— Странные места.

— Здесь даже боги плачут золотом, — Кайл отозвался задумчиво, не взглянув на меня, но продолжая смотреть вперёд.

Его голос прозвучал ниже и глуше, чем обычно, и не исключено было, что и на нём сказалось могучее дыхание Севера.

Дорога сюда показалась мне бесконечной.

После того, как Йонас выставил нас из кабинета, меня ждал сюрприз. Оказалось, что приличествующий положению графини гардероб для меня уже готов.

Перебирая платья и сорочки, оценивая качество тканей и сдержанное изящество кроя, я находила, что Совет неплохо потратился на это прикрытие.

— Кто делал заказ?

Присцилла, самая молодая и смышленая из портних, едва не втянула голову в плечи.

— Мастер лично распорядился…

Она полагала, что мне не нравится и я очень зла.

Я же думала о том, что для человека, видевшего меня за пределами Совета всего один раз, Йонас запомнил мои вкусы весьма неплохо.

Элегантно, удобно, дорого.

Без вычурности, но достаточно однозначно.

Провожая взглядом повозку, на которой наши вещи отправили в порт, я пыталась представить, насколько неловко мне придётся чувствовать себя во всём этом и как долго эта неловкость продлится.

О своём происхождении, тем более о своей семье Кайл говорил мало и неохотно, а мне по первости не приходило в голову задавать ему подобные вопросы — он жил так, как хотел, и очевидно не был связан никакими обязательствами, и этого казалось достаточно.

Впервые услышанное «граф Нильсон» в своё время произвело на меня большое впечатление.

Райан Готтингс оказался высоким седовласым мужчиной в летах, подтянутым и обладающим привычкой выпячивать свою квадратную челюсть.

Встречать нас он вышел ни много ни мало на порог мэрии.

Само здание было красивым — каменным, двухэтажным, украшенным колоннами и скульптурами. На архитектора фьельденцы явно не поскупились, но в общую картину мэрия вписывалась прекрасно.

Когда мы проезжали по улицам, я обнаружила, что город больше, чем казался издалека. Улицы были узкими, но ближе к центру они оказались вымощены камнем. Дома стояли друг к другу вплотную, как будто изначально место приходилось экономить, но со временем эта ограниченность превратилась в своеобразный уют. Кое-где на балконах еще стояли горшки с цветами, и те перекидывали ветки на соседние балконы, причудливо переплетаясь в замысловатый узор.

Летом тут наверняка должно было быть чудесно, хотя я и слышала, что по-настоящему тепло в этих краях не бывает никогда. Слишком силен был северный ветер, а горы наверняка давили на плечи.

Обернувшись на них в последний раз, я позволила себе надеяться, что зимовать тут нам не придется.

Снегопады на Севере начинались рано, и стоило успеть разобраться с местным проклятием раньше, чем дороги заметет и мы застрянем в городе до весны.

Рядом с мэром, до сих пор сохранившим часть той привлекательности, которой обладал в молодости, стояла его ровесница, такая же высокая, держащая голову гордо поднятой женщина. Я не смогла определить так сразу, кем она приходилась Готтингсу, женой или сестрой, но подходили они друг другу до безобразия.

Чуть позади, за его плечом, маячили двое молодых мужчин и стареющий благообразный господин с густой короткой бородкой, а поодаль перешептывались четыре женщины разных возрастов.

Мне не потребовалось смотреть на Кайла, чтобы понять, о чем он думает.

Примерно о том же, о чем и я — в покое нас оставят не скоро. Если предположить, что это случится вообще.

Меняя дома и города, мы всегда предпочитали довольствоваться обществом друг друга, общаясь с местными лишь по мере необходимости.

Здесь же господина банкира очевидно ожидал удушающе теплый прием.

— Граф Нильсон, рад приветствовать. Мы ждали вас вчера, — мэр шагнул вперёд, коротко и вежливо кивнул Кайлу, а после обратил свой взор на меня.

Никого этого человек, разумеется, не ждал. Он с лёгкостью обошёлся бы без чужаков на своей территории, но прибыльное дело в этих краях оставалось прибыльным делом.

В ответ Кайл одарил его скупой улыбкой. Красивой и не менее вежливой, но я с лёгкостью разглядела за ней потаенную насмешку.

Таких, как Готтингс, он видел насквозь. В свою очередь люди, подобные мэру, его опасались — не выдерживали пристального взгляда и завуалированных шуток, не могли найти темы для разговора, и в целом стремились поскорее ретироваться.

Конкретно в этом случае отделаться от собеседника парой ничего не значащих фраз было нельзя, поэтому Кайл стоял и сдержанно улыбался.

— Позвольте представить, моя супруга Матильда, сыновья Самуэль и Альфред. Своих жен они, думаю, представят сами, — мэр сделал короткий и слишком вежливый кивок в сторону примолкших женщин. — Господин Миголь, главный городской казначей.

Мужчина с бородкой поклонился коротко, даже учтиво, но мне невольно захотелось спросить его, как много было украдено из банка, которым теперь, если верить бумагам, владел Кайл.

— Прошу, ваши ключи, — Готтингс спокойным и даже величественным жестом забрал у жены и протянул ему тяжелую связку. — Желаете сначала устроиться или сразу займемся делами?

Эта суровая северная вежливость уже граничила с откровенным хамством, но, на мой взгляд, так было даже проще.

Кайл взял ключи, взвесил их в руке, как будто приценился, а после протянул мне.

— Думаю, разумнее будет отдать их сразу хозяйке. Леди Элисон будет распоряжаться этим домом.

Кольцо оказалось старым, а надетые на него ключи массивными, и, забирая их с ладони Кайла, я на на долю секунды испытала отвратительную неловкость.

Как будто речь и правда шла о нашем общем, пусть и временном дома.

— Добро пожаловать во Фьельден, графиня. Надеюсь, вам помогут освоиться, — мэр снова посмотрел на меня, и в этом взгляде отчетливо читалось что-то темное и недоброе.

Еще один женоненавистник. Очередной, но на этот раз женатый.

— Благодарю, господин Готтингс. И нисколько в этом не сомневаюсь, — я улыбнулась ему в ответ легко, беспечно и красиво, разве что с едва уловимой ноткой усталости.

Так, чтобы гарантированно позлить.

Мадам Готтингс чуть слышно хмыкнула себе под нос.

Выходило, что ее мужу редко встречались достойные противницы, и это было неудивительно. Получив порцию презрения от подобных ему мужчин, большинство женщин смущались и старались убраться от них подальше — в отведенный им угол, — и не поднимать головы, чтобы не услышать очередное напоминание о своей второсортности.

Любопытно, как они уживались вместе. Презрение ко всем и вся объединило их или же она научилась подстраиваться под его настроение?

— Мне попросить, чтобы вас проводили? — забыв обо мне, мэр снова переключился на Кайла.

Я готова была ставить, что он ожидал чего угодно, но не этого. Юного повесу, решившего впервые в жизни заняться чем-то стоящим? Стареющего дурака, ищущего приключений на Севере? Точно не человека, которого не так-то просто будет повести.

— Думаю, чуть позже. Сейчас я, с вашего позволения, предпочёл бы, заняться бумагами, — ото отозвался мэру в тон.

Столь же любезно, но самым неожиданным образом.

Мало кому пришло бы в голову погружаться в документы после долгой дороги.

Наверняка они были в порядке, но во взгляде Готтингса мелькнуло что-то, похожее на неподдельное удивление.

— Что ж, если вы считаете нужным, — он развернулся и сделал широкий приглашающий жест.

На меня это гостеприимство явно не распространялась, и как раз подобное было предсказуемо. Место женщины было в кресле у окна с вышиванием или на кухне. Иногда — в постели.

Но точно не в кабинете, где обсуждались серьёзные финансовые вопросы.

Я осталась стоять, в то время как Кайл последовал за мэром.

Один из младших Готтингсов, высокий брюнет с аккуратной бородкой, коротко кивнул мне на прощание. Кажется, это был Самуэль.

Его, судя по всему, младший брат, оказавшийся чуть ниже ростом и гладко выбритым, взглядом меня не удостоил, а вот господин Миголь пожелал дамам «приятно провести время».

В том, что дамы окажутся в восторге, я как раз не сомневалась.

Стоило мужчинам удалиться, меня закружил вихрь из шуршащих юбок, удушливо-сладких духов и длинных ярких перьев, украсивших чью-то шляпку.

— Вот теперь точно добро пожаловать во Фьельден! — высокая и нездорово худая блондинка с острым носом, рано начавшая седеть, понизила голос до торжественного полушепота и едва не подпрыгнула на месте. — Я Джеральдина, мадам Альфред Готиингс.

Опасаясь выронить доверенные мне ключи, я постаралась как можно незаметнее опустить их в глубокий карман плаща.

Подобным образом замужние леди представлялись минимум полвека назад, и слышать подобное было одновременно странно и… ожидаемо.

По всей видимости, эта работа окажется сложнее, чем я предполагала утром.

Тем временем даже не понявшая, что сказала нечто удивившее меня, Джеральдина продолжила щебетать:

— У вас такое красивое платье! Очень необычное! В столице и сейчас все так носят?

Мой дорожный костюм, строгий, но элегантный, сшитый из темно-коричневого сукна и украшенный деревянными пуговицами и тонкими полосками кружева, смотрелся на фоне их ярких нарядов почти траурным.

Мысленно сделав себе пометку о необходимости по возвращении уведомить Йонаса об обязательности перьев, я вежливо улыбнулась Джеральдина:

— Кто как. В столице сейчас мода на неповторимость.

— О, как интересно! — та всплеснула руками и потянулась, чтобы коснуться меня, но старшая мадам Готтингс написал над нами суровой мрачной глыбой.

— Джеральдина подчас бывает не в меру дружелюбна. Прошу простить, леди Нильсон.

Сконфуженная Джеральдина не вздрогнула, но заметно поникла, а утвердившаяся в своей власти мадам Матильда продолжила:

— Позвольте я вас представлю. Это Женевьева. Мы зовём её Женни. Жена Самуэля, — она кивком указала мне на стоящую чуть в стороне девушку.

Она оказалась полной противоположностью Джеральдины — невысокая, отлично сложенная, с красиво собранными тёмными волосами и тёмными глазами.

— Добро пожаловать во Фьельден, леди Элисон, — Женни ответила дежурным приветствием и вежливым кивком.

Она оказалась сдержаннее всех в выборе платья, обошлась приятным зелёным цветом, выгодно подчеркнувшим ее природную красоту, но в ней все равно читалось что-то неуловимо цыганское.

Мадам Готтингс едва не подтолкнула меня, разворачивая к третьей девице:

— А это Камилла, моя племянница. Поверьте, она без внимания ваш гардероб точно не оставит!

— Здравствуйте! — Камилла поздоровалась так просто и улыбнулась приветливо.

От своих родственниц она отличалась разительно. В первую очередь тем, что была ещё совсем молода, едва ли ей исполнилось больше двадцати лет.

К тому же, она оказалась хороша по-настоящему. Ее не портила ни сказочная глупость, которой буквально разило от Джеральдины, ни неуместная скромность красавицы Женевьевы. Высокая и стройная Камилла явно знала цену и своему породистому, немного хищному лицу, и прозрачному наивному взгляду.

Своей внешностью она неуловимо напомнила мне Жизель, даже волосы оказались темно-рыжими.

— Тетушка иногда слишком строга к моим слабостям, а я думаю, что девушка должна интересоваться модой. Как вы считаете?

— Я думаю, что некоторые девушки вправе задавать моду.

Оставалось только подождать и посмотреть, как она истолкует мой ответ: как лесть, кк язвительность или как ничего не значащую реплику.

Судя по тому, как дрогнули губы Камиллы, она сомневалась между первым и последним вариантами.

— Я согласна! Приятно привлекать к себе внимание. Особенно пока ты молода.

От взгляда, которым ее одарила из-за моей спины тетушка, даже воздух сгустился, а Женевьева, за которой я могла наблюдать краем глаза, нахмурилась.

Девочка хамила столь безыскусно, что засмеялась я вполне искренне:

— Ваша правда!

С одной стороны выходило, что с гардеробом предполагаемой графини Нильсон Мастер Совета и правда переборщил. Подобное было бы уместно в столичном обществе. Фьельденские же дамы уже к вечеру разделятся на два лагеря. Часть из них уверует, что означенная графиня бросила им вызов и начнет готовиться к боевым действиям. Оставшиеся примутся на каждом углу шептаться о том, что спокойная цветовая гамма выбрана мною неспроста — не иначе как причина в моей ветрености или патологической ревности графа, не желающего, чтобы на его супруге задерживались чужие восхищенные взгляды.

Неплохо было бы предложить Кайлу пари на то, кто из нас быстрее прослывет в этом славном городе чудовищем и настоящим порождением Пекла, но ставка эта может оказаться непомерно высока. Если он брался играть, то играл с азартом и по-крупному, а я в настоящий момент была к подобному не расположена.

Тем временем Камилла, окрыленная своей первой победой, продолжала щебетать:

— Чудесно, что мы будем жить недалеко друг от друга! Услышав, что дядюшка приводит в порядок дом к вашему приезду, я, признаться, удивилась. Он много лет стоял пустым, находится на окраине и кто владелец — неизвестно. В детстве мне казалось, что там непременно должны водиться привидения.

— Перестань пугать леди Элисон, Камилла, — строгость в голосе старшей мадам Готтингс была очевидной, но явно напускной.

Она развернулась ко мне и немного склонилась, чтобы заглянуть в глаза, потому что была значительно выше ростом:

— Не слушайте ее, милая. Это отличный дом, просторный и теплый. Он в самом деле пустовал, но я уверена, что вы его оживите.

Это внезапное обращение заставило меня заинтересоваться по-настоящему и взглянуть на нее прямо:

— Не стоит беспокойства, госпожа Готтингс, я не суеверна. Думаю, всему свое время.

— Вы, должно быть, голодны? Путь был неблизкий, потом вы еще ехали верхом, — не желая уступать инициативу, Камилла шагнула ко мне, но тут же отступила назад. — Как вы смотрите на то, чтобы пообедать, леди Элисон? Они все равно еще не скоро закончат. Все эти долгие скучные мужские дела, в которых мы ничего не понимаем…

Она продолжала сиять простодушной и очень красивой улыбкой, а я испытала нечто, отдаленно напоминающее восхищение. Столь искусно притворяться дурой даже при самой острой необходимости я сама была неспособна.

— Думаю, это было бы замечательно, — я улыбнулась ей в ответ с той сдержанной нежностью, с которой ингода улыбались юным девам старухи.

— Вот и чудесно! — обрадованная тем, что возможный конфликт был сглажен Матильда все-таки коснулась моего плеча. — Идемте, мы покажем вам лучшее место в этом городе. Клянусь, вдова Мод и ее трактир — благословение для Фьелдена! В прошлом году, после того как господин Клод скончался, прими Плачущая Богиня его душу, она начала готовить еду для тех, кто желает взять ее с собой. Это ведь правда, что граф Нильсон отказался нанимать прислугу и обошелся одним только конюхом?

По-настоящему интересовавший ее вопрос был задан быстро, на выдохе, как будто между прочим.

Сделав вид, что не обратила на эту поспешность внимания, я только коротко пожала плечами:

— Было время, когда мы много путешествовали и привыкли заботиться о себе сами.

В общем и целом это было правдой — мы оба не любили терпеть рядом с собой чужих, и наколоть дров или вымыть полы самостоятельно было проще, чем пользоваться чьими-то услугами даже в те моменты, когда мы могли спокойно себе такое позволить.

— Я ожидала, что вы привезете с собой хотя бы горничную, — мадам Готтингс же продолжала настаивать.

Эта настойчивость была мягкой и не выходила за границы дозволенного, но стала хорошим поводом, чтобы насторожиться.

— Дом большой, возможно, даже больше, чем вы ожидали. Поэтому, прошу вас, не стесняйтесь. Если все-таки сочтете, что вам не помешает помощь, говорите мне. Я сумею порекомендовать вам честную и исполнительную девушку.

В том, что желающих присмотреть за незваными гостями за умеренную плату людей в ее распоряжении окажется вдоволь, я не сомневалась. Однако предложение поступило раньше, чем можно было ожидать.

— Благодарю вас, я запомню.

— Что ж, — улыбка, которой Матильда удостоила меня после секундной паузы, получилась откровенно натянутой. — Тогда идемте. Женни!

Она почти выкрикнула имя невестки, словно вспомнила вдруг о чем-то важном, но та даже не вздрогнула. Лишь подняла глаза, ожидая, пока ей скажут то, что хотят.

Старшая мадам Готтингс обошла меня, чтобы приблизиться к ней, и я уловила легкий шлейф раздражения, тянущийся за ней.

— Ступай в дом и убедись, что к приезду гостей все готово. после приходи в трактир Мод, чтобы проводить леди Нильсон.

Значит, Женевьеву к обеду не приглашали.

Это могло бы стать самым интересным событием за все время нашего разговора, если бы не манера, в которой на приказ отреагировала сама Женевьева.

— Да, разумеется, — она пожала плечами с таким спокойствием и сдержанным достоинством, что я невольно посмотрела на нее внимательнее.

В этом согласии не было ни страха, ни раболепия перед влиятельной и строгой свекровью, ни показного радушия.

Делая лишь то, что считала возможным и нужным, она не спешила выполнять распоряжение и угождать, да и попасть на этот обед явно не горела желанием.

Любопытно, как давно Матильда пытается укротить ее?

— Желаю вам хорошо провести время, графиня, — а вот улыбка, адресованная мне Женни, оказалась спокойной снова искренней.

Она присела в таком же безукоризненно вежливом реверансе и сбежала со ступенек.

— Идёмте скорее! — старшая мадам Готтингс тут же перетянула внимание на себя, не позволила мне проводить её взглядом. — Колен позаботится о вашей лошади.

Высокий худой мужчина уже направлялся к Искре, и, по всей видимости, на моём лице что-то отразилось, потому что супруга мэра сделалась заметно серьезнее.

— Вам не о чем беспокоиться, это ваш конюх. Райан дал ему самые лучшие рекомендации, и графа Нильсона он устроил.

Если судить по реакции, выданной Кайлом в кабинете Йонаса, поддерживать переписку по поводу кандидатуры конюха он просто не мог.

Выходило, что и эту часть Мастер благородно взял на себя.

Мысленно пожелав ему как можно скорее столкнуться во мнениях с не святым братом и испытать на себе все прелести спора с коротким священнослужителем, я кивнула Матильде, давая понять, что всё в порядке и имя конюха мне о чем-то говорит.

Трактир вдовы Мод и правда оказался во всех отношениях приятным заведением, а сама вдова — добродушной и улыбчивой дамой под пятьдесят.

— Ах, как славно, как славно! Во Фьельден так редко приезжают новые люди! Разве что наш новый Доктор, но он уже почти год здесь, он не в счёт!

После того как нас представили, она не меньше пятнадцати минут металась вокруг меня, выражая бурную радость.

— Я слышала, что вы собираетесь жить особняком, так что не тревожьтесь, я всегда найду время для вас! Только попросите графа уделить мне минутку, чтобы я хотя бы знала его в лицо!

Пришлось заверить её в том, что граф заглянет к ней при первой же возможности, и только после этого мы получили своё жаркое.

Порции были совсем небольшие, — очевидно, женская половина семейства Готтингс морила себя голодом, пребывая в страхе растолстеть, — зато на вкус оно оказалось отменным.

Поданное к чаю фруктовое пирожное окончательно убедило меня в том, что умирать с голоду в этих славных землях нам точно не придётся.

Расчувствовавшаяся вдова тут же предложила мне попробовать медовое, и, перехватив полный ужаса взгляд Джеральдины, я решительно согласилась.

Вот только притронуться к этому пирожному мне не позволили.

— Ох, леди Элисон, что это! — она негромко, но очень натурально вскрикнула, прижала ладони ко рту и уставилась на мою руку.

С рукой всё было в порядке, и даже шрам не мог броситься ей в глаза и так сильно напугать, потому что смотрела она на левую.

— Где?

Матильда прищурилась, а Камилла с откровенным любопытством вытянула шею.

— Ваше кольцо, — голос Джеральдины дрогнул от того, как ей было интересно. — На вас нет обручального кольца! Как же так?!

Я снова посмотрела на свою руку и мысленно выругалась.

О кольце, а вернее, о его отсутствии я успела забыть, а вот младшая мадам Готтингс оказалась наблюдатель.

— Да… Я потеряла его во время плавания. Так и не сумела отыскать.

Пришлось сжать и разжать пальцы, изображая, насколько мне неловко.

Я настолько отвыкла носить кольцо на безымянном пальце, что действительно не вспомнила о нём.

Это было не просто досадно. Такого рода промахи могли выдать.

— Это плохо. Потерять обручальное кольцо — дурная примета. Говорят, это предзнаменование того, что муж начнёт изменять, — аккуратно выщипанные брови Камиллы сошлись на переносице.

Она нахмурилась, изображая мрачную тревогу, но стрельнула в меня таким взглядом, что стало понятно: некоторые соображения насчёт того, с кем именно мне изменит муж, у неё уже есть.

Её наивная самоуверенность оказалась настолько забавной, что меня выручила — я улыбнулась ей в ответ лишь уголками губ, но вполне искренне.

— Я не верю в дурные приметы.

Медовое пирожное всё ещё ждало, и съесть его мне хотелось просто потому, что остальные дамы себе подобного не позволяли, однако, Матильда не намерена была так быстро сворачивать этот разговор.

— Камилла права, графиня. Не будьте так легкомысленны. Как вы могли видеть, Фьельден лежит у подножья гор.

Теперь, когда пришла моя очередь изображать дуру, я моргнула, уставилась на неё с весёлым недоумением, хотя и напомнила себе о том, что с её племянницей мне в этом искусстве не тягаться.

— Хотите сказать, банши или фэйри могут спуститься с гор, чтобы обольстить моего мужа?

Возникшая в моём воображении картина оказалась настолько яркой, что захотелось улыбнуться снова, но я вовремя напомнила себе, что посвящать впечатлительных дам в подробности всё же не стоит. По крайней мере, не в такие.

— Вы напрасно смеётесь, — мадам Готтингс не успела сдержаться, и в брошенной ею короткой фразе прозвучало и презрение, и неприязнь, и вполне очевидный приказ с ней не спорить. — Горы не прощают слабости, а Фэрэй часто испытывает влюблённых. В особенности — супругов. Вы вряд ли знаете эту легенду, но поинтересуйтесь. Пусть она уже и не имеет былой власти, у неё всё ещё достаточно сил, чтобы посылать нам великие искушения. Всем нам.

Женевьева пришла за мной спустя полчаса и десяток грустных историй о парах, распавшихся из-за происков озлобившейся богини.

Окинув нас нечитаемым взглядом, она сообщила, что граф Нильсон вот-вот освободится и нам лучше поспешить.

Матильда, к моей великой радости, откланялась и удалилась походкой страдающей от боли в спине королевы, а вот Джеральдина вызвалась меня проводить.

Всю дорогу до дома, в котором нам предстояло расположиться, она стрекотала как стая взбесившихся цикад, размахивала руками и патетично закатывала глаза.

Ответа от меня, к счастью, ни разу не потребовалось, и, делая вид, что внимательно её слушаю, я с преличествующим гостье любопытством оглядывалась по сторонам.

Женни наоборот молчала. Ни разу даже не попытавшись перебить Джеральдину, она изредка касалась мизинцем моей руки и указывала взглядом на то, что мне, по её мнению, стоило увидеть — старый фонтан в виде солнца, причудливый треугольный дом или растущий прямо посреди улицы вековой дуб.

Это взявшиеся буквально из воздуха завораживало и настораживало одновременно.

Я не чувствовала в ней ни силы, ни неправильности или болезни, которая могла бы облегчить ей восприятие меня. Или она так хорошо закрывалась, или была самым обычным человеком, и тем удивительнее было её быстрое расположение.

Поверить в то, что ей настолько одиноко, я готова не была. Даже с учётом дрянной свекрови и бестолковой невестки, Женни выглядела счастливой.

Её счастье, спокойное, непоколебимое и не поддающееся сомнению, разливалось в воздухе вокруг неё и было ей самой настолько очевидно, что демонстрировать его другим она не видела смысла.

Наблюдая за ней краем глаза, я заключила, что интересно будет при случае взглянуть на Самуэля Готтингса поближе. Уж слишком разительно его жена отличалась от жены его брата, как будто была выбрана им всему и всем наперекор.

Если так, это объясняло многое, включая то пренебрежение, которое позволяла себе его мать, обращаясь к ней.

Предназначенный для нас с Кайлом дом я узнала сразу, стоило ему только оказаться в поле зрения, хотя ни одна из моих спутниц ничего не сказала и даже взглядом не указала на него.

Дом оказался большим, построенным из темного камня, двухэтажным и увенчанным старомодной островерхой башней.

Такие обычно служили родовыми гнездами ни одному поколению своих владельцев, и если конкретно этот дом люди покинули, от него не просто можно, а нужно было ожидать сюрпризов.

К двойной массивной двери вели три широкие удобные ступени, но дверь эта пока была заперта.

— Вот, возьмите. Они были у меня, пока я занималась приготовлениями. Теперь они ваши, — Женевьева протянула мне второй комплект ключей.

Только теперь я поняла, что остановилась, разглядывая этот дом, как будто ноги сами приросли к земле.

В груди непонятно почему свернулся холодный и склизкий ком, и даже Джеральдина примолкла, наблюдая за мной.

К счастью, будет кому разнести по Фьельдену весть о том, что госпожа графиня онемела от восторга, увидев предоставленное городской властью жилье.

— Спасибо, — вторые ключи лежали у меня в кармане, и эту связку я просто сжала в руке.

Если оба комплекта оказались у меня, значит, Кайл…

Кайл вывернул из-за дома с левой стороны, где виднелись крыши хозяйственных построек.

Одна из них очевидно была конюшней, и, если я прочитала выражение его лица правильно, Искру и Норда устроили в ней со всеми удобствами.

— Нам, пожалуй, пора, — Женни тоже его заметила, и тут же коснулась моей руки, привлекая внимание.

На ее губах играла почти незаметная, но очень понимающая улыбка.

Джеральдина раздражала ее не меньше, чем меня, а с природным тактом все было в порядке.

Я кивнула ей и, пожелав обеим хорошего вечера, направилась к дому.

Кайл ждал меня у крыльца. Он поставил ногу на первую ступень, но не поднимался, давай мне время подойти.

Зная, что как минимум одна бестолковая мадам Готтингс смотрит мне в спину, я с трудом подавила желание пойти быстрее, потому что ледяной ком под ребрами начинал давить.

Больше всего мне хотелось плюнуть в лицо и Совету, и Мастеру, и этому заданию, и собственным планам на будущее и просто уехать.

Отсутствие на мне обручального кольца в любом случае станет предметом для пересудов и сплетен о том, что в семье графа не все гладко. Если я уберусь отсюда ночью, мало кто удивится.

— Надеюсь, вы хорошо провели время, графиня?

На лице Кайла не дрогнул ни один мускул, а тон, которым он задал этот вопрос, был подчеркнуто вежливым, но я остановилась рядом с ним, будто налетев на стену.

Откровенной издевки в этом не было, но, на мой взгляд, получилось отвратительно — почти запрещенный прием.

В конце концов, он лучше чем кто бы то ни было знал, насколько мне было от этого неуютно.

Положенный ему по праву рождения титул мы редко упоминали даже в качестве шутки, и высокопарное обращение “графиня” точно не имело никакого отношения ко мне.

— Не беспокойся, я не переигрывала, — я протянула ему тот комплект ключей, что держала в руках, и попутно порадовалась тому, что выражение лица и голос остались нейтральными.

Всего лишь прошлое, которое ни к чему ворошить.

Кайл взвесил связку в руке, подбросил как хорошо знакомый предмет, который давно не видел, а потом сделал приглашающий жест рукой, предлагая мне первой подняться по ступенькам.

— Говорят, добрая примета — вносить жену в новый дом на руках.

Ключ в замке он все-таки повернул сам, и чтобы не смотреть на это, я тихо хмыкнула, незаметно осматривая улицу.

— Не уверена, что хочу развлекать почтенную публику, болтаясь у тебя на плече.

Мы переглянулись, и я отстраненно удивилась тому, как сильно потемнели его глаза.

Любопытно, с чего бы? Неужели правда ждал, что я под влиянием момента выкину что-нибудь непотребное?

Масса поводов для этого у него, разумеется, была. Но если так, работать вместе нам будет трудно — о напарнике, которому не доверяешь, не может быть и речи, это быстро усваивали даже малолетние курсанты.

— Прошу, — к счастью, Кайл не стремился развивать тему, но продолжал стоять на пороге, предлагая мне войти в дом первой.

Надеясь, что он не услышит или не предаст значения, я все-таки сделала короткий вдох прежде, чем переступить порог.

Внутри дом оказался ничуть не хуже, чем снаружи. Предусмотрительная Женевьева оставила зажженными несколько свечей, поэтому, войдя в просторный холл, я сразу смогла оценить не только его, но и широкую деревянную лестницу с резными перилами, ведущую на второй этаж, и расположение комнат.

У стены рядом с лестницей стоял небольшой столик, куда удобно было бы складывать почту, а на нем — старинный канделябр на три свечи. Его можно было взять и осмотреть дом без спешки даже в полутьме, но я решила пренебречь светом, поворачивая направо.

Гостиная, конечно же. Тоже просторная и со вкусом обставленная. Камин, большой дубовый стол, за которым одинаково уместно окажется и принимать гостей, и играть в карты веселой мужской компанией. Толстый ковер по полу.

Ни капли вульгарности, ни тени жеманства.

Тот, кто обставлял эту комнату, определенно знал, что делал и планировал проводить в ней немало времени.

Глядя на всю эту красоту, я вдруг почувствовала себя непросто неловко. Пусть и всего на долю секунды, но мне показалось, что Кайл ушел, оставив меня здесь в одиночестве, в холоде, тишине и пустоте.

— Ты знаешь, что случилось с хозяевами? — я обернулась к нему чересчур резко, спеша избавиться от этого ощущения.

Он де пожал плечами, как если бы и правда не заметил, как странно прозвучал мой голос.

— Думаю, они умерли от скуки. Или сбежали из этого славного места, не оглядываясь.

Небрежным движением абсолютно убежденного в своем праве человека он снял сюртук и бросил его на спинку кресла.

На другой ответ я и не рассчитывала, мне важно было просто услышать его голос, прогнать невесть откуда взявшуюся иллюзию.

— В противоположной стороне, надо полагать, кухня. Готтингс сказал, что ужин для нас оставят там, — Кайл вернулся в холл, а я пошла за ним хотя бы потому, что оставаться в одиночестве абсурдно не хотелось.

Слева, ближе ко входной двери, и правда обнаружилась кухня — такая же большая и приспособленная для удобства живущих в доме людей, как гостиная.

Осмотрев жаровню и оставленную на столе еду, я отметила и небольшую дверь, ведущую в погреб, но сочла, что это может подождать и до завтра.

Кайл же не стал задерживаться и здесь, — удостоверился в том, что все в порядке и соответствует ожиданиям и двинулся дальше.

Следующим оказался кабинет.

Вход в него обнаружился я небольшой нише ближе к лестнице, а сам оказался, Нечистый его побери, идеален. Еще одна просторная, но не слишком большая комната — еще один камин, письменный стол, перед которым стояло удобное кресло с высокой спинкой, столик для напитков, ковер, диван, на котором вполне можно было прилечь, и книжные полки, занявшие три стены почти полностью.

— Неплохо, — интонация, с которой Кайл прокомментировал увиденное, осталась все такой же нечитаемой.

Даже в начавшей сгущаться тяжелой северной темноте я заметила, что на столе лежали две бумажные папки, но задержаться, чтобы заглянуть в них, не смогла — Кайл развернулся к выходу и кивком предложил мне вернуться в холл.

Нужно было осмотреть и второй этаж.

Четвертая ступенька под моей ногой коротко скрипнула, и я, почувствовала, что сердце забилось чаще.

Всё это никуда не годилось. Нужно было взять себя в руки немедленно. Если не с помощью здравого смысла и трезвой логики, то оперевшись на знание о том, что он по-прежнему за моей спиной, поднимается следом, и выход никуда не делся с того места, где он должен был быть.

— Тебе нравится?

Кайл то или уловил моё граничащее с чем-то ненормальным состояние, то ли просто попытался вывести из задумчивости, но очередной его вопрос пришёлся как удар в затылок.

Теперь в голосе не было даже намёка на возможную издевку. Только самый обычный вежливый интерес.

Если бы ещё на полтора выше…

— Думаю, они сведут меня с ума к концу четвёртого дня.

Отвечая ему, я благополучно преодолела лестницу, и лишь потом сообразила, что речь могла идти вовсе не о дамах, в компании которых я провела остаток дня.

— Или ты имеешь в виду дом?

Это был тот случай, когда понять что-либо можно было только заглянув ему в лицо, и я обернулась.

Оказалось, напрасно.

Из-за запертых дверей на втором этаже было значительно темнее, чем внизу, и эта тень скрадывает его глаза так удачно.

Как будто мне предлагалось выбрать предмет обсуждения самой.

— Очень. Но я бы хотела его почистить и поставить защиту, если ты не против.

— Делай, что хочешь.

Решив, что пытаться прочитать интонацию всё равно бесполезно, я свернула налево, прошла до конца коридора и толкнула последнюю дверь. В конце концов, начинать следовало с начала.

За ней предсказуемо оказалась спальня, да такая, что я невольно застыла на пороге, не решаясь войти, но разглядывая её.

Немалую часть комнаты занимала почти неприличных размеров кровать.

У противоположной стены обнаружился очередной камин, столик и два кресла.

Два больших шкафа, дверь ведущая, надо полагать, в ванную.

Воздух в комнате был свежим, пыли не наблюдалось, и не сложно было догадаться, что именно её проницательная Женни готовила как супружескую спальню.

Кайл снова остановился за моей спиной, и мне немедленно захотелось отвесить самой себе оплеуху за невольно возникшую мысль: в былые добрые времена он так же молча положил бы руки мне на талию, а пять минут спустя мы уже катались бы по этой кровати, по умолчанию признав её самым ценным из всего доставшегося в распоряжение имущества.

Вспоминать о подобном не стоило даже наедине с собой и в качестве шутки, поэтому, осторожно обойдя Кайла, я вышла в коридор и открыла следующую дверь.

За ней оказалась спальня поменьше, но тоже уютная и достаточно просторная, чтобы вместить стоящую у стены кровати, — для одного, — большой шкаф и ширму, за которой можно было разместить туалетные принадлежности.

Она тоже была полностью готова, — Женевьева оказалась ещё умнее, чем я предположила минутой ранее, и не стала исключать вариант, при котором супругам не хочется чересчур сближаться и утомлять друг друга присутствием.

— С твоего позволения, это моя, — я почти бесшумно хлопнула ладонью по дверному откосу, словно отмечая это место.

Снова вышло слишком громко — Кайл всё ещё стоял рядом можно было говорить тише.

Я по-прежнему не видела его глаз, хотя это и было странно. Теперь с улицы в дом проникал скудный, но свет — последние отголоски угасающего дня.

— Как пожелаешь, — он пожал плечами и направился к лестнице, как будто узнал все, что его интересовало. — Заканчивай здесь, я буду в кабинете.

Его шаги смолкли на лестнице очень быстро — ступеней было слишком много и они оказались достаточно крутыми для того, чтобы спускаться по ним так, однако Кайл Нильсон и осторожность никогда не ходили рука об руку.

Стараясь не думать о том, будет ли наше задание считаться проваленным, если старший специалист Совета ненароком свернёт себе шею, я просто из упрямство открыла следующую дверь, а потом ещё одну.

На деле их оказалось не так много. Оказалось, что второй этаж условно разделены на два крыла: хозяйское и предназначенное для гостей.

Две комнаты очевидно принадлежали когда-то женщинам, и я пришла к выводу, что женщины эти были разных возрастов. Скорее всего, мать и дочь. Или тётушка и племянница.

Ни в одной из этих спален не нашлось ничего выдающегося, — ни личных вещей, ни дневников, ни очевидно любимых безделушек. Все они когда-то были жилыми, но теперь застыли, как будто уснули до поры.

Единственная показавшая мне интересной комната обнаружилась в самом конце коридора — на максимально возможном удалении от спальни хозяев.

Я долго стояла посреди неё, пытаясь уловить, в чем именно заключалась столь очевидная неправильность.

Узкая кровать, письменный стол у окна. Несколько книг — пара художественных произведений, естествознание, анатомия…

Ничего вызывающего или способного привлечь к себе излишнее внимание, но всё же только эта комната была как будто выхолощена. Никаких напоминаний о прежнем владельце.

Покидая её, я дважды убедилась в том, что заперла за собой дверь, и только после спустилась по лестнице.

Пока я осматривала второй этаж, на улице окончательно стемнело — Фьельден укрыл тяжёлый и тёмный вечер.

Я никогда не любила Север и вопрос переносила холода, поэтому оставалось только надеяться, что дело окажется не таким уж сложным, и мы сможем покинуть этот гостеприимный дом поскорее.

Как и обещал, Кайл ждал меня в кабинете. К моему приходу камин уже был разведке, а на столике обнаружилась бутылка коньяка, с которой явно только что и весьма небрежно стёрли пыль, два стакана, нарезанное аккуратными ломтями мясо и хлеб.

— Ты быстро освоился, — я постаралась сказать это как можно беззаботнее, чтобы сгладить неловкость за странности, имевшее место, когда мы вошли в дом.

— Не хотел преподносить тебе новости на трезвую голову, — он встал с края стола, на котором сидел, и отложил папку.

Я пожала плечами, давая понять, что готова ничему не удивляться.

Кайл хмыкнул едва слышно, но очень выразительно — как будто собирался с этим поспорить.

— Завтра вечером мэр Готтингс даёт большой приём в нашу честь. Присутствовать там обязательно, будет весь местный бомонд.

Я закатила глаза и засмеялась, хотя смех этот и вышел слишком резким.

— Думаю, я это переживу. Обещаю вести себя прилично и не наносить серьезного ущерба твоей репутации.

— Безмерно тебе признателен, — он улыбнулся в ответ коротко и ядовито. — Кстати, будь добра не надевать ту дешевку, которой тебя снабдили в Совете. Ты ведь потеряла обручальное кольцо?

Мне даже не нужно было его предупреждать, он и сам прекрасно знал, что я сказала любопытствующим.

— Да. Так что…

Кайл остановил меня взглядом, не позволяя закончить.

— Я сам об этом позабочусь.

Стоило бы привести ему десяток аргументов, почему делать этого не стоит, но я только махнула рукой:

— Забудь, я разберусь. Может статься, что отсутствие кольца на мне будет нам полезно.

Он вскинул бровь, явно ожидая продолжения, но я уставилась на папку, не давая себя сбить.

— Ты сказал, что новость не одна.

— Да. Как выяснилось, я был не прав.

Он отдал мне папку, предлагая ознакомиться с содержимым самостоятельно.

Пробежав глазами первый документ, я нахмурилась и принялась читать сначала.

Выходило, что он действительно ошибся. Теория о том, что кто-то из богатых и умных фьельденцев в тайне приобрёл осиротевший банк и подделал документы с при участии Совета, чтобы воспользоваться помощью наших специалистов, трещала по швам.

Право собственности действительно по закону принадлежало Кайлу. Вот только оплатил эту покупку Совет.

Всё было настолько прозрачно, что захватывало дух — я слишком хорошо знала номера счётов, которыми сама пользовалась неоднократно. Для непосвящённых это был не более чем набор цифр, и мэр едва ли мог вычислить источник финансирования.

Но я знала.

И он знал.

И теперь он был повязан с Советом деньгами — едва ли не крепче, чем кровью.

— Зачем ты это подписал?

Он коротко вздохнул, давая понять, что поражается моей глупости:

— Учитывая, что бумаги были у Готтингса, я не мог бы это подписать даже при всём желании.

— Но здесь твоя подпись! — я тряхнула папкой и умолкла, потому что Кайл продолжал на меня смотреть, и картина произошедшего под этим взглядом начинала складываться. — Сукин сын…

— «Ублюдок» подходит ему больше, — он улыбнулся противоестественно широко и весело, обошёл стол и упал в кресло, разводя руками и давая понять, что застряли мы тут надолго.

Я же продолжала стоять, чувствуя, как волоски на шее сзади поднимаются дыбом. Пока Кайл над чем-то веселился, мне хотелось только одного — разорвать эту папку.

— Ты получил неполную информацию, принимая задание. Это достаточно веская причина, чтобы от него отказаться.

— Тебе не кажется, что это будет выглядеть очень странно, если один граф Нильсон вдруг пропадёт, а вместо него приедет другой? Господин мэр с ума сойдёт, пытаясь понять, кто из нас самозванец.

Он уже почти смеялся, и я бросила папку на стол, потому что смешного тут было мало.

— Ты ведь понимаешь, как долго тебе потом придется отмываться от столь крепкой связи с Советом?

В здравомыслии Кайла в этом плане сомневаться не приходилось, но внутри клокотала злость.

Едва ли он оставит это Йонасу так, а значит, последствия могут быть самыми непредсказуемыми.

И уж точно они не будут приятными.

— Боюсь, прямо сейчас мне придется с этим просто смириться, — Кайл тем временем поднялся и жестом пригласил меня к столу, на котором нас ждал коньяк.

Любопытно, где он успел его отыскать?..

— Если я понял правильно, от местного общества ты не в восторге?

Это было предложение о мире — просто перевести тему, заняться делом, чтобы в конечном итоге убраться отсюда побыстрее.

Я кивнула, соглашаясь, но мысленно пообещав себе, что все-таки явлюсь к Йонасу без приглашения, как только мы вернемся.

— Отчасти.

Приготовленная для нас еда была свежей и пахла аппетитно, на всякие неприятные неожиданности вроде приветственной порчи Кайл ее наверняка уже проверил, так что я абсолютно безбоязненно потянулась к хлебу. Раз уж медовое пирожное мне сегодня не досталось, запеченной с пряностями свинине предстояло его заменить.

— Ты первый, — сев, наконец, так, как мне было удобно, я положила ногу на ногу, и коротко кивнула в знак признательности, когда Кайл поставил на подлокотник моего кресла наполненный стакан.

Сам он от еды воздержался, но занял второе кресло, держа стакан в руках.

Пить он, впрочем, тоже не спешил, а мне снова померещилась на его губах та странная полуулыбка, которую я не смогла прочитать на пороге.

— Мэр Готтингс, — я назвала первое имя и пристроила ломоть мяса на хлеб.

Он хмыкнул, откинулся на спинку кресла и поставил донышко стакана в ладонь.

— Хитёр, жесток. Умён ровно настолько, насколько это требуется, чтобы занимать эту должность. Часто ошибается в оценке людей и обстоятельств.

Я кивнула, соглашаясь.

Райан Готоингс и на меня произвёл впечатление человека, теряющего здравомыслие, отстаивая свою власть. При необходимости на этом можно будет сыграть.

— Самуэль Готиингс, — спросила я идеально равнодушно, но на деле этот человек интересовал меня сильнее всего.

Кайл понял, конечно же, и сделал небольшой глоток, нарочно оттягивая момент.

— Тут сложнее. Казалось бы, старший сын, шнадежда и гордость отца, но старший Готтингс подчёркнуто им пренебрегает. Я бы даже сказал, за гранью всякий приличий. Самуэль занимается дорогами и городским освещением. Насколько я успел заметить, делает это весьма успешно. И всё же у мэра он не в чести.

— В отличие от Альфреда.

Это был не вопрос, и Кайл отпил ещё, — на этот раз раздумывая над ответом.

— И да, и нет. Право голоса у него есть, но его слова мэр всерьёз не воспринимает. Скорее, малыш Альфред является украшением этого чудесного городка.

Я едва не рассмеялась, настолько правильной и подходящей оказалась интонация, которой это было сказано.

— Господин Миголь.

— Трус, дурак и вор, — Кайл отсалютовал мне стаканом и осушил его залпом. — Тут всё проще, чем кажется. Думаю, он начал красть, как только тело бедолаги Мерца остыло, и продолжал примерно до вчера. Теперь он очень боится.

Его улыбка была кривой, злой и такой довольной, что мне до дрожи захотелось стереть её губами.

— Твоя очередь, — воспользовавшись тем, что я замешкалась, глядя на него, Кайл дотянулся, забрал из моей руки остатки мяса с хлебом.

Мне оставалось только покачать головой и всё-таки улыбнуться.

Казалось, и это не могло измениться тоже — одной вилки на двоих нам всегда хватало так же, как одного бокала.

— Матильда, супруга мэра. Властолюбивая и злая сука. Думаю, она удачно вышла замуж за человека, интересы и взгляды которого полностью разделяет. Жена Альфреда, Джеральдина, полная дура, но, судя по манере держаться и драгоценностям, которые она носит, из очень знатной семьи. Так что этого маленького недостатка никто попросту не замечает. С женой Самуэля сложнее, её в семье явно не любят. За время нашего короткого знакомства Матильда не раз указала ей на её место.

Я прервалась, чтобы сделать небольшой глоток и ещё раз обдумать то, что собираюсь сказать дальше, а Кайл бесшумно поднялся, чтобы налить нам обоим ещё.

— Она в свою очередь их презирает. Не спорит, как не спорят с откровенными безумцами. Матильда это чувствует, и злится ещё больше.

Коньяк согревал и расслаблял, жар от камина стал казаться приятным. Непонятное и неприятное ощущение от чужого дома стёрлись, и я начала дышать глубже.

Нужно было не просто закончить, а преподнести важную информацию правильно.

— Ещё у Матильды есть племянница, Камилла. Юная, очень красивая, наглая. Прикидывается такой же беспечной дурой, как Джеральдина, но она далеко не глупа.

«И как раз в твоём вкусе».

Прикусить язык вовремя и не сказать этого вслух я сумела, но последняя фраза получилась смазанной.

Кайл разглядывал меня и молчал, а мне хотелось провалиться сквозь землю, потому что если я до сих пор была привязана к нему кровью… Даже думать об этом слишком громко не стоило.

— Я учту.

Начавшийся так хорошо и по существу разговор стремительно сворачивал не туда, и я поднялась, чтобы закончить его поскорее.

— Пойду перетащу вещи.

Всё, что требовалось от Кайла — это кивнуть и остаться в кресле, но будто на зло он встал следом за мной.

— Позволь, это всё-таки сделаю я.

Я его голосе слышался затаенный смех, и мне пришлось сделать короткий вдох, чтобы не взорваться.

Злиться на это предложение было абсурдно, да и тащить в одиночку тяжёлый короб со всеми атрибутами графского титула, которыми меня снабдили в Совете, не хотелось. Однако просить его о помощи было… унизительно. Словно тем самым я в очередной раз расписывалась в собственной несостоятельности.

На абсолютно бескорыстную возможная помощь тоже не походила — он стоял и ждал от меня ответа вместо того, чтобы просто пойти и сделать, как делал всё, что считал нужным.

И с этим ответом я непозволительно затягивала.

Сама не знаю, что намерена сказать, я уже почти открыла рот, когда с улицы раздался женский вопль — пронзительный, истошный, полный ужаса. Женщина захлебнулась им и почти сразу же завыла, и Кайл бросился к выходу, едва меня не оттолкнув.

Наш дом был последним на улице. Прямо за ним оставался небольшой пустырь, а дальше начинался луг, переходящий в небольшой пролесок.

Влево уводила одноколейная дорога, идущая, надо полагать, прямиком до местного кладбища.

Мысленно отметив, что непременно нужно в ближайшие дни найти повод туда наведаться, я побежала за Кайлом.

К счастью или нет, искать кричавшую женщину нам не пришлось. Она стояла на высоком крыльце соседнего дома, молодая, но грузная, с растрепанными волосами, и продолжала протяжно и тонко скулить, бессмысленно разглядывая свои поднятые ладони, как если бы они были чем-то испачканы.

На другой стороне улицы громко хлопнула дверь, послышался топот — люди сбегались на её крик кто в халате, кто в плаще.

Один из мужчин решительно направился к ступенькам, но Кайл его опередил. Он взлетел на крыльцо и слегка встряхнул женщину, взяв за плечи.

— Что случилось?

Он не повысил голоса, но ему невозможно было не ответить — я хорошо знала это по себе.

Так и это женщина подняла голову, уставилась на него, как если бы не могла разглядеть его лица.

— Джон умер. Повесился. Зачем он, вы знаете?..

В её голосе слышались уже не истеричные, а скорее умоляющие интонации.

Кайл обошел её, направляясь внутрь, но мне последовать за ним не дали.

— Боюсь, это не для ваших глаз, мадам, — мужчина с бородой, подбежавший к дому одновременно с нами, оттеснил меня плечом и тоже прошёл в дом.

Вокруг крыльца успела собраться небольшая толпа, но приблизиться никто больше не решался.

Я окинула людей взглядом, — вроде бы бездумно, но в надежде выцепить хоть что-то стоящее. Кого-то, кто наблюдал за происходящим неуместно спокойно либо, напротив, боялся слишком сильно.

Лица и их выражения были разными. Молодые и постарше, встревоженные и алчущие.

Обычные лица почуявших чужую трагедию горожан.

Они жаждали подробностей точно так же, как мне хотелось войти и посмотреть, но раз уж в этот раз у меня был напарник, на которого я могла себе позволить полагаться, наблюдение за ними становилось моим делом.

— Что произошло? — запыхавшаяся Женевьева остановилась на ступеньку ниже меня, окинула взглядом продолжавшую судорожно хватать ртом воздух женщину, и только после попыталась заглянуть в оставленную открытой дверь.

Они была в плаще, но тёплого платка, прикрывающего горло, под ним не было.

Он точно был на ней, когда мы расставались, и это наводило на один простой вопрос: откуда она пришла?

Едва ли она услышала крик новоиспечённой вдовы из своего дома она не могла. Он стоял слишком далеко — в противном случае, мы бы прошли мимо, и она показала, где живёт.

— Джон повесился, — я в точности повторила то, что слышала.

Женни нахмурилась, а женщина рядом снова начала выть.

К ней наконец поспешили две такие же тучные и неопрятные дамы, а Женевьева вдруг надавила на моё плечо, оттесняя к перилам.

— Что значит, Джон повесился?! Как это может быть?!

Её голос упал до встревоженного и требовательного шёпота, — совершенно недопустимого в разговоре с человеком, которого знаешь меньше двух часов.

Перемены оказались настолько разительны и прекрасны, что я почувствовала себя намного свободнее.

— Она так сказала. И спросила, зачем.

— Это бред, ему незачем было!.. — Женни осеклась, поняв, что заговорила громче, чем хотела бы. — Это её муж, Джон Уортен. У него не было причины поступать так. Его дела только-только пошли на лад, лавка вышла в прибыль. К тому же он был очень верующим человеком...

Она прервалась во второй раз, потому что на пороге показался Кайл — сосредоточенный, но спокойный.

Он вышел как был, в одном жилете, но, казалось, не чувствовал ни вечернего холода, ни начинающего становится колючим ветра.

— Вернитесь в дом.

Не здороваясь с Женевьевой и даже толком не глядя на неё, он, тем не менее, приказывал нам обеим.

Первым моим желанием стал протест. Я должна была не стоять среди напуганных женщина, а осматривать место происшествия, в лучшем случае приказывая эти женщинам падать в обмороки где-нибудь ещё.

Кайл отлично это понимал.

Точно так же, как я понимала, кто здесь старший специалист и как всё должно быть для пользы дела.

Взяв Женни под руку, я молча потянула её вниз с крыльца, а она так же молча последовала за мной, только бросила на Кайла дикий, почти что вопиюще внимательный взгляд.

Точно так же в молчании мы дошли до нашего дома и, пропустив её внутрь, я закрыла дверь.

Само движение получилось у меня неожиданно естественным, как если бы я и правда была хозяйкой здесь, но прямо сейчас внимания это точно не стоило.

— Хотите воды?

Она явно была не в своей тарелке.

Испугалась покойника, как и полагается всякой добропорядочной даме?

Или же дело было в чем-то другом?

— Д-да, спасибо... — Женни поспешно кивнула, прикрыв горло рукой, но тут же отмерла, посмотрела на меня пристыженно. — Если позволите, давайте я сама. Вы наверняка едва успели осмотреться.

Мне оставалось только кивнуть и не мешать ей, а заодно и не смазывать для самой себя картину происходящего.

Женевьева качнула головой, то ли принимая мой ответ, то ли давая мне понять, что уже пришла в себя, и уверенно направилась в сторону кухни.

Превосходно сориентировавшись в темноте, она взяла с полки неожиданно простую для такого дома жестяную кружку, зачерпнула воды из бадьи и осушила ее залпом.

Рядом на полке стояла ещё одна кружка, но мне восстанавливать равновесие не требовалось.

Скорее уж я нуждалась в тишине и возможности проверить, насколько моё мнение о происходящем совпадает с мнением Кайла, но прямо сейчас Женевьева и её реакция были важнее.

— Знаете, что я ненавижу больше всего на свете, леди Нильсон? Трястись от страха. А сейчас я трясусь. Мы все трясемся, — она резко и со слишком громким в тишине пустого дома звука поставила кружку на стол. — Это началось летом. Первыми были старики. Казалось бы, ничего удивительного, ведь люди смертны. Но не так. У нас было по одному мертвецу в день. Иногда по двое или трое. Наши плотники работали, не покладая рук. В какой-то момент мы даже рискнули предположить эпидемию, но никаких признаков болезни не было. Люди просто умирали. Без причины.

«Так же, как без причины в тридцать три года умер Йозеф Мерц».

Спрашивать Женни об этом сейчас точно не стоило, да она бы и не услышала.

Её взгляд сделался почти прозрачным, а зрачки расширились.

— Потом начал погибать скот. В августе — птицы. У мадам Клион в одну ночь сдохли все куры. Как были, на насестах. Они просто уснули вечером и не проснулись утром. А потом начали болеть дети.

Она запнулась и снова положила ладонь себе на шею, то ли инстинктивно стараясь прикрыть уязвимое место, то ли обнаружила наконец отсутствие платка.

Я зачерпнула ещё воды и пожала ей.

Женевьева поспешно кивнула, приняла кружку, и вдруг посмотрела на меня абсолютно осмысленно.

— К счастью, никто из них не погиб. Думаю, это просто не успело произойти. Тогда оно остановилось. Вернее, мы так думали, но... — она сделала несколько мелких глотков. — Люди изменились. Стали злее. То, что раньше могло обернуться разве что скандалом, теперь заканчивается дракой. Месяц назад вдова Валош утопилась в реке, и вовсе не от тоски по мужу, как многим нравится предполагать. Валош был глупцом, к тому же много старше ее. У нее всегда имелась парочка любовников про запас, и что бы ни болтали о ее раскаянии и свирепом духе Валоша, это всё не то. Не то...

Она заглянула в кружку, как если бы надеялась обнаружить на ее дне какие-то ответы, а потом снова посмотрела на меня.

— Простите. Не прошло и дня, как вы приехали, а я уже вас запугиваю.

— Я действительно не суеверна, — подумав, я всё-таки зачерпнула немного воды для себя, чтобы мое поведение выглядело правдоподобным.

Женни оперлась руками о стол и глубоко вздохнула.

— Знаете, Фьельден не так плох. Самуэль путешествовал в юности. Немного. Но он говорит, что этот город ничем не хуже всех остальных. Даже красивее некоторых.

— Вы никогда его не покидали? — мне даже не пришлось изображать удивление, задавая вопрос вроде бы из вежливости.

Мы с ней были примерно одного возраста, и если она все свои тридцать с небольшим лет просидела на месте...

— Нет, — Женевьева улыбнулась мне устало, коротко, но искренне. — Сказать по правде, мне никогда и не хотелось. Для вас это, должно быть странно. Вы ведь упоминали, что раньше много странствовали с графом. Я не такая. Хотя это, должно быть, очень интересно — увидеть другие страны и города, встретить непохожих на нас людей... Не думаю, что я умерла бы от страха или не справилась с этим, но я всегда чувствовала, что моё место здесь. Что именно во Фьельдене я буду нужна для чего-то. Хотя, это, наверное, так глупо. Брат Лукреций говорит, что задача людей — восхвалять Безликого Бога и благодарить Плачущую Богиню...

— Вы не верите в этих Богов. Вы верите в Фэрэй.

Это было смелое предположение на грани откровенной дерзости, но уж слишком хорош оказался выпавший момент. Идеально подходящий.

Женни болтала почти бессвязно, скорее уж размышляла вслух, и грех было этим не воспользоваться.

Поняв, что именно я ей сказала, она повернула голову, взглянула на меня серьёзно и спокойно.

— Готиингсы, и в особенности Матильда, любят болтать о Фэрэй. Вам ещё расскажут много страшных сказок о том, что она любит жить среди людей. Принимать облик обычной женщины и ходить среди нас, наблюдая за нами и незаметно воздавая нам по заслугам. Вы молоды, красивы, у вас завидный муж. Не думаю, что нужно объяснять вам причину, по которым вас будут недолюбливать.

Она именно так и сказала, «Готиингсы», подчеркнуть отстраняясь от семьи мужа, и это тоже следовало запомнить.

— Вы с господином Самуэлем давно женаты?

Вопрос мог показаться странным, но Женни, судя по короткому смешку, и сама поняла свою оплошность.

— Восемь месяцев. Я...

Дверь хлопнула совсем негромко, но она замолчала, сочтя, что через минуту найдутся делам разговоры поважнее.

Я же прекрасно узнала Кайла по шагам, но на мгновение мне показалось, что они отдаются по дому эхом, как будто к кухне с разных сторон приближались как минимум двое.

Остановившись на пороге, он немного помолчал, привыкая к темноте, и только потом вежливо кивнул Женевьеве в знак приветствия.

— Госпожа Готиингс. Ваг супруг ждёт вас снаружи.

Она снова схватилась шею, всего на долю секунды отвела глаза, а потом улыбнулась немного растерянно.

— Да, мне уже пора. Благодарю за приём, леди Элисон.

Я хотела выйти и проводить её, как полагается радушной хозяйке, но Женни пересекла холл почти бегом, низко опустив голову.

Она всё ещё была встревожена, если не сказать больше, а Самуэль, которого я успела увидеть мельком через приоткрывшуюся, когда она выходила, дверь едва не бросился ей навстречу.

На месте он, конечно же, устоял, — сила воли у сына мэра должна была быть отменной. Однако в левой руке он держал платок, — тот же, что был на его жене днём или очень похожий.

— Что там произошло? — я спросила, не оборачиваясь.

И совсем не удивилась, когда голос Кайла прозвучал ближе, чем должен был бы, если бы он всё ещё стоял на пороге кухни.

— Кажется, новый хозяин Фьельлена сказал нам: «Добро пожаловать».

Я все-таки посмотрела на него, но не успела поймать взгляд, потому что он развернулся и, перешагивая через ступеньку, ушел наверх.

Моего «Спасибо» ни за вещи, ни за принесённую воду он не просто не принял, — как будто не услышал вовсе.

И всё же, когда дверь спальни захлопнулась едва ли не перед моим носом, вместо вполне логично обиды я испытала нечто среднее между охотничьим азартом и облегчением.

Подобным образом Кайл отстранялся, когда ему было над чем подумать. Выходило, что после недолгого пребывания в доме бедолаги Джона повод для таких размышлений у него появился.

Инстинкт и привычка требовали выждать полчаса и постучать. В крайнем случае — встать пораньше и с лёгкой иронией потребовать правды.

Выливая на себя первый ковш, я сделала два глубоких вздоха и приказала себе успокоиться.

Проблемы Фьельдена были его звданием. Меня же отправили сюда только потому, что мне нужно было на время исчезнуть из замка.

На что бы ни толкали мои привычки и гордость, статус младшего специалиста а серьёзно деле был много лучше, чем необходимость лечить от бесплодия чужих коров и ставить защиту на курятники.

Натягивая рубашку, я усмехнулась, думая о том, что стоит всё же быть осторожнее у своих желаниях. В частности, с готовностью учиться затыкаться вовремя.

Я всегда легко засыпала в новых местах, и кровать была просто кроватью. Или что-то другое, что её заменяло.

В этом же доме я была почти уверена, что не сомкну глаз, однако провалилась в сон, едва опустив голову на подушку.

Он не принёс ни муторных видений, ни кошмаров, и очнулась от него я так же стремительно — как если бы прошла не целая ночь, а пара минут.

В доме, кроме меня, никого не было.

Мне не было нужды выходить из спальни иди окликать по имени, чтобы понять: Кайл ушёл.

Мерзостное и хорошо знакомое ощущение всё-таки сдавило рёбра, словно по привычке, и я, подумав секунду, всё же надавила на ручку двери, ведущей в его спальню.

Вещи были на месте. Часть из них осталась брошена в беспорядке, — неизбежном в первое утро после приезда.

Ещё один вдох, такой же глубокий, как вчера.

Пока мы здесь, я часто буду просыпаться так.

Коль скоро уж этот проклятый банк в действительности принадлежит ему, вести дела он тоже станет по-настоящему.

Я же буду проводить время с местными дамами, навещать вдову Мод и видеть его в лучшем случае по вечерам.

Самая обычная жизнь, какой живёт большинство людей.

Как правило, подобные формулировки навевали на меня тоску, но прямо сейчас меня это вполне устраивало. Видеться как можно реже и убраться отсюда поскорее — самый лучший план.

Часы показывали больше, чем ожидалось — не чувствуя, что сплю, я проспала дольше, чем была намерена. В сущности, это ничего не меняло, но вызвало досаду, от которой я могла избавиться только занявшись делом.

Для начала — пройдясь по дому.

При дневном свете он оказался еще красивее, чем мне виделось вчера. Мебель была основательной, но не казалась громоздкой, а цвета и украшения были подобраны с необычайным вкусом.

Кому бы ни принадлежал этот дом прежде, его обустраивали так, словно не собирались из него уезжать.

Конюшню я и вовсе нашла идеальной. Большая и тёплая, она отлично подходила для наших лошадей. Даже оставшись в непривычном одиночестве, Искра выглядела абсолютно довольной, и я простояла с ней не меньше четверти часа, гладя по переносице и шее и нашептывая ласковые слова, предназначенные только ей. После случившегося в замке это казалось особенно важным.

Обойдя дом кругом, я противоположной стороны я обнаружила старый, но чистый каменный колодец и пришла к выводу, что стоит всё же расспросить Женни об этом месте. Если никто не пожелал сделать всю эту роскошь своей собственностью, это точно было неспроста.

Поднявшись на крыльцо, я задержалась взглядом на соседнем доме.

Сегодня он выглядел мёртвым, как будто внутри лежал не один покойник, а не меньше десятка.

Смерть не просто заглянула к Уортенам, она поселилась в этом доме вместе с ними.

Или вместо них.

Кайл не стал бы прощаться словами, и если такое представление было устроено в нашу честь...

— Леди Нильсон!

Задумавшись, я всё-таки вздрогнула, услышав это обращение, но это так удачно можно было списать на эффект неожиданности.

Женевьева стояла за моей спиной в нескольких шагах от крыльца, как если бы не была уверена в том, что сегодня я захочу её видеть.

Я улыбнулась ей коротко и бледно, как это было уместно в сложившихся обстоятельствах, и подошла ближе.

— Здравствуйте. Как ваше самочувствие?

— Благодарю, всё хорошо, — она вернула мне такую же улыбку и тоже посмотрела на дом Уортенов. — Я думала о том, стоит ли принести вам извинения за вчерашнее, но в конце концов решила, что не стоит. Мы все были не у себе.

Такая прямота могла бы обескураживать, но мне она нравилась, и чем дальше, тем больше.

— Да. Думаю, сегодня я уже смогу стать хорошей хозяйкой и предложить вам чашку чая.

Поговорить с ней о доме прямо сейчас было бы удобно и уместно, но Женни качнула головой:

— Я бы не отказалась, но пришла не за этим. Мы с Самуэлем занимаемся похоронами Джона.

— Почему вы? У вдовы нет ни друзей, ни родственников? — вопрос сорвался у меня быстрее, чем я успела себя остановить.

Однако Женевьева, на мою удачу, не усмотрела в нём ничего странного.

— Есть, но Самуэль считает себя обязанным заботиться о таких вещах. О тех, кто умер странной смертью в этом городе.

«О тех, кого он не смог спасти».

Это так и осталось непроизнесенным, но она знала, что я пойму.

Мне оставалось только кивнуть, подтверждая.

— Я подумала... — Женни быстро облизнула губы. — Понимаю, что такое предложение может показаться странным. Тем более, что вечером приём и вам нужно готовиться.

— Разве его не отменили? — я перебила её очень невежливо, но удивление моё было неподдельным.

Я не просто была уверена в том, что вечер не состоится. Я даже не предположила, что всё может остаться в силе.

Женни же вдруг улыбнулась шире и веселее.

— Мэр Готтингс не настолько раним, чтобы отменять планы из-за смерти одного из горожан. Жизнь ведь продолжается. Сейчас я иду к могильщикам, и решила спросить, не захотите ли вы пойти со мной? Погребение усопшего, тем более самоубийцы, не самый приятный повод, но это всем интересно. Вы сможете быстрее со всеми познакомиться и завести нужные вам связи.

Не рассмеяться стоило огромного труда, потому что, Нечистый её побери, на её месте я поступила бы так же. Когда кажется, что человек чего-то стоит, проверить это предположение проще простого — нужно всего лишь пригласить его на кладбище.

— Одну минуту, я только возьму плащ.

Сворачивающая влево дорога за нашим домом действительно вела к могилам. По крайней мере, Женевьева повела меня по ней.

— Спасибо, что согласились. Я не боюсь мертвецов, но...

–... Но это бывает неприятно, — я кивнула, давая знать, что понимаю её и в этом. — Могильщики не любят такую работу. Наверняка попросят за неё двойную цену.

— Скорее, тройную, — Женни посмотрела на меня, и хотя её лицо осталось спокойным, в глазах мне приводилась очень приятная искорка.

Происходящее явно было ей не впервой, и сейчас, когда мы шли мимо редко растущих старых деревьев и рядом точно не было лишних ушей, моё маленькое любопытство должно было стать вполне уместным.

— Похоронами того человека, которому раньше принадлежал банк, тоже занимались вы? Кажется, его фамилия была Мерц...

— Йозеф, да, — Женни кивнула и посмотрела себе под ноги. — Да, этим тоже занималась. Это было проще, потому что он ничего с собой не сделал. Бедняга просто умер в своей постели, как глубокий старик. Сесиль не слабая и не глупая женщина, но его смерть её подкосила. Знаете, у них была такая любовь. Многие им завидовали.

— В самом деле? — я вскинула бровь, стараясь не морщиться от того, как глупо это прозвучало.

Благо, Женни выдала в ответ именно ту реакцию, которой я от неё добивалась, а именно продолжала рассказывать:

— Да. У неё есть старший сын, рождённый до брака. Никто не знает, кто его отец. Не исключено, что Людвиг дитя насилия, но брат Лукреций всё равно клеймил её позором.

— Ох уж эти святые братья...

Я процедила это искренне, и Женни в очередной раз кивнула, соглашаясь.

— А потом рядом с ней появился Йозеф. Ему пришлось поссориться с матерью, чтобы жениться на ней. Леди Мерц хотела для сына более удачной партии. Она смягчилась только после рождения Люси. Самуэль отговаривал Сесиль продавать банк, обещал, что поможет, но она настаивала на своём. Дальше вы знаете.

О том, что именно происходило дальше я как раз таки не имела ни малейшего понятия, но признаться в этом было по тысяче причин невозможно.

— За его место могильщики тоже брались неохотно, — мы прошли не меньше трёх ярдов, прежде чем Женни заговорила снова. — Помните, я говорила вам, что мы все трясемся от страха? Они тоже боятся этих странных мертвецов. Распускают слухи о том, что те встают по ночам из могил, бродят по городу и заглядывают в окна.

Я последовала её примеру и тоже посмотрела себе под ноги, раздумывая, но быстро сочла, что не стоит сообщать ей, что подобное не исключено.

— Знаю, что вы не суеверны, но на всякий случай скажу: это не правда, — Женни снова перехватила мой взгляд и уголки её губ дрогнули. — Я три ночи просидела в настоящей засаде на них, но так никого и не увидела.

Дорога, по которой мы шли, в целом была ровной, но я всё равно едва не споткнулась, услышав это.

Она точно не шутила, и попытавшись вообразить, как именно это было, я опять лишь чудом не засмеялась.

Когда ещё святой брат Матиас рассказывал о том, как выслеживал кладбищенских воров, я с лёгкостью смогла представить себе его затаившимся среди могил. Но Женни...

На небольшом отдалении послышались голоса, а потом из-за поворота навстречу нам вышли три немолодые женщины. Они двигались некрасиво, с заметным трудом, и их неразборчивые причитания, разносящиеся над пролеском, звучали насквозь фальшиво, но ничего примечательного в них не было.

— Это местные кликуши и сплетницы. По возможности держитесь от них подальше, — Женевьева проговорила это быстро, тихо, но очень чётко.

Она явно предпочла бы прервать наш разговор до тех пор, пока мы не разойдёмся с этими дамами, и я опять-таки оказалась с ней согласна.

Когда мы поровнялись, женщины покосились на нас так злобно, что между лопатками пробежал характерный холодок. Стоило нам сделать всего пару шагов, в спину раздалось злое, но прекрасно различимое:

— Ведьмовское отродье! Это ты принесла беду!

Я развернулась, уверенная, что обращаются ко мне, но три таких же яростных плевка полетели Женевьева под ноги.

Она не вздрогнула, не втянула голову в плечи и не попыталась отскочить. Просто подняла глаза и посмотрела на женщин в ответ.

Та, кто начала это, прищурилась и вздохнула так же шумно, как дышит бык перед атакой, а потом развернулась и поковылял дальше, а её спутницы поспешили за ней.

Женни же ещё почти минуту продолжала стоять на месте, глядя им в след, а я с удовольствием отметила, что женщины под её взглядом прибавили в скорости.

— Что это такое было?

Я ничего не знала о ней, но это маленькое происшествие сближало настолько, что уместным казалось спросить.

Женни повернулась ко мне, пожала плечами и мы пошли дальше.

— Моя мать была ведьмой. И её сестра тоже. И их мать. Я — нет, но это не мешает людям проклинать меня за каждого мёртвого гуся. Раньше было хуже. С тех пор, как я вышла замуж за Готтингса, они почти не смеют. Ограничиваются этим.

Я всё-таки улыбнулась, но спрятать эту улыбку не успела, Женни её заметила.

По всей видимости, именно эту инаковость я и прочитала в ней с первого взгляда. Она однозначно любила своего Самуэля, и испытывала при этом здоровое злорадство всякий раз, когда имела возможность назваться его фамилией. Как бы они ни плевали ей в спину и какие бы камни ни бросали вслед...

Как она сказала? «Вы молоды, красивы, у вас завидный муж»...

Сколь сильно бы её ни ненавидели, она была вне досягаемости, да ещё и счастлива при этом.

— Вас это забавляет? — моя улыбка смутила и насторожила ее, но совсем немного.

— Я просто подумала о том, что некоторые вещи везде одинаковы, — я успела повернуться вовремя, чтобы встретить ее взгляд.

Впрочем, Женни и не собиралась отводить его.

— И вас это не пугает?

— Нет, — я пожала плечами и снова улыбнулась ей, но на этот раз куда сдержаннее. — Я готова спорить, что, если во Фьельдене и есть настоящая ведьма, плюнуть ей вслед они никогда не посмеют.

Несколько секунд Женни молчала, а потом взглянула на меня как будто с плохо скрытым удивлением.

— Да, есть. Старуха Мюррей. Ей так много лет, что никто даже толком не помнит, как её зовут. Мать говорила, что Августина. К ней ходят гадать и по всяким прочим нуждам, но меня она в дом не пускает.

Это была уже по-настоящему интересная информация, и я отделалась лёгким пожатием плечами:

— Должно быть, не терпит конкуренции.

На этот раз мы едва не засмеялись обе, но одновременно же умолкли, потому что деревья по обеим сторонам дороги вдруг закончились, и впереди показалось кладбище.

Оно было очень большим и настолько старым, что я почувствовала, как земля гудит под ногами.

Прислушиваясь к этому месту и этому ощущению, я остановилась, как завороженная, и Женевьева замерла рядом со мной.

О чем бы она в этот момент ни думала, мешать мне она точно не намеревалась, и я могла стоять и смотреть — на кажущиеся бесконечными ряды надгробий и могил. Некоторые из них были совсем старыми, покосившимися и провалившимся под землю.

Имелась тут и церковь, деревянная, неухоженная, начавшая крениться набок от времени и сырости. Очевидно, мудрый святой брат Лукреций предпочитал вести дела в городе, где людей было больше, а обстановка приятнее.

Это место, на первый взгляд, ничем не отличались от десятков, если не сотен таких же, виденных мною прежде, и всё-таки что-то особенное в нём было. Всего на одно небольшое мгновение, но воздух показался мне плотнее, чем он должен был бы быть а это время года. Более густым и тяжёлым, выстуженным не северной осенью, но чем-то потусторонним. Как если бы равнодушный и беспощадный холод поднимался из самой земли.

— Вот. Об этом я говорила, — Женни кивнула мне влево. — Те странности, что творились во Фьельдене. Выглядит удручающе, даже жутковато, но раз уж вы собираетесь здесь жить, вам придётся так или иначе столкнуться с этим.

Там, куда она указывала, тянулись четыре длинных ряда свежих могил.

— Тебе слишком идёт красный.

— Красный идёт всём блондинкам.

— Тебе он идёт особенно.

Встретить Кайла посреди леса поблизости от забытой всеми богами деревни было странно.

Увидев его во дворе замка Совета, я почти испугалась того, что моя реальность и вправду могла сместиться и сделаться непохожей на объективную.

Однако танцевать с ним оказалось… Дико.

Мы редко делали это прежде, — оба не слишком любили, хотя и этому тоже меня в свое время научил он.

Теперь же его рука лежала на моей спине уверенно и спокойно, — свободнее, чем он держал Камиллу, — а мне казалось, что даже через плотную ткань темного сюртука я чувствую рисунок его шрамов.

— Ты привлекла внимание, — его голос над ухом прозвучал уже привычно нечитаемо, и по спину пробежал предательский холодок.

Слишком близко.

— Это снова плохо.

— Сейчас — как раз наоборот. Тебе стоит чаще носить красное.

— И чаще жалеть о том, что не родилась мужчиной. Вы прекрасно обходитесь белым и черным.

— Уверена, что стоит искушать судьбу? Никогда не знаешь, что будет в следующий раз, — он сжал меня в объятиях чуть крепче, чем следовало, разворачивая в танце.

Отчего-то стало легче.

Когда-то давно, когда я не думала о подобных вещах вовсе, именно Кайл рассказал мне, что ничто не конечно. После того, как одна жизнь закончится, начнется следующая — совершенно другая. Новое тело, новая история, новое имя, — такое же твое как то, что носишь сейчас. Можно родиться мужчиной или женщиной, или вовсе собакой. Вспомнить свое прошлое воплощение или прожить, даже не подозревая о нем.

Как повезет, как получится, но с последним вздохом ничего не закончится.

Хранимое где-то глубоко внутри знание об этом стало для меня тем единственным, что я готова была назвать верой.

— По крайней мере, это будет удобно, — я хмыкнула ему в тон, и все-таки задержала дыхание, когда он привлек меня ближе к себе, пропуская пару за моей спиной.

— Что насчет вдовы? — Кайл сменил тему так неожиданно, что я испытала нечто среднее между досадой и облегчением.

Через два слоя его и своей одежды я слушала, как бьется его сердце.

В этот короткий промежуток времени, когда мы танцевали и фактически были наедине, он все-таки позволи себе эту крошечную несдержанность — едва заметно, но потемневший взгляд.

Его раздражали люди, с которыми он вынужден был оставаться любезным. Раздражало обещающее стать очень нехорошим дело, в которое Йонас втянул его шантажом и обманом. И постоянное “граф” раздражало тоже.

Он никогда не примерял на себя подобное всерьез, — за исключением разве что тех редких случаев, когда это было ему нужно и выгодно.

Например, в тот раз, когда их с будущим Мастером Совета едва не вышибли из Академии за очередную вопиющую выходку. Опытный и осторожный ректор слишком не хотел скандала, в котором его учебное заведение фигурировало рядом с фамилией Нильсон, а сам юный Нильсон вцепился в своего бесценного Ублюдка мертвой хваткой. Выбирая между “обоих” и “никого”, ректор отдал предпочтение последнему.

Или когда требовалось ответить на гневное письмо матушки, требующей опровергнуть слухи о том, что он женился на крестьянской девке. Тоже хороший пример.

— Снова ставишь под сомнение мой профессионализм? — сделав вид, что не обратила внимание, я все же сжала пальцы на его плече чуть крепче.

— Я никогда не ставил под сомнение твой профессионализм, — в свою очередь, он мастерски изобразил, что этого не заметил, но склонился ко мне ближе, понижая голос до насмешливого полушепота.

Я качнула головой, предпочитая отделаться этим.

Думать о подобном не следовало ни теперь, ни когда-либо.

Момент все равно был безвозвратно упущен, а сама мысль о том, что он всего лишь пытался обидеть меня, чтобы защитить…

Когда-то давно, когда мы были вместе, его спокойного “Ты с этим не справишься”, было достаточно, чтобы я остановилась и спросила его, что делать.

Если он ошибся, ожидая от меня именно этого в августе, а я ошиблась, приняв его слова за чистую монету…

Даже если так, это уже ничего не значило.

Всего лишь крошечный полупрозрачный штрих в общей безрадостной картине нашего бестолкового прощания.

— Я иду к ней завтра. Женни обещала зайти за мной в обед.

— Хорошо.

Показалось мне, или он в самом деле погладил по спине — совсем коротко, лишь кончиками пальцев.

— Ты тоже не терял времени даром.

— Да. Меня ждет познавательная прогулка по этому чудесному городу.

Кайл не смеялся откровенно, но еще немного понизил голос, словно делился со мной величайшей тайной.

— Главное, будь осторожен и смотри в оба. Если ты проведешь наедине с юной леди больше четверти часа, ее дядюшка явится к тебе с пистолетом и потребует не допустить ее позора. Едва ли удастся устоять перед его натиском.

Наступать ему на ногу было глупо, но так сильно хотелось, что отказать себе в этом маленьком удовольствии я просто не смогла.

— Извини. Давно не занималась ничем подобным.

— Да, я заметил. Лето показало, что отсутствие практики сказывается на некоторых твоих навыках не лучшим образом. Хотя в данном случае это не может меня не радовать.

Лишь чудом не сбившись с ритма, я подняла голову, чтобы посмотреть на него прямо, и почувствовала, как пережимает рёбра.

Намёк вышел даже не прозрачным.

По сути, это был даже не намёк.

— Держите себя в руках, графиня, — Кайл улыбнулся мне коротко и обезоруживающе, а его рука опустилась с моей спины на талию.

Нападение оказалось слишком внезапным, и я позорно долго не могла найтись с ответом, а оркестр тем временем замолчал.

Непозволительно долгие три секунды я ещё не убирала руку с его плеча, и только потом сделала шаг назад.

Кайл выглядел довольным.

Он прекрасно видел, что сумел выбить почву у меня из-под ног, и…

— Граф Нильсон! Как славно, что я вас отыскал! Доброго вечера, графиня! Надеюсь, наш скромный город пришёлся вам по вкусу? — запыхавшийся господин Мигель пробился к нам через ещё не рассосавшуюся толпу, образовавшуюся из танцевавших.

— Благодарю вас, я нахожу Фьельден чудесным, — я улыбнулась ему вежливо, но немного смазано.

Лицо начинало уставать от этих бесконечных и бессмысленных улыбок.

— Прошу прощения, господа.

Оставив Кайла на растерзание казначею, я развернулась и всё-таки ушла в сторону терассы.

К счастью, ни Габриэля, ни кого бы то ни было ещё из моих малочисленных знакомых видно не было, и по пути не возникло необходимости ни с кем любезничать.

Ведущая на улицу зверь оказалась предусмотрительно открыта, но, уже взявшись за ручку, я заметила галерею, ведущую влево.

Она была длинной и полутемной, а самое главное, пустой.

Гостей здесь ясно не ждали, — свернув, я обнаружила, что помещение отапливалось хуже, чем бальный зал, — и это было идеально.

Оставшись в одиночестве, прохладе и почти темноте, можно стало наконец выдохнуть и хотя бы мысленно назвать Кайла мудаком.

Это слово о далось за рёбрами и внизу живота новой тяжестью, а в голове — желанием вернуться в зал, найти его и вне зависимости от количества зрителей и слушателей, в полный голос послать к Нечистому.

Это оказалось сложнее, чем я думала.

Не далее как сегодня утром я ещё была уверена, что два маленьких инцидента, имевшие место в Совете под влиянием моментов, по обоюдному молчаливому согласию просто остались за скобками.

Однако милорд внезапно решил развлечься. Или же просто сорвать зло. И…

«Стоять, Элисон».

Сделав ещё один вдох, я напомнила себе, что нельзя отвлекаться.

Мой задача — выполнить свою часть работы, получить оплату и всецело сосредоточиться на обучении Гаспара. Когда я вернусь, у нас останется не так много времени.

После всего, что Йонас устроил с этим заданием, Кайл либо пошлёт его к Нечистому сам и покинет Совет, заглянув в замок разве что за вещами. Либо же Мастер сам поторопится предложить ему новую работу — отправить подальше как можно скорее, точно зная, что без без внимания и как должное Кайл его выходки не оставит.

В любом случае, нам не придётся видеться часто, и время, проведённое во Фьельдене, точно так же сотрется, смажется, как полубредовый сон.

Главное — держать себя в руках.

Напоминание себе об этом стало очень своевременным, разумным и правильным. Вот только новые серьги ощущались в ушах приятной тяжестью, и в груди разливалось раздражающее тепло — потому что он действительно умел выбирать.

К драгоценностям я всегда была не то чтобы совсем равнодушна, но с лёгкостью обходилась и без них.

И всё же любимые, с первого взгляда пришедшиеся по душе вещи были даже у меня.

Были.

В прошлом.

Вероятно, следовало вернуться к чужим гостям, созванным в том числе и в мою часть, выпить ещё шампанского и не забивать себе голову.

Я уже почти собралась поступить именно так, когда меня вдруг толкнули вперёд.

Занятая собственными мыслями и в полутьме, я не услышала, как ко мне подобрались со спины. Доли секунды должно было хватить, чтобы собраться и развернуться…

На деле же я успела только опереться руками о стену, избегая удара, которого бы в любом случае не произошло.

Слегка надавив плечом, чтобы лишить меня возможности вывернуться, Кайл сжал мои бёдра и немного потянул на себя, вынуждая неудобно прогнуться.

Его левая ладонь легла на мои губы, не перекрывая дыхание, но лишая возможности говорить, а правая оказалась под подолом.

Не так быстро и изящно как в прошлый раз — ткань всё же оказалась тяжелее невесомой ночной сорочки, — но навык он определённо на растерял.

Равно как и умение избавляться от нежеланных собеседников вроде казначея Миголя.

Сердце всё-таки забилось чаще — не от испуга, в потому что в таком положении я не могла ни возразить, ни двинуться без его позволения, а пальцы забрались под бельё так привычно.

Ничего не снимать и не мять — лишь слегка сдвинуть ткань.

Мы делали подобное и раньше, но в прошлом — совсем иначе.

Тогда его ладонь, так естественно и красноречиво слскользнувшая ниже, была лишь естественным продолжением момента.

Теперь же — почти поражением, потому что ничего, кроме одной, легко и между делом оброненной фразы, и не понадобилось.

Всего несколько коротких, издевательски неторопливых движений, его горячее дыхание за ухом, и я едва не застонала ему в ладонь, когда его пальцы оказались во мне — сразу два.

— Тише, Эли. Ты же не хочешь, чтобы в такой момент тебя кто-нибудь услышал?

Вкрадчивый, полный насмешливой заботы голос на ухо.

Кроме него и гула собственной крови я не слышала ничего, даже голоса, музыка и смех, раздававшиеся за стеной, отдалились.

За тем же самым в эту галерею мог свернуть кто угодно, и Кайл не мог не подумать об этом тоже.

Это «Эли», — невозможно личное, то, от которого я прямо просила его воздержаться, — ударили по нервам, заглушили остатки разума.

Уперевшись ладонями в прохладный камень, я дёрнулась просто из упрямства, и он двинул рукой резко, немного меняя угол.

Оказалось, что задать мне рот было очень предусмотрительно с его стороны.

Я прикусила губу для верности, хотя больше всего хотелось вцепиться зубами в ребро его ладони, а он продолжил двигать пальцами — не слишком быстро, но ритмично, так, что очень скоро перед глазами у меня поплыл туман.

Он хорошо помнил, как именно нужно это делать, чтобы я забыла обо всём на свете, задыхаясь от того, как мало…

Вторую мою попытку освободиться Кайл пресёк жёстче — прижался к моей спине теснее, так, что воздуха не стало вовсе, заставил немного откинуть голову. Так, чтобы потолок надо мной качался. Провёл ладонью по шее обманчиво ласково, но ровно в тот момент, когда, по моим представлениям, он должен был немного сжать пальцы, ладонь вернулась на мои губы, а пальцы во мне начали двигаться быстрее.

Ткнувшись лбом в серый, ничем не прикрытый камень, я всё-таки застонала снова — коротко, придушено, едва различимо.

То ли поощряя, то ли в в качестве наказания за неповиновение, он мазнул губами по моей коже там, где шея переходила в плечо, и я едва не задохнулась от жара.

И от того, как вниз по спине скатилась капля пота.

Сердце по-прежнему заходилось, а удовольствие прокатывалось по телу волнами, нарастая с каждой последующей.

Ещё одно резкое на грани грубости движение, и ещё, и ещё…

Оставалось уже совсем немного, и я зажмурилась, сожалея лишь о том, что рискую упасть, если сожму его руку.

Кайл убрал пальцы за секунду до, и я глухо охнула, когда закрывавшая мне рот ладонь тоже пропала.

— А остальное — до дома, — его голос снова раздался над самым ухом.

Я готова была поклясться, что, говоря это, он улыбался.

Колени дрожали, а мир перед глазами продолжал качаться, и, продолжая держаться одной рукой за стену, другой я толкнула его в плечо.

— Мудак…

Вместо полноценного ругательства получился сдавленный, едва ли не потрясённый шёпот.

Он засмеялся. Очень тихо и довольно.

Или мне только так показалось, потому что в голове продолжало шуметь.

Под веками пекло и губы пересохли, но попытка провести по ним языком сразу же обошлась мне непомерно дорого — его запах и так хорошо знакомый привкус его кожи ещё никуда не делся.

Я пропустила момент, когда Кайл ушёл — точно так же, как и тот, в который он появился.

Оставшись в одиночестве, точно можно было ни о чем не беспокоиться — я знала, что он задержится поблизости, и под любым предлогом не пропустит в галерею любого, кому сюда зачем-нибудь понадобится, а значит, времени на то, чтобы привести в порядок дыхание и мысли у меня было вдоволь.

Да только не получалось.

Хотелось разве что ударить кулаком по ни в чем не повинной стене, но мысль о том, какое количество вопросов вызовут сбитые костяшки моих пальцев, останавливало.

Раз, два, три…

Я постаралась считать собственные короткие вдохи.

Тело всё ещё горело от неудовлетворённости, а горло сжималл спазмами — не то от возмущения, не то потому, что я не могла заставить себя думать ни о чем кроме.

Когда я спустя несколько бесконечных минут вернулась в зал, Кайла видно не было, но специально искать его глазами я не стала.

Бестолковый и шумный праздник окончательно слился для меня в одно сверкающее пятно, от которого не приходилось ожидать ничего интересного.

Разве что маленького личного забега на скорость — найти себе хотя бы относительно сносную компанию и сосредоточиться на ней прежде, чем моему так называемому супругу снова вздумается попасться в поле моего зрения.

Кайл оставил мне чудовище дно мало вариантов.

Сделать вид, что ничего не было, и хотя бы так удержать лицо. Если не перед ним, то перед собой притвориться, что не стонала у него в руках от нетерпения, пытаясь насладиться на его пальцы.

Или разыскать его среди сияющей толпы и потребовать своего, не повышая голоса, но окончательно расписавшись в том, что всё ещё хотела его до дрожи. Всегда и невзирая ни на какие обстоятельства.

К счастью Кайл, хотя и мелькал в толпе, всё время был занят. Стоило ему отделаться от одного навязчивого господина, откуда-то тут же брался следующий, а то и сразу два.

Время от времени перебрасываясь ничего не значащими словами с людьми, у которых вызывала почти нездоровое любопытство, я думала о том, какие они все одинаковые, и как сильно это бросается в глаза, если наблюдать со стороны.

По привычке высокомерные и неторопливые, они быстро начинали теряться — одетый с иголочки и безукоризненно вежливый столичный лорд, которому полагалось стать лёгкой добычей, упорно отказывался быть таковой.

Кайл как никто другой умел сбивать с людей спесь, не сказав им при этом ничего особенного. Ничего, к чему впоследствии можно было бы придраться. Иногда — одним только взглядом.

Если он продолжит заводить знакомства подобным образом ещё пару дней, о нас, чего доброго, поползут самые нехорошие слухи.

А впрочем, он точно не стал бы делать подобное просто так.

Если мне в качестве его супруги полагалось исключительно хорошо выглядеть и быть в меру глупой, то для него существовали разные пути. Почему-то он выбрал тот, на котором окружающие станут относиться к нему с настороженностью и даже опаской.

Интересно, что такого он уже успел обнаружить в этом банке и насколько серьёзные дела проводились через него, если новый владелец так сильно всем понадобился? Настолько, чтобы закатывать подобные приёмы в его честь.

Остаток вечера не принес ничего, кроме усталости и противной ломоты в висках.

Через пару часов, когда убраться из дома мэра наконец стало прилично, Кайл молча перехватил меня после очередного утомительного разговора с очередной разряженой девицей и положил мою руку себе на локоть, предлагая уйти.

Он выглядел чуть утомленным, но совершенно спокойным — как и не было ничего.

Попрощавшись со своей случайной собеседницей, имени которой даже не запомнила, я так же молча последовала за ним к выходу.

Готтингсы и правда жили недалеко от нас, и можно было прогуляться пешком, но я отдала предпочтение экипажу. В нём можно было так же молча смотреть в окно, любуясь ночным городом, а не изображать всеобъемлющее семейное счастье.

Кайл по пути занимался тем же самым, и у тому моменту, когда мы очутились у своего дома, мне уже почти не приходилось делать над собой усилие, чтобы дышать в его присутствии ровнее.

Злость была неоправдана.

Более того, именно её он от меня и ожидал — хотел послушать, как именно я стану выражать своё недовольство произошедшим в галерее.

Решив хотя бы из упрямства просто промолчать, я равнодушно смотрела на то, как Кайл поворачивает ключ в замке.

Уже такой естественный, почти привычный жест.

Так много раз это было — бесчисленное количество дверей и ключей. Веселы мы были или в ссоре, торопились или шли не спеша, даже когда возвращались слегка навеселе. Мне всегда нравилось смотреть, как он открывает эти двери. В этом мерещилось нечто особенное, только наше.

Быть может, иллюзия дома, которого у нас Никогда не было и о котором я в самом деле ни дня не мечтала. Но мне было приятно, когда это делал он. Стоя рядом или принимаются к его спине от нетерпения, я просто наслаждалась тем, что могла позволить себе считать его главным. Хотя и задумалась об этом впервые только сейчас.

Пройдя через тёмный и гулкий, как будто совсем пустой холл, Кайл зажег свечи и скинул сюртук, небрежно повесил его прямо на перила.

Я же заперла двери, проверила, насколько надёжно задвинут засов.

Этот дом вызывал странное ощущение. Казалось, что как ни запирайся, какую защиту на него не поставь, для желающих проникнуть в него всё равно останется лазейка, похожая на распахнутое окно.

Именно над защитой мне и предстояло подумать утром.

Кайл по-прежнему стоял у стены между столиком, на котором горели свечи, и лестницей и молча чего-то ждал.

Предлагал мне решить, как именно мы закончим этот вечер.

Вероятно, он тоже не отказался бы от небольшого, но знатно разгоняющего кровь и бодрящего скандала, — просто потому что устал от приторной любезности не меньше моего, — но ссориться с ним мне не хотелось.

Всё так же в молчании, даже не пожелав спокойной ночи, я попыталась пройти мимо, но он перехватил меня за локоть, — небольно, но достаточно крепко, чтобы потянуть обратно.

На таком расстоянии можно было смотреть только прямо в лицо. Поймать дыхание и вдохнуть в унисон, не отпуская взгляда.

Слишком тёмного.

Кайл продолжал молчать, но смотрел так, словно следующее моё действие что-то решало — почти равнодушно, но ощущения в такие моменты никогда меня не обманывали.

Отпустив мою руку, он больше не прикасался, но я продолжала стоять, чуть запрокинув голову, и ставшие вдруг такими тёплыми камни в ушах, задели шею.

Вперёд или назад — отделаться забавной неоднозначностью уже не удастся.

Трусливо радуясь тому, что от трёх свечей света много меньше, чем он пылающего камина, я опустилась на колени достаточно медленно, чтобы он мог остановить словом или жестом.

Вместо этого он сделал почти незаметное движение, откидываясь спиной на стену и продолжая прожигать взглядом.

Когда я, закончив с поясом, вытащила из петли первую пуговицу на белье, молчание вдруг стало тяжёлым, иссушающим.

Всё было… Не так.

Не совсем так, как нам обоим хотелось.

Однако Кайл молчал и даже не прикасался.

Нечистый бы его побрал, не хотел испортить причёску.

От этой мысли стало почти что смешно, хотя весёлого было мало.

Никаких затяжных игр до рассвета.

Всё просто должно было остаться так же, как было среди чужих людей в чужом доме.

Или пытался таким изощрённым способом припомнить мне прошлый раз, когда я не слишком вежливо просила его помолчать и лишний раз меня не трогать.

Свечи затрещали как по заказу — в тот момент, когда я прикрыла глаза, в первый раз проводя по его плоти губами.

А деревне было проще — я была уверена, что мы делаем это в последний раз, и наплевать было, как именно он это увидит и о чем подумает.

Сейчас же застывшее было время сорвалось, пошло немыслимо быстро. Моя рука лежала на его бедре, и я почувствовала, как Кайл застыл — как если бы ждал от меня подвоха.

Устроить его, конечно, следовало бы — не менее безобразный чем тот, что преподнёс мне он сам немногим ранее.

Но не хотелось.

Точно так же, как ссориться с ним, подбирать достойные ответы и всё равно чувствовать себя проигравшей хотя бы потому, что где-то в глубине души мне это нравилось.

Почти так же, как нравилось отслеживать его дыхание в процессе, дожидаться момента, когда оно совсем немного, но сорвется, потому что каждый такой раз был на вес золота.

Я опустила голову ниже, стараясь пропустить его глубже — отчаянно неуклюже, как сегодня выяснилось.

Такая дурацкая, в сущности, ирония, — попасться на подобной малости…

Кончики пальцев Кайла невесомо прошлись по моему виску, обвели мочку уха.

Камень качнулся, а я отстранилась, напоследок проведя по чувствительной тонкой коже кончиком языка.

Смотреть на него вот так, снизу вверх, мне доставляло удовольствие тоже. Настолько острое, что под сердцем всякий раз начинало тянуть щекочущей прохладой и становилось страшно, что он заметит.

Сейчас его глаза остались скрыты в тени, а губы были плотно сжаты.

Он тоже это улавливал.

Не то.

Не так.

Я медленно и тяжело сглотнула, не в силах отвести взгляд.

— Давай сам.

Свой голос я почти не узнала.

Кайл так и не ответил, но вытащил из моей причёски шпильку, затем вторую. Они с глухим тихим звуком упали на пол, и только после этого он сжал волосы на моём затылке — по-прежнему не причиняя боли, но лишая возможности передумать.

Первое движение вышло невыносимо медленным. Не собираясь отпускать, он давал мне прочувствовать в полной мере, на что именно я согласилась, а я постаралась вдохнуть поглубже, заранее зная, что это не поможет.

Освежающе сладкая иллюзия выбора, в которую мы оба ни секунды по-настоящему не верили.

Кайл перехватил меня удобнее, остановился ровно на той грани, за которой происходящее точно не смогло бы перейти насилие, хотя и не ослабил хватку, и двинулся снова.

Язычки пламени заплясали, когда он чуть сменил положение, не оттолкнулся от стены, но перенёс вес, беря на себя опору, и я использовала этот момент, чтобы отвести упавшие на лицо пряди.

Не потому что мешали, а потому что закрыться сейчас было бы лицемерием.

Лицо обожгло то ли от остроты момента, то ли под его взглядом.

Теперь я видела, что его глаза почернели окончательно.

Зато лента в волосах не сбилась.

Почти что идеально — если не смотреть ниже.

Пока что он просто пробовал, а я привыкала, хотя и не старалась унять забившееся быстрее сердце.

Что будет дальше мы оба тоже знали хорошо. Равно как и о том, насколько личным это было.

На очередном движении я сжала ткань его брюк крепче. Не царапая, но давая понять, что уже лучше.

Он, к чести его, не улыбнулся. Напротив, на лицо легла странная тень, как будто это он уже дышал через раз, благополучно забывая о том, что это необходимо делать.

Когда в уголках губ начала собираться влага, я прикрыла глаза, потому что смотреть на него из-под мокрых ресниц сил просто не осталось.

Раньше это было лишь одним из вариантов — мучительно медленно, горячо и так грязно, что страшно поднять глаза сразу после.

И его первое прикосновение, ещё до того, как мы оба успевали восстановить дыхание, неизменно служило условным сигналом — отправной точкой для ощущения лёгкости, почти что полёта, за которым таял неизбежный стыд.

Теперь же происходящее было за гранью всего возможного и допустимого, и от этого под рёбрами жгло ещё сильнее.

Дурня от такого знакомого запаха, от ощущения его плоти на языке, я потянулась и всё-таки скользнула левой рукой под рубашку.

Тонкий, но длинный и глубокий рубец под пальцами — равно там, где я помнила.

Можно просто коснуться или гладить неторопливо и почти невесомо.

Кайл то ли сорвался от этого полуслучайного, но чересчур интимного прикосновения, то ли запас его терпения просто иссяк. Продолжая удерживать мою голову умело и бережно, чтобы не причинить боли и не вызвать лишних рефлексов, он толкнулся в мой рот глубоко, сильно, грубо, не жалея и не сдерживаясь. Сразу начал двигаться, не оставляя больше шанса на инициативу, на то чтобы остановить это раньше времени.

Так хорошо, что заложило уши, и весь мир куда-то провалился.

Безнадёжно теряя счёт времени, я не обратила внимания ни на непристойную влажную дорожку от уголка собственных губ к подбородку, ни на собственный же тихий стон, глубокий и низкий, но чудовищно короткий.

Сегодня он не запрещал прикасаться к себе, и этого было достаточно, чтобы гладить его бок раскрытой ладонью — хаотично, бессмысленно, не для того, чтобы приласкать, но из желания сделать контакт полнее.

Почему-то всегда было мало.

Что бы ни было…

Я расслабила горло и немного подалась вперед, принимая на всю длину, позволяя делать с собой что угодно, даже самое запредельное.

Держа за волосы, двигаться в отчаянном безумном ритме ради самого процесса, ради пьянящего ощущения разбитых губ и саднящего горла, пугающей заполненности и абсолютной беспомощности.

Добровольное согласие на всё это когда-то заводило его до лёгкой хрипотцы в голосе, интриговало, заставляло всколыхнуться глубины настолько тёмные, что в них опасался заглядывать он сам.

Кайл сжал мои волосы крепче, вынуждая поднять лицо выше. Открыть глаза и посмотреть на него прямо именно в тот момент, когда я меньше всего хотела это делать.

Потому что именно теперь нужно было запротестовать. Хотя бы попробовать отстраниться. Если не делом, то взглядом выразить своё недовольство, потому что уместное между любовниками, тем более супругами, недопустимо для напарников.

Вместо всего этого я обхватила его губами плотнее, проваливаясь в черноту глаз, как в бездну, и теряя связь с реальностью окончательно.

Прохладная вода смыла усталость и застивший разум туман.

Расправляя мокрые после купания волосы, я подумала о том, каким диким бредовым сном был весь этот вечер.

Странные и разговоры и странные встречи.

Странные поступки Кайла.

Фактически сбежать, едва поднявшись на ноги, было глупо, но ничего лучше я придумать не смогла.

Трогать его сегодня точно не следовало — хотя бы для того, чтобы это не было принято за дешёвую хитрость и попытку отыграть назад.

Однако янтарные серьги, бережно снятые сразу же, по-прежнему лежали на туалетном столике и притягивали взгляд.

Выбирая самостоятельно, я бы тоже остановила внимание на них.

Гаденький, эгоистичный и совсем тихий голосок внутри нашептывал, что именно эти серьги могли бы стать единственной подлинной компенсацией за утраченное. За то, с чем я ни при каких обстоятельствах не планировала, но вынуждена была расстаться.

Пусть не эквивалент, всего лишь деталь вечернего туалета, выданная, — почти что брошенная, — невзначай.

Следовало бы просто убрать их в ящик и успокоиться. Надеть ещё пару раз в том числе и для того, чтобы позлить местных дам.

Не далее как три месяца назад я именно так и поступила бы, но теперь обстоятельства были иными.

Объективные, по которым я просто не могла позволить себе подобные вещи.

Субъективные, по которым всё моё нутро протестовало против пути, которым они у меня появились.

Прежде, когда всё было по-настоящему, Кайл делал это так же — словно невзначай, с той же естественностью, с которой покупал овощи или расплачивался с трактирщиками.

«Мне показалось, что тебе подойдёт. В крайнем случае, понравится».

Даже не «Это тебе».

Чем красивее и дороже был подарок, тем меньше он придавал ему значения.

Чем считать эту вещь…

Очевидно не было.

А если и так, принимать подобное я не хотела, как не захотела бы давить на едва начавшую затягиваться рану.

И без того выходило слишком тонко и зыбко — пообещав себе и ему вести себя прилично и не вспоминать об общем прошлом, я тем не менее была вынуждена оставаться рядом с ним. Ближе, чем стоило бы быть в сложившейся ситуации.

Самое смешное заключалось в том, что едва ли он думал о подобном.

Я не сомневалась в том, что эти серьги просто попались ему на глаза, когда он заехал за кольцом.

Просто что-то, что… подойдёт.

Накинув поверх сорочки халат и потуже затянув пояс, я убрала серьга обратно в мешочек, в котором они были, и вышла из комнаты.

Из-под двери соседней спальни пробивался свет, и это значило, что далеко идти не придётся. Оставалось только решить: стучать или не стучать?

Можно было ответить любезностью на любезность и просто войти. Кайл едва ли сильно расстроится или смутится по этому поводу, но уголки губ всё ещё саднило слишком сильно, чтобы позволять себе такие вольности.

Я всё же дважды стукнула о дверной косяк, предупреждая, и только потом надавила на ручку.

Оказалось, что ложиться он и не думал. Постель всё ещё была аккуратно заправлена, зато брошенные утром где пришлось вещи пропали.

Избавившийся от жилета и шейного платка Кайл сидел в кресле у разведённого камина, а на столике перед ним лежали несколько книг.

Приближаясь к нему, я не приглядывалась намеренно, но взгляд всё же выцепил слово «право» на корешке одной из них.

Он, Нечистый бы его побрал, и правда, всерьёз вознамерился вести здесь дела, и теперь усиленно восстанавливал и восполнил знания, которые для этого требовались.

Увидев меня, Кайл ничего не сказал, но отвёл задумчивый взгляд от огня.

Хотела бы я сейчас знать, о чем он думает.

Вот только подобных вопросов к Старшему специалисту Устав Совета не предполагал. Его делом было отдавать распоряжения, моим — выполнять их.

За исключением, конечно, внештатных ситуаций, которые случались крайне редко и бывали вызваны либо гибелью Старшего, либо ловлей им же маленьких зелёных демонят.

Наш случай обе эти возможности исключал сам по себе, и как раз это было благом.

— Спасибо. Сможешь их завтра вернуть? — я положила мешочек с серьгами на стол, надеясь, что выражение моего лица осталось невозмутимым.

В конце концов, это было не больше, чем вернуть любую чужую вещь, взятую на время.

Кайл посмотрел на него так, словно я преподнесла ему как минимум давно умершую мышь, а после медленно откинулся на высокую спинку кресла.

— Не заметил, чтобы в остальном твои вкусы так же резко изменились.

Провокация была хорошей.

Была бы, если бы стала неожиданностью.

Уговорить себя, что ничего не было, оказалось сложно в первый раз, но времени на это у меня тогда было вдоволь. Целое плавание и постоянно настороженный, впервые в жизни оказавшийся на корабле Гаспар в соседней каюте.

Потом стало проще — настолько легко, что теперь я лишь пожала плечами, сделав вид, что не обратила внимания или не поняла очевидного подтекста.

— Не изменились. Это было очень кстати. Но лучше вернуть сразу, чтобы можно было сослаться на то, что мне не подошло или не понравилось.

Он тихо, но очень выразительно хмыкнул и положил ногу на ногу, — устроился удобнее, готовясь слушать.

— Разумеется. Но проблема заключается в том, что местный ювелир не сдаёт украшения в аренду.

Очередное «мудак» осело на губах, так и не сорвавшись, потому что он не собирался так просто меня отпускать.

А я знала, что должна дать ему объяснения, на которых он раньше не настаивал.

И впредь бы не настоял, разве что когда-нибудь потом, много времени спустя поинтересовался небрежно, между делом.

— Всегда можно сослаться на женские капризы.

— Пожалуй, именно так я и поступлю, — Кайл кивнул, но на мешочек больше не посмотрел, тем более к нему не прикоснулся.

Я медленно и как можно незаметнее выдохнула и напомнила себе, что если и стоит на кого-то злиться, то на себя.

Будь я чуть дальновиднее, этого разговора не было бы вовсе.

— Просто поблагодари его и верни их. Придумай что-нибудь.

Последнего говорить точно не следовало, оно было из давно ушедших времён.

И все-таки сорвалось, как будто язык сработал быстрее разума, и это было по-настоящему плохо.

Нельзя было допускать подобного ни в большом, ни в малом.

Однако Кайл уже среагировал, его глаза снова потемнели.

От этого захотелось только одного — развернуться и во второй раз за вечер сбежать. Просто запереться в комнате и предоставить ему думать, что угодно.

— Они ведь тебе нравятся.

Это был уже совсем другой тон и другой разговор. Тот, которого в принципе не должно было случиться, и тот, который нужно было пресечь раз и навсегда.

Ещё раз мысленно приказав себе успокоиться, я опустилась в стоящее напротив кресло без приглашения и тоже откинулась на спинку, копируя его позу.

— Даже при самом внушительном бюджете мы не можем себе это позволить. В теории ты можешь записать эту сумму как представительские расходы, но в таком случае потребуется дополнительное приложение, в котором ты обоснуешь её до последнего гроша. Учитывая, что ты ездил со мной, а на мне только что висело разбирательство по крупной растрате, твой финансовый отчёт об этой поездке будут изучать очень внимательно.

На мой взгляд, аргументация была достаточно веской.

По крайней мере достаточно для того, чтобы принять её и закончить на этом.

Судя по тому, что взгляд Кайла стал ещё темнее, а в уголках губ залегла уже знакомая складка, отделаться так легко я надеялась зря.

— Тогда мы просто не станем вписывать это в отчет. Только и всего.

Вторая провокация ему удалась куда лучше, потому что я слишком поздно поймала себя на кривой мимолетной усмешке.

Глупо было предполагать, что ему не расскажут в замке о моих делах.

Ещё глупее было думать, что он не проверит правдивость этих слов самым неожиданным для меня образом.

Раз уж с кошельком за Искру вышло так, как вышло…

Теперь оставалось только говорить правду, — пусть даже и откровенно поганую.

— Я не могу себе это позволить.

— Неужели Совет платит своим специалистам так мало?

Вопрос был задан ровным тоном, не выражающим ровным счётом ничего.

Как будто это меня сейчас допрашивали в качестве подозреваемой.

— Специалистам, — я едва заметно, но выделила это слово интонацией. — Совет платит очень хорошо. Но жалованье наставника, у которого всего один ученик, много меньше. В теории я могу зарабатывать на стороне. Многие из тех, кто стоит во дворе Совета одной ногой, так и поступают, но в нашем с Гаспаром случае это исключено.

— Почему? — тот же бесстрастный голос и нечитаемый взгляд.

Я посмотрела на огонь, медля с ответом, потому что так малодушно хотелось рассказать ему. Не пожаловаться, а просто рассказать. Позволить кому-то, кроме Матиаса и самого Гаспара, знать всю дерьмовую подоплёку сложившейся ситуации. Быть может, получить в ответ самую едкую и уничижительную шутку, но со стороны. Точно зная, что, в отличие от несвятого брата, он не пытается завуалировать сочувствие.

— Потому что нам отвели всего полгода. Независимо от обстоятельств, он должен будет сдать экзамен в конце марта. Если я не успею или он не справится, вылетит за ворота без шансов на вторую попытку. Поэтому же у меня нет ни возможности, ни права, ни времени на то, чтобы его щадить.

Мне удалось произнести это бесстрастно, но на этот раз Кайл молчал долго.

Он продолжал смотреть на меня, но казалось, что мимо.

Вряд ли снимал информацию помимо моей воли, скорее анализировал услышанное.

— Это было условие Берга?

Очередной вопрос прозвучал всё так же невозмутимо, но оказался настолько точным, что я едва не рассмеялась и все-таки на секунду опустила глаза.

— Да. Это было его условие. И формально он прав, Совет не должен был доверять мне ученика после того, что случилось.

— А что, собственно, случилось?

Я всё-таки улыбнулась, хотя и всего на секунду. Не потому что меня это позабавило, а потому что тот же самый вопрос Йонас задал Совету на первом заседании точно таким же тоном.

Интересно, обратил ли на это внимание он сам?

Разница заключалась в том, что Кайл и в самом деле мог не понимать — Мастер вряд ли опустился до того, чтобы объяснять ему тонкости, оставил это удовольствие мне.

И правда, убоюдок.

— Отправляясь на задание, мы всегда получаем чуть больший бюджет, чем требуется. На непредвиденный случай. Например, если в поездке срочно понадобится лошадь или даже две.

Кайл тихо хмыкнул, и мне вдруг стало легче продолжить.

— Когда возвращаешься с оплатой за проделанную работу, такая лошадь зачисляется на баланс организации. Совет заботится о ней, но ты можешь забрать её, если решишь уйти. Это как благодарность за хорошую службу.

— И чем же Совету не угодила твоя лошадь? Или ей так сильно не понравились местные конюхи?

Определённая ирония в его голосе, конечно, была, но мне вдруг показалось, что из позвоночника выдернули огромную занозу, из-за которой всё время приходилось держать спину до смешного прямо, — чтобы не причиняла боли.

Именно ради этого мне и хотелось сказать ему.

Именно ему.

— Я не выполнила порученную мне работу, соответственно, мне за неё не заплатили. При этом я потратила деньги Совета на трёх неоправданно дорогих и вызывающе породистых лошадей. Ещё и притащила с собой великовозрастного мальчишку, которого уже почти поздно было учить, и святошу, за которым тянулась целая вереница проблем.

— К тому же старина Эмерик оказался любителем много и красноречиво писать.

Он закончил за меня, глядя прямо в глаза, и я качнула головой, трусливо не выдерживая этого взгляда.

Нужно было продолжить, — уже не потому даже, что хотелось. Раз уж мы застряли здесь вдвоём на неопределённое время и вернутся в Совет нам тоже предстояло вместе, Кайлу следовало знать.

Ну или мне просто хотелось оправдаться перед самой собой за эту болтливость.

— Этот гадёныш оказался ещё и не так глуп. Проблема заключалась в том, что свои жалобы он отправлял не на имя Мастера, а непосредственно Совету. В первом случае можно было бы просто замять. Во втором это было исключено.

— Я слышал, что Совет отстаивает своих специалистов до последнего. Даже если речь идет о пьяной драке в трактире, — он немного сменил положение, прислонился затылком к спинке кресла.

Я же хмыкнула снова, но на этот раз совсем не весело:

— Окажись на моём месте мужчина, так бы и произошло. Но Эмерик настаивал на том, что все пошло так, потому что в деревню прислали женщину. Совет создавался мужчинами и для мужчин, за это не могли не ухватиться.

— Ты несколько лет работала наравне с ними. Если не больше их.

На этот раз Кайл говорил абсолютно серьезно, даже как будто задумчиво.

Он и правда не понимал разницы, и в том числе поэтому он стал для меня в свое время… Тем, кем стал.

— Это не имеет значения. Всегда найдется тот, кто скажет, что наличие груди напрямую влияет на качество работы. Единственной женщиной, всерьез работавшей на Совет до меня, была Дани. Они оказались просто не готовы к подобному.

— Она никогда не занималась настолько грязной работой.

Кайл почти перебил, и я качнула головой, не позволяя ему продолжить:

— Она жена Лагарда, и может заниматься чем угодно.

Мне пришлось почти что оборвать саму себя, потому что это стало уже откровенно лишним.

Даже с трижды бывшей леди Нильсон Совет не посмел бы обойтись так сурово, как с просто леди Элисон. И я, и Йонас, и Матиас это понимали, но даже случайно подводить самого Нильсона к этой мысли нельзя было ни в коем случае.

Если бы еще сучьему Мастеру не взбрело в голову притащить его в Совет собственной персоной…

Так или иначе разговор стремительно и как-то незаметно свернул не туда, и с этим срочно нужно было что-то делать. Что угодно, лишь бы не дать ему продолжить эту логическую цепочку.

Слишком давнее прошлое.

— Они хотели изъять лошадей и отказать в довольствии и Матиасу, и Гаспару, пока он пытается учиться. Йонасу пришлось фактически наступить Совету на горло, чтобы отстоять их, — я произнесла это, глядя на огонь в камине, и это тоже далось мне поразительно легко.

Пусть лучше примет за непозволительную жалость к себе и презирает за нее же, чем додумывает лишнее.

— Но не тебя, — Кайл то ли уточнил, то ли подсказал, но таким же ничего не выражающим тоном.

Почему-то именно теперь, после этого, я почувствовала себя свободнее. Самое неприятное еще не было сказано и непонятно оставалось, как повернется, но, как выяснилось, всего-то и нужно было — свыкнуться с происходящим.

Я посмотрела на него, намеренно стараясь поймать взгляд.

Он не отшутился и не сказал, что в своих выводах Совет был недалек от истины, и это уже было… Много.

— Многие из них служили в Совете еще при Мастере Кларке. Некоторые входили в сам Совет.

— Как Кирби.

— Кирби исключение.

— Значит, как Берг.

Я кивнула и убрала за ухо упавшие при этом на лицо волосы.

— Йонас не может слишком сильно давить на них, потому что это сложно. Много лет прошло, и он хороший Мастер, умный, хладнокровный и расчетливый, да ещё и не требует от них денег, но все всё помнят. Они не были довольны положением дел, но так и не отважились на заговор и не сумели сделать того, что сделал он. Они уважают его и опасаются, потому что он непредсказуем, но, с другой стороны, он показал им, что так было можно. Один победоносный и кровавый проход по замку с оружием в руках, и здравствуй, новая власть в Совете.

Кайл усмехнулся едва слышно, но со столь глубоким пониманием, что под сердцем вдруг стало тепло.

Я лишь усилием воли заставила себя не улыбаться, продолжая:

— Он затыкал рот Бергу сколько мог. Убедил Совет в том, что один только Матиас — ценнейшее приобретение, потому что тем самым мы можем плюнуть в лицо церковникам, да ещё и сделать это абсолютно безнаказанно. Но Берга было кому поддержать, и он вывернул все так, чтобы его позиция превратилась в позицию Совета. Учитывая все тонкости, Мастер не мог упорствовать дальше, но ты знаешь Йонаса. Он подобного не прощает. Поэтому на место Берга срочно понадобился ты.

— Ты спишь с ним?

Он спросил спокойно, почти равнодушно, и так же спокойно сменил позу, пристроил руку на подлокотник, а я моргнула от удивления, потому что это было последнее, чего от него следовало ожидать.

— Что это за вопрос?

Кайл качнул головой, соглашаясь, что вопрос и правда неуместен, но он не был бы собой, если бы свернул тему так просто.

— В замке много говорят о том, что он покрыл твой долг из личных средств.

— Но редко вспоминают о том, что я рассчиталась с ним на следующий же день.

Прозвучало чересчур ядовито, как если бы я выражала Кайлу свое недовольство тем, что до его сведения довели не все сплетни.

Глупо.

Однако же не удивительно, потому что наши личные отношения с Мастером оставались личными, а делать красивые жесты он умел. Даже мне показалось, что пол качнулся под ногами, когда он опоздал на очередное заседание, а войдя, бросил в центр стола кошелек.

«Вопрос исчерпан?», — и ничего более.

Навытяжку перед Советом стояла я, но жутко смотреть в тот момент было почему-то на командира Берга.

О нас с Йонасом давно шептались, но совсем тихо, украдкой, по углам.

Бросить в лицо Совету целое состояние лишь ради того, чтобы от меня отстали и я могла сохранить полюбившуюся лошадь… Что могло бы быть однозначнее?

Тем временем Кайл поднялся и подошел к камину, чтобы пошевелить дрова.

— Если у тебя были такие деньги, почему ты не расплатилась с ними сразу? Дело принципа?

Он, сам того не зная, подводил к главному, и я воспользовалась временем, которое ему потребовалось на то, чтобы вернуться в кресло, чтобы собраться с мыслями.

— Я не собиралась им платить. Равно как и отдавать лошадей. Я действительно не думала, что все может зайти так далеко. Кое-что у меня, конечно, было, но даже не половина.

Ещё один короткий взгляд в сторону, а потом я заставила себя снова посмотреть ему в лицо.

— У меня оставалось кольцо, которое ты подарил. И браслет с бриллиантами. За них дали достаточно, чтобы хватило.

Назвать то кольцо обручальным язык у меня так и не повернулся, равно как и уточнить про браслет.

Змея из старинного серебра с чёрными глазами-бриллиантами была его первым подарком. Слишком дорогим, неожиданным, смутившим. Я не просто не расставалась с ней много лет и носила, практически не снимая. Случалось, что даже одежду подбирала так, чтобы она оставалась уместной. Наивно было бы предполагать, что он не вспомнит, но, с другой стороны, он всегда придавал этому так мало значения…

Кайл вскинул брови, выражая вполне искреннее изумление:

— И он взял?

В этом был он весь.

Не насмешка над тем, что я все эти годы хранила и кольцо, и браслет, даже избавившись в порыве злости ото всего остального.

Не ядовитое замечание о том, что так талантливо лишиться этих вещей нужно было ещё суметь.

Ирония и правда получалась горькой, но его интересовало и удивляло только то, о чем он спросил, и от глупого облегчения на меня вдруг навалилась усталость.

— Так я вопрос не ставила. Мне было наплевать на Совет, но если он решил без спроса оплатить мои долги, правильно было отдать. Не его дело, где я взяла эти деньги.

Кайл кивнул дважды, но так медленно, как если бы почти меня не слышал.

— Почему не Лагарды? Для Даниэля это не проблема.

Это был едва ли не первый раз, когда он назвал маркиза по имени, да ещё и говорил о нём без насмешки, и я невольно улыбнулась.

— Он предлагал. Но мне не хотелось до конца жизни работать нянькой для их детей.

— Да, я слышал, что эти дети им до определённой степени дороги.

Моя улыбка на секунду, но стала шире, хотя поводов к этому, кроме такой знакомой интонации, и не было.

— Дани предлагала мне забрать Гаспара и уехать к ним. Она считает, что мы что-нибудь придумали бы. Но это самый плохой вариант. Не говоря уже о том, что она снова беременна.

— Третий раз?

— Второй. Томас сын Агаты.

Мы замолчали, глядя друг на друга и одновременно поняв, что говорим о странных вещах.

Кайл отмер первым.

— Значит, всё из-за него и ради него.

Он вытянул ноги, принимая откровенно расслабленную позу, и от недавнего удивления не осталось и следа. Лишь лёгкая задумчивость.

Зато высказанное им предположение совершенно точно было очередной провокацией, — уже третьей за этот разговор, но снова не неожиданной.

— Он лишился всего из-за меня. Я обещала ему новую жизнь, такую же интересную, как моя.

— Уверен, он в полном восторге от того, что сейчас видит.

Ответить на это мне было нечего. Тем более я не могла это опровергнуть.

Кайл же посмотрел на огонь через плечо, а потом снова повернулся ко мне.

— Ты могла забрать ребёнка. Эмерик не только заплатил бы тебе, но и накинул сверху за такую услугу. Младенец, мальчик, да ещё и от такой матери, — Совет простил бы все грехи разом.

Мы снова думали одинаково, но эту очередную улыбку лучше было спрятать.

— В нужный момент это не пришло мне в голову, а в море менять что-либо было поздно. К тому же, ты сам сказал, и для него, и для Жизель все сложилось к лучшему.

Я снова не споткнулась на её имени, а взгляд Кайла наконец немного прояснился.

— Надеюсь, что так.

Если и было что-то, о чем он умолчал, я не считала себя вправе спрашивать.

На историю с кольцом он отреагировал лучше, чем можно было надеяться.

Во всех смыслах.

И всё равно под рёбрами протянуло старой, — фантомной, — болью. Судя по этой реакции, я и правда застряла в прошлом, которое поросло для него быльем.

А впрочем, это давало мне возможность говорить об остальном свободнее.

— Почему ты не сказала мне?

Кайл спросил все-так же спокойно, коротко, проявляя лишь умеренное любопытство, но я всё равно помедлила с ответов, ожидая, что он продолжит. Любым уместным или не слишком способом даст понять, что шутит.

— Как ты себе представляешь, чтобы после всего я ещё просила у тебя денег взаймы?

— Да, действительно, — он неопределённо и очень тихо хмыкнул, но я постаралась не обращать на это внимания.

Прошлое лето если не перечеркнуло, то испортило многое из того, что было, и забывать об этом не следовало.

Лучше всего было бы просто ещё раз поблагодарить, встать и уйти, но если уж я начала, стоило сейчас закончить. Не откладывая на потом.

Дрова в камине уютно потрескивали, и я в очередной раз посмотрела на них, прежде чем перевести взгляд обратно на Кайла.

— Я собираюсь покинуть Совет весной. Когда дороги высохнут, а Гаспар сдаст свой экзамен.

Эта новость должна была если не порадовал его, то хотя бы снять некоторое напряжение между нами.

Сама я едва ли чувствовала бы себя абсолютно спокойно в компании человека, от которого, как выяснилось, можно ожидать неприятных сюрпризов.

Кайл же снова сфокусировался на мне, хотя до того смотрел куда-то в пространство и думал о своём.

— Он знает?

Хороший получился вопрос, — понимай как нравится.

— Если ты о Гаспаре, то нет. Ему вообще не нужно об этом знать.

— Думаю, он очень расстроится, — Кайл в очередной раз сменил позу, немного подался вперёд, и мне показалось, что с трудом сдержался от того чтобы растереть лицо ладонями.

Этого тоже не нужно было замечать. Тем более не стоило ни о чем спрашивать.

— Это лучше, чем броситься вслед за мной. Даже если он не захочет оставаться при Совете, у него уже будет всё, что нужно для того, чтобы жить самостоятельно и в своё удовольствие.

Второй вариант этого «он» я собиралась упустить просто из вредного упрямства, но Кайл мне такого шанса не оставил:

— Йонас?

Оставалось только дёрнуть плечом, как будто это вовсе ничего не значило:

— Скажу за пару часов до отъезда. Удерживать меня он точно не станет. Но насколько этот план станет возможным сейчас напрямую зависит от тебя.

То ли тени плясали так причудливо, то ли в его глазах добавилось той первозданной тьмы, что приводила меня в такой восторг прежде.

И сейчас. Но об этом думать было точно ни к чему.

— Я ведь уже согласился помочь с Бергом.

— Плевать на Берга, — теперь я могла себе позволить поморщиться при одном упоминании этого имени.

— Тогда каким образом?

Всё тот же умеренный интерес, но он и правда не понимал.

— Ты хотя бы краем глаза заглядывал в Устав?

— Зачем? Всё, что мне нужно знать, расскажешь ты или Йонас.

Я всё же рассмеялась и облизнула постыдно пересохшие губы.

— В таком случае, рассказываю: сумма моего вознаграждения за эту работу будет напрямую зависеть от тебя. Как старший и ответственный за успех специалист в конкретном деле, ты получишь всю сумму и будешь самостоятельно определять мой процент. Обычно тридцать — это максимум за безупречно проделанную работу, старание и полезную инициативу. Переданная мне сумма в любом случае будет озвучена и сверена с твоим отчетом. Если она окажется соразмерной и составит десять процентов и более, у меня появится перспектива получить еще какую-то работу до конца зимы. Недорогую и несложную, но по моему профилю. Как ты понимаешь, я собираюсь убраться как можно быстрее и дальше, и деньги мне понадобятся. Поэтому мне нужно, чтобы этот отчет был правдивым и идеальным. Это значит, что в нем не должно оказаться никаких сомнительных расходов на дорогие вещи, в которых не было необходимости. Что касается возмещенных мною расходов на содержание Искры, перед отъездом я все пересчитаю сама, но в официальные бумаги это должно быть внесено твоей рукой.

Пока я говорила, Кайл немного опустил голову, и на этот раз слушал по-настоящему внимательно.

Едва ли он забыл о такой маленькой детали, как необходимость писать отчет, но заниматься подобным точно не любил. Почти так же сильно, как отчитываться за свои поступки перед кем бы то ни было.

— Что значит “возмещенные расходы”?

Он действительно был сосредоточен на услышанном и поинтересовался настолько всерьез, что на этот раз мне и правда стоило определенного труда сдержать даже самую мимолетную улыбку.

— Ты оплатишь работу конюха из нашего бюджета, и эта работа будет предполагать уход за двумя лошадьми. Так должно быть, чтобы не возникало лишних вопросов и репутация организации не пострадала. Но Искры нет на балансе Совета, поэтому все, что причитается ей, оплачиваю я. Итоговую сумму нужно будет поделить пополам и составить отдельную справку о том, что я компенсировала свою часть полностью и своевременно. Я подготовлю для тебя черновик, его нужно будет просто переписать до того, как ты пронумеруешь страницы.

Кайл поднял взгляд, и на секунду мне стало почти что дурно.

Ведь не мог же он истолковать мои слова как завуалированную просьбу о том, чтобы завысить процент?

Если так, это следовало прояснить сразу, и я качнула головой, не дав ему даже начать, и немного подалась вперед, сцепив руки в замок.

— Если коротко, между нами не должно быть никаких разногласий. Ты командуешь, я подчиняюсь. Обещаю, что никаких неприятных странностей больше не будет.

Он откинулся обратно на спинку кресла так медленно, как если бы собирался спросить, почему должен мне верить.

Было бы обидно, но, Нечистый побери, справедливо. Вот только убедительного и в то же время приличного ответа на этот вопрос у меня заготовлено не было.

— Ты всё равно не объяснила, почему нельзя просто принять это, — Кайл небрежно кивнул на лежащий на столе мешочек. — Как подарок? Никто ведь не станет досматривать твои личные вещи. Или нет?

Этот вопрос был задан тоже абсолютно всерьёз, но интересоваться, слушал ли он меня вообще точно не стоило.

Никаких разногласий, ничего личного. Я секундой ранее это ему пообещала.

Чтобы ненароком не нарушить собственное слово, нужно было немедленно заканчивать, и я поднялась, зачем-то провела ладонями по подолу халата, расправляя.

— Потому что мы напарники. Едва ли ты преподнёс бы нечто эквивалентное Хольцу или Люку, или они тебе. Я правда очень очень признательна, но давай держаться в отведённых рамках.

Сесиль Мерц оказалась изумительно красива.

Полное отсутствие косметики и тяжёлый отпечаток огромной непоправимой утраты на лице выдавали её возраст, и, сидя напротив неё за чайным столиком, я с некоторым удивлением обнаружила, что ей нет и тридцати лет.

В моём представлении, эта женщина должна была оказаться старше, дурнее, более робкой.

Сесиль же смотрела на меня круглыми и очень красивыми карими оленьими глазами, и в этих глазах теплится огонь, который нельзя убить никакими бедами.

Не огонь. Сама Жизнь.

— Это щедрое предложение, леди Нильсон. Я бы даже сказала, вопиюще щедрое.

Вместо классического чёрного, она отдала предпочтение темно-серому цвету в одежде, а её каштановые волосы были собраны на затылке в гладкой пучок.

Никакого показного траура, лишь минимально соблюденные, чтобы не распускаться, приличия, но в её доме пахло горем.

Этот запах был едва уловим, но пропитал воздух, заставил его застыть, а гостей — говорить тише и держать спины прямо.

Я очень давно не встречала ничего подобного, не видела подлинной скорби, вызывающей уважения одной только своей полнотой.

— Это всего лишь бумага.

Сесиль подняла взгляд, перевела его с лежащей на её коленях папки на моё лицо, и, кажется, только теперь увидела меня по-настоящему.

— Но ваш супруг?..

— Леди Элисон едва ли смогла бы составить этот документ без участия своего супруга. Не будь дурой, Сеси. Подписывай, — Женни даже не прошептала это, а скорее прошипела, а потом поднесла к губам сигару.

Её поведение в доме вдовы Мерц стало для меня ещё одним открытием.

Даже после нашего странного разговора на приёме я пребывала в уверенности, что, напросившись к Сесиль, она станет держаться тихо и незаметно, подавать едва слышные реплики и всего лишь переждать наш разговор в дальнем углу.

На деле же Женевьева курила у окна с хозяйским видом, и делала это явно не в первый раз.

Немыслимо для доброй женщины в приличном обществе.

Вдова обожгла её взглядом, но ничего не сказала, только снова посмотрела на меня.

— Признаться, мне неловко. Я понимаю, как глупо отказываться, но…

Людвиг оказался приятным и хорошо воспитанным ребёнком. Когда мы вошли он, выглянул в холл, вежливо поздоровался и поднялся на второй этаж, чтобы побыть с сестрой.

Не удосужившись спросить Женни заранее, я пребывала в уверенности, что внебрачный сын не намного старше её законнорожденной дочери, но на вид мальчику было не меньше двенадцати лет.

Девочке, судя по забытым в гостиной вещам, не было и трёх, и об этом стоило узнать поподробнее.

Сейчас она очевидно думала о них обоих. О том, насколько их будущее может пострадать из-за рамок приличия, мешавших ей просто взяться за перо.

— Перестаньте. После смерти мужа вы лишились источника дохода. Так вышло, что он попал в наши руки, и это будет справедливо, — чтобы смазать прежде всего её неловкость я потянулась к чашке с чаем.

Для Кайла подобные разговоры были сродни пытке.

Для меня, впрочем, тоже, но из моих уст даже самая неловкая формулировка должна была вызвать больше доверия, и так оно и произошло.

Сесиль сделала неловкую попытку улыбнуться. Уголки её губ дрогнули и тут же снова опустились вниз, но это была уже вполне живая реакция.

— Смешно. Йозеф хотел, чтобы дело стало семейным. Он говорил, что ещё год, может быть, два, и Людвига пора будет приобщать к нему. Я попрощалась с этой мыслью, когда его похоронили, а теперь вы приходите… с этим.

Она сама давала мне повод, и не воспользоваться им было глупо.

— Вы полагаете, его планы кто-то нарушил?

Это было подло и настолько грубо, что даже Женни опустила руку с сигарой, но, отметив это движение краем глаза, я не стала на неё смотреть.

Злоупотреблять тем фактом, что вдова чем-то мне обязана, было низостью, и все мы это понимали, но, учитывая количество покойников, мне было не до её терзаний.

Сесиль поморщилась, — видимо, вспомнила что-то, что причинило ей боль.

— Смерть нарушила. Такого никогда… не ждёшь.

В её глазах не выступили слезы, а выражение лица не изменилось, но от того, что прозвучало в голосе, у меня на секунду передало горло.

Она не оплакивала своего Йозефа, как оплакивают мужей порядочные вдовы. С большой долей вероятности, ей здорово досталось от местных сплетниц во главе с Матильдой за то, что не пыталась вслед за гробом броситься в его могилу и не рыдала до ночи, катаясь по кладбищенской земле. Дом не был уставлен его портретами, в с зеркал уже сняли чёрные занавеси.

Её горе было просто осязаемо. Тяжёлое, уродливое, как и всякая настоящая беда, оно не требовало сомнительных и зрелищных подтверждений.

И тем не менее в её доме мне почему-то дышалось легче, чем в собственном.

Проснувшись слишком поздно и с чудовищно тяжёлой головой, я не только не позаботилась о защите, которую собиралась поставить, а едва успела собраться к тому моменту, когда Женевьева позвонила в дверь.

Теперь, сидя в пропитанной чужой стылой скоростью гостиной, я только начинала приходить в себя, и вежливость оказалась последним, на что мне хотелось обращать внимания.

— Поймите меня правильно, Сесиль. Я не собираюсь совать нос в ваши дела или бередить раны, но если Йозефу кто-то угрожал, это может быть опасно и для вас, и для ваших детей тоже. Мы найдём способ защитить вас.

На этот раз улыбка вдовы обозначилась отчётливее.

— Вы говорите прямо как…

Она осеклась, посмотрев в лежащие на её коленях бумаги, зачем-то погладила их ладонь.

Они явно занимали её больше, чем что бы то ни было, но в руках она себя держала превосходно.

— Как кто? — я спросила чуть слышно, чтобы не вырывать её из этой задумчивости слишком резко.

Ей явно было, что рассказать. Вопрос заключался лишь в том, чего она на самом деле боялась — той опасности, о которой не решалась говорить, или…

— Как здравый смысл, при всей видимости, — Женни подошла и опустилась в до сих пор пустовавщее кресло.

Она казалась не взволнованной, а откровенно раздраженной, и я подметила очередной тревожный взгляд, брошенный ею на дверь.

Кроме нас, детей, кухарки и горничной, в доме никого не было, и всё же Женевьева как будто кого-то ждала.

Уж не властавденго ли из гроба главу семейства?

Вдова снова посмотрела на неё, — быстро, как будто предупреждая, — а потом качнула головой.

— Я не знаю, что вам сказать. Если Йозефа и пытались напугать, он со мной этим не делился. Да и кому было заниматься подобным? Он был… хорошим человеком.

Это «был» встало у нее в горле комом, и совсем ненадолго, но я сумела почувствовать.

Отчаяние, беспомощность, леденящий душу и мешающий вдохнуть страх. Не за себя, не за будущее детей, а перед тем, что она никогда больше его не увидит.

Этот отголосок чужих чувств оказался настолько ярким, что мне пришлось спешно поставить чашку.

Когда на второй день нашего знакомства Гаспар предположил, что я могла овдоветь, я посмеялась над этим просто потому, что сама мысль показалась мне абсурдной.

Злой, раненый, чудовищно уставший, Кайл всегда оставался… Кайлом.

Даже в те редкие периоды, когда у нас не было ни гроша, а ночевать приходилось не на постоялых дворах, а украдкой в чужих амбарах.

Даже когда мы ссорились так, что случайные двери в случайных домах едва не слетали с петель от хлопков.

Смывая с него кровь и присыпая порошком опасно глубокие раны.

Я никогда всерьёз не думала, что могу остаться без него.

Ввязываясь в самые опасные и кровавые авантюры, я не предполагала, что он может погибнуть. Что его может просто… не быть.

Сама мысль об этом была нестерпима — тогда, сейчас…

Время в этом плане ничего не изменило.

Скорее, прямо наоборот.

Это было хуже, чем умереть самой.

На моём лице, по всей видимости, что-то отразилось, потому что взгляд Сесиль стал темнее и пристальнее.

Женевьева молчала, а она поднялась, прижала бумаги к груди и прошла к секретеру из тёмного дерева.

— Простите меня, я не хотела пугать вас. Это вечная проблема и трудность при общении с вдовами.

Ирония в ее голосе была сдержанной, но вполне здоровой, и от нее я почувствовала себя еще глупее.

— Вы меня не напугали.

— Перестаньте. Это нормально — бояться. Даже если вы не зависимы финансово… кА впрочем, это еще хуже, — Сесиль пожала плечами, а после опустила перо в чернильницу и поставила подписи на обоих экземплярах. — Передайте мою благодарность графу Нильсону. Едва ли он в ней нуждается, но вы все равно передайте.

Вообразив себе лицо означенного графа в момент, когда он эту благодарность получит, я едва не засмеялась, но вовремя успела обойтись лишь сдержанной улыбкой.

— Вы правы, но я передам.

Она не ошиблась, и это тоже было интересно.

Если покойный Мерц в аналогичной ситуации поступил бы так же…

Я мало знала тех, кто в принципе так бы поступил.

Сесиль тем временем вернулась на своё место, вернула мне закрытую папку с бумагами, оставив свой экземпляр лежать рядом с чернильницей.

Внезапно возникшим между нами пониманием следовало воспользоваться, и, позволив ей сделать выдавший её с головой большой глоток, я спросила прямо:

— Вы уверены, что Йозеф умер своей смертью?

Вдова медленно подняла на меня всё такие же чистые глаза.

При большом желании мой настойчивый интерес вполне мог быть оправдан. В конце концов то, что пусть пока и в теории, но могло погубить её мужа, теперь принадлежало моему.

Подобного объяснения должно было бы хватить, если бы Сесиль разозлилась и указала мне на дверь.

Однако она не только не сделала ничего подобного, но и не стала выкручиваться с помощью ничего не значащей светской формулировки.

Вместо всего этого она посмотрела на Женни — пристально, советуясь с ней этим взглядом.

Нечто в этом роде следовало предположить, когда Женевьева без спроса закурила сигару её мужа в её доме, и всё же получилось впечатляюще.

На всякий случай не двигаясь, я ждала, до чего они таким образом договорятся, но предпринять что-либо ни одна, ни другая не успели.

Тяжёлая входная дверь хлопнула, и почти сразу же в гостиной появилась пожилая дама.

Она была старше Матильды, или её составило горе, но чёрное траурное платье на ней и аккуратная высокая причёска не давали усомниться в том, кто здесь чувствует себя хозяйкой.

— Что здесь происходит? — взгляд вошедшей задержался на мне.

На мою удачу, убивать им она не умела, поэтому оставалось только подняться ей навстречу и подождать, пока меня представят.

— Это леди Нильсон, матушка, — на долю секунды опешившая Сесиль вскочила, а вслед за ней встала и Женевьева.

На неё старшая леди Мерц, — а это была, по всей вероятности, именно она, — не обратила вовсе никакого внимания, но глаза её опасно сузились.

— И вы посмели явиться в этот дом?

Она не просто не кричала, вовсе не повысила голоса, но ярость и возмущение в нём были настоящими.

— Что ещё вам от неё нужно?

— Леди Маргарет, прошу вас, — Женни заступила ей дорогу, и леди медленно, как будто сдерживалась с огромным трудом, развернулась к ней.

— Это ты её привела. Мне следовало догадаться, что ты что-нибудь такое сделаешь.

— Маргарет, пожалуйста, — Сесиль так и не подняла головы, но в её голосе прозвучала сталь, которой я бы не заподозрила.

Она заметно побледнела, а на щеках от стыда за эту сцену вспыхнул лихорадочный румянец, но это не мешало ей настаивать на своём.

— Ты не так поняла.

— Нет, милая. Боюсь, не поняла ты, — леди Маргарет развернулась обратно ко мне.

Если бы они вдвоём не стояли у неё на пути, с большой долей вероятности, она вцепилась бы мне в волосы, и это было бы точно не забавно.

Подраться с пожилой матерью почившего владельца банка… Даже Кайл с его красноречием едва ли подберет достаточно изящную форму ровку для отчета.

— Вон. Убирайтесь! — Маргарет почти зашипела.

Прежде чем я или Сесиль успели ответить, Женни бросилась ко мне и, схватив за руку, потянула к выходу.

— Идёмте, леди Элисон.

На улице в лицо ударил ледяной колючий ветер, успевший подняться за то время, что мы провели в доме, и, застегивая плащ под горлом, я одновременно неловко прижала папку локтем, не давая бумагам разлететься.

— Я полагала, что у вас суровая свекровь.

Ничего подобного, конечно, говорить не следовало, но Денни посмотрела на меня с таким беспокойством, что эта вольность в ней просто потонула.

— Маргарет не плохая. Она становится грозной, когда думает, что Сесиль нужно защищать.

Мы свернули за угол и Женевьева остановилась, чтобы спокойно застегнуть свой плащ, который лишь запахнула, сбегая по лестнице.

Я оглянулась, хотя дом Мерцев уже скрылся из виду.

— Вы говорили, что она не приветствовала этот брак.

— Разумеется. Женщина с ребенком сомнительного происхождения, — Женни пожала плечами и перехватила папку, чтобы я тоже могла привести себя в порядок. — Но потом Маргарет ее узнала. Йозеф очень любил жену. К тому же, он признал Людвига своим сыном. Ей ничего не оставалось, кроме как попытаться понять, что он в ней нашел. И она поняла. Простите, мне жаль, что получилось так.

Глядя мне в глаза с идеальным и абсолютно искренним сожалением, она лгала, потому что жаль ей ни секунды не было. Более того, она ждала Маргарет и заранее знала, как та отреагирует на мое появление.

Сделав вид, что не заметила, — я и без того позволяла себе с ней опасно много, — я кивнула на противоположную сторону улицы:

— Хотите зайти к мадам Мод?

— Вы точно знаете, где найти хороший ужин, — Женни улыбнулась ярче, как будто почувствовала, что я не верю в ее раскаяние и, затаив дыхание, пережидала опасный момент. — Я бы с радостью, но, боюсь, мне пора идти. Вы найдете дорогу сами?

— Мне уже пора её запоминать, — я, улыбнулась ей приятнее, отпуская.

Акцентировать внимание на всех неровностях в том, что она говорила и делала, было пока не время, но ещё больше мне хотелось дождаться инициативы от неё.

Женни точно было, что мне сказать.

Вопрос лишь, в каком качестве.

Трактирщица встретила меня как родную, но, как ни странно, в этом не было радостной приторности, свойственной профессиональным торгашам.

Мы даже мило поболтали, пока готовился мой заказ.

Как выяснилось, мой уважаемый супруг успел заглянуть и к ней, и произвёл самое приятное впечатление.

Кайл всегда заводил врагов несоизмеримо быстрее, чем союзников.

Ранние северные сумерки уже начали опускаться на Фьельден, и по пути к дому я думала о том, что враги эти, по традиции, должны были быть влиятельными и интересными.

Я же впервые оказалась на задании, не имея возможности носить оружие открыто.

Жене столичного графа ни при каких обстоятельствах не полагался пистолет, тем более такой приметный, как оружие Совета. Он не был решающим фактором и в случае опасности ничего бы не изменил радикально, но все же пуля иногда оказывалась быстрее при том, что требовала меньшей концентрации.

Над этим имело смысл подумать и… Нечистый побери все на свете, обсудить с Кайлом.

Даже придя в Совет, я ни разу не работала под чьим-то руководством — не доверяя мне, Йонас не пытался меня унизить, — и в очередной раз необходимость отчитываться и оговаривать каждый свой возможный шаг порождала глухую злость под горлом.

Окажись на месте Кайла кто угодно другой, было бы и правда плохо.

Еще хуже, если быть точной.

Сесиль Мерц совершенно точно было, что мне сказать, и специалист Совета мог бы потребовать ответов. Даже от Маргарет.

Леди Нильсон не могла.

Возле дома Уортенов царило некоторое оживление — несколько мужчин и женщин стояли у лестницы, а вдова вышла к ним.

Они говорили негромко, но при моем приближении и вовсе замолчали, хотя я и не проявила к ним ни капли сколько-нибудь заметного интереса.

Похороны, конечно.

Договариваясь с Габриэлем о встрече, я не подумала о том, что они должны состояться завтра.

Выходит, Женни и правда спешила по делам.

Все до единого поминальные обеды оказывались чудовищно скучным мероприятием, но конкретно этот обещал стать возможностью. Сэмюэль Готтингс однозначно там будет, и лучшего повода познакомиться с ним пока просто не придумать.

Разве что напроситься с Кайлом в банк в качестве секретаря, но я слишком хорошо знала, почему и в какой именно форме он мне откажет.

“Занимайся своим делом”, - станет исчерпывающим ответом.

И, если подумать, правильным.

Пока один заводит нужных врагов, другой может взглянуть на них изнутри. Для того и придумали работу в паре под прикрытием.

Ожидая увидеть временно свой дом темным, я даже сбавила шаг, когда заметила слабый свет в окне.

Кайл уже вернулся, и даже вышел в холл, как только я закрыла за собой дверь.

— Как прошло?

Он не то чтобы намеренно опустил приветствие, хотя утром мы и не увиделись, а просто продолжил начатый прошлым вечером разговор.

— Любопытно, — я протянула ему попку и пахнущий запеченным мясом сверток из трактира. — Вдова все подписала, хотя и не сразу. Просила передать тебе самую сердечную благодарность.

— Передай ей при случае, что я был очень тронут, — он ответил немного невпопад, потому что, не выпуская из рук сверток, попытался заглянуть в документы.

Забрав обратно наш ужин, я пошла в кухню, точно зная, что он последует за мной.

— Ты знал, что Мерц признал внебрачного сына своей жены? Еще пара-тройка лет, и юноша станет вполне способен думать самостоятельно. Женевьева говорит, что он не успел посвятить мальчика в дела, считал, что пока рано. Но все это значит, что у Йозефа были наследники, помимо ничего не понимающей в банковском деле жены. Зачем тогда она продала его?

— Полагаю, ей кто-то помог, — Кайл остановился у стола, с непонятной задумчивостью наблюдая за тем, как я устраивала нашу еду, куда придется. — Кто-то, кто посетил ее незаметно. Возможно, очень поздним вечером. И надавил достаточно умело, чтобы она подписала все, что должна была подписать.

Очевидный вопрос висел в воздухе, и я не усмотрела проблемы в том, чтобы задать его вслух:

— Йонас?

По каким-то причинам Мастеру было важно это дело.

Большие деньги — да.

Принадлежащее Совету прибыльное дело в противоположном от столице конце страны — трижды да.

Кайл был едва ли не единственным, кому он готов был бы довериться в столь щекотливых вопросах, но если для самой работы требовался специалист его уровня…

При мысли об этом я начинала скучать по своему лежащему в ящике пистолет еще сильнее.

— Нет, вряд ли. Слишком дорого и хлопотно. Судя по тому, что я успел увидеть, оно того не стоит.

Налив воды во все ту же простенькую кружку, Кайл сделал несколько мелких глотков, а потом посмотрел в окно.

За окном был ранний вечер, невысокий кованый забор, огораживающий дом с трех сторон, пустырь и лес вдалеке.

— Насколько успела понять я, она склоняется к тому, что Йозефа убили, — Я проследила этот взгляд и от вида этого пейзажа в груди начал рождаться приятный холодок. — Его или запугивали или шантажировали, и Женни Готтингс об этом знает. Они явно решали, стоит ли говорить мне.

— Значит, рано или поздно скажут, — Кайл допил остатки воды и кивнул мне. — Идем.

Папку с бумагами он бросил там же, в кухне на столе, как будто утратил к ней всякий интерес.

Я была почти уверена, что увижу очередную, в которой обнаружится очередной неоднозначный документ, но вместо того, чтобы направиться в кабинет, он переставил в холле канделябр так, чтобы свет было видно с улицы, захватил оба плаща и пошел к черному ходу.

Эту дверь я до сих пор не обнаружила, хотя и осматривала дом, — она оказалась превосходно скрыта за широким выступом в стене между лестницей и кладовой.

Ключ уже был вставлен в замок, и тот даже не скрипнул, хотя им много лет не пользовались.

Стоило ли мысленно поблагодарить Женни и за это тоже?

Или здесь она как раз была ни при чем?

Мы вышли с противоположной от центрального входа стороны, и Кайл заботливо придержал круглогодичный плющ, чтобы тот не хлестнул меня по лицу.

За ним этой двери и снаружи видно не было, как не было и никаких ступеней или характерно протоптанной дорожки.

Идеальный способ выбраться из дома или попасть в него незамеченным. Пусть для этого и потребуется пересечь пустырь…

Я обернулась и подняла голову, чтобы проверить еще одно свое предположение, и едва не улыбнулась, когда оно подтвердилось.

Практически над этой дверью, лишь чуть правее было окно спальни, которую теперь занимал Кайл.

Плющ и широкий выступ под подоконником, вид на густой и древний лес.

Кто бы и с какими мыслями ни строил этот дом, он многое продумал.

Калитка в заборе тоже обнаружилась быстро и открылась столь же бесшумно, хотя и слышать даже малейший скрип было некому. Людей вокруг не было, а прямо за пустырем начинался пролесок. Тот самый, через который мы с Женевьевой шли к кладбищу — дорога начиналась чуть дальше, и на нее удобнее было бы попасть, выйдя через парадную дверь.

Посмотрев под ноги, чтобы ненароком не споткнуться, я с некоторым удивлением обнаружила, что дорога тут была не одна.

Та, через которую мы направлялись к деревьям, оказалась шире кладбищенской, но заросшей и давно заброшенной.

Значит, не всегда этот дом стоял на окраине.

Или намеренно был построен именно тут, когда в дороге пропала надобность и стало ясно, что Фьельден будет расширяться в другую сторону.

В том, куда именно мы идем, сомнений у меня уже не оставалось, и пробравшись через густой и колючий кустарник, я двинулась к дороге.

Добропорядочным соседям и правда не стоило видеть, как мы прогуливаемся в сторону кладбища, когда дело идет к ночи, да еще и без фонаря, но и разбить лицо в незнакомом лесу, а потом тратить время на приготовление мази мне тоже не хотелось.

— Не туда, — Кайл осторожно, но достаточно настойчиво поймал меня за локоть. — Здесь слишком оживленно.

Он очень своевременно увлек меня обратно в тень деревьев, потому что почти сразу же по дороге проскользнула закутанная в черный плащ фигура.

Это явно была женщина, и она почти бежала на кладбище.

Сама не зная, зачем, я проводила ее взглядом, и очень скоро беззвучно засмеялась, — успевшая удалиться настолько, что почти пропала из виду, фигура замерла, а потом метнулась в лес. Спустя еще пару минут на дороге показался еще один человек, но идущий в противоположную сторону, к городу.

— Твою мать…

— Завтра похороны. За ночь нужно многое успеть, — Кайл ответил совсем тихо, и мне не нужно было его видеть, чтобы представить выражение лица.

Происходящее его забавляло, а меня почти пробрал отвратительный озноб, потому что полушепот над самым ухом вызывал неуместные и ненужные чувства.

Вроде желания сделать совсем маленький шаг назад и упереться в него.

— Нам туда, — он снова коснулся моего локтя, предлагая следовать за собой, и пошел в противоположную сторону, глубже в лес.

Вечер еще не был поздним, но среди деревьев уже стояла почти непроглядная темнота. Стараясь одновременно не споткнуться и не потерять Кайла из виду, я пару раз была вынуждена дернуть его за капюшон плаща, без слов прося сбавить темп.

Этот лес ощущался непривычно. Понадобилось лишь немного углубиться в него, по сути, даже не удалиться от человеческого жилья, и он уже стал тяжелым и холодным, могучим и требующим либо беспрекословного подчинения, либо доказательств тому, что заслуживаешь его отклика.

Мне лишь раз доводилось видеть нечто подобное, и из того, другого леса, я вернулась с пулей в животе и удивлением тому, что вернулась вообще.

Деревья, через которые мы пробирались, строго говоря, еще даже не были лесом, но и сюда, как выяснилось, не следовало сходить без должной подготовки.

Как много всего интересного должно при этом таиться в самом лесу…

Я почти потеряла счет времени и перестала понимать, где именно мы находимся. Помнила лишь, что пустырь, через который мы пришли, остался справа, но и это могло оказаться обманом, потому что тьма сгустилась еще сильнее — настолько что почти начала забивать легкие вместо воздуха.

То ли ветка, то ли камень все-таки подвернулись под ноги, и я не глядя протянула руку в ту сторону, где должен был быть Кайл.

Ка удачу, он именно там и оказался, и я успела схватиться за его плечо и не упасть.

— Здесь не слишком удобно гулять на каблуках и в платье, — жест, которым он меня подхватил, оказался безукоризненно галантным, а веселье в голосе очевидным.

— Спасибо, что вовремя предупредил, — я одернула запутавшийся в репейнике плащ, и только после развернулась к нему. — С каких пор ты начал видеть в темноте как кошка?

Все дальнейшие вопросы потонули в еще более плотной тьме, скрывшей его взгляд.

Она легла на лоб тенью, скрыло лицо до кончика носа, но уголки губ у него дрожали так, как если бы он готов был прямо сейчас залиться хохотом.

— Это можно квалифицировать как намеренное издевательство над подчиненным.

— Значит, напишешь на меня докладную.

Дыхание перехватило, потому что второй раз за одни сутки я не могла так сразу найти, что ему ответить, а Кайл повернулся, указал мне коротким кивком на что-то впереди.

— Кстати, мы пришли.

Сначала я не увидела совсем ничего, кроме густой поросли чего-то непонятного и широколистного, а потом наконец убрала руку с теплого плеча и сама пошла вперед, потому что мы оказались на кладбище.

В этой его части никого не было, а могилы оказались настолько старыми, что о их наличии могли свидетельствовать только оставшееся пустоми места, на которых они когда-то были, и собственные ощущения.

Пробираясь между ними, я придержала подол и плащ, чтобы ненароком не оскорбить никого из местных обитателей, и, найдя подходящее место, чтобы остановиться, подняла взгляд на церковь.

Отсюда она казалась еще более старой и покосившейся, а постоянно находящаяся в тени стена выглядела почти черной.

Теперь стало понятно, почему воздух в лесу был таким плотным — здесь правили мертвые, и право их было настолько неоспоримо, что люди интуитивно не решались забредать сюда по своим сомнительным делам.

Тем немногим, кто решился попробовать, это явно обошлось слишком дорого.

— Туда, — проход был узким и совсем заросшим, поэтому Кайл снова остановился за моей спиной и указал на церковь.

Мимолетного взгляда через плечо мне хватило, чтобы отметить, насколько преобразилось его лицо.

Это были не радикальные перемены, но черты как будто заострились. Он стал собраннее, живее, подвижнее.

Эта сосредоточенность была для него инстинктивной, но вместе с тем он был спокоен, как может быть спокоен лишь человек, оказавшейся в хорошо знакомой ему среде и знающий, чего может ожидать.

В таких местах он умел договариваться едва ли не быстрее, чем договаривался с людьми, и мне всегда нравилось смотреть на подобное. Это завораживало, о не пугало. Напротив, заставляло тянуться ближе.

Мы в молчании дошли до почерневшей от времени и плесени стены, но, как ни странно, ожидаемый запах гнили не ударил в нос.

Зато в глаза бросилось кое-что другое.

Я снова перехватила раздражающий подол, чтобы опуститься на корточки и рассмотреть следы на земле ближе.

— А это еще какого Нечистого?

Начерченный на земле круг старательно затерли сапогами, но общие очертания еще можно было разглядеть.

После первого же дождя от него ничего не останется, значит, работали на этом месте совсем недавно.

Я задержала ладонь над землей и постаралась выровнять дыхание.

На кладбище должно было хорошо чувствоваться, но выходило наоборот.

Ритуал определенно оказался успешным, но какого толка был этот ритуал…

Сквозь мастерски накинутый на работу непрогляд она проступала лишь редкими мазками.

Пара знакомых символов, которые можно было использовать и трактовать как угодно.

Я подняла глаза на Кайла, ожидая объяснений, а он протянул мне руку, предлагая опереться на нее, поднимаясь.

Как выяснилось, он не отошел и не отвлекся, но наблюдал за мной, не комментируя и не поторапливая.

— Так не видно.

Признаваться в этом было досадно.

Будь я одна, это заставило бы разве что поморщиться и вернуться домой за сумкой, ожидающей своего часа на дне короба с одеждой.

Более того, я в принципе не стала бы заниматься без нее ничем подобным, потому что помнила и трезво оценивала свои пределы.

Однако в присутствии Кайла это было плохо.

Он должен был бы сказать, что это печально. Что я потеряла нюх. Что мне следует работать над этим больше и лучше.

— И не должно быть. Тот, кто это сделал, хорошо постарался, чтобы замести следы, — вместо всего этого он привлек меня чуть ближе, чем следовало, а потом развернул лицом к кладбищу. — Попробуй еще раз.

Церковь была построена на небольшом пригорке, и с места, на котором мы сейчас стояли, стало по-настоящему видно, насколько это кладбище было большим.

Большим и старым.

Если постараться, тут наверняка можно найти захоронения, оставшиеся с тех времен, когда о Безликом Боге и Плачущей Богине еще и не слыхивали, и всем здесь заправляла суровая Фэрэй.

У меня ненадолго захватило дух от того, что я видела, но любоваться и проявлять интерес было не время.

Закрыв глаза, я постаралась дышать глубже и медленнее, отстраняясь ото всего суетного.

Зная, что за спиной стоит тот, кто не пропустит опасность и не подставит, делать это было много легче.

И все равно — тяжело.

Даже когда восприятие обострилось, а гомон мертвых голосов, — от криков до злобного шипения, — зазвучал отчетливее, я все равно не могла разглядеть детали.

Местные обитатели были слишком растревожены.

К ним резко заглядывали чужаки, в особенности, живые.

Кто-то был возмущен вторжением, другие наблюдали с интересом, третьи обращались с просьбами, ни одну из которых было невозможно разобрать, да и едва ли удалось бы выполнить за давностью лет. Были и те, кто примолк, и молчание это было совершенно особого порядка.

Кайл тоже молчал, но придвинулся ближе. Сначала его руки легли мне на талию, а после медленно опустились на живот.

Он привлек меня ближе, вынудил прижаться спиной к своей груди — такой привычный, блестяще отработанный жест.

Тот, что неизменно срабатывал, когда нужно было меня подбодрить и дать опору.

Я почти задохнулась ставшим ледяным воздухом, потому что даже через несколько слоев одежды почувствовала прохладу его кожи.

Характерную прохладу.

Руки, плечи…

А вот размеренное дыхание, которое я ощущала затылком, осталось горячим.

Смерть во всех его проявлениях была полностью его стихией.

Они слушали его, они готовы были говорить с ним.

Они согласны были не тронуть меня потому, что я пришла с ним.

Я открыла глаза, потому что картинка в одночасье сложилась.

Некто, стоявший в нескольких шагах, — в начерченном на земле круге, — резал себя.

Этот человек проливал свою кровь на абсолютно верно выведенные символы не раз и не два, но просил неизменно только об одном — защиты для Фьельдена.

Он или она, я не видела точно, но этот человек платил очень щедро и готов был платить еще и еще, — почти бесконечно, лишь бы кошмар, охвативший эти места прекратился.

Не понимая, чьими глазами смотрю на кладбище, я с поразительной и непривычной легкостью считывала память мертвых.

Как они смотрели на него, — или нее, — с пренебрежением.

Как начали слушать.

Как сделали все, о чем и просили, все, что было им велено.

Что смогли.

Но…

Проводить Джона Уортена в последний путь пожелали немногие.

На кладбище, конечно, собралась небольшая толпа, но не менее половины присутствующих пришли лишь для того, чтобы поглазеть на чужое горе.

С ног до головы закутанная в черное, — кажется, даже в два или три слоя, — вдова Уортен, узнать имя которой я так и не удосужилась, некрасиво и судорожно всхлипывала над раскрытой могилой. Две такие же тучные и неповоротливые женщины, держащие наготове кружевные платки, стояли по обе стороны от нее, готовясь подхватить в момент падения без чувств.

Готтингсы, — Женевьева и хмурый Самуэль, — стояли чуть поодаль.

Кайлу полагалось присутствовать в качестве прибежавшего на крики вдовы первым соседа, и мне ничего не оставалось кроме как стоять рядом с ним и тихо радоваться предусмотрительности Присциллы — готовя мой гардероб для прикрытия, девочка не была позаботиться и о траурном наряде.

Третья ночь в новом доме оказалась такой же тяжелой, как две предыдущие — проспав без сновидений, я чувствовала себя так, словно не спала вовсе, а на то, чтобы заняться чисткой с утра времени не было — самоубийцу Уортена положено было предать земле почти что на рассвете, чтобы не привлекать людское внимание к его греху и не чтить его лишними слезами.

Суета, причитания и с трудом выдавленные слезы для меня смазались, но среди пришедших я не без удивления заметила Габриэля. Бледный и собранный, он стоял позади всех и отчего-то казался моложе своих лет.

Святой брат Лукреций тоже, разумеется, присутствовал. Это был высокий, не пожилой, но некрасиво иссохший человек и колючими маленькими глазами. Глядя в пространство и думая о чем-то своем, он скорбно воззвал к Плачущей Богине, прося помиловать и спасти душу мертвеца, даровав ей искупление, а после отошел в сторону.

По обычаям своей религии, он должен был бы сразу удалиться, а накануне погребения строго-настрого наказать вдове, чтобы поминальный обед прошел тихо и приглашены на него были разве что самые близкие, но деньги очевидно творили чудеса.

С большой долей вероятности, это было деньги Готтингсов, но ни Альфред с Джеральдиной, ни Матильда, ни тем более сам мэр так и не показались.

Не того масштаба, конечно, выдалось событие, но Самуэль все же пришел.

Когда первые комья земли ударились о крышку гроба, вдова заголосила.

В этот момент я смотрела на Женни, и успела заметить, как она поморщилась. Это случилось всего на долю секунды, а после она отвернулась, поднесла к лицу затянутую в черную перчатку руку и почти что уткнулась мужу в плечо.

Образ впечатлительной женщины, которой стало не по себе, был исполнен почти идеально, но я понимала ее до смешного хорошо.

Ей было противно и стыдно смотреть и слушать и требовалась пара минут на то, чтобы взять себя в руки и держать лицо в течение дня.

Кому-кому, а ей сбежать от вдовы точно не удастся.

Кайл стоял рядом со мной, но его лицо ничего не выражало. Пару раз взглянув на него украдкой, я пришла к выводу, что для него сейчас точно есть зрелище, а то и собеседники поинтереснее.

А ещё у него совершенно точно была возможность уйти. Принести вдове самые искренние соболезнования и сослаться на неотложные дела в банке, которых по определению было немало.

Однако же он остался.

Скорбная процессия тянулась к дому Уортенов относительно бодро, — ранним утром в этих краях было по-настоящему холодно, а ветер неприятно бил в лицо, так что согреться поминальным вином и завтраком не терпелось многим.

Во главе, разумеется, шествовали вдова и всему уважаемый брат Лукреций, и, как ни странно, Самуэль Готтингс.

Почтительно склонившись к осиротевшей госпоже Уотрен, он что-то негромко говорил ей, а вот Женни отстала.

Быстро и очень вежливо раскланявшись с несколькими людьми, она поравнялась с нами.

— Граф Нильсон, леди Элисон, спасибо, что пришли.

Вежливо кивнув Кайлу, она трогательно сжала мою руку обеими ладонями, и крошечная записка незаметно перекочевала из отворота ее перчатки в мой рукав.

— Мы не могли иначе. Такое печальное знакомство с городом было весьма неожиданным, — Кайл посторонился, чтобы позволить ей идти не по колее, а заодно и иметь возможность видеть ее лицо.

— Да, вы правы. Фьельден умеет преподносить сюрпризы, — Жэнни снова кивнула, но не стала больше на него смотреть. — Надеюсь, вас ждут и приятные. а теперь прошу меня извинить.

Она пошла дальше, чтобы уделить внимание еще кому-то, а я опустила руку, в которой держала записку в карман.

Прочитать ее хотелось так сильно, что я едва дотерпела до момента, когда прилично стало подняться из-за стола.

Вино оказалось плохим и откровенно дешевым, вдова, которую, как выяснилось, звали Айдиль, с поразительной регулярностью начинала захлебываться слезами.

Присутствующие женщины в большинстве своем бросались утешать ее, Женевьева почти безмолвной тенью металась между столовой и кухней.

Негромко переговаривающиеся мужчины, среди которых был и тот заботливый господин, что не впустил меня в дом в вечер смерти Джона, при первой же возможности отправились курить.

Погода и время года были явно не теми, чтобы ими можно было наслаждаться, стоя с сигарами и трубками на улице, и тем не менее они предпочли хотя бы ненадолго покинуть дом.

Во большому счету, я их понимала.

Здесь не ощущалось даже подобия той скорби, что пропитала дом Йозефа Мерца после его кончины. Смерть Джона Уортена стала лишь представлением, дешевым и похабным развлечением для тех, кто не мог найти для себя других по нраву.

Эта фальш делала воздух почти зловонным, и люди, у которых была хоть капля достоинства, инстинктивно стремились отстраниться от нее.

Понимая все это, я не удивилась, заметив, что Габриэль тоже покинул комнату.

Мы лишь поздоровались, не перебросившись при этом даже парой слов, но его присутствие все равно было приятно точно так же, как и он сам.

Выбрав момент, я остановилась под ведущей на второй этаж лестницей и развернула сложенные трижды клочок бумаги.

«Мой ответ: да. Берегите вашего мужа, но, умоляю, не спрашивайте больше ни о чем».

Ни подписи, ни инициалов.

Спрятав торжествующую улыбку вместе с запиской, я мысленно назвала Сесиль умницей и развернулась, чтобы вернуться в столовую, но наткнулась взглядом на Кайла.

Его профиль выражал лишь вежливое внимание, а вот стоящая перед ним Камилла была великолепна.

Я пропустила момент, в который она появилась, и точно не видела ее на кладбище, но на так называемый поминальный обед племянница мэра явилась во всей красе: глухое, отделанное лучшим кружевом черное платье, простая прическа, легкая вуаль, откинутая сейчас назад, и влажный блеск в растерянных и беззащитных глазах.

Она смотрела на Кайла так, словно он был ее единственной надеждой на спасение, и говорила поспешно, быстро и часто сглатывая, как если бы от волнения, страха и стыда за свою слабость ей не хватало воздуха.

Если Самуэль устоял, это заслуживало уважения.

Женни говорила о ней с определенной долей брезгливости, но как женщина, безоговорочно уверенная в своем муже.

Кайл же мне мужем не был, не был даже любовником, — потому что нюансы между напарниками не в счет, — по почему-то именно сейчас пришлось себе об этом напомнить.

Тогда, — давно, — я была бы абсолютно уверена тоже.

Даже три месяца назад.

В любой момент до того, как увидела выбившуюся из-под чепца прядь рыжих волос на красивой шее Жизель.

Это не было моим делом.

Ни с ней тогда, ни с Камиллой теперь.

В конце концов, его вкусы действительно во многом переменились.

Убедившись, что выражение лица стало приличным, я наконец шагнула по направлению к комнате, я развернулась и направилась в противоположную сторону, к кухне.

Лишние руки Женевьеве точно сейчас не помешают, и предложить помощь было уже прилично.

Дорогу мне преградили ровно в тот момент, когда я уже почти пересекла широкий коридор, но еще не приблизилась к той части дома, откуда доносились взвинченные голоса кухарки и двух подающих гостям горничных.

— Леди… Эээлисон, если не ошибаюсь? — почти свалившийся на меня мужчина буквально дышал отличным коньяком, которого было выпито явно не мало.

На ногах он держался с трудом, — настолько, что был вынужден для надежности опереться рукой о стену, — но при этом потеснил к той же стене и меня.

— У нас еще не было случая познакомиться. Тороплюсь исправить это досадное упущение!

Говорил он почти связно, если не считать чуть растянутых гласных, но разило от него не только спиртным.

Судя по помятому воротнику и сбитому поясу, погулял этот человек на славу, а в дом вдовы явился только потому, что здесь можно было рассчитывать на бесплатное продолжение веселья.

— Считаю своим долгом заметить, вы, Нечистый бы вас побрал, очень красивы. Нотками совершенно не к лицу траур. Гораздо больше подошло бы что-то яркое. Вроде того платья, что было на вас на приёме. Или вовсе ничего. Вы ведь простите мне эту маленькую вольность? Видите, я, слегка!..

Он взмахнул рукой, и едва не упал, засмеялся, не красиво обнажая идеально ровные зубы, и лишь тогда я его узнала.

Узнала и порадовалась, что не успела поставить на место как следует, потому что это бы никто иной как Альфред Готтингс, младший сын мэра.

Внешне он почти не имел сходства ни с отцом, ни со старшим братом — ростом Альфред явно не вышел, а черты лица были как будто смазанными. Если Самуэля, которого видела только на расстоянии, я назвала бы просто обычным и ничем не примечательным, то Альфред мог бы быть даже красивым, если бы не эта неуловимая неправильность. При красивом изгибе губ его улыбка была почти что отвратительной, а бесстрастный взгляд серых глаз метался по моему лицу, плечам и груди — вроде бы пристально, но вместе с тем как будто мимо, и дело тут было вовсе не в том, что он напился как скот.

— Прошу простить, господин Готтингс, мне нужно…

— Ну что вы, к чему! Просто Альфред.

Он навалился на стену, а вернее, на меня, сильнее, и я, уже собралась было оттолкнуть его так, чтобы можно было минутой позже шёпотом сообщить Женевьеве о том, что её деверь не разобрал дороги, но на плечо Альфреда опустилась широкая мужская ладонь с аккуратными ногтями.

— Вот ты где. А я повсюду тебя ищу!

Самуэль сдержанно и очень светски улыбался, но пальцы сжал так сильно, что его брат заметно дёрнулся.

— Отвяжись! Не видишь, мы с леди беседуем?!

— Уверен, леди нас простит. Это неотложные дела, — Самуэль понизил голос и, не дожидаясь ответа, поволок примолкшего от боли и такого напора Альфреда к двери.

Бросив быстрый взгляд через плечо, он едва заметно кивнул мне на столовую.

Вышло красиво.

Настолько красиво, насколько только может быть отработанная годами практики последовательность действий.

По всей видимости, старшему Готтингсу приходилось пресекать подобные сцены с завидной регулярностью.

Учитывая тональность, в которую перешел младший из братьев на второй минуте нашей очаровательной беседы, присутствие других гостей едва ли могло бы помешать скандалу, но я все же вернулась в столовую.

Ни Камиллы, ни Кайла видно не было.

Пройти мимо меня к выходу никто из них не мог, равно как он не мог уйти без меня.

“Стоять, Элисон”.

Не нужно было распыляться на подобное.

Одна из горничных поспешно вошла в комнату с подносом, на котором стояли чистые бокалы — очевидно, планировалась смена одного паршивого вина на другое не менее паршивое.

Если первое мне все же пришлось пригубить, рисковать и пробовать второе я не собиралась.

Учитывая записку вдовы Мерц и выходки младшего Готтингса, голову лучше было сохранять холодной, а подобные напитки явно сбивали с ног даже быстрее чем то пойло, что гуляло иногда по замку.

На минуту, не более, но меня вдруг охватило чувство, подозрительно напоминающее тоску.

Все ведь было так хорошо последние четыре года.

Не идеально, конечно же, но понятно, интересно и… надежно.

Пусть Совет и не стал мне настоящим домом, пусть и приходилось немалую часть времени оставаться настороже, мне там нравилось.

Нравился утренний гомон во дворе, звуки выстрелов, смешивающиеся на полигоне с громким смехом, свобода, превосходно сочетавшаяся с безопасностью, и запах хорошего коньяка и огня в кабинете Мастера.

Забавно было бы всерьез думать о том, что человек, которого я ожидала увидеть едва ли не своим врагом, станет мне настолько небезразличен.

Йонас воспользуется моими трудностями, чтобы решить собственные проблемы с Бергом, и я втянулась в эту авантюру легко и с удовольствием.

Не потому что чувствовала себя обязанной.

Частично из чувства долга я была сейчас здесь — не потому что он приказал, а потому что понял правильно и принял как должно тех, чьи судьбы я по своей самоуверенности хотела изменить к лучшему.

Как минимум это следовало отработать.

Как минимум потому, что это тоже было правильно.

А ещё следовало быть благодарной за то, что не имею а самом деле в напарниках долбаного Чарли Грина или кого-то подобного ему.

Поняв, что Совет пора оставить, я решила, что не буду думать ни о чем подобном.

Ни о том, какими приятными были праздники Весенних и Осенних Костров в замке.

Ни о том, как весело иногда случалось пить ту самую огненную дрянь из пыльных бутылок. От неё резало глаза и перехватывало горло, зато после становилось легко-легко.

Хорошо было уезжать и возвращаться.

Не доверяя никому в полной мере. Заведомо зная, что в случае моего провала, всё будет именно так и никак иначе. Внутренне, — но ни в коем случае не напоказ, — кривясь от брезгливости всякий раз, когда приходилось иметь дело с командиром Бергом дольше трёх минут.

Мне было там хорошо.

Было до тех пор, пока я по глупой ностальгической слабости не подставила Йонаса так, что выпутываться после моего отъезда ему придётся ещё долго.

— Он был уверен, что ты вообще не вернёшься.

Матиас сказал мне это через несколько часов после нашего с Гаспаром приезда, когда мальчишка уже спал, а мы вдвоём сидели в их будущем жилище.

Тогда старый сарай ещё мало походил на что-то пристойное, крыша текла, и вода монотонно капала в подставленное ведро.

Стояла уже по-осеннему прохладная, глухая, но всё ещё августовская ночь, а за шумом дождя многое казалось несущественным.

— Не вернусь? — я посмотрела на него, не до конца понимая, что имеется в виду.

Уже абсолютно несвятой к тому моменту брат неопределённо дёрнул плечом, но пояснять не стал.

Я и без того знала.

Йонас был уверен, что я останусь с Кайлом.

Либо останусь ни с чем, но посчитаю ниже своего достоинства оправдываться за свою неудачу и проходить через унизительные выволочку, которые гарантированно станут достоянием гласности.

Знала, но не могла поверить, что он поделился этой убеждённостью с церковникам, которого едва знал.

Матиас же не позволил мне ни продолжить этот разговор, ни завести новый, неловкий, не менее тяжёлый — о том, что ему самому теперь тоже некуда возвращаться.

После этого дела мы будем за всё в расчёте, а сплетни со временем забудутся — сделаются банально неинтересными на фоне изменений в составе Совета.

Такая перспектива насильно, но бодрила.

Не меньше, чем мысль о том, что ещё от силы полгода, и мне больше никогда не придётся терпеть шваль вроде Грина или младшего Готтингса.

Я потянулась к чашке с травяным чаем, но убрала руку, потому что в столовую вошла Женевьева. Она не выглядела встревоженной. Напротив, казалось, что именно она тут гостеприимная хозяйка, интересующаяся, что нужно гостям, но сведённые от напряжения плечи её выдавали.

Чудом избежав общества какой-то тощей и заплаканной леди, явно вознамерившейся завести разговор со мной, я подошла к ней, почти шепнула на ухо:

— Он увёл господина Альфреда. Кажется, тот был пьян, как…

–... Альфред, — Женни закончила за меня, и её губы плотно сжались, как будто она едва сдерживала гнев. — Простите, если он нагрубил вам.

— Ничего страшного не произошло, — я ответила, не задумываясь над тем, что говорю, но продолжая внимательно следить за её реакцией.

Сейчас, после упоминания младшего Готтингса Женевьева впервые встревожилась по-настоящему. Даже оттаскивать от меня старшую леди Мерц, она держалась спокойнее, а тут едва не вышла из себя.

Неужели правда настолько часто?

И если так, почему об этом ещё не болтает весь Фьельден?

Или болтают в той части общества, куда нет ходу шрусы жёнам самоуверенных банкиров?

— Женни, прости, милая. Скоро ли будут закуски? — Айдиль Уортен подошла к нам, промакивая красные глаза очередным платком.

Она так старательно изображала немощь, что, с большой долей вероятности, верила в неё сама.

Бедная одинокая вдова без поддержки и помощи.

Этой женщине было хорошо за сорок, но на похоронах не появился никто, способный сойти за их детей.

Покинули Фьельден и не успели добраться в срок?

Или их не существовало вообще?

Как бы там ни было, Женевьеве я искренне не завидовала — в покое её эта вдовица точно не оставит.

Мне же самой оставалось лишь уповать на то, что Сесиль будет дальновидно и впредь и по городу не поползут слухи о той доле в банке, что Кайл отписал ей, а сама Айлиль обратиться за участием к новым соседям просто постесняется.

— Гаретта скоро принесёт, — Женни ответила ей в тон, так, как терпеливые и добрые люди говорят с нервными и капризными детьми.

Айлиль кивнула и поковыляла к своему креслу так, что у любого, кто был добрым, сердце зашлось бы от жалости.

— Женни, это, разумеется, не моё дело…

Я заговорила прежде чем успела повернуться к ней, и потому раздавшийся на ухо глухой смешок прозвучал так же неожиданно, как прозвучал бы здесь и сейчас выстрел:

— Благодарю, но не беспокойтесь. Я не позволю ей сесть себе на шею.

Мы переглянулись, и ко мне вернулось то же непонятное ощущение, что возникло на приёме у мэра во время разговора с ней.

Как будто это были или две разные Женни, или одна, но настолько хитрая и артистичная, что и маленькой сучке Камилле, и мне самой стоило преклониться перед ней и выразить своё восхищение.

Приняв за возможную правду второй вариант, имело смысл задуматься: достаточно ли в ней всего этого, чтобы поливать старую кладбищенскую землю своей кровью?

Доступный мне прямо сейчас способ проверить был рискованным, но если я окажусь права…

Тот, кто просил защиты для Фьельлена, обладал знаниями и силой, и должен был понимать, что ни я, ни Кайл не враги этому городу.

Если это Женни, и она почувствует мое прикосновение, ничего плохого не случится. Напротив, мы сможем получить хороших союзников в лице друг друга.

Если же окажется, что я права, но она безумна, и, как всякая фанатичка, не потерпит ни помощи, ни чьего бы то ни было присутствия, я не стану дожидаться возможности дотянуться до пистолета.

Я всё-таки попыталась коснуться её сознания, снять информацию, но тщетно. Женни ощущалась глухой тёмной стеной, а выражение её лица ни капли не изменилось — то ли и правда не почувствовала, то ли играла мастерски.

— Женевьева, — та тощая дама, из лап которых я, на свою удачу, ускользнула, подлетела к нам, напомнив своими движениями ворону. — я неловко тебя просить, но Айдиль беспокоится о закусках. Раз всём тут сегодня заправляешь ты…

Она не стала утруждаться, договаривая, но неловко ей точно не было.

Женни же кивнула поспешно и сосредоточенно:

— Я пойду потороплю.

Острой потребности в закусках не просматривалось, да и сама Айдиль скорее напоминала насосавшегося крови трактирного клопа, нежели вдову, для которой кончина мужа разделила жизнь на «до» и «после», но ее прихоть сегодня была законом.

Женни привычно опустила взгляд, поспешно направилась в коридор, но даже не успела покинуть столовую, когда старательно создаваемую в доме траурную тишину прорезал визг.

Кто-то из женщин в кухне буквально захлебывался им.

Тощая ворона, по-прежнему стоявшая рядом со мной, испуганно шарахнулась назад, кто-то вскрикнул.

Мы с Женни сорвались с места одновременно, и в коридоре она едва не столкнулась с Кайлом.

Он вывернул из той части дома, где должна была располагаться библиотека.

У меня не было ни времени, ни желания приглядываться к тому, насколько в порядке его одежда, — это в любом случае ни о чем бы не говорило. Достаточно оказалось уже того, Камиллы в поле зрения не оказалось.

Он не стал извиняться, но придержал Женевьеву за плечо, чтобы пойти в кухню первым.

Пожилая кухарка в белом фартуке лежала на полу, но это был всего лишь обморок. Всё самое интересное ждало нас чуть дальше.

В дверном проёме между кухней и кладовой в петле болталась девушка. По всей видимости, это и была Гаретта, которую заждалась вдова Уортен.

Не глядя ни на Женни, ни на Кайла, я первым делом потянулась к скамье, на которую садились, чтобы чистить картошку, но её почти вырвали из моих рук.

— Нильсон, помогите! — Габриэль вскочил на неё так поспешно, что едва не упал.

Как ни странно, спорить, да и вообще отвечать, Кайл не стал.

Тоже не был уверен, что всё уже кончено?

Он обхватил ноги горничной, пока бледный и сосредоточенный Габриэль, стиснув зубы, резал верёвку разделочным ножом.

Женни застыла за моим плечом, и, кажется, смотрела не дыша.

Почти минута.

Гаретта рухнула Кайлу на руки, и Габриэль спрыгнул со скамьи, спеша взглянуть на неё и проверит пульс, но торопиться ему было уже некуда. Девушка была мертва.

Дознаватель Бюль оказался низкорослым круглолицым мужчиной средних лет с длинными, лихо закрученными вверх тонкими усиками. Несмотря на потешную внешность, дело своё он знал отлично, — иначе как этим было не объяснить, почему при его появлении Габриэль едва не вытянулся в струну.

Из милого и решительного человека он буквально за пару минут превратился в подтянутого и строгого доктора Беккета, которому предстояло фиксировать все обстоятельства произошедшего, подмечать неочевидное и производить осмотр тела погибшей.

Разумеется, лишь после того, как он сам даст показания.

Сидя на обитом светлым атласом узком диване в холле, я незаметно наблюдала за ним и находила, что он в самом деле переменился.

За почти десять лет, минувшие с нашей последней встречи, Габриэль не просто неизбежно повзрослел. На этих похоронах он был одет проще всех — тёмно-синий сюртук без украшений, шейный платок в тон. Все выглядело так, словно доктор заглянул ненадолго, чтобы отдать дань приличиями, и собирался отправиться к себе в больницу прямо с кладбища, но, вопреки этим планам, решил задержаться.

Почему?

Мой взгляд упирался высокие голенища его сапог и крепкие бёдра, и я думала о том, что местный врач вхож в любой дом. В особенности такому доктору должны радоваться в домах вдовьи.

Судя по тому, что он оказался осведомлён о нашем расставании, Габриэль не променял отцовское мастерство на обычную работу, да ещё и не выпускал нас или лично меня из поля зрения.

Если так, о моей службе Совету не знать он точно не мог.

Это делало его идеальным кандидатом на роль того, кто обратился к Йонасу.

С ним не просто можно, а нужно было поговорить прямо, но точно не теперь. Слишком много свидетелей и желающих послушать, слишком мало времени и укромных мест.

После того, как они с Кайлом вдвоём вытаскивали горничную из петли, доктора уместно стало пригласить на чай. Если, конечно, он не напомнит о моём обещании пообедать с ним раньше.

Женевьева стала первой, кого дознаватель пригласил для беседы.

Я должна была стать второй.

Для следствия было бы полезнее поговорить для начала с кухаркой, а после с теми, кто пытался спасти Гаретту, но на месте Бюля я поступила бы так же — для начала опросила и отправила на все четыре стороны потенциально болтливых и переменчивых в показаниях женщин. А заодно и постаралась бы составить представление о графе Нильсоне поглядев на его супругу.

Это значило, что перед тем, как войти в кабинет, ещё не так давно принадлежавший Джону Уортену, а теперь любезно предоставленный дознавателю его икающей вдовой, следует собраться. Умеренная глупость, умеренный же испуг, полное непонимание происходящего, — я постаралась мысленно составить список того, что полагается испытывать и демонстрировать доброй женщине в сложившихся обстоятельствах.

Падать в обморок, как кухарка и ещё пара чувствительных дам, к счастью, было необязательно.

Я поднялась и неспешно прошлась по холлу, бросила равнодушный взгляд на проход, из которого вывернул Кайл, когда мы бежали в кухню.

Всего пятнадцать минут, чтобы побродить по дому — это ведь совсем немного.

Их было бы достаточно, чтобы проверить, нет ли на этом доме проклятия.

Что бы я ни собиралась разыграть перед господином Бюлем, понимать причины происходящего мне хотелось очень сильно.

Второй висельник за три дня впечатлял наводил на определённые мысли. Как будто, дом не должен в определённом смысле пустовать — не успел один покойник его покинуть, на смену ему появился следующий.

Кайл сказал, что нас поприветствовал «новый хозяин Фьельдена».

Мог ли он ошибиться?

Ведь в таком случае логичнее и куда красноречивее было бы вздёрнуть кого-нибудь из соседей на наших дверях.

Вот только я не помнила, ни одного случая, чтобы Кайл промахнулся так сильно, да и собственные ощущения редко меня подводили.

Два вдоха, два выдоха.

Я в самом деле не чувствовала в доме Уортенов ничего, что даже отделено напоминало бы проклятие или хотя бы самую завалящую порчу.

Однако мёртвая горничная, лежащая на полу в кухне, всё-таки была.

Такое положение дел наводило на ещё одну интересную мысль: оно не могло подобраться к нам. Чуяло, злилось, но пока не могло причинить настоящий вред.

Пугать подобным образом с его стороны было глупо, — чем бы ни было на самом деле, оно совершенно точно было разумно, — но вывести из равновесия, отвлечь, переключить на другие заботы тоже

Как будто их и без того было мало.

Суета вокруг купленного банка рано или поздно должна была вылиться во что-то, и хорошим оно точно не станет.

— Леди Элисон, — Габриэль шагнул ко мне, но продолжить не успел.

Женни вышла из кабинета в котором остался дознаватель, нашла меня взглядом и коротко кивнула, давая понять, что я могу войти.

Она не казалась взволнованной сильнее обычного, но именно это мне больше всего и не понравилось.

— Госпожа Готтингс, прошу вас, — помощник дознавателя, имени которого я не запомнила, вежливо, но очень настойчиво потеснил её к двери.

Как и предполагалось, ему было дано распоряжение выставить из дома тех, кто больше всех видел и мог тем или иным образом повлиять не показания прочих.

Я кивнула ей в ответ и, не глядя на Габриэля, отправилась на допрос.

Он занял не больше получаса, но проведен был мастерски. Бюль не проявлял горячего интереса к тому, что я говорила, но и пренебрежителен не был. Напротив, он выказывал почти неуместное радушие, улыбался из-под своих усов и прищуривался, как будто собирался начать шутить.

Мне всегда нравилась такая манера вести дела, — не в меру заинтересованных в расследовании она раздражала, пытавшихся солгать заставляла расслабиться и выдать себя неосторожным словом или поступком. Кому, в самом деле, придёт в голову, что глуповатый простак сможет напасть на настоящий след?

Стив умел делать подобное почти в совершенстве и пару раз даже пытался дать мне несколько советов, но воспользоваться ими мне как-то не довелось или просто не хватило терпения.

Когда я вернулась в холл, ни Кайла, ни Габриэля видно не было, зато меня едва не сбила с ног кухарка. Она отчаянно торопилась поговорить с дознавателем, рассказать ему обо всём, что успела заметить и о чем смогла догадаться.

Помощник дознавателя всё так же стоял у двери, и, сочтя это превосходным поводом не прощаться с Айлиль Уортен, я накинула плащ и вышла на улицу.

Ветер усилился настолько, что теперь трепал подол и портил причёску, но накидывать капюшон я не стала.

До нашего дома было всего несколько ярдов, которые предпочла пройти спокойно, не пригибаясь и не ускоряя шаг.

Через три дня будут ещё одни похороны. Присутствовать и на них тоже нам точно не понадобится, но, может быть, сходить и стоило.

Стоя на второй ступеньке, я оглянулась на дом Уортенов ровно в тот момент, когда к нему подъехала запряженная двумя лошадьми крытая телега, в которую должны были погрузить тело.

Почему именно они?

Наш дом был последним на улице, единственными после дома Уортенов. Когда Айлиль выскочила на улицу и закричала, люди бежали… отовсюду?

Проверяя внезапно пришедшую на ум догадку, я повернулась к своей двери спиной и внимательно осмотрелась по сторонам.

Прямо напротив начиналась широкая дорога, по которой Женни и Джеральдина впервые привели меня сюда.

Справа росли три высокие ели — предвестницы близкого леса.

Слева, напротив дома Уортенов, стоял большой и старый сарай. На двери болтался тяжёлый замок, и вполне могло статься, что не пользовались им очень и очень давно.

Дальше начинались дома.

Выходило, что Уортены были не просто нашими соседями, а соседями ближайшими.

На практике это не давало почти ничего, но было поводом к тому, чтобы подумать.

Если во Фьельдене завелось что-то, возомнившее себя хозяином города и наделившее себя же правом выживать чужаков, все это действительно имело смысл.

Кайл так и не сказал, почему пришёл к такому выводу, увидев бедолагу Джона мёртвым.

Гадать, просто ли не успел или не счел нужным, было бессмысленно, и я просто поднялась к двери, на ходу доставая ключи.

Два щелчка, и она открылась, пропуская меня в полутемный из-за пасмурной погоды холл.

Так или иначе, оно действительно хозяйничало здесь. Решало, кому жить, а кому умирать.

Вычищало город от тех, кто казался ему бесполезным или слишком слабым — недостойным пребывания здесь.

Однако же само слово «новый» предполагало, что у Фьельдела был и другой хозяин.

Старый.

Тот, кому хватило знаний и ума, — или безрассудства, — чтобы отправиться на кладбище и просить защиты.

Кто-то смертный.

Тот, кому было не тягаться с этой силой самому, но достаточно отчаянный, чтобы хотя бы чинить ей препятствия.

Кто-то, кого Новый Хозяин не принял в расчёт и с кем даже не попытался договориться.

Где бы я ни бывала и что бы в тех местах ни происходило, подобные войны за территории всегда заканчивались плохо, и прежде всего для тех, кто в них не участвовал.

Джон Уортен и горничная Гаретта были тому хорошим примером.

Что же до Альфреда Готтингса, в одном он оказался прав, — даже если того требовала ситуация, я не умела носить траур.

Избавившись от черного платья и окатив себя прохладной водой, я положила на стол записку Сесиль и, подумав, все-таки достала свою сумку.

Случай расспросить ее напрямую мне в ближайшее время вряд ли представится, а глухая стена, на которую я натолкнулась, пытаясь прощупать Женни, наводила на определенные мысли.

Она знала, что случилось с Йозефом Мерцем не хуже его вдовы. Или догадывалась и была близка к истине, но делиться своими домыслами отчего-то не стремилась.

Учитывая тот факт, что с ней я сблизилась сильнее, чем с кем-либо, это могло бы стать неоценимой дружеской услугой.

Или же она, напротив, сказала больше чем могла бы, вынудив вдову написать?

Сладковатый травяной дымок поплыл по комнате, и я отрешилась ото всего, поглужаясь в чужие переживания.

Эту записку совершенно точно написала Сесиль. Более того, это была ее инициатива и ее прямая просьба к Женевьеве — передать мне сообщение тайком, так, чтобы никто даже случайно не видел.

Она до сих пор боялась. Йозефа уже не было, банк оказался продан, а распорядиться отписанной Кайлом долей она не смогла бы никак иначе, кроме как передать ее своим детям.

Сам документ, который я успела изучить еще раз, прежде чем отправиться ко вдове на чай, был составлен идеально: деньги получала сама Сесиль, ее дети, либо же, в случае и их смерти, доля возвращалась к графу Нильсону. Никаких сторонних наследников, никаких законных способов передать ее еще кому-то.

Открыв глаза, я еще раз перечитала записку.

По всему выходило, что Сесиль знала что-то, из-за чего ее семья могла пострадать даже без учета денег.

Что-то, что наверняка знал и Кайл. Или, по меньшей мере, уже догадывался.

Погасив свечи, я прошлась по комнате, а потом вышла в коридор.

Тишина в доме оглушала. Мне не было сложно выносить ее с непривычки после шумного замка Совета, и она не вызывала холодок по спине, как это было в доме Уортенов, но что-то с ней определенно было не так.

Оставшись в одиночестве до самого вечера, я имела хорошую возможность проверить.

На стене в кухне висели пучки трав, и самое время было взглянуть на них поближе.

Ни на что всерьез не надеясь, я тем не менее нашла там все что нужно: полынь, тысячелистник, зверобой. Еще несколько засушенных растений, одно из которых было с длинными и похожими на когти красными листьями.

Трогать последние точно не стоило, но связав привычные травы в пучок, я вышла в холл и подождала, пока дым от них стал густым и сизым.

Нужно было почистить этот дом в первую же ночь. С учетом того, как плохо я спала здесь…

Дело не обязательно должно было быть в доме.

Скорее уж во мне самой и той скорости, с которой я мысленно назвала его “нашим”.

Последнего точно стоило остерегаться. Стоило одергивать себя в такие моменты вовремя, потому что не было ни “нас”, ни чего-то общего, помимо работы.

Временно общий дом был лишь случайным местом, в котором приходилось жить, ни я, ни Кайл даже не выбирали его для съема. И все же происходящее поразительно походило на чью-то дурацкую насмешку: еще совсем недавно я в порыве какой-то нездоровой откровенности рассказывала святому брату Матиасу о том, что нашего дома никогда не было, и никому из нас он не был нужен. Теперь же, когда все стало более чем очевидным, появился и дом, и возможность просто побыть вместе.

Мне показалось, что от самого этого слова, — “вместе”, — меня едва ли не мутит, но всего мгновение спустя выяснилось, что дело вовсе не в нем.

Валивший от трав дым стал густым и черным, как копоть от жаровни, в которой что-то забыли и ненароком сожгли.

Я уставилась на него, не до конца веря в то, что вижу.

Дым же становился гуще, поднимался к потолку столбом и начинал постепенно вытеснять воздух. Тонкая ветка полетела на пол, погасла в полете, а травы затрещали.

Мысленно выругавшись, я вернулась в кухню почти бегом, опустила пучок в чан с водой и убедившись, что он погас, вернулась в холл, распахнула входную дверь.

К тому времени черным едким дымом заволокло даже лестницу.

Закашлявшись, я остановилась на пороге, подставила лицо ледяному ветру и удивлением поняла, что оно горит, а руки мелко трясутся.

Все выглядело и ощущалось так, словно тут и правда начался пожар.

Прижав рукав к носу, я обернулась на холл и поняла, что вернуться в него невозможно. Несмотря на поток воздуха и сильный ветер, дыма становилось только больше, и, растягиваясь по углам, он делался гуще и все более ядовитым.

Кому бы ни принадлежал этот дом, хозяева явно были против чисток.

Ну же самому дому требовалось что-то посерьезнее стандартных методов.

Почти что ощупью стащив с вешалки плащ, я накинула его и стянула у горла, а потом все-таки спустилась по лестнице.

На улице дыхание постепенно восстановилось, но с трех шагов дом выглядел неприятно. Дым повалил в дверь, начал рассеиваться, превращаясь в жидкое облако.

Даже после настоящего пожара он не мог бы таять так.

Я посмотрела на дом Уортенов в тайной и малодушной надежде все-таки столкнуться Кайлом, потому что происходящее было абсолютно ненормально, а то, чего не видела я, зачастую мог увидеть он.

Люди толпились у забора и некоторых я даже знала в лицо, хоть и не по именам, но его среди них не было.

Бюль еще не отпустил или он сразу пошел в банк…

Как бы там ни было, дом продолжал дышать на меня густым черным дымом, а я смотрела на него, застыв на месте и раздумывая над тем, что именно это слово пришло мне в голову — “дышал”.

Сейчас он казался живым и искренне возмущенным тем, что я посмела что-то менять внутри. Как будто до сих пор выжидал, затаившись, но теперь его терпению пришёл конец.

Я опустила ресницы в надежду услышать не начавший подвывать ветер, бьющий в спину, а его, но дом молчал. Словно уже сказал мне всё, что ему хотелось бы.

Как вариант, можно было войти внутрь и потребовать от него ответов, но я поймала себя на том, что не могу. Переступить порог, закрыть за собой дверь и остаться с ним один на один — всё это казалось невозможным. Как если бы мне даны были нарантии того, что это дорога в один конец.

«Рискни, попробуй. Если повезет, избавишь всех, включая саму себя от проблем».

Явздрогнула от того, как отчетливо прозвучал в моей голове это голос.

Он не был ни мудским, ни женским и не был приглушен ничем, кроме собствннной воли.

Пока — тихо. На пробу. Лишт для того, чтобы проаерить, насколько я способна услвшать его.

Дым продолжал валить из открытой двери, и я стиснуоа зубы, подумав, что это уже перебор.

Силы, которым люди не могли подоьрать имен, нередко заигрывали с нами, но это было уже через край. Если дом, — или то, что так искуснт притворялось им, — хотело побороться за сивтус сильного, это можно и нужно было устроить.

Закончить эту мысль я толком не успела, — между лопатками пробежал хорошо щеакрмый холодок от того, что чей-то взгляд ввинтился в спину.

Я развернулась и из-за ударившего в лицо ветра, сначала никого не увидела, но, как оказаллсь, нужно было просто присмотреться внимательнее.

За самой разлапистой елью стояла Маргерет Мерц. Полиция и собравшиеся у Уортенов гости не смогли бы заметить ее, но мне был отчетливо виден ее профиль.

Точно так же и она могла видеть, как я смотрела на дом. Быть может, даже то, как я ввбегала из него.

Любопытно, видела ли она валящий из двери дым или это представление было только для меня, как в долбантм площадном театре?

На ходу застегивая плащ, я направилась к елям, но старшая леди Мерц этому почему-то не обрадовалась. Она развернулась и начала быстро удаляться, но разница в возрасте и степени упорства сыграли мне в плюс — я обогнала её бегом и преградила дорогу.

— Расскажите мне, что случилось с Йозефом.

Маргарет замерла, её дыхание едва заметно сбилось. Она явно не ожидала столь стремительной атаки, а я не была намерена своё преимущество терять.

— Если вы не отойдете, я позову на помощь, — она процедила это с таким презрением, что мне стало смешно.

Пожалиая леди сжала губы и уже собралась обойти меня, как случайно подвернувшуюся под ноги помеху, но я вцепилась в ее рукав, отчасти даже сожалея о том, что она ни за что на свете не закричит.

Для таких, как эта женщина, подобное стало бы настоящим позором.

— То, что убило ващего сына, теперь угрожает моему мужу. Поэтому не надейтесь, что я отстану.

На мой азгляд, получилоаь неплохо, — достаитчно страстно, но подчеркнуто тихо. Пусть лкди и немолода, научиттся угрожать ей следует.

Глаза Маргарет сузились.

Я медленно, как будто лишь теперь спохватилась, уюрала руку, даря ей иллюзиб свободы и возможности выбора.

Она снова посмотрелв на дом Уортенов.

Неужели правда пришла только для этого?

— Хорошо, я расскажу, — наконец решившись Маргарет поциала моц взгляд.

Теперь и она говорила тихо, как если бы опасалась, что нас могут подслушать.

Острую фазу конфликта модно было считать законченной, и я пожала пдкчами, кивая на свою открытую дверь, из кльлрой прлдолжал валить черный дым.

Теперь я могла быть уверкна в том, что другие его не видели — в противнтм случае кто-нибудь уже наверняка поднял бы крик о пожаре.

— Я бы пригласила вас на чай, но… — я кивнула на дом и неопределённо подала плечами, позволяя ей самой понять как пожелает.

Леди Мерц коротко и криво ухмыльнула.

— Туда? Благодарю покорно, избавьте от такой чести! — она подумала ещё секунду, а потом кивнула мне на ведущую к кладбищу дорогу. — Идемте. Я каждый день прихожу к Йозефу. Сегодня вы можете меня сопроводить.

Мысленно восхитившись терпением сумевшей найти с ней общий язык Сесиль, я снова посмотрел кинк дом. Нужно было вернуться и запереть его.

Маргарет без труда проследила ход моих мыслей, но почему-то её полуулыбка в этот раз оказалась мягче:

— Не беспокойтесь, графиня. Во Фьельдене нет дураков, готовых войти туда без приглашения.

В том, как она ко мне обратилась, опять проскуозило пренебрежение, но именно оно её и выдало.

Я дёрнула уголками губ, улыбаясь ей в ответ схожим обрезом:

— Что ж, я поверю вам на слово.

Сегодня, когда все, кому было это нужно, сбросили в разрытую могилу Джона Уортена всё, что хотели и прошептали над ней ье слова, которые казались им правильными, дорога к кладбищу была пуста. Где-то высоко в ветвях даже пела какая-то шальная птица, и Маргарет даже подняла лицо, чтобы её послушать.

— Вы наглая. Думаете, что если заплатили, можете чего-то требовать. Да ещё так открыто, так сразу, — она даже не напала, скорее подумала вслух.

Теперь, когда мы были наедине среди деревьев и нас совершенно точно никто не видел и не слышал, я могла позволить себе ответить ей так, как хотелось — спокойно, но с ответным пренебрежением к ней и её догадкам:

— Мы не планируем жить здесь постоянно. Граф приведёт дела в порядок и мы вернёмся в столицу. Банком должен будет кто-то управлять. Поэтому не надейтесь, роль бесправной приживалке вашей невестке примерять не придётся.

Маргарет остановилась.

Когда она развернулась, мне, как и в первую нашу встречу показалось, что она готова в буквальном смысле на меня накинуться — её тонкие ноздри раздувались, а глаза лихорадочно блестели.

Я попала в цель.

Если в первый раз она была просто напугана, то теперь ещё и не знала, как следует себя со мной вести после того, что сделал для её семьи Кайл.

Жаль, нельзя было просто приказать ей превратить заниматься ерундой и начать говорить по делу.

— Ну, знаете!.. — так и не придумав ничего лучше, леди Мерц пошла дальше.

Я последовала за ней, но решила на всКий случай отстать на полшага. Будь я на её месте, мне не хотелось бы, чтобы собеседница видела моё лицо.

Она долго собиралась с духом, а впереди уже показались первые надгробия.

Её нужно было поторопить.

— Я знаю, что вашего сына убили, но не могу понять, как это сделали. Яд?

Маргарет вздрогнула, как если бы успела вовсе обо мне забыть.

Или же её задело то, как буднично я говорила о её беде.

Так или иначе, по-другому было нельзя — жалости она не прощала, в этом я несколькими минутами ранее имела возможность убедиться.

— Я не знаю, — когда она, наконец, ответила, я почти не узнала её голос, настолько тихим и растерянным он был. — У Йозефа не было проблем со здоровьем. А яд… Я думала об этом, но они бы не посмели. Посмертные исследования всегда проводит доктор Беккет, а он честный человек. К тому же, дружен с дознавателем Бюлем. Возникно у него хоть малейшее сомнение, поднялся бы большой шум.

Новость о том, что у Габриэля здесь сложилась такая репутация, отдалась в рёбрах странным теплом, но задумываться об этом у меня времени не было.

— Вы знаете, кто «они»? За что могли убить Йозефа?

Навстречу нам всё же попалась молодая и бледная женщина, и Маргарет помедлила с ответом, пока мы не оказались достаточно далеко.

По обе стороны от дороги, по которой мы шли, вместо деревьев уже были свежие и не очень могилы. Леди Мерц скользила по ним равнодушным взглядом, пока наконец не свернула вправо.

Место погребения Йозефа вызывающе отличалось ото всех остальных поблизости. Символ спасител ного знаниения, — жезл и прикреплённый у нему круг, — на нём заменило простое прямоугольное надгробие.

Такие ставили тем, кто не сильно почитал при жизни Плачущую Богиню и Безликого Бога, но и в открытую выступить против них не решался.

Неожиданно.

Остановившись над могилой сына, Маргарет смотрела на неё до тех пор, пока лицо её не окаменело.

О чем бы она ни думала или даже ни советовалась с ним, я не была, да и не чувствовала себя в праве вторгаться.

— Мэр Готтингс, Гарри Миголь. Это те, кого вы уже знаете, но есть и другие. Те, кто правят этим городом. Вы ещё узнаете, потому что вашего мужа они тоже в покое не оставят.

На этот раз её голос был не просто приглушённым, а почти что мёртвым. Я даже помедлила с ответом, чтобы наскоро проверить, не имею ли вести беседовать с самим Йозефом, решившим воспользоваться для этой цели любезно предоставленным материнским телом.

Однако подозрения мои не оправдались. Передо мной по-прежнему стояла Маргарет.

Уже не несгибаемая старшая леди Мерц, готовая защищать свою семью любой ценой, но убирая горем мать. Пусть и гордая до тошноты, но как раз это было мне знакомо.

— Что они хотели от него получить? Банк? — я спросила намного мягче.

Маргарет отвернулась от могилы и взглянула на меня.

Её глаза оказались сухими и красными, хотя она совершенно точно не плакала.

— О, нет. Банк должен был оставаться в его руках. А ему следовало делать что велено и помалкивать.

То, как она ходила вокруг жа около, не оставляло уже никаких сомнений, и я тоже посмотрела на надгробие, прежде чем спросить прямо:

— Они заставляли его проводить через банк деньги? Украденные деньги?

Наши взгляды встретились, и лицо Маргарет дрогнуло.

Он поспешно вытащила и поднесла к губам платок, а я отвернулась, чтобы не унижать её тем, что вижу её слабость.

Огромное кладбище казалось безмятежным. Меня никто не хватал за ноги, не пытался дотронуться до плеча ледяной призрачной рукой.

Хватило прошлого визита в компании Кайла?

Или дело обстояло как-то иначе?

Две большие вороны сорвались с церковной крыши и полетели прочь.

— Вы не представляете себе, какие это деньги.

Я развернулась, потому что м голосе Маргарет впервые прозвучала то ли страсть, то ли ужас.

Сейчас уже она едва сдерживалась от того, чтобы вцепиться в мой рукав.

— Я догадывалась, что Райан нечист на руку. Многие догадываются. Но я подумать не могла, что речь идёт о таких деньгах. Йозеф сказал, что его щкставляют прятать миллионы. Деньги из городской казны. Часть того, что поступает из столицы. Ни одна лавка во Фьельдене не будет работать, если хозяин не платит. Йозеф тоже платил. Сначала он считал, что двадцать процентов от прибыли это невысокая цена за возможность иметь эту прибыль постоянно, но потом они захотели большего. Он должен был прятать эти деньги, превращать их в законные доходы и распределять, но не мог распоряжаться ими. В случае, если бы в банк нагрянула полиция или того хуже, столичные дознаватели, в новат был бы только он.

Примерно это я и ожидала услышать, но горячность, с которой она говорила, производила сильное впечатление.

— Кайл не станет этого делать, — я скорее подвела итог для себя, чем ответила ей.

В былые времена мы не гнушались награбленными деньгами, но когда возникала необходимость получить их, везде находился лес, а в нём — несколько самоуверенных разбойников.

На честный труд это походило мало, но было по крайней мере весело. И никогда — таким путём.

Маргарет невесело засмеялась — как будто ещё одна ворона закаркала.

— Поверьте мне, станет. Сначала может и откажется, но только до тех пор, пока они не найдут, чем надавить.

Такой смех был верным признаком подступающей истерики, а её нужно было срочно пресечь.

— А чем давили на Йозефа? Угрожали Сесиль или детям?

Леди Мерц вздрогнула, как будто очнулась ото сна.

Снова повернувшись к могиле, она глубоко вздохнула:

— Нет, что вы. Зачем так. Вам ведь уже рассказали о моем старшем внуке?

В том, как она назвала мальчика, не было ни капли наигранности, и прозвучало это приятно.

— Да.

Я не видела смысла отрицать очевидное, и заметила, как уголки губ Маргарет дрогнули. Она, в свою очередь, оценила, что я не стала уточнять.

— Человек, приходивший от Райана, сказал, что всё будет просто. Весь город просто узнаёт о том, что Сесиль требовала денег от Альфреда, угрожая, что объявит его отцом своего сына. Как вы понимаете, ни её, ни Йозефа, ни, главное, Людвига в покое бы после этого не оставили. Люди, церковь…

Я кивнула, и хотя Маргарет, стоя ко мне спиной, этого не видела, она кивнула в ответ.

— Вы узнали все, что хотели?

Она вряд ли могла рассказать мне больше, но теперь хотя бы было ясно, почему Сесиль умоляла не спрашивать ее.

— Спасибо.

Я поблагодариоа ее вполне искренне, а Маргарет вдруг рассмеялась.

— Надеюсь, вам это поможет. Если этот дом не убьёт вас раньше. Тогда им точно нечем станет на него давить. Если вас не станет.

Я беззвучно усмехнулась и покачала головой.

Она была не первой, кто говорил подобное.

А мэр Готтингс, если такое и правда придёт ему в голову, не станет первым, кто попробует давить на Кайла, угрожая мне.

Практика показала, что до сих пор подобное ни у кого не вышло, но леди Мерц сама дала мне повод спросить:

— Что не так с этим домом?

При воспоминании о чёрном дыме меня охватило неприятное чувство.

Я, уже приготовилась услышать страшную сказку из разряда откровеннцх небылиц, но Маргарет вдруг развернулась, окинула меня долгим, не то гневным, не то изумленным взглядом.

— Думаю, вам есть у кого поинтересоваться этим. А теперь извините, я хотела бы побыть одна.

Продолжать она была не намерена, и мне оставалось только кивнуть и двинуться, к выходу в одиночестве.

Перед тем как свернуть на дорогу, я, всё же обернулась, но лишь для того, чтобы, увидеть как Маргарет гладит ладонью холодным мраморный камень.

В такой момент действительно следовало убраться подальше, и я ускорила шаг.

На Фьельден и его окрестности уже начали опускаться ранние осенние сумерки, зато ветер немного стих.

По мере приближения к дому, я задалась вопросом, рассеялся ли чёрный дым? Или, напротив, стал ещё плотнее и захватил уже второй этаж?

Улица оказалась притихший и пустой, а дыма видно не было.

Закрыв за собой дверь и подняв канделябр с тремя зажжёнными свечами повыше, я осмотрела стены и потолок.

Следов сажи на них не было, как не было и дыма.

Как если бы всё случилось только в моём воображении.

Маргарет оказалась права — войти в оставшийся открытый дом никто не осмелился. Чужое присутствие внутри не ощущалось, а всё вещи, включая записку Сесиль, лежали на своих местах.

Свернув листок, я спрятала его у свою сумку, а её вернула на дно короба для одежды.

Захочет Кайл того или нет, нам придётся обсудить это, когда он вернётся.

После того, что рассказала леди Мерц, дом уже почти не казался мне проблемой. В конце концов, воздух в нём был чистым и свежим, — он как будто отозвался и успокоился, стал готов в дальнейшему сотрудничеству, и с этим я в состоянии была разобраться без его участия.

А вот с мэром Готтингсом дела обстояли иначе.

Его выходки едва ли с внутренней открытием, но методы, о которых гоуорила Маргарет, предполагали необходимость выработать стратегию.

В половине одиннадцатого я порезала оставшееся мясо и поужинала в одиночестве.

Дом молчал, — похоже, устал не меньше меня или затаился, ожидая ответного хода.

Порадовавшись хотя бы этому, я вы янулась на кровати и, глядя в высокий потолок, попыталась обдумать ещё одну свою догадку.

Безобразная сцена у Уортенов не произвела на меня сильного впечатления днём, — Альфред Готтингс был не более чем очередной пьяной свиньей.

Но что если не так просто?

Всего одна пикантная компрометирующей меня сцена, и можно было бы переходить к активным децствиям.

Для нового в городе человека, ещё и владельца такого важного банка, вопрос репутации стоял остро.

При необходимости Кайл умел производить правильное впечатление. То, которое хотели получить люди. Я не сомневалась в том, что он легко переиграет всех Готтингсов разом, но информация точно не была лишней.

Тело гудело так, будто прошедший день я провела на тренировочном полигоне, а глаза закрывались сами собой.

Свеча на прикроватной тумбе почти догорела, и до того, как она погасла полностью, я бросила ещё один взгляд на лежащие тут же часы.

Они показывали уже четверть первого.

Шагов Кайла внизу слышно не было.

Я проснулась от тычка в плечо. Он был несильным, но достаточно ощутимым, чтобы открыть глаза, — как будто кто-то устал ждать моего пробуждения и решился, ускорить процесс.

Разумеется, подняв голову с подушки, я никого не обнаружила.

Не наш, но непонятно чей, случайный временный дом, похоже, был настроен на мой счёт серьёзно, но если он рассчитывал на страх, надежда эта была напрасной. Скорее подобные выходки вызывали азарт.

Откинув волосы с лица, я собралась сказать ему что-нибудь в меру язвительное просто чтобы проверить реакцию, но не успела, потому что на наволочке была кровь. Совсем немного, маленькое пятнышко, но она совершенно точно шла у меня из носа.

Едва зародившееся веселье улетучилось, стоило только провести пальцами над верхней губой — кожа была стянута, как могла бы быть, если кровь запеклась.

Зеркало показало, что разводы остались и на крыльях носа.

Смывая их, я придвинулась к зеркалу ближе, но предсказуемо не обнаружила даже крошечной царапины.

— Так, значит?

Дом промолчал.

Я не почувствовала в ответ ни движения, ни перемен в воздухе.

Ни намёка на то, почему крови на подушке было так мало.

Подобное могло случиться просто из-за большого напряжения, но чутье подсказывало, что ничто здесь не происходило просто так.

Наскоро одевшись, я вышла в коридор, но услышала только уже знакомую тишину.

Кайла не было.

Мне не нужно было заглядывать в его спальню, чтобы убедиться в этом, а в кухне все осталось так, как я оставила вчера.

Либо же он заходил только переодеться.

Нехорошее, недопустимое чувство холодной тяжести свернулось в животе, напомнило о том, как трогательно вчера щебетала Камилла.

Представить Нильсона в сочетании с такой дешевкой было сложно.

Почти так же сложно, как вообразить его возделывающим грядки.

«Стоять, Элисон».

Что бы ни было, отчёты он должен был предоставлять не мне, а Совету.

Хотя и неплохо было бы предупреждать напарника, если решил исчезнуть на несколько часов.

Кофе в доме точно был, и для начала я решила заняться им, но в дверь постучали. Достаточно деликатно, и вместе с тем настойчиво, как стучат, твёрдо вознамерившись увидеться с хозяевами.

Азарт вернулся мгновенно, и показалось, что кто-то тихо хмыкнул на ухо.

Если это Женни, то очень кстати к кофе. Как минимум странно было предупредить меня о Камилле, но не рассказать в подробностях, какой славой пользуется этот дом.

Если, конечно, юная леди не была такой же частью плана, как шальной от бочонка коньяка Альфред.

На пороге стоял Габриэль. Когда я открыла дверь, он поднял свои невозможно голубые глаза и улыбнулся уголками губ.

— Доброе утро. Я подумал, что уместно будет зайти и узнать, как вы.

Ничего предосудительного в подобном и правда не было. Просто хороший и вежливый Доктор заглянул к малозначительной и, возможно, впечатлительной леди, чтобы справиться, не стало ли ей дурно после пережитого потрясения.

Я улыбнулась ему в ответ.

— Очень хочу кофе.

Губы Габриэля дрогнули. Он собирался остаться серьёзным, но не смог удержаться поняв, что я подхватила игру.

— В таком случае, позвольте пригласить вас на завтрак. Раз уж с обедом у нас пока не сложилось.

Случай выходил отличный, и я качнула головой, отступая на шаг:

— Мне нужно пятнадцать минут.

Я и правда могла собраться быстро, но если бы не толчок, от которого я проснулась, он застал бы меня в халате.

Значит, врагом меня дом точно не считал.

Или же, напротив, пытался расположить к себе, чтобы потом ударить.

Мне давно не встречались места и строения, которые я чувствовала бы так плохо, и из этого следовало только одно: что-либо предпринимать, пока не разберусь как следует, что к чему, не следует.

Габриэль же качнул головой и отступил на шаг:

— С вашего позволения, я подожду здесь.

Это могло быть еще одним косвенным подтверждением тому, что этого дома боялись.

А могло свидетельствовать о том, что он, имея определенные намерения на мой счет, считает свое пребывание в нашем общем с Кайлом доме неприличным.

Собирая волосы в нехитрую, но приличную причёску, я поймала себя на странной полуулыбке.

Доктор Беккет умел ухаживать. Трогательно, с тщательно сдерживаемый пылом.

Тогда — заведомо зная, что не дождётся взаимности.

«Кажется, у тебя появился первый паж», — Кайл посмеивался над этим беззлобно, но с непонятным мне удовлетворением.

Как получится теперь, угадать было сложно, но его внимание поднимало настроение.

Я ожидала, что мы отправимся к мадам Мод, но Габриэль повёл меня в другое место.

Во Фьельдене, как и полагалось, был Городской суд, а рядом с ним — приятное заведение с отапливаемой верандой.

Пока я разглядывала чистые аллеи и ряды алых и оранжевых осенних деревьев, доктор о чём-то говорил с молодой женщиной, стоявшей за прилавком.

— Я осмелился заказать на свой вкус. Здесь варят отличный кофе с перцем. Он может отжигать, но думаю, вам понравится, — сев напротив, он подался через стол чуть ближе, чем это было прилично.

Всего на секунду, но поверил границы допустимого.

Я пожала плечами и решила сделать вид, что не заметила.

— Значит, пусть будет с перцем.

У Габриэля можно было получить информацию о Гаретте из первых уст, и отчего-то мне казалось, что он сам расскажет.

Но чуть позже.

— Как вы, Элисон? Обжились здесь? Если это, конечно, уместно…

Уместно это было или нет, он обратился так, как обращался когда-то, просто по имени. Но на «вы». То ли соблюдал всё те же приличия, то ли отвык.

Я улыбнулась ему сдержаннее, чем тогда, но искренне:

— Наедине нам необязательно делать, вид, что мы не знакомы.

Он опустил взгляд, — неужели смутился? — а потом его улыбка стала шире:

— Благодарю. Я не был уверен, что ты захочешь об этом помнить.

— У меня нет привычки забывать старых друзей, — я откинулась на спинку стула, тоже почувствовав себя свободнее.

Ответить Габриэль не успел, потому что нам принесли кофе и восхитительно пахнущий пирог.

— В нем местные ягоды. Они кислые, но прекрасно сочетаются со сладким тестом, — дождавшись, чтобы женщина отошла, он потянулся к своей чашке. — Расскажешь?

Вот теперь он о приличиях и уместности не думал, — ему слишком хотелось знать и о Совете, и о Кайле.

Начать предсказуемо пришлось в обратном порядке.

Я опустила все лишние и неприятные для меня подробности, обошлась ничего не значащей формулировкой «Мы расстались».

Мне удалось произнести эти спокойно, чуть отстранённо, безэмоционально. Так, что за это можно было себя похвалить.

Габриэль нахмурился.

Мы были на веранде одни, кроме него и разве что мышей под полом меня некому было слышать, но прошлый раз с Матиасом я помнила так хорошо, что от стыда до сих пор горели щеки.

— Но вы работаете вместе, — он лишь заметил очевидное.

Без казанного «Мне жаль», без лживых предположений о том, что всё ещё может наладиться.

— Нам не было нужды расставаться врагами.

Я, разумеется, не соврала.

Мы с Кайлом не стали врагами. Могли, как выяснилось, даже спокойно — или относительно спокойно — существовать на одной территории.

И тем не менее воспоминание о янтарных серьгах отзывалось за грудиной тянущей застарелой болью.

Габриэль серьёзно кивнул, разглядывая стол, а я отпила кофе.

Он действительно обжигал, но обжигал приятно.

Я перешла к Совету. Эта часть была не такой зыбкой, и о ней я могла говорить свободнее, дольше и, как выяснилось, веселее.

Мы оба пропустили момент, в который Габриэль, слушая мой рассказ, начал улыбаться.

Теперь он живо и без смущения задавал вопросы и уточнял детали, как если бы внезапно дорвался до знаний, которые интересовали его по-настоящему.

Тоже думал об этом?

Напрямую он не спрашивал, и я догадывалась, почему. Большого и яркого дара у него не было, а убивать с той же скоростью, что я, он вряд ли умел. Лучшая работа, которая могла бы ему достаться, заключалась бы всё в той же защите коровников и обеспечении плодородия полей.

Хотя, кто знает, не исключено, что он смог бы довольствоваться этим.

Когда я, наконец, закончила, кофе был выпит, а пирог съеден.

Габриэль расплатился у прилавка, и даже его осанка говорила о том, что ему не терпится продолжить.

Ему тоже наверняка было, что рассказать мне, и когда он, выйдя на улицу, предложил мне локоть, я с удовольствием взяла его под руку.

— Я никак не ожидала встретить тебя здесь.

— Я узнал, что во Фьельдене нужен врач, и решил поехать, — он посмотрел на меня быстро и почти что озорно. — Окраина страны, Север… Сто может быть интереснее?

Я не любила холод, но понять его могла.

— Господа Готтингс говорила, что ты здесь без малого год?

— Которая из них? Их, как ты успела заметить, много.

Он был без шляпы, и оказавшийся сегодня лёгким и даже до определённой степени приятным ветер трепал его собранные в хвост волосы. Всё такие же густые и кудрявые.

— Джеральдина.

— О, да. Она очень приветлива к новичкам. Но меня, в отличие от вас обоих, Женевьева не прикрыла. Её радушия мне пришлось хлебнуть сполна.

Я вполне могла себе представить Женни объясняющей невестке, что граф Нильсон — человек занятой, и преследовать его с гостеприимством не стоит.

— Сочувствую тебе.

— Спасибо! — Габриэль на мгновение прижал мою ладонь локтем.

Это был ещё один пробный шаг, и хотя я не сделала ответного, пресекать его не стала.

Мы медленно шли через сад, и я находила его красивым. Тут были большие розовые кусты, старые и совсем молодые деревья. Всё ещё зелёная трава укрылась цветными листьями, а дорожки были широкими и ровными.

Самуэль Готтингс хорошо знал своё дело.

— Идём. Хочу кое-что тебе показать, — Габриэль увлёк меня на узкую тропинку вправо.

Час был ещё ранний, вокруг не было ни души, если не считать пару благообразных пожилых леди в отделении.

Мне пришлось придержать подол, когда мы пробирались через незнакомый мне кустарник, но открывшийся вид того стоит.

Не зная, я бы никогда не заподозрила, что в Городском саду на Севере можно быть пруд, однако он здесь был.

Через него был перекинул полукруглый деревянный мостик, а в самой воде, судя по её движению, водилась рыба.

— Сюда можно пройти по альее, но это долго. Я хотел показать тебе до того, как всё замёрзнет.

Габриэль произнёс это тихо, и голос его едва заметно сел.

В нём слышалось что-то, от чего хотелось задержать дыхание. Что-то отозваашееся волной ласкового тепла по спине до самого затылка.

Такие ощущения не стоило затягивать, и я шагнула на мостик первой, взялась за перила и посмотрела вниз.

Вода в пруду была почти прозрачной.

— Красиво.

Как будто ничего и не было.

Габриэль немного помедлил, а потом встал рядом со мной.

Он молчал почти минуту, давая себе и мне собраться с мыслями, а я любовалась видом на осенний сад.

— Ты ведь уже поняла, что такое Фьельден?

Вопрос был задан всё так же негромко, но теперь уже иначе.

Как будто от щекотливой и неловкой темы мы перешли обратно к светской беседе.

Я повернула, чтобы посмотреть на него.

— Будет нелишне, если ты меня просветишь.

Доктор облокотился о гладкие деревянные перила и тоже посмотрел вдаль, подбирая слова, и лишь спустя минуту перевел взгляд обратно на меня.

— Это странно место. Таким, как ты и Кайл, должно быть хорошо здесь. Возможно не сразу, но… — он пожал плечами, а потом нахмурился, как будто понял, что начал не с того. — В этом городе есть что-то особенное. Я приехал в прошлом ноябре, но так и не смог понять, что именно. Он как будто подпитывает нас. Даже меня. С одной стороны, так сильно давит, но с другой… Знаешь, кажется, что ты все можешь. Что тебе все по плечу. Как будто крылья вырастают, стоит только к нему привыкнуть. Эдакое место силы.

Я медленно кивнула, потому что понимала, о чем он говорит. Такие места попадались редко, но в них действительно была закончена огромная сила. Как если бы город дышал ею.

Сам Фьельден, конечно же, был ни при чем, причина была в месте, на котором его построили, но тот, кто заложил первый камень, вероятно, знал, что делал.

— Я-то думала, почему накануне похорон было так людно.

— О! — Габриэль негромко рассмеялся. — Да. Здесь многие этим занимаются. Город вдохновляет колдовать, а то, что они порождают, влияет на город.

Мы переглянулись, потому что подумали об одном и том же: могло ли происходящее во Фьельдене стать следствием бездумного колдовства горожан?

В таком случае пришлось бы чистить весь город, и сама идея была соблазнительной, но я отрицательно покачала головой.

— Не похоже.

— Да, — в голосе Габриэля тоже послышалось вполне искреннее сожаление. — Знаешь, Гаретта… Я бы сказал, что-то на умерла от испуга. До того, как накинула себе петлю на шею.

— А Йозеф Мерц? — я спросила, глядя на воду и почти не надеясь на ответ.

Он помедлил, а потом опустил голову, чтобы поймать мой взгляд.

— И он тоже. Как будто что-то напугало его так сильно, что не выдержало сердце. Странно для молодого и здорового мужчины, не правда ли? Тем более, что вдова клянётся, что он не вставал с постели.

Я снова кивнула, думая о своём.

Поводов сомневаться в правдивости показаний Сесиль было предостаточно, — она боялась за детей. Но Маргарет мне сказала бы.

Моё желание поговорить с Женевьевой и даже надавить на неё крепло с каждой минутой, а время, меж тем, уже перевалило далеко за полдень. Я непозволительно потеряла ему счёт, гуляя с Габриэлем.

Он, очевидно, это почувствовал, потому что спокойствие слетело с него сразу же.

— Могу я тебя проводить?

Просто вопрос, без упрёка или тени недовольства.

Я подняла на него глаза и мне снова захотелось улыбнуться.

Габриэль смотрел на меня с мягким вниманием и надеждой?

— Нет, спасибо. Не уверена, что нам стоит появляться вместе, когда я хожу по делам.

Он кивнул, бросил ещё один взгляд на пруд, а потом вдруг взял меня за руку.

— Но мы ведь ещё увидимся? Ты обещала пообедать со мной.

Если на приёме у мэра речь шла просто о встрече старых приятелей, то сейчас последовало приглашение совсем иного толка.

У меня не было причин отвечать на него отказом, но что-то внутри и всё равно гадко сжалось.

— С буду рада, но не могу ничего обещать.

— Я понимаю, — Габриэль кивнул поспешно и очень серьёзно. — Я буду ждать сколько потребуется. Если есть чего ждать.

Он так и не выпустил мою руку, пока мы не очутились на аллее снова.

Людей стало заметно больше — многие вышли на послеобеденный прогулку, и это означало, что скоро начнёт темнеть.

Попрощавшись с Габриэлем у ворот, я проводила его долгим задумчивым взглядом, а после развернулась и пошла в другую сторону.

Женни с мужем жили во флигеле при доме старшего Готтингса. На мою удачу, после вчерашнего мне не нужен был особый повод, чтобы заглянуть к ним, однако молоденькая служанка сообщила мне, что ни господина Самуэля, ни госпожи Женевьевы нет дома.

Это могло быть правдой, а могло враньём.

Я не хотела начинать с откровенного вторжения, но всё равно задержала взгляд на ведущей к дому дорожке чуть больше, чем следовало.

В вечер, когда мэр давал приём в честь нашего приезда, кто-то говорил, что все Готтингсы живут вместе: Райан и Альфред с жёнами занимают дом, Самуэлю достался, флигель.

С самого начала было очевидно, что Женни не так проста, как хочет казаться, но я не собиралась совать нос в её дела, пока не накопилось слишком много вопросов.

Поблагодарив служанку, я развернулась и медленно пошла прочь, решая, что делать.

Женевьева могла заниматься и этими похоронами тоже, и если так, её можно было найти на кладбище.

— Леди Нильсон!

Я остановилась скорее по привычке — тело среагировали на это обращение быстрее разума.

Всё ещё реагировало.

От главных ворот дома Готтингсов ко мне бежал Альфред.

Сегодня он был трезв, прилично одетый и очень торопился.

— Спасибо, что подождали! — его дыхание слегка сбилось, когда он остановился рядом.

Я в самом деле ждала, потому что мне было интересно.

Вчера он был так пьян, что едва ли мог помнить, происходившее. Неужели же Самуэль, как добрый старший брат, освежил эти воспоминания и пристыдил младшего?

Сомнительно, что Альфред впервые в жизни так напился.

Ещё и более сомнительно, что Самуэль носился с ним всякий раз. Как минимум потому, что работы у него было действительно много.

— Мне ужасно неловко за вчерашнее. Я хотел принести свои извинения. Простите, — наконец отдышавшийся Альфред отвесил мне глубокий поклон.

Это выглядело очаровательно, звучало искренне, но я не верила ему ни на грош.

Сын мэра мог быть законченным пьяницей, такое случалось нередко. Но обычно о подобном судачил весь город и сообщала первая же торговка на базаре.

— Давайте просто забудем, — а вот ответить стоило тем непередаваемым тоном, которым разговаривали женщины, чья уверенность росла из глупости.

Если смотреть объективно, внешне Альфред, несмотря на невысокий рост, был привлекательнее брата. При безликой внешности Самуэля, он казался более живым, страстным и ярким.

Если его задача и правда состояла в том, чтобы меня скомпрометировать, стоило дать ему возможность попробовать.

— Вы позволите мне искупить вину?

Я все-таки засмеялась, потому что продолжение последовало как по нотам.

— Думаю, вы можете попробовать.

Интуиция подсказывала, что приглашением на обед Альфред не ограничится — если бы он в самом деле хотел извиниться, пришёл бы сам, и куда раньше Габриэля. Сейчас же он явно пользовался моментом, раз уж я так удачно попалась ему на глаза.

Младший Готтингс просиял. Его глаза заблестели, а улыбка сделалась обворожительной.

— Вы едва ли успели осмотреть окрестности. Я буду рад стать вашим проводником, если вы располагаете временем.

— Вы меня очень обяжете, Альфред. После переезда столько хлопот, я действительно не успела ничего увидеть. Кроме кладбища.

— Мне жаль, что ваше знакомство с Фьельденом началось так. Семейное положение просто обязывает меня это исправить, — на этот раз Альфред улыбнулся так, будто ему было немного неловко, и предложил мне руку.

Я положила ладонь на его локоть и постаралась осторожно коснуться его разума.

Это оказалось так же бессмысленно, как касаться Женни — всё та же глухая стена.

На Готтингсах стояла по-настоящему качественная и, главное, сделанная профессионально защита. Время с Альфредом было нужно мне ещё и для того, чтобы постараться понять, кто им её обеспечил.

Подобным пользовалась и я сама, новичку такое было бы не под силу.

Сами?

Или кто-то помог?

— Здесь удивительная природа. Мне удалось поступить в Академию в столице, но даже при всем великолепии, мне тогда показалось, что огромный город бледнее Фьельдена, — Альфред уверенно повёл меня прочь от дома.

Новость была интересной.

Женевьева говорила, что в юности Самуэль немного путешествовал, но не упоминала, что он учился в столице.

Либо просто не сочла это значимым, либо из двух сыновей мэра откровенным любимчиком был младший.

— Надеюсь, мои слова вас не заденут, — Альфред тем временем продолжал вести светскую беседу.

На это уже требовалось ответить, и пожала плечами:

— Ничуть. Я нашла, что Фьельден полон ярких красок.

Дорога, по которой мы шли, могла бы привести к нашему с Кайлом дому, — временному дому, — если бы мы двинулись по прямой, но Альфред увлёк меня вправо.

— Да, и это тоже, — он улыбнулся и кивнул мне на лес впереди. — Тут удивительные леса. Помимо того, что в них водится много дичи, они полны мрачных тайн. Вы любите мрачные тайны, леди Элисон?

Мрачные тайны, возникающие из потусторонней вони и кровавого месива, — либо, напротив, приводящие к их появлению, — я просто обожала, в чем и поспешила его заверить:

— Они меня завораживают. Думаю, как и всех прочих. Вы живете здесь и наверняка знаете что-то интересное. Местные легенды, например?

Младший Готтингс засмеялся тихо и чуть снисходительно, как смеются профессиональные обольстители, убедившись в том, что выбрали правильно и имеют дело с непроходимой дурой, а мне захотелось мысленно воззвать ко всему существующим и мёртвым богам, прося о милости и избавлении от этого недоумка.

— Полагаю, легенды о слезах безутешной Фэрэй вы уже слышали.

— Не раз.

— Да, матушка не любит. Давайте я попробую предложить вам другую, более суровую. Если вы не испугаетесь.

— Это ведь Север. Я думаю, здесь всё должно быть суровым. К тому же, я буду помнить, что это просто легенда.

— Как знать, как знать… — Альфред загадочно понизил голос.

Мы шли прогулочным шагом, но достаточно быстро, минуя последние дома и входя в первый пролесок.

Место для компрометирующей ситуации было странное — нам встретилась лишь молодая леди, спешащих к центру города с двумя маленькими дочками, и господин Миголь в сопровождении невысокой и круглой, как мяч, дамы, — по всей видимости, супруги. С последними мы раскланялись издали, и ничего достойного стать поводом для приличной сплетни, они так и не увидели.

— Говорят, что у этого леса есть Хозяин, — мой спутник продолжил говорить, кивком указывая мне на плотно стоящие друг к другу старые деревья впереди. — Никто не знает его имени, но принято считать, что он правил в этих краях задолго до того, как сюда пришли люди. Сегодня мы можем ощутить его силу в каждом порыве ветра, в каждом сильном снегопаде. Однако она в полной мере чувствуется в лесу. Эта сила заключена в каждом прыжке каждого зверя, во взмахе птичьих крыльев, в том, что эти годы незыблемы. Только Хозяин может решать, кому жить во Фьельдене, а кому не найдется тут места. Если человек по каким-то причинам не приглянулся ему, он выходит из своего леса, и несчастный начинает болеть, теряет покой и сон, и жалуется, что кто-то душит его по ночам. Вы хорошо спите, леди Элисон?

Вопрос был задан неожиданно и уже совсем иначе, почти игриво.

Я с трудом сдержала саркастический смешок и качнула головой, изображая задумчивость и уже почти испуг.

— Мне не на что жаловаться.

— Я так и думал, — довольный услышанным Альфред улыбнулся шире. — Если Хозяин а самом деле существует, вы не могли ему не понравиться.

— Вы так в этом уверены? — я повернулась к нему, словно спеша получить подтверждение.

Сейчас был хороший момент, чтобы поймать взгляд младшего Готтингса. Мы как раз миновали широкую тропу и уже входили в лес. Если он действительно привёл меня сюда под такой аккомпанемент, чтобы запугать, доброй женщине было самое время начать пугаться.

Интересно, полагалось ли добропорядочной графине, наслушавшись подобных историй, со всех ног броситься к мужу и умолять… О чем? Как можно скорее покинуть Фьельден? Или, наоборот, сделать всё, чтобы заслужить расположение правящих здесь сил?

Нужно будет спросить у Кайла, раз уж из нас двоих он знает об этом больше.

— А вы нет? — Альфред тем временем придвинулся ко мне чуть ближе, как если бы был не на шутку встревожен моим вопросом. — Взгляните вокруг, леди Элисон. Эти земли прекрасны. Они красивые и зимой, и летом, и осенью, и весной. Хозяин любит красоту и умеет ценить её.

— Вы мне льстите, Альфред.

На деле же мне оставалось только надеяться, что потупить взгляд и смутиться у меня получилось достаточно достоверно.

А ещё — подумать о том, что я, возможно, ошиблась, и этот человек не имел на мой счёт никаких далеко идущих планов. Просто был настолько глуп, что не мог даже толком изменить жене.

Впрочем, за последнее я бы его точно не осудила.

— Говорю чистую правду!

Альфред продолжал улыбаться, и его пора была вернуть с небес на землю.

— Но что сделает Хозяин, если человек не поймёт его и не подчинится? Если это будет кто-то… такой как я? Я ведь не знала о его существовании, пока вы не сказали мне?

Он нахмурился, изображая, что не может решить, как преподнести мне печальную и страшную новость.

— Боюсь, в таком случае упрямец погибает. Но есть и другая сторона. Если вы понравитесь Хозяину, он поможет вам. Вы никогда не пропадете ни в лесу, ни в горах, ни в самом городе. Вам будет покровительствовать сила, которой нет равных. Сила, способная на многое: указать путь, накормить, защитить от любой опасности. Я покажу вам кое-что.

В лесу предсказуемо оказалось темнее, чем за его пределами. Альфред вёл меня вперёд, демонстрируя, что отлично знает дорогу, а мне пришлось замедлить шаг, а после и вовсе остановиться.

— Что с вами? — он развернулся так заботливо, был столь внимателен, что мне захотелось засмеяться.

— Я не готовилась к лесной прогулке, извините, — наклонившись, чтобы поправить якобы зацепившийся за что-то в траве подол, я сделала глубокий вздох, закрыла и открыла глаза.

Да, так было немного лучше. Перед глазами как будто прояснилось, окружающий меня мир стал четче.

Зато отпечатанное на моей правой руке огненное заклятье активизировалось. Кожу начало характерно покалывать, и мне даже пришлось украдкой бросить взгляд на запястье, проверяя, не открылся ли шрам.

На вид всё было в порядке, но ощущения буквально вопили о том, что Готтингс не врал. Эпицентром силы, которой он пытался впечатлить меня, были горы, но и лес оказался уостизителен. Густой, тёмный, плотный, он жил своей жизнью по собственным же законам.

Присматривался.

Оценивал.

— Приветствую, — я поздоровалась одними губами, выверенно, так, чтобы это слово не превратилось в полноценный звук.

— Вы что-то сказали? — Альфред попытался заглянуть мне в лицо всё с тем же наигранным беспокойством.

Сумерки продолжали сгущаться, и теперь он видел в разы хуже меня.

— Простите, я, должно быть, и правда позволил себе лишнее…

— Всё в порядке, — я улыбнулась ему и почувствовала, как лес насторожился, обратил своё внимание на нас. — Вы хотели что-то мне показать.

Теоретически Альфред мог не знать о том, что на нём стоит защита, но на практике я ещё не встречала никого, кто смог бы не почувствовать подобного. Сказочным везением или странными снами, но такие программы всегда проникали в жизнь своего носителя.

Если он и правда постоянно пил, они должны были дать о себе знать кошмарами.

Готтингс кивнул, а потом снова протянул мне руку, предлагая двинуться дальше.

— Я хочу, чтобы вы увидели это место во всех красе. Поверьте, оно того стоит.

Он хотел сказать мне или сделать что-то, что мне пришлось бы запомнить, — это было уже очевидно.

Вернее, это «что-то» пришлось бы запомнить бедной глупой и беспечной столичной графине.

И её не менее самонадеянному мужу.

Вдруг узнать, что всё твоё влияние, все деньги, всё, что ты возомнил о себе, — не более чем пыль… Подобное надолго выбивает почву из-под ног.

Под ногой Альфреда скрипнула ветка, и я приготовилась.

Предпринимать что-либо в таком лесу без его прямого позволения было чревато, но мне нужна была от Альфреда правда. И у меня были средства, чтобы сначала заставить его заговорить, а после забыть о том, что успел выболтать.

Мы прошли ещё немного, а потом за деревьями показалась поляна. Она была со всех сторон окружена густым кустарником, через который нам пришлось пробираться, и идеально подходила для определённого рода ритуалов.

По спине вниз побежал хорошо знакомый холодок, а запястье начало чесаться от жара, — здесь совершенно точно совершались жертвоприношения.

Альфред остановился в самом центре, как если бы продуманно занял определённую точку, широко раскинул руки и повернулся.

— Взгляните на это, леди Элисон. Вы ведь не станете спорить, что это прекрасно?

— Я даже не думала о подобном.

Изображать из себя беспомощную дуру становилось всё сложнее, но я справилась, ответила подходящим чуть смущенным тоном и шагнула к нему.

Да, это было оно.

Прикормленное, хорошо знакомое ему место.

Альфред прекрасно знал и о работавшей на него защите, и о том, что представлял из себя этот лес.

— А знаете, что ещё говорят о Хозяине леса? — даже не опустив, а уронив руки, он развернулся ко мне и посмотрел прямо. — Говорят, что он выбирает для себя особенных людей. Дело в том, что он почти всемогущ и невидим, и не может жить среди нас. Он должен оставаться в лесу. Но ему нужны те, кто представил его во Фьельдене. Станут его глазами и руками.

— Это, должно быть, большая честь…

Я заставила свой голос голос дрогнуть, и, пользуясь тем, что Альфред смотрел только мне в глаза, надёжнее упёрлась ногой в землю, чтобы в решающий момент сохранить опору.

— О, да! Великая! — Альфред выдохнул это, и глаза у него заблестели. — Быть связующим звеном, давать ему то, что он хочет… А вот вы повели себя неправильно, графиня. Вы даже не спросили, что следует сделать чужаку, чтобы заслужить расположение Хозяина.

— О, простите, я просто не успела… — я дёрнула уголками губ, старательно изображая испуг.

Ещё рано было.

Младший Готтингс двинулся на меня, и уместно стало попятиться.

— Ложь. Вы просто не захотели. Как и все прочие. Вы ничем не отличаетесь от них. Женщины, вы считаете, что всё должно доставаться вам просто так. Но вы ошибаетесь. Ты заплатишь Хозяину. Мне заплатишь.

Он так увлёкся, что отошёл от изначально выбранной позиции, и при желании этим можно было его задеть.

Забыть о работе во имя плотских желаний…

Да, в этом я тоже кое-что понимала.

Альфред ринулся ко мне, вцепился в рукав моего платья так крепко, что шов на плече треснул. Другой рукой он недвусмысленно рванул мой воротник, заставляя путаться в плаще, срывая пуговицы и кружева.

— Руки, Готтингс! — хотя бы раз, но я должна была его предупредить.

— Заткнись, сука. Заткнись и делай, что тебе положено. Вы для одного нужны. Раздвинешь ноги как следует, вернёшься домой не битая.

Он потянул меня за плащ, стараясь повалить на землю, петли порвались, и тот полетел к нашим ногам.

Холода я не почувствовала, потому что кровь буквально вскипела.

Я успела заметить, что у Альфреда сделались страшные глаза — до прозрачности светлые и абсолютно пустые, как будто за ними совсем ничего и никого не было.

Он или то, что управляло им, или то, чем он на самом деле являлся, жаждало власти. Его трясло от желания не просто овладеть телом, но выпить до дна, столько моей жизненной силы, сколько сможет.

“Подавишься”, — это я пообещала ему мысленно, не тратя силы на бессмысленные разговоры.

Можно было обжечь его легче, просто наметить, пообещать боль, но я не стала отказывать себе в этом маленьком удовольствии, — в конце концов, это господин Готтингс благородно пообещал меня не бить. Я же ничего ему не гарантировала. И вовсе не была уверена в том, что его руки должны остаться в сохранности.

Альфред не то зашипел, не то взвыл, отшатнулся назад, хватаясь за обожженное запястье, и явно собрался пойти на второй заход.

Этой минуты мне хватило, чтобы собраться и вскинуть руку.

Альфред застыл.

Хватаясь за горло, он одновременно попытался поймать воздух, которого ему резко перестало хватать, губами, и глупо вытаращился, стоило только его ногам оторваться от земли.

— Напоминаю, господин Готтингс. В моей жизни уже есть мужчина, которому можно рвать на мне одежду, и это не вы, — я тряхнула головой, чтобы отбросить с лица выбившиеся из прически и упавшие на него волосы.

Там, где мы находились, было очень темно, но зато ветра не было.

Мне показалось, что даже земля под ногами пульсирует от той силы, что жила в ней.

Ей было интересно.

А Альфреду Готтингсу — страшно.

Существо, звавшееся сыном мэра, не учуяло опасности, не сумело вовремя понять, что в кои-то веке встретило достойного противника.

Наблюдая за тем, как он неловко дергает ногами, имея возможность стоять разве что на мысках, и отчаянно старается не задохнуться, я все-таки потратила несколько секунд на то, чтобы вдохнуть полной грудью.

Оказалось, я так сильно по этому соскучилась.

Всего-то два месяца самодисциплины, — крошечный эпизод с подавившемся во дворе Грином не в счет.

Зрение стало еще яснее, а губы сами собой сложились в легкую улыбку, потому что теперь я наконец-то чувствовала себя собой.

Хотя бы бледным подобием себя.

— Сейчас я задам тебе вопросы, а ты на них ответишь. Если сделаешь это как следует, вернешься домой на своих ногах.

Альфред захрипел.

Сила была и в нем. Мутная, жидкая, омерзительная, заполнившая тело и разум целиком, она хотела сражаться, но была связана.

В таком положении его можно было бы, — да, наверное, и стоило, — оставить на несколько часов, чтобы хорошо подумал над тем, что скажет и сделает, но сидеть и сторожить его мне не хотелось.

— Кто новый Хозяин Фьельдена?

Я держала его крепко, но так, чтобы он мог ответить.

Альфред с этим не торопился.

Его глаза полезли из орбит еще сильнее, как если бы я потребовала от него чего-то невозможного, а губы дернулись, и спустя мгновение на них выступила кровь.

Темная, почти черная струйка потекла вниз по подбородку, и это было недвусмысленным сигналом, прямым предупреждением о том, что этому телу придётся плохо, если я не остановлюсь.

Многие из них любили пугать этим, требовать, чтобы их оставили в покое, если не безразлично, что станет с человеком, чье тело они заняли.

Вот только Альфреда Готтиннса никогда не было. Сущность, воплотившаяся в этом мире через Райана и Матильду, ни секунды не была человеком, несмотря на внешнее сходство. Но оно не знало о том, что я смогу отличить.

— Скажи мне, кто новый Хозяин Фьельдена.

Во второй раз я уже не спросила, а приказала.

Таким как он, — или оно, — была дорога возможность ходить среди людей, добровольно то, что называлось Альфредом, ею бы не пожертвовало.

Однако крови стало только больше. Теперь она стекала с губ, сочилась из уголков рта, хотя я держала недостаточно сильно для этого.

— Назови имя.

Это могло бы указать нам направление для поиска, но Альфред дёрнулся.

Зная, что это бесполезно, он забился в моём захвате, глупо взмахнул ногами над землёй.

Ещё один частый трюк — заставить того, кто взял над ними власть, испугаться.

Я видела это неоднократно, но сейчас что-то определённо шло не так.

Оно пыталось вырваться.

Бессмысленно, без жалости к себе, но рвалось прочь, потому что обязано было отвечать, но не могло себя заставить.

Я немного сжала пальцы, чтобы придушить сильнее, — не до конца, просто утихомирить.

Альфред дёрнулся, а потом кулем кухней на землю.

Это могло означать только одно, но я всё равно помедлила, прежде чем подошла ближе

Кровь стучала в висках, пульсировала в затылке. Мне было хорошо и жутко одновременно, а младший Готтиннса лежал, подогнув под себя ногу и неестественно вывернув шею.

Я приблизилась с осторожностью, готовая к тому, что он в любой момент может подняться и даже такой, изломанный, неловкий, наброситься на меня снова, но опасения эти были напрасны.

Альфред Готтингс был мёртв.

— Нечистый же побери!.. — убедившись в том, что для Альфреда все действительно кончилось, я выпрямилась и с досадой пнула его бедро мыском ботинка.

Младший Готтингс нужен был мне в качестве как минимум свидетеля.

Как максимум — в качестве предмета для обсуждения с мэром.

Однако тело лежало бездыханным и выглядело не лучшим образом. Даже при всем желании нельзя было предположить, что бедолага просто подвернул ногу во время прогулки и неудачно упал — шея осталась неестественно вывернутой, из приоткрытого рта все еще стекала кровь, а на запястье красовался большой ожог в форме моей ладони.

Последнего точно не должно было быть, но если Альфред не был человеком, такие сильные повреждения были объяснимы.

Оглядевшись вокруг, я обнаружила, что лес притих и стало уже совсем темно, как будто толстые ветки заслонили остатки света.

Мой плащ валялся в трех шагах, и, натягивая его на ходу, я пошла обратно к городу.

Час был еще не поздний, и на то, чтобы разобраться со всем этим в моем распоряжении была целая ночь.

Если он, — или оно, — сказал правду, в лес никто из местных до утра не сунется.

Земля под ногами продолжала едва ощутимо гудеть, зато в теле собственном я чувствовала почти забытую легкость.

Историю о том, что я не собиралась убивать Альфреда, он просто дернулся слишком отчаянно и неудачно, можно было и стоило приберечь для отчета, если не письменного, то устного.

Ее даже можно было попробовать рассказать Кайлу, чтобы объяснить всё, не вдаваясь в подробности.

Но правда состояла в том, что мне хотелось это сделать — не потому что он угрожал лично мне, и не для того, чтобы сбросить накопившееся напряжение таким образом или убедиться в том, что мои возможности не изменились.

Прикончить Альфреда хотелось от омерзения, от того, что я совершенно точно не была первой, кто, по его мнению, должен был оплатить благосклонность Хозяина.

Такое, как он, было просто лишним и не заслуживало права ходить среди людей.

Дыхание срывалось, пальцы подрагивали, но мне всё равно было лучше, чем за все последние дни, если не недели.

Ветер в лесу был легким и лишь чуть шевелил листву, и дышалось при нам хорошо и свободно.

В какой-то момент мне даже показалось, что я начинаю его обгонять, а потом я остановилась.

По моим подсчётам, прошло не меньше четверти часа, и за это время я уже должна была добраться до дороги, но дороги не было.

Были только деревья и запах сырости, и первая ночная прохлада.

Оглядевшись по сторонам, я всё же обернулась.

Поляны, на которой я оставила мёртвого Альфреда, не было тоже, как не было вокруг и ничего, что показалось бы знакомым.

Даже такой густой и старый лес не мог быть одинаковым.

Особенно такой.

И заблудиться в нём я точноне могла.

Земля загудела сильнее, и в очередном дуновении ветра мне послышались голоса.

Они шептали, смеялись и ворчали недовольно, — с приходом ночи тут всё оживало, сбрасывали морок, который проходил днём.

Стоя среди деревьев и прислушиваясь к лесу, я понимала, насколько он удивителен и как сильно, оказывается, устала я сама.

То ли восприятие обманывало, то ли время, показавшееся мне четвертью часа, тянулось много дольше. Как будто я шла целую вечность.

Смех тем временем стал отчётливее, а в спину ввинтился пристальный взгляд.

Я знала, что никого не увижу, даже если обернусь, как знала и причину такого внимания.

Смогу или нет?

Лес позволил мне убить на своей территории.

Теперь ему предстояло решить, стою ли я того, чтобы меня отпустить.

Над головой закричала незнакомым голосом ночная птица, ветки ближайшей ели качнулись.

Меня передёрнуло, как если бы до меня уже попытались дотронуться, а сердце забилось чаще.

Нужно было сделать глубокий вдох.

Медленно выдохнуть.

Выбившиеся из причёски волосы полезли в лицо, и ото всего этого в совокупности должно было стать страшно.

Я посмотрела на густую траву и мох под ногами, а потом подняла голову.

— Мне нужно домой.

У меня был только один шанс произнести это правильно — не как просьбу, тем более не как мольбу.

Как простую, очевидную и неоспоримую истину: мне требовалась была дорога.

Это слово, — «дом» — вдруг отдалось странным теплом в животе. Как бы там ни было, сейчас там был Кайл, и я не могла пропасть просто так.

Лес шевельнулся.

Краем глаза я заметила, как пространство вокруг меня сдвинулось, а потом резкость в глазах вернулась, словно со взгляда спала пелена.

Трава слева от меня оказалась немного, но притоптана, и я совершенно точно знала, что мне туда.

Меньше десяти минут быстрым шагом, и впереди показались действительно огни вечернего Фьельдена.

Самуэль Готтингс заботился о своём городе не только в плане дорог. И, в отличие от его брата, городу это было впрок.

Выбравшись из леса, я огляделась и с удивлением обнаружила, что от дома, — нашего, Нечистый бы его побрал, дома, — меня отделяет только уже знакомый пустырь.

Лес не просто счёл мою просьбу правильной, он вывел меня прямиком к нужному месту.

Лёгкие горели, как будто я бежала уже очень долго, но я могла позволить не вдумываться. Просто миновать эти несколько ярдов я дёрнуть боковую дверь.

Если она окажется заперта…

Дверь поддалась.

Дом встретил меня мягкими бликами от свечей в холле и таким теплом, что меня пробрал озноб.

Колени задрожали, окончательно убеждая в том, что что-то из моей памяти всё-таки стёрлись.

Как долго я на самом деле плутала по этому лесу?

Кайл вышел из кабинета и остановился в трёх шагах, разглядывая меня нечитаемо, но так, что не секунду захотелось втянуть голову в плечи.

Порванное платье и растрёпанные волосы должны были смотреться более чем красноречиво.

Он не спрашивал, но ждал объяснений, и я испытала короткое сомнение у том, что его стоит во всё это впутывать.

А потом медленно выдохнула и встретилась с ним глазами.

— Ты видел в этом доме лопату?

От того, что осталось от Альфреда, было лучше избавиться, и сделать это стоило побыстрее. Как минимум в конюшне лопата была нужна, но я не помнила, чтобы она попадалась мне на глаза, когда я приходила к Искре.

Взгляд Кайла сделался темнее.

Габриэль говорил, что это место может благотворно влиять на людей вроде него.

— Сама справишься или помочь?

Он, понимал, конечно же. Не мог не почувствовать на мне запах чужой смерти, но не двинулся с места, только сложил руки на груди и прислонился к стене, продолжая меня разглядывать.

Я засмеялась, качая головой.

В таком контексте и правда звучало и выглядело глупо.

Откуда-то изнутри поднялась мелкая дрожь, но в одну секунду мне стало по-настоящему спокойно.

— Альфред Готтингс.

Услышав имя, Кайл вскинул бровь, но не удивился. Скорее, он размышлял.

— Судя по всему, он этого заслуживал.

Его тон прозвучал странно, а я поморщилась, при держав порванный воротник.

— Сполна. Сволочь, мне нравилось это платье.

— Это многое объясняет, — Кайл кивнул, и только потом оторвался от стены. — Приведите себя в порядок.

Он прошёл куда-то мимо меня в сторону кладовой, а я растерла ладони, вдруг оказавшиеся холодными.

Это спокойствие было знакомо мне боли под сердцем хорошо. Кайл точно знал, что со мной ничего не случилось, но Альфреду определённо повезло сдохнуть раньше.

В том, что сумею найти обратную дорогу до поляны, у меня не было никаких сомнений, но для ночного похода в лес всё равно больше подходили брюки.

Одевшись и скрутив волосы в узел, я сбежала по лестнице так быстро, как могла, но Кайл уже ждал меня на том же месте.

Простые брюки, короткая куртка.

В таком виде было уместно закапывать незапланированный труп или делать ещё массу интересных и разжигающих кровь жел, но к графу Нильсону это точно не было имело ни малейшего отношения.

Рядом с ним стояла пристроенная к стене лопата, и, увидев меня, Кайл перехватил её удобнее.

— Тебя кто-нибудь видел?

Всё тот же спокойный на грани равнодушия голос и не читаемая интонация, но вопрос был по существу.

— Миголь с женой и ещё какая-то женщина.

Он кивнул, провёл ладонью над горящими на столике свечами, чтобы пламя стало ярче и было заметно любопытствующим с улицы.

Мы вышли так же, как я вошла, через вторую дверь, и, стоило оказаться на улице, по спине и плечам пробежал лёгкий холодок, — Кайл набросил сорок настолько плотный, что его должно было хватить даже от взглядов местных умельцев и мастеров.

Ясность восприятия и острота зрения, пришедшие в лесу, никуда не делись. Более того, я в самом деле знала, куда нам идти, хотя с младшим Готтингс лм мы пришли на поляну с противоположной стороны.

По пути я рассказывала, а Кайл слушал. Казалось, чуть рассеянно, не придавая особого значения тому, что я говорила, но я знала, что это не так. Он запоминал детали, но не забывал смотреть по сторонам и прислушиваться к лесу.

— Ты уверена?

Когда я закончила, он поинтересовался только этим, и я не сдержала выразительный, хотя и тихий смешок.

— Разумеется, нет. Мне просто хотелось, чтобы ты побегал по лесу в темноте. Раз уж ты всё равно не ночуешь дома, это достойное занятие.

Он посмотрел коротко, но так пристально, что я пожалела о сказанном раньше, чем успела закрыть рот.

Это было не моё дело.

Тысячу раз: теперь — не моё.

Впереди показался уже знакомый кустарник, и я толкнула ветки сильнее, чем следовало, сделала ещё несколько шагов вперёд и остановилась.

Альфреда, ни мёртвого, ни живого, ни какого-либо другого, на поляне не было.

— Какого?..

Кайл не ответил, но обогнал меня и встал в самый центр.

Туда, где лежало тело, когда я уходила.

Сама не зная, зачем, я посмотрела под ноги и по сторонам, как будто это могло дать хоть малейшую подсказку.

— Нечистым клянусь, Кайл, я не сумасшедшая! Он был здесь, и был абсолютно мертв.

— Сомнительный аргумент, но сейчас очень кстати, — он отозвался чуть невпопад, посмотрел себе под ноги, а после в небо.

Лес молчал, не предлагал мне даже намёка, но это вовсе не значило, что Кайл не мог общаться с ним.

И всё равно дыхание перехватило от внезапно накатившей злости.

— По-твоему, это смешно?

Он наконец удостоил меня взглядом, осмотрел с ног до головы, и только потом кивнул:

— Немного.

От той сдержанности, что была в замке Совета, а потом и здесь, не осталось даже тени. Он включился в работу, и этот азарт был похож на тот, что я испытала, допрашивая Готтиннса.

— Если бы его тащили, остались бы следы.

— Да. Но его не тащили, — Кайл отвернулся и, помедлив секунду, направился к противоположному краю поляны.

Он собирался углубиться в лес, но шел так уверенно, словно двигался по отчетливому следу.

Следу, которого я не видела.

Куст, над которым он склонился, оказался примят. Ветки были сломаны, как будто тут пробирался кто-то очень полный или человек споткнулся и задел их.

Отломив край уже мёртвой ветки, Кайл поднёс его к лицу, а потом бросил в траву и молча двинулся дальше.

Впереди была только темнота и причудливые тени, которые бросали зелёные, жёлтые и красные листья.

Лес пропускал нас спокойно.

Более того, он почти что красовался, демонстрировал себя во всей своей мощи, и, несмотря на неопределённость момента, я вдохнула его ароматы полной грудью.

Хвоя, сырость, зелень и свобода.

Если этот лес решил помочь нам избавиться от тела, окрестности Фьельдена и правда были удивительны.

Кайл шёл впереди всё так же молча и не оглядываясь на меня, а я смотрела ему в спину, отстранённо думая о том, что какие-то вещи, по всей видимости, неисправимы. Мне абсурдно сильно хотелось до него дотронуться. Не мимолётно и якобы случайно, а спокойно положить ладонь на спину и просто подышать, пока туман в голове окончательно не рассеется.

Случившееся с младшим Готтингсом не было ни плодом моего воображения, ни видением — ощущения в теле оставались более чем красноречивыми, да и Кайл понял по мне правильно.

За нами совершенно точно никто не шёл. Некому было видеть, да и сориентироваться, чтобы спрятать тело, нужно было очень быстро.

Деревья впереди встали сплошной стеной, и Кайл без предупреждения свернул влево.

Пробираясь через очередные заросли, он придержал для меня длинную ветку с теми самыми острыми алыми листьями, названия которых я не знала.

Темноте стала почти осязаемой, густой и особенно холодной.

Ничего опасного или подозрительного видно не было, но Кайл перехватил лопату удобнее, и я сгруппировались, на всякий случай готовясь к чему угодно.

А потом поняла.

Это не ночь, которая, по сути, ещё даже не наступила, была глухой.

Просто впереди начинались горы.

Мы забрели так далеко, что очутились почти у самого подножия.

Одинокая небольшая скала или просто огромный камень, некогда скатившихся сверху, горло возвышался посреди небольшого подобия поляны. Деревья здесь стояли редко и, как ни странно, преимущественно были молодыми, с тонкими стволами и уже побагровевшей листвой.

Кайл остановился.

Не оглядываясь, он всё так же молча отвёл назад руку, и я забрала лопату, чувствуя, как волосы на затылку начинают становиться дыбом от того, что правило здесь.

Ледяная, беспощадная и дурно пахнущая смерть.

В ней не было ничего красивого или романтичного, только безысходность.

Кайл начал обходить камень медленно и держать на некотором расстоянии от него, как если бы ожидал нападения.

Я же осталась стоять, на уровне инстинктов зная, что сейчас за ним идти не следует, но нужно быть готовой ко всеми.

Когда он скрылся из виду, мне на долю секунды показалось, что это навсегда.

— Элис.

Окликнул он совсем тихо и коротко, но спокойно.

Положив лопату, которая прямо сейчас точно не была никому из нас нужна, я прошла тем же путем, и остановилась, глядя на открывшуюся моим глазам картину со смесью удивления, злости и почти что дрожи.

Альфред Готтингс сидел на земле, привалившись к огромному камню спиной, и по-прежнему был безоговорочно мертв.

Однако выглядел он совсем иначе, чем час или два назад.

Даже в темноте ночного леса было видно, что кожа его пожелтела и обвисла, закрытые глаза ввалились, а на руках проступили характерные синие пятна.

Кайл поднял голову, словно желая проверить мою реакцию, а я шагнула ближе и тоже опустилась на корточки, разглядывая мертвеца.

— Выглядит так, будто он мертв, по меньшей мере, несколько дней.

Прежде мне не доводилось видеть ничего подобного.

Живое тело без души было большой редкостью, и в свое время нам пришлось уехать достаточно далеко, чтобы обнаружить такое.

Кайл тогда видел его точно так же впервые, как и я, и порядком вымотался, на практике обучаясь общаться с тем существом и управлять им.

Но то, что сидело перед нами теперь, было явлением совсем другого порядка.

— Взгляни сюда, — оперевшись коленом о землю, Кайл наклонился, и я последовала его примеру.

Край штанины мертвого Альфреда был задран и порван, а за карман сюртука зацепились мелкие ветки из того куста, который был сломан на поляне.

— Твою мать…

Это было лучшее, что я могла сказать или подумать.

— Похоже, господин Готтингс даже после смерти любит гулять по лесу, — хмыкнув, Кайл вытащил из внутреннего кармана платок, через него поднял руку Альфреда.

Та тяжело и безвольно упала вниз — никакого окоченения.

Никаких следов, что кто-то помог ему сюда переместиться.

Выходило, что мертвый Готтингс просто встал и ушел, — что-то увело это тело, спрятало его подальше от людских глаз.

Я снова посмотрела на Кайла, надеясь на какие-то объяснения, потому что мне самой ничего складного в голову не приходило.

Кроме разве что простой мысли о том, что мы совершенно точно имели дело не с проклятым предметом и не со взбесившимся перекормленным духом.

Если только не впадать в крайности и не предполагать, что свихнулся сам Фьельден.

— Отойди, — на меня Кайл больше не смотрел, но голос его звучал задумчиво.

Выпрямившись и сделав два шага назад, я молча наблюдала за тем, как он убирает платок, а после ведет раскрытой ладонью над мертвым лицом Альфреда.

Не имеющий ничего общего с осенью, ночью и ветром холод стал настолько ощутим, что захотелось поежиться, но Кайл совершенно точно не собирался поднимать это тело.

Сделав вдох и настроившись, я в полной мере ощутила то, что он делал — он стирал информацию.

Даже оставленный мной ожог расплылся, превращаясь в характерное, но бесформенное пятно. Любая частичка кожи или крошечный волосок, — ничего этого не должно было остаться на теле.

Такое рвение наводило на вполне определенные подозрения, и я едва дождалась момента, когда он закончит.

— Хочешь сказать, лопата нам не понадобится?

— Тебе же не пришло в голову бояться Бюля? — он выпрямился и отряхнул руки.

Теперь мне приходилось задирать голову, чтобы продолжать смотреть ему в лицо.

— Разумеется, нет. Но я пока не понимаю, чего от этого ожидать.

— Ну вот и посмотрим, — взяв за плечи, он развернул меня обратно к лесу и слегка подтолкнул вперед. — Пошли. Утром его найдут, и лучше, чтобы это случилось без нас.

Его ладонь ощущалась холодной даже через одежду, и мне пришлось мысленно одернуть себя, чтобы в нее не вцепиться.

Не потому что было страшно, и не потому, что я верила в то, что могу согреть.

Просто это прикосновение отдалось в теле хорошо знакомым жаром — в такие моменты он всегда был особенно… собой.

Обратная дорога далась легче и оказалась короче пути сюда.

Возвращаться на поляну, где умерло то, что звалось Альфредом, мы не стали, но очень быстро вышли к краю леса и какое-то время шли в тени деревьев вдоль уже знакомого пустыря.

Будучи благосклонен ко мне, лес буквально открывался перед Кайлом.

С этим можно было только смириться и напомнить себе о разнице, которая существовала между нами.

Свечи в доме все еще горели.

Более того, они почти не оплавились, и, снимая куртку, я улыбнулась им как старым знакомым.

— Будешь ужинать? — Кайл оставил лопату под лестницей и спросил так буднично, что захотелось улыбнуться снова.

Старшему специалисту полагалось хотя бы для порядка устроить младшему выволочку за подобное, но, на очередную мою удачу, в Устав он, похоже, и правда не заглядывал.

— Нет, не хочется. Тебе нужно еще кое на что взглянуть.

— Еще один труп? — он направился было к кухне, но развернулся. — Оказывается, и правда неосмотрительно было не ночевать дома. Кто на этот раз?

Проще оказалось выразительно покачать головой, обращая всё в шутку.

Хотя и глупо было ожидать, что он не обратит внимания.

— Моё терпение, но вы с ним точно не знакомы.

Поднявшись настолько быстро, насколько это было возможно на такой крутой лестнице, я достала записку Сесиль, и, вернулась вместе с ней.

— Это в некотором роде тебе.

Кайл ждал меня в кухне. От кружки с травяным чаем поднимался дымок, но об ужине и ему, по всей видимости думать не хотелось.

Развернув листок, он прочитал написанное, а потом свернул его снова.

— Как я понимаю, ты получила это перед тем, как отправилась на романтическую прогулку с любезным Альфредом?

Наивное предупреждение запуганной вдовы его предсказуемо позабавило, но я всё равно начала абсурдно злиться.

— Для неё и старшей леди Мерц это более чем серьёзно. А Йозеф, как бы там ни было, мёртв. Габриэль говорит, что он в буквальном смысле умер от страха.

Кайл кивнул так, будто именно теперь ему что-то стало ясно, и эта абсурдная злость стала почти удушающей.

Он не был настроен слушать, тем более, воспринимать мои слова всерьез.

Либо и без меня уже прекрасно знал о том, что я хотела рассказать.

— Я пойду спать. Дождись меня утром, это важно.

Не дожидаясь от него ответа, я развернулась к выходу, намеренно оставив записку лежать на столе на случай, если он передумает, но спустя два шага остановилась.

— Кайл.

Зажечь даже одну свечу никто из нас не додумался, и на фоне окна его профиль показался мне почти незнакомым.

Когда он поднял голову и поставил обратно кружку, к которой потянулся, мне показалось, что я вовсе говорю с кем-то другим.

Или, наоборот, он остался собой, но это была уже не я.

Закономерные последствия взаимодействия с таким сильным лесом.

Их можно было смыть обычной водой и здоровым сном, но слабость вдруг навалилась такая, что даже необходимость подержать ладонь над чаном с водой, чтобы согреть ее, казалась чем-то непосильным.

В конце концов, можно обойтись и холодной, но чуть позже.

— Спасибо.

За такое не было бы нужды благодарить когда-то, но сегодня он был не обязан. Даже с учетом того, что в случае разбирательств в расследование окажется втянут Совет, а он, как Старший специалист, нес ответственность за подобные проколы…

Ему плевать было на Совет и его репутацию.

И он в самом деле был не обязан.

Моя благодарность была неловкой, хотя и вполне искренней, но в ответ на нее последовал тихий глухой смешок:

— Всегда пожалуйста. Но если меня не окажется дома, лопаты в кладовой и за денником Норда.

Я стояла на дороге.

Она была широкой и ухабистой, убегала далеко вперед, скрывалась где-то впереди среди деревьев, но до них было еще далеко.

Вокруг меня было поле — огромное, но никому ненужное, заросшее бурьяном почти в мой рост.

Земля под ногами не гудела. Под босыми ступнями она ощущалась холодной и слишком твердой для жаркого лета, — так было, потому что земля эта была мертвой.

Как и все вокруг.

Черный лес впереди казался смутно знакомым, но я не могла припомнить, когда именно мне приходилось бывать в нем, потому что между мной и этим лесом стоял Кайл.

Он не был похож ни на графа Нильсона, каким его узнал Фьельден, ни на хмурого земледельца Этьена, которого люди интуитивно предпочитали обходить стороной.

Даже на сдержанного, но очень наблюдательного, хотя и почти безымянного новобранца в замке Совета.

Сейчас он был слишком собой — таким, как я увидела его впервые на шумной и грязной улице в своей деревне: безупречная осанка, красивый разворот плеч и темный, абсолютно нездешний взгляд.

Тогда я так и не смогла объяснить себе, что показалось мне таким привлекательным, — если не считать той огромной разницы, что существовала между ним и окружавшими меня крестьянами.

Очень быстро я перестала даже пытаться понять, потому что причина не имела значения.

Сейчас я могла разглядеть его лицо до мельчайших деталей, вплоть до той новой складки у губ, на которую обратила внимание в деревне.

Но все-таки он стоял ужасающе далеко.

Казалось, что совсем рядом, но стоило мне протянуть руку, расстояние растягивалось, а окутавшая все вокруг ночь становилась темнее.

В ней не слышалось ни звуков, ни чужого плача, но она все равно была живой и отчаянно холодной.

Кайл оглянулся, бросил долгий задумчивый взгляд на лес, и у меня сжалось сердце.

Так много было того, что я хотела бы сказать ему.

Так много того, для чего было не подобрать ни слов, ни действий, ни взгляда.

Слишком давно это было — достаточно, чтобы обратиться в прах.

И все равно, стоило ему развернуться и направиться к этому лесу, сердце зашлось какой-то отчаянной безнадежной болью.

Голоса, чтобы окликнуть его не было, — имя оседало где-то в горле, а с губ срывался только беспомощный жалкий шепот.

И все-таки он обернулся.

Скользнувший по мне взгляд оказался настолько обжигающим, что кожу начало покалывать, а потом Кайл протянул мне руку, предлагая последовать за собой.

Это было неправильно.

Что-то в этом читалось фальшивое, неестественное, стоящее того, чтобы бояться, но я все равно сделала шаг вперед, а потом еще один и еще, хотя секундой ранее казалось, что я не смогу сдвинуться с места.

Лес продолжал чернеть и качаться впереди, и выглядел настолько неживым, что идти туда совершенно не хотелось. “А ведь ты обещала, что даже в Пекло за ним пошла бы. Уже передумала?”.

Раздавшийся из ниоткуда вкрадчивый голос был уже знакомым: ни мужской, ни женский.

Тот, что я приняла за голос дома, в котором мы жили.

Нашего дома.

Кайл продолжал идти вперед, не оглядываясь, а я внезапно захотела заставить его остановиться, посмотреть на меня.

Отчего-то казалось, что если это произойдет, морок спадет, и я увижу чье-то чужое либо.

Быть может, просто черный провал на него месте.

Однако я продолжала идти за ним как привязанная, и край черного леса, мерещившийся бесконечно далеким, был уже совсем близко.

А потом правую руку обожгло болью и меня повело вправо.

Кайл продолжал двигаться по дороге, а я шла прямиком в поле и не могла даже повернуть головы, потому что бурьян пропал, а на его месте была лишь выжженная кукуруза.

Когда-то я уже…

Запястье снова выкрутило и обожгло, и подняв руку, я обнаружила, что шрам открылся.

Густая и почему-то черная кровь выплескивалась из него толчками.

Земля под ногами начинала нагреваться, как будто пожар начинался под ней.

Я по-прежнему не могла оглянуться, не могла двинуться с места, а темнота, похожая на удушливую гарь начинала давить.

“Везучая же ты сука…”, — раздавшееся прямо за спиной шипение напоминало голос Кайла лишь отдаленно.

Дурацкая, неумелая, откровенно бездарная попытка скопировать.

Я подняла руку так, чтобы кровь лилась на землю и уходила в нее, и тут же уперлась ладонью во что-то теплое.

Мне наконец удалось вдохнуть, пусть и судорожно, и открыть глаза.

Кайл спал на боку, а моя ладонь, абсолютно чистая, лежала на него ребрах.

Лбом я почти уткнулась ему в спину, — так близко, что могла чувствовать узор из шрамов под рубашкой и его тепло.

Ресницы ощущались подозрительно мокрыми, но шрам был в порядке — ни царапины, ни самой крошечной капли кровь.

Судя по лунном свету, падавшему на пол через окно, стояла глубокая и глухая ночь, — безопасная, настоящая, та, в которой ни одна тварь не рискнула бы пытаться куда-то меня увести.

И тем не менее, ей почти удалось.

При мысли об этом я сделала еще один резкий вдох и замерла.

Кайл всегда спал чутко, — каким только чудом не проснулся, когда я за него схватилась?

Сердце отчаянно колотилось в горле от запоздалого противоестественного страха и злости.

Чем бы оно ни было, у него и правда почти получилось.

Почти.

Наша кровная связь или что-то иное заставило меня свернуть с пути. В буквальном смысле не просыпаясь выйти из спальни и прийти к нему.

Опять.

Даже для меня самой это уже начинало походить на цорменнок издевательство, а на фоне вечерней истории с младшим Готтингсом — вдвойне.

Даже когда он учил меня и нас прямую ответственность, я никогда не позволяла себе вот такой прятаться за его спину.

Убрать руку я не успела и теперь чувствовала, как прямо под ладонью бьётся его сердце — размеренно и спокойно, как может быть только во сне.

Собственное дыхание сбивались, как будто мне пришлось долго бежать.

Нужно было срочно убраться из его постели и забыть это, как страшный и позорный сон, а с настоящими снами разбираться уже при свете дня.

Я моргнула, прогоняя остатки непонятно откуда взявшихся слез и постаралась унять собственное сердцебиение.

Ещё секунду, две, три.

Убрать руку и как можно тише отодвинуться, чтобы перина не промялась.

При всём желании я не смогла бы изобрести внятного объяснения тому, как оказалась здесь.

Говорить правду было немыслимо.

Сон, разумеется, оставался всего лишь сном, но такие неконтролируемые выходки были отличным поводом разорвать кровную связь.

Беречь её, как единственное, что связывало нас, помимо общих воспоминаний, было глупо, но я этого не хотела.

Сейчас, в темноте и полусне, медленно ведя по его спине кончиками пальцев, можно было себе признаться: я не хотела отказываться от этой клятвы и уже не мыслила себя без неё. Как будто это в самом деле была бы уже не я.

С такими мыслями уходить следовало ещё быстрее, и всё-таки рискнула шевельнуться. Вдохнуть ещё раз поглубже, как будто чужой запах мог вытравить из лёгких стылых мёртвый воздух, и…

Кайл пошевелился. Смазано, как любой человек меняет позу во сне.

Выругавшись про себя, я стиснула зубы и решила, что просто встану. Если он проснётся, скажу, что услышала шум, а дверь была открыта. Дом явно оказался непростым, и случиться в нём могло всякое.

Просто напомнить себе, что моё дурацкое и ничем не обоснованное «Не хочу» не умеет значения и сделать единственное движение.

Кайл развернулся и, обняв поперёк спины, протянул меня ближе.

Его сердце не забилось быстрее, дыхание не участилось, — он так и не проснулся. Всего лишь инстинктивное движение по старой привычке.

От внезапного и хорошо знакомого тепла лицо обожгло, и я все-таки закрыла малодушно глаза и снова принялась отсчитывать секунды.

Не может же не почувствовать.

И все-таки он продолжал спать.

Теперь прямо перед моим новом оказалось основание шеи, и так удобно было бы просто прижаться губами, а потом провести выше. Первой потянуться за сонным и медленным поцелуем.

Даже зная, что ничего хорошего за этим не последует.

Вернее, сейчас, в моменте, это наверняка будет безупречно, но точно не после, когда придет пора в меру вежливо прощаться.

Памятуя о прошлом разе, я должна была держаться от него подальше, потому что слишком стремительно и внезапно «Попрощаться как следует» превратилось в «Уйти без серьёзных потерь».

Никогда, ни разу, даже в самом чудовищном ночном кошмаре я не могла вообразить себя навязывающейся мужчине.

Однако с Кайлом это повторялось из раза в раз, — так много раз за три неполных месяца.

Его рука лежала на моей спине приятной тяжестью, за огком подвывали то ли местные духи, то ли ветер.

Не хотелось поднимать голову и разбираться, потому что здесь и сейчас было по-настоящему спокойно. Отпустившее вечером напряжение в самом деле ушло, неконтролируемая дрожь после сна, который сном, по большому счету не был, отступала, а дыхание постепенно становилось глубже и спокойнее.

Взгляд Кайла не ввинчивался мне в висок, он больше вообще не шевелился, как будто нашел для себя самое удобное положение, и я прикрыла глаза, решив, что нет ничего страшного в том, чтобы немного полежать так.

Рано или поздно он все равно сместится, и тогда можно будет поступить так, как планировала, — подняться быстрее, чем он успеет окончательно очнуться и свалить все на послышавшийся шум.

и никогда ни при каких обстоятельствах не признаваться. Ни в том, что это оказалось вбито в мою голову настолько глубоко и крепко, — не помня себя, я все равно пришла к нему после того, как меня пыталась прикончить тварь, принявшая его облик. Ни в том, что снова буквально дышала им, по капле выдавливая из себя ту дрянь, что выжигала меня изнутри.

Тогда огнем, сегодня — гнилостным ледяным смрадом. Какая, в сущности разница?

Тепло опасно расслабляло, и я напомнила себе, что засыпать вот так точно нельзя, а потом приоткрыла глаза и увидела прямо перед собой светлую ткань наволочки.

Я спала, вытянувшись на животе, а за окном брезжил тяжелый и серый осенний рассвет.

Было хорошо и легко, без всяких условностей и оговорок, и единственным желанием стало потянуться без спешки.

В конце концов, если обошлось ночью…

Кайл отвел мои волосы в сторону, мягко и совсем не настойчиво поцеловал в основание шеи.

Можно было подумать, что он тоже не хочет будить, но почти в ту же секунду его ладонь, — на этот раз теплая, — медленно двинулась вверх по моему бедру под подол рубашки.

Разнеженное со сна тело отозвалось мгновенно. Не открывая глаз, я сдвинула колено выше и прижалась к подушке щекой, устраиваясь удобнее.

Еще одна естественная на грани рефлекса реакция.

Такая же неподконтрольная.

Кайл поцеловал ещё раз, а потом сжал мои бедра крепче.

Он вошёл осторожно, медленно, чтобы движение не вышло слишком резким для раннего утра.

Ощущения в расслабленном теле были обострены до предела. Я тихо и довольно застонала в подушку и зажмурилась сильнее, подавать навстречу.

Он придержал, пресекая само намерение, и начал двигаться сам. Почти лениво, как будто сам не проснулся до конца.

Обезоруживающее тепло и тяжесть его тела уничтожили последние даже не сомнения, а их отголоски.

В конце концов, если мы вынуждены оказались жить под одной крышей, почему не получить от этого максимум?..

Кайл превосходно умел чувствовать, что именно нужно делать, чтобы стало особенно хорошо, и сейчас молчал.

Я слышала его сбившееся дыхание над ухом, почувствовала спиной, как сердце забилось чаще.

Воздух в комнате сгустился, стал плотным и влажным. Мне пришлось облизнуть пересохшие губы, когда Кайл провёл по моей шее кончиком носа, повторил это движение губами.

Когда он становился таким, всё моё самообладание трещало по швам. Даже жаль не было.

Я чувствовала его в себе полностью, сознание плыло, а дышать было почти нечем.

Зато удобно оказалось перехватить его руку подтянуть ближе и поцеловать ребро ладони, тут же прихватить зубами, — не больно, не кусая, но давая знать о том, что невозможно выразить словами.

Он вернул этот недопоцелуй через тонкую ткань рубашки, коснулся чуть выше лопатки и перенёс вес на другую руку, чтобы можно было начать двигаться чуть резче.

Так, чтобы горло у меня обожгло на вдохе.

Это могло длиться всего несколько минут или целую вечность — я потеряла счёт времени, равно как и ориентацию в пространстве.

Был только он, этот безумный жар внутри и неторопливая утренняя почти что нежность.

Что-то из тех времён, когда мы могли потянуться друг к другу, не отдавая себе отчета.

В этом уютном и ласковом безвременьи не было ни неловко, ни больно. Только так, как должно было, — хорошо, неторопливо. Так, словно мы не были ограничены ничем, кроме собственного вдохновения.

То, как сильно он был сосредоточен на мне.

То, как безоглядно позволял себе расслабиться.

Спокойная уверенность, с которой я могла вытянуться под ним, немного меняя угол, делая и без того предельно тесный контакт ещё теснее.

Всё это в совокупности и каждое в отдельности расходилось по телу второй волной удовольствия, а Кайл продолжал двигаться так, что мне уже приходилось кусать губы.

Зная, что сейчас он точно не остановится, я всё равно пыталась растянуть момент, продлить его настолько, насколько удастся, чтобы впитать кожей.

Этих попыток, заведомо безнадёжных, хватило ненадолго, потому что сейчас не было ни игры, ни вечной попытки испытать друг друга на прочность, хотя обычно подобное разгоняло кровь нам обоим.

Были только мы, без оговорок и недомолвок, и так приятно оказалось просто позволить ему вести.

Стоило мне полностью отпустить себя, и очень скоро и без того тусклый свет померк окончательно, но лишь для того, чтобы вспыхнуть через секунду необычайно ярко.

В следующий раз я открыла глаза, когда через задернутые шторы мне на лицо упал луч жидкого октябрьского солнца.

Ночью я отчётливо видела Кайла. На полу и стенах лежали лунные блики, а за окном качался лес — сделав так, чтобы Альфреда непременно нашли, он не оставил лес без присмотра.

Либо оставил тому возможность смотреть на себя в знак признательности за оказанную помощь.

Теперь же я проснулась одна, и, резко сев на постели, посмотрела по сторонам.

Кайла не было, но утро оказалось не безнадёжно поздним.

Завернув в свою спальню за халатом, я почти сбежала по лестнице, надеясь перехватить его прежде, чем он уйдёт в банк.

После того, что было на рассвете, я чувствовала себя почти невесомой, и даже лестница показалась не такой крутой.

Я уже собралась позвать по имени, когда до меня донеслись голоса.

Дверь в кабинет осталась открыта. Кайл, уже полностью одетый и до отвращения бодрый, стоял у книжного шкафа, а в кресле для посетителей расположился Габриэль.

Он сидел, свободно и с удовольствием вытянув ноги, и хотя в это позе не было ни фамильярности, ни вызова, чувствовалось, что ему здесь комфортно.

— Доброе утро, — я остановилась на пороге, потому что, несмотря на утреннюю свежесть, радостным ни один из них не выглядел.

— Доброе, — Кайл прошёл к столу, кивнув мне коротко, но без подчеркнутого внимания.

Доктор Беккет же вскочил и отвесил короткий старомодный поклон:

— Леди Элисон.

За долю секунды его взгляд метнулся от моих губ по шее вниз, к завязанному на два узла поясу, и обратно.

— Доктор поспешил к нам с новостями, — опустившись в своё кресло, Кайл кивком предложил мне диван. — Кофе?

На столе уже стояли две чашки, но я отрицательно покачала головой.

Габриэль явно намерен был стоять, пока не села я, поэтому пройти к дивану всё же пришлось.

— Что случилось?

Габриэль нахмурился, опустив взгляд, а потом посмотрел на меня прямо:

— Альфреда Готтингса убили.

Часы на стене показывали половину девятого, и я с трудом сдержалась от того, чтобы восхищённо выдохнуть или даже присвистнуть.

Кайл умел получать желаемое, о чем бы ни шла речь, но чтобы настолько быстро…

— Убили?

Сонное неверие в голосе далось мне, судя по всему, неплохо, потому что Габриэль медленно кивнул:

— Я решил сообщить вам, потому что его смерть была странной. Тело выглядит так, будто он мёртв, по меньшей мере, несколько дней, но прислуга Готтингсов клянётся, что ещё вчера вечером господин Альфред был жив и здоров…

Он не закончил по множеству причин, и я решила сделать это за него:

–... И покинул дом неожиданно в моём обществе.

Несколько секунд Габриэль смотрел на меня очень пристально, а потом кивнул снова:

— Да. Дознаватель Бюль лучший во Фьельдене, и мэр распорядится, чтобы он навестил вас.

Он был так трогательно собран, что мне оставалось лишь невозмутимо подать плечами:

— Боюсь, я ничем не смогу быть ему полезна. Господин Альфред проявил неприятную несдержанность во время поминального обеда у Уортенов, его брат вмешался. Думаю, господину Самуэлю не составит труда это подтвердить. Приведя, в себя в порядок, он искренне раскаялся и хотел загладить этот инцидент. Мы немного прогулялись, господин Альфред рассказал мне местную легенду о Хозяине леса и показал сам лес. Вероятно, он счёл, что так эта история произведёт на меня бОлтшее впечатление. Оно оказалось даже слишком сильным. Мне стало не по себе, я пошла домой, и до этого момента полагала, что господин Готтингс поступил так же.

Кивнув в третий раз, Габриэль, наконец, сёл, но развернулся так, чтобы держать в поле зрения и меня, и Кайла.

— Ещё вчера я думал о том, что не хотел бы уйти как Джон Уортен…

Он думал и сейчас, хмурился, и мы, не вговартваясь, ему не мешали.

— В любом случае, эта беседа будет не более чем формальностью, — придя к каким-то выводам, Габриэль поднял голову, тряхнул ею чуть нетерпеливо. — У Готтингса сломана шея и огромный ожог на руке. Кроме того, он откусил себе язык. Как будто его пытали. Женщина вашей комплекции и вашего нрава просто не смогла бы сотворить подобное.

— Это весомый аргумент, — потянувшись к чашке с кофе, Кайл хмыкнул едва слышно.

Габриэль развернулсч к нему, и дышать в комнате отчего-то стало легче.

— Я успел осмотреть тело только поверхностно, но, думаю, это преступление станет одним из самых загадочных в истории Фьельдена. Убийца, судя по всему, был очень высокого роста. Гораздо выше, чем кто-либо из горожан или вновь прибывших. Настоящий великан. Не исключено, что в этих лесах завелись разбойники. Когда я жил недалеко от столицы, там был похожий случай. Огромный человек сбежал из цирка, в котором много лет выступал, и примкнул к местной банде. Он был очень силён. Во Фьельдене нет цирка, но людей, которых природа сделала не такими как всё, мы, немало. И у многих из них могут быть причины для того, чтобы бежать на Север. А ято вы об этом думаете, граф?

Он держался спокойно, но подчёркнуто официально, и в этом не было ни позерства, ни лицемерия. Мы просто прорабатывали версию, и, откидываясь на спинку дивана, я подумала, что зря отказалась от кафе.

Кайл тем временем взял паузу, обдумывая услышанное.

— Думаю, что ваше предположение не лишено смысла, доктор Беккет.

Доктор поспешил едва заметно склонить голову в знак признательности за это одобрение:

— Именно поэтому я единственный из четырёх городских врачей, кто допущен ко всем подобным расследованиям.

Эта новость уже заслуживала коньяка, но я осталась видеть неподвижно.

Кайл же поставил чашку и снова посмотрел на доктора:

— Значит, ваше слово для дознавателя Бюля имеет вес?

— Да, мы с ним даже приятельствуем, — Габриэль положил ногу на ногу и снова нахмурился, искренне и горько сожалея о том, что собирался сказать. — Видите ли, я, до определённой степени знаю Ришара Бюля. Он великолепный сыщик и по-настоящему честный человек. Если речь идёт об убийстве, тем более, таком жестоком, ему не будет важно, кто именно стал жертвой, младший и любимый сын нашего уважаемого мэра или запойный сапожник с окраины. Он будет работать днём и ночью, не покладая рук и не смыкая глаз. Хвататься за каждый, даже самый призрачный след, стараясь изобличить преступника. Но, к нашему общему сожалению, не всё в его власти. Даже если в окрестностях Фьельдена появились разбойники, причесывать лес сейчас бессмысленно. Это станет гораздо проще делать через две, а то и три недели, когда листва опадет. К тому же, никому и никогда не придёт в голову упрекнуть дознавателя в недостатке способных заниматься этим людей. Фьельден, как вы, вероятно, заметили, не похож на столицу, здесь жизнь течёт размеренно и тихо. А мэр Готтингс, хотя и безусловно уважаемые всеми, не имеет достаточных связей в Королевской Канцелярии, чтобы просить прислать сюда роту солдат. Кроме того, есть горы, в которых можно скрываться до бесконечности, имея достаточное количество провизии. Или вовсе сгинуть без следа. Так что, боюсь, не смотря на всё неимоверные усилия, которые приложит дознаватель Бюль, это дело имеет всё шансы остаться не раскрытым.

Фьельден и правда был далеко не столицей, но, памятуя о том, что у всяких стен могут обнаружиться уши, он говорил идеально правильно. Рассуждения посвящённого в тонкости местного быта человека, в которых не было допущено ни одной двусмысленной интонации, очень сложно было бы трактовать как грубое: «Искать убийцу Альфреда дознаватель Бюль не станет».

Кайл слушал его с той же смесью весёлого недоумения и чуть ироничного умиления, что и десять лет назад.

— По всей видимости, господин мэр будет вдвойне опечален.

Подняв глаза и убедившись, что был понят правильно, Габриэль дёрнул уголками губ:

— Вне всякого сомнения. Господин Готтингс возлагал на младшего сына большие надежды. Поговаривали, что он прочит господина Альфркжа себе в приёмники. Вернее, прочил.

— Что ж, если так, я принесу господину мэру и его супруга самые искренние соболезнования, — поднявшись, Кайл обошёл стол и прислонился бедром к его противоположному краю, чтобы удобнее було разглядывать меня. — Как бы там ни было, вы заглянули очень вовремя, доктор Беккет. Как вы, должно быть, заметили, у этого дома есть весьма серьёзный недостаток. Крутые ступени. Леди Элисон оступилась на них прошлой ночью.

Ища на мне следы опаснооо падения, Габриэль развернулся так резко, что мне стоило огромного труда не обжечь Кайла взглядом, способным выдать его враньё.

— Что же вы сразу не сказали? Я могу…

Он все-таки вскочил, и мне пришлось отрицательно покачать головой:

— Не стоит, доктор, всё в порядке.

— В чем я очень сильно сомневаюсь, — Кацл перехватил его взгляд, не давая встревожиться ещё сильнее. — Скажите, как, по-вашему, такой серьёзный удар заслуживает того, чтобы провести несколько дней дома, в постели?

Глаза Габриэля потемнели.

На этот раз он молчал почти минуту, а потом быстро облизнул пересохшие губы и развенулся ко мне, оценивая масштабы предполагаемого вреда.

— Уверен, что так. Я бы рекомендовал леди Элисон как минимум три дня покоя. К тому же, появляться в обществе с такими синяками — дурная идея. О вас, граф, могут поползли слухи самого неприятного толка. Не думаю, что ваша супруга захочет компрометировать вас, не имея на то оснований.

Всё мы знали, как мало нужно времени для того, чтобы скрыть или полностью вылечить настоящие отметины.

Так же мало как для того, чтобы заставить окружающих видеть несуществующие.

— Это очень ценные рекомендации, доктор. Уверен, моя супруга к ним прислушается.

Он был так очевидно доволен, что мне не нашлось, что ответить, а Габриэль тем временем продолжил:

— Я полагаю, что обе леди Готтингс простят графине её отстутствие на похоронах. Сегодня я собираюсь обедать у вдовы Мод. Она добрая женщина и не откажется помочь, когда узнаёт о ваших затруднения. Если вы дадите мне список необходимого, вечером вам останется только забрать готовую еду.

— Закажите на свой вкус.

Они переглянулись с таким пониманием, что мне пришлось подняться, напоминая от своём присутствии и о том, что всё начало заходить слишком далеко.

— А теперь прошу меня простить, дела, — Габриэль очень вовремя направился к выходу, но всё же задержался напротив меня. — Я рад знать, что вчерашний инцидент закончился благополучно, и вы в добром здравии.

Проводить его Кайл вышел сам, а мне пришлось сделать два глубоких вдоха и призвать себя к спокойствию перед тем, как последовать за ним.

— Три дня?!

Закрыв за Габриэлем дверь, Кайл вернулся ко мне, подошёл даже слишком близко.

— Мы же не хотим, чтобы ты сломала шею ещё и безутешному мэру или его уважаемой супруге, когда они на тебя набросятся? Может получиться очень некрасиво, а с обезумевшими от горя людьми такое происходит достаточно часто. Им не нужны доказательства или логика отличного дознавателя.

Зерно истины в этом было, но перспектива просидеть три дня под замком не укладывалась у меня в голове.

— Я не…

Что я, собственно, могла ему сказать? Напомнить, что способна держать себя в руках, и случившееся с Альфредом стало лишь стечением обстоятельств?

Кайл не позволил мне продолжить:

— Приказ Старшего специалиста. Вы ведь согласны подчиняться, леди Элисон?

Спорить с этим я уже не могла. Оставалось только посмотреть ему в глаза и ответить по-армейски чётко и глухо от клокочущего в душе недовольства:

— Есть!

— Ну вот и замечательно, — Кайл улыбнулся мне коротко, спокойно и довольно.

Он и раньше любил подловить меня на слове, но это было уже слишком.

Я развернулась, чтобы уйти.

Одеться.

Сварить кофе.

— Элисон, — он окликнул, не позволив мне сделать больше двух шагов.

Как долбаный кот с уже пойманной мышью.

Пришлось возвращаться обратно.

— Будут ещё распоряжения?

— Только вопрос. Один. Что привело тебя ко мне прошлой ночью?

Я была уверена, что именно этот вопрос он задавать не станет. Хотя бы потому, что у меня был заготовлен отличный встречный:

— А что заставило тебя трахать меня, едва увидев?

Он не трахал, а любил так нежно и восхитительно, что у меня до сих пор перехватывало дыхание в его присутствии, но лучше было остановиться именно на этой формулировке.

Главным стало не отвести взгляд, но Кайл и не оставил мне такой возможности. Привычно, — и всё равно неожиданно, — поймав за подбородок, он вынудил меня смотреть себе в глаза.

— Не люблю упускать хорошие возможности.

Он ответил и отпустил, отстранился на полшага.

— Позаботься о том, чтобы синяки после падения выглядели естественно.

Альфреда Готтингса похоронили на второй день.

Церковные традиции, которые безукоризненно чтила семья мэра, предписывали делать это на третий, но казалось, что всем, включая самого Райана и его Матильду, не терпелось опустить этот гроб в землю.

Наблюдая через опущенную штору за погребальной процессией, я заметила, что выглядела она особенно уныло.

Не было ни утопленной в чёрном кружеве высокодуховной скорби, ни безобразных искренних слез.

Профиль шедшего за повозкой с Женевьевой под руку Самуэля казался высеченным из камня — идеально, чтобы быть принятым за скупую мужскую боль утраты. Равно как и для того чтобы скрыть подлинное бешенство.

Не выходя из дома, я знала о происходящем только со слов Кайла, и рассказы эти радовали мало.

Узнав о гибели любимого сына, мэр сначала впал в неистовство и, как говорили люди, крушил мебель в собственной гостиной. После он поехал в больницу и заперся в мертвецкой на несколько часов.

Едва ли он был бы столь же безутешен, окажись на месте Альфреда Самуэль. Это никем и ни разу не было озвучено прямо, но Габриэль намекал именно на это.

А ещё на то, что, случись так, и дознаватель Бюль, с большой долей вероятности, отнёсся бы к делу об убийстве иначе.

Сам по себе этот факт не казался, удивительным, — у многих родителей есть любимые и просто рождённые для продолжения фамилии или из чувства долга дети. Сесиль Мерц в этом смысле была скорее исключением.

Гораздо сильнее меня смущало знание о том, что Самуэль Готтингс был человеком.

Воспользовавшись случаем приблизиться к нему в первый же день, Кайл вынес именно такой вердикт, а у меня не было поводов, чтобы сомневаться в его мнении.

У Самуэля была душа, человеческие мысли и сердце. Даже при всех исходных, его невозможно было представить набрасывающимся на женщин у лесной чаще или чужом доме во время поминального обеда.

Да и Женевьева не производила впечатление женщины, способной ужиться с таким мужем.

И все же мэр Района Готтингс больше любил младшего сына.

Мне доводилось видеть семьи, в которых жили злобные потусторонние твари. Заняв слабое детское дело, они делали всё, на что только хватало их воображения, и многие отцы и матери ходили и лелеяли таких детей много больше, чем тех, которых считали здоровыми.

Мог ли тут быть именно такой случай?

Толком обсудить это мы так и не успели. Кайл уходил рано и возвращался поздно, и, судя по выражению его лица, ему было не до разговоров.

Настоять было можно, но он совершенно точно был последним человеком в этом городе, которого следовало старательно предупреждать об угрозе шантажа. Репутация графа Нильсона была безупречна. Более того, с известием о том, что я упала с лестницы, к ней добавился и лёгкий флер душного мещанского сочувствия. Даже вдова Мод добавляла к нашим сверткам свои чудесные пирожные и пожелания мне скорее пойти на поправку.

Что касалось того, чем он в теории мог бы себя скомпрометировать, я не видела еще ни одного человека в здравом уме и твердой памяти, пожелавшего бы связываться с ним после увиденного.

Не говоря уже о том, что при его осмотрительности подобное было полностью исключено.

Решив просто оставить его в покое, пока он не будет готов к разговору сам, я постаралась сосредоточиться на доме.

Утро, когда мы проснулись вместе было чудесным, даже, — особенно, — с учетом визита Габриэля, но предшествовавшая ему ночь, не давала мне покоя.

То, что являлось мне во сне. То, что рискнуло представиться Кайлом. То, что пыталось говорить со мной и так искренне негодовало, когда я свернула с предложенной им дороги.

Если бы я продолжала идти во сне, сказка про падение с лестницы стала бы реальностью, и ушибами я бы не отделалась. Скорее уж собственной сломанной шеей. Не нужно было великого ума, чтобы понять это.

И все же что-то меня остановило. Заставило если не проснуться, то свернуть в последний момент, двинуться не вперед, к ступенькам, а в комнату к Кайлу.

На прямые вопросы, заданные как мысленно, так и вслух, дом не отзывался.

Не решаясь больше зажигать травы, чтобы не пришлось снова выскакивать на улицу, я все же начертила в воздухе несколько знаков, после которых любой дух обязан был выйти на контакт.

Тщетно.

Стоя посреди гостиной и чутко прислушиваясь к происходящему, я ощущала на себе чужое пристальное внимание, и оно было приятным.

Так взрослые, в особенности пожилые собаки отмахиваются от не в меру резвых щенков — лениво, по-доброму, с какой-то особой нежностью старшего к тому, кого он готов защищать.

Безликий голос больше не вторгался в мои мысли, не пытался поссориться или подтолкнуть к чему-то.

Надеяться на то, что он просто ушел вместе с Альфредом Готтингсом, не приходилось.

Маргарет Мерц сказала, что мне есть кого расспросить о доме. С большой долей вероятности, она имела в виду Женни, но если Кайла собирались пугать, рассказать ему пару страшных баек местные были просто обязаны.

Это значило только то, что мне снова предстояло ждать, и от этого ожидания я с каждым часом злилась все больше, от скуки обшаривая каждый уголок.

Размещенная в кабинете библиотека оказалась выше всяких похвал. К обеду третьего дня своего вынужденного заточения я успела прочитать два редчайших издания по истории и один старый, но достаточно неплохой приключенческий роман.

На собственную библиотеку Совет не скупился, и она регулярно пополнялась как полезными, так и развлекательными книгами, но мне все равно нравилось искать что-то новое для себя там, где подворачивалась такая возможность.

Раздумывая о том, с помощью чего стану убивать время дальше, я спустилась на первый этаж, но остановилась, не дойдя до кабинета.

Ключ в двери повернулся, и Кайл вошел с таким видом, как будто провел последние несколько часов не в банке, а работая на рудниках.

Не задумываясь над тем, что и зачем делаю, я шагнула к нему, а он скинул сюртук и прислонился спиной к двери.

— Кажется, я начинаю от них уставать.

О тех делах, которыми полагалось заниматься исключительно графу Нильсону, я намеренно его не спрашивала, но хорошо помнила о том, как быстро он уставал от человеческой глупости.

— Вдова Мод прислала утром передала ягодные пирожные. Хочешь?

Это было лучшее, что я могла ему предложить здесь и сейчас, но он вдруг улыбнулся так, будто это было действительно уместно.

— Если ничего лучше нет…

Невозможно было придумать ничего глупее, чем пить кофе с пирожными в непонятном и потенциально опасном доме, стоящем на окраине откровенно нехорошего города, но к кухне мы направились одновременно.

— Завтра Старший специалист уже позволит мне выйти на улицу?

— А ты куда-то торопишься?

Я спросила, разводя огонь, чтобы согреть воду, а Кайл остался стоять в дверном проеме, прислонившись к нему плечом.

Бросить на него быстрый испепеляющий взгляд оказалось очень удобно.

— Не хочу, чтобы фьельденские дамы забыли, как я выгляжу.

— За исключением разве что Матильды Готтингс. Поговаривают, она тебя проклинает.

— Неужели она считает меня той бессердечной сукой, что привела ее наивного сына прямо в лапы к разбойникам?

— Безусловно. А еще исчадием Пекла и нечестивой обольстительницей, заставившей бедного Альфреда забыть и о красавице жене, и о долге, и о чести.

Мы переглянулись, а потом засмеялись одновременно.

Смех этот не был веселым и громким, но мне вдруг стало хорошо.

Хорошо от того, что он выбрался домой в середине дня, сославшись на усталость.

— Эта женщина поразительно быстро меня раскусила.

— Я знаю, что ты даже не старалась.

Это был такой же ленивый, как внимание дома, и совсем не опасный разговор ни о чем, но ответить я не успела. В дверь постучали настойчиво и громко, и Кайл собрался так, словно ждал, что за этим стуком последуют выстрелы.

— Подожди здесь.

Он снова отодвигал меня так, будто я и правда была младшим специалистом у него на обучении, но возмущаться этим или бежать за пистолетом было уже поздно. Я едва успела взяться за рукоять ножа, а он уже повернул замок, и из холла донесся приглушенный голос Самуэля Готтингса.

— Прошу прощения за вторжение, граф Нильсон. Позволите войти?

— Не стоит. Прошу вас.

Кайл ответил ему без тени досады, но с приличествующей случаю сдержанностью, а я положила нож и встала ближе к дверному проему — так, чтобы происходящее в гостиной было хорошо слышно, но заметить меня не удалось.

Самуэль прошел в дом, но остановился посреди холла.

— Я хотел бы поговорить с вами и вашей супругой, с вашего позволения. Мне сказали, что вам срочно понадобилось домой, и о том, что леди Элисон не совсем здорова, но мое дело не терпит отлагательств.

— Значит, мы поговорим сейчас. Элис!

От того, как Кайл меня позвал, захотелось в ответ послать его к Нечистому.

Так, словно и правда окликал любимую и нездоровую жену.

И все же из кухни пришлось выйти со в меру печальным выражением лица.

— Господин Готтингс. Примите мои соболезнования.

Синяки на моем лице, которые полагалось увидеть любому, кроме Кайла и Габриэля, удались на славу — молок получился легким, а эффект от него разрушительным. Синева красиво лежала на левой половине лица до подбородка, но не была слишком густой или темной. Даже при всем желании и богатстве воображения ее нельзя было принять за последствие удара кулаком, полученного от мужа, но за результат падения с крутой лестницы — с легкость.

Самуэль плотно сжал губы, разглядывая и, очевидно, оценивая как раз на этот предмет, а потом кивнул.

— Благодарю.

Кайл продолжал стоять рядом с ним, но на всякий случай был готов к чему угодно, — я чувствовала это по сугстившемуся в воздухе напряжению, по тому, как незаметно темнел его взгляд.

Мы оба не удивились бы, ворвись в наш дом ополоумевшая Матильда или взбудораженная ею Джеральдина.

Даже если бы с угрозами и обвинениями явился сам мэр.

Но Самуэль стал неожиданностью, на которую нужно было как-то реагировать.

— Я собиралась заварить чай, — это было с моей стороны хотя бы гостеприимно.

Готтингс же улыбнулся мимолетно и невесело:

— Спасибо, не стоит. Боюсь, в процессе нам всем окажется не до него.

Начало вышло многообещающим.

— Проходите, — Кайл жестом пригласил его в гостиную, и Готтингс сразу направился туда.

Заняв предложенное кресло, он, не стесняясь осмотрелся, и, остановившись в дверях, я отметила, что наш гость очень бледен.

Как и полагалось всякому скорбящему о брате брату, Самуэль был одет в чёрное, и этот цвет только подчёркивал оттенок его кожи.

А вот следов слез, даже тщательно замаскированных, на нём не наблюдалось.

Кайл сел напротив него, а я, хотя места и было достаточно, осталась стоять.

Единственный теперь младший Готтингс молчал почти две минуты, как молчал бы человек, намеренный сделать единственную ставку, рискнув всем, что имеет, а после взглянул прямо на меня.

— Я знаю, что Альфред это ваших рук дело. И пришёл сказать, что вам не о чем беспокоиться. Даже если тень подозрения, падёт на вас, я сумею сделать так, чтобы оно оказалось ложным. Кстати, эти синяки вам не идут.

Такое заявление стоило тишины, которая за ним последовала. В ней стало слышно даже как тикают часы, в кабинете.

По большому счету, убийство Альфреда стало бы даже меньшей проблемой, чем растрата выделенного на одну поездку бюджета и провал задания. Учитывая состояние, в котором обнаружили тело, о причинах меня даже не спросили бы, а усе пробному с Фьельденом Йонас уладил бы по своему обыкновению — деньгами или угрозами.

Однако на месте ни проблемы с полицией, ни испорченная репутация, ни вмешательство Совета были нам ни к чему.

В наступившей тишине Кайл откинулся на спинку кресла и сложил руки на животе.

— Что мэр?

Он не подтвердил и не опроверг, и не стал дожидаться, чтобы я ответила за себя сама, хотя, как Старший специалист, вмешиваться здесь и сейчас был не обязан.

— В бешенстве, разумеется. Клянется собственными руками прикончить ту тварь, что убила Альфреда, — Самуэль едва заметно, но поморщился.

Предмет разговора был ему противен. Как будто его расспрашивали о неприглядных проявлениях деликатной болезни, которой он стыдится.

— А вы? — об этом спросила уже я.

Готтингс сделал медленный вздох и сел удобнее. Он, очевидно, решил, что самый сложный и ключевой момент уже пройден.

— Мой брат, как вы наверняка успели заметить, был первостатейной мразью. Всегда, с самого детства. Я на пять лет старше и имел возможность наблюдать. Сначала были животные. Потом его ровесники и дети помладше. Потом Альфред вырос, и его забавы тоже стали… взрослыми. Я пытался контролировать это и не придавать огласке, этому вы тоже успели стать свидетельницей. Но скажем так: человек, избавившись Фьельден от этой скверны, оказал не только городу, но и лично мне неоценимую услугу. Мне не пришлось становиться братоубийцей, а это, даже с учётом всех тонкостей, кое-что значит. Кем бы он ни был, я перед ним в долгу, и он может рассчитывать на моё содействие в любых своих делах. Такая формулировка вас устроит?

В этом не было ни намёка на издевку, он в самом деле интересовался, достаточно ли корректно выразился в этот раз.

— Более чем, — я кивнула ему одновременно в знак согласия и признательности за честность, и все-таки убрала морок.

Губы Самуэля дрогнули в некоем подобии благодарной улыбки.

— Дознаватель Бюль на моей стороне, если это важно. Альфред добавлял ему работы, а хорошему полицейскому, по большому счету, всему равно, как именно обезвредить существо, не дававшее городу покоя.

Именно это определение, «существо» подходило Альфреду Готтингсу идеально. Почти так же хорошо, как «скверна» и «мразь», и почему-то именно оно разрядило напряжение окончательно.

Я подошла ближе, но села не на диван, а на подлокотник кресла, в котором расположился Кайл. Просто потому что захотелось, и чувствовать его бедром было приятно.

— Значит, Фьельден всё это время защищали вы?

Самуэль коротко дёрнул плечом:

— Я полагал, что для вас это очевидно.

— Я полагала, что это работа вашей жены.

На этот раз он нахмурился, как если бы услышал самый неожиданный из всех возможных вопросов, а когда заговорил, речь его оказалась медленной. Он на ходу решал, что именно должен ответить и как.

— Женевьева не такая, как я. В её семье был дар, но на ней он оборвался. Я не знаю, хпочему так произошло. Она говорит, что сама отказалась от него в детстве, потому что испугалась. Как бы там ни было, её участие во всём этом меня не радует, но со временем оно стало необходимым, — Самуэль умолк, словно вспомнил о чём-то важном, а потом перевёл взгляд на Кайла. — Вы ведь видели мою порезанную руку в вечер, когда погиб Джон Уортен.

Тот лишь неопределённо пожал плечами и посмотрел в сторону окна.

— Я видел платок вашей жены, который вы держали. Она могла просто потерять его, когда побежала на крик, а вы подняли. Или отдать вам, чтобы остановить кровь. К примеру, если вы услышали вдову по дороге с кладбища.

Он подтверждал мои мысли о том, что так быстро Женевьева могла появиться у дома Уортенов только в одном случае, — если шла по той дороге.

Это мы тоже не обсуждали, и такая тенденция начинала походить на охрененную проблему для напарников. Мы оба не привыкли полагаться на кого-то и отвыкли рассчитывать друг на друга.

Готтингс кивнул медленно и серьёзно.

— В тот раз я много отдал и очень устал. В темноте мы не были уверены, что на моей одежде нет пятен. Пока Женни вертелась в толпе, я мог пройти домой незамеченным.

— Но вы вернулись за ней, — Кайл кивнул скорее самому себе, чем ему.

— А вы бы не вернулись? — Самуэль хмыкнул тихо и иронично.

Ответом ему стала лишь неопределённая полуулыбка.

Совершенно нечитаемая, если не знать, что он рисковал сгореть заживо, спасая меня и Гаспара.

Самуэлю её оказалось достаточно. Положил ногу на ногу, он принялся с подчеркнутым вниманием разглядывать что-то на своём колене, а Кайл поднялся и прошёл к окну.

— Печать на могиле Альфреда ваша?

Готтингс беззвучно и невесело улыбнулся и поднял голову, чтобы на него посмотреть:

— И теперь я знаю, кто поставил вторую.

— Учитывая страсть вашего брата к посмертным прогулкам, я не хотел бы обнаружить то, что от него осталось под своим окном, — Кайл отозвался почти равнодушно, отодвинул штору и выглянул на улицу.

Рассказ Женни о том, как они пытались проверить историю о встающих из гробов мертвецах начинал играть новыми красками.

— Он действительно мог бы?

Лицезреть мертвеца перед порогом мне тоже не хотелось бы, и теперь становилось понятно, зачем на самом деле нужно было запирать меня дома. Если Габриэль в самом деле мог думать о неконтролируемой реакции мэра и его жены на моё присутствие, то Кайл руководствовался вполне конкретным расчётом: поставить печать и отгородить меня от мира, чтобы Альфред, если тому вздумается рваться из могилы, не усердствовал слишком сильно.

Остаться с ним наедине теперь хотелось почти нестерпимо, но то, что ещё мог рассказать Самуэль было важнее моих желаний.

Кайл то ли не почувствовал, то ли проигнорировал мой взгляд. Как бы там ни было, сам он предпочёл смотреть только на нашего гостя.

— Что здесь происходит? Это не похоже на типичное проклятие. Кладбище тоже в порядке, проблема не в нём.

— Если бы я знал, принял бы конкретные меры, — Готтингс ответили ему таким же прямым взглядом, а я вдруг поймала себя на том, что сижу очень прямо.

Они оба держались с известной долей осторожности, но определенно понимали друг друга.

Понимали так, как не смогла бы понять я просто потому, что смерть никогда не была моей стихией.

Кайл еще чего-то ждал, а Самуэль кивнул не то ему, не то себе и в самом деле продолжил:

— Первые погибшие все как один твердили, что незадолго до смерти их мучили кошмары. Какие именно, они не помнили, а после наступал провал. Никто не смог сказать, что его убило.

Под конец его голос стал тише. Так говорили все, кому было дико и неловко обсуждать подобное.

Едва ли он говорил об этом с кем-то, кроме Женевьевы.

Кайл слушал внимательно, вероятно, отвечая что-то для себя.

— Йозеф Мерц?

Вот теперь лицо Самуэля дрогнуло, хотя и всего на секунду.

— Он обмолвился, что стал плохо спать, примерно за месяц до своей кончины. Но о страшных снах речь не шла. Напротив, ему было трудно уснуть.

Он не стал продолжать, справедливо полагая, что это и не требуется — Йозеф лишился сна из-за проблем с банком, это было понятно и так.

О природе этих проблем Самуэль мог знать больше, чем кто бы то ни было, а его отношения с отцом явно оставляли желать лучшего.

— Самуэль скажите, — я начала и сделала короткую, хорошо продуманную паузу. — Кто-то из ваших родителей?..

Уровень мастерства, которого ему удалось достичь, поражал. Даже для Совета такие люди были на вес золота, но никто из них не обучился своему искусству сам по себе или от скуки. Такой дар, как правило, передавался по крови.

Или же вспыхивал так неожиданно и ярко, что его обладатель становился выродком для своей семьи.

Даже для семьи, в которой поколениями не гнушались самым чёрным колдовством.

Такие люди были просто иными. Самый наглядный тому пример стоял сейчас справа от меня, не спеша возвращаться в кресло, хотя я продолжала сидеть на подлокотнике.

Самуэль молчал долго.

Ни я, ни Кайл его не торопили, но мне уже начало казаться, что вопрос был слишком личным и он не ответит.

Однако Готтингс встал и начал расстегивать сюртук.

— Я кое-что вам покажу. Следовало бы, конечно, принести извинения леди, но, думаю, леди видела и не такое.

Бросив верхнюю одежду на спинку кресла, он взялся за пояс, а я невольно выкинула бровь, искренне заинтригованная тем, чем он собирался меня удивлять.

Кайл сделал два шага к нему и остановился, когда Самуэль повернулся спиной и немного опустил край нижнего белья.

На его пояснице, в самом низу, красовался грубый и выпуклый круглый шрам.

Не до конца веря своим глазам, я поднялась и даже сделала шаг к нему.

— Нечистый бы тебя побрал…

— Кажется, он поступил прямо противоположным образом и подбросил меня добрым людям, — Самуэль засмеялся тихом хрипло, но впервые искренне. — Вы ведь знаете, что молва гласит о таком?

Молва всегда гласила, что дети, рождённые с хвостом, с большим или меньшим количеством пальцев, являются прямыми посланниками Нечистого. В большинстве случаев их сразу убивали. В лучшем случае подбрасывали на ступеньки ближайшей церкви или к воротам Совета.

У Эша и Дэймона было по четыре и шесть пальцев на одной из рук, и им всегда доставалась работа, выполняя которую, нужно было не только решить дело, но и хорошенько запугать людей.

Казалось, Кайл был удивлён не меньше меня, потому что он тоже подошёл ближе.

— В самом деле?..

— Да, — Готтингс пожал плечами и начал приводить себя в порядок, а я отвернулась, чтобы не смущать его больше необходимого. — По городу тогда быстро поползли слухи о том, что у мэра родился нечестивый ребенок. Он быстро решил эту проблему, сделав виноватой повитуху, помогавшую матушке разрешиться. Считается, что она причинила вред младенцу, а потом разнесла сплетню про хвост, чтобы скрыть это. Так или иначе, история забылась, его отрезали, но вы же понимаете, — закончив, он развернулся к Кайлу. — Это ничего не меняет.

Тот медленно кивнул, но думал уже явно о другом.

— Он знает?

— Ему и без того достаточно непросто терпеть мое присутствие, — Самуэль пожал плечами и надел сюртук. — Существо, которое они произвели на свет и назвали Альфредом, тоже не знало. Но он чувствовал. Я не мог его остановить, но был единственным, кто имел хоть какое-то влияние.

— Глаза и руки Хозяина, — я повторила слова Альфреда, и он развернулся, смерил меня долгим и неожиданно горячим взглядом.

— Он много успел сказать вам.

Это было всего лишь мое предположение, но раз уж он не считал нужным скрывать, я тоже ответила правду:

— Он назвал так себя.

Самуэль посмотрел себе под ноги, а потом туда же, куда немногим ранее смотрел Кайл, — в сторону окна.

— Да, ему это нравилось. Статус дает возможности. Много больше возможностей, что статус сына всемогущего во Фьельдене мэра.

— Но вам пришлось нелегко, — уступив мне кресло, Кайл присел на подлокотник. — Вас, насколько я успел заметить, было некому учить.

Дождавшись, чтобы села я, Самуэль тоже вернулся на свое место и некоторое время разглядывал его, прежде чем ответить.

— В свое время я был единственным юношей в городе, сумевшем забраться в этот дом. Как все мы видим теперь, без последствий. Здесь оказалась неплохая библиотека.

— Но не достаточная.

— Тогда мне и этого было много. После господин мэр был рад снабдить меня деньгами для небольших, но достаточно частых путешествий, а за морем можно найти много чего интересного. Если знать, что ищешь, — он пожал плечами и поинтересовался почти без перехода. — Вы в самом деле меня не помните?

Кайл промолчал, но выражение его лица снова сделалось нечитаемым.

Он не спешил говорить ничего конкретного, но Готтингс на ответе и не настаивал.

— Думаю, вы и не должны. Это было слишком давно, и тогда я не представлял из себя ничего интересного.

— Но сегодня Фьельден ваш, — подгадав момент, Кайл встретился с ним глазами.

Казалось, что между ними одновременно происходил еще один разговор, не предназначенный ни для кого третьего.

Самуэль медленно склонил голову, потом сцепил пальцы в замок.

— В некотором смысле был. До недавнего времени.

— Не хотите же вы сказать, что считаетесь с мэром?

Готтингс криво ухмыльнулся:

— Я вынужден с ним считаться. Или вынужден был, пока существовал Альфред. Еще рано судить. Как бы там ни было, город сходит с ума, и мне становится все сложнее держать его. Как будто что-то пришло и поселилось здесь. Или проснулось. Даже я не вижу, и, буду откровенен, я рассчитывал, что вы мне расскажете.

Кайл посмотрел на меня, а после перевел взгляд обратно на него.

— Расскажу, когда буду знать наверняка.

Самуэль кивнул, на этот раз в знак признательности, поднялся, собираясь уходить.

— Что ж, я хотел дать вам знать, что не враг вам. Рад, что мы друг друга поняли.

— Я могу побеседовать с погибшими?

Кайл задал вопрос уже почти ему в спину, но Готтингс развернулся и, кажется, был удивлен так же, как и я.

Никогда и никого на моей памяти он о подобном не спрашивал.

— Разумеется, когда вам угодно. Если сочтете нужным, я пойду с вами.

— Да, так будет лучше. Сейчас вы свободны?

после недолгого промедления Самуэль кивнул, и Кайл направился к выходу, почти обгоняя его.

Уже выйдя в холл он остановился, а потом вернулся ко мне, как будто и правда только что обо мне вспомнив.

— Я буду поздно. Возможно, к утру.

Темные и как будто отяжелешие от дождя деревья тянулись по обе стороны ухабистой дороги сплошной стеной.

Молодая, но изумительно глупая лошадь подо мной захрапела, и мне пришлось встряхнуть поводья, чтобы она не остановилась вовсе.

Если остановится или выпаду из седла, искать никто не станет.

Уж точно не раньше, чем через пару недель, когда люди, — может быть, — заметят, что зло, поселившееся в этих лесах, покинуло их.

К тому моменту быть найденной мне уже не хотелось бы.

Кровь из простреленного живота пропитала прижатую к ране куртку, и я постаралась дышать глубже и реже.

Если доберусь до людей, деревенский врач перевяжет, а замок Совета не так далеко. Всего день пути верхом — если вытащить, пулю, не расстояние.

Если доберусь.

Зло захватило не только лес, но и все живущее в нем: ежей, зайцев и разбойников.

Те, к сожалению, могли пользоваться оружием даже не принадлежа себе, но все равно получилось смешно.

Лошадь заржала, а лес стал как будто еще темнее.

Он очищался.

Всего один хороший ритуал, и он начал сбрасывать с себя все, чему в нем было не место.

Полулежа в седле, я несильно, но сжала лошадь коленями надежде подогнать, но та только зафыркала громче.

Тупая скотина.

Они боялась перепачкавшей и ее крови.

Боялась темноты, боялась смерти.

Раньше я не особенно задумывалась над тем, как хотела бы умереть. Двух критериев, — быстро и в здравом рассудке, — было достаточно.

Теперь же темная, кажущаяся в предрассветной полутьме почти черной кровь толчками выплескивалась из раны, и умирать по глупости на дороге не хотелось.

Быть найденной спустя много времени тоже, — положенный человеку после смерти процесс представлялся мне слишком интимным для этого.

Намочивший яркую летнюю листву дождь прошел вчера, но все равно казалось, что лес остывает, как пепелище.

Боль отдавалась куда-то под сердце, мешая дышать даже коротко и редко и вызывая желание ругаться так грязно, как я не ругалась никогда прежде.

Использовать обезболивающее формулу было рано, — любое колдовство могло спровоцировать еще не до конца очистившийся лес.

Я не хотела умирать тут одна.

Впереди между деревьями показался просвет — дорога кончалась, а за ней был маленький постоялый двор.

Лошадь заржала как-то отчаянно, но я не рискнула выпустить поводья из рук, чтобы проверить, пропиталась ли куртка кровью насквозь.

На постоялом дворе точно есть ветеринар, и до него оставалось…

… Ровно два вдоха.

Быстрых, позорно судорожных, но достаточных, чтобы остановить внезапно обнаруженные слезы.

Корабль качало, где-то на палубе негромко и красиво пели матросы, в соседней каюте за стеной спал Гаспар.

Или не спал.

За два дня в море он так и не осмелился задать ни один из сотен своих вопросов, только смотрел. Встревоженно, серьёзно, как если бы пытался понять, нет ли его вины.

Проклятые непрошенные слезы навернулись от того, что ничьей не было, если не считать моей собственной.

Два дня в море — достаточный срок.

Деревня вместе с её проклятым пепелищем, визгливым Старейшиной и Кайлом осталась позади. Не повернуть, не переделать.

«Какого Нечистого ты мне не сказал?», — единственный вопрос, который я хотела бы задать ему, если бы было можно.

Не «Зачем ты пошёл в этот долбаный лес?».

Не «Ты в самом деле считаешь меня дилетанткой?».

Не «Зачем ты клялся мне кровью?».

Ответ на последний вопрос я как раз отлично знала, — мы действительно не желали знать никого кроме друг друга, и казалось, что так будет всегда.

Что бы я ни сказала Матиасу, — или Теду, неважно, — в церкви, что бы я сама ни думала в тот момент…

Всё было правдой.

Как минимум, потому что ему просто нечего было от меня хотеть. Ничего такого, чего он не имел бы сам или не мог получить без лишних хлопот где угодно.

У меня вообще ничего не было, кроме меня самой. И его.

Как максимум, потому что такие чувства не обманывают.

И всё же мы оба неизбежно менялись, как меняется всё живое. Леди Элисон из Совета мало походила на наглую и злую деревенскую ведьму. Точно так же, как та умевшая «по воле Нечистого» читать ведьма почти не напоминала заплаканную сироту с неподконтрольной силой, в которую швыряли камни.

Почему Кайл Нильсон, вторым именем которого всегда было Дорога, — как, впрочем, и моим, — не мог захотеть чего-то другого?

Хороший дом, спокойную жену.

Чуть больше удобства и предсказуемости.

Пять лет — большой срок для чего угодно.

В том числе и для того, чтобы пресытиться.

«Но какого же Нечистого ты не сказал мне, что пора что-то менять?».

Не верил, что я захочу и смогу жить иначе?

В самом деле не знал, что мне, по большому счету, всё равно, — как, если вместе?

Или правильным оказался самый простой вариант — больше не хотел, как не хотел и объясняться?

Два дня в море — деревня осталась далеко позади, и думать об этом не было уже ни смысла, ни времени.

Равно как и гадать, отпустила бы я?..

Конечно, да.

После всего, что там случилось, такой ответ знатно отдавал лицемерием, но тогда, раньше, не было ни Жизель, ни чужого дома, в который он зачем-то принёс подаренные мною часы.

Отпустила или попробовала что-то изменить, сделать лучше — я бы старалась просто потому, что не представляла, как может быть иначе.

А впрочем, тогда я не знала и о том, как сильно он мне…

Я даже мысленно не закончила фразу.

Влажные дорожки ещё не сохли на щеках, но и торопиться мне было некуда, — до рассвета оставалось не меньше трёх часов, и судно качало так, что можно было просто продолжать лежать.

Мне показалось, что взгляд Кайла обжёг мне висок — чуть расфокусированный, недоуменный, настороженный от непонимания.

Утром в спальне было тепло, но воздух оказался свежим.

На этот раз вместо тычка мне досталось мягкое поглаживание, и, садясь на чистой постели, я улыбнулась прежде, чем открыла глаза.

— Да, я тебя даже не поблагодарила, это очень плохо. Спасибо.

Дом снова не отозвался отчетливо, но поглаживание повторилось.

Кайла уже не было, а в беспокойстве о том, как пройдет его встреча с мэром не было смысла.

Разбираться с людьми, пересекшими границы дозволенного, он умел блестяще.

Приведя себя в порядок, я написала записку и вышла на порог, приготовившись ждать, но стоять там долго не пришлось. Подходящий мальчишка появился на улице буквально через несколько минут.

Отдав ему записку и монетку, превышающую своей ценностью самые смелые его надежды, я собралась заварить чай, чтобы к приходу гостьи он был свежим, но в дверь постучали, едва вода успела закипеть.

— Ваш гонец перехватил меня по дороге, — опустив все прочие возможные приветствия, Женевьева лишь сдержанно улыбнулась и продемонстрировала мне уже хорошо знакомый сверток из трактира вдовы Мод. — Я и сама собиралась к вам.

Я отступила в холл, пропуская ее, и только теперь почувствовала.

По воздуху прошла легкая, но теплая рябь — дом приветствовал ее, как старую подругу, по которой успел соскучиться.

Поднимать взгляд к потолку в надежде получить больше, было бессмысленно, — ощущение пропало так же внезапно, как появилось, но это было уже что-то.

Как будто он понял, что я больше не обвиняю его в своих неприятностях и согласен был постепенно предложить больше.

— Спасибо, что пришла.

— Ты тоже думаешь, что мы уже можем перейти на “ты”? — Женни снова улыбнулась и пошла в кухню вслед за мной.

— Думаю, теперь уж точно.

Травяной чай в банке, по всей видимости, тоже был результатом ее заботы, и я занялась им, не спеша начинать разговор.

Это “ты” неожиданно сбило с толку, и если она тоже имела, что мне сказать…

Выложив пирожные, Женни прислонилась к столу бедром, наблюдая за тем, как я достаю чашки.

— Я уговаривала Сэма не ходить к вам. Не знала, как все может повернуться. Если бы с подобным явились ко мне, я бы указала безумцу на дверь. Но он сказал, что все равно пойдет.

Скрывать от нее правду, которую она и так знала, смысла не было, и я пожала плечами, одновременно беря со стола поднос:

— Он имел полное право сюда ворваться.

Женевьева усмехнулась, и, кажется, впервые сделала это по-настоящему — кривовато, цинично, но бесконечно красиво.

— Поверь мне, он не сильно горюет о братце. Я рада, что история про лестницу оказалась неправдой.

Стало неожиданно легко.

Ей тоже было до определенной степени неловко, — как и ее муж, Женевьева не привыкла говорить с кем бы то ни было в подобном тоне.

Точно так же, как я не привыкла соблюдать некоторые правила приличия, живя в замке Совета.

Камин в гостиной оказался идеально вычищен — Кайл потратил пару минут на то, чтобы от моих ночных приключений не осталось следа.

Расставляя посуду на чайном столике, я запоздало вспомнила о том, что не поблагодарила не только дом, но и его, приняв эту помощь как должное.

— Кайл не хотел, чтобы я попадалась на глаза твоему свекру и беспокоила покойного.

— Сэм заверил меня, что беспокоиться ему больше не придется, — Женни села и посмотрела на меня задумчиво. — Увидев графа Нильсона, он сказал, что появление этого человека во Фьельдене может принести большую беду. Или большое благо. Вчера я поняла, что он имел в виду.

— Боюсь, только то, что ни тебя, ни меня к работе на этом кладбище больше не подпустят, — я налила чай ей, потом себе, и только потом села.

— Надеюсь, в скором времени она уже не понадобится.

Мы переглянулись, потому что теперь, наконец, обе были готовы.

Женни оставляла за мной право, задать свои вопросы, и я начала не с главного, но с интересного.

— Я ведь не была первой, на кого набросился Альфред?

Слишком уж подозрительно она не спрашивала, но смотрела с выразительной тревогой.

Женевьева скривилась. Отвращение на её лице было таким таким глубоким и искренним, что я сама подалась вперёд.

— Далеко не. Он делал это постоянно, с каждой, до кого мог добраться. Он не был ни дурен собой, ни беден, ты видела. Но ему доставляла удовольствие сама возможность взять силой. Унизить, заставить почувствовать себя беспомощной, грязной. Упиваться этим и знать, что за это ему ничего не будет. Никто не посмеет обратиться в полицию или распускать слухи о любимом сыне мэра, которому отец всё прощает. При этом он всегда выбирал только самых красивых.

Она говорила так, словно плохо слышала саму себя, и я почувствовала непреодолимое желание прикончить Альфреда ещё раз.

— Ты?..

Женни вскинула взгляд, как будто очнулась, а потом покачала головой:

— Нет. К счастью, я — нет, но он пытался. Собственно, так мы с Сэмом и познакомились. Он вмешался. Потом пришел ко мне, чтобы ещё раз принести свои извинения. Потом снова, под каким-то таким же надуманным предлогом. Потом остался. Так что с определённой натяжкой можно сказать, что жизнь Альфреда оказалась не совсем бесполезной.

Она не просто не сожалела о младшем Готиингсе, она радовалась его смерти едва ли не сильнее, чем её муж, и я могла это понять.

— Думаешь, теперь ему станет немного легче?

Глаза Женевьевы потемнели, а потом вдруг стали ясными-ясными.

— Не знаю, но надеюсь на это. Раньше было не так. Сейчас он сильно устаёт, и я рада, если могу хоть чем-то помочь ему. Тебе это, должно быть, кажется, глупым, у тебя есть собственная сила.

— Есть, но мне никогда не сравнится с ним, — я посмотрела в сторону и произнесла это слишком быстро и тихо.

Женни осеклась.

Вот теперь она в самом деле начинала понимать, что между нами общего, и по мере этого понимания начинала даже ощущаться по-другому.

Удивление, неверие.

Успокоение.

Ни Кайла, ни Самуэля нельзя было назвать людьми в полной мере, а я, сидя во Фьельдене, не приходилось видеть никого, чья жизнь имела бы сходство с её собственной. Хоть в чём-то.

— Я так жалею, что отказалась от своего дара, — когда она заговорила снова, голос звучал совсем иначе. — Мне не было лет семь, может, чуть больше, и это было очень страшно. Если бы я знала тогда, то сейчас была бы ему полезнее.

— Ты делишься с ним силой, когда его на исходе. Поверь, ему этого достаточно, — я не пыталась её утешить, потому что в этом не было нужды.

Сейчас и я, наконец, увидела. Размытая картина с кладбища приобрела чёткость.

Сэм Готтингс с ножом и Женни за его спиной.

Он отдавал свою кровь, а она в буквальном смысле держала его за плечи. Вернее любого колдовства заявляла о том, что он должен жить, потому что он ей нужен.

— Он тоже так говорит, — откинувшись в кресле, она медленно вздохнула. — Вчера он вернулся и сразу уснул, но у него было такое лицо… Я давно не видела его таким довольным. Ему стало спокойнее.

— Мы разберёмся, чем бы оно ни было, — сказав это, я запоздало осеклась, потому что ни в словах, ни в моём тоне не было ничего от графини Нильсон.

А вот Советом это отдавало знатно.

Женни улыбнулась как будто сквозь слезы:

— Я знаю. Это и без того тянется слишком долго. Просто… Знаешь, мне показалось, что вчера у него появилась надежда. Когда не стало этого выблядка и он так хорошо договорился с вами.

Я впервые слышала, как она ругается, и с некоторым удивлением отметила, что ей это шло. А может, так казалось, потому что сказано это было от души.

— До того он как будто тянул лямку. А я всякий раз боялась, что он отдаст больше, чем сможет.

Ответить на это мне было нечего.

Самуэль был Фьельденом, а Фьельден был им, и, сражаясь за свой город, он действительно мог увлечься. Даже зная, как сильно нужен своей Женевьеве.

Теперь, после того как увидел Кайла, не сможет. Тот умел вправлять людям мозги, даже сам того не желая и не намереваясь.

И всё-таки что-то сказать было нужно.

— Он справится, Женни. Он достаточно силён для этого. Ты лучше меня знаешь, что он может.

Она не кивнула, но медленно облизнула губы, а когда заговорила, её голос звучат тихо и восхитительно страстно.

— Сэм больше года был моим любовником. Моим первым и единственным мужчиной, но, все боги мне свидетели, я ни минуты не претендовала на большее. Однажды он сказал, что так больше нельзя. Что устал пробираться ко мне ночью через лес тайком. Что правильнее будет жить вместе, засыпать и просыпаться в одной постели. Для всего этого существовало только одно «но», — нам нужно было пожениться. Как ты понимаешь, Готтингсы пришли в ужас. Райан кричал, что ноги моей не будет в его доме. Сэм тогда сказал ему, что случится одно из двух: или я войду в его дом, или он войдёт в мой. Господину мэру пришлось согласиться, — его сын не мог переехать в дом ведьмовского отродя ещё больше, чем на этом отродье жениться.

Я слушала её, затаив дыхание, но всё равно не смогла не улыбнуться, представив себе этот разговор.

— От этого они не стали бояться тебя меньше.

— О, да! — Женни улыбнулась вместе со мной.

Ей было приятно, что я определила это настолько точно.

— Строго говоря, я вошла только в его дом. Сэм живет в этом флигеле с тех пор, как в принципе смог жить самостоятельно. Но тот день как будто что-то сломал в нём. Это был первый раз, когда он открыто пошёл против отца. Мне кажется, именно тогда он по-настоящему понял, кто в этом городе настоящая власть.

— Но он не братоубийца, — я закончила за неё, но больше и не улыбалась.

Женни посмотрела мне в глаза и медленно выдохнула.

Ей нужна была пауза, и она сделала глоток чая, собираясь закончить.

Может быть, сказать самое главное.

— Мы с Сэмом хотим детей. Пока с одной стороны был неуправляемый Альфред, а с другой мэр, об этом не могло идти и речи, — она опустила голову и начала поворачивать обручальное кольцо. — Ты права, Матильда меня боится, потому что из-за меня он вышел из повиновения. Если бы я забеременнела, она бы упорствовала в своём стремлении меня от этой беременности избавить. Как бы Сэм ни был силен, он не может сражаться со всеми миром. А если бы он и попробовал, Фьельден уничтожил бы сам себя. Теперь Альфреда нет, и это делает нашу ситуацию проще. Так что я тоже твоя должница.

На этот раз к чашке потянулась я, потому что это было уже слишком.

Будучи Хозяином не просто целого города, а обширных и могучих земель, Самуэль должен был соблюдать правила и заботиться о том, чтобы всё это уцелело.

Для той твари, которой я свернула шею в лесу, правил не существовало.

— Это вышло случайно, — нужно было сказать ей об этом хотя бы потому, что от её искренней благодарности мне было неуютно.

— Я знаю, — Женни снова посмотрела на меня. — Нам всем просто повезло. Но просто на случай, если тебя вдруг мучают сомнения: его похороны многие отпраздновали. Тихо, тайком, заперевшись в своих домах, но люди радовались его смерти.

В это я тоже верила безоговорочно.

Людям, особенно простым, не нужно было видеть или знать больше обычного, но таких, как Альфред Готтингс они нередко чувствовали, как собаки кровь.

Чувствовали, трепетали, старались обойти стороной.

Или обсирали от ужаса, позволяя делать с собой что угодно в надежде сохранить хотя бы жизнь.

Повод для того, чтобы перевести тему, был идеален, и я задала главный из волнующих меня вопросов:

— Людвиг Мерц сын Альфреда?

Мне показалось, что Женни вздрогнула.

Поднявшись, она принялась мерить комнату шагами.

— Сесиль никогда не говорила мне об этом прямо, так что я не смею утверждать. Но Сэм уверен, что да. Это одна из причин, по которым он ссорится с отцом: он настаивал на том, что Людвиг такой же Готтингс, и должен получить если не фамилию, которая ему только навредит, то деньги. Они никогда не лишние. Райан не хотел об этом слышать.

В свете таких новостей история, рассказанная Матильдой, начинала играть новыми красками.

Я последовала примеру Женни и тоже посмотрела на свои руки, — не потому что мне было трудно собраться с мыслями, а для того, чтобы не смущать её взглядом и позволить прийти в равновесие.

— Самуэль проверял?..

— Да, — она ответила слишком резко, остановившись у окна, но продолжила уже спокойнее. — Конечно же, он проверил. Людвиг просто мальчик. Сель очень его любит, хотя ты знаешь, что зачастую делают с такими детьми. И Йозеф любил. То, что с ними сделали, несправедливо.

В этом я снова оказалась с ней согласно.

Мне редко было дело до других людей, из горестей и радостей, но что-то в истории вдовы Мерц задевало меня за живое.

— Ты знаешь, что именно они сделали? И кто эти «они»?

Прошла почти минута, прежде чем Женни отвернулась от окна, подошла и села обратно в кресло.

— Нет. Даже для Сэма это затянуто туманом. Но то, чего не видит он, может увидеть твой муж.

«Он мне не муж».

Я едва не сказала это вслух.

Что бы и как ни было, я не имела права раскрывать легенду, а для того, чтобы напомнить об этом себе самой можно было найти и другой способ.

Очевидно, Женни истолковала перемены в моём лице по-своему.

— Это не моё дело, леди Элисон. И, наверное, я не имею права. Но забудь. Просто махни рукой. У всех бывают непростые времена, но вы справитесь. Что бы ни стало причиной. Он так тебя любит.

Я моргнула и успела подумать, что ослышались, но Женни продолжала на меня смотреть и едва заметно улыбаться.

— С чего ты это взяла?

— Он ведь с тобой, — она пожала плечами, как будто говорила о чём-то очевидном, и потянулась к чаю. — Сэм проще. Много проще. Быть может, не по характеру, а по привычке. В конце концов, он только и делал всю жизнь, что искал компромиссы. Но я вижу, что даже ему тяжело. Он любит меня, но иногда это как петля на шее. Таким, как он, проще быть в одиночестве. Если Кайл с тобой, значит, это важнее.

Она впервые назвала его по имени, и мне захотелось засмеяться.

— Кстати! Ты говорила, что вы много путешествовали. Это ведь правда? — умница Женни сменила и тон, и тему, и очень быстро разговор, не доставивший радости нам обеим, почти забылся.

Я потеряла счёт времени, рассказывая ей о местах, где мы побывали, и о том, что успели увидеть вместе. Всего этого вдруг оказалось так много — достаточно, чтобы пережить заново.

Женевьева слушала не просто внимательно, а с неподдельным восторгом, — сама, вероятно, не понимала, как сильно ей хочется, увидеть мир. Или хотя бы малую его часть.

Мы обе опомнились только когда за окном начало вечереть.

Её попытка обнять меня на прощание показалась странной, но отказаться было бы неудобно.

Да и не хотелось.

До сих пор Даниэла Лагард была единственной женщиной, с которой я могла говорить настолько свободно, и если её в определённом смысле можно было назвать подругой, то Женни стала неожиданным, но удивительно приятным сближением.

Послеобеденная полутьма ещё не могла считаться полноценным вечером, но Фьельден она укрывала стремительно.

Кайл уже должен был увидеться с мэром, а значит, этого вечера можно было начинать ждать.

Я едва успела убрать следы своих посидели к с Женевьевой, как в дверь постучали снова.

Это точно был не Кайл, который пошёл бы без стука.

И совершенно точно не Альфред, потому что две печати от двух настолько сильных мастеров навсегда лишили его таких возможностей.

Готовая обнаружить на пороге исполненную презрения и праведной ненависти Матильду, я открыла, и в самом деле удивилась, увидев Габриэля.

— Заходи, — улыбнуться ему мне удалось без труда, но улыбка эта быстро растаяла.

Доктор Беккет переступил с ноги на ногу, а потом качнул головой.

— Лучше ты ко мне выйди. У меня… Я короткий разговор.

Он был бледен и выглядел почти изможденным, как будто не спал несколько ночей, и снова не хотел входить в дом.

Или по каким-то причинам не мог?

Я медленно кивнула и на всякий случай не выпуская его из поля зрения, переступила порог.

Дом никак на него не отреагировал, по воздуху не прошла рябь, но что-то с ним определённо было не так.

— Что случилось?

Я не стала ни накидывать плащ, ни запирать за собой дверь, и именно на неё Габриэль почему-то посмотрел как на врага.

— Я хотел… сейчас мне полагается сказать, что я зашёл узнать, как ты себя чувствуешь.

— Но ты пришёл не за этим?

Ветра сегодня почти не было, но я всё равно обхватила себя руками, потому что октябрь уже перевалил за середину, и на Севере он был холодным.

— И за этим тоже, — Габриэль как будто сдался.

Он всё-таки собрался с духом, чтобы посмотреть мне в глаза, и мне пришлось постараться, чтобы скрыть облегчённый вздох.

Это всё ещё был он. Не одержимость, не подселение, не дававшее ему покоя.

Не Альфред Готтингс в новом теле.

Но волновался он так сильно, что едва не комкал собственный рукав пальцами.

— Может, ты всё-таки зайдешь?

У меня есть свежий чай.

— Нет. То, что я хочу сказать, не стоит говорить в этом доме, — он снова качнул головой, но глаза больше не прятал.

Сейчас они были синими-синими, как будто на ласковое море налетел шторм.

В надежде, что Габриэлю станет от этого легче, я спустилась на ступеньку ниже, и он сделал шаг назад, и теперь мы могли смотреть друг на друга прямо, стоя вровень.

Он быстро и нервно сглотнул, но заговорил уже почти спокойно:

— Элисон, я понимаю, что это сейчас не совсем уместно и, наверное, очень преждевременно. Быть может, даже не прилично. Но я прошу тебя стать моей женой.

Я моргнула от удивления и уже готова была рассмеяться над этой шуткой, но что-то в его лице меня остановило.

Габриэль был предельно серьёзен, и на розыгрыш его слова в сочетании с нежеланием произносить их в доме походили мало.

Истолковав моё молчание совершенно верно, — как растерянность, — он кивнул самому себе и продолжил:

— Я понимаю, что это, должно быть, неожиданно. И что ты привыкла жить иначе. Всё, что положено предлагать потенциальной невесте, тебя мало волнует. Но я обещаю, что тебе будет хорошо со мной. Ты знаешь, что я люблю тебя. И я никогда не возьму на себя смелость чего-то от тебя требовать, указывать или ревновать. Но если мы попробуем, клянусь Нечистым, однажды ты тоже меня полюбишь. Быть может, не так быстро и не так сильно, но…

— Габриэль, — его нужно было немедленно остановить.

Я потянулась к его плечу, но он качнул головой и не позволил себя коснуться.

— Я не прошу ответить сейчас. Хотя бы потому, что сейчас это невозможно. Но обещай, что подумаешь. Время до вашего отъезда из Фьельдена ещё есть.

Штормовое море стало почти чернильного оттенка.

Он готовился к этому разговору. Взвешивал все «за» и «против» того, чтобы затеять его сейчас.

И всё это было для него так серьёзно.

Не зная, что сказать ему и как снять это напряжение, от которого даже прозрачный осенний воздух становился плотнее, я бросила взгляд по сторонам, и с трудом сдержала вздох облегчения.

Кайл уже ступил на ведущую к дому дорожку, и от нас его отделяло всего несколько шагов.

Габриэль обернулся, и на долю секунды его лицо исказила судорога.

Доктор Беккет и правда был настолько хорошим человеком, что чувствовал себя почти предателем, да ещё и поц анным с поличным.

Кайл не учил его, но позволил учиться, оставаясь рядом. Такое прошлое привязывало людей надёжнее, чем подкреплённая самыми пылкими клятвами дружба.

Габриэлю дорогого стоило прийти сюда и сказать то, что он сказал.

Даже зная, что мы больше не вместе, и это всего лишь работа.

Он ступал на тонкий лёд, но готов был рискнуть.

— Добрый вечер, доктор, — Кайл первым протянул ему руку.

Как будто понял и намеренно издевался.

Габриэль пожал её со спокойным видом человека, которому неловко ща свою усталость.

— И вам. Я заходил проведать леди Элисон.

— Но настолько утомили её своей заботой, что она решила не впускать вас в дом?

Во взгляде, который он бросил на меня, было весёлое недоумение и вопрос.

— Напротив, настойчиво приглашала. Но у меня есть ещё дела, и я вынужден откланяться, — Габриэль и правда кивнул ему, а после повернулся ко мне. — Будьте осторожнее.

Не дожидаясь даже дежурного ответа, он развернулся и сбежал по ступенькам, чтобы уйти быстро и не оглядываясь.

Снова подул ветер, и я вернулась в дом, пользуясь возможностью ненадолго спрятать лицо.

Закрывая за нами дверь, Кайл молчал, и мне всё-таки пришлось посмотреть на него. Хотя бы для того, чтобы он отвлекся и ни о чем не спрашивал.

— Как прошла встреча?

— Скучно и предсказуемо, — он улыбнулся коротко, но очень выразительно, и принялся развязывать шейный платок. — А твоя?

— Интересно и полезно, — я ответила в тон, чувствуя, что начинаю абсурдно закипать.

После визита Габриэля собраться с мыслями было трудно.

— Хорошо, — Кайл пожал плечами и направился к лестнице, но как будто о чём-то вспомнил и остановился рядом со мной. — Мы едем в одно интересное место. Переоденься. Жду у задней двери.

Памятуя о нашей прошлой прогулке через лес, я отдала предпочтение брюкам и сапогам, и не прогадала.

Одетый так же просто Кайл ждал меня с лошадьми, и на Искре было классическое и любимое мною мужское седло.

Взлетев в него, я первым делом расправила плечи и подставила лицо ветру.

Моя девочка весело зафыркала, предчувствуя возможность размяться.

Мы с ней обе застоялись.

Норд молчал.

Так же молча он заплясал под Кайлом, а потом прыгнул через невысокий забор.

Искра с лёгкостью сделала то же самое.

Мы не поехали в лес, но пустили коней в галоп через пустырь.

Кайл ехал на полкорпуса впереди, показывая дорогу, и я отметила про себя, что держится он очень уверенно.

Как много Самуэль успел показать рассказать ему за одну ночь?

Лес слева становился темнее и гуще, а настроение у меня начало подниматься. Как ни крути, нас с ним тоже связала кровь, и мне захотелось поприветствовать его как старого знакомого.

Однако даже когда показалась узкая дорога, ведущая вглубь него, мы на нее не свернули, и очень скоро я поняла, почему.

Впереди были горы.

Они приближались стремительно, и когда вокруг начали появляться первые ели, большие и маленькие, нам пришлось ехать медленнее.

Не оглядываясь на меня, Кайл направил Норда на пригорок, и тот довольно всхрапнул, переступая через заросли чего-то незнакомого.

Искра шла за ним, как привязанная, её даже не требовалось направлять.

Впереди показался кустарник, и Кайл бросил взгляд по сторонам, всё так же удивительно быстро находя место, где мы могли бы проехать на лошадях.

Казалось, дальше должен был начаться настоящий непроглядный дикий лес, но мы очутились на открытой местности.

С двух сторон поляна была закрыта горами, и я глупо задрала голову вверх в надежде увидеть вершины. Там, откуда мы приехали, был лес, и ещё одна тропа вела куда-то в сторону.

Здесь не было ни души.

Северное небо над нами уже начинало багроветь, наливаться разными оттенками розового.

В этой полутьме мы спешились, и Кайл привязал лошадей к удобно склоненной толстой ветке.

Он всё ещё молчала, а я осматривалась и находила то, что видела, идеально красивым. Совершенство природы, тишина и чистота.

И вечные мудрые камни, кажущиеся такими равнодушными.

Я чувствовала, что это не так.

Пока я смотрела на горы, они изучали меня, — в меру снисходительно, спокойно и доброжелательно.

Где-то совсем рядом послышалось тихое пение. Оно было чарующим и мягким, и его хотелось слушать, хотя я и не могла разобрать, кому принадлежат голоса, женщинам или юношам.

Этого звука как будто и не было вовсе, но вместе с тем он совершенно точно был.

Я оглянулась на Кайла, чтобы спросить, слышит ли он, но тот лишь качнул головой:

— Пошли.

На плече у него была сумка, а значит, ночь нам предстояла не самая простая.

Начиная тихо злиться на то, что он снова ничего не сказал, я просто пошла, и почти сразу же остановилась.

Стоило нам обогнуть огромный, едва начавший краснеть кустарник, я увидела камни.

Их было пять. Похожие на искусно высеченные столбы, они стояли полукругом, и самый высокий из них был мне по грудь. На них не было ни особой колдовской вязи, ни характерных следов поклонения, но всё же они едва заметно светились. Поверхность переливалась всевозможными оттенками голубого, желтоволос и розового, цвета вмешивались и разделялись снова.

Пение стало громче.

Перехватив мою руку, Кайл быстро, как будто и вовсе случайно, провёл большим пальцем по шраму, и сразу же положил мою ладонь на тот камень, что так удачно доходил мне до бедра.

Он отозвался теплом.

Не обжигающим жаром, не холодом, а приветливым и нежным теплом, которое тут же охватило всё тело.

— Это они, — стоило мне повернуть голову, Кайл кивнул на камни и снял куртку. — Они поют по ночам. И для тех, кто им нравится. А ещё рядом с ними всегда тепло, так что можешь раздеться.

Я даже не обратила внимание на то, как двусмысленно это прозвучало, потому что камни были прекрасны. Пение, которое, как выяснилось, мне не примерещилось, начало затихать, а потом мелодия сменилась, стала веселее, задорнее.

В куртке и правда начало становиться жарко, и я с трудом заставила себя убрать руку, чтобы скинуть её.

Оказалось, что я простояла так довольно долго, — небо над нами сделалось темнее, фиолетовый слой стал шире нежно-розового, а Кайл успел расстелить одеяло, на котором обнаружилась бутылка вина и ужин в лучших традициях вдовы Мод: запечённое с травами мясо, свежий хлеб, овощи.

— Я думала, нам срочно нужен ритуал?..

— Это он и есть. В своём роде.

Мы переглянулись, и мне захотелось отвести глаза.

Происходящее могло быть обычным вечером напарников, оказавшихся в необычном месте.

Просто несколько свободных часов, удачно подвернувшаяся возможность.

Прелести командной работы. В своём роде.

И всё же даже я знала, что на языке всех нормальных и не слишком людей подобное называлось дурацким словом «свидание».

На это нужно было как-то отреагировать.

В идеале, — перевести всё в шутку. Сделать вид, что даже мысль о такой возможности меня не посетила, настолько это было неуместно. И глупо. И…

Кайл снова перехватил меня за руку, — на этот раз, к счастью, за левую, — и потянул вниз.

Земля, на которой мы теперь сидели, тоже оказалась тёплой, как в разгар летнего дня, а камни продолжали петь.

— Ну и что это такое?

— Местное чудо, — он пожал плечами, всё с таким же невозмутимым видом открывая вино.

У нас не было бокалов, но были две кружки, хотя и от них я отмахнулась, когда Кайл поинтересовался едва заметным кивком.

Одна кружка, один бокал или горлышко одной бутылки, — какая разница, если всё это тысячу раз уже было?

Я сделала слишком большой глоток, чтобы лицо перестало гореть.

Глупо.

Даже в свой первый раз я не чувствовала себя настолько неловко. Не говоря уже о том вечере, когда ждала в гости заезжего незнакомца, так лихо приглашённого на одну ночь…

Забавным казалось, что тогда я даже не старалась запомнить его имя, настолько мне было без разницы. Достаточно оказалось привлекательной внешности и темного взгляда.

Что было бы, если бы он просто не пришёл?

Об этом мне не хотелось думать точно, — ни вообще, ни конкретно сейчас.

— Мы что-то празднуем?

— У нас просто есть на это время. Пока.

— А потом?

— А потом я начну всякий раз думать, стоит ли пускать тебя в лес.

Мы обменялись одинаково ядовитыми ленивыми улыбками.

— Тебе в любом случае ничего не грозит.

— В самом деле? Мне казалось, как раз наоборот.

Забрав у Кайла вино, я сделала ещё один глоток и решила, что, пожалуй, на сегодня мне хватит. На темном стекле остался привкус его губ, и если раньше я подобного не замечала, то теперь почувствовала даже слишком остро.

— Как прошла встреча с мэром ты мне тоже не расскажешь?

— Расскажу. Но не сейчас.

— Почему?

— Нам обязательно говорить о деле? — он откинулся назад, оперся на локоть.

Я засмотрелась против воли, потому что мне нравилось на него смотреть.

— А о чем ты хочешь говорить?

Трава, до которой я дотронулась из любопытства, оказалась одновременно по-осеннему несвежей, но мягкой.

Оттенок, которым переливались камни, сменился, и несколько причудливых бликов упали на одеяло, когда свет вдруг стал ярче.

Кайл пожал плечами, разглядывая то ли их, то ли меня.

— О чем угодно. Мне показалось, есть что-то, о чем ты хочешь спросить.

Приглашение было вполне очевидным, но я не была к этому готова.

Не видела смысла.

Не хотела слышать правду.

— Ничего существенного.

Он ответил не сразу, а мне показалось, что блики от камней отразились в его глазах.

— Ну хорошо.

Мелодия снова сменилась.

Я не разбирала слов, и музыка не была знакомой, но настроение песни улавливалось так ясно, как будто она звучала прямо у меня в голове.

Это была грустная баллада об ушедшей любви.

— Можно попросить их спеть что-нибудь другое?

— Попробуй.

Кайл непонятно чему улыбнулся, а я повернулась к камням.

В конце концов, мне и правда было интересно.

Что бы я хотела сейчас услышать?..

Они знали лучше меня.

Звуки оборвались, а потом зазвучала новая песня. Не бравурная, но такая, что захотелось улыбнуться по-настоящему — лёгкая, беззаботная, о ветре и бесконечной дороге.

— Да как это?!

Настроение мгновенно поменялось.

Я дотянулась до ближайшего камня, и тот отозвался на моё прикосновение лёгкой пульсацией.

— Ты им нравишься, — в голосе Кайла тоже слышалась сдержанная, но достаточно отчётливая улыбка. — В противном случае они замолкают или перестают светиться. Или вовсе притворяются обычными камнями.

— Откуда ты это знаешь? — я повернула голову и поняла, что замираю.

Закат продолжал догорать.

Камни пели и играли со светом и тенью.

Кайл лениво пожал плечами и сел ровнее.

— Так говорят.

Он протянул мне руку, и я подалась ему навстречу, не думая.

И правда, к чему были все эти разговоры?..

Дыхание сбилось, а грудь так выразительно отяжелела, стоило ему усадить меня на колени.

— Так зачем приходил наш добродетельный доктор?

Ладонь Кайла скользнула мне под рубашку, и мне осталось только опереться о его плечи и выпрямить спину.

Он, конечно же, прекрасно все чувствовал, но и мне в такой позе было очевидно, что ему далеко не все равно.

Настолько, что пришлось облизнуть враз пересохшие губы.

— Чтобы сделать предложение руки и сердца.

Мелочность, которой я от себя не ожидала, но все же мне было до определенной степени приятно ему об этом сообщить.

Почти так же приятно, как держаться за него, ощущая под ладонями твердые мышцы и шрамы.

— Даже так? И что ты ему ответила?

Его рука двинулась выше, костяшки пальцев прошлись по ребрам, а другая ладонь осталась пока лежать на талии.

— Он попросил не отвечать сразу. Просто подумать.

— Умно. Избавляет от необходимости принимать необратимые решения.

Я немного, но откинулась назад, чтобы ему было удобнее, и только чудом успела вовремя прикусить губу, чтобы не застонать в голос, когда он медленно обвел сосок большим пальцем.

Без спешки.

Без единого шанса на то, что я могла бы это остановить.

Я и не хотела.

— Хочешь сказать, тебя повеселила бы история о том, как добродетельная супруга графа Нильсона сбежала с местным доктором?

— Этому городу явно не помешает хороший скандал. Мне кажется, люди здесь начинают скучать.

Кайл привлёк меня ближе, мягко, но вынуждая смотреть в глаза.

Я же медленно провела ладонью по его волосам, вынимая ленту, которой они были собраны.

Блики от камней играли на его лице почти так же, как отсветы костра, и это по-прежнему завораживало.

Как будто не прошло так много времени.

Как будто ничего не изменилось.

— Ещё один приказ?

Его руки медленно переместились мне на спину. Кайл гладил снизу вверх так медленно, то щекотно, почти невесомо кончиками пальцев, то раскрытыми ладонями, и голова постепенно становилась лёгкой и восхитительно пустой.

— Посмотрим.

Он наконец накрыл грудь ладонью, сжал чуть легче, чем было нужно, и дыхание сбилось окончательно. Я сама подалась навстречу, запустила пальцы ему в волосы.

Мелодия, выводимая камнями стала тяжелее и ритмичнее, а свет почти померк.

Кайл притянул ближе почти рывком, так, что я оказалась готова возненавидеть эти треклятые брюки, которые прямо сейчас оказались такими неудобными.

Небо над нами продолжало темнеть, листья тихо и очень благожелательно зашуршали под лёгким дуновением ветра. Как будто поощряя.

Я сдала его бёдра коленями, ещё не подгоняя, но прижимаясь теснее, и подняла голову, чтобы вдохнуть поглубже.

— Кайл.

Наших лошадей не было.

Толстая низкая ветка, к которой Кайл их привязывал, осталась на месте, но коней рядом с ней не оказалось.

Я вскочила, забыв и про камни, и о том, что секунду назад едва не стонала, пытаясь потереться о своего напарника.

Появление чужака и конокрадство было полностью исключено, — я сидела лицом к деревьям и лошади были в поле моего зрения. Того времени, на которое я отвлеклась, просто не хватило бы, чтобы их увести.

Искра подняла бы шум.

Не говоря уже о том, что Норд никогда и ни за что не подпустил к себе постороннего. Такие кони, как он, предпочитают смерть новому хозяину.

Влево от того места, где мы их оставили, уходила дорога, и я побежала по ней в надежде, что они не могли уйти далеко.

Лес, который только что был так благосклонен, просто не мог забрать их.

Заросли справа начали казаться черными и почти непроходимыми, а горы слева — сплошной стеной.

Тут хотя бы нельзя было заблудиться, и вперед вела только одна дорога.

Удачно перепрыгнув через большой камень, лежащий на пути, я прибавила скорость, и все-таки едва не споткнулась, очутившись на открытой местности.

Горный луг был бы прекрасен в вечерней полутьме, если бы не лошади.

Они никуда не торопились и явно пребывали в ясном уме, проводя время много продуктивнее, чем мы сами пятью минутами ранее.

Холодный осенний ветер задул под тонкую рубашку и пробрал до костей, но я не двинулась с места, беспомощно наблюдая за происходящим.

Кто-то из них, — кажется, Норд, — негромко, но довольно заржал, и на фоне темного леса и стремительно темнеющего неба два черных животных почти потерялись.

— Ты забыла, — неслышно подошедший сзади Кайл набросил мне на плечи куртку.

Он был абсолютно спокоен.

Окажись на его месте кто угодно другой, я сочла бы, что этого человека пропавшие в горах лошади не волновали вовсе, а моя готовность бежать за ними казалась чудачеством.

Движение в темноте стало интенсивнее, и на долю секунды все происходящее слилось в целостную и изумительно гармоничную картину: лес, ветер, тысячелетние камни и наконец дорвавшиеся друг до друга кони, которых я хотела развести по разным углам конюшни.

Кони, которые никак не смогли бы уйти сами, какими бы умными и необыкновенными они ни были.

Кони, которых он просто не мог привязать плохо.

Кони, которым прямо сейчас не было до нас никакого дела.

Полностью поглощенные друг другом, сильные, красивые, даже теперь такие грациозные, что от взгляда на них захватывали дух.

Они наслаждались свободой и друг другом, и разводить их было уже решительно поздно.

В другой ситуации я, вероятно, испытала бы даже что-то похожее на умиление, но сейчас…

— Кажется, мы им мешаем, — заметил Кайл совсем тихо.

В его голосе слышалась затаенная улыбка, хотя он продолжал стоять рядом и точно так же завороженно смотреть.

Мне же показалось, что земля уходит из-под ног, когда я к нему развернулась.

Я слишком хорошо знала этот тон.

И этот взгляд.

— Ты что наделал?.. Нильсон, ты охренел?!

Не сорваться на крик помогло только напоминание себе о том, что пугать лошадей уже бессмысленно.

А ещё то, что гордо передало от возмущения, злости и дурацкого неуместного смеха.

Всего лишь навсего отпустить двух разнополых и проявляющих друг к другу недвусмысленный интерес лошадей, — в тысячах миль от места, которое пусть с натяжкой, но можно было назвать их домом, да ещё в момент, когда я просто не могла обойтись без лошади… О, это было вполне в его духе!

Уже не задумываясь над тем, что делаю, я толкнула его в плечо, и Кайл перехватил мою руку, дёрнул за неё, не причиняя боли, но привлекая к себе.

— Им тоже хочется насладиться жизнью. Ты же не собираешься их за это упрекать?

Он едва не смеялся, а интонация получилась настолько выразительной, что лицо обожгло уже не от ветра — и правда, мне ли выражать недовольство после того, что было рядом с поющими камнями?..

— Или их просто дурно воспитали.

— Может быть. Но есть ещё один вариант. Они подверглись пагубному влиянию в конюшне Совета.

Это было уже слишком.

Я высвободила руку и молча пошла обратно.

Всё, что происходило в конюшне Совета на глазах у этих лошадей, было слишком давно.

Не говоря уже о том, что не одна я принимала в этом участие.

По мере приближения к камням, их пение слышалось отчётливее. Мелодия, которую они выводили, была ненавязчивой и приятной. Провоцирующей и правда посмеяться над ситуацией.

И над тем, что, хотим или нет, на какое-то время мы точно здесь застряли.

За время нашего отсутствия свет тоже переменился, стал мягче, размылся.

И правда, местное чудо.

Камни радушно принимали своих гостей и делали всё возможное для того, чтобы те, — мы, — могли успокоиться и ненадолго забыть обо всех своих тревогах.

Остановившись рядом с одним из них, я положила на самый верх обе ладони.

Камень тут же откликнулся лёгкой и тёплой пульсацией, засветился ярче и начал переливаться.

По шее под волосами скатилась капля пота, и не понять оказалось, то ли в самом деле стало так жарко, то ли причина состояла в упоминании той конюшни и в том, как легко я попалась сегодня.

Кайл положил руки мне на талию. Не просто остановился за спиной, а прижался всем телом, как если бы мы вообще не прерывались.

Я откинулась назад, пристроив затылок ему на плечо, и немного повернула голову, чтобы видеть профиль.

— Ну и что, по-твоему, я должна делать с жеребёнком? Или ты, как порядочный человек, заберешь его себе?

Шутка про порядочных людей была настолько стара, что сорвалась сама собой, и отреагировал Кайл на нее тоже привычно, — короткой кривоватой усмешкой:

— Даже не надейся.

Злость схлынула, и на ее место пришло странное чувство, отозвавшееся щекоткой в груди и легким покалыванием в кончиках пальцев.

— Подаришь Пэтти. Они будет счастлива. К тому же, они повзрослеют одновременно, — руки Кайла соскользнули по моему животу ниже, а когда он склонился к уху, проговаривая все это, захотелось закрыть глаза.

С поясом на моих брюках он справился быстро и так ловко, что я едва ли успела бы возразить.

А впрочем, и не собиралась.

Небо стало глубоким, темно-синим и бархатным, и за то время, что мы искали решивших уединиться лошадей, звезды рассыпались по нему необыкновенно яркими северными огнями. Камни пели чарующе тихо, приглушив свет, и щедро делились теплом, а Кайл был таким ласковым, что не хотелось думать ни о неуместности происходящего, ни о возможных последствиях.

Ни секунды не сомневаясь в том, зачем именно меня сюда привез, он успел отодвинуть в сторону и наш несостоявшийся ужин, и открытое вино перед тем, как догнал меня на дороге. Одеяло было свободно, и оказалось продуманно толстым и большим. Достаточным, чтобы свободно откинуться на спину и сжать его бедра коленями, потереться щекой о плечо, стянув рубашку.

Теперь отсветы от камней падали ему на спину, причудливо оттеняли шрамы, превращая их в подвижные узоры.

Хотел Кайл что-то сказать или мне только померещилось тоже не имело значения — я не собиралась портить момент лишними словами или вызывающе прямыми взглядами.

Гораздо приятнее оказалось притянуть его ближе, прижимаясь всем телом, провести, наконец, ладонью по обнаженной коже, прослеживая пальцами хорошо знакомую вязь.

Я повторила бы ее даже с закрытыми глазами.

С еще большим удовольствием я проследила ее губами и хотела бы двинуться дальше — спуститься ниже по спине и никуда не спешить, но он не позволил.

Не удержал, заставляя замереть и почти перестать дышать, не придавил взглядом, но двумя короткими поцелуями в шею заставил лежать смирно.

Голос разума вопил, что подобное недавно уже было, и закончилось оно тем, что я проснулась в одиночестве во вдовьей постели, но даже памяти об этом хватило ненадолго.

Изнутри поднималось нечто настолько глубокое и темное, что я не смогла бы подобрать для него названия.

Не желание, не страсть, даже не жалкая попытка примириться с собой за счет того, что он все еще был здесь после прошлого позорного раза.

Это нечто отдавалось в теле мелкой дрожью и провоцировало вцепиться в него крепче, не позволить отстраниться вообще.

Кайл и не пытался.

Его ладонь легла мне на затылок, и пришлось повернуть голову — как раз вовремя, чтобы не встретиться глазами, но ответить на поцелуй, долгий, влажный, выжигающий из легких остатки воздуха.

Ветер больше не пронизывал до костей, не вынуждал застывать от холода, но легко ласкал разогретую кожу, земля была теплой, и Кайла я чувствовала всем телом.

Очевидно, не только мне не хотелось ни смотреть, ни думать. Только чувствовать, доверившись мудрому инстинкту.

Издаваемая камнями музыка стала ритмичнее, когда он оказался во мне.

Я никогда, — и особенно теперь, — не признала бы вслух, что смертельно по нему соскучилась. По тому, как ощущалось его тело, по запаху и сбитому в такие моменты дыханию. По возможности провести раскрытой ладонью по шее сзади и запустить пальцы под волосы, не сжимая, но гладя до глухого полустона-полурыка.

Кайл не любил, когда его трогали так, не допускал даже малейшей уязвимости, и право на такие прикосновения стоило дорого.

Почти так же дорого, как еще один поспешный смазанный поцелуй, последовавший в ответ.

Он не взял жесткий темп, в котором забывалось все и вся, включая собственное имя, но подстроился под мелодию.

Или она под него.

Я потянулась навстречу, ловя мочку его уха губами и прижимаясь еще теснее, — так, чтобы грудью чувствовать, как бьется его сердце.

Пара минут или часов — каждое движение отдавалось всевозрастающим удовольствием, от которого поджимались пальцы на ногах и так сладко перехватывало горло, а последние границы пространства и времени таяли.

— Кай…

Я сама не знала, что хотела сказать. Как будто одной лишь возможности позвать по имени было достаточно.

К счастью, он не дал мне продолжить. Остановил полупоцелуем, просто коснулся губами губ, выдыхая:

— Молчи.

И я послушно промолчала.

От Норда веяло самодовольством, ленивым и сытым.

Когда Кайл взял меня в седло, он заинтересованно выгнул шею, а потом поднял уши, выражая свое категорическое одобрение, и мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы не потрепать его за это по гриве.

Утомленная и такая же довольная Искра шла следом сама, отставая все так же на полкорпуса.

Мы с ней обе сегодня наделали глупостей, и обе же ни о чем не жалели.

Когда мы, наконец, собрались домой, вечер был уже поздним и обещал за время пути плавно перейти в ночь. По темной дороге приходилось ехать медленнее, или мы просто никуда не спешили, потому что всем четверым было по-прежнему тепло.

Пение камней слышалось еще долго. Место, где они стояли уже много веков, давно скрылось из вида, но одна мелодия сменялась другой до тех пор, пока лес вокруг не стал чуть реже.

— Ты им действительно понравилась, — Кайл заметил это как будто немного удивленно, когда я гладила камни на прощание.

А попрощаться с ними хотелось. Они не были ни мертвыми, ни бесчувственными, ни надменными, и как будто знали о том, насколько сильное впечатление произвел на меня вечер в их обществе.

Кони в конце концов пришли сами, а до тех пор мы еще не меньше часа пролежали на одеяле, и так, как случилось сегодня, не было уже очень давно. Кайл рассказывал мне все, о чем я хотела знать, — о лишних деньгах, найденных в банке, об откровенно фальшивых бумагах, о перепуганном появлением нового владельца клерке, — а я не торопясь и в свое удовольствие заново изучала шрамы на его теле губами.

Прежде подобное было в порядке вещей и воспринималось как должное.

Сейчас же показалось близостью даже большей, чем самая отчаянная страсть.

На мой встречный вопрос о том, почему расположение камней ко мне его так удивляет, он только неопределенно хмыкнул, а я решила не допытываться, потому что он всегда видел больше и знал то, чего не знала я, и именно в этот раз было особенно приятно признать за ним это право.

Принять это чувство было проще, не глядя на него, потому что ощущался он не менее довольным, чем простодушный Норд. Как будто и не предполагал, что может быть как-то иначе, и это раздражало и очаровывало одновременно. Заставляло сдавать позиции быстрее, чем это было попросту прилично в такой игре.

В определенные моменты нам обоим должно было быть непросто, и в этом заключалась особая острота.

Беременность Искры обещала стать для меня настоящей катастрофой. Уповать на чудо, благодаря которому удалось ее избежать, не приходилось, а значит, мне придется решать: еще на год с небольшим задержаться в Совете или рискнуть путешествовать пешком, но в ее компании.

Ответ был очевиден, и он совершенно не радовал.

Слишком много было вероятностей того, к чему я вернусь.

Слишком крошечным было пространство вариантов.

Прислонившись виском к плечу видящего позади Кайла, я смотрела на свою лошадь и думала о том, что мне ничего не стоило бы решить эту проблему. Полчаса, и на утро уже ничего не будет.

Без вреда для нее.

Без необходимости об этом помнить.

Искра вела ушами и смотрела себе под ноги, чуть растерянная, но такая счастливая, что я вынуждена была признать, что не смогу этого сделать. Просто не сумею так с ней поступить. Не после всего.

По дороге мне не хотелось разговаривать, да и Кайл молчал, но подремать в седле, не у него, не у меня не получилось — мне было жаль закрывать глаза и терять это состояние спокойствия, а его руки оставались чуть напряженными из-за поводьев.

Он почти не сжимал их, словно Норд и сам прекрасно знал дорогу. Лишь ненавязчиво контролировал ситуацию просто потому, что не могу по-другому.

Подумав, я все-таки рискнула переложить ладонь на его запястье, и сразу стало удобнее. Как будто только после этого мы заняли правильное, — привычное, — положение на одной лошади.

Показавшийся впереди дом был предсказуемо темным, но он не выглядел неприветливым.

Напротив, возникло стойкое ощущение, что нас тут ждали.

Улица, на которую выходила парадная дверь, оказалась в такой час благословенно пустой, и в этой тишине приглушенный стук копыт звучал так уютно, что захотелось вспомнить еще одну старую привычку — повернуть голову и мягко коснуться губами чувствительного местечка под ухом, сказать какую-нибудь ерунду. Любую, лишь бы разделить этот момент.

Как ни странно, именно теперь в словах мы не нуждались.

Если в лесу хотелось помолчать, то сейчас и без них все было ясно. Перехватив поводья одной рукой, освободившуюся Кайл переложил на мою ногу, и таким естественным показалось остаться сегодня в одной спальне.

Как бы ни стало утром, сегодня пусть будет так. Ещё лучше, чем раньше.

Добрые жители Фьельдена уже спали или были глубоко увлечены своими делами, и Кайл послал Норда к центральной дорожке, откуда попасть в конюшню было быстрее и удобнее.

Вино мы допили, но еда ещё осталась.

Нужно будет завтра заглянуть в трактир, — пополнить запасы, а заодно и продемонстрировать всем обеспокоенным, что со мной всё в порядке и едва заметные под умелым макияжем следы на моём лице никак не напоминают кулак мужа.

Кайл спешился первым, на этот раз, — в отличие от прошлого в конюшне, — я оперлась на его плечи легко и с удовольствием, а не чувствуя себя неловкой дурой.

— Еще немного, и снимать меня с коня войдет у тебя в привычку.

— И тогда мы сможем вернуться к вопросу о выпекании хлеба.

Он ответил совершенно серьезно, но не отпустил сразу.

Чувствовать его всем телом через одежду после того, как мы прижимались друг к другу без нее, было головокружительно приятно. Настолько, что захотелось застонать от нетерпения и, наплевав на все окончательно, самой потянуть его в дом.

— Чтобы потом ты утверждал, что я пыталась тебя отправить?

— А ты как обычно скажешь, что это не входило в твои планы?

Это “как обычно” отозвалось горячим и сладким потягиванием под ребрами — то ли болезненным, то ли до отвращения долгожданным.

Нельзя было настолько забываться.

Нельзя было так сильно сжимать ворот его куртки и самой притягивать ближе.

Движение вышло произвольным, как если бы тело знало лучше и делало все само, но меня остановила Искра.

Опустив уши, она обеспокоенно всхрапнула, а Норд за моей спиной вдруг начал топтаться на месте.

Они оба забеспокоились.

Не разжимая пальцев, я обернулась, посмотрела по сторонам.

Улица оставалась все такой же сонной. Фонарей тут было всего два, — по обеим сторонам от ведущей к центру города дороги, — но света, для того, чтобы за ним скрыться, было недостаточно.

И все же тут кто-то был.

Воздух не становился разряженным из-за чужого колдовства, но за нами совершенно точно наблюдали, и делали это не из окна.

Кайл деликатно, но достаточно поспешно опустил мою руку, освобождаясь, и обошел Норда, чтобы вернуться на дорогу. Конь как-то глухо и особенно нервно заржал ему вслед.

Словно просил вернуться.

Сердце непривычно сжалось, и я бросилась следом, не зная, что хочу сказать, и уже на втором шаге понимая, что наступаю на те же грабли, во второй раз попадаюсь на одном и том же — он сам и его безопасность были важнее дела и элементарной необходимости выяснить.

Ничего предложить я так и не успела, потому что Кайл развернулся и, обхватив меня за плечи, толкнул вперед.

Удар о дышащую осенним холодом землю вышел сильным, и я на секунду задохнулась от него и от тяжести, когда Кайл упал сверху.

Выстрел раздался одновременно с яростным ржанием Искры.

Это не было криком боли, — судя по звуку, пуля срикошетила от кованого забора, а сами мы были так далеко, что попасть в лошадь, целясь в нас, мог бы только слепой на оба глаза.

Следом за первым выстрелом раздался второй, а потом зашуршали ветки.

Этот звук показался неестественно громким, как будто кто-то или что-то, — не сам ли город? — указывало направление, из которого он доносился.

Кайл вскинул голову, а потом одним движением поднялся на колено и взмахнул рукой.

Со стороны елей, среди которых за фонарем и прятался несостоявшийся убийца, донесся сдавленный вскрик, и сразу же еще один звук. Короткий, глухой и безошибочно узнаваемый — с таким мертвое тело падает на землю.

На позаботившись отряхнуть одежду, Кайл встал и пошел на противоположную сторону, и я едва успела его догнать.

Лежащий на увядшей траве человек был смутно знакомым. Невысокий и худощавый, с заостренным носом и мелкими чертами лица…

Такому очень удобно было отдавать особые, не предполагающие огласки приказы — комплекция позволяла ему оставаться незамеченным и легко теряться в толпе, не привлекая к себе ненужного внимания.

Теперь это осталось в прошлом, потому что мужчина лежал, неестественно вывернув сломанную шею, а его невидящие глаза были бессмысленно уставлены в пространство.

Рядом с ним валялся и выпавший из рук пистолет.

Кайл присел, разглядывая лицо мертвеца, а потом его губы плотно сжались.

— Приведи Готтингсов. И можешь не особенно спешить.

Это не было ни приказом, ни просьбой — лишь указанием на то, что необходимо сделать прямо сейчас, и я кивнула, хотя он на меня и не смотрел.

На звуки стрельбы, которым полагалось стать оглушительно громкими в ночной тишине, никто не выглянул из окон и не выбежал на улицу, но ни на самом человеке, ни на его оружии не было обеспечивающего эту тишину морока. Это могло значить только одно — нам действительно помогали, и злоупотреблять этой помощью не следовало. Даже с учетом того, что Кайл и сам мог более чем надежно отвести глаза случайным прохожим.

Я пошла вдоль обочины, стараясь, как и было велено, не слишком торопиться. Существовала работа, при которой мне присутствовать не следовало, — Кайл объяснил это один раз и очень давно, но я хорошо запомнила. В происходящем не было большой тайны или нюансов, с которыми он не считал меня способной справиться, но оно становилось неоправданно затратным. Смерть была и оставалась его стихией, и хотя мне всегда было интересно наблюдать за тем, как он говорит с мёртвыми, позволить себе обессиленное состояние как минимум на день я сейчас просто не могла.

Не после того, как кому-то пришло в голову поохотиться на него, как на лису или зайца.

В груди начинала клокотать злость, но я заставила себя успокоиться, сделав на ходу глубокий вдох.

Глупо злиться, когда нужно сосредоточиться и начать соображать.

Кайл успел нажить во Фьельдене достаточно способных подослать стрелка врагов.

Возможно, тот даже не был полным профаном, и ему просто не повезло.

У меня же серьёзный враг в этом городе был только один, и чем дальше, тем сильнее мне казалось, что он у нас общий.

Учитывая, к кому и зачем я направлялась прямо сейчас, сомневаться в этом практически не приходилось.

В этот раз защита на доме Готтингсов показалась мне проще. По всей видимости, убедившись в том, что мы союзники, Самуэль снял персонально для нас пару маскирующих замков.

Остановившись перед воротами, я аккуратно коснулась его сознания, предупреждая о своём появлении, и только потом перелезла через забор.

Мой собственный морок был достаточно плотным, но стоило мне ступить на ведущую к флигелю дорогу, он сделался ещё гуще. Их, — только их дом, — буквально дышал колдовством какого-то особого порядка. Подобное я испытывала только рядом с Кайлом в моменты особенной близости, когда мы работали вместе и чувствовали друг друга как самих себя.

На глаза мне попалась та самая служанка, что выходила к воротам в прошлый раз. Сейчас она целовалась под алым клёном с пылким юношей, который выглядел ещё моложе, чем она сама, но в мою сторону они даже не повернулись.

Зато Самуэль уже ждал на пороге.

— Входите, леди Элисон. Что произошло?

Короткое приветствие и сразу к делу.

Я все-таки улыбнулась уголками губ, потому что по-настоящему давно не встречала ничего даже похожего. Тем более не делала сама.

Для того, чтобы переступить порог, действительно требовалось приглашение хозяев, а эти двое кого попало в свой дом не звали.

Готтингс был босиком, а ворот его рубашки оказался распахнут.

Заметив слишком слабую шнуровку на платье появившейся из гостиной Женевьевы, я почувствовала себя почти виноватой.

Внимательный взгляд Самуэля скользнул по мне, и объяснять в подробностях уже не было нужды, поэтому я предпочла озвучить только суть:

— Кайл просит вас прийти.

Готтингс нахмурился, а потом кивнул:

— Мне нужно пять минут.

Стоило ему скрыться в коридоре, Женни развернулась ко мне спиной:

— Помоги.

Приводя в порядок её одежду, я отстранённо удивилась тому, как быстро и просто всё сложилось. Все мы четверо не привыкли кричать о себе. За исключением тех случаев, когда я представляла Совет.

Хуже того, не имея собственной силы, она должна была помогать своему Сэму, потому что не могла и не хотела иначе.

И всё же сейчас Женни подставила мне спину, пока Готтингс спешно одевался, чтобы бежать к Кайлу, который пытался разговорить незапланированного покойника, пришедшегося так некстати.

— Извини, — я сказала это вполне искренне, потому что ночь для неё была испорчена точно так же, как для меня.

Женевьева тихо, но очень выразительно хмыкнула:

— Не за что. Если Сэм спокоен, значит, ничего ужасного у вас не случилось. А это, в свою очередь, значит, что это может стать очень интересным приключением.

Она повернулась с благодарным кивком, но я не успела даже начать рассказывать, потому что вернулся Самуэль. Он был в сюртуке и шейном платке, и сюртук этот, как ни странно, был светлым.

В таком виде уместно было бы отправиться в гости, но никак не на ночную вылазку, и такую иронию оставалось только оценить. Визит вежливости, не более того.

Выйдя из дома, он направился не к воротам, от которых я пришла, а в сад. Там практически на самом видном месте в заборе обнаружилась калитка, которую Женни открыла, нажав на скрытый механизм.

Ещё один его секрет, который она знала и хранила бережнее, чем собственный.

Обогнав мужа на шаг, Женевьева послала мне короткую и немного смущенную улыбку, и мне отчаянно захотелось домой.

В любое место, которое пришлось бы назвать домом. Даже если это был всего лишь остывающий труп, рядом с которым Кайл меня ждал.

Мы срезали угол и сразу попали на дорогу.

Гадая, успел ли он всё, что хотел успеть, я не стала предлагать идти медленнее и предпочла довериться интуиции, которая буквально вопила о том, что уже не просто можно, а очень даже пора.

Первым, что бросилось мне в глаза, когда мы приблизились к дому, стало отсутствие лошадей. Кайл успел отвести их в стойла, а в окне виднелось мерцание свечи.

Сам он стоял под деревом на том же месте, где мы расстались, как будто вообще с него не сходил.

Труп тоже лежал там, где его оставили.

Качнув головой в знак приветствия, Самуэль склонился над ним, и секунду спустя брезгливо поморщился.

— Узнаëте? — Кайл хмыкнул чуть слышно и шагнул к нему.

— Разумеется, — Готтингс выпрямился, и казалось, задумался, обо что может вытереть руки, хотя ни до чего не дотрагивался.

Он произнёс всего одно слово, но этого оказалось достаточно, чтобы я вспомнила. Этого человека я видела во дворе дома мэра в тот вечер, когда в нашу честь давался приём. Он сновал между конюшней и парадной дверью, через которую входили гости, и с равной вероятностью мог быть дворецким, конюхом, секретарём, охранником. Или помощником в деликатных поручениях.

Даже думать не нужно было.

Единственное, в чем я ещё не была уверена, — в меня или в Кайла?

Для такого человека, как Райан Готтингс, вполне естественно было бы поквитаться подобным образом за смерть любимого сына, и, в отличие от полиции и суда, в доказательствах он не нуждался.

— Мэр прибегал к услугам Гэвина, когда нужно было решить вопросы исключительного толка, — Самуэль невольно, но подтвердил мои мысли.

Он стоял с задумчивым, но спокойным видом, словно его и правда не удивлял приказ, отданный отцом.

А впрочем, отцом он Райана ни разу в моем присутствии и не называл.

— Но в этот раз мэру не повезло. Его слуга споткнулся так неудачно, — Кайл же улыбнулся ему тонко и так, что Женни на секунду вытянулась в струну.

Пусть у неё и не было дара, тонкостью восприятия природа и боги её не обделили. Она чувствовала ту тьму, что исходила от Кайла и иногда становилась почти осязаема.

Мне это нравилось. Немало было тех, кто это уважал. Йонас в свое время решился приблизиться и принял как факт, что она откликается в нем самом.

Однако большинство людей ее боялось. Кайл нередко вызывал в них подспудный безотчетный страх, граничащий с трепетом, им просто хотелось обойти его стороной и никогда не встречаться взглядом.

Женевьева же заинтересовалась.

Они встречались не впервые, но разглядела она, по всей видимости, только сейчас, и ее интерес, — живой, искренний, — сделал ночь немного теплее.

Кайл как будто и не заметил, но я знала, что он подмечает такие вещи хотя бы для того, чтобы приблизительно понимать, кто откровенный недруг, а кто может оказаться потенциальным союзником.

Эта женщина определенно была из второй категории.

— Да, это очень досадно, — Самуэль тем временем потер переносицу, а потом перевел взгляд с мертвеца на Кайла. — Что говорит?

— Вы догадываетесь, — тот подошел ближе, но остался стоять по другую сторону от тела.

Теперь они в буквальном смысле разговаривали через него, но никого из нас это не смущало.

Скорее меня волновали причины, по которым Кайл захотел их позвать.

Мы бы превосходно справились сами, но он почему-то хотел, чтобы младший Готтингс, — Хозяин Фьельдена, — увидел все это.

Последняя проверка?

Или прямо сейчас они говорили друг другу больше, чем можно было и стоило передавать словами?

— Да, вполне, — сам же Готтингс нахмурился, быстро облизнул губы, с трудом сдерживая досаду.

Это не было стыдом за произошедшее. Не было даже злостью. И точно не имело ничего общего с желанием покаяться или переложить вину на самого Кайла.

Скорее он раздражался на тех, кто путался у него под ногами, когда все было и без того непросто.

— Чего хотели?

— Денег, разумеется, — Кайл пожал плечами и его губы снова дрогнули.

Казалось, теперь он едва сдерживался от того, чтобы рассмеяться над очевидностью ответа.

Самуэль кивнул, соглашаясь в первую очередь с этим.

— Тех, которые вы отписали Сесиль?

— Или тех, которые опечатал в ячейке на свое имя. Бесхозные деньги в банке, знаете ли, обязывают.

Готтингс медленно поднял подбородок, — вот теперь он был если не удивлен, то по-настоящему заинтригован.

— И много?

— Достаточно. Всем присутствующим хватило бы на безбедную старость.

Женевьева посмотрела на меня, как будто ждала подтверждений услышанному.

Обнаружить во время проверки в банке огромную сумму неучтенных денег и оформить их как собственный вклад, было не просто рискованным, а почти самоубийственным мероприятием.

Впрочем, Кайла и приходили убивать.

— Вы, я полагаю, в курсе, — Кайл опустил руки в карманы куртки и снова посмотрел на труп. — Документы для вдовы Мерц составлены таким образом, что в случае ее внезапной смерти, а также смерти ее детей, свекрови и прочей родни, доля возвращается мне.

— Но если не станет вас, вдова Нильсон мало чем будет отличаться от вдовы Мерц, — Самуэль продолжил за него, задумчиво и крайне заинтересованно. — Убитая горем молодая женщина, одна в чужом городе на пороге долгой зимы… Ради возможности уехать спокойно и быстро можно согласиться на многое.

— Особенно когда тебе некому помочь.

Они в очередной раз переглянулись, и на этот раз настороженно застыла уже я. Эти двое и правда на удивление хорошо друг друга понимали, и дело тут было не только в той инаковости, что могла бы их сблизить.

Самуэль Готтингс и правда был существом другого порядка, и договариваться они с Кайлом могли разве что как два хищника, принадлежащие к разным видам, но вынужденные сосуществовать на одной территории.

И всё же это был уже не договор о ненападении, с которым Хозяин города приходил накануне, а настоящий союз. Взаимовыгодный и заключенный ко взаимному же удовольствию.

Женни наконец сдвинулась с места и подошла ближе. Без малейшего страха или отвращения подняв пистолет, из которого стрелял почивший Гэвин, она повертела его в руках, рассматривая.

— Если я все поняла правильно, при самом плохом исходе рассчитывать леди Элисон сможет разве что на мое участие. Возможно, на дружбу доктора Беккета, но лишь отчасти.

— Думаю, у доктора в этом случае найдутся более важные дела, — я ответила ей негромко, но и не задумываясь.

То гадкое, заставляющую кровь застывать, а ладони становиться липкими чувство, что я испытала в доме Мерцев, вернулось.

Если бы его и правда убили…

В отличие от глуповатой, но незлой графини Нильсон, которую знали во Фьельдене, я, конечно, не пропала бы. И многоуважаемый мэр Готтингс встретился бы с предназначенной ему пулей быстрее, чем собрался позвать на помощь.

С большой долей вероятности, это не стало бы даже поводом для слез и отчаянной истерики, которая всем вдовам по определению прощается.

Я бы смогла жить дальше без Кайла так же, как научилась обходиться без него, когда мы расстались.

Все просто стало бы совсем… не так.

А впрочем, о подобном не стоило думать вообще — это имело бы смысл лишь в том случае, если бы я в принципе могла представить себе мир, в котором его не стало.

— С твоего позволения, мне не хотелось бы проверять, — он вернул меня к реальности короткой полунасмешливой фразой, беззлобной, почти бессмысленной.

Я подняла голову и тут же об этом пожалела.

Кайл смотрел очень пристально. Без напряжения и очевидного для остальных внимания, но взгляд у него был неестественно темный.

Не мог же?..

Не должен был.

— Да, мне тоже, — Самуэль забрал у жены оружие, взвесил его в ладони, а потом поинтересовался, не глядя ни на кого из нас, — Сколько вам нужно времени?

— Две недели.

Кайл ответил так быстро, как будто ждал этого вопроса.

Готтингс хмыкнул, и вдруг посмотрел на него почти озорно:

— Этого точно хватит?

— Я постараюсь успеть быстрее.

— Ну хорошо… — в его голосе снова послышалась задумчивость.

Они оба уже что-то решили, и сейчас Самуэль продумывал последние детали.

Как ни странно, это даже не раздражало, а вот любопытно было.

Ничего не стоило бы отвезти тело в лес или сбросить в канаву. Закопать или вовсе сделать так, чтобы о существовании этого человека в городе забыли навсегда.

Однако они явно собирались его использовать, и будь я не я, если в эти намерения не входило показать его мэру.

Доведись мне планировать все самой, я бы сделала это особенно дерзко. Так, чтобы было много шума, и бедолаге Райану пришлось оправдываться за то, что верный ему человек делал с пистолетом ночью возле чужого дома.

Наконец закончив со своими расчетами, Самуэль кивнул:

— Идемте. Он ведь стоял чуть дальше?

— Под фонарем, — Кайл обошел тело и взял протянутый ему рукоятью вперед пистолет.

Готтингс немного склонил голову, прикидывая расстояние.

— Плечо вас устроит?

— Более чем, — ответная полуулыбка Кайла вышла более чем довольной. — Хотя я бы стрелял чуть ниже. Лечить плечо может быть долго и трудно. К тому же, это очень больно.

— Не волнуйтесь, обо мне позаботятся, — откликаясь на нее, Самуэль тоже заметно развеселился.

Я успела заметить как у Женни совсем ненадолго, но расширились зрачки, а потом в глазах зажглось хорошо знакомое мне пламя.

Она одновременно со мной начинала понимать, и ей назревшая идея безумной тоже не казалась.

Мы в молчании двинулись обратно к дороге.

Так ничего и не сказав жене, Самуэль прибавил шаг, торопясь вычислить и занять ровно то место, где мы находились, когда грянул первый выстрел.

Оставшись стоять за фонарем, Кайл еще раз взвесил пистолет в ладони, а потом протянул его мне.

— Лучше, если леди Элисон это сделает. У нее больше практики.

Предложение было неожиданным, и все же отказаться не представлялось возможным.

И вовсе не из-за того странного тепла, что так неуместно разлилось в груди.

Женевьева встала не за моей спиной, а чуть сбоку, чтобы оставаться в поле моего зрения, и я подумала, что стрелять она наверняка тоже умеет.

Пистолет показался неудобным, — слишком тяжелым, с непривычно длинным стволом.

Оружие специалистов Совета и правда было выше всяких похвал.

Тусклый свет теперь бил мне в висок, отгораживая и от Кайла, и от Женни, и ото всего Фьельдена разом.

Самуэль стоял на дороге.

Он развернулся спиной к дому и занял такую позицию, что не попасть в него было невозможно.

Я прицелилась и спустила курок, не думая, просто доверившись ощущениям.

Готтингс глухо вскрикнул и, схватившись за предплечье, упал на землю.

Женни бросилась к мужу. Склонившись ближе, она дождалась от него короткого одобрительного кивка, и только потом встала посреди дороги, сделала глубокий вдох и закричала что было сил.

На этот раз двери и окна захлопали сразу.

Кто-то просто кричал, другие высыпали на улицу.

Испуганный полуодетый мальчишка лет пятнадцати вызвался бежать за полицией и доктором Бэккетом.

Незаметно отлучившийся, чтобы снова положить пистолет рядом с мертвецом Кайл вернулся, коротко коснулся пальцами моей руки, а потом направился к Самуэлю.

Оправившись после первого неизбежного шока, тот смог сесть и что-то говорил Женни.

Со стороны это смотрелось очень трогательно — пострадавший и истекающий кровью герой утешал жену, а так удачно очутившийся рядом сосед пытался помочь ему.

Вздохнув, я пошла в дом за водой и бинтами.

Остаток ночи обещал быть суетным, и так оно и случилось.

Примчавшийся первым Габриэль окинул меня тревожным взглядом и занялся осмотром раненного, наотрез отказавшегося двигаться с места.

Пуля задела руку старшего и единственного теперь сына мэра по касательной, хотя крови и было много, но у него, как выяснилось, отчаянно кружилась голова.

Времени, потребовавшегося доктору на все необходимые манипуляции, хватило, чтобы услышать в подробностях все то, что Самуэль рассказал заспанному, но сосредоточенному дознавателю: вместе с супругой он навещал графа Нильсона, и стрельба началась, когда они уже собирались домой.

Как и ожидалось, Бюль запомнил мое имя, и обратился за подтверждением и дополнениями так серьезно, что я в третий раз им восхитилась.

Первый был в доме Уортенов.

Второй — когда стало очевидно, что он палец о палец не ударит, чтобы наказать того, кто избавил Фьельден от Альфреда Готтингса.

Теперь же он был всерьез настроен на работу, потому что то, что было допустимо с младшим сыном мэра, ни при каких обстоятельствах не должно было произойти с Самуэлем.

Когда Готтингсов уже отпустили домой, а Габриэль предварительно подтвердил, что причиной гибели горе-стрелка стало неудачное падение, дознаватель пожелал переместиться в дом.

Небольшая толпа, состоявшая из желающих поглазеть, значительно поредела, но для нас все началось с начала.

Бюль спрашивал и менял формулировки, как если бы всерьез ожидал, что может услышать что-то помимо уже озвученной ему версии: раненый Самуэль упал, потом раздался шум. Отправившийся узнать в чем дело граф Нильсон обнаружил тело, рядом с которым лежал пистолет.

В четвертый раз повторив, что не знаю погибшего и не могу припомнить, видела ли его прежде, я все-таки надавила на переносицу продуманно усталым жестом, которым Кайл не преминул воспользоваться.

— Графиня устала. Если позволите, мы продолжим завтра.

В его собственном голосе тоже слышалось вполне понятное утомление и такая же обоснованная, хотя и сдержанная досада.

Бюль нам не верил. Он чуял подвох, хотя и не мог указать ни на что конкретное, и до определённой степени я ему даже сочувствовала.

На месте дознавателя я не рискнула бы голословно обвинять во лжи и заговоре, — как минимум потому, что это прозвучало бы глупо.

Как максимум — потому что подобное могло быть воспринято всеми участниками событий как оскорбление.

Самым верным способом добиться правды в такой ситуации было спрашивать об одном и том же до бесконечности, заходить с разных сторон, продуманно меняя очередность задаваемых вопросов в надежде подловить на противоречиях и напрямую уличить во лжи.

Скромно принеся извинения ему, его помощнику и бледному Габриэлю, я двинулась к лестнице, красиво и трогательно опустив плечи.

После такого зрелища Кайлу должно было хватить пятнадцать минут, чтобы всех выпроводить, а потом ещё отчистить пол от грязи парой щелчков пальцами.

Мне же это время было нужно, чтобы принять ванну и привести мысли в порядок до того, как он поднимется.

В том, что он придёт именно ко мне, я ни секунды не сомневалась. Равно как и в том, что сейчас нет необходимости проверять лошадей.

Они были в порядке, а вот моё дыхание сбилось снова, потому что всё происходящее начинало подозрительно напоминать бред.

Ни три дня назад, ни вчера, ни сегодня в горах ничего особенного не случились.

И всё же я ждала его не с настороженностью, а с предвкушением. Как будто нам выпал шанс хоть что-то поменять или хотя бы переиначить.

Отражение в зеркале порадовало и даже удивило непривычным блеском в глазах — не лихорадочным, не азартным, а почти забытым.

Таким же забытым, как ощущение бесконечной лёгкости в уме и теле.

Ночь за окном уже сделалась чёрной, обещая близкий рассвет.

Думать о том, как хорошо было бы встретить его в одной постели казалось недостойным.

Половицы в коридоре заскрипели, как будто по ним кто-то шёл.

Кто-то чужой и тяжёлый.

Совершенно точно не Кайл.

Ледяной, ни с чем несравнимый и легко узнаваемый могильный холод надвинулся волной, пробирая до костей, и я резко развернулась, вскинула руку, чтобы начертить в воздухе защитный останавливающий знак, но всё равно не успела.

Холод коснулся моей щеки и пальцев, а секунду спустя мир перед глазами смазался, утратил яркость, как если бы его затянуло темной, но тонкой пеленой.

Рука дрогнула и упала плетью, но я уже её не почувствовала, как не почувствовала и того, как поднялась с пуфа.

Тело двигалось неловко, ломаными рваными движениями, а потом застыло, привыкая к положению в пространстве. Всего пара шагов, но таких… характерных.

У меня не было ни голоса, ни возможности бороться. Оно оказалось не просто холодным и сильным, а огромным, как пресс, — ни сопротивляться, ни вырваться.

Только смотреть и ужасаться.

Мои пальцы, — как чужие, — прошлись по туалетному столику, и ощущение полированного дерева под ними показалось непривычным, новым. Диковинным и оттого очень ярким.

Левая рука поднялась на уровень глаз, — так, чтобы кольцо, которое мы выдали за обручальное, было лучше видно.

И оно, и сама ладонь показались знакомо-незнакомыми, своими и чужими одновременно. Как долгожданное и дорогое приобретение, в которое еще не веришь до конца.

Это было сильнее меня. Намного сильнее и старше, и растерянность начала переплавляться в ужас.

Все видя и понимая, я не могла ровным счетом ничего с этим поделать.

— Элис, — голос Кайла раздался с первого этажа.

Теперь по-настоящему усталый, но спокойный.

Он не поднялся сам, но звал меня. Быть может, хотел что-то обсудить. Или просто предложить поужинать.

Прямо сейчас я готова была кричать и звать его на помощь, но вместо этого почувствовала, как губы кривятся в усмешке.

Холод, среди которого мне пришлось застыть, не оставил ни единого шанса, не давал предпринять совсем ничего. Мне оставалось только беспомощно наблюдать, как то, что владело теперь моим телом, поправляет пояс халата и подчеркнуто неторопливо, смакуя каждую секунду своей власти, идет на этот зов.

Друзья, приглашаю вас в третий и финальный том: https://author.today/work/422423 Пожалуйста, прочитайте предупреждения))