с собой?

– Куда бежать? – вдруг довольно громко спросил Барсуков и поднял глаза, полные отчаяния и боли. – От вас? От вас, может, и получилось бы. А вот от себя! От себя ведь не сбежишь. А жить-то как дальше после этого? Единственный стоящий поступок я совершил, когда перешел линию фронта к вам. А теперь что же, все насмарку? Нет, гражданин начальник, мне бежать нельзя. А если и бежать, то на первой же березе и повеситься, потому что не будет мне прощения, это уж точно. Да и так не будет…

– Ладно, что сделано, то сделано, – недовольно проворчал Шелестов. – И прошлое можно исправить, если правильно жить, если постараться. Что говорил Лыжин, когда собирался бежать, когда тебя уговаривал? Вспоминай, Павел Трофимович, подробно все вспоминай. Куда бежать, зачем бежать, кто там ждет, обещал ли кто помощь. Ну?

– А он знал, что я не побегу с ним, – вдруг ответил Барсуков и открыто посмотрел в глаза подполковнику. Так посмотрел, как будто важное открытие сделал.

– Почему ты так решил? – удивился Шелестов.

– Когда на что-то уговаривают, то посулы всякие делают, заманивают. А он ведь ничего не обещал, так, молол, чтобы время прошло, пока искал, через какой лаз выбраться под потолком. Пугал больше – судом да расстрелом. А чтобы сманить чем-то – ни звука. Как будто и вовсе не хотел сманивать. Это он меня тут по шее треснул, потому что под рукой ничего другого не было. А там, если бы побежал с ним, он бы меня убил и бросил. Так я теперь это понимаю. Я теперь много чего понял.

– Например?

– Телок я, телок и есть. Иду, куда ведут!

– Ну, это понятно. А еще что? – терпеливо спросил Шелестов.

– Откуда он мог знать, что я хочу бежать через линию фронта? Не мог. Я же никому ни словечка. О таком нельзя болтать. Не сразу я понял, а вот он узнал. Значит, следили за мной, поняли и его мне в друзья навязали так, что я и не догадался. И провел он меня таким путем, что нас никто не встретил, без сучка, без задоринки, через передовую. Как по протоптанной дорожке.

– Еще? – торопил Шелестов.

– В деревне той брошенной он сразу к ней пошел, хотя ближе такая же была. И дом, в котором меня перевязывала баба, нежилой был. Паутину сняла, полы подмела, вот и все, а сам дом нежилой. Я же деревенский, я знаю, как в доме, когда там живут. Ни пол не мыт, ни стол, ни лавки не скоблены.

– Твоя самая большая помощь, Барсуков, будет тогда, когда ты опознаешь эту женщину.

А Лыжин тем временем не спешил. То, что у него были и другие адреса в городе, стало понятно сразу. На заброшенной и наполовину сгоревшей ферме он зашел в коровник без крыши, какой-то доской сгреб в сторону старую потемневшую солому и поднял деревянный щит. Оперативники, наблюдавшие за ним в бинокль, насторожились. Возможно, это просто место, где Лыжин хотел несколько дней отсидеться. Может, там есть запас еды и воды. Может, даже подземный ход, ведущий куда-то.

Сосновский, находившийся вместе с наблюдателями, велел ждать. Нет времени у немцев на такие ожидания. И никто не стал бы копать ходы. Земля здесь не подходящая для таких работ: камни, выходы скальной породы. И он оказался прав. Лыжин достал из ямы гражданскую одежду, тут же переоделся, сбросив свое солдатское обмундирование в яму. Теперь он выглядел вполне по-городскому: ботинки, брюки с манжетами внизу, серый свитер под горло, вельветовая куртка и кепка, каких в городе сотни.

– Ну, теперь запоминайте его хорошенько, – сказал Сосновский, не опуская бинокля. – На первом же рынке вы его потеряете.

– А это что? – удивленно воскликнул оперативник, сидевший рядом с Сосновским и тоже наблюдавший в бинокль.

Лыжин вытащил из ямы солдатский вещмешок. Внешне он казался пузатым, будто набитый тряпьем. Присев на корточки, Лыжин развязал тесемки, растянул горловину и стал что-то ощупывать внутри. И тут до Сосновского дошло:

– Ребята, это рация!

– А что вы так волнуетесь, – ответил второй оперативник. – Пульт для передачи радиосигнала все равно у вас.

– А если у него еще один есть? – резко повернул голову Сосновский. – Давайте не расслабляться! Усиленное внимание! Если уйдет с рацией, из вида не выпускать ни на секунду.

Последнее, что достал из ямы Лыжин, был пистолет. Оттянув затвор, он проверил патронник и сунул оружие сзади под ремень брюк. Вернув щит на место, он снова забросал его старой соломой, аккуратно поднял вещмешок, повесил на плечо и поспешил в город.

Я не понимаю (нем.).

Батов П. И. В походах и боях. Военные мемуары. Воениздат, 1966.