Егоров не до конца понимал, что за люди его преследуют. До того, как в яхту чуть не попала ракета с магнитной сетью, отставной гардемарин даже не задумывался о том, что кто-то может охотиться за ним в этих краях.

Что чувствует человек во время погони? Страх? Смятение? Или, может, азарт? В последнем сне, который Егоров видел перед погоней, он снова сражался — на этот раз на огромном судне в высокой закрытой галерее, бок о бок со странными парнями. Разной национальности и возраста, они походили, скорее, на гражданских или на ополченцев, но послушно выполняли его приказы. Противники — странные бойцы в переливающихся десантных костюмах незнакомой державы — выскакивали по одиночке или парами из пробитых дыр в дне корпуса. Одни с длинными руками и огромными пушками, сбивающими с ног, другие — мелкого роста, быстрые, неуловимые, с оружием ближнего боя, которых едва успевали снимать бойцы его отряда. Нападавших сопровождали мелкие боевые дроны, один из которых, наконец, достиг Леонида и выстрелил в упор, заставив проснуться.

Егоров за всю свою жизнь сражался редко и это было давно, но знал, что подобные сюжеты снятся не к добру.

«Академик Гамаюнов» плыл в глубине подпространства в системах на стыке границ Уральского Союза Планет, Суздальской Империи и Великой Бессарабии. Отставной гардемарин был одним из тех оседлых столичных офицеров мирного периода, что за время службы выбирались за Суздальское астероидное кольцо считанные разы. Открытый космос вдали от больших городов казался ему враждебным и опасным. А на счету тем временем оставалось всего двадцать девять тысяч союзных кредитов.

Определённые предположения у Леонида имелись, но, по большому счёту, в подобных далях преследовать его мог кто угодно — от корсарского отряда из Внешней Монголии до комиссаров Свободного Челябинска, присваивающих любую частную собственность соседских держав на нужды Партии. От мятежного генерала с Дальнего Востока до коррумпированного барона из Бессарабии. В то, что его могут преследовать официалы из уральских или суздальских, или, тем более, из Инспекции Московского Протокола, он не верил — перед всеми ними Егоров был чист.

Ну, или почти чист.

Яхта оставила позади тускло светящийся бордовым исполинский столб, каким кажется из глубины подпространства красный гигант планеты деревенского типа Таганай, и мчалась теперь к другому такому же столбу. Соседняя с Таганаем звезда, принадлежавшая Уральскому Союзу Планет, была коричневым карликом и не имела обитаемой планеты. Но там, если верить картам, крутилась логистическая станция и опорная база Инспекции Протокола. Егоров надеялся, что присутствие дальней эскадрильи галактических стражей усмирит пыл его преследователей.

Паруса яхты, превратившиеся в эфирные ласты, толкали судёнышко через подпространственный эфир со скоростью сорок астрономических единиц в секунду. Яхты вроде «Гамаюнова» плавают вдвое медленнее обычных судов. Гелиображник, возница Леонида, не в состоянии надолго и слишком глубоко нырять, и по своей природе он мог быть заметен даже в подпространстве. Зато промежутки между всплытием и погружением получалось делать намного меньше, чем у обычных кораблей, с гипототемами — сферическими конями.

Бывшему флотскому гардемарину, а ныне безработному поэту оставалось надеяться исключительно на смекалку и удачу. Потому, чтобы не быть засечённым нейтринными локаторами, если таковые у преследователя имеются, Егоров направлял яхту от одного космического тела к другому. От камешка к камешку, от планеты к планете. Он прятался за столбами их четырёхмерных оснований, как прячется от хищного ястреба в лесу за стволами вековых сосен певчая птица.

После нырка в подпространство мотыль сперва прыгнул к первому газовому гиганту системы Таганая, затем повернул ко второму и сделал виток, останавливаясь у пары астероидов. После этого по логике следовало метнуться к ледяной планете, замыкающей основную планетарную систему, но она была слишком далеко от траектории, и Егоров решил выйти из плоскости системы, развернув все столбы в иллюминаторах на тридцать градусов. Он увернулся от небольшого табуна гипототемов и направив судно к ближайшей из комет, летящей от таганайского солнца к сферическому облаку своих собратьев у границ системы.

Чёрте что творится, злился Егоров. Отправился на заработки на окраину, а больше потерял, чем заработал. Ещё и охотится кто-то за ним. Провиант на исходе. Мотыль к тому времени тоже не ел уже больше десяти часов, и Егоров решил, что за преданность хозяину космозверя обязательно следует похвалить — например, накормить самым дорогим планктоном, что удастся купить в здешнем захолустье. Если, конечно, им удастся оторваться от погони и сесть кому-нибудь дружелюбному «на хвост», и если космические мотыли в принципе способны понимать похвалу. В таких вопросах могли разобраться только космобиологи вроде академика Гамаюнова, в честь которого и называлась яхта.

Комета по сравнению с планетами и звёздами казалась в подпространстве настолько тоненькой ниточкой, что Егоров удивлялся, как гелиображникам и другим космическим зверям удаётся находить такие тела, не говоря уже о своих собратьях. Но зверь понял хозяина с полуслова, вернее, с полу-мысли. Не стоило бояться столкновения с противником в подпространстве — лишь безумец, выследивший противника в четвёртом измерении, задумает напасть на него или попытается пришвартоваться. История не знала ни одного выжившего при таких манёврах, и подобные столкновения не оставляли после себя ничего, кроме потоков нейтрино, всплывающих через эфир на поверхность мира. Опасаться стоило нейтринных локаторов и момента всплытия, но Егоров всё же потянул за вожжи. Датчик приказал мотылю всплывать.

— Давай, парень! — Леонид подкрепил намерение словесно — больше для себя, чем для зверя.

Столбы света превратились сначала в заострённые конусы, а затем в вытянутые и искажённые, похожие на яйца шарики. Наконец, плёнка вокруг трёхмерного кокона-пузырька с ослепительной вспышкой лопнула. Егорову пришлось отвернуться от экранов и прищуриться — на «Академике Гамаюнове» не предусматривалось нормальной защиты от излучения при всплытиях. Чтобы летать на гелиояхтах, приходилось прищуриваться, колоть био-восстановитель и периодически подлатывать себя в биокапсулах.

Егоров нашёл на экранах комету и повернул рулевое колесо маховика, чтобы подплыть поближе. Сразу же включил радиолокационную подсветку. Живности в окрестностях кометы оказалось немного — парочка диких гипототемов преследовала облачко дефлюцината, клубящееся вокруг испарений на освещённой стороне. Три космические куропатки с выводком уменьшили свечение до минимума и притаились на тёмной стороне. Волчков и других хищников не наблюдалось, что обрадовало Леонида — у него было не так много снарядов, чтобы отогнать непрошенных гостей от гелиображника, а особо наглые разновидности востроскурч мог напугать разве что маломощный ядерный взрыв.

Гелиображник также оценил обстановку как безопасную, распушил солнечный хвост и помог хозяину достичь кометы. Спустя минуту яхта Леонида коснулась швартовыми тросами поверхности, угодив в аккурат в ложбину на её тёмной стороне. Коньки и куропатки, увидев инородное тело, погрузились в подпространство, и лишь безмозглый дефлюцинат, слегка искрясь, продолжал крутиться на границе света и тени. Питомец поэта, почуяв слабую гравитацию, завернулся в уютный кокон и погас.

Егоров погасил все устройства, кроме примитивного кислородного рекуператора и телевизора, подключённого к двум внешним камерам наблюдения. Залез в спальный термомешок и выждал минут сорок, до тех пор, пока температура в яхте не приблизилась к нулевой.

Потом не выдержал, включил отопление, а спустя пару минут и остальную электронику. Преследователя на экранах не наблюдалось.

Гелиображник сделал пару взмахов крыльями, подплыл к терминатору — границе света и тени и похватал дефлюцинат светящимся хоботком. Егоров отвернул кораблик от кометы и потянул вожжи вниз, подтвердив намерение мысленной командой. Космический мотыль неохотно, лениво нырнул в подпространство, медленно набирая глубину и, наконец, перешёл на свою комфортную межзвёздную скорость.

Через два часа они достигли ближайшей из карликовых планет внешнего облака. Всплыли, чтобы гелиображник немного отъелся. За это время Егоров успел прожевать сухпай и собрать данные с локаторов. В радиусе десяти ближайших миллипарсеков нашлась шлюпка добытчиков дефлюцината и патрульный зонд-транслятор.

Преследователя локатор не заметил. Конечно, оставалась вероятность, что на том корабле было что-то вроде шапок-невидимок — новых средств невидимости из Альянса, о которых в последние годы ходили слухи. Но в прошлые всплытия локатор преследователя находил. Егоров решил, что оторваться удалось и приказал зверю нырять, передал вожжи автопилоту, завёл будильник и снова залез в спальный мешок.

Путь до красного карлика занял ещё шесть часов.

Когда Егоров проснулся, мотыль уже был готов всплывать и искал место поудобнее. Хвосты сотен гипототемов дали подсказку, и мотыль направился к рою светящихся воронок. Они вынырнули в окрестностях логистической станции «Проксима Таганая».

Егоров запросил данные кораблей в зоне видимости, и его ждал сюрприз. На этот раз приятный.

Правда, ему пришлось перелопатить данные десятка крупных кораблей, зависших у станции в поиске подходящего места для посадки. Фото, фамилия капитана и название одного из них показалась Егорову знакомыми. Пару лет назад он слышал от общих друзей о том, что один из его одноклассников стал капитаном крупнотоннажного сухогруза. Егоров осторожно качнулся в невесомости, перевернулся и поймал висящий на шнурке терминал сообщений, запустил и пролистал списки собеседников. Просидел долгие три минуты, ожидая, пока прилетят и прогрузятся статусы всех возможных людей в системе.

Память на лица не подвела Леонида. Иконка напротив его школьного друга, Артёма Ольгердовича Артемьева, зажглась приветливым зелёным цветом.

Когда створки дверей ангара захлопнулись, Егоров привычно ссутулился от искусственной гравитации и почувствовал, с одной стороны, лёгкое волнение, а с другой — неслабый голод, о котором в полёте и при посадке нетрудно забыть.

Волнение гостя было вызвано предстоящей встречей с капитаном, Артёмом Артемьевым, которого он последний раз видел пятнадцать лет назад. Он не знал, как бывший школьный друг примет его, слегка постаревшего и весьма обнищавшего. Было стыдно признаваться самому себе, но от встречи Егоров ожидал скорее улучшения благосостояния и бесплатного транзита яхты, чем приятных дружеских посиделок.

Голод же объяснялся дырой в бюджете.

Посмотрел на мотыля, мирно задремавшего в стеклянном садке за кормой, и зашагал вслед за провожающим его матросом по лестницам и переходам исполинского корабля.

Лица дежурных матросов на палубах корабля внушали доверие. Чувствовалась спокойная, рабочая атмосфера, отчего волнение Леонида поутихло. Стиль отделки головного отсека показался поэту удачным — под белый мрамор и малахит, в стиле почившей Новоуральской Конфедерации. В паре метров от дверей обнаружился грубо нарисованный на стене маркером перечёркнутый шестигранник Альянса с парой нецензурных слов. Наконец, он миновал пару коридоров, один лифт и стальные двери с магнитным ключом, и матрос пропустил Егорова в святая святых — отсек капитана корабля. Артемьев уже ждал его в каюте, и Егоров шагнул внутрь.

Первое, что гость заметил в каюте — это блеск хрусталя в серванте. Второе — овсяное печенье — редкий деликатес в космосе. Вообще, каюта показалась небольшой и, вместе с тем, уютной. Видимо, где-то в городской части гигантского судна у корабельного начальника имелись и другие апартаменты, более просторные.

— Лео! — капитан первого ранга Артём Артемьев распахнул для объятия мускулистые руки. — Тыщу лет!

— Ну тебя и расконтрабасило, Артём! — Егоров похлопал по спине друга детства. — Удивительная встреча. Получается, правду говорят, что наш космос — большая деревня.

— А не наш — небольшой городок. Садись, угощайся. Это здорово, что мы встретились.

Артемьев хлопнулся на обитое войлоком кресло. Леонид обратил внимание, что подлокотник изорван чьими-то когтями. Егоров присел на соседнее, вопросительно кивнул:

— Корабельный кот?

— Берсерк, — с уважением кивнул Артемьев. — Некоторые зовут Барсиком. Ну… как сказать, в общем-то, кот. Ещё от предыдущего капитана достался. Хитрый, зараза, весь корабль знает.

Егоров посмотрел по сторонам — кота заметно не было. На одной из стен на фоне большого полосатого ковра переливалась огнями трёхмерная модель сухогруза.

— Я причаливал поспешно и не успел рассмотреть «Тавду», — сказал Леонид. — Что за тип у твоего судна? Похоже, оно просто огромное, что-то вроде первых дредноутов?

Капитан насупился, достал из мини-бара виски и плеснул по стакашкам. По лицу видно было, что корабль он свой любит и невнимательностью гостя огорчён. Егоров хлебнул виски — отменного, из Новой Кубани, затем присел рядом.

— Бронированный космодром-завод городского типа «Тавда-4». Поскольку остальных номерных судов с таким именем не осталось, а одноимённый спутник теперь необитаем, зовём просто «Тавда». Класс размерности — восемь. Был введён в строй как флагман второй дивизии Новоуральской Конфедерации в две тыщи пятьсот пятнадцатом.

Егоров давно не видел космические заводы вблизи. Там, где он служил, они попросту были не нужны, потому что поблизости всегда были планеты с океанами, а там принтонам — строительным наноботам есть где размахнуться. Вчитался в подписи и выноски: четыре маршевых туннелизатора по двести конских сил каждый, двадцать гравитационных востроскруч. Два принтонных бассейна по тридцать тысяч тонн и десяток мелких, метеоритные ловушки, три звена шлюпок-удильщиков, жилые районы на восемьдесят тысяч человек. Автономный ход на четыре среднегода.

— Погоди, пятьсот пятнадцатый, но сейчас же…

— Да, сейчас семьсот десятый, ну и что? — Артемьев крякнул, поднялся и подошёл к огромной голографической карте. — Тридцать пять фрегатов на нём вырастили! И пару сотен шхун, баркасов, истребителей, челноков. Эх… Вот, посмотри.

Артемьев залез в меню карты, и в углу голо-проектора открылась видео-презентация. Капитан замолк на пару минут.

Зелёная планета с морщинистыми полосками гор на крупном материке и небольшими морями на юге. Надпись «Новоуральск». Огоньки на месте трёх крупнейших городских районов планеты, надпись с годами — «2505–2515». Яркая вспышка на экране, силуэт большого каплевидного корабля с надписью «Тавда-4». Десяток выносок с перечислением вооружения и одомашенной космической живности на борту. Трёхмерная схема заводской, жилой и складской зон.

На следующем слайде — грубовато скопированный фрагмент из энциклопедии с картинками.

' Космический завод (не путать с орбитальным заводом!) — согласно Московскому Транспортному Протоколу [1] тип космического судна (корабля), предназначенного для автономного плавания на отдалении от терраформированных планетных тел и автономного производства космических кораблей меньшего класса размерности, способного при этом на подпространственные погружения [2] и манёвры в открытом космосе, вне орбит планет и спутников. Обычные классы размерности — 7−9-й (до 10 км), хотя встречаются и меньшие (5-й, до 500 метров в длину — космические цеха) судна. В силу большого класса размерности оборудуются тремя и больше туннелизаторами от ста пятидесяти лошадиных сил каждый . Часто функции космического завода совмещались с функциями космического посёлка и космоносца [источник?], что делало этот класс судов важными центрами торговли и расселения Периферии и Порубежья. Первые космические заводы военного применения появились в начале 23 веке у Московской Империи перед Великой Московско-Тайкунской войной [4] .'

Слайд сменился. Схема: двойная звезда с самого края Рукава Ориона, пояс астероидов. Резкий переход: надпись «2518», два фрегата и четыре шхуны, идущие с флангов «Тавды-4». Стая старых шхун браконьеров вокруг крохотной бескислородной планетки. Шхуны мечутся под торпедным огнём противника, пытаясь пробиться через защитное облако флагмана и фрегатов, и, наконец, разваливаются от попадания торпед. Ещё одна смена — надпись «2527», «Тавда-4» в окружении десятка фрегатов и трёх десятков кораблей поменьше идёт навстречу флоту неприятеля на фоне панорамы планеты. Залпы торпед, рельсовиков, взрывы электромагнитных гранат…

Капитан прервал показ, и Егоров вздохнул. Он почти сразу понял: всё, что показывает и рассказывает Артемьев — не более чем грустная история о боевом прошлом, безвозвратно утраченном. Новоуральская Конфедерация у Леонида не была в списке самых любимых держав прошлого. Для многих она казалась символом раздробленности Сектора и воевала с Империей, которой Егоров служил.

Но всегда грустно, когда нечто настолько огромное, серьёзное и сложное не используется по назначению, не важно — соперником или союзником.

— Как ты знаешь, воинственная Конфедерация вышла из-под власти Протокола, проиграла войну Суздальской Империи в пятьсот шестьдесят седьмом и распалась. А корабль получил пробоину в районе нижнего принтонного бассейна, — подтвердил догадки капитан. — Долгое время крутился вокруг Качканара как полузаброшенный орбитальный посёлок, служила складом, орбитальной причальной станцией. В конце прошлого века был продан «Братьям Галактионовым Инкорпарейтед», отремонтирован, увеличен вдвое и переоборудован в сухогруз. Крупные бассейны снесли, оставили только пару малых, для ремонта челноков и бытовой техники. Сделали грузовой отсек… Да, мы перестали быть боевым кораблём, но сохранили всю иерархию.

Егоров решил плавно переходить ближе к теме.

— Я не думал, что корабль двухвековой давности в наших краях так хорошо мог сохраниться. Моей яхте уже шестьдесят лет, и она выглядит намного старше. Чьи вы сейчас?

— Первые годы руду возили. Пару раз воду. Конструкции из Челябинска. Сейчас мы приписаны к Кунгурскому космоходству и везём лес в Великую Бессарабию. До этого им же песчаник возили. Они вторую планету-океан терраформируют, Балхаш. По новому маршруту идём, тут только недавно цепь из станций поставили. Раньше после Орска был тупик для больших судов.

Артемьев остановился, выжидающе глядя на друга. Возможно, капитан ожидал расспросов, почему он, гражданин свободного Уральского Союза Планет, работает на соседнее авторитарное королевство, но Егоров лишних вопросов задавать не стал. Молча кивнул, пожав плечами. Большой бизнес, тем более строительный — тёмная штука. Словно предвидя ответ, капитан осторожно сказал:

— Да, знаешь, я и сам не в восторге. Мне вообще эта раздробленность не нравится, да и края вокруг неспокойные. Станций Инспекции мало, слышал, корабли пропадают? Вот был бы весь флот в секторе едиными… Ладно, давай не об этом.

— Сколько сейчас народу?

— Тридцать шесть тысяч по переписи. В основном, пенсионеры, молодёжь уже вся съехала — работы сейчас мало. Правда, матросов и экспедиторов немного новых набрали.

— Что за коренная народность? Московцы?

— Гопники… Удивительные личности.

Артемьев вдруг отвлёкся на ушную гарнитуру.

— Да, сейчас посмотрю, — буркнул в микрофон, и махнул рукой, потом повернулся к Егорову. — Продолжим через десяток минут.

Голопроекция распространилась на половину комнаты. Стены и соседние отсеки словно исчезли. Открылся внешний сектор неба, прилегающий к «Проксиме Таганая». Станция длиной в десяток километров выглядела огромной многоножкой, уходящей от «Тавды» в сторону карликовой звезды. Десятки кораблей размерностью от четвёртой до седьмой, от двухсот метров до пяти километров гроздями висели вокруг её цилиндрического корпуса. Восьмикилометровая «Тавда» по сравнению с ними выглядела хищником, схватившем многоножку за шею швартовочным коридором.

В сотне километров на синхронной орбите виднелась тусклая звёздочка, помеченная как «База Инспекции 781».

— Кто это?.. А, ясно всё с ними.

На экране подсветились две красные точки, отделившиеся от противоположного конца станции. Капитан выделил, включил увеличение. Юркий треугольник мотал спирали вокруг более крупного судна, сорокаметровой сигары. Крупный, ярко светящий диск в основании первого в сочетании с ракетными движками выдавал в нём истребитель охраны. Только востроскручи самых быстрых пород можно впрягать в такие мелкие военные корабли. Сорокаметровый был покрашен в красно-голубые полоски. Тонкие струйки света тянулись от малого корабля к большему. Иногда с тусклыми вспышками из носа истребителя к кораблю летели снаряды. Егоров вспомнил военное прошлое, но не разобрал, то ли это магнитные мины, то ли электронно-шумовые патроны, выпущенные, чтобы напугать востроскручу корабля и порвать упряжь.

В ответ сорокаметровый пытался укусить истребитель, пару раз пускал с борта отпугивающие ракеты. Одна улетела мимо, вторая взорвалась у подставленного бронированного бока, не причинив вреда востроскурче. Опытная гончая увернулась.

— Грамотно захватывает, — похвалил Егоров. — Только за что?

— Контрабандисты, — пояснил Артемьев. — В Бессарабию летят. Замаскированы под грузовик из Челябинска. Пытаются отплыть подальше, чтобы уйти в четвёртое.

Скорость из-за сложной траектории оставалась невысокой. Сигара летела зигзагами, словно пытаясь вымотать, освободиться от преследователя. Казалось, ей это удалось. Гончая выдохлась, приотстала, погасла. Включились резервные ракетные движки. Грузовик развернулся и резко пошёл направо, в открытый космос. Тем временем из станции совсем рядом к сухогрузу вылетел ещё один истребитель. По широкой дуге пошёл наперерез беглецам. Вдруг красная сигара выплюнула две точки ракет малой дальности и повернула к «Тавде». Счётчик рядом с помеченной точкой мотал километраж. Три километра. Два восемьсот.

— Чего он? К нам под крылышко хочет? — усмехнулся в гарнитуру Артемьев. — Подбить и в гравитационную яму под кормой засесть? Вот смельчак! Может, вдарим напоследок? Запроси у станции.

Два километра. Километр восемьсот. Километр пятьсот. На экране возникла надпись «Разрешение получено», затем «Ионная пушка номер три готова, наведение разрешено, подтвердить?».

Капитан махнул рукой в сторону кнопки «да». Через пару секунд где-то наверху послышался приглушённый щелчок. Егоров заворочал головой, пытаясь выследить направление. Понять так и не смог.

Две небольшие ракеты, пущенные в востроскручерный отсек «Тавды», взорвались на подлёте к невидимому гравитационному куполу. Защита бывшего космического завода оказалась не по зубам. Красный кружок вокруг сигары замедлился, стал мигать. На увеличении корабль казался безжизненным. Освещение не горело, дно пустовало — видимо, испуганная востроскруча выскользнула из упряжи и нырнула в подпространство.

Бедная псина, подумал Егоров. Прирученным и породистым тяжело без хозяина.

Кто бы из великих учёных, конструкторов двадцатого века мог подумать, что секрет межзвёздных странствий кроется вовсе не в неизвестных науке материалах, не в загадочных чёрных дырах и не в инопланетных ракетно-космических технологиях? Другие люди тем временем бились над загадками НЛО и ошибочно принимали все аномальные явления за корабли неведомых космических рас. Всё оказалось куда проще — все пришельцы из космоса были представителями космической фауны. Любопытными, доверчивыми, хоть и странными, зверями и рыбами четвёртого измерения, всплывающими из подпространственного океана взглянуть на нашу трёхмерную поверхность.

Всё, что требовалось совершить человечеству, чтобы покорить космос — это приручить, одомашнить космических гостей, робко подползающих к границам тогда ещё крохотной человеческой цивилизации. Долгое время в теорию космической фауны не верили. Позже, когда доказательства стали накапливаться, как снежный ком, сомневались — а получится ли? И лишь только к концу двадцать первого века небольшая группа энтузиастов сумела поймать тройку космических коньков, названных гипототемами, засунуть их в первый туннелизатор и унести судно «Елизар-2» к Альфа Центавре.

Подобно древнему земледельцу, впервые запрягшему в колесницу дикую кобылу и не имеющему пока ни седла, ни уздечки, ни стремени, «Елизар-2» не имел ни искусственной гравитации, ни возможности прикармливать коньков, ни умения внятно ими управлять. Несколько месяцев энтузиастов мотало по ближним к земному Солнцу системам, и в итоге из всей команды живыми смогли вернуться лишь пара человек. Коньки вынесли «Елизар-2» на орбиту Марса, и лишь помощь коллег с китайской марсианской базы спасла уникальный опыт экспедиции.

Уральский Союз Планет — государство Рукава. Второе [1] по величине государственное образование Сектора, включающее в себя пятнадцать звёздных систем с терраформированными планетами и спутниками, а также двести тысяч «пустых» звёзд и звёзд с купольными поселениями на планетах. Кластеры молодого государства колонизировались начиная с 2350-х годов Московской Империей и Великим Казахстаном. Государство, подписавшее М осковский Т ранспортный П ротокол . Граничит с Суздальской Империей (к условному западу и северу), Бессарабией (на условном юге), Свободным Челябинском, Иерусалимской Республикой, Таймырским Царством ( север, анклавы и эксклавы) и Дальним Востоком (на востоке). (…) Многие политологи рассматриваю т нынешний УСП как протекторат или совокупность окраинных колоний Суздальской Империи [источник?]

1. Крупнейшие город ские системы: Новоуральск (2,9 млрд) — официальная столица , Пермь Великая (4 млрд, Пермь Малая в той же системе — 0,12 млрд) , Уфа и Стерлитамак (2, 2 млрд) , Сургут (1,8 млрд) , Исеть (1,5 млрд) , Обь (1,2 млрд) , Кыштым (0,9 млрд) , Тюмень (0,1 млрд) 2. Союзный флот: 15 больших летающих космодромов, 85 тяжелых крейсеров, 800 крейсеров, 31000 эсминцев/фрегатов, 0,1 млн. истребителей и штурмовиков и 11 орбитальных заводов. Совокупный флот членов автономий — 16000 эсминцев/фрегатов, 1,3 млн. истребителей (крупные военные суда автономиям держать запрещено согласно приложению к Московскому Транспортному Протоколу [ 2 ]). Во офицерской иерархии 150 млн. человек, во флотах автономий — 80 млн. человек. 3. Политическое деление (…)

(по материалам Галактопедии)

Позже к одомашненным гипототемам добавился космический планктон — дефлюцинат, который научились добывать вдалеке от планет специальными плазменными сетями. Востроскручи, космические волчки — те самые летающие блюдца, которые посещали Землю с давних времён. Именно они похищали людей и относили их на другие кислородные планеты, позволив развиться к моменту обнаружения землянами десятку архаичных сообществ.

Дефлюцинатом стали кормить гипототемов, а востроскруч научились использовать для создания искусственной гравитации, защиты кораблей и низкоскоростного маневрирования вблизи планет. Ещё позже приручили космокуропаток — корм для востроскруч, а также почтовых голубей и источников тепловой энергии.

И позднее всех к этим видам прибавились более редкие и сложные в одомашнивании. Это гелиображники, с которыми стало возможно строительство космических парусников. И тюленеры, огромные, ленивые существа, похожие на сигары, ставшие дармовой тягловой силой для раскручивания малых планет и неспешных транспортировок огромных космических грузов.

— Сейчас с базы Инспекция прилетит, разберутся, — прервал лёгкий исторический транс Егорова Артемьев. — А нам плюс в лётный журнал, помогли с задержанием. Так, я отойду ненадолго, у нас через семь минут погружение.

Наконец, лёгкая дрожь прошла по помещениям. «Тавда» совершила погружение в четвёртое измерение. Следующей остановкой на пути была планета Тюмень, автономия в составе Уральского Союза Планет. Тысяча космических коньков исправно закрутилась в реакторах-туннелизаторах, заключая свою повозку в трёхмерный пузырь и неся корабль сквозь подпространственные течения.

Капитан вскоре вернулся к беседе. Овсяное печенье в каюте неумолимо заканчивалось. Разумеется, Егорову было предложено не только печенье с напитками: настоящий космический борщ, который готовят лишь на крупных судах с нормальным тепличным хозяйством, Леонид уже жадно выхлебал и теперь чаёвничал. Сначала были долгие разговоры о космических заводах, воспоминания — о школе и юности, о родной планете Рязань, о последней встрече выпускников гимназии, которая состоялась пятнадцать лет назад. Об эмиграции из Суздальской Империи в Уральский Союз Планет. Артемьев вскользь упомянул, что покинул родную державу из-за проблем с прошлым работодателем — почти как у Леонида.

Поговорили и о политике. Артемьев рассказал, что помимо привычных битв корпораций за лицензии на грузоперевозки в этих краях прибавились ещё и битвы вполне настоящие, с применением оружия. Не только контрабандисты, но и бандиты всех мастей. Нападения на станции, аварии, ещё и пропажи кораблей. Рассказать в ответ про то, как за ним гнались, Егоров поостерёгся — мало ли, связанных с этим проблем Артемьев мог испугаться.

Пришла мысль, от которой по спине пробежал холодок — а что, если преследователь рядом? Где-нибудь на логистической станции?

Вскоре Егоров услышал от капитана вопрос, который был неприятен и, тем не менее, неизбежен.

— Расскажи-ка ты лучше, как у тебя сейчас дела, — предложил Артемьев. — Чем живёшь, где летаешь?

— Снял апартаменты в Перми. Я профессиональный поэт. Сейчас совершаю тур в сторону окраин.

Артемьев удивлённо приподнял густые брови:

— Хм! Как? Этим всё ещё можно зарабатывать?

— Разумеется, — Егоров с трудом подавил раздражение в голосе — тема была болезненная. — Достаточно получить в творческой гильдии лицензию на коммерческое использование произведений. А если с правом на выступления — то это ещё лучше, можно собирать стадионы. Однажды я заработал сто пятьдесят тысяч союзных за одно выступление.

Вот как отвечать на такие вопросы? Древний вопрос человека творческих профессий. С одной стороны — тут лучше бы прибедниться и получить с того сочувствие и, возможно, выгоду. С другой стороны, продешевишь — и пройдёт слух, что ты готов работать забесплатно. Это мы ещё оставили за скобками уважение к себе, гордость за свой труд. Союзными кредитами называлась цифровая валюта держав, входящих в Уральский Союз. Один имперский червонец равнялся пятидесяти пяти союзным. Среднее ежемесячное жалование моряка составляло двадцать тысяч.

Егоров умолчал, что заработанные сто пятьдесят тысяч были самым крупным его гонораром, после которого уже больше полугода он получал сущие копейки.

— Извини, возможно, я немного бестактен, — капитан почесал бок. — Просто я не ожидал. Что за жанр у тебя? Ну, или, как там правильно, стиль? Я же профан. Из поэтов читал только Пушкина, Харитонова и этого… Курдюмова-Шнайдер.

Егоров приосанился, о стилях он любил рассуждать.

— Ну, я начинал с четырёхмерной поэзии и звучарных стихов. Это слишком сложно. Но сейчас стремлюсь к минимализму, работаю с линейными короткостишиями. С ультра-короткой формой.

Капитан изрядно удивился такому количеству незнакомых слов.

— Интересно. Я не знаю, насколько это тактично спрашивать, но можешь что-нибудь зачитать?

— Без поэтизатора сложно, но попробуем.

Егоров прокашлялся, сделал серьёзное лицо и прочитал:

Семён Скоморохов сидел на корточках на крыльце своего барака, пил пиво, лузгал семки и смотрел международные новости на планшете.

«Нарастает напряжённость на границе между Уральским Союзом Планет и Великой Бессарабией. Массовые волнения рабочих зафиксированы в посёлке Орск Правобережный Тюменской автономии. Две промысловые и три транспортные компании за последний месяц подтвердили пропажу семи маломерных судов и одного сухогруза четвёртого класса за последний месяц. Администрация приграничных графств Бессарабии опровергает причастность к пропаже судов, предоставляя запрошенные отчёты местных отделов Инспекции»…

— Инспекции, — процедил сквозь зубы Семён и бросил на ступеньки планшет. — Подозрительные господа.

Вспомнился сегодняшний сон, видимо, навеянный вчерашними похожими новостями и стрелялками. Человек в чёрном балахоне с красивыми большими погонами, окружённый десятком бойцов, тычет пальцем в трёхмерную карту маршрута «Тавды». Говорит «Вот тут, вот здесь мы их и схватим!» Семён стоит совсем рядом, достаёт ружьё и стреляет в генерала, тот рассыпается в пыль. Любимая девушка в белом халатике бросается ему на шею…

Вспомнив последний образ, Семён выругался и замотал головой.

Он был рождён гопником. Дефлюцинат безликий, пацанчик с района. Его отец и дед тоже были тавдинскими гопниками, и он с молоком матери впитал все признаки маргинальной космической культуры. Семки, пиво и употребление обсценной лексики являлись для него неотъемлемыми гражданскими правами, наравне с правом на еду, воду, воздух и размножение.

Конечно, он, как и почти все жители корабля, входил в корабельную иерархию. Разумеется, гопник не был офицером или матросом, потому как туда брали самых выносливых. Матросы не любили гопников, а гопники — матросов. Пробиться в службу суперкарго и работать с грузом Семён тоже не мог — этому нужно долго учиться, и брали, в основном, только по блату, с планет. Оставалась инженерная каста, и всё, о чём мог мечтать потомственный космический гопник без планетарного образования — это дослужиться до помощника инженера.

Пока же Семён был техником. А точнее — сантехником, с ежемесячным жалованием две с половиной тысячи кредитов. Упасть на социальное дно не давала сравнительно-приличная семья, отец — бывший преподаватель и свидетельство о законченном училище, которым похвастаться могли далеко не все бездари из его окружения.

«Тавда» походила формой на приплюснутую каплю. Впереди, в заострённой носовой части, находился небольшой носовой отсек. Здесь был командный центр, ангар для челноков и прочие помещения, куда вход простолюдинам был заказан. Там же, правда, находились ангар и торговая зона, куда горожане выбирались за покупками. В средней части расположился обширный грузовой отсек, занимавший две трети корабля. Туда не допускались даже рядовые матросы и инженеры — только суперкарго с экспедиторами. Вокруг грузового прилепились три технических отсека — левый, правый и верхний, прятавшийся в купольной крыше.

Городской же сектор «Тавды» был двухуровневым и ютился в кормовой части восьмикилометрового фюзеляжа, отсечённый от круглого грузового отсека хордой-перегородкой. Перегородку жители воспринимали как некую космогоническую вещь, топоним, и даже писали с заглавной буквы — Перегородка.

На первом уровне стояли бетонные и углеродно-каркасные — «чугуниевые» дома, а точнее, блоки, переходящие подвалами в трюмовые отсеки. Там жила меньшая часть населения. Наиболее образованная его часть — инженеры, бойцы, старшие матросы и офицеры, располагались мастерские, два училища, школа с детсадом, больницы и другие необходимые отсеки. Второй уровень, лежащий в пятидесяти метрах над первым, ещё век назад покрыли почвенным слоем и сделали этническую застройку одно-двухэтажно-барачного типа, с огородами, теплицами, курятниками и другими прелестями натурального хозяйства. Именно тут, на шести с половиной квадратных километрах земли и жили настоящие, аутентичные гопники.

Возможно, жителю далёких миров могло бы показаться странным, что целое общество занимается натуральным хозяйством на территории космического сухогруза. Со времён возникновения их культуры на древней Земле народ изобрёл ракеты, компьютеры, приручил космосущностей и улетел к звёздам. Если бы поэт Егоров увидел такую картину, то наверняка вспомнил бы изречение одного знакомого писателя.

В целом жизнью в городке Семён оставался довольным. Солнышко неистово слепило, видимо, у инженерных служб случилось хорошее настроение, и в небесной канцелярии решили сделать хорошую погоду. Но на душе у Семёна случилась тоска — не то, чтобы совсем уж дремучая, от которой хочется пить технический спирт, но кислый комок в горле всё равно не давал спокойно сидеть на корточках.

Причина подобной хандры, как и быт соотечественников, имел тысячелетнюю историю и уходил корнями ещё в до-космическую эру. От Семёна ушла женщина.

— Не изволите, сударь, подвинуться? — сказал появившийся на ступеньках Вован Шкодин. — Хандрить решил?

— Да, мой друг, тоскливо мне, — сказал Семён, отпил пиво и пересел поближе к перилам.

Разговор происходил на диалекте, типичном для народности гопников, и от большинства выражений у любого образованного жителя галактики завяли бы уши. Возможно, что много веков назад какие-то обороты и выражения сошли бы за нормальные, но сейчас так говорили только в депрессивных селениях вроде «Тавды». Впрочем, на обычный диалект московского сектора большинство из жителей переходили без особого труда.

Вован присел рядом, положил на соседнюю ступеньку кепку, засунул руку в пакет Семёна и загрёб горсть семок.

— Поведай мне причину хандры, Семён Ефимович. Уж не от расставания с благочестивой Екатериной Сергеевной ты столь грустный?

— Ах, — кивнул Семён. — Право, судрь, не стоит. Лети, судрь, к звёздам. Не пристало нам все беды списывать на барышень. Тяжело как олуху взаперти.

— Ты не прав, все беды от барышень. Екатерина Сергеевна, конечно, барышня привлекательная. Она же, прости великодушно, к матросу ушла?

Семён смачно сплюнул на пол и поправил кепку.

— Отнюдь, судрь, к инженеру-принтонщику.

— Односвойственно, не к особе своих кровей, но к человеку высоких сословий, к чванливому мухоблуду. Я даже склонен назвать её попрешницей. Не стоит впадать в хандру, дружище, ведь простых, прекрасных женщин в нашем поселении не так уж и мало.

Собеседник сначала думал врезать приятелю за плохие слова в адрес Екатерины Сергеевны, но вместо этого насупился, задумался. Потом кивнул и решил перевести тему.

— Ты, конечно, прав, Владимир Герасимович, но, как я уже сказал, причина моих тревог кроется в, это самое, в клаустрофобии, в боязни закрытых, судрь, пространств.

— Гы-гы, в чём? — заржал Вован.

Скрипучая дверь барака открылась, на крыльце показалась мать Семёна, Надежда Константиновна. Она тоже считалась техником, как и большинство жителей частного сектора — техниками-агрономами числились все незанятые жители частного сектора за то, что снабжали овощами всех остальных жителей корабля. В руках маманя держала ведро из-под рукомойника. Семён попытался спрятать бутылку, но было поздно — на круглом лице мамани изобразилось недовольство.

— Всё пить изволишь, тартыга окаянный? — спросила мамаша сына.

— Стало быть, пью, матушка, — согласился сын, грустно посмотрев на бутылку пива.

— Алкоголь откуда взял? У отца же ещё домашнее не приготовилось.

— На рынке приобрёл, матушка.

— Чужое пьёшь! Крепкое! Докатились! Мало своего.

Мать сокрушённо покачала головой и ушла в дом.

В этот миг корабль слегка потрясло — по шкале землетрясений, наверное, в районе двух-трёх. Солнышко на миг померкло и вдруг вспыхнуло чуть ярче. Парням, с рождения привыкшим и к сотрясениям, и к проблемам с гравитацией, было не привыкать. Вован, который понёс ведро до гальюна, чуть не врезался в забор.

— Нырнули? — крикнул он.

— Думаю, судрь, мы будем нырять через полчаса. А сейчас востроскручи внизу поменяли, старых в стойло отвели.

Вскоре Вован вернулся и поставил пустое ведро подальше.

— Так на чём же мы остановились? На женщинах?

— Нет же, на клаустрофобии. Помнишь, Владимир Герасимович, когда полтора года назад, ещё до начала рейсов из Кунгура, наше судно причалило к Свободному Челябинску? Мы везли какую-то исполинскую конструкцию с их завода.

— Помню, конечно.

— Как ты знаешь, у них безвизовый режим с Уральским Союзом Планет, чьими гражданами мы являемся. Мне тогда первый раз за жизнь удалось четыре ночи ночевать не на корабле. До того всё моё нахождение на планетах, с самого детства — лишь несколько часов в портовых кварталах.

Вован возвёл оче горе.

— Я помню, Семён Ефимович, вы изволили рассказывать мне про это около дюжины раз.

— Нет же, судрь, я не про то, что прежде. Я лишь недавно понял, что после тех ночей на планете иногда в середине рейса становлюсь овладеваем хандрой. Мне тяжело, душно взаперти, внутри нашего скромного, судрь, поселения.

— Обманываешь ты всё, Семён Ефимович, — неожиданно весело сказал Вован. — Начитался где-то чего-то? Словечко новое отыскал? Я тебе вот что поведую, мой друг. Как ты знаешь, в детстве я, ещё когда шёл Великий Ремонт, почти год провёл в интернате на Новом Качканаре, где меня, сударь, лечили от токсикомании. И после ещё несколько раз у родни на Качканаре околачивался. По твоим словам, после года взаперти со мной указанные симптомы должны ещё в большей степени проявиться, так? Ан нет. Ничего не чувствую. Хорошо мне здесь. Посмотри, солнышко как прекрасно печёт? И тебе хорошо, просто барышня от тебя ушла.

Семён не удержался и саданул приятеля по плечу. Прав, подлюка, в точку попал. Никакая это не клаустрофобия, понял гопник. Так, сам себе прикидывается.

— К звёздам всё это, — продолжал монолог Вован, растирая ушибленное плечо. — Но, спешу заверить тебя, у меня есть одно чудесное, сударь, предложение, способное развеять твою печаль и вылечить твою, так скажем, фобию. Собственно, для того я к тебе и пришёл.

— Про что же ты? — Семён оживился и отхлебнул пиво.

— Я договорился, нашёл увлекательную работу, благодаря которой ты сможешь проникнуть в грузовой отсек.

Вован когда-то пытался учиться на суперкарго и потому стоял среди большинства гопников его квартала особняком. Образован он был хуже Семёна. Диплома так и не получил, но до сих пор был приписан не к инженерной, а к грузовой иерархии и гордо носил нашивку Кандидата в Младшие Помощники Экспедитора — самой низшей из подобных должностей. В обычные, продовольственные склады его пропускали, но в главный грузовой отсек путь ему, как и рядовым инженерам, был закрыт.

Семён ещё не предполагал, чем предложение Вована обернётся для него.

Поперхнулся пивом и закашлялся.

— Владимир Герасимович, судрь, в своём ли ты уме⁈ Неужель ты не представляешь, что за наказание нам может светить за незаконное посещение грузового? Я же из касты инженеров, но не экспедиторов, а ты рангом не вышел.

— Уверяю вас, мой друг! Ушатай меня Китай, всё более чем законно. Наше перемещение по грузовому отсеку служба суперкарго будет отслеживать специальными, сударь, устройствами. Более того, нам дадут денег! Идём!

Гопники вышли за калитку дома и отправились по улочке в сторону Перегородки, лузгая семки. Дворовые собаки хрипло лаяли вслед, пару раз по дороге проезжал ржавый мотоцикл с безумным механиком дядей Серёжей, любившим все накопления тратить на драгоценную солярку и наматывать круги по улочкам.

Затем прошли по узкому мостику над трамвайными путями, свернули в тёмный узкий проулок, расположенный между двумя большими складами и закончившийся большой мерцающей голограммой:

Вместо твёрдого знака стоял мягкий. Рядом с голограммой на стенке кто-то написал «Аркадий Степанович — подлец».

Перегородка становилась всё ближе, она нависала стометровой полупрозрачной стеной над посёлком, затеняя местность от солнышка. Это были последние, окраинные кварталы городка, который протянулся трёхкилометровым куском по круглой корме «Тавды». Впереди, за перегородкой был Грузовой Отсек, занимающий две трети корабля. Пятнадцать квадратных километров неизвестности.

Раньше там располагалась заводская территория, где в принтонных бассейнах выращивали и собирали корабли меньших размеров. Семён родился во времена Большого Ремонта, как называли его местные, когда «Тавду» переделывали из станции в грузовое судно. Гопник был за Перегородкой всего пару раз в раннем детстве, и содержимое груза для него, как и для большинства «гражданских», чаще всего оставалось неведомым. В полёте груз тщательно охранялся службой суперкарго, а во время разгрузки и погрузки Перегородка поднималась, смыкаясь с верхом, и закрывала горожанам обзор.

— Если не ошибаюсь, судрь, мы везём лес? Мы же закупили каких-то хитровызвездовных высокоманёвренных востроскруч, — зачем-то спросил Семён, перестав от волнения лузгать семки. Все в посёлке и так знали, что лес, но лишний раз спросить было не лишним.

— Его, голубчик, его. Лес. Впервые. Это в прошлых рейсах мы возили руду, воду и песчаники, а лес везём впервые.

Охранник-матрос, увидев подошедших, поднялся со стула, положил на стул планшет и молча встал поперёк прохода позади голограммы. Он был загоревшим и усатым, его армированная космотельняшка плотно облегала немолодое, но поджарое, как у пса, тело.

— Господин любезный! — воскликнул Вован. — Мы с коллегой прибыли по рекомендации службы суперкарго, помощника экспедитора…

Матрос провёл сканером, рявкнул:

— Ничего не знаю! Не пущу! У приятеля твоего пропуск есть? Нет? И сам ты Кандидат в младшие. Не велено.

Семён приуныл, огорчённо бросил опустевший кулёк на землю и собрался идти, но Вован остановил его, достав из кармана синюю полукруглую мобилу, которая имелась у каждого из гопников.

— Не переживай, мой друг. Сейчас мы сделаем звонок Син Хун Пину, моему непосредственному руководителю. И он проведёт нас в грузовой отсек.

Син Хун Пин оказался худощавым ни то корейцем, ни то китайцем в чине помощника экспедитора. Помэкспедитора в иерархии суперкарго — не самая паршивая должность, ведь до того, чтобы стать помощником, нужно было сначала проработать несколько лет младшим помощником, а перед этим окончить в училище курсы кандидатов в младшие помощники экспедитора, которые Вован, к примеру, провалил. Помэкспедиторов на судне было всего около полусотни. Экспедиторов и старших экспедиторов — пара десятков. Столько же, сколько и менеджеров.

В общем, Син Хун Пин осознавал свою важность. Московский космический он знал хорошо, но резкость в окончаниях и через раз выговариваемая буква «р» казались неприятными. Помощник экспедитора заложил руки за спину и вышагивал перед парнями, по струнке вытянувшимися на крохотной площадке между складом и Перегородкой.

В самом начале инструктажа «Тавду» тряхнуло ещё разок, на этот раз с лёгким продольным ускорением.

— О! Поплыли, — Син Хун Пин слегка испугался и схватился за стенку.

Парни в полголоса хохотнули, экспедитор пропустил это мимо ушей и продолжил.

— Лес по договору — собственность Министерства Тел-лаформирования Великой Бессарабии. Но лесные продукты во время полёта — собственность «Братья Галактионовы Инкорпорейтед», то есть наша. Штат службы супелкарго недоукомплектован. Два грибника на северной стороне сегодня тоже вышли, но их мало. Остальные заняты на разгрузке в доках. Так что всё строго для пополнения запасов белковой пищи. Красные с точками грибы не рвать. Мухоморы. Старые не рвать. Новые рвать. Плотные грибы в пакеты, мягкие — в корзины. Таблица съедобности и определитель в планшетах. Там же карта. Планшеты не терять. Без них сторожевые системы вас не опознают и вырубят. Фауну не трогать. Через четыре-пять часов жду на месте. Принесёте меньше восьми кило — оплаты не будет.

— Любезный господин начальник, а разрешите осведомиться?.. — перебил Сина Вован.

— Чего?

— Что, сударь, за звезданутая фауна там обитает?

— Увидите, — нахмурился китаец. — И не рлугайся. В Кунгуре плохого леса не сделают.

У гопников забрали имущество в ящики, выдали пару планшетов в чехлах, укрепляемых на поясе, пару здоровых пластиковых корзин и прочных пакетов. Вручили два кривых, с короткими лезвиями ножа — парни усмехнулись, ведь раскладную «бабочку» и так носил в кармане каждый уважающий себя гопник.

Наконец, Син Хун Пин позвонил куда-то, запросил пароли, подозвал недовольного усатого матроса. Тот просканировал парней, проверил отсутствие зажигалок и открыл им огромную сдвоенную дверь в Перегородке.

Ветер ударил в лицо. Семён захлебнулся от восторга перед тем, что увидел.

«Тавда» потому и называлась теперь сухогрузом, что занималась перевозками фрагментов суши, предназначенных для терраформирования.

Впереди, чуть ниже уровня посёлка, теряясь в тумане низких искусственных облаков, лежали две тысячи гектар девственного леса. Квадратный кусок выращенной в кунгурских плантациях тайги полтора месяца назад аккуратно срезали лазерными резаками. Вместе с куском почвы и скальной породы его аккуратно, как рассаду в горшок, посадили на стальное дно отсека. Вниз по границам среза из почвы стекали ручейки и водопады воды, скапливавшиеся в лужи на полу отсека и засасывавшиеся насосами обратно наверх. Впереди слышался крик кукушки и шум ветвей могучих сосен и берёз, которые колыхал ветер из гигантских турбин, установленных на боковой стенке отсека. Искусственное солнышко светило с полукруглого купола.

Вырезанный кусок леса казался чем-то вроде пробной версии настоящей, планетарной природы. Чувство чего-то нового и огромного, оказавшегося настолько близко, казалось, что-то переключило в душе Семёна. Словно щёлкнуло что-то, запустив дремаший доселе ген кочевника, и открылась дверь, ведущая из тесной комнаты. Захотелось увидеть планеты, посмотреть новые миры.

Но — только на миг. Потом Семён посмотрел вниз и крепко схватился за поручень.

Между лесом и балкончиком, на который вышли объявившиеся грибники, зияла пропасть глубиной двести и шириной тридцать метров, через которую вниз, к опушке леса, вел канатный мост. Два таких же моста отходили от двух других балкончиков дальше по стене.

— Ну что, пошли? — толкнул Вован в бок приятеля.

— Мне что-то боязно, Владимир Герасимович, — сказал, уворачиваясь, Семён, продолжая цепляться за парапет.

Дверь позади захлопнулась. Китаец, смешно и строго хмурясь, посмотрел в круглый иллюминатор и ушёл куда-то. Отступать стало некуда.

— Да ты не опасайся! Не будь олухом. Звездануться, неужели, сударь, к боязни закрытых пространств в твоей истории болезни надо дописать и, сударь, боязнь высоты? Ушатай меня Китай. Не хочешь, я первым пойду. Главное — не смотреть вниз, в бездну.

Вован пошёл вперёд. Оставаться одному Семёну не захотелось, и он через силу оторвал взгляд от пропасти и зашагал вслед за другом, сначала нерешительно, потом смелее. Ближе к середине мостик начал качаться из стороны в сторону. Семён не удержался и посмотрел вниз, замер, схватившись обеими руками за поручни.

— Не иди же со мной в ногу, — бросил из-за плеча Вован.

— Всё ясно, — сказал Семён. — Вероятно, наблюдается явление, судрь, резонанса.

Преодолев страх, Семён последовал совету друга, качка прекратилась, и путь через пропасть закончился быстрее, чем гопник успел по-настоящему испугаться высоты. Уже через две минуты они вступили на незнакомую почву космического леса. Узкая тропинка вела от опушки в лесную глушь, и друзья зашагали по ней.

Настроение поднялось. Всё в лесу казалось Семёну удивительным: букашки, пение птиц, незнакомые травы. Изредка останавливаясь, Семён разглядывал мох на боку берёзы или незнакомый цветок.

— Ну как? — спросил Вован через десять минут. — Улучшилось настроение от променада? Не захотелось от такого на большую землю?

— Эх, я, не скрою, в восторге, — сказал он, догоняя приятеля. — Но тоскливо, судрь, так тоскливо от мысли, что я не могу преподнести эти лесные цветы своей бывшей барышне.

— Не тоскуй. Былого не вернёшь. Лучше почаще поглядывай вокруг деревьев, где-то здесь уже должны начаться грибные места.

— Ты хотя бы знаешь, как выглядят эти грибы? — спросил Семён.

— Непременно. В Новом Качканаре, когда мы с друзьями сбежали из интерната и пару недель были в бегах, казахский юноша научил меня их собирать. Пару раз я там бывал и в более зрелом возрасте. Не могу понять, ушатай меня Китай, почему ты так ни разу и не побывал в Качканарском лесу? Только на пару часов спускался, по порту пройтись. Мы в детстве, после Ремонта, оттуда не вылезали.

Семён поморщился. Он уже рассказывал про это другу, и ему стыдно было повторять это снова…

— Родственников на Качканаре, как у многих, не имеется. И ты же знаешь моего папашу. Всё боится, что я уйду из «Тавды», как мой брат. Не пускает на планеты надолго. Тем более, неспокойно в этих краях, приграничье.

— Гы, гы, судрь! Папа гулять не пускает!

Пришлось повторно врезать ржущему Вовану в плечо. Стыдно признаваться в этом, но папашин контроль действительно был суров. А ещё стыднее признаваться в том, что никуда, собственно, Семёну уезжать и не хотелось. Ну и что, что он простой сантехник? И так хорошо, под родной крышей, а галактическими проблемами пусть занимаются говорящие головы в новостях.

Хотя странный зуд, тяга к приключениям уже где-то заворочалась глубоко внутри — не то от выпитого пива, не то от вида незнакомых мест.

Вован драться в ответ не стал, растёр ушиб.

— Оставим, сударь, наши препирательства и поищем грибы. Вот, к примеру, первый экземпляр.

Вован наклонился и ловко подрезал ножом-бабочкой спрятавшийся в листве боровик. Семён взял в руки и внимательно изучил его, потом бросил в корзину к другу и принялся искать в листве по соседству. Спустя полминуты в сердцах пнул землю.

— Я их просто не вижу!

— Возможно, стоит включить штуку на планшете, или ознакомиться с инструкцией по поиску грибов, — сказал Вован и, ухмыльнувшись, выудил из листвы в метре от Семёна ещё один гриб.

Семён кивнул, привычно присел на корточки, уткнулся в планшет. После просмотра инструкций понятнее не стало. Навёл локатор на траву — не сработал. Вован тем временем пошагал по окрестным зарослям и нашёл с десяток сыроежек и подосиновиков. Когда он показал добычу коллеге, зависти Семёна не было предела.

— Друг, мне, судрь, неудобно тебя спрашивать об этом, — почесал затылок Семён, — Но что будет в случае, если я наберу меньше? Мне же не дадут причитающийся гонорар.

— Ты предлагаешь мне поделиться? — ухмыльнулся Вован.

— Да, поделить добычу поровну, по-братски. Что думаешь?

Вован насупился.

— Поимей совесть, Семён Ефимович! Я, ушатай меня Китай, вызвал тебя на совместный променад с целью развеять печаль, а не для того, чтобы ты на этом заработал. У тебя и так зарплата больше, чего тебе не хватает? Ну, хорошо, допустим, десятую часть своей добычи я готов отдать…

Семён отложил корзинку, сдвинул кэпку и одёрнул лёгкую куртку, изображая агрессивность. За родные бабки он был готов и с другом подраться.

— Судрь, мало! — воскликнул Семён, начиная злиться. — Иди к звёздам! Я уверен, что заслуживаю большего. Давай же разберёмся. Владимир Герасимович! Предлагаю, судрь, дуэль на кулаках!

Хрустнули костяшки пальцев. Вован драться умел не хуже Семёна, но любил это занятие намного меньше. Он тоже поставил корзинку и схватил друга за плечо, пытаясь утихомирить.

— Погоди! Я считаю, что следует разрешить наш конфликт путём, судрь, переговоров.

Семён не слушал, скинул руку с плеча и медленно пошёл на него, бросив на всякий случай ножик в траву и разминая кулаки. Неизвестно, что бы произошло, если бы в этот момент из глубины леса не послышался стрекочущий звук. Друзья остановились и, на всякий случай, отступили к кустам.

Со стороны дорожки на них летел небольшой, но юркий летательный аппарат с четырьмя винтами. Ловко маневрируя между стволов деревьев над кустами, он неторопливо двигался в сторону гопников. Под винтами торчало дуло странного, весьма зловещего оружия.

Гопники переглянулись, ломанулись в кусты, ломая сучьи и запинаясь о коряги. Стрёкот за спиной преследовал их, но аппарат летел медленнее — устаревшая электроника долго вычисляла траекторию в зарослях. Бежали пару минут, и впереди между деревьев уже стала просвечивать стальная стена грузового отсека за обрывом, как вдруг Вован остановился и поймал Семёна за рукав.

— Стой, мне же говорили! Ушатай меня Китай, у нас же планшеты. Значит, он должен идентифицировать нас, как своих.

Вован снял с пояса планшет и выставил на вытянутых руках вперёд. Семён поспешно последовал примеру коллеги. Коптер приблизился на два метра и замер. Через волнительные пять секунд ожидания на экране планшета загорелась зелёная надпись «Идентификация завершена». Коптер улетел.

— Вот, а ты боялся, — усмехнулся Вован, пряча планшет обратно в чехол.

— Устаревшая, судрь, модель. Нет, чтобы по лицам определять — делов-то, с базами данных свериться. И что за оружие у него?

— Думаю, не смертельное, шокер, парализатор. Идём же, вернёмся к нашим корзинкам. А то заблудимся ещё. Я чую, судрь, что здесь начинаются грибные места.

— Да куда мы денемся с подводной лодки, — вспомнил Семён крылатое изречение деда, и на душе от этого стало одновременно и немного спокойно, и немного тоскливо.

Действительно, куда он денется.

Китайский народ(космические китайцы) — общность людей, объединённых по некоему признаку. Существует несколько трактовок того, как определить принадлежность человека к китайскому народу: – Это люди, проживающие в Секторе Наднебесной (устаревш. «Китайском секторе») и те, у которых есть гражданство Срединной Федерации, Республики Шамбала, Народного Альянса Планет или Тайвань-Тайландского Сопряжения. Численность китайцев таким образом оценивается в сто девяносто миллиардов человек. Относительно того, делает ли человека гражданство в Федерации или Народном Альянсе Планет «китайцем», существуют разные мнения, поскольку сторонники Шамбальской и Тайваньской независимостей не считают свои звёздные системы частью Первого и Второго Китаев.

— Этническое представление Китайской нации включает все четыреста сорок групп, проживающих в Федерации и Объединении Планет, таких как монголы, тибетцы, корейцы, нигерийцы, французы, американцы, бразильцы и т.д., проживающие в Секторе Наднебесной хотя бы с династии Тё (2144 — 2311). Оно также относится и к китайцам за рубежом, в Секторе Московии и Внешней Монголии. – В московском языке китайцев-монголоидов часто называют этническими или «древними китайцами» (…)

См. также:

Тайкун-хуацяо

Китайцы-марсиане

Китайцы в Московской и Суздальской Империях

Китайцы в Уральском Союзе Планет

Поднебесная (гипотеза)

(по материалам Галактопедии)

После восстановительной ванны, обязательной при частых погружениях на гелиображнике, спал Егоров неровно, прерывисто. Ему снился матрос Константиновский, превратившийся в злого коллектора Суздальской Империи и восседавший верхом на огромном гипототеме. Он летел через галактику напрямую к «Тавде», размахивая долговыми актами и постановлениями суда.

Спустя три часа сна и ещё полчаса бессмысленного валяния в кровати, Егоров поднялся. Оделся, съел принесённый местным коком завтрак и решил совершить экскурсию по кораблю, чтобы понять, где ему предстояло жить в ближайшие пару недель.

Гостиничный блок, в котором располагались его апартаменты, соседствовал с рядом магазинов различного характера. Из-за близости к разгрузочным ангарам он являлся чем-то вроде торгового центра для жителей корабля и, одновременно, буферной зоной между отсеками. По сравнению с жилыми отсеками в кормовой, «южной» части корабля, он был совсем крохотным, и Егоров решил начать с него.

Прогулявшись по широкому и высокому коридору, больше напоминавшему переулок, он прошёл мимо пары розничных лавок и заглянул в вездесущий быстропит «Маковкины пироги». За столиками сидела толпа смеявшихся и бурно что-то обсуждавших парней и девушек. Егоров стоял какое-то время, не пытаясь обратить на себя внимания и наблюдая за ними. Он заметил, что выговор матросов немного отличается от говора девушек-инженеров — видимо, во флотской иерархии тут действительно работали приезжие. Среди них оказался старший матрос Константиновский, который, заметив, наконец, Леонида, изменился в лице, отошёл от толпы и спросил:

— Разрешите спросить, как прошёл ваш сон?

— Разрешаю! — улыбнулся Егоров. — Неплохо, но могло бы и лучше. Перелёт, корабельное время, знаете ли… Скоро привыкну. Сколько нам ещё лететь до…?

— До Тюмени? — подсказал матрос. — Ещё двое среднесуток, тут недалеко. Следующие два перелёта, технический до пограничного Орска и дальше, до гиганта — дольше, по пять каждый. Вам успеет наскучить. Если, конечно, вы не рискнёте заняться экстремальным туризмом.

Константиновский махнул рукой в сторону кормы судна. Егоров кивнул.

— Честно говоря, туда и планирую направиться. Вы…

— Проводить? Да, разумеется, я обещал. К тому же, было поручения товарища капитана, — Константиновский виновато отвёл взгляд и потом взглянул на одну из девушек в группе инженеров. — Просто сейчас конец смены и я…

— Нет-нет, не смею задерживать! — замахал руками Егоров. — Я всё понимаю. Не планирую пробыть там долго, просто разведаю обстановку.

Матрос воспрянул духом и посоветовал.

— Будьте осторожны. Планшет и дорогие личные вещи брать не рекомендую. Остановка трамвая в конце улицы. И не забудьте получить местную валюту, распространённую в посёлке. Кредиты там не в ходу. Дань традиции.

— Валюту? Какой такой традиции? — не понял Егоров.

— О, вы не знаете? Лучше всего вам объяснят в ларьке «Дефицит».

Егоров кивнул и вернулся к лавке с соответствующей вывеской. Внутри сидел хмурый юноша в потрёпанной красно-синей куртке и странном головном уборе. На коленях у него лежала древняя цифровая игрушка, в которой нужно было взрывать овец, стреляя по ним лягушками.

Ассортиментом лавка, несмотря на претенциозное название, не блистала. Десяток бутылок крепкого алкоголя средней паршивости, табак, духи и нижнее бельё. Основным же товаром были планшеты и мобильные устройства, вышедшие из употребления тридцать, а то и сорок лет назад. Более всего Леонида удивила огромная коробка, доверху набитая одноразовыми мобильниками «Никель-5», распространёнными на Новом Качканаре, Тугулыме, Гагарке и тому подобных дырах. Рядом висела табличка:

«Курс дня: покупка — 29, продажа — 33 союзных кредитов»

— Добрый день! — обратился к продавцу Егоров. — Не подскажите, почём у вас местная валюта? Мне сказали, что она необходима в посёлке.

Продавец наконец-то обратил внимание на посетителя, поморщившись, отложил игру и привстал, поправив кепку.

— И вам, судрь, доброго здоровья. Вы с какой целью интересуетесь?

— Ну… Я буду находиться на судне ещё несколько недель, и, думаю, мне нужно будет чем-то платить.

— Платить… Платить мне или кому из торговцев вам, судрь, как гостю иноземному, будет сподручнее союзными кредитами. А с обитателями посёлка, скажем, вы сможете вступать только весьма в своеобразные экономические отношения. Решительно не понимаю, судрь, зачем вам туда нужно. Без, так сказать, централизованной экскурсии.

Речь продавца, который, несомненно, оказался аборигеном, была чересчур витиеватой и изобиловала не вполне цензурными старинными междометиями.

— Какие именно отношения?

— Своеобразные. В посёлке повсеместно используется бартер. Но вам чаще придётся отдавать, чем брать. Таковы наши непоколебимые, судрь, вековые традиции!

Звучало весьма странно, особенно про «отдавать», но Егоров не унимался.

— Если бартер, то что является валютой?

— Мобилы, — продавец кивнул в сторону коробки. — Есть ещё пиво и семки, но это, судрь, не ко мне, это в посёлке. Нынешний курс мобилы к союзным вы, судрь, можете лицезреть на табличке.

Егоров пораскинул мозгами и достал расчетную карту. Поднёс к глазу.

— Пожалуй, дайте четыре… нет, три мобилы.

— Не маловато?

— Я же смогу их в случае чего обменять на, как вы говорите, пиво?

— Всенепременно, — кивнул продавец, почему-то хитро улыбнувшись.

Затем снял с карточки сумму за три мобилы, сунул руку в корзину и протянул валюту Егорову. Тот машинально поблагодарил и уже направлялся к выходу, когда продавец бросил ему в догонку.

— Лучше, судрь, рассуйте по разным карманам. Мало ли чего.

На кошельке осталось двадцать восемь тысяч с копейками.

Поэт кивнул, чувствуя лёгкое волнение после общения с первым настоящим аборигеном, и направился вперёд по улице, где, если верить Константиновскому, была остановка трамвая.

Больше всего в посёлке Леонида как потенциальный источник заработка интересовал киноклуб «Заводчанин». За карьеру поэта ему приходилось работать в совершенно разной среде — от высоколобых эстетов из имперских научных сообществ до каторжников Нового Качканара. С народностью гопников он знаком не был, но предполагал, что по повадкам они мало чем отличаются от других традиционных обитателей космических станций — казаков, цыган, неформалов, чукчей, пастафарианцев, веганов и тому подобных малых народностей.

Очень скоро он понял, что отсутствие подготовки стало роковой ошибкой.

Остановка загадочного трамвая представляла собой открытую платформу с двумя косыми лавками. Позади полоски блестящих рельсов до самого корабельного неба простиралась полупрозрачная стена, через которую светило солнышко. Егоров задрал голову — высота перегородки между частями корабля казалась колоссальной, он оценил её на глаз в районе полукилометра, а солнце находилось и того выше.

Егоров сел на скамейку и услышал позади женские голоса — к платформе подошли две женщины, несущие полные сумки, судя по возрасту — мать и дочь. Они встали неподалёку и принялись обсуждать что-то на своём странном диалекте. Егоров пригляделся к их внешности взглядом этнографа-любителя. Аборигенки оказались ярко, безвкусно накрашенные, с вульгарно-глубокими декольте в дешёвых казанских «топиках». Обсуждали они пьянство соседей, случаи воровства, а речь их наполняли бранные выражения из середины прошлого века. Их челюсти прямо во время разговора совершали непроизвольные жевательные движения, и Егоров решил, что это что-то вроде наследственной нервной болезни.

— Любезный судрь, есть чё? — послышалось сзади.

Рядом стоял худой старичок в костюме инженера.

— В смысле? — не понял вопроса Егоров. — Я не понимаю диалекта.

— Телефона позвонить, мелочи?

— А! — Егоров с трудом вспомнил значение древнего слова «телефон», и, сопоставив его с рекомендациями продавца в лавке, смекнул: как раз самое время, чтобы произвести загадочный местный ритуал. — Вам нужно вот это?

Егоров достал из кармана одну из купленных мобил. Абориген тут же выхватил её из рук поэта, отвернулся и отошёл в противоположный конец платформы, поднеся к уху и изображая, что разговаривает. Леонид сообразил, что упомянутый ритуал — мелкое воровство — и было данью традиций. Подумалось, что в другой ситуации захотелось бы врезать незнакомцу, но поглядев на тщедушного старика, Егоров воспринял произошедшее как акт подаяния.

Этнографические наблюдения вскоре пришлось прекратить — из-за плавного поворота послышался гул, и по монорельсу к платформе подкатил трамвайный вагончик. Салон показался снаружи совсем небольшим, но внутри Егоров насчитал шесть рядов сидений по четыре места.

Аборигенши зашли следом и сели на заднее сиденье. Трамвай отчалил от перрона и неторопливо поехал вперёд в узком туннеле между стенок отсека. На переднем стекле отображалась трёхмерная карта маршрута. Трамвай шёл по кругу от командной, северной части корабля, против часовой стрелки. Маршрут пролегал вдоль западной стенки грузового отсека и вниз, на капитальный уровень «южной» кормы. В грузовом отсеке, за полупрозначной перегородкой, виднелось что-то зелёное, и Егоров наконец-то понял, какой лес имел в виду Артемьев. Поэт и раньше слышал о таких грузоперевозках при терраформировании, но сталкивался с этим впервые.

Трамвай свернул на развилке по ветке, уходящей под наклоном вниз, на первый уровень. За окном пробежали казармы-общежития матросов и начались первые жилые кварталы «Тавды». Мимо поэта помчались заборы из ржавых кусков внутренней обшивки, грязные стены с окнами, во многих из которых не было стёкол. Непонятно зачем поставленные заборы с написанными под ними старыми ругательствами. Наконец, купольное солнышко осталось позади, над грузовым отсеком, и система зеркал проецировала его на тесные переулки между «домами». Втиснутые между полом и потолком на высоте сорока метров, дома напоминали квадратные термитники цвета «металлик». Тусклый свет потолочных зеркал освещал лишь самые оживлённые перекрёстки, на которых в странных позах, согнувшись, сидели мужчины от тридцати и старше. В остальных местах для освещения применялись странные грушевидные лампы, свисающие с потолков. Роботов, боди-модификантов и китайцев — универсальных мерил современности любого посёлка — видно не было. Зато парами и в одиночку прогуливались одетые в тусклые куртки пенсионеры.

Проехав метров триста вглубь жилого отсека, трамвай остановился на следующей остановке. Старичок, отобравший первую мобилу Леонида, вышел, а вместо него в салон завалилась толпа из трёх десятков человек всех возрастов. Егорову это показалось странным: ведь салон рассчитывался всего на двадцать с небольшим пассажиров, почему бы не дождаться следующего? Слово «давка» Леонид, житель комфортных столиц, слышал раньше, но вспомнил с трудом — находилось оно в предпоследнем томе личного лексикона по употребляемости. На соседнее с Егоровым сиденье уселся юноша лет восемнадцати, тут же принявшийся лузгать семки и сорить вокруг. Спустя минуту бабулька, нависшая над юношей, проворчала:

— Уступите место, ирод. Эх, молодёжь, совсем старых не уважает.

Паренёк тут же соскочил, и бабулька хлопнулась рядом с поэтом, грубовато сдвинув его ближе к окну. Егоров решился спросить её:

— Простите, не подскажете, а где улица Космолётчиков?

— А вы, судрь, не местный, что ли? — спросила в ответ старуха.

Егоров решил, что неплохо бы прорекламировать своё будущее выступление:

— Я космический поэт. Прибыл к вам на гастроли. Мне нужно попасть в киноклуб.

— Ах, поэт! — воскликнула бабулька и почему-то рассмеялась. В салоне послышалась ещё пара смешков. — Поэмы! Выходите, судрь поэт, через одну остановку.

Егоров снова уставился в окно и попытался сравнить пейзажи с чем-то уже виденным ранее в жизни. «Тавда» не была самым старым космическим судном, которое ему случалось видеть, однажды ему пришлось выступать на цыганской орбитальной станции «Ромул-2480». Цыгане обитали внутри станции в самодельных шатрах и кибитках, занимавших десяток вертикальных уровней. Несмотря на преклонный возраст, орбитальная станция показалась ему тогда ухоженной и чистой, хозяева-бароны регулярно проводили ремонт, а цветастые шатры и наряды жителей не давали глазу заскучать.

Здесь же, в «Тавде», капитальный ремонт жилого сектора, похоже, не делали ни разу за два века существования корабля. Обстановка всё больше напоминала окраины старых районов в спальных агломерациях космических городов — безликие жилые блоки, функциональность и дешевизна. Егорову были по душе простота и технический минимализм, но нрав жителей казался всё более странным.

В голове у Леонида родилась строка, способная стать линейным короткостишием:

Драться в такой тесноте — очень неудобно. Для начала Егоров оттолкнул локтём и с размаху наступил на ногу стоящему рядом парню. Тот зашипел от боли, уставился сверкающими глазами в Леонида и полез свободной рукой к себе в карман.

Что-то сверкнуло под тусклыми светодиодами трамвая. Егоров разглядел маленький нож-бабочку. Незнакомец не торопился применить оружие. Скорее всего, он был лишь псом из местной стаи, демонстрировавшим свои клыки. Егоров схватил парня за запястье, вывернул руку и опёрся плечом на девушку, чтобы не потерять равновесие. Девушка завопила, не то от боли, не то от испуга.

— С-судрь! — зашипел нападавший.

Только бы не поранить окружающих, подумал Егоров. Народ расступился. В глазах у многих загорелся огонёк азарта, как у гиен, ожидающих увидеть зрелищную драку.

Егоров замахнулся, чтобы врезать юнцу, но драки не случилось. В момент, когда Егоров уже готовился основательно дать по морде своему обидчику, с первых сидений привстал пожилой мужчина лет в форме лейтенанта. В вагоне прогремел его зычный баритон:

— Рекомендовал бы вам, други мои, вернуть награбленное товарищу поэту. Пару часов назад я видел его выходящим из покоев капитана. Он и вправду офицер.

Народ замолчал. Егоров отпустил руку. Нож в руке соседнего парня исчез. Через пару секунд двери трамвая открылись, и толпа вынесла его на платформу. Воришка незаметно выбросил мобилу из кармана и пошёл дальше.

Похоже, имя капитана для гопников что-то значило, и они испугались. Егоров подобрал брошенную мобилу и догнал своего спасителя.

— Во-первых, спасибо за помощь, а, во-вторых, не подскажите, где у вас… киноклуб «Заводчанин». Мне по поводу выступления.

Инженер вызвал голографическую карту на браслете, прочертил пальцем маршрут, затем махнул рукой в сторону улиц.

— Вон тот блок за вторым переулком. Только там уже, наверное, никого из руководства нет. Начальство до обеда функционирует.

Блок киноклуба стоял на перекрёстке, занимая целый мини-квартал в пару десятков метров шириной. По форме он напоминал полукуб, втиснутый между высоким потолком, полом и четырьмя переулками. Заметный на фоне остальных блоков фасад и фронтоны украшали примитивные круглые колонны и плоские статуи рабочих, полукруглые окна были намного выше привычных, а в крохотном палисаднике у входа росли кусты крыжовника, подсвечиваемые яркими лампами дневного света. Там же, у входа, висели бумажно-голографические афиши двух фильмов: старая документалка «Хронология Новоуральской Войны» и неизвестный Егорову «Качканар. Пить, не старея».

— К Ефиму Савельевичу, стало быть? Скоморохову? –кассирша в окне на входе тыкнула пальцем «в небо». — Так он уже отбыл… туда.

— Что?… Умер⁈ — испугался Егоров.

— Да нет, почему! Наверх он отбыл. Он на втором уровне живёт, на Агротехнической, пятнадцать. Лифт через два квартала!

Ему уже начинало надоедать мотаться по посёлку, но отступать было некуда. При всей своей скромности и бедноте, поэт любил достигать своих целей. Отправился к лифту. Под ногами хрустела шелуха от семечек, слегка сдуваемая верховыми системами вентиляции.

— Судрь, есть чо? Эй, ой! Господин-товарищ, обождите, почто вы так быстро?

Егоров раздражённо махнул рукой в сторону направившихся на него гопников, вытащил вторую мобилу и бросил на покрытый шелухой пол. Спустя мгновение, позади послышались брань и звуки потасовки.

В мрачный и грязный лифт, больше похожий на небольшой паром, вместе с ним зашли несколько пенсионерок с тележками и пара прилично одетых человек, муж с женой. Их облик напоминал стиль богатых плантаторов прошлых веков с далёких центральных планет вроде Дубны или Невы. В руках они держали пустые корзинки.

— Вы поэт? — спросил Леонида женщина, слегка качнув роскошной причёской.

— Да, а как вы догадались? — спросил Егоров, приосанившись.

— Слухи разносятся моментально, — незнакомец пожал руку Егорову. — Заместитель суперкарго Аристарх Кузовенко. А это моя супруга, Маргарита. За овощами едем, знаете, из теплицы лучше, чем привозные.

Егоров прикинул иерархию и понял, что собеседник в десятке высших должностных чинов корабля. Должность заместителя суперкарго соответствовала званию капитана третьего ранга. Не сказать, что слишком высокая, но сравнимая с должностью капитана-лейтенанта.

— Очень приятно, — отозвался Егоров.

— Взаимно. Поэты — нечастые гости на нашей ржавой консервной банке. Вы намерены провести здесь концерт?

— Да, хотелось бы. Сейчас вот отправился на поиски Ефима Скоморохова, говорят, он мне поможет.

— О, старина Ефим. Будьте бдительны, он весьма словоохотлив. А в киноклубе можно было бы выступить, я бы с удовольствием посетил выступление.

Лифт поднимался наверх медленно, минуты две. Когда мутные полупрозрачные створки открылись, свет ударил в глаза — солнце здесь светило намного ярче. Вместе со светом пришли запахи — давно позабытые ароматы села, смешавшиеся с металлической вонью старых конструкций. Вокруг лифта росла трава, а совсем рядом высился кривой забор чьей-то усадьбы.

Аристарх указал Егорову направление и попрощался, и поэт зашагал по частным кварталам. После трамвая и встречи с гопниками Егоров испытывал лёгкий дискомфорт, но драться не пришлось. Вспомнил полезный совет о том, что диким животным не следует смотреть в глаза, и ему удалось пройти незамеченным мимо нескольких сельских компаний. Вид зелени и небольших домиков даже несколько поднял настроение.

Наконец, Егоров качнул ветхую дверь калитки дома по адресу Агротехническая, пятнадцать, и прошёл в огород.

Внутри, вокруг приземистого длинного барака с двумя подъездами, царило буйство зелёных красок. Знаток агрономии разглядел бы здесь огромные лопухи кустов тыквы и кабачка, побеги огурцов, грядку с горохом и пару мультиплодовых яблонь. У фасада желтели побеги хмеля, карабкающиеся по перилам куда-то наверх.

Над первым подъездом, деревянным, со стёртыми ступеньками, висела рукописная кривая табличка с незнакомыми фамилиями, но Егоров решил не сдаваться и прошагал к следующему. Интуиция не обманула — над дверью красовалась надпись: «Кв. 3 — Скомороховы, кв.4 — Шкодины». Егоров уже собрался стучать, как дверь отворилась и на порог вышла полноватая женщина в грязном переднике: Она хмурилась и угрожающе держала половник в руке, но увидев странную внешность поэта, спросила:

— Чего хотели, господин хороший? Огурчиков зашли покушать?

— Мне к Ефиму Скоморохову, по поводу выступления. Я космический поэт.

— Фима-а! — рявкнула дама в сторону дома. — К тебе гости! Проходите пока в кухню.

Его повели по коридорам мимо открытых дверей. Квартирка показалась не такой уж тесной, но бедно обставленной. В обстановке царствовал так называемый уральский стиль — старина, дешевизна, экономность, перемешанная с чуточкой провинциального мещанства. Мебель либо доживала свой второй век, либо была грубоватой, самодельной. В прихожей на стенах вместо обоев висели плакаты старинных качканарских шансонье. Никаких современных приборов — интеллектуальных гарнитуров, автоплит, роботов-уборщиков, принятых в Суздальской Империи, тут не обнаруживалось. Да и вообще приборов было немного — вычурный светильник, бессарабский плеер с мультфильмами и пыльный кухонный комбайн-синтезатор модели позапрошлого века. Не замечалось даже привычного в частных домах принтера-трёхмерника.

Зато целый угол кухни, куда привела его хозяйка, занимал хитрый прибор с кучей трубок, в котором Егоров увидел детали от кислородных компрессоров, блок охлаждения от станционного кибер-уборщика и большую надтреснутую колбу-ведро для переноса дефлюцината, стиснутого, вероятно, с чьей-то яхты. Всё устройство вибрировало, бурлило, гудело и испускало странные запахи. Егоров вглядывался в строение прибора, и у поэта прямо-таки зазудило внутри любопытство — он никогда не видел ничего подобного и не мог догадаться о предназначении.

Хозяин дома неторопливо вошёл на кухню, почёсывая подмышку. Это был коренастый усатый мужик с пролысиной и выпученными рыбьими глазами, чуть постарше Леонида. На его пузе красовалась рваная и, по-видимому, этническая майка, а штаны на ногах странно провисали в коленях.

— Добрый день, уважаемый, — пожал он руку Егорову. — Ефим Савельевич. Инженер, директор киноклуба «Заводчанин». Извиняюсь, что в домашнем.

— Леонид, — коротко представился Егоров. — Поэт.

Отчество своё он предпочёл скрыть. Судя по паузе, Ефима Савельевича это немного насторожило — традиции заставляли обращаться друг к другу по имени и отчеству, но хозяин не стал сходу ввязываться в спор о нормах этикета.

— Рассказывайте, что вас сюда привело?

— Мне вас порекомендовали в командном отсеке, — сказал Егоров, и Ефим Савельевич тут же расплылся в довольной улыбке. — Сказали, что вы можете организовать моё выступление.

Упоминание командного отсека возымело действие.

— Могу, отчего бы нет, — Ефим Савельевич покрутил усы. — Ну-ка, прочитайте что-нибудь?

— Без поэтизатора это будет не то. Но попробую. Серьёзное или не серьёзное?

— Давайте что-нибудь позитивнее. Как никак, вечернее время.

Егоров на миг задумался, затем выудил первое пришедшее на ум, прокашлялся и прочёл:

— … Вот мой дед, к примеру, был кинологом, — рассказывал Семён Скоморохов.

Они шли в глубины леса уже больше часа. Корзинка Вована наполнилась до краёв, Семён же нашёл всего пять грибов, но и этому был весьма рад.

— Востроскручером, ты как-то упоминал, — кивнул Вован. — Кажется, я смутно помню его фото. Или даже видео.

— Да, мой друг, космокинологом. Мне было шесть лет, когда он без вести пропал, а ваша семья только переехала.

— Получается, твой дед ловил востроскруч для первого фрегата, этого, судрь, «Павлика Морозова»?

— Отнюдь, не для него! Дед родился через сорок лет после первого спуска, а первых востроскруч привозили из питомников. Потом «Тавду» отправили на стражу этих…

— Границ?

— Да нет же, рубежей Новоуральской Конфедерации, а там, как известно, питомников нет.

Вован наклонился и срезал очередной гриб.

— Твой батенька историк, не удивительно, что ты так хорошо всё это знаешь.

— Отнюдь, он мне мало про это рассказывал, у них с дедушкой были серьёзные разногласия на тему воспитания меня и брата. Почти всё, что я знаю о нём, я почерпнул из переписки и домашних архивов. Отец пересказывал только одну историю про дедушку — про то, как он с коллегами по группе на спор пытались поймать красно-полосатую востроскручу. Как известно, дикие востроскручи…

— Прости великодушно, но я тебя перебью. Красно-полосатую? Судрь, в своём ли они уме были, это же в самые быстрые из волчков в трёхмерной среде! К тому же плохо влияют на электронику и самочувствие.

Семён немного обиделся за деда, но в запале рассказа решил не наезжать на коллегу:

— Они были, это, молоды, судрь! По тогдашним слухам, оседлать красно-полосатых удавалось только китайцам во Внутренней Монголии. Мой дедушка же только закончил курсы востроскручера на орбите Исети и вернулся на «Тавду», где его зачислили зверотехником. Нраву дедушка был буйного, и помощник инженера решил с ним поспорить, заключив пари на свидание с барышней.

— И что же? Поймал? Чем, интересно? Старым сачком?

— Чтобы поймать востроскручу, судрь, используют, судрь, обычный челнок-упряжку! Только родную востроскручу через радио-упряжь отправляют гулять где-нибудь, или гравитацию блюсти. Чтобы не отпугивала от своей территории. Потом приоткрывают упряжь и манят дикую, судрь, особь плутонием или радием, как лошадь сахарком. Очень, судрь, на гамма-излучение они падкие!

Сравнение про сахар Семён взял не с потолка. Лошадь, точнее, старая кляча, водилась у старика Фомича в дальнем углу жилого сектора.

— Слышал об этом, — соврал Вован и метнулся к замеченному боровику, но Семён опередил его.

Пару секунд друзья молча боролись в гляделки, после чего гриб всё же отправился в кузовок Вована. Семён продолжал:

— Во флоте у нас тогда находилось, если не путаю, уже семь фрегатов, два десятка шхун, а на поддержку пришёл крейсер «Инженер Номоконов». Это была соседняя с Уфой пустая звезда, не помню название. Красный карлик с двумя газовыми. Наш флот, судрь, растянулся по орбите вокруг второго гиганта, где красно-полосатых в изобилии. Вот поймаются они на радиоактивную приманку-упряжь. А после того, как попались, их нужно, судрь, объездить и пересадить в клетку…

— И накормить галлочикой? Космической курицей?

Семён приостановил рассказ и стал рассматривать красные ягоды.

— Не думаю. Некоторое время их нужно держать голодными и сидеть рядом, чтобы привыкли к твоему характеру. Они же, судрь, на расстоянии чуют. Как считаешь, коллега, эти ягоды съедобны?

Вован почесал затылок:

— Поскольку нам рекомендовали собирать грибы, а про ягоды ничего не говорили, полагаю, их лучше не трогать.

Они начали спускаться в пологую впадину, поросшую кустарником. На их пути встала металлическая сетка, натянутая на колышках и местами поваленная.

— Смотри, тут заборчик, — обратил внимание Семён.

— Это да, такие делают для, судрь, обустройства лагерей на Кунгуре. Син Хун Пень что-то бормотал про это. Говорил, что лучше туда не лезть.

— Но мы, конечно же, залезем!

— Разумеется, — сказал Вован и перешагнул через ограду. — Так что дальше про твоего дедушку?

— Они отчалили из челночного ангара и поплыли на ракетной тяге в магнитосферу гиганта. Потом разминулись, отцепили упряжи, легли в орбитальный дрейф и стали приманивать. Часа три они крутились по орбите с промежутком в пятьсот километров, и, наконец, к челноку дедушки подлетела красно-полосатая. Долго кружила вокруг приманки и села на неё дном. Радиоактивная ловушка, судрь, сработала и упряжь — раз! — сомкнулась вокруг твёрдого света. Это у них что-то вроде плавника. Но красно-полосатые, как ты уже упомянул, весьма хитры и плохо влияют на психику. Тем более, эти… как же у них…

— Вожаки?

— Не, вот, вспомнил же! Доминирующие псевдо-самцы.

Семён устал и присел на пригорок, достал семок из кармана. Вован присел рядом и тоже полез в карман.

— Слушай, друг, а достану-ка я планшет — мне захотелось взглянуть на красно-полосатых.

Изображение на планшете после включения замирало и периодически пропадало. Вован недоумённо хмыкнул, поднялся чуть выше на пригорок, и перебои в связи исчезли.

— Дедушка мой, судрь, — продолжал Семён, — был не робкого десятка, но и он перепугался. Ещё бы, судрь, не перепугаться, когда тебя, лёгшего в дрейф на неуправляемом судёнышке, начинает с шестикратными перегрузками мотать по космосу около газового гиганта! А потом и вовсе началось пси-излучение, дедушка впал в ступор и несколько минут не смел пошевелиться. Бредилось всякое ему.

Вован пару секунд вглядывался в планшет, потом спустился с пригорка ниже, к Семёну.

— Смотри же, судрь, видео с нападением красно-полосатых на корабль…

Он протянул планшет другу, но картинка на нём задрожала и застыла.

— Судрь! Вот же дурацкое устройство.

Семён поправил кепку, достал свой планшет, и оказалось, что тот тоже не работает.

— Ей богу, попахивает чертовщиной, друг мой, — сказал Вован. — Такое чувство, что рядом кроется сильный источник, судрь, излучения.

Они огляделись. Гопники стояли на склоне оврага, спускающегося вниз к небольшому ручью, слегка обмелевшему за время перевозки суши. Семён спустился вниз по склону оврага и увидел заросли камыша, покрывающие небольшую заводь.

— Судрь, что это за чухня⁈ — сказал Семён, указывая вниз.

— Сие камыш, судрь. Или рогоз. Путаю их.

— Да нет же, это я и так по фильмам и игрушкам знаю. Вот, смотри.

В густой болотной траве в заводи виднелась прореха размерами метр на метр. Вован подошёл поближе, наклонился и вслед за Семёном раздвинул камыши.

Внизу бултыхалось что-то покрытое лёгкой дымкой странного тумана. Сквозь туман проглядывало полупрозрачное, похожее на кисель с радужной нефтяной плёнкой нутро. Изнутри светило что-то, похожее на отражение солнца.

— Похоже на чайный гриб. Такие в больших банках размножают.

Вован посмотрел наверх. Потом вниз. Потом на Семёна.

— Слушай, что за… Это, судрь, не наше солнце. Не тавдинское.

Семён подвинул друга, присел рядом с водой, протянул руку и разогнал туман. Солнце на дне странного создания светило словно через зеркальную линзу, отражаясь от нижней стенки на глубине в полтора метра.

— Не надо, Семён! — Вован потянул друга за рукав. — Вдруг оно тебя, это самое, скушает?

Друг не слушал его, словно находясь в каком-то странном оцепенении. Медленно он засунул руку в студенистый кисель. Руку стало приятно жечь и пощипывать. Семён закрыл глаза. Сознание словно расщепилось. Одна часть Семёна осталась в лесу, у таинственного объекта в заводи, а вторая понеслась по четвёртому измерению. Он увидел со стороны овальную каплю с тонким хвостом, окружавшая летящую в подпространстве «Тавду». Тоненькая ниточка потянулась сквозь дно грузового отсека куда-то вниз, ещё глубже и глубже, мимо замелькали планктонные облака дефлюцината, какие-то исполинские подземные туманности, а веточки бездомных астероидов и стволы далёких звёзд замелькали перед глазами Семёна. Он видел такое и ранее — в фильмах, в экранах с внешних камер и нейтринных локаторов при погружениях в кабинетах у офицеров. Но на этот раз полёт сквозь четвёртое измерение начался настолько быстро, словно кто-то позвал его и потащил через чащу тёмного леса.

Внезапно всё видение прервалось, его кто-то схватил за шиворот и выдернул из глубины. Семён не заметил, как окунулся в странную плёнку по пояс. Лицо, руки и шею сильно жгло как от горячего пара, и сквозь накатившую боль он лишь через пару секунд понял, что кричит Вован, оставшийся уже далеко впереди.

— Бежим! Там! Семён!

Пара глаз сверкнула в зарослях на противоположной стороне ручья. В раздражённых глазах Семёна же брызнули слёзы, он услышал звериный рык и без оглядки ломанулся вперёд, через кусты. Ветки больно щёлкали по ошпаренному лицу, он оступился, подвернув ногу, но продолжал бежать, вслед за мелькающей спиной Вована. На миг обернулся и тут же ускорил бег.

Саблезубый тигр преследовал тавдинских гопников, перепрыгивая через препятствия на лесной тропе. Пятнистый зверь походил на коротконогого кота, который играет с мышкой — он двигался неторопливо, косолапо. Длина клыков показалась Семёну сравнимой с ладонью.

Поваленная сетка ограды пролетела под ногами так быстро, что Семён не успел испугаться. В голове вместе с пульсом застучало одно — не запнуться, только бы не запнуться. Семён бежал, бежал, что есть мочи, не считая шагов и минут, пока наконец едва не сбил с ног остановившегося отдышаться Вована.

Они оглянулись. Зверя видно не было.

— Что это, судрь, что это? — пробормотал Вован.

Лицо Вована, более пугливого, чем Семён, казалось, побелело от страха.

— Зверь, судрь. Предположительно, судрь, кунгурский махайрод.

— Фауна, эпическая сила. Ушатай меня Китай.

Семён ещё раз вгляделся в заросли.

— Оторвались, вроде бы? Примем, судрь, каноническую позу.

Они присели на корточки.

— Вроде бы, судрь, оторвались, — повторил Вован. — Не преследует. Но что это, судрь, за звёздная…

— Ну её к звёздам. Ты почему, судрь, меня оттуда не вытащил? Я даже не заметил, как оказался в этой, судрь, хитровызвездовной штуке. Оно меня… Как те востроскручи. По сознанию давануло.

Вован впервые взглянул на лицо друга.

— Ба, да ты весь, Семён Ефимович, бордовый!

— Всё лицо горит и чешется. Говорю же, почему не вытащил⁈

— Космическая, сударь, вещь. Пси-излучает. Вот это вот точно, сударь, совершенно звёздная штука, — Вован сплюнул. — Тоже, своего рода, гриб. Я сам на берегу сидел как в этом, судрь, трансе, как под алкогольным опьянением. Гляжу, ты руку засунул, потом по локоть, потом с берега в воду сошёл, и через минуту уже по плечи в этом киселе. А я сижу, всё вижу, но, думаю, как будто так оно и надо. И меня самого тоже туда немного потянуло. Оно тебя, судрь, что, съесть хотело?

Семён прокрутил в голове то, что видел во время своего короткого погружения.

— Не только. Непонятно. Я видел, как провалился в четвёртое пространство и куда-то полетел. Как, судрь, в рубке корабля. Только быстрее. Меня несло куда-то.

— Хочешь сказать, судрь, это перемещатель? Или как там пишут, телепортал?

— Телепортатор. Или портал.

— Но их же не существует? В школе говорили. Невозможно. И в училище. Может, галлюцинации?

— Ты училище закончил? — спросил Семён. — Вот то-то и оно. В училище чего только не говорят. Получается, телепортировать куда-то она меня захотела. Только вот куда?

Вован почесал затылок. Семён продолжал рассуждать.

— Может, и тигр там не спроста? Может они в этом… в сговоре, или как там у зверей, я читал… В симбиозе? Один другого охраняет, или пищу приманивает?

— Ты бы, дружище, помалкивал про это всё. Может — это какая-нибудь тайна особой важности. Узнают — и мысли сканировать велят. Или того хуже — какую-нибудь штуку в голову имплантируют, чтобы забыл. Я наслушался про такое, когда лечился от токсикомании.

Семён кивнул:

— Да, я тоже подумал, что не стоит распространяться. Получается, это наш секрет будет.

— Что делать будем? Корзинки посеяли…

— Планшет! — Семён хлопнул себя по чехлу на поясе. — Там оставил!

— Мой при мне, — Вован рассеяно посмотрел на руки. — Я даже не заметил, что всё это время держал его.

— Судрь, вот звезда! Ваш Син Хунь Пень меня востроскручам скормит! Что делать⁈

Вован хохотнул.

— Ну ты даёшь! В тот плавучий гриб заглянуть не побоялся, от зверюги спасся бегством, а моего любезного начальника боишься пуще остальных! Не опасайся, сошлёмся на, судрь, форс-мажорные обстоятельства. Смотри, а вон и наша тропа. Кажется, по ней мы и шли.

По солнцу и видневшейся вдали Перегородке друзьям удалось сориентироваться и найти правильное направление. Более того, до самого выхода в пакет набралось с килограмма полтора подосиновиков. Наконец, Семён с Вованом подошли к краю обрыва, за которым виднелся шлюз в родной посёлок. Теперь навесная лестница шла над обрывом вверх и казалась оттого ещё более неустойчивой и угрожающей.

— Держи же планшет с пакетом, я первый пойду, — сказал Вован и сделал первый шаг на лестницу.

Через шум работающих насосов внизу Семён не услышал звук приближающегося коптера.

— Стой! — крикнул он.

Его друг дёрнулся было обратно, но коптер завис прямо между ним и Семёном, и Вован замер на мостике в метре от его начала.

Семён выставил планшет вперёд. Коптер выставил дуло, пару секунд покачался вверх-вниз, затем на экране планшета высветилась надпись «Идентификация завершена». Потом повернулся к Вовану.

— Вот глупец, судрь! — гопник начал махать руками. — Устаревшая модель. Это же мой планшет! А у меня-то планшета нет! Эй! Проваливай! Иди к звёздам!

— Не двигайся! — крикнул Семён. — Может, он только на движения реагирует.

Это не помогло. Вован мертвенной хваткой вцепился в перила, а коптер принялся сканировать его, выполняя свой танец, затем прозвучала сирена.

— Обнаружен нарушитель. Обнаружен нарушитель, — заверещал коптер, ему тихим эхом отозвался динамик на шлюзе Перегородки.

Вован дёрнулся наверх, но на этот раз коптер оказался проворнее. Сначала две тонкие нити выстрелили в спину убегавшему гопнику, и Семён услышал стрёкот разряда шокера. Вован упал на мостик, корчась от судорог — благо, перила не позволили ему провалиться вниз. Затем из дула коптера вылетел и впился в шею Вовану крохотный дротик.

Коптер улетел. Семён подбежал к другу.

— Эй, Владимир Герасимович! Вован! Ты живой⁈

— Угу… Засыпаю, судрь… Снотворное, ушатай меня Китай. Ты мне это, про деда не рассказал. Не забудь…

Его вырубило. Семён попытался тащить его волоком, но в одиночку это плохо получалось. К счастью, спустя полминуты створки шлюза на балконе отварились, и оттуда вышли Син Хунь Пин и матрос.

— Эй! — крикнул китаец. — Что там в у вас?

— Владимир Герасимович прилечь изволил! — отозвался Семён. — Его коптер вырубил. Меня чуть не съели, ещё за нами тигр саблезубый летел.

Матрос неторопливо отправился на мостик, чтобы помочь дотащить Вована.

— Как коптер? — удивился китаец. — А что планшеты?

— У нас один остался. Второй мы потеряли, когда спасались бегством от тигра. И корзинки. Зато — вот! — Семён подобрал и показал мешок. — Подо… подосиновиков нашли.

Мешочек с подосиновиками ситуацию не спас.

— Ясно, — насупился китаец. — Выговор вам обоим. И штрафы. И больше вы у меня в грузовой отсек не попадёте. До конца жизни. Моей или вашей.

Семён недолго стоял над обмягшем телом друга. Затем раздосадованно бросил пакет на мостик, дождался вызванных медиков. Расписался под штрафом у матроса и отправился домой.

Покидая отсек, Семён оглянулся назад. Чувство, что он не закончил какое-то огромное, только что начатое дело, не пропадало. Бой в душе между ленью и жаждой приключений вступил в новую фазу.

ОСЕНЬ

— … В общем, мотало моего батюшку по всей округе, и начал его волчок уже тащить на поверхность красного гиганта. Мой папаша решает сдаться, отцепить радиоактивную ловушку — но не получается, механика не работает, всё заклинило. Всё, думает, звезданётся сейчас на гигант, сгорит, расплющится в атмосфере. Папашин соперник за этим всем наблюдает, решает, что дело швах, но сам помочь не рискует.

Ефим Скоморохов, видимо, для нагнетания драматизма, взял театральную паузу, за время которой неторопливо подошёл к пивоварне и открыл краник. Но домашнее пиво уже кончилось, и пришлось перейти на покупное. Ефим порылся в холодильниках и откопал ещё пару бутылок. Вернулся на место и продолжил.

— Отзванивается на базу. Их пропажу обнаруживают на «Тавде». Те высылают шхуну с тройкой самых породистых цепных востроскруч-гончих, дикий волчок оценивает силы как неравные и решает отпустить ловушку. Затем проверка у врача и гауптвахта два недели. Но на свидание с той барышней всё же он пошёл. Хоть роман и не сложился — его потом моя матушка отбила. Видимо, нарасхват был парень, да-а…

Егоров сидел погрустневший.

— А у меня, скажем прямо, совсем всё не так сложилось. Мой батюшка скончался за девять месяцев до моего рождения.

Скоморохов сделал непонятный для Леонида жест кружкой.

— Вечная память. Кстати, не спросил вашего, то есть, твоего отчества. Как по батюшке? — Скоморохов-старший доверительно наклонился.

— Да ну, пожалуй, не стоит, не важно.

— Почему же? Что такого страшного?

— Ну, я думаю, ничего такого приятного. А, чёрт возьми, расскажу. Ромуальдович я по батюшке.

— Ромуальдович? — усмехнулся Скоморохов. — Ну, ничего страшного, и не такое бывает. Это какая такая народность?

Леонида потянуло на откровенности.

— Самая что ни на есть московская, просто мои бабушка с дедушкой увлекались архаичной литературой и балетом. Семья небогатая. Папа родился в орбитальном посёлке, а из-за строгости воспитания стал весьма ранимым и романтичным. Когда переселились на Рязань, очень долго ухаживал за балериной из школы танцев. А когда она ответила взаимностью, в первую ночь любви его сердце не выдержало от счастья, его отвезли в больницу, но врачи ничего не смогли сделать. А через девять месяцев родился я.

— Грустная история. Выпьем же за это!

Егоров чокнулся кружкой и посмотрел в окно. В такие моменты он понимал, что безотцовщина сильно сказалась на его воспитании и характере. Отсюда и временами всплывающая нерешительность, отсюда и привычка к рутинным занятиям и приспособленчеству. Отсюда и безумные, импульсивные поступки из желания эти качества в себе побороть — перечисление всех накоплений в гильдию, приобретение яхты на последние деньги, бегство от погони. А потом снова возвращение в скупердяйство, в рутину. Иногда поэту даже хотелось верить, что отец выжил, и что его из клиники забрали какие-нибудь тайные агенты. И что от этого вся его жизнь может измениться.

Снаружи под стать настроению начало смеркаться. Инженеры медленно понижали мощность солнышка и включали резервное освещение купола — «звёздочки».

— Ну, я смотрю, тебе пора? Можешь, конечно, и у меня заночевать. Кстати, а где Семён… — Скоморохов повернулся и крикнул в сторону коридора. — Надежда Константиновна! Где наш отпрыск?

— Шарашится где-нибудь, тарталыга, — ответила мамаша. — А, вон, гляди же, долго жить будет. Идёт с улицы.

— Работает сантехником, — пояснил Скоморохов-старший. — Бездарь. Надо бы его в большой мир отправить, да кто тогда с хозяйством помогать будет? Эх.

Семён забежал на кухню и молча принялся умываться холодной водой.

— Здравствуй, папаша! — наконец сказал он, отфыркиваясь и вытираясь полотенцем.

— Ты чего такой красный? — спросил отец. — В принтонный бассейн, что ли, окунулся?

— Если бы. В лесу в хищное растение, судрь, угадил. Чуть не скушали меня, папаша. Всё лицо горит и чешется от кислоты. Но врач сказал, что само пройдёт через пару дней.

— В лесу⁈ Кто тебя пустил в лес? И поздоровайся же с Леонидом Ромуальдовичем, это наш гость, родом с Рязани. Космический поэт.

— Доброго здоровья, — Семён выглядел недовольно от того, что в доме находится чужак. — А пустил меня Вован. Он теперь в реанимации, в него, судрь, парализатором выстрелило. А мне штраф выписали.

Егоров пожал руку юноше.

— Ну, когда назначим выступление? — Егоров повернулся к Ефиму Герасимовичу.

— Что время тянуть? Завтра в обед. Послезавтра остановка в Тюмени, все за покупками потянутся, не до того будет. Сейчас на радио позвоним, там объявят. А утром на афишах вывесим.

— Ещё один вопрос… гонорар? Как вообще это всё, через кого решается?

— Будет! Будет гонорар. Половину с билетов отдам. Или даже две трети. Смотря сколько придёт.

— Спасибо! Если у вас на корабле будут учреждать должность министра культуры, я знаю, за кого проголосую!

Егоров ударил по рукам и встал со стула, обнаружив, что его слегка пошатывает. Пиво пилось легко, и алкоголь ударил в голову незаметно. Только сейчас он краем сознания понял, насколько он пьян. Конечно, организм бывшего гардемарина был слегка модифицирован и устойчив к подобным мелочам, но за время службы польза от модификации сошла на нет.

— Сможешь сам дойти? — спросил Скоморохов. — Есть навигатор на планшете?

— Нет… Сказали, лучше не брать. Да и забыл обновить.

— А, всё равно, навигация у нас работает через раз. Система старая, в погружениях только по проводам всё нормально работает. Семён, проводи нашего гостя до трамвая, — распорядился отец.

— Но па-а, может, лучше Иннокентий? Я уже сегодня изрядно нагулялся. И ногу подвернул.

— Пожалей ребёнка! Ему завтра учиться.

— А мне работать… Эх, судрь, несправедливость…

— Не ругайся при родителях!

Семён нехотя оделся и вывел попрощавшегося с родителями Леонида во двор.

— Слушайте, а вы меня сможете проводить в лес? Очень хотелось бы посмотреть лес. Если это, конечно, можно.

Семён усмехнулся, удивляясь невежеству поэта.

— Не-е, я техник. Меня туда по большому блату пустили, туда обычно только экспедиторов и выше пускают.

— Нет, мне бы очень туда хотелось, — не унимался выпивший Егоров. — Года три уже в лесах не был! Только в каменных джунглях и жестяном нутре кораблей.

— Вы, судрь, действительно поэт. Мне бы, судрь, тоже хотелось бы в лес. Понять не могу, что там такое было. Но теперь путь туда мне закрыт. Сам виноват, судрь, планшет потерял, и вот.

— Вас серьёзно пыталось съесть какое-то хищное растение?

— Не то растение, не то животное. Не то съесть, не то… Эх, судрь, не важно, всё равно я туда не попаду. Но, судрь, как будто бы тянет меня туда. Как будто я забыл что-то… Ну, всё, вот ваш трамвай. Пойду я.

Трамвая обратно ехал полупустой, лишь старушка со странной тележкой сидела в дальнем углу салона. Егоров не заметил, как уснул.

Проснулся он от того, что его схватили за плечи и стали трясти.

— Эй, гражданин уважаемый, подъём! — сказал хмурый смуглокожий матрос. — Уже два круга прокатился. Пьяный, что ли? Ну-ка дыхни! Салымбаев, он пьяный. В трезвяк его.

В вагон вошёл и подскочил к Егорову высокий молодой парень-матрос с длинными волосами, видимо, из малого народа неформалов. Вместе с первым они подняли Леонида с сиденья и начали заламывать руки за спиной.

Смуглый же остановился и стал внимательно вглядываться в лицо Леонида. Поэт вспомнил времена, когда ещё был офицером запаса. Слегка протрезвел и попытался вывернуться из захвата.

— Я Егоров Леонид Ромуальдович. Старший Лейтенант гардемаринского полка Его Императорского Величества. В отставке, — под алкоголем снова включилась уверенность, решил покачать права. — Сейчас — гражданин Союза Планет и поэт. Прибыл на гастроли. А вы представьтесь, уважаемый?

— Мичман Корольков. А это матрос Салымбаев. Отряд внутреннего транспорта. Смотри-ка, Салымбаев, а он и вправду одет как-то по-имперски, не находишь?

— Ага, точно. Шпион, наверное. Технические секреты воровать от конкурентов пришёл.

— И это может быть. В общем, в трезвяк, а там разберёмся.

При слове «вытрезвитель» у Леонида в голове возникали мрачные ассоциации с парой древних фильмов и книг, где подобное заведение является чем-то средним между каторжной тюрьмой и больницей для умалишённых.

В нём проснулся гардемарин. Включились инстинкты самосохранения.

Левая нога пошла по дуге и подсекла стальной сапог Салымбаева. Матрос ослабил хватку и полетел вперёд, на сиденья трамвая. Егоров в развороте толкнул его связанными руками вперёд, наклонился. Рука Королькова пронеслась над головой, вторая впилась в локоть. Егоров навалился плечом, прижал руку мичмана к противоположной стенке и на миг освободился от захвата. Быстро шагнул через проход, болезненно стукаясь о спинки крайних кресел. Прыгнул к открытым дверям вагона и едва не свалился с ног. Трамвая стоял на монорельсе в длинном узком ангаре, а перрона впереди не виднелось.

Прыгать с завязанными руками с полутораметровой высоты — особое искусство. Разум Леонида, ещё не до конца протрезвевшего, оценил, что с искусством этим ему справиться под силу. Организм доказал обратное.

— Стой! — крикнули сзади.

Через секунду после прыжка равновесие он всё же потерял. Свалился на стальной пол, ударился коленями. Попытался подняться, но поздно — в ногу и спину впились электроды шокера. Разряд прошёл по телу.

Дальше всё было в лёгком тумане. В следующий раз Егоров пришёл в себя в кресле в белом зале с кафельными облупленными стенами. Запястья были пристёгнуты к подлокотникам, ноги держали захваты. По рукам осторожно похлопали тонкие ладошки.

— … Его надо разбудить, мало ли что, иначе может не проснуться, сам знаешь, — вещал хрипловатый женский голос.

Голосу внешность не соответствовала. Перед ним стояла хрупкая девушка в бело-синем халате с минироботом-шприцом наперевес. Рядом стоял Салымбаев.

— Эй! Что вы собираетесь делать?

Ответа не последовало. Матрос с девушкой общались между собой, как ни в чём ни бывало.

— Много сегодня было?

— Четверо за смену, скучно. Один особо буйный. В арму закованного привели. У тебя как дела?

— Ничего особенного, — пожал плечами мичман. — Три драки, два ограбления. Одного чувака поймали. Посадили на пять суток. Ещё на одном из челноков нашли дыру и капсулу на внешней стороне. Разбираются парни.

Капсулу? Егоров напрягся.

— Так, он проснулся. Ты его просканировал?

— Ага. Какой-то поэт с Перми. Перепил так, что говорит, будто знает капитана. Дебоширил, тоже, своего рода, неподчинение стражам порядка, все дела.

На него наконец-то обратили внимание. Давить связями — что-то на грани между унижением и хвастовством, промелькнула мысль. Но выбора не было.

— Я знаю капитана! — сказал Егоров. — Чёрт возьми, мне же завтра выступать. Да позвоните же вы ему…

— Позвоним. Обязательно позвоним. А пока что…

Робот-шприц сел на руку, нашёл вену и воткнул иглу. Что-то прохладное потекло по жилам.

Через минуту Егоров был полностью трезв.

— Так, — сказал он. — Расстегните запястья и ещё раз прочтите мой мультипаспорт.

— Драться будешь? — спросил Салымбаев. — Считай, одно нарушение у тебя всё равно есть, чувак. Я должен тебя сейчас на пять суток посадить.

— Успеешь посадить. И не «тыкай» мне, пожалуйста. На вот, прочти.

Салымбаев нехотя принял из рук мультипаспорт и прочитал.

— Ну, да, Егоров Леонид, и так далее… Что тут такого?

— Планета и район рождения, м?

— Рязань, так, Суздальский сектор, Полевской макрорайон, микрорайон… — матрос заподозрил неладное, и голос зазвучал менее уверенно.

— А теперь зайди в базу высшего офицерского состава. И сравни такие же с микрорайоном рождения Артемьева Артёма Ольгердовича.

Салымбаев почесал шею.

— Хочешь… хотите сказать?…

— Мы одноклассники. С соседних улиц. Друзья детства, — по поводу последнего Егоров приврал, но прозвучало это правдоподобно. — А теперь, пожалуйста, зайди в афишу городских событий, или что у вас там есть. И посмотри, что за мероприятие ожидается завтра в обед в вашем киноклубе.

Девушка отозвала матроса в сторону, показала планшет, но Егоров всё равно услышал их шёпот. Возможно, девушка не учла, что от введённого препарата у доселе пьяного поэта мог улучшиться слух.

— Слушай, я же его действительно видела. На афише в главном коридоре квартала. Пару часов назад обновилось. Завтра выступает в этом… в клубе, в котором папаша этого…

— Ага, ясно. И чё делать? Меня же, наверное, оштрафуют, да?

— Ну, расскажешь всё, как было…

Салымбаев повернулся.

— В общем, Леонид Ромуальдович, приношу вам искренние извинения в связи с, судрь, инцидентом в трамвае. Понимаю вашу обеспокоенность, и всё такое. Вы тоже поймите, что не, это самое, вот.

— Извините, правила же такие, — повторила медсестра.

— Понимаю. Я тоже в случае разбирательств расскажу всё, как есть. Теперь проводите меня, пожалуйста, в носовой отсек.

— Сейчас мы позвоним куда следует, и за вами придут. Самостоятельно я из сектора несения службы отлучится не вправе. Не верите? Прочитайте корабельный устав — глава номер три, «офицерский состав», параграф, э-э, три, статья четыре, точка, хм, двадцать семь. Пункт «вэ». Вторая строчка. «Не вправе отлучится».

На «пункте вэ» девушка не выдержала и прыснула со смеху.

Издеваются. Ленятся сопроводить и просто придумывают, понял Егоров. Хотя цитирования номера устава и показалось забавным, он изобразил на лице обиду, вырвал из рук Салымбаева мультипаспорт, встал со стула, размял конечности и направился к выходу. Спросил у девушки:

— Я так понимаю, что с синяками — это не к вам? Впрочем… пусть они останутся подтверждением вашего ко мне обращения.

— Погодите, погодите!…

Эффектный уход Леонида испортила заблокированная дверь вытрезвителя. Пока он ждал ввода пароля и повторно выслушивал извинения медсестры, Салымбаев куда-то звонил. Как потом выяснилось, в головной отсек. Напоследок девушка стянула маску с лица сказала:

— Сейчас идите направо, там сектор лифтов, вас проводят. А меня Екатерина Сергеевна зовут. Забегайте, ежели что.

— До свидания, — холодно ответил Егоров.

А про себя подумал, что девушка весьма недурна собой. Особенно если учесть изолированность и архаичность её народа.

Егоров прошагал полупустой коридор медицинского отсека и вышел в центральный проход, выполнявший функцию улицы квартала. Наверху в высоком потолке коридора он заметил длинное узкое окно, через которое проглядывало «звёздное небо» — ночная подсветка купола. Егорову стало интересно, где он точно находится, и, осмотревшись по сторонам, он обнаружил информационный стенд. На стенде была голографическая карта с местом расположения, из которой следовало, что медблок находится внизу, в крайнем юго-восточном углу «Тавды». Рядом с картой висела афиша мероприятий, и среди позапрошлогодних новинок кино он обнаружил своё неудачное фото из корабельной базы пассажиров с надписью:

Леонид Ромуальдович Егоров. Поэтический вечер «Целуя взглядом окрылённым море».

Поэт смачно выругался на исконно-имперском диалекте. Слишком слащаво для местной аудитории. В паре метров от афиши сидел на корточках парень в рабочей робе, услышав возглас, он подошёл к Егорову.

— Слышишь, брат, помочь чем-то? Есть чего?

Егоров отмахнулся и отправился в сторону малой лифтовой двери, из которой только что вышли люди. Подойдя ближе и подождав немного, он носом к носу столкнулся со старшим матросом Константиновским.

Он выглядел раздражённым.

— Леонид Ромуальдович! А я вас весь вечер ищу. Меня отругали и сказали со смены не уходить, пока не найду. Идёмте.

Они вышли в лифтовой зал. Егоров задрал голову — потолок терялся далеко наверху. Вдоль исполинской внешней стенки высотой метров триста шёл длинный ряд из полусотни горизонтальных лифтов, с большой скоростью мчащихся от кормы до носовой палубы. Вверх-вниз по металлическому каркасу сновали лифты вертикальные, которых было поменьше, с десяток. Конечная станция терялась за плавным поворотом полупрозрачной Перегородки. Егоров нашёл ответ на вопрос, почему наличие трамвая показалось ему таким странным — это было не единственное средство передвижения на судне. Видимо, трамвай считался гражданским, а лифтовая секция — служебным транспортом.

С помощью лифта вертикального Константиновский поднялся с Егоровым к двадцатой кабине. Старший матрос продолжал выглядеть мрачнее тучи. Створки закрылись, и кабина с нехилым ускорением помчалась по направляющим вперёд. Отдельного гравитационного компенсатора в ней не было, и Егорову лишь осталось прижаться к стене и смотреть на мелькающие мимо секции полупрозрачной Перегородки.

Впереди под тусклым светом светодиодных звёзд и через мутное бронированное стекло виднелись очертания верхушек деревьев, лёгкие изгибы рельефа, обрывающегося на месте среза в двухсотметровую пропасть. Мелькание вертикальных балок создавало лёгкий гипнотизирующий эффект, и Егоров вперил взгляд посреди себя, глядя в воображаемую точку.

Он задумался о медсестре из вытрезвителя. Хорошенькое, хоть и немного глуповатое личико не выходило из головы. Слишком долго он промотался в одиночестве по тюремным окраинам и станциям малых народов, что его внимание привлекла простая гопница с грузового судна. Егоров мысленно поругал себя на грубость в её адрес — он знал, что бывает слишком резким и даже хамоватым по отношению к девушкам, но ничего не мог с этим сделать.

Наверняка у неё кто-то есть, подумал он. В корабельных посёлках всегда больше парней, чем девушек. С другой стороны, непонятно зачем успокаивал себя Егоров, у неё может быть завышенная самооценка, и она может отшивать всех этих необразованных техников, ожидая принца на белом коне. Которым, возможно, является романтичный, дважды разведённый космический поэт вдвое старше её и с непогашенной задолженностью по алиментам…

Внезапно Егоров заметил тусклый огонёк в середине леса. Проморгался — огонёк сначала затух, потом вовсе исчез. Егоров снова почувствовал странное чувство, которое проснулось ещё во время пьянки со Скомороховым. Как будто что-то или кто-то зовёт его в этот лес, требует, чтобы он посетил его. Чтобы прервать неловкое молчание, спросил у Константиновского:

— Там кто-нибудь живёт? В этом лесу?

— Нет, никого, — проснулся Константиновский. — Ну, по крайней мере, я не слышал о таком.

После небольшой паузы он смягчился, отвернулся от леса и показал в противоположную сторону.

— А вот тут я раньше служил. В правом маневровом.

В голосе чувствовалась ностальгия. Мимо пролетали подмостки лифтовых перронов, окна многоэтажного матросского корпуса. Наверху виднелся большой шлюзовой канал, ведущий от наружной части корабля над лифтовой секцией в грузовой отсек.

— Вас повысили? Я так понимаю, что служить в головной части престижнее.

— Это как сказать. В двигательном было больше перспектив, как мне кажется. Мог бы выучиться заочно на офицера, дослужиться до старлея и получить свой истребитель охраны. А тут… болото. Никогда не повысят.

Лифт начал замедляться, и от обратного ускорения Леонида шатнуло к другой стенке. Он решил брать быка за рога.

— А в грузовой? Если туда?

— Там штатных офицеров всего взвод, и то, в трюмовой переборке. Там служба суперкарго. И в верхнем техническом…

— Но вы же имеете возможность туда попасть? Вы понимаете, странная просьба, но мне очень хотелось бы туда. Может быть, мы как-то решим этот вопрос?

— Нет, нет, вы что, — замотал головой Константиновский. — Ни в коем случае. Тем более, я уж честно скажу, про вас тут слухи прошли, что вы напились и дебоширите… Тем более, тут что-то такое в кластере начинается — посмотрите новости. Всё, мы остановились.

По спине Леонида пробежал предательский холодок. Только сейчас, окончательно протрезвев, он понял, что подобные слухи могут нести опасность для его пребывания на борту.

Лифт причалил как раз к служебному коридору, открывающемуся на палубу с каютами туристов. До номера он дошёл в сонном состоянии, вызвал стюарда и разогрел еду. Хотел поговорить с Артемьевым, но у того в чате был сначала статус «занят», а потом «сплю». Поэтому Егоров включил фоном свежие межпланетные новости по экрану над кроватью и, не досмотрев даже до заголовков, вырубился.

Лишь на утро он понял, что новости не досмотрел зря.

Когда Егоров проснулся, в коридоре снаружи царило оживление, слышались голоса. Он, хмурясь, надел тапки и вышел наружу. Там о чём-то оживлённо спорили китайский турист и лейтенант охраны.

Среди изломанного китайским акцентом московского наречья поэт услышал слово «война».

— Что случилось? — Егоров подошёл поближе.

Лейтенант повернулся.

— Вчера, пролетая мимо карлика, мы послали и поймали почтовую куропатку с новостями. В головном отсеке новости оттранслировали, в жилом — пока нет. Вы не смотрели?

— Как-то не успел.

— На Тюмень четыре дня назад было нападение. Предположительно, или Челябинск, или корсары.

— Корсары? Здесь же недалеко от базы Инспекции!

— В прошлые разы это их мало останавливало. Конечно, это было давно, но Инспекция за пару десятков лет изрядно ослабила вожжи. Здесь неспокойный район, мало крупных планет, не удивительно, что всё это снова началось.

— И что сейчас будет делать «Тавда»? Менять курс? Всплывать?

— Кто знает. Капитан совещается.

— То есть, его лучше не беспокоить?

— Так точно.

Егоров вернулся в каюту, заказал завтрак, включил новости. Они были вчерашними, и не тюменскими, а таганайскими.

Почтовые куропатки летают от системы к системе, от почтовой станции к почтовой станции быстрее гипототемов. Они даже могут успеть вынырнуть и сесть на проплывающий в подпространстве в окрестностях системы крупный корабль. Но перемещать огромный груз, как космические коньки или хотя бы волчки, они не могут. Максимум, что у них получается — это перенести микроскопический носитель инородного тела, инфозерно. Большую часть зерна забивают терабайты страниц личной переписки и фрагменты баз данных банковских операций между системами. Под блок новостей стандартно отведён лишь небольшой участок памяти, в который влезает или сотня страниц с фотографиями, или час аудио-новостей или десяток минут видео.

Быстро, удобно — от Перми до Суздаля информация доставлялась за каких-то пару недель. Но у системы имелся большой минус. Развитым интеллектом куропатки не обладали, и новости в удалённых системах обновлялись весьма хаотично и нерегулярно. Питаться в куропаточные звери залетали раз в двое-трое суток, и угадать заранее, откуда именно прилетела предыдущая куропатка и насколько свежи её новости, никто не мог. Становилось ясно, только когда открывали инфозерно.

Оказалось, что у почтовика самыми свежими новостями были видеоновости купольного посёлка Таганая, от соседней с которым системы «Тавда» отчалила пару дней назад. В Таганай же новости, судя по всему, тоже дошли с небольшим опозданием.

На самом деле, Егоров, как и большинство путешествующих по Периферии, не понимал смысла в передаче видеоновостей. Когда на счету каждый байт информации, гораздо правильнее экономить и посылать всю важную информацию в текстовом виде. Видеоновостями грешат маленькие новостные службы в купольниках вроде Таганая, гордящиеся своими малыми родинами и наличием собственного видео-канала.

После пары новостей о рекордных урожаях космоприонов на орбитальном месторождении, закупке нового истребителя окружной охраной, и другой деревенской глупости, молодая пышногрудая ведущая на экране протараторила:

'К региональным новостям. Два среднедня назад два неизвестных корвета третьего класса размерности в сопровождении десятка истребителей всплыли в системе Тюмени, предположительно со стороны системы HD 79823. Опознавательных сигналов судна не подали, на запросы кораблей охраны не ответили. После появления возле гиганта Ишим один из корветов совершил погружение и повторно всплыл на орбите вокруг планеты Тюмень.

На экране возникла карта системы Тюмени. Сама обитаемая планета — обычный слегка подмороженный на полюсах булыжник, крутился в обитаемой зоне на второй орбите от тюменского солнца, сразу после раскалённого меркурия. Дальше шёл жиденький астероидный пояс и газовый гигант Ишим с двумя десятками крупных спутников.

Спустя несколько часов стало известно об обстреле неопознанными судами орбитального посёлка Ишим-31 и повреждении одного их четырёх сегментов станции. Число жертв уточняется. Один из нападавших истребителей был сбит эсминцем охраны, прибывшим с Ишима-1, кабина самоуничтожилась, после чего нападавшие скрылись в неизвестном направлении. Причины и принадлежность нападавших выясняет собранный комитет с участием Инспекции Транспортного Протокола. По семи направлениям разосланы поисковые бригады. Патрульные службы Таганая приведены в повышенную боеготовность. Теперь к новостям культуры.

Заиграл короткий двухминутный клип на композицию таганайских спэйс-стоунеров — что-то с участием модных в этом году механических квакающих лягушек. Егоров закрыл видеоролик и пролистал сводки. Прямые новости Тюмени были только двухдневной давности и хранились в текстовом виде.

Волнение оставалось. Поэт понимал, что единственный способ сейчас узнать о планах корабля — ломиться в двери к Артемьеву, а это попросту неразумно и несерьёзно.

Потому Егоров решил, пока есть время, неспешно подготовиться к выступлению. Открыл книжечку со стихами — она была бумажно-цифровая, интерактивная. Пролистал, выделил нужные листы. Проверил поэтизатор, прочитав пару стихов вслух — Егоров ещё раз пожалел, что аппарат старый и ненадёжный, но рассудил, что со старым оборудованием клуба «Заводчанин» всё должно оказаться совместимым. К счастью, беготня от преследователя на яхте ничего не сломала в хрупком устройстве.

Наконец Егоров заметил сообщение от капитана в чате:

«Можешь зайти в малый зал, я освободился».

Побросав все дела, Егоров закрыл номер и побежал в палубу выше — благо, браслет обновился, и карта теперь была всегда под рукой.

Надеждам пообщаться со школьным приятелем в приватной обстановке не суждено было оправдаться — в зале для конференций были собраны все семеро туристов, населяющих головной отсек, а также пара сотрудников в костюмах суперкарго, видимо, представители фирмы-поставщика и владельцев судна.

— Дорогие наши гости, — сказал Артемьев. — Все вы слышали короткие новости с Тюмени. Сейчас мы слегка скорректировали курс, чтобы попытаться пролететь ещё под одной возможной почтовой станцией, но вероятность, что сможем это сделать без потери в пути достаточно низкая. Как вы знаете, мы связаны торговыми обязательствами…

— К чёрту обязательства! — выкрикнул слегка выпивший парень в имперском голографическом сюртуке. — Меняйте курс. Мы не хотим там все погибнуть от каких-то неизвестных засранцев!

— Почему неизвестных? Вполне известных, — сказал седой и худой, как вяленая рыба, мужчина в чёрном костюме. — Бессарабские это корсарят. Больше некому взяться.

Купец с Нео-Астаны, которая уже две сотни лет была частью Бессарабии, вспыхнул, сжал кулаки и подступил к нему.

— А не надоело вам всех собак на нас вешать? Что, мало, что ли, других флотов под чёрными флагами? Внешняя Монголия в пятнадцати погружениях отсюда. Вон, китайцы, Народный Альянс, что ли, корсаров не держит? С Инспекцией, что ли, не воюет? Запросто могли приплыть.

— Пр-риплыть? — усмехнулся китайский турист. — Полгода плыть, чтобы грабить какую-то Тюмень?

— А вас, любезный, я вообще попросил бы…

— Господа, тише, — сказал один из службы суперкарго.

— Тише, тише! — повторил Артемьев. — Давайте не будем искать виноватых. Скорее всего, какой-то разбойничий флот из малоизученных глубин сектора. Я не думаю, что ситуация повторится.

— Мне вот странно, а почему нас не сопровождает корвет Союза? — спросил бессарабец. — А?

— У Союза всего тридцать тысяч судов третьего и четвёртого класса. Истребителей в строю — меньше миллиона, но и то маловато. И сто девяносто тысяч звёзд. Обитаемых и малых. И четыре миллиона грузовиков и промысловых судов размерностью больше четвёртой. Если бы эсминцы и корветы сопровождали каждый транспорт, то их бы не хватило для охраны планет.

— А если они вернутся? — не унимался парень-суздалец. — И не с двумя корветами, а с двумя десятками?

— Я хочу вас успокоить. В обиду себя не дадим. Напоминаю, что мы являемся переоборудованным военным судном-заводом. В наших трюмах стоят два истребителя ближнего боя «Ходок-6К» и четыре челнока, оборудованные пулемётами. В арсенале два рельсовика, три топедных аппарата, шесть ионных пушек. Защитно-караульные востроскручи лучших пород. Служат потомственные офицеры Уральского Флота. К тому же, ближайшая база Протокола находится всего в одном погружении от нас. Там один эсминец, три корвета и три эскадрильи истребителей. Наверняка они уже направили корабли к Тюмени. Прибавьте к этому тюменский флот Союза с тремя эсминцами и одним крейсером, и вы получите…

— Наверняка или точно отправили? — Не унимался подданный империи. — И почему, всё же, нельзя изменить курс?

— Вы понимаете, что мы везём на борту несколько десятков тысяч человек? — повысил голос Артемьев. — И ценный груз для строительства планеты городского типа. Это мой народ и мой груз, за фрахт по которому этот народ существует. Туристический сектор — не наш основной доход, и вас наверняка осведомляли об этом, когда заказывали тур.

Народ притих.

— Мы везём лес, из-за чего расход воды в этом рейсе больше прежнего. Мы должны пополнить резервуары и поменять коньков. Впереди два длинных перелёта. Кому не нравятся условия, или боитесь опасностей Периферии, думаю, времени на то, чтобы покинуть судно завтра, во время посещения Тюмени у вас достаточно. Остальным рекомендую повторно изучить все планы эвакуации к челнокам и продолжать наслаждаться круизом. И не рекомендую посещать жилой отсек без разрешения, там могут быть волнения. Ещё вопросы?

После небольшой паузы парень начал:

— Господин капитан, у меня в номере…

— Это не ко мне. Это к стюардам. Что ж, думаю, все свободны, мне надо возвращаться к работе… Леонид Ромуальдович, а Леонид Ромуальдович? — капитан подошёл к Егорову и отвёл его в сторону. — Как проходит путешествие?

— Неплохо… Есть, конечно, определённые сложности.

Капитан дождался, пока все уйдут и сказал, понизив голос.

— М-да. Мне тут уже доложили. Константиновского я просил сопровождать, он проявил халатность и получит предупреждение.

— Ой, нет, не стоит, Артём, — отмахнулся Леонид. — Тут больше моя вина. Не ожидал, что местное пиво столь крепкое.

— Вот и по поводу вины… Понимаешь, конечно, ты мне друг, и всё такое. Столько лет знакомы. Тяжёлый период жизненный. Попросил убежища. Но ты, говорят, выпил лишнего и в трамвае дебоширил. И меня всуе перед жителями поминал. А мне этого не нужно. На меня тут старпом зуб точит. Он из старой гвардии, ещё до моего назначения служил. И служба суперкарго ещё. По слухам, помимо леса мы перевозим ещё какой-то очень важный груз, мне самому не говорят какой. Поэтому… Не то, чтобы я держусь зубами за это место, но…

Егоров снова почувствовал пробежавший по спине холодок.

— То есть?

— Не хочется этого просить, но, если тебя не затруднит, покинь корабль в Тюмени, а?

В этот момент раздвижная дверь зала открылась, и Егоров впервые увидел главного корабельного кота.

Роскошная чёрная шерсть с белым нагрудником переходила в бронированную спину и задние лапы, покрытые искусственным чёрным войлоком. Хвост, не то живой, не то механический был оборудован драконьими шипами и приветливо загнут наверх, а половину морды занимал имплантат с камерами и хитрыми датчиками. Берсерк оказался котом-киборгом бойцовской породы. Несмотря на зловещий, отталкивающий вид боди-модификаций, кошачья красота и грациозность всё же брала своё и вызывала симпатию к четвероногому.

— Мя-ау! Мау, — протяжно сказал Берсерк, а имплант на голове перевёл вкрадчивым, тихим баритоном с сильным китайским акцентом. — Погладь. Возьми на руки.

— Ба, кто у нас пришёл! — сказал Артемьев и схватил Берсерка. — Да, Леонид, не посещай эти дни жилой сектор без сопровождения. Я не хочу лишних волнений.

Толстые пальцы капитана прошлись по густой натуральной шерсти, задевая войлок спины. Берсерк громко замурчал, а переводчик произнёс:

— Да, хорошо. Давай за ухом.

Егоров молча, сухо кивнул капитану, вышел из номера и почувствовал, что потерял друга.

Начальник второй сантехнической службы жилого отсека, старший инженер Веселин Рахимович Акынбаев сидел на рабочем кресле в той самой позе, в которой, очевидно, сидят на нарах паханы на каторге Нового Качканара. Начальствующий взгляд пытливо разглядывал Семёна, который, ничуть не смущаясь контроля, сидел в кресле отвернувшись из терминала и увлечённо играл на мобиле в «змейку». Испортившееся после выписанного штрафа настроение потихоньку восстанавливалось, но непонятный зуд — больше душевный, чем физический — после посещения леса оставался.

— Семён, судрь! — сузив и без того узкие глаза, наконец вопросил Веселин Рахимович. — Ты почему такой, судрь, красный, а? Что, под кипяток угодил? Мне же потом инженер по трудовой безопасности даст звездюлей за непростительную халатность!

Язык чесался рассказать хоть часть истории про вчерашний лес, но то ли разум возобладал, то ли лень и не желание отвлекаться от «змейки».

— Ты, Веселин Рахимивич, не допускай ненужной паники, — не отрываясь от мобилы, ответил Семён. — Я же вчера не работал, следовательно, опасность для нашего карьерного положения минимальная. Вы лучше расскажите, чего тут у вас вчера происходило?

— Да ничего, судрь, экстраординарного, — сказал Аркадий, помощник инженера, работавший заместителем. — Всё, судрь, штатно. Мы с Яном и Борисом Эдуардовичем с трубопроводом по Коммуникационной разбирались всю смену. Степан Витальевич умывальник и унитаз на улице Телепортаторов менял. Потом в медсанчасть, краны текли.

— Ясно чего у Степана Витальевича краны в медсанчасти течь изволят, — подал голос Ян, самый молодой из парней. — У него там барышня завелась! А ну же, Степан Витальевич, колись! Ириной же звать, да?

Степан Витальевич — огромный, грузный мулат расплылся в улыбке и слегка покраснел. Семёну при упоминании медсанчасти и девушек вспомнилась Екатерина Сергеевна, и стало так грустно, что не успел повернуть. Квадратная змейка врезалась в стенку крохотного экранчика этнической гопнической мобилы. Он выключил устройство, и наконец, обратил внимание на терминал. Прошёлся по камерам, пролистал письма от горожан.

— О, смотри же, три заявки у меня. Все — третий жилой сектор, два снизу, одна сверху.

— Так, посмотрим, — Веселин Рахимович спрыгнул с кресла, пересёк по диагонали каморку и навис над экраном. Пролистал заявки.

— Так, читаем. «Обнаружены червяки»… «Прекратите безобразия, очистите, наконец, водохранилища от мусора»… «Добрый день, спозоранку намерилась я помыться… смотрите, ироды, что творится в ванной»… М-да, коллеги, интересное дело. На фотографии однозначно мелкие червячки.

Степан Витальевич и Ян тоже подскочили к экрану. Начальник листал отчёты, переключался на камеры и данные с датчиков.

— Третий сектор у нас откуда запитан, так… Да. Действительно, фильтр в шестнадцатом резервуаре переполнен. И датчик влажности над ним критический. Что-то не то.

— Насекомые? — удивился Ян. — Но откуда? Что, очистные не справляются? Оттуда же вода с грунта не должна поступать, только с нижних блоков?

— Шестнадцатый, судрь, резервуар прямо на границе с грузовым отсеком, — сказал Семён. — А там у нас сейчас… неизвестно что. Смотри-ка, судрь, вот этот датчик вообще недоступен.

— Известно, что у них. Лес и лужа на дне. Где-то в резервуары протекло. Сейчас позвоним дежурному технику.

Дежурные техники отсиживали смену в десятке тесных кабинок посреди технических и трюмового отсека, периодически делая обход территории. По идее, в их багаже должны были находиться навыки и электрика, и сантехника, и вентиляционщика, и админа сети, и всего прочего. Проблема была в том, что никто столь образованный на такую скучную и сложную работу идти не хотел. Туда или брали парней в звании «помощник техника», только окончивших учебку, либо отправляли на трудовые работы проштрафившихся техников из других отделов.

Дежурный техник, судя по всему, был как раз из последней категории, относился наплевательски и на звонки не отвечал. Напротив имени «Витёк» стоял статус «отошёл». Веселин Рахимович гневно порылся по меню и нажал кнопку «отправить жалобу».

— В общем, Семён, ты заметил, ты и иди, — резюмировал начальник. — Возьми пятый комплект, он после чистки. Я пока вентиляционщикам и в грузовой напишу, спрошу, как у них и что. Эти только, из грузового не говорят обычно, судрь, ничего. У них там всё коммерческая тайна, какие-то хитрые системы поддержания климата. Но раз на границе отсеков — то надо.

— Можно я с ним? — спросил Ян. — Уж больно интересно на червячков посмотреть.

— Сиди! — скомандовал начальник. — Не дорос ещё по водохранилищам лазить. Отправят дежурить — всё увидишь. Семён сам справится.

Семён лениво потянулся на стуле. Язык чуть не повернулся поспорить — уж больно далеко был путь и больно тяжёлой могла быть задача. Но желание разгадать загадку самостоятельно и тем самым проявить себя с лучшей стороны в глазах коллектива оказалось сильней.

— Сходи лучше на обеде к моему папаше в киноклуб, — посоветовал он Яну. — Там иностранный турист скоро выступать начинает. Поэзией занимается.

Спрыгнул со стула, пошёл в раздевалку. Стянул куртку, напялил комбез. Пошёл к шкафчику, проверил заряд и снял с разъёма сантехнический рюкзак-трансформер. Лямки стянулись на груди, и сантехник вышел из секции.

Путь лежал через половину нижней палубы. Можно было дойти до служебного лифта или воспользоваться скутером, но задача была не настолько срочной, и он предпочёл просто прогуляться через кварталы.

Через сотню метров его чуть не сбил выскочивший из-за угла Син Хун Пин, начальник Вована.

Семён кивком поприветствовал его, прошёл метров сто, обернулся и заметил, что к Син Хун Пину подошли два офицера, взяли за руки и повели куда-то. Усмехнулся, но значения этому он не придал.

Дальше Семён встретил старого знакомого Саню, перекинулся парой фраз. Парням подмигнули две проходившие мимо студентки училища, и Саня переключил внимание на них. Семёну снова стало немного грустно, что он обделён женским вниманием, но после встречи путь лежал мимо детского сада, единственного из работавших ранее трёх. Семён любил это место, несмотря на шум — редкий случай посмотреть на детишек.

К оградке, окружавшей небольшой участок блока, подбежал паренёк лет пяти в непропорционально большой кепке и спросил:

— Слышишь, дружище, не угостишь ли семками? Есть чего?

— Нет, братишка, нету, форма рабочая, — хлопнул по пустым карманам Семён. — Да и мал ты, парниша, чтобы семки у меня просить.

Детей здесь звали спиногрызами и нахлебниками, но где-то в глубине души у тавдинского гопника основной инстинкт продолжал работать. К тому же, здание садика, освещаемое через большое окно в Перегородке, было единственным ярким пятном среди окружавших его серых блоков. Словно собранный из детских кубиков, блок садика буквально светился изнутри. Полупрозрачные пластиковые стены с местами облупившейся, но разноцветной краской вызывали приятные воспоминания из детства.

Дальше он прошёл мимо жилого квартала, населённого элитной кастой экспедиторов. Миновал остановку трамвая со стихийным минирынком, поздоровался с пожилой соседкой, и свернул на тесный переулок, чтобы направиться к ближайшему входу в трюмовое подземелье.

Среди тёмного переулка дрались трое. С одним из парней он был немного знаком — это был Руслан, парень из училища на пару лет младше его, кажется, электрик. Двух других он, разумеется, видел, но никогда особо не общался. Семён сходу оценил ситуацию: били Руслана, двое на одного.

Семён подлетел сначала к самому рослому из нападавших, который удерживал знакомого. Схватил захватом за шею, повис на плечах, отцепил от Руслана и отбросил к стенке. Съездил кулаком по плечу второму. Нападавшие, судя по всему, опешили, они не были готовы к подкреплению.

Руслан перешёл в наступление: загородился Семёном от первого, сделал подсечку второму. Семёна толкнули в спину, он тут же повернулся и закрыл блоком удар в лицо. Больше всего он боялся не синяков, а поломки рюкзака — за это могли уволить или впаять пару недель штрафных работ. В полумраке переулка щёлкнуло и сверкнуло раскидное лезвие ножика. «Бабочка» была в руках у Руслана.

— Эй, стойте же! — крикнул Семён. — Руслан, убери оружие. Объясните, господа, что за дуэль?

— Приветствую, Семён. Они…

Нападавшие отступили в сторону.

— Он мою, судрь, девушку оскорбил, — сказал второй, коренастый и смуглый. — Осмелился назвать, судрь, волочайкой. Сам ты отродье волочайки, подлец! Сейчас увидишь звезды!

— Я сказал уже, судрь, что готов забрать свои слова обратно, судрь, мерзкое отродье, если она вернёт мне, судрь, все подарки и наличные средства в размере девяти мобил и ста двух кредитов с карты!

— Не лезь не в своё дело, — пробасил высокий и снова толкнул Семёна. — Иди же работай, экскрементщик. Мы, судрь, разберёмся с твоим приятелем в соответствии с нравственными положениями.

— За экскрементщика, судрь, вы обязаны будете расплатиться! — Семён наклонился и словно тараном врезался головой в грудь противнику. Тот отступил назад, запнулся, ударился спиной о перегородку, осел. Семён врезал под дых и тут сам получил удар в ребро, от которого побелело в глазах. Покачнулся и припал на колено отдышаться. Семён решил достать из рукава последний козырь и потянулся к лямке рюкзака, чтобы перецепить усилители на запястья. Использовать такую дорогую технику в столь сомнительных целях было серьёзным преступлением, но боевой пыл было уже не остановить.

Он не успел. Матросы охраны появились с двух сторон. Четверо, как раз по числу дерущихся: двое вылезли из трюмового, двое со стороны главной улицы. Рослый парень тут же отшагнул в сторону. Семён услышал шаги матросов, удары и стук от чьего-то падения.

— Всем подняться! — крикнул старший из подоспевших, видимо, мичман. — Что происходит?

— Дуэль, гражданин матрос, — сказал Руслан. — Эти граждане меня бить изволили.

Семён повернулся. Руслан стоял перед матросами и держал ножик за спиной, его соперник, напротив, поднял руки над головой и завизжал:

— Неправда! Врёт! Они сами, судрь, на нас напали, у него нож!

— Обыскать, — скомандовал мичман.

Семёна схватили за запястья, считали чип комбеза.

— Я вообще тут мимо проходил, — попытался оправдаться он. — На задание. Вон, мне туда нужно. Я на смене вообще-то.

Матрос был альбиносом — неприятная, но распространённая мутация в малочисленных купольниках с орбит коричневых карликов.

— Это мы сами разберёмся, кому и куда нужно! Так… да, на смене. Правонарушений три за год, средних и тяжких — ноль… Товарищ мичман, куда вот этого, он на задании?

— На каком? В трюмовое собрался?

— Срочно надо! — соврал Семён. — Я, можно сказать, мир шёл спасать, и ввязался в драку, чтобы помочь моему товарищу, который ничуть не виновен.

Мичман пока отвлёкся на Руслана.

— Так, да, у этого нож, — сказал ещё один матрос. — Зафиксировано.

— Да они! Судрь! Я ничего бы!… — завозмущался Руслан. — Это же какой-то!…

— Месяц в каталажке и три месяца исправительных работ светит тебе, приятель, — с каменным выражением лица сказал мичман. — Сейчас придётся камеры ближайшие искать, выяснять, кто виноват. А ты иди!

Семён кивнул и поспешил к выходу.

— Потом вернёшься к третьему участку, выпишем и тебе исправительные.

Стоит ли говорить, что желание работать у Семёна после такого пропало напрочь. А желание сбежать куда-то, подкреплённое боязнью закрытых пространств, наоборот, проснулось. Но куда он денется с подводной лодки, и вправду? Куда теперь пошлют его в наказание? На крышу, к солнышку дежурить? Это оно только снизу такое славное, а в десятке метров даже в изолированной капсуле под сорок градусов. Да и не пускают туда никого рангом ниже помощника техника. В трюмовое, к трубам? Там, конечно, ему было чуть привычнее, но скучнее. На переборку овощей? На склады в левый технический? В дефлюцинатную, размешивать палочкой планктон в вакууме?

Растирая ушибленные рёбра, Семён доковылял до входа вниз. Простая распашная дверь осталась открытой после того, как из подвала выбежали матросы, но Семён машинально провёл по ней пропуском, затем по узкой лесенке зашагал вниз.

Семён на середине лестницы огляделся — вплоть до самого основания Перегородки его взору почти ничего не мешало. Когда-то по рассказам отца и деда можно было заглянуть и ещё дальше, в нынешний грузовой отсек. Раньше там располагались заводские цеха с огромными принтонными бассейнами. Сейчас их осталось всего два, крохотных, у самого бока. Семён вздохнул, вспомнив про Екатерину Сергеевну и своего соперника-инженера. Наметил траекторию движения и спустился дальше.

Наконец, его ботинки вступили на алюминиевый пол. Трюмовой отсек, расположившийся на глубине в тридцать метров, был гигантским пространством, в котором трудилось не так много народа. С непривычки было тяжело осознавать, что он находится на самом дне их маленького мира, несущегося на гигантской скорости на подпространственной глубине. Под пористым основанием находилась пара десятков метров космического вакуума. Провалишься туда — и задохнёшься. А вокруг этой маленькой пустоты, словно скорлупа от яйца, сияли полупрозрачные коконы гипототемов, космических коньков, преломляющие изменчивые проекции сжатого под давлением подпространства четвёртого измерения. Провалишься ниже — твоё бездыханное тело аннигилирует. Превратится в лёгкую вспышку нейтрино, которые всплывут на поверхность через десяток лет где-нибудь в сотне астрономических единиц. В лучшем случае, станешь кормом для дефлюцината, космического планктона. В худшем — поглотишься в четырёхмерном вихре ближайшей звезды.

Семён зашагал, слегка пошатываясь, то ускоряя шаг, то замедляя. Здесь было несколько темнее, чем наверху, и сильнее чувствовались перепады гравитации. Десять гравитационных отсеков и «псарня» располагались ещё ниже, на особых внешних выступах корпуса. Но на таких коротких расстояниях пучки гравитационного поля от востроскруч рассеивались неравномерно. А стоило кучерам отвести своих питомцев в хвост корабля отдохнуть и покормиться, как всех проходящих мимо тут же начинало тащить в сторону. Но этого бояться не стоило — подобное во время погружения никто делать не собирался. Да и умные востроскручи, севшие на хвост к погрузившимся космическим конькам, предпочитали не дёргаться.

Сантехник поздоровался с пожилым инженером, дежурившим у местного реакторного отсека и болтавшего с подошедшим из соседней будки матросом. Потом прошагал мимо обширной бронированной дефлюцинаторской. Блок разведения планктона был углублён в основание пола и ощетинился десятком маленьких грузовых шахт, выходящими наверх и вбок под разными углами. Из шлюзового тамбура высунулась женщина и о чём-то громко ругалась по мобиле.

Потом пришлось подниматься по небольшой лестнице снова вверх — впереди на сотню метров в ширину, до самой перегородки, и почти на километр в длину тянулись водяные резервуары, разбитые на секции. Потолок здесь из-за нависающих труб и фильтровальных установок становился несколько ниже. Семён деловито провёл рукой по шершавой старой трубе, она была горячая и слегка влажная. Конденсат. Он прошёл мимо будки дежурного, потом вернулся и заглянул внутрь.

Там было пусто, а у терминала лежал набор бумажных эротических открыток, семки с кожурками и быстропитательный батончик. Экран рабочего терминала не был заблокирован, моргало несколько сообщений — от Веселина Рахимовича, какого-то другого начальника, и последнее — видимо, от друга. Семён не удержался и прочёл.

«Слышал, в Тюмени какая-то заварушка, какие-то неведомые корабли пару дней назад прилетали, станцию бомбили. Сейчас прилетим, а нас там как…»

Концовка сообщения была скрыта. Семёну стало немного не по себе, он выругался и стал искать шестнадцатую секцию. Батончик положил в рюкзак, посчитав трофеем. По идее, полагалось доложить начальству, но стало жалко дежурного, и Семён снова подумал, что не хотел бы оказаться на месте этого Витька. «Куда ты денешься с подводной лодки», снова вспомнил он. Знать бы ещё, что это такое — подводная лодка.

Наконец, Семён дошагал до шестнадцатого и заметил, что под ногами мокро и хлюпает. Наклонился, принюхался. Запах был совсем незнакомый, не то, чтобы отвратительный, но так странно вода в резервуарах не могла пахнуть. Скинул рюкзак, перецепил лямки на трубу, идущую вверх, в жилые кварталы. Вытащил пульт управления. Рюкзак медленно, словно ленивец, пополз наверх, исследуя поверхность. Сканирование показало, что всё чисто. Перецепил на следующую трубу. Рюкзак спустился вниз и снова оказался на плечах у Семёна. Затем пошёл дальше и дошёл почти до самой Перегородки. Изгибы труб спускались здесь так низко, что пришлось спуститься на четвереньки.

Что-то прозвенело в воздухе и приземлилось на щёку. Семён машинально хлопнул, не посмотрев, что это за насекомое. Глубина лужи в пол-колена не добавляла удобства передвижения, но, наконец, Семён нашёл то, что искал. Гибкая труба засасывала воду из лужи и вела к крохотному насосику, явно свежему и прилепленному на большую трубу недавно. Вода из лужи сливалась прямо в резервуар, и создавалось ощущение, что кто-то постарался спрятать своё техническое ноу-хау от посторонних глаз. Что-то прозвенело в воздухе и село на щёку. Семён инстинктивно шлёпнул по лицу, посмотрел: на ладони остался расплющенный комар. Схватился за мобилу.

— Веселин Рахимович, раскрыто, судрь, преступление. Тут, судрь, какой-то дефлюцинат налепил дренажник прямо на систему чистой воды. И воду из лужи гонит прямо в хранилище! С этими, с червячками. Может этот, судрь, Витёк всё это и сделал!

Скинул фотографии.

— Вот оно чего! — ответил начальник и скомандовал. — Перекрываю вентили, сольём к звёздам весь шестнадцатый в очистные. Ты пока насос этот отрежь, убери. Сейчас проверю по журналам, кто такое мог сделать. А что за лужа? Откуда вода сверху? Рвануло где-то?

— Не, не нашёл нигде. Наверное, из грузового отсека сочится.

— Это, судрь, плохо, что сочится, — сказал Веселин Рахимович. — Это значит, что при разгрузке нам весь подвал переморозит. Там же створки открываться будут на верхней границе атмосферы.

— Хорошо, босс, сейчас исследую, — сказал Семён.

— Если что-то из грузового, сам ничего не делай! Возвращайся. Не наши заботы

— Ясно. Я тут ещё, это, немного того, попал… алло? Судрь!

Семён собрался было рассказать начальнику про заварушку и про то, что задержится, чтобы зайти в участок, но Веселин Рахимович закончил звонок.

Резервуар слегка затрясло, загудели насосы.

После демонтажа всей самодеятельности, занявшего приличное время, оставалось прибраться. Когда Семён потащил барахло к импровизированному складу в углу отсека, то вдруг упёрся взглядом в основание Перегородки, заметив тусклый свет. Там на уровне колен висел оторванный от заклёпок металлический щит, и виднелась круглая труба в полметра диаметром. Раньше этой старой трубы Семён не замечал, но видимо, она осталась здесь ещё после реконструкции бывшего завода и нового разбиения на отсеки. Заглянул внутрь — труба была длиной метра два и шла под небольшим наклоном. Тонкая струйка воды текла из трубы вниз.

Сантехник выругался, оторвал остатки металлического листа и полез в трубу.

Вынырнул в грузовом отсеке и тут же принялся ворочаться — пол был здесь значительно ниже, и под трубой было больше метра мутной воды. Наглотаться и намочить голову не хотелось, а плавать Семён вообще не умел. Ему удалось зацепиться, вытащить сначала одну ногу, потом другую и хлопнуться по пояс в воду. Огляделся, вытер руки.

Массив скального куска, на котором рос лес, высился в паре десятков метров впереди и загораживал свет солнышка. Семён задрал голову — прямо над ним в двухстах метрах выше виднелись те самые балконы и навесные мостики, по которым они ходили с Вованом по грибы. По скале сочились ручейки воды из грунтовых вод. Кусок леса, словно огромный цветок, недавно пересаженный в горшок и поставленный под лампу, сочился водой в свой цветочный поддон.

— У! Э! — сказал Семён, и крик отразился пару раз негромким эхом от стенки отсека и скалы.

Балкончики наверху ярко освещались солнышком, но чувство клаустрофобии от нахождения в таком узком и гулком проходе всё равно накрыло Семёна. К этому чувству примешался другой дискомфорт. Мысль, что по возвращению наверх придётся идти и получать исправительные смены, давила сильнее клаустрофобии.

«Куда ты денешься с подводной лодки… Денешься…»

До левой стены отсека было недалеко, метров сто, а правая терялась в полумраке и дымке испарений. Семён провёл пальцами по идеально ровной срезанной стенке и заметил, что вода внизу затекает за угол. Семёну стало интересно, что находится сбоку и он, забыв про задачу и слегка пошатываясь, зашагал к левому краю.

Семён ещё не догадывался том, что парой минут назад стал нарушителем режима.

Угол скального куска стоял всего в десятке метрах от угла отсека. Грузчики загнали перевозимый кусок внутрь «Тавды» с ювелирной точностью. Семён заглянул за угол. Мостиков с этой стороны видно не было, лишь толстый обрубок шлюзовой камеры, ведущей через левый отсек наружу, нависал под самой крышей в километре от угла. Мерно гудели большие дренажные установки, гонящие по трубам воду в резервуары на крыше, чтобы потом вылить её из распылителей дождём на лес. Их обслуживала другая бригада, и об их устройстве Семёну оставалось только догадываться. Как и о работе огромных вентиляторов наверху, создающих ветер и фильтрующих воздух.

Семён заметил ныряющих то вниз, то вверх из глубины воды личинок комаров и почувствовал, как кто-то покрупнее пощипывает ему колено через гидрокостюм. Спецодежда была тонкая, но прочная, и сантехник не побоялся, что костюм будет прокушен, хоть и инстинктивно отшатнулся назад. Здесь было ещё темнее и мрачнее, но, в то же время, свежее.

Внимание Семёна привлекла тонкая синтетическая лестница, оставленная кем-то из монтажников. Она начиналась напротив закрытой двери и вела на армированный пояс сетки, которая поддерживала нижние слои грунта, и дальше на самый верх, на опушку леса. Сам не зная зачем, Семён пристегнул мускульные усилители рюкзака к запястьям и предплечьям и полез наверх.

В голове было на удивление пусто. Мысли о наказании за драку ушли куда-то на второй план. Семён бездумно хватался рукой за одну перекладину, за другую, усилители подталкивали его вверх, отчего руки почти не уставали. Когда скальная порода кончилась, и начался глиняный горизонт, опутанный сеткой, Семён вдруг ненадолго вышел из оцепенения и сделал ошибку.

Посмотрел вниз. А внизу было сто с лишним метров отвесной скалы.

Ноги вмиг стали ватными и задрожали. Зачем, зачем он вообще сюда полез⁈ Усилители в запястьях пикнули, почувствовав резкую смену нагрузки, но выдержали, пальцы не разжались. Страховочного карабина на костюме Семёна предусмотрено не было. Рюкзак, возможно, и придумал бы что-то, чтобы спасти хозяина от падения, но полагаться приходилось только на мускульную силу рук.

Откуда-то сбоку послышался приглушённый гул сирены и крик в мегафон:

— Эй, ты, там, куда полез, спускайся!

Семён попытался унять дрожь в ногах и переставить ногу вниз, но понял, что не может попасть ногой на нужную ступеньку.

— Не могу!… — попытался крикнуть он, но крик застрял в горле.

Остановился, успокоил дыхание и почти инстинктивно переставил ногу выше. Вверх оказалось лезть куда проще, чем вниз, и он полез дальше. Вой сирены был всё ближе и громче. Индикатор заряда мускульных усилителей всё чаще попискивал, напоминая об усталости рюкзака, и Семён ускорился.

Он сам не заметил, как его руки упёрлись в бетонный блок, к которому крепилась лестница. Напрягся, подтянулся, перевалился и по-пластунски пополз по опушке леса в сторону зарослей.

— Эй, кому говорят! Стой!

Сверху послышался стрёкот дозорного коптера. Семён на миг приподнялся, повернул голову и тут же, увидев аппарат, свернулся клубком.

— Обнаружен нарушитель! — взвизгнул голос.

Клеммы шокера вылетели из дула, врезались в полотнище рюкзака. Механический друг сантехника благополучно издох от мощного разряда. Идентифицировать столь редкий в грузовом отсеке агрегат недо-разум коптера запрограммирован не был и потому воспринял прилегающий рюкзак как часть одежды. Парой секунд спустя в ногу врезался дротик снотворного. Наноплёночный гидрокостюм отразил попадание.

Пару минут Семён лежал в траве, наблюдая, как какая-то маленькая пятнистая букашка ползёт по острому листику. Он не сразу понял, что коптер улетел, и опасность на время миновала. Оцепенение прошло, когда вдалеке, на балкончике лязгнули двери шлюза.

Семён поднялся и побежал в лес. Он бежал через кусты вдоль опушки леса, без оглядки, наперерез спускающимся по мостику экспедиторам. Увидел тропинку и побежал по ней. Адреналин впрыснулся в кровь, боязнь быть пойманным снова весенней мухой заметалась в голове. Открылось новое дыхание.

Позади слышались крики экспедиторов, но вскоре весенняя листва сделала их тише.

Пошёл дождь, а ветер, нагнетаемый воздушными пушками сверху, добавил холода. Семён поёжился. Хотя в жилом секторе о дожде сообщали заранее, ему было не привыкать к подобным климатическим коллапсам. Зиму на корабле делали достаточно регулярно. Жилой сектор изрядно вымораживало во время разгрузок. А в период «кризисов всетавдинского масштаба», когда не хватало средств даже на то, чтобы кормить ураном солнышко, и вовсе сгоняли всех с верхнего уровня на нижние, чтобы не отапливать лишний воздух.

Он блуждал под дождём несколько часов. От сырости голод сильнее напомнил о себе, и ушибленные рёбра разнылись. Сначала Семён присел на камешек и съел батончик, сворованный у пропавшего техника. Желудку этого показалось мало. Потом нашёл тот самый куст с ягодами и жадно принялся их собирать и есть. По вкусу они показались съедобными, только слегка кисловатыми, и мысль о том, что ими можно отравиться, Семён загнал подальше на задворки сознания. Затем, кое-как наевшись, перешагнул оградку и спустился к оврагу.

Раздвинул камыши, вступил, теперь уже не боясь влаги, в воду и прикоснулся к чуду. Рука отогнала туман и осторожно проникла во влажный кисель гриба. Странная эйфория наполнила его естество. Не было вопросов больше, что за мысль влекла его сюда, через препятствия и правонарушения. Семён зажмурился, наклонился и нырнул с головой внутрь гриба.

Сознание вновь разделилось. Наверное, так бывает в полудрёме, когда ты уже чувствуешь утренние запахи, но ещё бегаешь по лугам с прекрасной незнакомкой. Семёна помчало по длинной трубе мимо мелькающих по бокам исполинских столбов звёзд. Одновременно краем сознания он почувствовал, как его рука упёрлась в что-то твёрдое и скользское и услышал свист сервоприводов какого-то механизма.

Рефлексы заставили его тело дёрнуться, и за доли секунды второе «я» помчалось обратно.

Семён проморгал глаза, снова почувствовав жжение на коже.

— Значит… тебя. Он выбрал тебя.

Перед гопником на противоположной стороне ручья стоял высокий мужчина в балахоне защитного цвета. Его седая короткая борода и острые, резкие черты лица сходу показались Семёну знакомыми. Не сказать, что «неприятно знакомыми», но всё же. Старик опирался на здоровую кривую палку, а орлиный взгляд был обращён на Семёна.

Чуть ближе в воде стоял двуногий робот-грузчик, на боках которого виднелись две большие сумки какого-то груза. Замершие конечности робота тянулись к Семёну, и тот словно окаменел от страха. Он, конечно, видел человекоподобных роботов и раньше, но никогда не контактировал так близко. Семён взглянул вниз, в полупрозрачную жижу гриба, из которой только что вылез, и на которую падали редкие капли дождя. Прищурился и разглядел детали.

На дне резервуара виднелась расплавленная куртка с символикой техслужбы жилого отсека и кости, опутанные пульсирующими нитями.

Витёк. Вот куда ушёл Витёк, понял Семён. Парня просто съели. Съел гриб, который призвал Семёна к себе через весь корабль. Гопник навзничь упал, заскрёб руками по берегу, пытаясь выбраться из воды, и закричал. Громко, как городская блондинка, увидевшая корабельную крысу.

— Помоги, помоги ему выбраться, — старик махнул рукой роботу. Тот в два прыжка оказался рядом с вопящим Семёном, сгрёб его в охапку и перекинул через овраг.

Семён, оказавшись на мокрой почве, отбил руку и стал кричать уже по-другому, переливая речь матерками в адрес незнакомца. Старик лёгким рывком схватил Семёна за руку, поставил на ноги, встряхнул. Тот замолк, явно не ожидая от худого старца такой силы.

— Встань. Пошли. Сейчас. Не бойся. С ним всё в порядке.

Речь старика была отрывистой и какой-то несвязной. Любой сведущий в диалектах распознал бы в говорящем жителя Суздальской Империи и Порубежья. А космопсихолог и лингвист определили бы, что это была речь человека, долго живущего в изоляции. Этого, конечно, Семён понять не мог, зато заметил другое. Он пытался вглядеться в лицо незнакомца, скрытое тёмным балахоном. На щеках и скулах проступали контуры армированной сетки, которую носили армейцы-модификанты. Семён уже видел такую у пары матросов, про которых шептались, что они прибыли откуда-то издалека. Такую кожу не порежешь «бабочкой», даже кулак можно отшибить.

— Я монах. Инженер-инспектор Протокола. Роман.

— И… инспектор?… — икнул Семён. — Это самое, судрь, из Московии, стало быть? Куда вы меня, судрь, ведёте, изволю спросить?

— Ну и выражения у тебя. Типичный гопник.

— А какой орден у вас? Правопорядка? — Семён назвал единственное известное ему название подразделения Инспекции.

Монах странно усмехнулся. До полного безумия в его поведении, конечно, было ещё далеко, но странности настораживали. Семён остановился, вспомнив про саблезубого тигра. Посмотрел на мобилу — она не работала, как и планшет днём ранее.

— Я дальше, судрь, не пойду. У вас там звери неуправляемые шастают.

— Управляемые. Голограмма это была и микро-роботы. Сначала подумал, что вы случайно забрели, и решил отогнать. Всё управляемое. А чужая техника глушится. Всё, что за забором — база Инспекции.

— Так почините ваш забор! Я уже второй раз сюда забредаю. Сам не знаю, почему. Куда, спрашиваю, идём?

— На базу. В бункер идём. Ты завербован. Отказы не принимаются. Сейчас всё объясню. Тебя выбрали я и гриб.

Семён почувствовал неприятное жжение в затылке. Пожал плечами, кивнул и пошёл дальше. Сквозь боль и жжение на коже даже проснулся лёгкий интерес к происходящему. К тому же, захотелось в тепло, а дождь продолжал лить. Они шли недолго. Лесная тропинка от оврага поднималась по холму наверх, к нагромождению больших валунов-останцев. Почти у самой вершины, под кронами двух раскидистых елей, виднелась неестественно-ровная, очищенная от деревьев и кустарников площадка размерами четыре на четыре метра. Роман махнул рукой, и ровный слой хвои, мха и листьев на полу превратился в тёмно-серую поверхность. Маскирующая голограмма, понял Семён — он видел такое в фильмах. На углу, около куста, виднелся выступающий контур метрового люка. Роман махнул рукой ещё раз, люк открылся, вытащив за собой перила и обнажив лестницу. Внизу зажёгся свет. Робот скинул сумки на землю, встал, ссутулившись, около входа и, включив голограмму, превратился в дерево.

— Спускайся. Придётся тебе здесь отсидеться.

— Эй, уважаемый, а если я обратно захочу?

— Иди! — монах подхватил сумки и грубо толкнул Семёна вперёд. — Чай. Давно никого не поил чаем.

Чай Семён любил. Конечно, если речь идёт о настоящем чае, казанском или саранском, а не пахучем пойле из садовых листочков. Екатерина Сергеевна хвасталась, что один пациент угощал её настоящим китайским чаем с Планеты Чая, Те Гуань.

Он спрыгнул вниз. Бункер, несмотря на малые размеры, оказался уютным. Минималистичный дизайн мебели, низкий потолок, локальное освещение панелями и переливающийся орнамент на стенах, переходящий в информационные табло. Из тесной прихожей-шлюза Роман толкнул Семёна в не менее тесную кухню. Около крохотного стола висели в воздухе два стула на магнитной подушке. Семён деловито осмотрел его, скинул рюкзак и осторожно сел.

— Вы тут, это самое, один обитаете?

Роман скинул капюшон, обнажив белоснежные волосы, заплетённые в десяток странных кос. Распотрошил сумки, засунул контейнеры в отсеки шкафа и поколдовал с кухонной панелью. Потом протянул Семёну какую-то моргающую голограммой салфетку.

— Вытри лицо, остановишь жжение. Да, один. Но не совсем. Два моих коллеги и собрата наверху. Один навещает меня иногда. Это благодаря ему вы здесь.

— В смысле, благодаря ему?

— Пиво на рынке покупал? Вот мы туда мицелий гриба подмешали. Чтоб пару-тройку человек гриб призвал на служение.

Семён вспомнил бабушку в платочке, у которой купил позавчера распитое с Вованом пиво. Хотел было возразить, что вовсе она не собрат, а собратка, или собратиха, или как-то ещё, но решил промолчать, чтобы не показаться идиотом.

Роман достал из-под стола очки со шлемом и молча протянул Семёну.

— Это чего?

— Надевай. Проверить надо. Стандартная проверка. Ничего не говори, просто смотри и думай, что видишь.

В стереоочках был странный видеоряд — сначала шли животные вперемешку с людьми, потом предметы, техника и силуэты судов. Смена видеофрагментов всё ускорялась, превратившись спустя десять минут в истеричное мелькание.

— Э, а можно уже?…

— Сойдёт! — рявкнул Роман, сорвал шлем с головы Семёна и пролистал какие-то страницы в голоэкране на столе. — Образование так себе, стрелять не умеешь, видел и знаешь не так много, но, учитывая место, я ожидал даже… Хм, гамма-излучение знаешь. И симбиоз! Реакция неплохая, уровень агрессии тоже. Подойдёт.

Слова инспектора успокоили Семёна — он ожидал услышать что-то ужасное. Но всё же спросил.

— На что подойдёт-то?

— А чего у тебя такая реакция на медицинский блок? Что-то связано?

— Да, судрь, не ваше это дело, — немного резко ответил Семён. Ничего не связано. И как вам тут? Наедине с этим… грибом? Без женщин, судрь, без общечеловеческого общения?

— Я такой уже сорок с лишним лет, — с нотками гордости и грусти в голосе произнёс Роман.

— Прямо вот тут, судрь, в этом лесу? Ха, это вашу базу случайно к нам на корабль вырезали, гы-гы? — заржал Семён.

— Нет, конечно. Много где побывал. На Московии ведущим инженером был. До Новгородской Иерархии доходил. А базу эту построили год назад. Около выросшего гриба. Специально, чтобы потом отправить гриб в Бессарабию. Этот угол Рукава — проблемный, даже другие ордена Инспекции тут плохо представлены. Не то что… В Балхаше вот пока грибов не выросло, решили тайком привезти, чтобы укоренился. А заодно — набрать на служение в соседние обители.

Мурашки пробежали по спине. Семён снова вспомнил про переваренного Витька.

— Привезти, чтобы он всех бессарабцев съел? Этот гриб. Как Витька?

— Твой Витёк в безопасности, — Роман сел рядом за стол. — Гриб не просто съел его тело. Он скопировал его и отправил на другую планету. Гриб — это средство перемещения. Телепорт. Знаешь, что такое телепорт?

— Такое только в фантастике бывает! Как это — гриб и телепорт?

В глазах Романа загорелся нездоровый блеск. Заметно было, что ему очень нравилось и не терпелось рассказывать эту историю.

— Не уверен, что ты поймёшь, но скажу. Гриб — симбиотический организм, единый в трёх ипостасях. С одной стороны, это наземное хищное ксено-растение, плотоядник Волжский. Его диких родственников впервые нашли в приполярном океане планеты Волга ещё сто пятьдесят лет назад.

Роман прервался, потыкался в панельке и вызвал над столом трёхмерный слайд — в разрезе большой цветок в форме кувшина, плавающий на воде. Затем слайд изменился — добавилось внутреннее свечение, растущее ото дна к вершине «кувшина», и воронка, преломляющая пространство и ведущая в четвёртое измерение. Роман продолжил:

— С другой стороны — это ещё две космические сущности. Не то паразитирующие на этом растении, не то выгодно использующие друг друга. Симбиотики. Космоприоны, деструкторы и репликаторы, и космический гриб-кротовник. Растение переваривает пищу, а гриб-кротовник в это время сканирует, прионы разбирают тело. Вместе делают что-то вроде информационного слепка и посылают по кротовым норам через подпространство к соседнему грибу. Потом в другом месте прионы из жидкости, хранящейся в плотояднике, воссоздают по присланному слепку новое тело проглоченногоо. Взамен кротовник позволяет плотояднику распространиться по планетам, где есть…

Семён замотал головой.

— Ничего, судрь, не понял. Какой гриб? Какое другое место?

Кухонная панель выплюнула две полусферические пиалки с чаем. Роман выключил жестом слайды, протянул Семёну одну из них и немного злобно улыбнулся.

— Короче. Нырнул в гриб — вынырнул в новом месте. Как правило, на соседней планете, где тоже есть гриб. С новым свежеизготовленным телом. И в своей памяти. А старое тело съел гриб.

— Почему тогда остановили меня?

— Рано ещё. Время не пришло. Твой Витёк ещё не до конца переварился, да и обратный попутчик не пришёл. И я ничему тебя не обучил.

Недоверие ещё оставалось.

— А если я, судрь, откажусь?

— Ну, мне бы очень не хотелось этого. Придётся поковыряться в мозгах…

Семён вскочил с места.

— Вот, судрь, безобразие!

Роман положил руку на плечо и усадил на место.

— Сиди. Не в прямом смысле, конечно. Стереть кое-что и скинуть тебя обратно в лужу. Потом будут побочные эффекты — головные боли, депрессия. Мне бы не хотелось, не наши методы. Заметь, ты сам пришёл. Никакого насилия я не применил. У меня есть подавитель воли, но я не…

— То есть вы меня хотите отправить звезда знает куда, чтобы накормить свой гриб? А я вам не верю. Вдруг вы просто его кормите ради собственного, судрь, удовольствия. И никакой, судрь, телепортации нет. Секта у вас поди какая?

Роман раздражённо хлопнул по столу кулаком и махнул на красно-синий герб Инспекции Протокола на стене.

— Не веришь вот этому — не верь. Секта у нас тут, сказал тоже. Орден схимников! Тайных шпионов и соглядатаев. Мы один из самых тайных орденов Инспекции, изолированы от всех остальных. Руководим доносами и глубокой разведкой на границах и в отдалённых местах. Мы единственные кроме Совета и пары иерархов в других тайных орденах, кто знает о кротовниках. Ситуация напряжённая. До Московии тридцать-тридцать пять переходов, восемьдесят дней пути. Орден Правопорядка и орден Миссионеров в этих краях представлены слабо, по паре истребителей на звезду. Последние годы считалось, что всё спокойно, затишье. Всё на местах решать приходится. А этот способ коммуникации, с грибом — быстрее в три раза. И безопаснее, не то, что с космокуропатками. Тут, может, дело исключительной важности. Может, судьбы планет решаются. А ты один из миллионов такой.

Семён фыркнул.

— Вы мне, глубокоуважаемый, голову не морочьте. Я с арифметикой знаком. На корабле тридцать тысяч человек, включая спиногрызов. А нас, судрь, уже с Витьком двое ваш гриб изнутри видели! И это не считая Вована. Не срастается, судрь, с мильонами. Да у вас и своих товарищей должно быть достаточно.

Роман нахмурился.

— На других планетах его собратья веками растут. И он никогда не вырастает близко к поселениям. Иначе сразу сворачивается, и плотоядник гибнет. Потому обычно никто кроме диких животных в их недра не падает. Как, ты думаешь, неандертальцы кислородные планеты на Дальнем Востоке заселили?

— Востроскручи унесли, — парировал Семён. — Либо, говорят, секретные опыты. Уж я-то в школу ходил!

— Ну, и это тоже. Но не в этом дело! Ты не понимаешь. Да и не требуется обычно людей. Кротовник — существо мудрое. Наверное, самое умное из четырёхмерников. Оно только недавно поняло, что Инспекция — его друг и тоже следит за порядком в Рукаве. Пиво пили человек пятьдесят. В том числе и ваши экспедиторы, а они сюда ходить могут беспрепятственно. Пришли только вы двое. Ну, или трое, считая этого, как ты сказал, Вована. Тяжёлыми тропами пришли. Остальные гриба и базы просто не замечают. Значит, гриб не зря вас, техников из забытого посёлка, к себе зовёт. Что-то назревает. У Суздаля конфликт в Порубежье с Альянсом Планет. Под Новгородом неизвестно что. Слухи про корсаров в Тюмени уже дошли?

Семён вспомнил сообщение на терминале Витька и кивнул.

— Вот, — Роман сделал загадочное лицо. — Сам пока не понял, что это было. Но сообщение с вашим Витьком передал. В общем, очень хотелось бы, чтобы ты был следующим вестником.

Чай оказался очень вкусным, хоть и немного странным. С запахом шерсти и лёгкой терпкой горчинкой в послевкусии.

— Не всё вам пиво пить. Это ганпаудер с Чунцина, — кивнул Роман. — Пушечный порох, в переводе с древнеамериканского. С самой противоположной окраины ойкумены человечества. Его везти сюда по прямой три с половиной года. На окраинных планетах это что-то вместо валюты. Говорят, за танкер элитного чая в Новгородской Иерархии можно купить небольшой континент. А Тайвань-Тайландское Сопряжение пятнадцать лет воевало со Срединной Федерацией, чтобы захватить ближайшую к ним планету с плантациями.

— И чего же, захватила?

— Нет. Кофе пьют. Ну, говорят, сейчас свой уже вырастили. Так что? Так и будешь всю жизнь на Тавде тусоваться, техник? Витёк ваш, кстати, не побоялся. Причём я его прямо в костюме отправил. А на тебя, учитывая изменившуюся ситуацию, не пожалею нормального, нашего комбенизона. Со всем защитным вооружением.

Семён ещё не был уверен, но душа затрепеталась птицей в клетке, почувствовавшей свободу. Чем он хуже Витька? И что будет, когда он вернётся обратно в трюмовой отсек? Исправительные работы, унылая жизнь сантехника? Но, с другой стороны — родители, свежие огурцы с грядки, милые барышни и семки под пиво. Может, подумалось Семёну, если он вернётся обратно завтра или послезавтра, когда в посёлке будет суматоха с посещением Тюмени, про его правонарушение удастся умолчать, и всё будет как по маслу?

— Хорошо, нырну я туда, доставлю ваши сообщения, а обратно как?

— Тем же путём. Потом ты даже сможешь вернуться домой и стать нашим тайным наблюдателем. Я вижу, что ты сомневаешься. Да, так сомневается любой, кому предложили бросить отчий дом, привычную работу… — начал Роман, но Семён его прервал.

— Не продолжайте, уважаемый. Я весь подобный звездёж в кино слышал. В общем, до завтра у вас тут отсижусь, посмотрю, действительно ли кто придёт, а там подумаю, нырнуть или нет.

На том и порешили.

Кубик поэтизатора на полу ослепительно засветился, сначала озарив стены клуба радугой, потом сформировав абстрактную голограмму вокруг Леонида, стоявшего на сцене. Поэт с едва скрываемой грустью разглядывал собравшихся. Привычка поэта искать эпитеты к словам подсказывала фразу «притихший зал», но тут она вряд ли подходила. Весь зал гудел, шум медленно, но верно перерастал в базарный гогот. Все задние ряды пили какое-то пойло из поллитровок, многие грызли пресловутые семки. Троица резалась в карты. Два парня занимались тем, что закидывали ноги на сиденья впереди и тыкала соседей через спинки кресел, ржали и получали по щам. Люди постарше вели себя чуть менее вызывающе, хотя и тут слышались полупьяные голоса, лёгкая ругань и задушевные беседы.

Сравнительно тихо сидел на передних рядах разве школьный класс во главе с учительницей гуманитарных наук и десяток пенсионеров в средних рядах. Тем не менее, Егоров был скорее рад, чем огорчён — он не ожидал, что в столь диком и далёком от поэзии месте набьётся полный зал в двести человек. По поводу гонораров и процентов они с директором вопрос решили. Видимо, сказалась плохая организация досуга на корабле, и других мероприятий попросту не предвиделось.

Поэт думал уже вступать, но тут скрипнула задняя дверь, и в зал прошмыгнула Екатерина Сергеевна с подругой. Задние ряды встретили пришедших свистом и подколками. Егоров почувствовал участившееся сердцебиение и поморщился. С одной стороны, он хотел снова увидеть эту милую девушку, с другой — воспоминания о позорном вытрезвителе вносили дискомфорт.

— Тише, мужчины и женщины! — рявкнул Скоморохов, подскочивший на сцену. — У нас тут, значит, поэт галактический. Леонид Ефимов.

— Егоров! — поправил его поэт.

— Тьфу, прости, неловко-то как. Всё время путаю. Егоров! Прибыл к нам из Перми Великой. Член гильдии Поэтов Союза. Автор многочисленных книг. Бывший флотский офицер-гардемарин императорского флота Суздальской империи…

На последней фразе народ поутих. Видимо, образ странствующего артиста не вязался с офицерским, да тем более имперским прошлым. Кто-то с задних рядов в полголоса крикнул: «К звёздам, судрь, имперцев!»

— В общем, начинай, — Скоморохов похлопал Леонида по плечу и удалился со сцены.

Послышались жидкие аплодисменты.

— Добрый день, друзья, — начал Егоров. — Я называю вас всех друзьями, потому что все мы, собственно, одной с вами культуры, одной ментальности. Да, я родился в Империи, а вы — большинство из вас — в Союзе. Да, у кого-то из вас другой цвет кожи, акцент, речевые обороты. Но всё это не делает вас чужими мне. Потому что все мы говорим с вами на одном языке. А значит, можем читать стихи. Вот что мы знаем о поэзии?

Поэт оглядел зал.

— Древнейшее, судрь, из искусств! — сказал школьник с первых рядов, за что тут же получил подзатыльник от учительницы.

— Да, совершенно верно. Одно из древнейших. Была такая планета — Земля, откуда все мы родом. Потом эту планету взорвали в ходе Московско-Тайкунской войны, но речь не об этом. Ещё во времена, когда никто не знал про космос, на этой Земле жили дикие племена. Такие же живут сейчас на некоторых материках планет Периферии. Эти племена строили бетонные амфитеатры, в которых в примитивные громкоговорители зачитывали свои поэмы и стихи. Сердце худшего из поэтов неизменно скармливали оппонентам, тела выбрасывали на растерзание крокодилам и белым медведям, а лучшего ждала почёт и проживание в лучших дворцах.

Егоров рассказал басню достаточно уверенно и заметил, что народ слушает с интересом. Львиная заслуга удержания внимания, конечно, принадлежала поэтизатору, нарисовавшего в воздухе гигантские фигуры поэтов, крокодилов и медведей. Сам же Леонид закончил школу с твёрдым трояком по древней истории и все знания о поэтах той эпохи почерпнул в поэме одного своего коллеги из Гильдии Поэтов.

— Хм, — сказал Скоморохов с первого ряда. Видимо, ему было что возразить, но он промолчал.

— Конечно, времена поэзии прошли. Сейчас всё больше народа смотрят кино, играют в тотализаторе, режется в стрелялки и игрушки, пьёт пиво…

— А вы, уважаемый, что-то против пива имеете⁈ — сразу хором рявкнуло несколько человек.

Поднялся ропот. Егоров забыл, что пиво является неотъемлемой частью гражданских свобод гопнического народа. Надо быть ближе к народу, ближе к аудитории, подумал поэт и парировал.

— Конечно же нет. Директор вашего киноклуба не даст соврать, что я и сам не прочь испить вашего божественного напитка. Вчера это стоило мне похода в вытрезвитель!

Народ довольно загоготал, послышались аплодисменты. Екатерина Сергеевна что-то принялась буйно обсуждать с подругой, кивая и тыкая пальцем в сторону сцены. Егоров поменялся в лице.

— Но это другая часть культуры. Совсем другая её сторона. Не то, чтобы плохая, но…

— Судрь, стихи давай читай! — рявкнул с первых рядов громила.

— Давай же, начинай, не терпится, — поддакнул худой старик. Он сидел на первых рядах и был в погонах лейтенанта. Егоров вспомнил его — именно этот незнакомец заступился за поэта в трамвае, когда он первый раз ехал в жилой сектор.

Егоров растёр ладони, коснулся поэтизатора, переключая режим и взял в руки книжицу. Последняя была больше для проформы — память у поэта была хорошая.

— Хорошо, начнём с короткостишей. Например, на днях, прибывши в ваш замечательный микрокосм, я сочинил:

Через секунду Егоров увидел своего пленителя. Под плёнку голограммы-невидимки нырнула худая фигура в тёмно-сером переливающемся комбинезоне. Его схватили, бросили через спину и несли на плече, как мешок с картошкой. Тело стало легче раза в два. Глаза, обращённые в пол, разглядели обувь. Гравитационные деформаторы с зародышами востроскруч в подошвах. Сутки работы стоит как час полёта межзвёздного лайнера.

— Леонид Ромуальдыч? — послышался голос Скоморохова где-то совсем рядом.

Потом послышалось падение тела, короткий вскрик и скрип открываемой двери. Взгляд обмякшего поэта скользнул через порог киноклуба, послышался шум переулка. Взгляд заскользил по семечковой шелухе, обёрткам и другому мусору.

Тело окончательно перестало слушаться его, конечности обмякли и двигались в такт неторопливым шагам пленителя. Дыхание замедлилось, но сердце реже биться не стало. Успокоиться… Не паниковать… Будь что будет… Получалось не до конца. Частица испуганного сознания неторопливо продолжала обдумывать происходящее. Куда его несут? Зачем коллектору тратить такие деньги, чтобы выбить не самую гигантскую сумму с нищего поэта?

Раз не убил сразу, значит — нужен живым. Несут неторопливо, под куполом голограммы-невидимки, чтобы не засекли. Сначала вдоль стены, потом медленно повернули через небольшую площадку. Видимо, нужно куда-то доставить, или чтобы что-то подписали. Бедро поэта при каждом шаге прижималось к чему-то мягкому и упругому. Спустя пару секунд до Леонида дошло. Коллектор-девушка. Об этом Егоров не подумал.

— За-чем?… За-чем… — попытался произнести Егоров, но губы не слушались.

Он перебрал звуки, которые лучше всего получаются, и вдруг обнаружил, что может тихо свистеть. Видимо, заблокированы оказались только голосовые связки и конечности, а лёгкие выключить пленитель побоялся.

Егоров стал насвистывать гимн Суздальской империи. Это было немного странно и даже смешно. Коллектор остановилась и встряхнула свою ношу. Егоров на миг замолчал, но потом снова продолжил свистеть. Коллектор встряхнула ещё раз и ткнула ребром ладони под ребро. Леонида перевернуло на бок, он тихо кашлянул от боли. Они зашагали дальше. Теперь он видел немного больше — они шли по центральной улице нижнего сектора, мимо трамвайной остановки и минирынка.

Поэт заметил, что книжица в нагрудном кармане куртки сползла вниз и норовила вылезти наружу. Он засвистел настолько громко, настолько мог. Проходивший мимо китаец в кепке остановился и стал рассеяно оглядываться по сторонам. Безвольный взгляд Леонида наткнулся на пенсионерку, торговавшую пивом в бутылках. Она опиралась на странную трость, а сухой, чуть злобный взгляд из-под серой накидки был направлен прямо на них. Леонида встряхнули ещё раз и направились в сторону трамвайного перрона.

Книжка стихов выпала из кармана на пол отсека.

Коллектор тоже это заметила и повернулась. Думала — поднимать, или не стоит. Чёрно-белая обложка не сильно выделялась на полу, но поэт засвистел сильнее, пытаясь привлечь внимание. Егоров услышал звук справа от неё, со стороны своей спины. Что там происходит, он не мог увидеть.

— Поэт! Поэт пропал! — послышались отдалённые крики. Егоров узнал голос Скоморохова. — Украли!

В следующий миг зашипело напольное покрытие справа от них. Пара жужжащих шариков прогудели над ухом, запахло озоном. Плёнка голограммы подёрнулась и исчезла. По уличной толпе разнёсся вздох удивления.

В три прыжка коллектор донесла Леонида до перрона и прыгнула вниз. Егоров вздохнул от боли — безвольные конечности хрустнули в суставах. Его бросили в проход между внутренней стенкой и монорельсом. Коллектор прыгнула на рельс — то, что он под напряжением, её мало волновало. Достала из кармана светящуюся ручку и приставила к лицу Леонида. От яркого света, прошедшегося по сетчатке на миг побелело в глазах. Прямо над головой Леонида пролетела пара разрядов бластера. Девушка подпрыгнула на рельсе на метр вверх, разряды улетели в перегородку.

Егоров почувствовал, что тело оживает. То ли зона действия подавителя воли была небольшой, то ли сказались давнишние модификации гардемарина, повышающие выносливость. Он попытался согнуть ноги в коленях, но их свела судорога. Потянул руки. Проморгался. Ушибы болели, но не смертельно. Повернулся и пополз, стараясь не задеть рельс.

Коллектор спрыгнула вниз, перерезая ему путь. Выставила руку с браслетом, из которого вылетела пара парализующих иголок. Достала, бросила круглый шарик в толпу и пригнулась. Раздался хлопок, сверху повалил дым. Девушка хватила Леонида за руку, намереваясь снова закинуть на плечо. Снова зашумело в ушах, ноги стали мягкими.

— Ишь ты! — послышался громкий женский голос сверху. — А ну стой!

Разряд бластера пролетел сквозь клубы и с шипением врезался в рельс в полуметре от коллектора, полетели искры. Рельсы загудели — приближался трамвай.

Девушка коротко вскрикнула, перепрыгнула через рельс и приземлилась на Перегородке, схватившись за выступ в двух метрах от земли. Тронула что-то на костюме и снова стала невидимой. Ещё пара разрядов взорвались в метре над Егоровым, помимо них послышались выстрелы импульсника. Он продолжил ползти направо, через дым, по ходу движения. Руки оставались пока более послушными, чем ноги. Шум приближающегося трамвая, который уже выезжал из плавного поворота за Перегородкой, не оставлял выбора. Егоров ещё раз размял руки, зацепился за бортик, подтянулся и перевалился за край.

Позади затрещала аварийная сирена. Трамвайная кабинка не доехала метров пять и остановилась. Леонида схватили за руки и помогли забраться на перрон. Народ кашлял и громко плевался. Поэт кое-как прошагал метров пять, где дыма было поменьше, и уселся у торгового ряда.

— Как ты, дружище?

— Это кто?

— Поэт, выступал сейчас в киноклубе.

— Живой?

— Что за женщина тебя тащила? Куда?

— Ловите её!

— Поймаешь разве, тут дым, она невидимая, куда-то по рельсам…

Егоров отдышался и посмотрел по сторонам. Толпа собралась немаленькая, вскоре к ней прибился Скоморохов, Константиновский и ещё пара парней из зала.

— Ты в порядке? Тебя что, украсть хотели?

Директор дома культуры выглядел испуганным.

— Да. Долгая история. Сам не всё понимаю. Кто стрелял?

— Вам помочь подняться? — сказал Константиновский и тут же отвлёкся на звонок. — Товарищ майор, у нас стрельба в жилом на нижнем, на Космолётчиков. В поэта гастролирующего стреляли. Да. Да. Так точно. Есть доставить в часть.

— Кто стрелял? — повторил вопрос Егоров. — Я слышал чей-то голос. Женский голос. Меня же, по сути, кто-то спас.

— Бабушка стреляла! — сказал парень из толпы. — Которая пивом торгует. С места встала, посох раскрутила и давай шмалять по рельсам.

— Странная бабушка, давно говорил, что не местная она…

Константиновский со Скоромоховым помогли Егорову встать. В глубине толпы поэт заметил Екатерину Сергеевну и тут же отвёл взгляд. Не то, чтобы ему было стыдно за случившееся, просто не хотелось лишний раз волноваться. А лёгкое неприятное волнение при взгляде на неё возникало само собой.

— Я звонил начальству, они сказали, что надо вас отвезти в безопасное место, — сказал Константиновский.

— В номер?

— Нет. Не при людях. Пойдёмте, поедем на трамвае. Граждане! Представление закончено, прошу разойтись.

Егоров проверил ноги, встал, попробовал подпрыгнуть — тело его слушалось. Пошёл к остановке. Скоморохов шёл рядом.

— Прошу вас, Ефим Степанович, не распространяться об увиденном, — сказал Константиновский. — Думаю, сейчас начнётся расследование, и…

— Понимаю. Ба! — директор вдруг вскрикнул и побежал в сторону киноклуба. — Забыл совсем. Сейчас, дождитесь немного!

Они остались одни с Константиновским и ещё одним матросом — видимо, тем самым, что стрелял. Старший матрос несколько раз приказал народу разойтись, и народ в итоге послушался. Когда следующий трамвай после пропущенного уже был готов подъехать, прибежал Скоморохов и вручил пакет с мобилами.

— Полагается. За труд. Счастлива, гражданин поэт, увидимся ещё, может!

Егоров кивнул. Подумал о том, что, наверное, в последний раз видит всех них, и ему стало немного грустно.

Знал бы тогда, что ошибался…

Трамвай качнулся и поехал в сторону правого двигательного отсека. Среди народа Егоров отметил всё того же старика из зала. Он выглядел сочувственно. Снова ехали молча, но поэт не выдержал и спросил в вполголоса.

— Арестовываете? Как участника мятежей?

— Что за глупости! — воскликнул Константиновский. — Везём в безопасное место.

Они вышли на остановке «Правая Техническая». Константиновский набрал пароль и отсканировал палец на пульте, потом около минуты ругался с кем-то по телефону. Второй матрос пару раз включался в разговор и подтверждал вход. Егоров не слушал. Наконец, ворота открылись, и они пошли по узкому техническому отсеку, мимо складских штабелей. Миновали секцию горизонтальных лифтов и поехали на лифте вертикальном.

По узкому зарешёченному тоннелю на головокружительной высоте пошли вдоль транспортного портала, ведущего в грузовой отсек. Миновали два шлюза, пересекающих Перегородку, поднялись ещё на одном лифте и вышли на небольшую стоянку узких двухколёсных самокатов. С небольшим удивлением Егоров заметил киоск с продуктами и скучающую девушку-китаянку в окошке. Второй матрос отдал честь и покинул их.

— Добро пожаловать в верхний технический, — немного устало пробормотал Константиновский. — Быстрее бы мы сюда не добрались. После реконструкции этот отсек отрезан от кормового. Есть один проход, но…

— Вы уже устали от меня, наверное? — спросил Егоров.

— Да нет. Хоть какое-то развлечение. А то рутина сплошная. Садитесь на скутер.

Контроль доступа, снова контроль. Егоров прикинул размеры грузового отсека под ними и понял, что верхний технический вполне может вмещать в себя тысяч двадцать человек. Артемьев упоминал, что в период расцвета корабль вмещал в себя восемьдесят тысяч человек. Теперь стало ясно, где все пропавшие люди раньше жили. Только на жилой отсек это было не похоже, скорее, на офис или небольшую фабрику.

По мере приближения к центру купола становилось ощутимо жарче — сказывалась близость солнышка, которое в тридцатиметровой полусфере сияло где-то прямо по курсу. Егоров впервые был так близко к корабельному реактору. Корабли классом размерности ниже седьмого таким обычно не снабжаются, а на всех орбитальных станциях, что Егоров посетил, солнышко было слишком далеко.

Не доехав метров триста до центра, Константиновский с Егоровым свернули на кольцевой коридор, проехали пару десятков метров и упёрлись в белоснежную перегородку, рассекающую старый коридорный проём. Егоров прочитал вывеску, и многое стало понятным:

«Братья Галактионовы Инкорпорейтед. Вспомогательный офис №26 „Тавдинский“».

Константиновский не слезая со скутера позвонил в видеофон у дверей, ему что-то ответили и он пожал руку Егорову.

— Покидаю вас, ожидайте здесь. Дальше мне нельзя. Думаю, ещё увидимся.

Егоров слез со скутера, подогнал его ещё к пяти таким же и уселся на маленькой скамейке около дверей. Заглянул зачем-то в пакет и обрадовался. Кубик поэтизатора, про который Егоров совсем забыл, валялся сверху, на мобилах. Ждать пришлось недолго, скоро дверь открылась, и худая казашка в строгом костюме секретаря пригласила его внутрь. У самого входа его досмотрел мичман со сканером. Громила бессарабских кровей, мрачный и молчаливый. Порылся в пакете, пощупал карманы и пропустил дальше. Его повели.

Внутри царил непопулярный в этих краях и в этом столетии старинный стиль «хай-тэк», испорченный неуместными вставками из суздальского ампира. Широкий коридор в стиле Новоуральской Конфедерации был разбит перегородками и переделан в офисное помещение в лучших традициях ранней колонизации.

Егоров усмехнулся, увидев толстую лепную раму, обрамлявшая прозрачный голографический экран с курсом движения на стене. Менеджеры вальяжно развалились у терминалов. Разглядывали растянутую на пару метров карту какого-то дальнего сектора вперемешку с картинками, смеялись и почти не обращали внимания на вошедших.

Безымянная секретарша остановила Леонида у двери узкого кабинета и постучала.

— Аристарх Аркадьевич?

— Да-да, — послышался знакомый голос.

Девушка впустила его и ушла. Внутри сравнительно тесного, но дорого обставленного кабинета сидел тот самый заместитель суперкарго Кузовенко, которого Егоров встретил сутками ранее в лифте. Холодная сухая улыбка, рукопожатие и предложение присесть напротив очень напомнили поэту времена, когда он менял гражданство. Собеседник вызвал на настольной панели диктофон.

— Присаживайтесь. Мы уже немного знакомы, я упомяну лишь, что помимо должности замсуперкарго являюсь начальником службы безопасности корпорации на этом корабле. Вас не затруднит положить одну руку на стол?

Егоров поставил пакет с мобилами на землю, заметил тёмную мягкую полоску на столе. Детектор лжи, щадящий вариант. Пришлось согласиться — ситуация оставалась непонятной что Егорову, что персоналу корабля, и всем хотелось разобраться. Другие могли бы вообще проводами опутать.

— Мне о вас известно немного, Леонид Ромуальдович, — начал Кузовенко. — Мы в пути, поэтому запросить более подробную информацию с планетарных баз я не могу. Что вы дважды разведёны, родились на Рязани, бывший гардемарин, занялись поэзией, поменяли гражданство. Так?

— Так точно, товарищ разведчик, — немного мрачно ответил Егоров, вспомнив свой давнишний диалог с представителями Челябинска.

— Кто? — не понял юмора Кузовенко. — В общем, давайте познакомимся поближе. Расскажите нам о себе. О детстве, например. Вы знакомы c капитаном, да?

— Знаком. С детства. В одном микрорайоне родились. Но до последней недели не виделись пятнадцать лет.

Кузовенко покосился на панельку на столе.

— Хорошо, допустим. Вы утверждаете, что появились на корабле случайно. Случайно приплыли в систему, где находился ваш друг детства. Случайно запросили посадку…

— Я запрашивал посадку в обычном порядке, как рядовое судно. Мне повезло, что у него была свободная минута, чтобы обратить внимание на моё сообщение. Знаете, вся наша жизнь — череда счастливых и несчастных случайностей, у меня есть даже несколько стихов на эту тему.

Аристарх Аркадьевич снова улыбнулся — в этот раз не так сухо, но всё равно неприятно.

— Хорошо. Случайно запросили посадку. Потом случайно устроили дебош в трамвае. Случайно договорились о концерте с директором киноклуба… Что это у вас за пакет?

Егоров приоткрыл пакет.

— Нет, вовсе не случайно. Мне нужны деньги. Я спросил совета у служащих в головном отсеке, где можно заработать. Порекомендовали клуб. Вот, получил гонорар.

— Ну, он по праву ваш. Мы вам благодарны за выступление. Я давно говорю о том, что судну не хватает единого управления культурой. И нормальной пресс-службы. Сорочечное радио и информационные стенды не справляются с нагрузкой.

Егоров рассмеялся. Ему вдруг вспомнился совет про подобные детекторы лжи — надо максимально сбивать допрашивающего.

— Как вы сказали? Сорочечное? Правильнее — сарафанное.

— Я не разбираюсь во всей этой новгородской одежде. Но мы не об этом. Так вот, продолжим вашу историю, Леонид Ромуальдович. Вы говорите, что всё произошло случайно. И при этом совершенно случайно на один из наших аварийных челноков в жилом отсеке приземлилась капсула с десантного истребителя Суздальской Империи класса «Ятаган-46», кто-то вскрыл шлюз, и, подавив волю дежурного матроса, на корабль проник злоумышленник…

— … Нница, — поправил Егоров.

— Что?

— Злоумышленница. Это была девушка.

— Хорошо. Вы продолжаете утверждать, что не имеете к этому никакого отношения?

Егоров аж вздрогнул.

— В каком смысле?

Замсуперкарго вызвал над столом голографическую карту пути. Егоров прочитал подписи на цепочках звёздных систем и мест остановки. Кунгур — Кузино-2 — Проксима Таганая — Тюмень — Орск Левобережный — Гигант HD7459 — Балхаш.

— Понимаете, когда Балхаш будет готов и заселен — а на это потребуется ещё всего пара лет — то данная цепочка станет очень важным коридором между Союзом Планет и Бессарабией. Ранее таких основных путей было всего четыре, теперь прибавится ещё один. При этом один из самых коротких. И нашей компании очень важно показать себя добросовестным перевозчиком нестандартных грузов на этом направлении. «Тавда», как вы, наверное, уже знаете, наше четвёртое по вместимости судно и идеально подходит для таких грузов. Да, в силу особенностей происхождения судно ещё и туристическое, ещё и мелко-ремесленное производство… но это всё не важно. Важно, чтобы первый рейс с таким серьёзным грузом прошёл отлично. Без проблем. Без неполадок. Без происшествий. А у нас тут уже один случай нарушения режима, помимо вас.

— Какой, если не секрет?

— Один помощник экспедитора вздумал собирать грибы в грузовом. Бизнес основать задумал, — нехотя ответил Кузовенко, и вдруг поменялся в лице, резко наклонился над столом и проговорил почти сквозь зубы. — Не увиливайте от темы. Давайте я попытаюсь угадать. Вы — представитель императорского спецназа. Или частной организации наёмников. Или конкурентов? Заранее подкупили нашего капитана и решили сорвать контракт с Бессарабией, чтобы поднять восстание и захватить судно. А потом или перепродать конкурентам из Империи. Или примкнуть к флоту Челябинска. Или, может, Золотой Орде?

У Леонида перехватило дыхание от обиды. Золотая Орда! Они совсем спятили, что ли? Подозревать его в терроризме — это было что-то запредельное, подумал поэт.

— Да как вы!… Вы что обо мне думаете!

— Я вижу, вы взволнованы?

— Вы меня только что оскорбили. Я никогда не желал зла ни Союзу Планет, ни Суздальской Империи. А ваши корпоративные дела…

— Я не закончил. Я предполагаю, ваша группа действовала с двух сторон. Соучастник сел на корабль снаружи, а вы решили дожидаться его безоружным внутри, чтобы узнать слабые места, благодаря чему срежессировали…

— Хватит! — Егоров встал из-за стола. — Прекратите считать меня террористом! Вы хоть понимаете, что прикидываться поэтом и читать стихи для этой цели — бред?

— Бред. На это и был расчёт. Чем бредовее, тем сложнее опровергнуть бредовость.

Кузовенко снова улыбнулся — на этот раз невинно и слегка наиграно. Его рука потянулась куда-то под стол — возможно, к тревожной кнопке или чему-то такому.

— Я вам расскажу правду, — сказал Егоров, слегка успокаиваясь и садясь. — Я должник. Я должен алименты. За мной гонится коллектор Суздальской Империи. Непонятно, к чему моей бывшей супруге такие траты, но это правда. Видимо, это был он или кто-то из его помощников. Меня больше интересует, кто открыл по ним огонь…

Безопасник отвёл взгляд, помялся и ответил.

— Инспектор протокола, я подозреваю. Орден Правопорядка или того похлеще. Если верить письму, у нас на корабле минимум два тайных Инспектора. Везут какой-то тайный груз. Это нас спасло.

— Почему вы не обратитесь с вопросом к ним? У них наверняка больше информации!

Кузовенко усмехнулся.

— Ха! Как будто они будут общаться по таким вопросам с безопасником коммерческой организации. Мы для них такие же простолюдины, как и вы. Конечно, я отправлю запрос своему начальству, как только мы всплывём. Но ситуации мало изменит. Инцидент. Серьёзный. Уже отражено в бортовом журнале. Это скажется и на моей репутации, всё равно. Хорошо, вы говорите, что это коллектор… Не уверен, что это похоже на их работу. Подобным образом они охотятся только за крупными долгами и недалеко от маршрутов, а у вас…

Вдруг он встал, хлопнув ладонями по столу.

— В общем, как вы уже понимаете, мы вынуждены вас попросить покинуть корабль. А пока до всплытия изолировать на вашем транспортном средстве. Мичман, подойдите и проводите нашего гостя в ангар, — рявкнул в переговорник Аристарх Аркадьевич.

Дальше был путь до ангара через десяток дверей и по горизонтальному лифту. Мичман с квадратным лицом ехал молча. Егоров обратил внимание, что форма на нём слегка отличается от таковой у остального состава. На переходе в головной отсек к ним присоединился матрос — Егоров видел его вместе с Константиновским в том кафе.

— Мне нужно забрать вещи и обменять гонорар. Купить паёк мне и мотылю, — заявил поэт.

— Сейчас спросим, — мичман потянулся к мобиле, задал кому-то вопрос, ответил. — Без проблем. Мы проводим.

В ларьке обмена валюты дежурил всё тот же парень. Побывав в головном и посмотрев на тамошние наряды, Егоров понял, что продавец был одет во что-то вроде национального костюма с ярко выпяченными, хрестоматийными особенностями. Кепка, тонкие штаны с полосками и странная красно-синяя куртка не являлись его повседневной одеждой и больше служили для создания визитки, туристического облика жителей корабля.

— Добрый день. Мне нужно обменять…

Тут Егоров вспомнил про поэтизатор и сунулся в пакет. Устройства там не было. Он порылся в сумке — не оказалось и на дне.

— Чёрт! Выпал где-то по дороге. Вы не могли бы вернуться и проверить?

— Не могли бы, — хмыкнул мичман.

Его лицо выражало что-то вроде презрения.

— Что у вас, судрь, пропало? — оживился продавец.

— Моё устройство. Я поэт, мне нужно для выступлений.

— Что-то мне подсказывает, судрь, что ваше устройство вот у этого типа.

Мичман отвёл глаза, но увидел взгляд Леонида и, стиснув зубы, съездил по плечу продавцу.

— Слышь, ты. Не умничай. Давай, меняй там что у тебя есть, и не мешай работать.

Матрос-помощник выдвинулся вперёд, загораживая мичмана от Леонида. Получается, странное устройство тайком вытащили из пакета, приняв за бомбу или оружие…

— Вот идиоты, — сказал Егоров и попытался оттолкнуть матроса. — Вы что, подумали, что это бомба? Это мой поэтизатор. Устройство для выступлений, настроено только на мои ментальные сети. Спросите у Скоморохова! Проверьте, сканер ваш, что, не работает?

Матрос перехватил и сильно сжал руку. Он, в отличие от мичмана, выглядел виноватым.

— Простите, приказ. Опознать и досмотреть. И изъять всё подозрительное. На экспертизу.

— Идиоты! — повторил Егоров, вырываясь. — Чёрт, позовите капитана!

Мичман и продавец заржали. Егоров чувствовал, что закипает. Тело отставного гардемарина перешло в боевой режим и начало просчитывать комбинации. Можно вырваться из захвата, перехватить левой рукой бластер и съездить прикладом в подбородок мичмана. Отпихнуть матроса на продавца. Пнуть по рёбрам. Продавца, сказали инстинкты, можно не трогать — он хилый и не будет пытаться кого-то остановить. Подножкой сбить мичмана, приставить ружьё к горлу, наступить на грудь и проверить карманы, может, там…

Но нет, сказал разум. Не стоит. Ты теперь поэт, а не гардемарин. Силы всё равно не равны. И так он, помимо поэтизатора, может потерять и дурацкий пакет мобил со своим гонораром. Да и куда бежать? К предавшему его капитану?

— Вы, судрь, ещё лучше Евлампия Галактионова позвать попросите, — сказал продавец. — Капитан тут ни при чём. Этот товарищ из охраны корпорации. Птица другого полёта. Лучше давайте сюда мобилы и карту. Всё по-честному вам посчитаю. Даже по повышенному курсу.

На кошельке стало больше на три тысячи кредитов. А впереди снова ждала неизвестность.

Семёна разбудил весёлый неторопливый звук гитар, доносящиеся из соседней кельи. Кто-то пел песню про солнце и счастье. Рёбра болели уже не так сильно, как вчера. Семён слез с узкой кровати, вышел в тесный коридорчик и увидел Романа, делающего утреннюю зарядку под какое-то древнее концертное видео.

— Что, судрь, происходит? — спросил Семён, протирая глаза. — У вас секта?

— Мой наставник был растафарианцем. Он приучил меня начинать утро так, чтобы зарядиться хорошим настроением. Присоединяйся!

Выражение лица при этом у инспектора оставалось весьма суровым.

— Никогда, судрь, не уважал всяких металлистов. У гопников это взаимное. Давняя межнациональная вражда.

— Наслышан. Только ты металлистов с растафарианцами путаешь зря. Совершенно разные этносоциальные группы. Иди на кухню, там чай и сухпаёк. Умеешь обращаться?

— А то! — обиделся Семён. — Что я, по-вашему, совсем крыса поселковая, ничего не умеющая?

Обращению с сухпайком Семёна учили ещё в училище, но по-настоящему он научился в привокзальных кафе на логистических базах Союза. Стыковки с базами совершались часто, иногда — по нескольку раз за рейс, и Семён успел побывать там раз двадцать, если не тридцать. Обычно внутри сухпайков Союза был не самый приятный набор — экструдированный пенохлеб, искусственное мясо в тефтелях, бобовые, водоросли из астероидных плантаций в двух-трёх формах, мясо океанических слизневиков и экстракт сухофруктов. Тут же, у Инспекции еда была самая что ни на есть настоящая: сливки, курятина, рыбная консерва, паштет для бутербродов, гречневая каша, варенье, шоколад, похоже, настоящий, и пара банок неясного происхождения. Натуральный шоколад Семён ел пару раз в году — на космических кораблях он почитался за роскошь.

Обмотав и разогрев всё вышеперечисленное самогреющимися шнурками, приготовив лопаткой сытные бутерброды и напившись чаю, Семён развалился на кухонном стуле и решил, что никуда уже больше сегодня не пойдёт.

— Вставай! — скомандовал Роман. — Ваше местное солнце уже зажгли. Значит, уже всплыли в Тюмени. Теперь мы гарантированно пошлём тебя в нужном направлении.

— Куда, судрь?

— Выходим. Всё объясню.

Открылся люк, и запахи леса ударили в нос Семёна. Робот на этот раз остался сидеть у бункера, и они пошли вдвоём. Комбинезон свой Семён оставил в бункере, и теперь шагал по утренним росам в тёмно-зелёной робе, похожей на тюремную, которую выдал перед сном Роман. Было достаточно сыро и зябко, но как только его нога вступила на землю леса, снова проснулось странное, противоестественное влечение. Гриб снова звал его и манил, предлагая путешествие в неведомые края.

— Разрешите спросить? — сказал Семён, глядя на шедшего впереди Романа.

— Валяй.

— Эта палка у вас — что-то, судрь, вроде магического жезла?

Роман засмеялся скрипучим смехом.

— Нет, это чтобы не упасть.

Наконец, они дошли до оврага и заглянули внутрь гриба. Там барахталось что-то тёмное и небольшое. Роман вскрикнул и сунул палку вниз, крючком вперёд, подцепил плавающее там тело и потянул наверх.

Над оврагом раздался собачий визг. Из гриба на инспектора и Семёна глядели испуганные глаза мокрой чёрной болонки.

— Теперь веришь? Чёрт возьми! — Роман раздражённо поднял дрожащую от испуга собаку, грубовато отряхнул от влаги и засунул под плащ, чтобы не мёрзла. — Нельзя же так! Кто-то не уследил! Что нам с ним делать?

— Может, там послание!

Роман хмыкнул, вытащил собаку из-под полы и осмотрел. На ошейнике была прицеплена маленькая пластиковая трубка.

— Вообще, передавать сообщения с животными совет Ордена запретил уже давно. Они могут убежать неизвестно куда. Или не выбраться. Или помереть от стресса. Внутреннее постановление года так шестьсот девяносто восьмого. Безобразие! Что там вообще у них происходит? Пошли домой, разберёмся.

Пока шагали, Семён предложил назвать собаку Карамелькой.

— Почему Карамелькой?

— Что, не знаете? Так одну певицу зовут. С Нового Качканара.

— С Качканара? Карамелькой? Нет. Не будем поощрять безвкусие.

Собаку, оставшуюся безымянной, в бункере согрели и дали паштет из сухпайка. Трубку с ошейника сняли. Внутри оказалась узкая небольшая записка, напечатанная на пластиковой бумаге ручкой-принтером. Десятка два строчек, состоящих из заштрихованных точек и мельчайших квадратиков. Роман запустил что-то на терминале, поводил записку перед камерой, и получился текст, судя по безграмотности написанный под диктовку:

«Схимник-инженер Викентий, позывной „Дядя Вик“, день сто сорок седьмой поста, Орск Левобережный…»

— Значит, ближайший тюменский гриб занят кем-то другим…

— Что-то знакомое, это где вообще? — спросил Семён, подглядевший в экран.

— Это граница с Бессарабией, два перелёта. Наша главная головная боль сейчас. Кстати, на пути следования вашего сухогруза. Второе по дальности отсюда ответвление. На соседнем Орске Правобережном, который уральский, штат Инспекции чуть больше, там недавно были беспорядки.

'В общем я тут блокирован почту в совет послать не могу. Парк боюсь скоро сносить будут, а светить телепорт непозволительно. Людей нет как два района деревни переселили так и посылать некого! Вот и поймал на свалке две собаки одну отправлю сейчас вторую съем если так и дальше будет продолжаться. Снабжения никакого никто не пришёл посыльный похоже сбежал сволочь! Консервы на исходе.

Теперь о задании. Камеры переместил как и сказали. Кварталы третьего и шестого сектора пустые. Депортируют последних московцев, немцев и татар. Одних казахов и бессарабцев оставляют ну и смешанные семьи оставляют. Увозят куда-то в центральный кластер Бессарабии уже миллиона полтора вывезли. Кто успевает на транспортниках бегут в Уральский Союз, в один сухогруз шестого класса тысяч двести набилось вместе с грузом, давка была — явное нарушение, надо передать. В доках интереснее. Видел как в деревню прибыл транспорт с парой тысяч солдат и катер кого-то из воевод бессарабских, чины не разглядел, посылаю фото'.

Посередине зашифрованного текста виднелась пара крохотных, два на два сантиметра фото — всё также напечатанных ручкой-принтером и состоящих из едва заметных ровных полосок. Роман вгляделся сам и сунул их под нос Семёну. На одном было лицо мужчины в роскошном расшитом плаще, на втором — нос катера с опознавательными знаками.

«Про нападение на Тюмень ты уже слышал мне пришло письмо. Так. Совет-то хоть уже занимается? Пока никто ничего не знает откуда приплыли. Говорят, что двигались по краю границы УСП и Бессарабии, вошли со стороны Орска Правобережного, но не верю я. Кстати, оттуда кто-то из коллег должен прийти, но у них беспорядки были потому их там больше нет. На семи возможных направлениях все звёзды включая коричневых были заняты патрулями УСП и Инспекции. Бессарабцы тоже всё контролируют. Не знаю чем я тут полезен ещё, жду двое суток и сам эвакуируюсь. Пришлите хоть кого-то уже с едой и информацией!»

Роман выразительно посмотрел на Семёна.

— Он же там действительно вторую собаку съест. А вдруг у них с этой шавкой — того? Семья и любовь? Не хорошо будет. Надо тебе собираться.

— Всё бы вам шуточки шутить. А на фото кто?

— Сейчас поищем.

Инспектор ещё раз поднёс фото к камере терминала, поставил фильтры «бессарабцы», «ныне живущие» и «известные» и запустил поиск соответствий по базе. Терминал пискнул и показал четырёх человек. Эстрадного певца и шоумена Станислава Киуреа, его старшего брата, менее известного архитектора, мэра макрорайона Львова Сергия Димитру и, наконец, воеводу-полковника Игната Ионеску. Роман открыл биографию последнего.

— Пятьдесят лет, военная операция против эскадры Челябинска, подавление мятежа в Астане, рейды во Внешнюю Монголию… Сейчас руководит депортациями. Слышал я о нём… Ещё пара тёмных делишек за ним. В общем, накормил я тебя плотно, прихватишь пару сухпайков и нырнёшь.

— А чего вы ему просто сосисок не скинете? — испугался Семён.

— Пробовали. Гриб не возьмёт. Плотоядник схарчит и грибу ничего не передаст. Собака, считай, умная, вот гриб и решает, что надо её разум сохранить и в соседнем плодовом теле воссоздать. А всё остальное проходит как амуниция.

Семён на миг задумался — а достаточно ли он умный, и не получится ли так, как с сосисками? Даже захотел на всякий случай спросить, но замотал головой. Раз он засомневался и понимает, что вопрос достаточно глупый, значит, разум есть. Да и проверку шлемом прошёл. Вместо этого спросил:

— Чего тогда вы кристаллы или другие носители между собой не таскаете? Бумага как в позапрошлом веке.

— Это даже не позапрошлый век. А почти тысячелетие назад. Кристаллы пробовали пересылать, там бывают ошибки при воссоздании, и не читается потом. И печатать их в полевых условиях долго. Видимо, принтоны, которые в грибе обитают, не заточены под двоичное кодирование. Пробовали многослойную плёнку, кубитовую память, флэш-память даже какую-то — никогда о них не слышал, ничего не подходит. Оптические диски, говорят, научились печатать, но у меня такой технологии нет. Да и то, структуру сохраняет, а электроны… В общем, только напечатанная бумага. Хорошо хоть шифровать и сжимать текст научились. Потому и электроники по минимуму передаём.

— А меня научите шифровать?

— Одевайся иди! — прикрикнул Роман. — Я тебе форму уже подготовил. С рюкзаком. В раздевалке лежит.

Семён послушался. Форма тёмно-зелёного цвета, отдалённо похожая на его сантехнический комбинезон, имела армирующую сетку и оттого облегала кожу не совсем идеально. Слегка жало в бёдрах.

— Это не страшно, — сказал Роман. — Главное, как выберешься и доберёшься до бункера — прицепи вот сюда и вот сюда — процессор, браслет и генератор голограммы. Ну и плащ интеграционный. Если вдруг никого не будет, поиск по дому должен помочь.

— Что значит — доберёшься? Там разве, это, такой же дядька с роботом не будет?

— Должен. В этом-то и твоё первое задание. Найти Викентия и перейти к нему в подчинение. Если его не съела та вторая собака. И если парк не снесли.

Роман достал с полки два небольших чёрных устройства и вставил в прорези на костюме. Показал пару функций — как вызывать меню, стрелять парализатором, включать оптический зум.

— С остальным разберёшься позже, — сказал он и отключил устройства. — Обучишься на месте.

Затем инспектор вызвал над столом карту Орска Левобережного. Колониальный посёлок опоясывал карликовую планету прерывистым остеклённым кольцом, то сужающимся, то расширяющимся. Инспектор покрутил планетоид, как крутят старинный глобус, и приблизил самую широкую часть кольца. Там, чуть севернее экватора виднелся большой парк, занимающий сотню квадратных километров. Ручей протекал через него от ледника, прилепившегося к внешней стенке колонии, до центрального широкого канала, ведущего в жилые районы под галереей.

— Вот тут гриб и бункер, — тыкнул Роман пальцем в край парка. — На опушке, недалеко от устья ручья. Здесь пустошь, здесь скала, за ним жилые кварталы. А вот тут, семьюдесятью километрами восточнее — главный порт и космический лифт на орбитальную стыковку. Здесь же Орден Правопорядка, районный отдел, сюда же должна причалить «Тавда». Это запасной вариант, если вдруг не получится вернуться через бункер. А вот тут… между ними, в подземке, в третьем секторе явочный пункт тайных орденов. По идее, там кто-то должен дежурить, хотя нам, схимникам, лучше и там не светиться. Последний вариант.

Инспектор показывал всё настолько быстро, что Семёну стало стыдно, что память так медленно всё запоминает. С другой стороны, создавалось впечатление, что он говорит всё это для отмазки, лишь бы создать видимость обучения. И это показалось странным.

— Я это… бессарабский плохо знаю, если вы чего вдруг. Трояк в школе был, — признался Семён. — Китайский и англичанский лучше.

— Плохо. Очень плохо. Но в процессоре есть переводчик и автосуфлёр. И шифрованная сеть должна работать. И в пограничных областях все уральский диалект московского секут. Сейчас вообще легко работать стало! Сплошные помощники. А иначе никак. Много новичков. Что ж, пошли.

Они снова вышли из бункера. Семён чувствовал себя не в своей тарелке. Чувства, как он предположил, получились чем-то средним между дорогой до эшафота и до свадебного алтаря. Хотя ни первый, ни второй вариант испытать на себе молодому гопнику не доводилось, чувство полной неизвестности, смешанной с отчаянием.

Перед самым грибом Роман остановил его и достал из кармана чёрную карту.

— Погоди! Чуть не забыл одну важную штуку, — инспектор достал из кармана ручку-принтер, воткнул карту в разъём браслета и начал колдовать. — Как, говоришь, отчество?

— Е-ефимович, — немного охрипшим голосом ответил Семён.

— Семён Ефимович Скоморохов,. Именем совета Ордена присваивается звание техника-инспектора. Подпись — Инженер-схимник Южного Кластера УСП ИМТП Роман, позывной «Лесник». Звуковая подпись… — инспектор поднёс ручку с картой и издал нечленораздельный вопль, выждал пару минут и протянул карту с нанесённым кодом Семёну. — Держи, техник. Последняя в этом месяце. Всего три выдавали. Внутри то же самое, должно сохраниться. Бункер на свалке в сорока метрах должен быть, открывается этой карточкой. После — не светить, прибегать в самом крайнем случае. Для члена ордена, конечно, должны быть открыты все двери, но от бессарабцев можно ожидать любого. Дикий народ. А в совете могут все дела замять.

Роман ещё раз внимательно посмотрел на Семёна со всех сторон:

— Положи в карман. Там же штрих-код с заданием. Так, у тебя, кстати, никаких чипов или боди-модификаций нет? А то настройки могут сброситься. Нету?

Семён кивнул, положил карту, обнял два сухпайка и полез в гриб — на этот раз ногами вниз. Дно гриба оказалась мягким и пружинящим. Жжение не чувствовалось, стало уютно и тепло, как в материнской утробе.

— Могут быть побочные эффекты — повышение температуры, лёгкое несварение, раздражение кожи. И последнее. Не сопротивляйся с грибом — он сам знает, по какому ответвлению отправить тело. Это вредно и бесполезно. Старайся не сворачивать.

Сознание уже отправилось по светящемуся вихревому коридору, но Семён спросил ослабевшим голосом:

— А то что будет?

— Заблудишься, — сказал Роман.

Семён набрал побольше воздуха в рот и погрузился с головой. И эхом отозвалось в сознании: заблудишься… заблудишься…

Сначала снились какие-то сны. Потом Семёну показалось, что он тонет. Почувствовал жжение, попытался открыть глаза, но окружающая жидкость была тяжелее воды, и рефлексы не позволили это сделать. Попытался вдохнуть, захлёбнулся едкой жижей и ноги вытолкнули тело вверх, через плёнку поверхностного натяжения.

Вздохнул, закашлял, отплёвываясь слизью. Вокруг было темно, душно, пахло сыростью и какой-то гнилью.

— Эй! Помогите! — крикнул он.

Недалеко послышались рычание и собачий лай. Семён стряхнул пену с глаз, проморгался. Где-то далеко наверху, над кронами деревьев виднелись четыре широкие полоски огней, идущих слева направо. Слева и справа виднелись массивные корни деревьев, стоящих на воде. Прохладой и сыростью тянуло сзади, там же слышалось журчание ручья, а впереди между деревьями виднелся просвет. Лай доносился именно оттуда. Семён ещё раз крикнул:

— Эй, судрь! Кто-нибудь есть⁈

Собака снова залилась истошным лаем. Не то, чтобы Семён опасался собак, тем более, судя по голосу, на волкодава она не походила. При этом на вид она не показывалась — боялась, что ли? Семён подумал, что начать путешествие с того, чтобы быть покусанным — не самая хорошая идея и решил немного подождать. Кожу на свежем воздухе быстро зажгло, вспомнилось про волшебные салфетки из бункера, и Семён решил действовать.

Ещё он вспомнил про вчерашний день, про сухпайки, повозил руками внизу и вытянул две коробки наружу. Выкинул их на берег. Потом перевалился через край, дотянулся до ближайшего древесного корня, торчащего из воды, и вылез из гриба. Дерево стало раскачиваться, сверху послышалось испуганное птичье щебетанье. Собака снова гавкнула. Семён стряхнул жижу, перепрыгнул с корней на берег и наконец-то увидел собаку. Стройная, рыжая, покрупнее болонки, но поменьше овчарки. Она была привязана грязной верёвкой к одиноко-стоящему деревцу в метрах пяти от гриба. Семён сообразил: скорее всего, это та самая, про которую писал местный схимник. И, скорее всего, привязали её, чтобы она оповещала о прибытии. Значит, бункер должен находиться где-то рядом, решил Семён.

Никакой привычной электроники кроме карты-пропуска у Семёна с собой не было, и он вдруг почувствовал себя голым. Собака снова зарычала и стала кидаться на него, насколько позволяла привязь. Он обошёл её кругом и вгляделся в ночной полусумрак.

Купол здесь был скрыт облачностью, Семён прикинул его высоту, сравнив с тавдинской, и присвистнул. Километра три-четыре, не меньше. С неба подсвечивали ночью потолочные прожектора, десятком дуг и полосок шедшие с востока на запад. Дальше под уходящими за горизонт рядами подсветки виднелись горящие огни многоярусных улиц, а чуть левее — огромные холмы, тянущиеся далеко налево и закрывающие обзор. Семён не сразу понял, что холмы — не что иное, как гигантская всепланетарная свалка. Взглянул под ноги — внизу валялись обёртки, пакетики чая и куски картона.

Сорок метров, вспомнил Семён. Прошагал сорок метров в сторону свалки, оставалось всего метров пять, походил в темноте и свернул. Запах гниения и нечистот был просто ужасный, и никаких признаков бункера не обнаруживалось. Тогда он вернулся к собаке, которая меж тем утихла. Снова обошёл кругом и пошёл вдоль опушки мангровых зарослей. Под ногами было сыро, то тут, то там виднелись горки, оставшиеся от вырубленных мангровых деревьев, засыпанные не то песком, не то спрессованным мусором. Один из пригорков показался Семёну неестественно-ярким, и тени от деревьев преломлялись как-то странно. Он подошёл к границе теней. Пошарил рукой и наткнулся на что-то твёрдое. Достал карточку и продолжил, ощупывая рукой, двигаться по периметру. Внимание привлёк лучик света, падающий с полуметровой высоты на песок. Семён достал карточку и поднёс к лучику.

Голографическая оболочка исчезла, и показался выступающий из-под земли остов бункера. На вид он показался Семёну меньше, чем тот, тавдинский — всего два с половиной на три метра. Открылся люк, похожий на предыдущий, но поменьше. Внутри была шлюзовая камера-прихожая размерами метр на метр со стеклянной перегородкой, за которой виднелась крохотная гостиная, совмещённая с кухней. Семён спустился вниз, включилось освещение.

Дверь в кухню не открылась, а люк сверху, наоборот, закрылся, втянув лестницу в невидимый паз.

— Эй! Я, судрь, пришёл, — стукнул Семён кулаком по двери. — Есть кто-нибудь?

— Производится сканирование, — сообщил приятный женский голос. — Положите руки на стекло на ширине плеч и расслабьтесь.

Семён послушался, положил сухпаёк на пол, прислонился. Свет выключился, струи пара и воды прошлись по комбинезону, очистив его от грязи и слизи. Похоже, шлюзовая камера выполняла также роль душевой кабины, как часто делают в челноках-одиночках с возможностью погружений. Процесс походил на массаж и показался приятным.

На стекло перед лицом проецировалась голограмма со схемой строения растения плотоядника и гриба-кротовика, какие-то слайды с фотографиями, через журчание слышалась лёгкая расслабляющая музыка. Семён вдруг почувствовал, что вчерашние ушибы совсем не болят и сначала решил, что это от массажа. Догадаться сразу, что его сознание находится в свежеизготовленном теле, и гриб при перемещении вылечил от пары болячек, он не смог.

— Давай же, робоженщина, ага! — довольно проговорил Семён, но вдруг в ягодичную мышцу прямо через комбез впилась игла шприца.

Техник дёрнулся, но сопротивляться не стал.

— Производится введение антидота, — сообщил женский голос.

После инъекции процесс дезинфекции вскоре прекратился, фен высушил комбинезон, и Семёна впустили внутрь.

— Объясните цели миссии или предъявите письменное сообщение, — потребовал женский голос.

Голос был хоть и с приятным тембром, но настолько настойчиво-холодный, что Семён ощутил себя словно на экзамене.

— Э-э, миссии, да, ну, отлично. Ну, я должен отсыкать местного, ну, этого, судрь, дяденьку-инспектора.

Залез в карман — он ещё раньше заметил, что рядом с карточкой лежала бумажка с каким-то странным мелким штрих-кодом. Поднёс к камерам.

— Понятия не имею, что тут.

— Информация сохранена. Положите носитель в утилизатор.

Крышка утилизатора подсветилась голографическим огоньком. Семён бросил бумажку.

— Он тут?

— Вы спрашиваете — тут ли инспектор? Ответ отрицательный. Произвести звонок?

— Звонок? А так можно? У вас же, это самое, секретность?

— Секретность. Минимальное время взлома алгоритма шифрования, исходя из совокупной мощности ближайших суперкомпьютеров — двести восемьдесят среднесуток. Ключ меняется каждые два часа. Произвести настройки шифрования районной Инспектор-нэт?

— Нэт… Нэт! Звони давай.

Некоторое время в воздухе крутилась голограмма со значком вызова, потом послышался голос:

— Вызываемый инспектор недоступен. Расположение не установлено.

— А-а, ну, вот. Припоминаю, я должен найти его. Потом ещё собрать информацию об этой, судрь, обстановке. Что там в трюмах происходит. Камеры там, всякое такое…

— Ключевые слова «найти инспектора», «собрать информацию», «камеры», «события в трюмах» внесены в перечень задания. Можете приступать к отдыху.

Кресло здесь было простым, выдвигающимся. В воздухе витали запахи спирта, сырости и чего-то другого, неприятного. Уставший Семён довольно плюхнулся за стол. Щипало кожу — но теперь уже не так сильно, возможно, организм привык, возможно, помог антидот. Ещё снова почувствовался голод, словно и не было завтрака. Семён вспомнил, что кухня может быть оборудована голосовым интерфейсом, и попросил:

— Завари чай.

— Функция автоматической заварки чая отсутствует. Обратитесь в техническую службу.

— Ну, судрь, покажи тогда чай и чайные приборы.

— Чай и чайные приборы?

— Да, неприменно.

Щёлкнул и выдвинулся ящик в тесном гарнитуре. Семён сунулся внутрь и обнаружил стеклянный заварочный чайник с треснутым горлышком, краник для кипятка и три заварочных пакетика чая «Байховый Казанский». Семён выругался, налил кипятка, кинул пакет и спросил:

— Поесть бы ещё.

— Запасы провизии близки к нулю. Прочитать или показать все предупреждения?

— Ах ты, попрешник! Точно же. Давай, выкладывай же. Вслух читай.

— Провизии — консервы рыбные две штуки, целостность упаковки одной штуки нарушена, сухпаёк — одна штука, целостность упаковки нарушена. Водяной фильтр — остаточные двенадцать процентов, рекомендуется замена, обратитесь в техническую службу. Рекомендуется перемещение станции либо замена канализационной системы. Универсальных аптечек — две штуки. Энергобатареи независимых и резервных источников повреждены. Системы воздухообмена…

Семён распаковал один из своих сухпайков, слушал, зевал, жевал хлеб с паштетом, помешивая чай. Думал о чём-то своём, потом спросил, где кровать и спустился на нижний ярус с тремя койками вдоль стен. Погасил свет. Скорость течения времени исказилась — то ли секунды тянулись вечностью, то ли часы сжались в секунды.

Техник и не догадывался, что гриб вместе со своими служителями приготовил план для него, новообращённого неофита-посыльного. План защиты от распространения галактической тайны на случай, если всё пойдёт не по плану.

Закончилось всё тем, что Семён, дёрнулся, словно очнулся после дрёмы.

Вскочил с лавки. Огляделся по сторонам.

И понял, что совершенно не помнит, как оказался в этом помещении.

Закрыл глаза, прокрутил в памяти прошедшие дни. Мама, папа… это вспомнилось. Пиво, выпитое вместе с Вованом, путь куда-то через посёлок. Грибы в корзинке, квадрокоптер — так, нет, это, наверное, сон. Хмурое бородатое лицо в капюшоне с сеткой на щеках. Работа… последние задачи — смутно. Что-то связанное с трюмом. Екатерина Сергеевна…

Семён сплюнул, замотал головой, протёр глаза. Было чувство, что он беспробудно пьянствовал несколько дней. Он сделал вывод, что какая-то часть среднесрочной памяти — пара последних часов, подробности путешествия в лесу, изображение чего-то очень важного, связанного с перемещением сюда, исчезли. Яркость помещения изменилась до максимальной. Защемило в груди от страха.

— Где я⁈ — крикнул он.

— Назовитесь? — сказала «роботётка».

— Сёма я… Семён Скоморохов.

— Откуда?

— Сухогруз Тавда-четыре!

— Проверка пройдена. Вы находитесь на станции заповедного контроля Инспекции Протокола. Колония-графство Великой Бессарабии Орск Левобережный, сектор Дэ-два, верхний ярус, граница Западного полигона отходов и Природного парка «Орские Карпаты».

— Чего, судрь⁈

Семён испуганно выпрыгнул наверх, на верхний этаж бункера.

— Вы находитесь под действием успокоительного и антидота, связанного с выходом из анабиоза. Кратковременная память может быть нарушена. Нарушения обратимые.

— Анабиоза? Как я, судрь, здесь оказался⁈

— Вами заключён контракт с Инспекцией Протокола на выполнение задания. Вы были доставлены в состоянии анабиоза секретной автоматической службой транспортировки три часа назад. Цель задания — отыскать Инспектора-схимника Викентия и перейти в его подчинение и руководство. При его отсутствии — доложить в Совет, принять руководство базой на себя, производить контроль над камерами. Дополнительное задание с карты — найти провиант. Дополнительные задания с карты — узнать больше информации о цели Игната Ионеску.

Схимники — это слово показалось знакомым. От него веяло загадочностью, закрытостью и какой-то мрачностью. Он — тоже теперь схимник, понял Семён. Ненадолго задумался про секретную службу транспортировки, но прошлое волновало чуть меньше, чем будущее. Где точно находится Орск, Семён не знал, но припомнил, что через него планирует пройти «Тавда». Его, Семёна, родная «Тавда». Проблема была в датах. Точное время прибытия он не помнил и спросил у роботётки время.

— Двадцать восьмое июля две тысяча семьсот десятого среднегода. Местное время — четыре часа сорок минут, среда двадцать первой пятидневки по календарю Орска Левобережного. В сутках восемнадцать с половиной часов.

Чёрт бы побрал эти бессарабские пятидневки! Очень неудобно рассчитывать. Семён почесал репу — двадцать седьмое июля он то ли помнил, то ли нет. То ли работал, то ли отдыхал. Никогда не любил календари и планирование, и тут — на тебе, понадобилось. Одно он помнил точно — прошло не так много дней, то ли один, то ли два. А все перелёты после Тюмени по пять дней. Сутки в Тюмени, пять дней сюда, и пять дней до транзитной звезды. Итого с учётом пропущенного оставалось не меньше четырёх дней.

Поскольку пережидать и прятаться получалось слишком долго, а еды не хватало, оставался один выход — последовать записи в задании. Благо, энтузиазм и лёгкий приключенческий азарт, подогретый адреналином и страхом, меж тем всё ещё оставались.

— Я, это самое, наверх могу выйти?

— Рекомендуем ознакомиться с картой планеты, сообщениями бортового журнала, ознакомиться с легендированием и произвести модификации одежды. Произвести обзор?

Семён кивнул.

— Давай!

Сначала ему дали показали договор о трудоустройстве и должностных обязанностях, где жирно и со слайдами рассказывались моменты его работы. По сути, он становился осведомителем-переносчиком спецслужбы Инспекции — Ордена схимников. Однако для властей и всех окружающих он становился рядовым техником Ордена Правопорядка — самого обширного и распространённого ордена. Ни с кем нельзя по своей воле контактировать, ни о чём лишнем не рассказывать, иначе может отключиться память, даже в официальную штаб-квартиру Инспекции обращаться в крайней необходимости. Структуры Инспекции Семён ещё не догонял, но понять исключительный статус схимников ума хватило.

Потом посередине комнаты распахнулась карта Орска Левобережного. По карте получалось, что сначала колония была двумя купольниками — большим, как раз на месте которого раскинулся парк со свалкой, и маленьким, на обратной стороне карликовой планеты. Со временем западные и восточные стенки поселения снесли и построили галерею, связывающую два купольника по экватору. Галерея только выглядела узкой с орбиты, на практике её ширина составляла десяток километров, а жилые районы под ней лепились к центральной широкой реке. Если бы Семён был чуть более образованным, он бы знал, что подобных проектов реконструкции осуществили не меньше сотни по всему Сектору Протокола.

Из Инспекции здесь были помечены только секретная база, явочный пункт тайных орденов в третьем секторе, где числилось два сотрудника, и официальный отдел Ордена Правопорядка в портовом районе, где на арендованном пирсе дежурило звено дозорных истребителей. Там трудилось человек двадцать, включая пилотов.

Потыкавшись по карте и освежив воспоминания — ему показалось, что карту ему уже когда-то показывали — Семён запросил последние записи в журнале. Вылезло трёхмерное видео. На нём был небольшого роста мужичок с короткой стрижкой, носом-картофелиной и ровно подстриженной рыжей бородой. На лице была вшитая в кожу армирующая сетка — заметив её, Семён вспомнил, что кто-то очень похожий дал ему задание. Только когда, где, и что было позже — вспоминать оказалось сложно, заныл затылок.

Выглядел Викентий недовольно. Акцент был незнакомый.

— Еда кончается. Посыльный приходил пять дней назад, как только депортации начались — пропал. Наверное, с кем-то из переселенцев отправился. Из Уральска, Кунгура и Тавды так никого и не переслали, так что посылать некого. Депортировать собираются первый и второй районы, все ярусы, «Орские Карпаты» сносить будут, пара бомжей на свалке бродит. Пришла ещё пара транспортов. Солдаты этого Ионеску, судя по всему…

Семён промотал вперёд. В следующих сообщениях говорилось примерно такое же — еды мало, снабжения нет, база на отшибе, научитесь посылать, и всё такое. В предпоследнем сказал что-то про нападение на Тюмень, про камеры, про то, что он поймал две собаки, и про просьбу прислать посыльного. Говорилось про воеводу-полковника, прибывшего руководить депортацией. Содержание сообщения показалось Семёну смутно знакомым, и он даже вспомнил фамилию этого воеводы.

— Игнат Ионеску. Игнат Ионеску… — пробормотал он. — Судрь, откуда я его знаю⁈

Наконец, он открыл последнее сообщение — девятичасовой давности.

Только на нём Семён догадался, что местный схимник просто пьян.

— В общем, мне надоело ждать, я устал, я ухожу! Всё! Оставаться небезопасно, район опустел, даже бомжи бегут. Свалку всю передвигают к парку. Сейчас технику увезли, а то совсем рядом стояла, незаметно не выберешься. Отправлюсь сдаваться. Посылать сообщение через явочный пункт инспекции. По районной сети они не отвечают, сменили ключи шифрования… Главе ордена сдамся, или в Совет Адмиралов, плевать! Плевать. Не знаю, можно ли бросать пост, нарушение это кодекса ордена, или нет, и куда меня отправят ещё, но… Спорная ситуация! Выхода не имею. Аудио-копию журнала и вырезки из видео за два месяца взял для отправки в совет. Если кто-то придёт, пусть соберёт всю информацию с камер за последний день и за мной тоже дует. Передислоцировать базу надо. А сам — не могу.

Потом Семён посмотрел отчёт по камерам. Камер оказалось восемь, информации — слишком много. Начиная со второй недели Семён стал пролистывать, а потом и вовсе тыкать хаотично.

Сначала показывали мирную жизнь — автомобили на тесных улицах, густонаселённые кварталы, подростки на велосипедах, дворы. Потом картинка на половине камер резко изменилась. Появились марширующие полки патрульников с роботами, толпы бегущих с чемоданами семей, некогда людные районы опустели. Семён понял не сразу. Когда понял, почесал репу и попытался вдуматься в происходящее, решил даже пересмотреть фрагменты из середины периода.

Но вдруг бункер резко шатнуло, а потом стало непривычно легко. Чай в чайничке наклонился вбок на градусов пятнадцать, потёкло на стол.

— Фиксируется долговременное изменение наружной гравитации, восемьдесят от нормы, — сказала роботётка через полминуты.

— Вот, судрь, что за?…

Не сказать, чтобы Семён, выросший на космическом грузовике, не был готов к подобным вещам, но в непривычном месте, в одиночестве от такого пробежал холодок по спине. Даже гопнику было понятно, что дольше десяти секунд замена востроскруч, стабилизирующих гравитацию, обычно не производится. Роботётка тем временем добавила ужаса:

— Фиксируется наружное падение температуры.

Что-то происходило снаружи. Семёну стало не по себе, пришло время решить — то ли бежать куда-то, то ли переждать происходящее в бункере. Но сможет ли бункер оставаться в изолированной среде достаточно долго? В итоге клаустрофобия победила, и он решил идти наружу.

— Эй, я это, буду выходить.

Защёлкали ящики гарнитура, открывающиеся и подсвечивающие детали амуниции и прочие вещи. В дальнем углу открылись дверцы платяного шкафа. Внутри висел лёгкий скафандр и потёртый балахон защитного цвета.

— Скопирни-ка мне на что-нибудь всё это, а? — попросил Семён и полез в шкаф.

— Что именно и куда скопировать?

— Вот дурная же! Соблаговоли мне скопировать на внешний носитель архив камер за последний день, журнал и что там ещё из важного.

— Из важного — состояния датчиков, архив переносимых сообщений…

— Да-да. Побыстрее.

Через пять минут «блинчик» кристалла с информацией вылез на стол. В ящиках нашлись браслет и остальные детали комбинезона. Семён обулся, нацепил балахон с рюкзаком и поднялся наверх.

— Включить автосуфлёр и подсказки новичка? — спросила роботётка.

— Давай.

— Вы — закон. Орден Правопорядка занимается поиском нарушений Протокола на поверхности и в космосе. Нет иного закона, кроме Протокола Инспекции. Любая попытка любых вооружённых групп воспрепятствовать вашей деятельности должна быть зарегистрирована и пресечена. Вы — закон.

Снова огляделся, поёжился от холода и непонятно откуда нахлынывшего адреналина. Балахон адаптировался под нужный размер одежды, скрепился с комбинезоном и включил подогрев.

Местность показалась Семёну смутно знакомой. Снаружи было ветрено и сыро, мокро под ногами. Откуда-то из восточных кварталов ветер нагнал много туч. Слева, из парка текли ручейки воды.

Залаяла собака. Семён подошёл к ней на близкое расстояние, посмотрел. Уставшая, оголодавшая псина была привязана на верёвку, она уже скорее скулила, чем лаяла. Семёну вдруг вспомнилось, как в его раннем детстве помер соседский пёс. Стало жалко животину. Полез в рюкзак под балахоном, нащупал банку с паштетом, вскрыл и кинул в паре метров от привязи. Когда собака набросилась на жратву, Семён подошёл и отвязал её от дерева.

Посмотрел в парк. Что-то подсказывало, что он пришёл оттуда, но чувство тревоги нарастало каждый раз, когда он думал о прошлом. К тому же, оттуда дул ветер и из-за наклона гравитации текла вода.

— Маршрут покажи! — пробормотал он, сам не зная, сработает, или нет.

Сработало! В подсветившейся голограмме перед глазами нарисовался маршрут на карте. Семён посмотрел по сторонам и понял, что надо идти через мусорку.

Выругался. Ветер был попутный, но через десяток метров стало ясно, что вонь невозможная. Выбирать не приходилось. Мусор здесь навалили огромными кучами, и, судя по всему, недавно. Виднелись комья грунта, даже фрагменты домов с окнами, какая-то мебель, гигантские ржавые корпуса машин, поросшие перевёрнутой травой. Между холмами шла извилистая старая тропинка длиной полтора километра, упиравшаяся, если верить карте, в барьерную скалу, ведущую в ближайший жилой массив. Затем надо было пройти через него и спуститься на юг, к главному водяному каналу на экваторе, вдоль которого ходят поезда.

И Семён зашагал. Идти приходилось как будто бы немного в гору — из-за искажения гравитации. Одна из неровных куч, нависающая над тропой, рассыпалась на дорожку в пяти метрах перед Семёном, пришлось обходить, наощупь нашаривая дорогу в полумраке. Через пару сотен метров Семён взобрался на соседний пригорок и посмотрел на небо. Сверху, в вакууме над огнями жилых кварталов виднелись силуэты мелькающих в космосе кораблей и перегоняемых над куполом табунов востроскруч. Длинная исполинская конструкция виднелась на самом краю горизонта. Её верхушка, расположенная по отношению к Семёну из-за большой кривизны почти горизонтально, сверкала в лучах местного солнца, светившего снизу, с освещённой стороны карликовой планеты.

Космопорт, вспомнил Семён. Вот бы добраться туда. Но далеко, семьдесят километров. Сначала, видимо, надо до явочного пункта Инспекции. Странно, но домой, на «Тавду» пока что не хотелось. Вдруг у него теперь будет другое задание? То ли ещё работал приключенческий азарт, то ли…

Семён шагал ещё полчаса. Остановился, вслушался в звуки вокруг. Где-то лаяли собаки — их он опасался, потому что слышал, что стаи диких собак могут напасть на человека. Сквозь лай собак пробивался вой сирены. Семён спустился с горки и ускорился, напевая под нос от волнения попсовую мелодию.

Звук сирены приближался. Маршрут на подсказке вёл именно туда, к сирене. Источника видно не было — горизонт здесь, как и на любых карликовых планетах, был очень низким. Семён расслышал, как сквозь сирену в рупор кто-то говорит с акцентом:

— Срочно покинуть сектор! Ведутся ремонтные работы!

То же самое повторялось на бессарабском, динамик в капюшоне перевёл фразу. К сирене примешался грохот техники, и через минуту на близком горизонте появилась исполинская фигура робота. На трёх массивных и коротких ногах-колоннах возвышался прямоугольный остов высотой в двадцать метров. Семён замер, ему стало не по себе. Конструкция присела и наклонилась, приоткрыла пятиметровый ковш у основания, похожий на рот. Загребла в своё лязгающее нутро часть соседней кучи, проглотила-прожевала её, а затем довольно резво направилась навстречу Семёну.

— Сюда, сюда! — послышался крик с пригорка.

Он увидел силуэт, прячущийся между пригорков, и рванул, спотыкаясь. Из столов и шкафов на обломках было сложено что-то вроде хижины. Повсюду валялись разбросанные кастрюли, одежда и другие предметы быта. Поодаль стояла какая-то скрюченная груда железяк, в которой виднелись очертания самодельного робота.

Мужчина, с редкой грязной бородой, непропорционально короткими ногами и длинными руками, пригнулся и наблюдал на шагающим мимо роботом-исполином.

— Ты кто? — спросил Семён.

— Эрнст! — скрипнул мужичок. — Я здесь живу уже пять лет! А они всё рушат!

Робот прошёл мимо. Вдруг в зените, в укреплениях купола погасло несколько фонарей.

— Что это?

— Мусорный самосвал. Они свалку передвигают ближе к парку. Тюленера с орбиты увезли, чтобы гравитацией меньше давил. Чтобы легче сгрузить.

— Тюленера?

— Ты откуда вообще свалился⁈ — рявкнул Эрнст. — Конечно, не востроскручами же на планетах гравитацию мутить! Не местный, что ли?

— Да, судрь, не местный, ну и что! — Семён вспомнил, как его учили отвечать на такие вопросы. — Из Союза Уральского. С Тавды. Но я, может быть, судрь, не хуже вашего порядки знаю и живу по правилам!

Мужичок, судя по всему, испугался.

— Ладно, ладно, не кипятись. Я тоже не местный был. У меня, кстати, предки тоже из Союза! На полярных рудниках родился. Там гравитация плохая, вот и вырос кривой. Но отсюда я никуда не уйду!

— А что происходит-то?

— Весь сектор переселяют. И внизу, под нами все улицы, и вон там высотки, и вон там…

Семён поглядел по сторонам. Вдали, откуда пришёл робот, виднелась блики проблесковых маяков. Навстречу по тропе зашагал ещё один мусорный самосвал.

— Я спросил про свет, кстати. Что за, судрь, чешуйня с ним? Почему это у вас его погасили.

— Не знаю… — поёжился Эрнст и прибавил мощности своего фонарика. — Ветер свищет ещё такой, как при разгерметизации. Может, с куполом чего? Такое уже бывало. Его строили на соплях, ещё и налёты всякие случаются.

— Какие налёты? Пираты?

— Не. Твари всякие дикие прилетают… Пережди тут. Хочешь похлёбки из собак?

— Дружище, я не хочу тебя расстраивать, но вон те зубастые агрегаты через полчаса доберутся и до нашей кучи.

— Нет! Я здесь прожил пять лет. Проживу столько же.

Семён взял Эрнста за плечо и попытался серьёзно поговорить.

— Ты не понимаешь, что происходит? Сейчас как раз стемнело, можно перебежать до жилого района. Я, судрь, не против, чтоб ты мне показал путь и составил компанию, слышишь?

Эрнст вдруг достал из-за спины кусок арматуры с какими-то рычажками и проводами.

— Ты мне угрожаешь⁈

Семён отпрянул и шагнул в сторону, едва не провалившись в вонючую дыру между мебелью. Конечно, ему попадались в посёлке старики слегка не в себе, но до этого одичавших бомжей-сумасшедших он не встречал.

Как и не встречал роботов, словно восставших из музея техники докосмических эпох. Эрнст подёргал за рычажки. Куча железяк за спиной зашуршала десятком моторчиков и разогнулась, поднявшись во весь двухметровый рост. Головы и камер у робота не было, провода свисали с конечностей, словно морская тина.

— Иди к нему, дитя моё, накажи этого незваного гостя!

Вместо одной из конечностей у агрегата виднелась зазубренная ерунда вроде серпа. Робот принялся размахивать ею, словно прорубая себе путь в зарослях, и медленно идти вперёд.

— Уровень опасности оценивается как высокий, — сказала роботётка в капюшоне. — Рекомендуется покинуть территорию.

Семён спрыгнул с холмика на соседний комод, но оступился. Провалился в узкий провал между парой корпусов от мобилей, ударяясь об выступы. Комбинезон скомпенсировал и принял часть ударов на себя, но снова заболели рёбра.

Попытался протиснуться и вернуться на тропу. Робот шагал куда-то в его сторону, слышались крики Эрнста:

— Ага! Давай, Матильда! Проучи его!

Но вдруг всё стихло.

Стих лязг двигателей робота. Стихли шаги самосвалов на тропе. Стихла сирена и пропал свет маячков.

— Что за… — разочарованно пробормотал бомж наверху.

Подсветка в капюшоне тоже пропала. Семён оттолкнул ближайший корпус и вскарабкался повыше и поближе к тропе. Ветер дул словно куда-то наверх, закручивая облака в виде воронки, тянущейся к верхушке купола. Внутри воронки что-то заблестело и показалось четыре тусклых пятна, вертящихся и суетливо кружащих в облаках.

Космические волки, вспомнил Семён. Дикие востроскручи. Но как⁈ Неужели никто не отгоняет?

— А, это они! Они! — закричал Эрнст.

Тарелка оказалась над свалкой через пару секунд. На монохромную, породистую живность тварь не походила. Её породу было сложно определить — красные треугольники на её пятиметровом диске перемежались с радужными полосками. Порыскала из стороны в сторону, словно вынюхивая что-то. Семён замер. Он вспомнил слова дедушки, которые передавал папа. Космическим хищникам не надо показывать свой страх.

Но чувство тревоги было невозможно победить. Образы закрутились в его голове. Боязнь высоты. Боязнь перед пришельцами. Боязнь быть унесённым неизвестно куда. Зелёные человечки и другие мутанты, все образы из дурацкого кино, которое посмотрел в детстве.

В голове проснулась генетическая память, страх перед дикими космическими тварями, передававшийся из поколения в поколение людей с молоком матери. Этот страх годами в училищах выкорчёвывают из себя зверотехники перед тем, как научиться говорить со своими питомцами и управлять ими. Этот страх глушат веществами те, кому не жалко здоровье, но важна работа. И лишь отсутствие этого страха делает матроса — матросом, зверотехника — зверотехником, штурмана — штурманом.

Семён был не из таких, но кровь космокинолога текла в его жилах. Он зажмурился и встал ровно, стараясь не глядеть на тарелку. Эрнст продолжал ворчать и зарываться в обломки мебели.

Серебристое сияние спустилось сверху, в голове послышался шум, похожий на тихое щебетанье. Вдруг в землю что-то словно ударило. Усилившаяся сила тяжести смяла корпуса машин вокруг, вдавила Семёна в песок. Спустя миг всё полетело в разные стороны. Обломки лачуги Эрнста разлетелись по округе, засыпая грязью и мусором укрытие Семёна. Сам бездомный бултыхался и ворочался в воздухе, медленно поднимаемый к тарелке. Через пять секунд она втянула несчастного внутрь, встряхнулась, дёрнулась в сторону, потом в другую и свечкой взмыла вверх, в воронку на куполе.

Ожил и пискнул коммуникатор в капюшоне, зажёгся маячок на месте стройки.

— Произведено восстановление системы. Связь с базой установлена. Уровень опасности оценивается как минимальный, — сказала «роботётка».

Семён выдохнул с облегчением и продолжил выбираться наверх. Но спокойствие продолжалось недолгим. Скоро опять вся электроника застыла. Пятно востроскручи оказалось над Семёном быстрее, чем он успел испугаться снова. Дёрнулся с места металлический остов машины рядом с ним, словно подцепленный невидимым крючком. Описал дугу в воздухе и упал в сотнях метров. Хищник нырнул влево, зацепил вторую железку и снова выкинул куда-то. Семён услышал щебетание и свист в ушах. Теперь он стоял один на голой земле.

— Судрь… звёзды… — бормотал он, мотая головой. — Докопались до меня…

Стало легко и невесомо. Он открыл глаза и расслабился. Волк схватил Семёна твёрдым светом и медленно, бережно поднимал с земли, двигаясь вверх.

Брачные игры, вспомнил Семён. Доминантный псевдо-самец. Брачный подарок стае и псевдо-самкам. Или какие у них там комплиментарные полы.

— Я — подарок, — проговорил Семён. — Я, судрь, подарок.

Полупрозрачное плазменное пузо тарелки было в метре от него. Тарелка ускорялась. Щебетала внутри головы то тревожно, то словно успокаивала, замедляла шум. И снова пугала резкой сменой тембра. Семён не закрыл глаза. Внизу промелькнули горы мусора, группа замерших броневиков. Над ними зависла ещё одна тарелка — она тащила кого-то, одетого в чёрную форму. Слышались выстрелы из огнестрельного оружия. Затем Семён увидел барьер из двух рядов искусственных скал, обрамлявших пустырь. Внешняя скала обрывалась второй стороной в широкий каньон, по центру которого текла полноводная река. Туда же впадал небольшим водопадом ручей, который тёк из парка. Силуэты пейзажа, несмотря на всю искусственность последнего, расслабляли и умиротворяли.

— Я — подарок, — твёрдо повторил Семён.

Ветер выл, становилось нечем дышать. Полупрозрачная жгучая пелена затягивала внутрь. Наконец, пузо космического волка сомкнулось под Семёном, как ложноножки амёбы вокруг захваченного одноклеточного. Хищник погрузил Семёна в четырёхмерную вакуоль и взмыл наверх, к дыре, чтобы в далёком логове преподнести своим половым партнёршам.

Семён закрыл глаза, в темноте перед зрачками забегали образы из прошлого. Родной подъезд, тёплое пиво на столе, к которому он тянет тонкую отроческую ладошку и тут же получает леща от отца. Огурцы с грядки, трамвай на соседней улице. Дедушка, подаривший детскую энциклопедию.

Образы сменились зелёными человечками и прочей ересью.

Надо быть сильнее, вспомнил Семён наставления деда. Нельзя их бояться. Древний человек точно также боялся диких псов, пришедших к его жилищу. Как только перестал, псы стали ему верными друзьями.

Он открыл глаза.

Перед тем, как потерять сознание от нехватки кислорода и холода криозаморозки, Семён успел заметить бессарабский челнок-упряжку, летящий им наперерез.

А ещё через долгие три секунды сработали электромагнитный патрон и шумовая граната, встроенные в подошвы инспекторского костюма.

На кошельке оставались неполные двадцать семь тысяч кредитов.

Егоров наблюдал в иллюминатор, как медленно проплывают мимо него створки второй шлюзовой камеры. «Академика Гамаюнова» везли на рельсовой тележке с палубы судов малой размерности наружу.

Настроение было препоганое. Вечер после выступления пришлось коротать за просмотром фильмов и лёгкой уборкой. Выходить из яхты разрешали всего пару раз, и то — под присмотром кого-то из матросов. К станции Югра-5 на орбите Тюмени «Тавда» пристыковалась ранним утром, и на выход попросили через пару часов. Поэтому ощущалась невыспанность, хоть и спать лёг Егоров рано.

Заработать на «Тавде» получилось всего три тысячи, но за дефлюцинат и за еду в сумме пришлось отдать на тысячу больше. Кое-что, например, кислород, топливо для форсажных движков и воду Артемьев передал бесплатно. Заходил лично попрощаться. Видимо, желал реабилитироваться в глазах школьного приятеля. С другой стороны, успокаивал он себя, когда он искал защиты от коллектора на «Тавде», он и не думал сильно много на этом заработать. Рассчитывать на полную бескорыстность и поддержку Артемьева было глупо, учитывая, что он и так достаточно помог.

Поэт лениво пристегнулся ремнями к сидушке за командным столом на корме и запустил системы. Вроде бы, всё работало — герметичность, системы жизнеобеспечения, связь, Предстояло катапультирование, чтобы отбросить малое судно на почтительное расстояние от «Тавды» и вырвать его из зоны гравитации. Наконец, снаружи зашипел выпускаемый воздух. Впереди открылись десятиметровые створки, обнажая на экранах космическую пустоту. На современных больших судах всего этого уже давно нет — шлюзы делаются за счёт гравитационной завесы, поднимаемой и опускаемой с помощью упряжки с востроскручей.

— Судно «Академик Гамаюнов», подтвердите готовность к старту, — сказал диспетчер.

— Готовность подтверждаю.

Включился стартовый режим. Тележки резко понесло вперёд по выходящему наружу рельсовому пути. Наконец, щёлкнули крепления где-то снаружи, пару раз сработали ракетные движки. Леонида вдавило в кресло, ускорение продолжалось несколько минут, потом в садке заворочался мотыль, гася ускорение. Ему пришли импульсы от автопилота.

Через десяток секунд неприкреплённые вещи с пола взлетели вверх.

— Мау! Что такое⁈ — послышалось два голоса, кошачий и искусственный. — Мя-яу! Где мы? Мау! Верните как было!

Звук слышался с груды тёплой одежды, сваленной в углу и теперь медленно поднимающейся кверху.

— Вот чёрт, — сказал Егоров. — Ну, привет, Берсерк.

— Мяу⁈ Где мы? Мяу! Я не виноват!

— Мы у меня на яхте! — сказал зачем-то Егоров.

— Мяу! Где мы? Мяу-мяу! Выпусти обратно, я случайно!

Сверкающий имплантатами и искусственной шерстью кот, смешно болтая ногами, проплыл мимо. Поэта он понимать отказывался — имплантат, распознающий мысли кота, работал только в одном направлении. Человеческая речь была куда сложнее для понимания котом, чем котовья — человеком.

Егоров сперва отстегнул стандартное вакуумное ведёрко с дефлюцинатом, вставил в прорезь около садка. Щёлкнул затвором, дёрнул за рычаг, потом за второй. Голая механика, никакой электроники — на случай, если последнюю вырубит электромагнитной бомбой или востроскручами. Прямоугольное ведёрко, прошипев выходящим сквозь щели воздухом, прошло через два шлюза и высунулось своей горловиной в садок. Голодный мотыль выпустил на полметра короткие световые плавнички, сложился вдвое и заворочался, поворачиваясь заостроённой стороной к корме.

— Сейчас, дружище, я тебя покормлю… — привычно пробормотал Егоров.

— Мау! Есть! Кормить!

Кот-киборг подплыл к ноге Леонида, вытянул шипастый хвост и потёрся боком. Слово «кормить» многие коты интуитивно чувствуют и без переводчиков.

— Да не тебя, хвостатый! Ишь какой хитрый!

Сообразительность Берсерка даже немного подняла настроение Егорову. Он потянул за курок, одна из заслонок в крышке ведра щёлкнула и отворилась, в днище сработал пиропатрон. Сотня зелёных еле-светящихся крупинок вылетела в садок. Довольный мотыль перевернулся, привёл себя в порядок, распустил парус и неторопливо поплыл от «Тавды».

Егоров с лёгкой грустью посмотрел на исполинское днище космического сухогруза, причалившего к орбитальной логистической станции, которая едва превосходила его по размерам. Интересно, чем сейчас заняты все эти люди? Наверное, отправились по экскурсиям и за покупками, подумалось Егорову. От кормы уже отстыковался десяток пассажирских челноков, спускающихся в порты Тюмени.

— Мау! Есть давай! — напомнил о себе кот.

Поэт подтянул кота к себе и засунул ногами под свой страховочный ремень. Кот уже успокоился и послушно замер рядом — судя по всему, невесомость ему была не впервой. Егоров потянулся к переговорному терминалу. Пролистал по спискам.

Артемьеву, как нетрудно было догадаться, было не до разговоров. Егоров посмотрел на Берсерка. Погладил, почесал за ушком. Кот выглядел довольным. Похоже, ему на «Академике Гамаюнове» понравилось. Но несмотря на расположение, оставлять его у себя Егоров не собирался.

Пролистал список окрестных судов, написал диспетчеру «Тавды».

«У меня на корабле кот из вашего капитанского отсека. Есть просит. Мне возвращаться?»

Через пару секунд ответили.

«Не понял вопроса, вы угрожаете? Какие ваши требования?»

Егоров засмеялся.

«Если бы я хотел выдвигать требования, я бы попросил ночлега и бесплатного топлива до Перми. На данный момент я просто хотел бы вернуть кота владельцу. Он сюда случайно залез. Я готов вернуться на Тавду, или встретиться где-то на ближайших станциях».

«Понял, передам ваш вопрос начальству».

Оставалось только ждать. Понятно, что возвращение кота во время стыковки на орбите последней крупной планеты на пути из Уральского Союза Планет было задачей не второстепенной и даже не третьестепенной. Даже несмотря на то, что кот был талисманом офицеров корабля. Пока принималось решение, Егоров снова вспомнил о заработке. Прошерстил список контактов и обнаружил там Ильнура Габдуллина и Вольдемара Бушуева, поэтов из гильдии, живущих в Тюмени. Вольдемар был парнем молодым, и с ним Егоров почти не общался, а Ильнура видел на Перми в те дни, когда его принимали в гильдию. Он в местном отделении был чем-то вроде председателя отделения. Егоров притормозил мотыля и решил написать.

«Приветствую! Вы меня должны были помнить, общались больше года назад. В данный момент в поиске работы. Не подскажите, где я мог бы выступить. И где в этих краях можно приобрести новый поэтизатор?»

Ответили с учётом расстояния на удивление быстро — всего через две минуты.

«Привет, конечно, отлично помню! Поэтический фестиваль прошёл буквально на днях, следующий, в Заречном макрорайоне — через неделю. Так что в центре пока делать нечего. Если только на всяких местных сабантуях искать — но это заранее согласовывать надо было. Поэтизаторы есть у меня, есть в паре магазинов в Центральном макрорайоне. Ещё самодельные некоторые делают. Ты на чём прибыл? На рейсовом? Где приземлился?»

Егоров решил не темнить.

«Я на яхте передвигаюсь. На паруснике второй размерности. И живу здесь же. Сейчас с помощью сухогруза приплыл, на орбитальной „Югре-5“. Деньги очень нужны, хочу в Пермь возвращаться, а есть только на половину пути. Приземляться будет дорого и сложно».

«Напишу через часик, если что-то придумаю. Ты у нас новичок, сам понимаешь, на какие-то крупные выступления рассчитывать не приходится, но что-нибудь придумаем. Если чего придумаешь, то паркуй свою яхту и спускайся. Завтра утром только приходи, через часов десять. У меня в микрорайоне сейчас пол-семнадцатого ночи».

Егоров коротко ответил:

«Ок, я напишу завтра утром, если соберусь».

Предложение Ильнура показалось Егорову интересным, но слегка опасным — оставлять корабль без присмотра не хотелось. Да и стоимость парковки не намного дешевле стоимости погружения. Куда проще было лететь в другой квадрат или возвращаться до Перми, где было хоть какое-то временное жилище. Слишком далеко его занесло из тех мест, что он считал домом.

С другой стороны, что называлась его домом все последние полтора года? Трёхкомнатная конура на окраине спального макрорайона Перми, за которую он платил по две тысячи кредитов в месяц? Или однокомнатный номер в отеле Новоуральска, в который раз в пару месяцев выбирался на поэтические состязания? Или ещё пара-тройка подобных мест в центральном кластере УСП? Этот вопрос иногда всплывал в сознании Леонида, и оттого поэту становилось тоскливо. Тоскливо от осознания, что он — космический бомж. После развода немного сохранялось чувство, что его дом остался там, за невидимой и расплывчатой границей между Суздальской Империей и Уральским Союзом Планет, уютным, старинным и аграрным придатком своего соседа.

Нет, всё же, не бомж — странник. А раз странник, то яхта — и есть его настоящий дом.

— Мяу! Хочу домой! — напомнил о себе Берсерк.

Пока Егоров выбирал, поступил видеозвонок от диспетчера с «Тавды».

— Леонид Ромуальдович, доброго времени суток. Я так понял, у вас находится кот капитана, Берсерк?

— Да, — Егоров кивнул и показал кота в камеру.

— Мяу! Привет! — сказал кот, посмотрев на изображение диспетчера и дрыгнув задней лапой.

— Вы собираетесь стыковаться с орбиталкой, или садиться на планету? Мы могли бы послать матроса за котом на третью палубу малых судов. Там свободно, это соседний сектор с тем, куда мы пристыковались.

Оставлять кота не хотелось. А выпускать и бросить было негуманно. Да и мало ли, вдруг придётся ещё раз связаться с Артемьевым, портить отношения из-за усатого киборга не хотелось. Куда лететь дальше, Егоров пока не знал, поэтому предложение Ильнура оставалось в силе. Возвращаться долгим путём в Пермь, когда на хвосте коллектор, не хотелось. А значит, не оставалось выбора, как пристыковаться к орбитальной станции и переждать до местного утра.

Егоров после непродолжительной паузы кивнул:

— Пожалуй, да. Я свяжусь с вами, когда сяду.

— Не торопитесь. Мы будем здесь ещё сутки, ожидаем доставку воды.

Дальше была бюрократическая процедура регистрации на посадку на орбитальную станцию — в очередь он вписаться успел. Потянул за вожжи гелиображника. Тот послушно перемахнул вокруг «Тавды», ощетинившейся гравитационными полями востроскруч, проплыл мимо узкого длинного судна-танкера и нашёл подсвеченную голограммой палубу малых судов.

«Югра-5» представляла собой сплющенный тор, или, проще сказать, бублик диаметром девять километров. Наружное кольцо, вытянув щупальца парковочных коридоров и выставив рты посадочных палуб, принимало межзвёздные суда, а из внутреннего кольца отстыковывались и летели вниз челноки-автобусы. Таких станций на разных орбитах вокруг каждой из планет городского типа крутится не меньше десятка — для удобства приземления и логистики. Большие суда сажать на планету тяжело, дорого и опасно. Да и многим малым корабликам, проплывающим транзитом, куда выгоднее получить еду, дефлюцинат и прочее без посадки на планету, особенно в таких небогатых краях, как Тюменская автономная республика. Но сомнения у Леонида всё же оставались. Наверняка были какие-то другие варианты, более простые.

Наконец, когда все неприкреплённые вещи под действием гравитации упали на пол, кот яростно завопил, а длинная рука-манипулятор схватила «Академика Гамаюнова» и поставил на тележку, сомнения Леонида успокоились.

Застучали колёса тележки по рельсам, заиграло местное радио.

«Добро пожаловать на орбиту Тюмени. Вас приветствует Югра-5! Планета Тюмень — отличное место для путешествий. Уникальные флора и фауна ледниковых оазисов. Путешествия в натурализированные племена одичавших. Ледники Ямальского Курортного парка открыли горнолыжный сезон, а в экваториальном море ещё тёплая вода и самые дешёвые расценки на отели с натуральным пляжем во всём кластере! Самая дешёвая недвижимость в Уральском Союзе Планет среди городов-стамиллионников! По суздальскому календарю двадцать седьмое июля, тридцать седьмой сол тюменской осени. К международным новостям…»

Настроение у Леонида поднялось, но он не дослушал — выключил и связался с диспетчером. Затем неаккуратно схватил в одну руку сумку, в другую кота, тот мяукнул:

— Мяу! Осторожнее!

И вышел наружу. Шумно стало уже на парковочном перроне. Перегородок на палубе малых судов не было предусмотрено, и всё пространство походило на шумный вокзал. С двух сторон яхту Леонида словно взяли в тиски два стометровых лайнера.

Люди всех цветов кожи, национальности и достатка перебегали кто поодиночке, кто небольшими группками для посадки на лайнеры. Одежда выдавала в них людей не бедных. Егоров прикинул вместимость — судя по всему, среднемагистральный, эконом-класс, а значит, до пары тысяч могут вместить. Потом вчитался в маршруты следования и убедился, что прав. У левого красовалась голонадпись «Уральск — Пермь», у правого — «Югра — Новоуральск».

Возникла предательская мысль бросить всё и уехать в Пермь. Или в Уфу, которая ещё ближе — всего в двух с половиной неделях пути. Денег на рейс должно было хватить впритык — билет стоил в районе двадцати пяти тысяч. Но на что жить эти две недели? Взгляд тут же упал на мотыля, уснувшего в садке, и стало стыдно за такие мысли. Говорят, к космозверям нельзя привыкать. Нельзя давать им клички. Они — что-то среднее между топливом, вещью и тягловой живой силой. Но к своему мотылю он привык. Да и яхтой своей дорожил — сейчас это была самая дорогая его собственность.

Там, где заканчивались рельсы, начинались длинные ступени, спускающиеся вниз. Егоров подошёл к краю — на пару сотен метров до противоположного «берега» пролегала кольцевая магнитная дорога. По ней в десяток рядов перемещались сотни автоматических кабинок, грузовых и такси, снующих над дорогой и ведущих в разные сектора станции. Над дорогой виднелось ячеечное космостекло, рассеивающее солнечные лучи.

Обычная орбиталка, относительно свежей постройки, подумалось Егорову. Посмотрел на планшет — туда установилась карта станции. Подошёл к будке и подписал бумаги за парковку — с карты снялась тысяча за восемь часов. Дорого, но за парковочный челнок-упряжку для посадки на планету попросили бы втрое дороже.

Берсерк вцепился в куртку и молчаливо обозревал окрестности. С котом на плече Егоров решил прогуляться по третьему посадочному терминалу. Определённая импозантность получившегося облика поднимала настроение. Прогулявшись до ближайшей столовой и взяв чайку, Егоров снова созвонился с диспетчером и сказал координаты. Тот велел оставаться на месте и сказал, что матрос прибудет в течение часа.

Группа разноцветных туристов-китайцев в футболках Объединения принялась его сначала фотографировать на какой-то архаичный фотоаппарат, потом повесили аппарат в воздухе, пристроились к Егорову и стали принимать странные позы. Худой паренёк протрещал что-то на хитром наречье и попытался погладить Берсерка. Кот вздыбил шерсть, щёлкнул драконьим хвостом и зашипел.

— Х-х! Порежу! — перевёл переводчик.

Туристы, слегка оторопев, подобрали зависший в воздухе фотоаппарат и торопливо ушли.

Станция тем временем зашла в тень от Тюмени. Моргнуло и включилось резервное освещение. Кот от неожиданности сильнее вжался в плечо, прорезав когтями куртку и дотянувшись до кожи. Егоров ойкнул, осторожно перецепил кота на другое плечо. Ещё через полчаса начался тот период ожидания, когда неопределённость начинает вызывать раздражение. Егоров подошёл к краю ступеней и начал напряжённо вглядываться в подъезжающие каретки.

Наконец, на ступенях появился силуэт парня в знакомой форме матросов «Тавды». Более того, Егоров узнал в нём старого приятеля, старшего матроса Константиновского.

— Давно не виделись, — пошутил Егоров.

— Да уж. Отправили вот. Эта тварь признаёт только меня и ещё пару человек из матросов головного, — кивнул Константиновский на Берсерка.

— Мя-я! Привет! Забери меня! — перевёл мысли кота переводчик, а сам Берсерк задрыгался, заворочался, прося перелезть на руки.

— Что он у вас раньше никогда не покидал корабль?

— Покидал. На челноках плавал. На истребителях. На грузе один раз спускался с трёхкилометровой высоты. У него, возможно, мания побега. Дикий зверь.

— А чего тогда домой просился?

— Кто его знает. Переводчик стандартной китайской модели, на обычных котов адаптирован. А не на путешественников. Не запрограммировали.

Егоров передал кота. Шипастый хвост то ли непроизвольно, то ли от волнения дёрнулся и прошёлся по ладони Леонида, оставляя царапину.

— Чёрт! Сильно? — спросил Константиновский.

— Не, нормально, ссадина. Зовут-то как?

— Берсерком.

— Да нет, тебя. Хоть запомнить. А то всё по фамилии как-то.

— А-а, — Константиновский расплылся в улыбке. — Кит я. Родители решили, что, типа, фамилия и так слишком длинная, надо покороче.

— Ну, давай, счастлива, Кит, — Егоров ударил по ладоням. — Прости, если уж сильно напряг вас своим визитом. У вас хороший корабль. И тебе, Берсерк, пока.

Егоров ещё раз сходил в столовую, взял дешёвый и не очень вкусный, но питательный обед и вернулся вместе с ним в «Академик Гамаюнов», чтобы ждать ответа от Ильнура.

Последнюю фразу он Константиновскому сказал почти как дежурную, но за обедом вспомнил свои приключения и подумал: и правда, хороший корабль «Тавда». И люди неплохие — где-то наглые, вороватые, некультурные, но, в то же время, простые и правильные. Кроме того, оставалось чувство, словно он что-то забыл там. Не то Екатерину Сергеевну из медотсека, не то прогуляться в лесу — источник раздражения сидел где-то между этими воспоминаниями.

Когда Егоров доедал последнее блюдо, пришёл звонок от Константиновского.

— Мне стыдно обращаться к вам за помощью, но… вы сейчас сильно заняты?

— Что случилось?

— Он убежал. Я решил заскочить в торговую галерею, пятый сектор, прошёл мимо пары волкодавов, он вырвался из рук и убежал.

Егоров мысленно выругался

— Предлагаете поискать его? Не проще ли обратиться в местную службу поиска?

— Туда очередь за обращениями полчаса. Я сказал ребятам, которые есть на станции, они тоже поищут, но… А вас он вроде бы признал и запомнил.

Рассудив, что время за парковку всё равно заплачено, а делать нечего, Егоров согласился, дошёл до магнитной дороги, сел в ближайшую кабинку и приехал в пятый торговый сектор. Константиновский вместе с оказавшемся неподалёку юнгой уже наметили план, по которому предполагалось искать кота. Шесть этажей разделили на троих, итого каждому пришлось обойти по двенадцать коридоров. Следующие полчаса Егоров шлялся по заведениями и опрашивал продавцов и охранников, видели ли они кота. Наконец, юнга позвонил, появилась зацепка — один охранник видел, как мимо пробежал кот со странным хвостом, покрутился около мясной лавки, его взял на руки парень в красной куртке и отправился куда-то в сторону кабинок.

— Если ушёл из сектора — это то же самое, что искать иголку в стоге сена. На станции триста тысяч человек и десять секторов, — приуныл Константиновский.

— Вы же ещё двадцать часов тут будете. Найдётся!

Камеры просматривать никто не дал, только посмеялись над проблемой. Надо же, какой-то кот! В итоге через час проблему решили, добившись в справочном бюро двухчасовой трансляции объявления с фотографией кота.

Сели втроём и перекусили в вездесущих «Маковкиных Пирогах». Егорову тем временем на планшет пришло сообщение от Вольдемара Бушуева:

«Привет! Ильнур написал, что ты в системе и готов выступить. Есть одна движуха, приезжай. Припаркуй парусник на орбиталке! И садись. Приходи в гости, я живу в Ямальском Макрорайоне, регион Солнечный, микрорайон семь, дом тридцать, квартира сорок пять».

«Уже припарковал. Югра-5. Что за движуха?»

«Очень выгодная! Давно собирался осуществить. Как раз нужен кто-то родом из Империи, вроде тебя».

Егоров просмотрел список контактов — Ильнура не было в сети. Видимо, уснул.

«Хорошо, я, правда, жду сообщения от него. Он же у вас в ячейке гильдии главный?»

«А, плюнь на него! У него недостаток креативного мышления. Всё мыслит категориями поэтических вечеров. Я предлагаю настоящий, шокирующий перформанс. Ну как, получается? Я посмотрел. В ближайший час от меня с „Югры-5“ добираться ближе всего, на Ямальский северный космопорт за полтора часа, а дальше на монорельсе минут пятнадцать».

После «Маковкиных Пирогов» и поисков кота у Леонида было боевое настроение. До сна по его графику оставалось больше десяти часов, а душа жаждала приключений и наживы.

«А у тебя поэтизатор есть? Я свой посеял, хотел вот купить».

«Найдём! Можем и без поэтизатора обойтись! Ну, ты как?»

Прикинул время — всё сходилось. Попрощавшись с матросами, отправился на противоположный «берег» магнитной дороги и посмотрел расценки на посадку. Они оказались не такими уж и кусачими, как могли быть. Челнок вместимостью в двести человек до Тюмени стоил всего сотню кредитов.

К счастью, мест хватило всем — на стоячие, как и на любой приличной орбиталке, билеты не продавали.

Внизу, в иллюминаторе виднелся освещённый край Тюмени. Два блестящих полукруга с тысячами синих прожилок, цепочками хребтов и кавернами ледниковых озёр разделялись широкой разноцветной полосой, в которой угадывались очертания небольших морей, заливов, полуостровов с зелёными зонами и городскими районами. Только в середине пути Егоров заметил, что большинство пассажиров тепло одеты. Он помнил, что Тюмень — холодная планета, но не подумал о том, что Ямальский космопорт — один из самых северных среди них. Умеренный климат на экваторе всего в тысяче километров севернее, на границе с оледенением превращался в субарктический. И несло их челнок как раз к этой границе, в широкую полосу, покрытую густыми облаками.

Скоро они пересекли границу облаков, и внизу показался прямоугольник космодрома, окружённый километрами разбегающихся небоскрёбов в торговых кварталах. Егоров почувствовал, как пропала и вернулась сила тяжести — это в паре километров от космодрома отстегнулась упряжка с востроскручей, которую переместили наверх. Теперь она не создавала искусственной гравитации, а лишь тормозила падение челнока, словно на невидимых цепях удерживая его.

Егоров снова взглянул в иллюминатор. Шёл снег. Тысячи посадочных зон, на которые был разделён космодром, подсвечивались разными огнями. Красные горели над занятыми зонами. Жёлтые — над зонами, занесёнными снегом и находящимися в состоянии очистки. Зелёными оставалось меньше четверти. Вдруг снова резко понесло вниз, как на аттракционе с горками, потом снова вверх. Видимо, это упряжка отцепилась от челнока в сотне метров от поверхности, а затем сработали тормозные движки. Народ вокруг стал возмущаться, кого-то стошнило. Вот, называется, похвалил орбиталку, подумалось Егорову. Уже давно не встречались вострокручи-посадочники, которые боятся касания с почвой. Наверное, какие-нибудь дворняги или помеси с рязанской породой.

Глянул на планшет и проложил маршрут до указанного адреса. Поднял воротник своей лёгкой куртки и вышел из челнока одним из последних. На улице было значительно ниже нуля. Народ закутался в термокуртки и неторопливо побежал в разные стороны. Большая часть, как сделал вывод Егоров — в сторону вокзала. Выбора не оставалось, и он побежал вслед за всеми. Тротуар от посадочной зоны был расчищен, но ближе к середине снега становилось всё больше. Ботинки промокли от взмешенной толпой снежной жижи, отчего становилось ещё холоднее. Нет, конечно, отставной гардемарин видел зиму не первый раз и учился в своё время преодолевать и такой климат. Но за последние десять лет его жизни случаи, когда ему приходилось находиться в холодных районах, можно было посчитать по пальцам одной руки.

Подошёл к информационному табло, потоптался на месте, нашёл нужный рейс, ведущий в Солнечный регион. Рядом с табло Егоров заметил автоматический магазин тёплой одежды. Посмотрел цены и присвистнул — самая дешёвая куртка стоила полторы тысячи. Привычная скупость одержала верх, и Егоров пошёл к перрону в лёгкой куртке.

Ждать пришлось недолго, поезда ходили каждые десять минут. Вагон был поизношенный, отапливаемый, со столиками, экранами и прочим, но со сквозняком. У входа стоял автомат с кофе, через пару минут пути Егоров не выдержал, подошёл и взял кружечку. Сверил сумму на терминале.

На счету оставалось двадцать пять тысяч семьсот кредитов.

Пейзаж за окном, несмотря на непривычную погоду, был вполне приятный. За небоскрёбами торговых и офисных зданий, окружавших космопорт, начинался район малоэтажной застройки. Домики перемежались огромными парковочными башнями для востроскруч и спиральными фермами для личного транспорта. Вдали виднелся темнохвойный лесок — не то реликтовый, многовековой, не то лесопосадки.

— Научи этот народ существовать в четырёх измерениях, он и там построит маленькие домики с сельским туалетом, — вырвалось из уст Леонида, вызвав неодобрительный взгляд у сидящей через проход пожилой дамы.

После того, как поезд залез в тоннель и вылез из него, Егорову пришлось прищуриться — тускловатое тюменское солнце здесь пекло во всю мощь. Облака со снегом остались где-то позади. Теперь они ехали по длинному склону вниз, в широкую долину, раскинувшуюся среди заснеженных гор. От трассы на десятки километров вниз тянулись аккуратные невысокие многоэтажки ярких цветов. Окружавшие деревья с разноцветными кронами добавляли ощущения уюта к пейзажу этого спального региона. И зря УСП считают отсталой провинцией, подумалось Егорову, раз даже на такой окраине, как Тюмень, есть такие свежие и цивилизованные места. Конечно, технология возвдения древняя — не умные районы, не кварталы-трансформеры и не купольные небоскрёбы, а всего лишь дома, но сердце отогревшегося поэта всё равно оказалось к ним не равнодушно. Сочинилось новое короткостишие:

Егоров сверился с картой, написал Вольдамару о том, что выходит. Тот ответил, что всё приготовлено и напомнил, что следует искать тридцатый дом.

Выходить в холод не очень хотелось, но Егоров решился и направился к выходу. Платили здесь, как и часто на общественном транспорте, на выходе, прикладывая карту сначала к глазам, потом к терминалу. Вместе с ним вышел хмурый высокий юноша с белыми, как снег, волосами. Варшавец, подумал Егоров — народность редкая что здесь, что в центральной полосе Союза. На перроне, как ему показалось, было немного теплее, чем на месте посадки. Такое чувство, что в микрорайоне, зажатом в ущелье, поддерживали искусственный климат. Но слякоть вперемешку с опавшими листьями всё ж не давали забыть о том, что зима близко. Егоров посмотрел планшет и местное время. Зацепил взглядом характеристики планеты. Сутки здесь длились тридцать шесть часов, а вот дней в году было всего двести восемь.

Автомобилей и леталок на улочках виднелось не так много. Жужжащие курьерские квадрики и толпы людей на велосипедах вокруг поднимали настроение. После суровой «Тавды» все прохожие, живущие в цивильных новостройках, воспринимались как культурные, воспитанные люди.

Тридцатый номер прятался за шеренгой разноцветных домов, стоящих близко к монорельсовой магистрали. Вместе со своим соседом, тридцать вторым домом, он выделялся среди скрывающих его высоток. Облупивший фасад, небогатые, а то и вовсе отсутствующие голографические наличники на балконах и деревянные двери парадных создавали общее ощущение запущенности. Никаких видеофонов на двери не оказалось. Егоров для проформы переспросил Вольдемара через планшет — правильно ли он идёт. Тот не ответил. Зашёл в подъезд — подъехавшая лифтовая кабинка открыла только одну дверцу из двух. Егоров протиснулся внутрь, набрал номер квартиры — сорок пять. Лифт, натужно скрежеща механизмами, закрыл работающую дверцу, развернулся на круге, подполз к шахте и полез наверх. Открылся в тамбуре перед квартирой, захлопнул дверцу и поехал обратно. Егоров оглянулся назад и отшатнулся — дверцы в лифтовой коридор не закрывались, и через метра три зияла пасть шахты.

Дверь в квартиру в тамбуре оказалась открытой. Доносился детский плач и голос из видеоновостей. «Курс ведра дефлюцината марки Урал по итогам торгов на бирже на этой неделе равен сто сорока шести кредитам. Погода…» В коридор выбежала девочка лет семи, испуганно посмотрела на поэта, и крикнула:

— Папа, папа! Пришли!

Егоров с лёгкой нерешительностью перешагнул через порог. Во внутренний коридор вышла растрёпанная девушка с плачущим грудным ребёнком на руках. Сказала сквозь зубы:

— Здрас-сьте, — и ушла обратно в комнату.

— Я сейчас! Привет! — послышался голос Вольдемара.

Приглашать в дом и поить с дороги чаем, как надеялся Егоров, не стали. Вокруг царил беспорядок, присущий древнему укладу — ободранные бумажные обои, разбросанные пелёнки, мешки из-под продуктов и мусора, старая обувь и стеклянная тара из-под алкоголя. Комнаток, судя по дверям, было всего две. Егоров хмыкнул — квартира гопников Скомороховых по сравнению с этим бардаком казалась элитной. С другой стороны, для обители безработного провинциального поэта такое казалось практически нормой.

Наконец, Вольдемар выскочил из комнаты, таща за спиной пухлый мешок с какими-то вещами. На плечах была лёгкая куртка примерно того же фасона, что и на Егорове.

— Поехали! Я уже вызвал такси. Давай пешком, побежали.

За лифтовым коридором оказался узкий проход, ведущий на тесную металлическую лестницу, которая шла снаружи, вдоль балконов.

— Скоро всё это снесут, — пояснил Вольдемар. — Семьдесят лет домикам. Одни из первых в регионе. Живёт здесь всякое отрепье, вроде меня. Но ничего, я скоро перееду отсюда.

— Ты мне лучше скажи, куда мы идём? — с нескрываемым раздражением спросил Егоров. — И как долго это продлится, а то я чувствую, что подписался на кота в мешке.

На разворотной площадке они чуть не столкнулись с ярко раскрашенной женщиной в облегающем халате. Увидев проходящих, халат моргнул, на миг став прозрачным.

— Не хотите развлечься, ребята?

— Уйди, женщина, мы идём вершить великие дела! — Вольдемар был весел. — Есть одна движуха. Выступить на свежем воздухе. С трансляцией в городскую сеть. Перформанс. Живое выступление. Импровизация. Что-то вроде театрализованного действа. А оплачивать будут добровольными взносами. Я так в прошлом месяце сорок тысяч поднял! Правда, всё уже пропили и проели.

— Я не сильно большой актёр. В чём моя роль?

— По правде сказать, вторая роль. Я буду говорить, просто соглашайся со всем. Я тебя буду инструктировать по ходу пьесы. Ты мне по возрасту подошёл просто. Тебе сколько, кстати, пятьдесят пять?

— Ничего себе ты меня сейчас обидел, — сказал Егоров. — Поменьше!

— Флотские быстрее стареют, говорят. Перегрузки и прочее.

Егоров промолчал. Они спрыгнули с пролёта последнего этажа, обежали дом. Там уже приземлилась четырёхместная электролеталка с живым шофёром.

— В промышленный микрорайон, за дом номер шесть, — скомандовал Вольдемар.

Такси взмыло вверх, перемахнуло через монорельсовую магистраль и полетело к «истоку» долины, туда, где смыкались два высоких хребта. По дороге Вольдемар начал рассказывать что-то мутное про свою супругу и про женщин в целом. Егоров, хоть и стал после развода слегка шовинистом, в конце концов прервал его, попросив выбирать выражения.

В небольшой ложбине притаился небольшой пруд пугающе-синего цвета и десяток промышленных корпусов, обнесённых энергозабором. Егоров тайком посмотрел на планшет. Подробностей было мало, территория отмечена была как «Товарищество Обувь-экспорт, заводская зона».

— Почему именно сюда? — спросил Егоров, когда Вольдемар полез расплачиваться.

— Отсюда вид неплохой. Всё увидишь.

Такси улетело, они прошагали ещё сотню метров вдоль забора по осенней грязи и замерзающим лужам на опушке лесополосы. Вид открывался действительно интересный, хоть и слегка угрюмый — слева серо-коричневые промышленные корпуса, с краю пруд, за ними убегающие до горизонта разноцветные домишки, окружённые рамкой пожелтевших гор.

Вольдемар принялся шаманить. Развесил в воздухе две статические камеры, положил на пол поэтизатор. Достал из мешков одежду и обувь. Сам нарядился в сине-жёлтый полосатый костюм, а Егорову протянул мешковатый, на пару размеров больше китель матроса Суздальской Империи.

— Предлагаешь надеть.

— Ага. По сценарию нужно.

Егоров хмыкнул, стянул куртку, накинул китель. Благо, он был термозащитный, и в нём было даже теплее, чем в куртке.

Армейские ботинки Вольдемар надел почему-то сам. Трансляция с камер то ли велась с самого начала, то ли включилась настолько незаметно, что Егоров не заметил момента, когда оказался в кадре.

— Небольшое предисловие, ребята! Ну, меня вы знаете, я Вольдемар Бушующий. Мы тут находимся напротив одного завода. Вот этого. С моим другом Леонидом. Леонид, расскажи немного о себе? Ты же странствующий поэт?

— Ну… Бывший гардемарин императорской гвардии. Вышел в отставку, стал поэтом. Пару лет назад сменил гражданство…

— На УСП? По политическим соображениям? — перебил его Вольдемар.

— Ну, скорее по семейным и финансовым. Стало очень тяжело работать, когда в гильдии вокруг рассчитывают на твою военную пенсию. Поэтому я отказался от…

— Так, ну ясно, по политическим, — кивнул Вольдемар, шагнул к камере и резко перешёл на стихи.

Планшеты изъяли. Карточка потерялась. Егоров чувствовал себя униженным, злым и оскорблённым.

За те три часа, что они ожидали сотрудника безопасности в тесной каморке на первом этаже административного корпуса завода, Егоров трижды пытался выпросить звонок на Югру-5. Угрожать было бесполезно. Он не знал, что произойдёт с его родным «Академиком Гамаюновым» за это время, но предполагал только худшее.

На тюремное помещение обстановка не походила, но давила на психику ситуация изрядно. На втором часу принесли горячий напиток — судя по всему, искусственный принт-чай с красителем, самый дешёвый. Вольдемара по закону подлости повели на допрос первым спустя два с лишним часа.

Допрашивали горе-поэта, судя по всему, где-то неподалёку — возможно, в соседнем кабинете. Наконец, Вольдемара провели мимо кабинета, и он крикнул Егорову:

— Не боись, чувак, всё пучком! Тебя отпустят! Потом спишемся.

Егоров промолчал. К моменту, когда сотрудник охраны подтолкнул Леонида в кабинет, в нём смешались злоба и отчаяние. Внутри за столиком сидел грузный, седой мужик в сером пиджаке с большой бородавкой на щеке.

— Егоров, Леонид Ромуальдович? — голос был спокойный, медленный, как будто слегка хмельной.

— Так точно, — хмуро ответил поэт.

— Присаживайтесь. Объясните в двух словах, вы-то, бывший имперский военный, какого хрена согласились на такое?

— Вы видео смотрели⁈ — рявкнул Егоров. — Я понятия не имел, куда он меня тащит. Клюнул на лёгкий заработок. Я его до этого видел пару раз. Сталкивать лбами Империю и Союз, или кто там за этим всем стоит — последнее, что могло прийти мне на ум. Мне просто были нужны деньги, чтобы вернуться в Пермь или в Новоуральск.

— Ну… Это же не гигантская сумма для вас, как я понимаю? Так почему?

— Не на билет. У меня яхта. «Академик Гамаюнов». На стоянке на Югре-5. Точнее, была там до прошлого часа! Сейчас мне придётся разыскивать её по всей системе! По штраф-стоянкам.

На лице офицера отобразилась лёгкая растерянность.

— Успокойтесь. А то я вызову охрану. Вы торопитесь… Давайте тогда не будем ходить вокруг да около. То есть вы признаёте, что не планировали никаких враждебных действий по отношению к товариществу «Обувь-Эксперт» и не вступали в связи с какими-то… иными структурами?

— Более того, я даже не знаю, каким структурам было адресовано его послание. И подозреваю, что это просто очередная безумная идея Вольдемара без какого-то спонсора или заказа.

Офицер задумчиво постучал пальцами по столу, привстал с места.

— В таком случае, не вижу состава преступления в ваших действиях. За исключением причинения лёгкого вреда здоровью.

— Чёрт возьми, то есть вы просто так продержали меня три с лишним часа⁈..

— Ну, путь до этого завода не близкий. Я летел из Центрального района, поэтому…

— Отлично. Отдайте мне вещи. Мою яхту сейчас могут выкинуть в открытый космос. Я плохо читал договор, даже не помню, куда они могут её отправить. И не подскажите, где я могу восстановить карту?

— Понятия не имею, — расплылся в улыбке офицер. — Это не мой район, спросите кого-нибудь из местных.

Егоров бросился к планшету, ещё не покинув здания.

Там было три сообщения и четыре пропущенных звонка от контакта с длинным названием «Служба парковки 3-й палубы м. судов Югры-5». Первые два сообщения были одинаковыми:

«Напоминаем, что скоро истекает аренда парковочного места 4 место судна „Академик Гамаюнов“, бортовой номер я2001***суз. Просим вас продлить время парковки (способы оплаты и договор смотрите здесь), либо прибыть в пункт регистрации за полчаса до отлёта».

Третье сообщение гласило:

«В связи с пунктом 3.6 договора о парковке и на основании параграфа 67 раздела 3 Московского Транспортного Протокола извещаем вас, что ваше судно „Академик Гамаюнов“, бортовой номер я2001***суз отправлено на штраф-стоянку Югра-1, блок-станция 3, секция 32».

— Чёрт… — Егоров обречённо сел на скамейку у проходной завода.

Денег не было. Корабля не было. Вольдемара тоже не оказалось ни поблизости, ни в сети — похоже, его арестовали, а спросить у того офицера он не успел. Егоров, не будучи любителем бюрократии, с ужасом для себя попытался вспомнить порядок восстановления карты в УСП. С ним такое уже происходило один раз, но карта быстро нашлась. Кто-то знакомый рассказывал, что восстановление в таких далёких краях занимает очень долго, до месяца. Оставался единственный выход — занять у кого-то денег и полететь на Югру-1, разбираться там. Из ресурсов оставался только планшет. Прошёлся по списку. В сети все знакомые отсутствовали.

Отложил планшет на скамейку, попросил воды у охранника, заметался по холлу, как зверь в клетке.

Вдруг планшет пиликнул входящим сообщением.

Оказалось, это Ильнур Габдуллин проснулся и написал:

«Ну, как там? Выступили? Я сказал вчера вечером Вольдемару, он ответил, что есть одна идея».

Егоров не поленился в красках пересказать случившееся. Ильнур ответил аудиозвонком:

— Выходи и добирайся пешком до Солнечного-шесть, там центр обслуживания. Вот, скидываю координаты. Позвони туда, жди меня там. Буду через час.

Через полчаса Егоров дошагал по сырой бетонной дорожке до Солнечного микрорайона. Ещё через полчаса небо над микрорайоном озарилось вспышкой — Егоров видел их и до этого, но только сейчас понял, что это стратосферное гипотакси — дорогой и редко встречающийся на таких окраинах транспорт. По сути, это были крохотные космодромы микрорайонного значения с двумя-тремя площадками, с которых раз в полчаса стартовали челноки куда-нибудь в противоположную часть планеты. Гипототемы входили в подпространство на опасно-низкой высоте, поэтому их породы стоили дорого, и далеко не везде такие станции разрешали строить.

Так или иначе, ещё через десять минут долговязая фигура Габдуллина прибыла в центр обслуживания.

— Не ожидал такого от Вольдемара. Не ожидал. Видимо, у парня совсем съехала крыша на почве бытовых проблем.

Наконец, с картой более-менее прояснилось. Воспользоваться деньгами, которые были на старой, никто не мог. В каждый момент оплаты она считывала биометрию с кончиков пальцев, силуэт лица и сканировала сетчатку через микро-камеру. Весь массив бухгалтерских и экономических данных внутри Союза передавался с помощью специальных модулей, встроенных в межзвёздные корабли, и космокуропатками. Поскольку мгновенной связи между планетами не было, подразделение могло таким образом несколько недель опрашивать другие центры, чтобы подтвердить отсутствие платежей и уведомить о том, что старая карта числится утерянной.

Для ускоренной выдачи новой карты нужен был поручитель, который указывал на точную сумму, которая хранилась до подтверждения. Таким поручителем оказался Ильнур. После получения карты поэты позволили себе быстро перекусить в забегаловке около центра обслуживания. Егоров рассказал вкратце историю с яхтой и коллектором, покусившемся на него после выступления.

— Да, история — хоть поэму пиши! — рассказ явно произвёл на Ильнура впечатление. — Только вот не похоже это на коллекторов. Не их почерк. Один мой приятель тоже попал впросак с долгами за жилище. Продал четырёхкомнатную в Новоуральске и купил семиэтажный особняк в Дзержинске, во Втором Вулканическом районе. С небольшой доплатой. А там же как раз неподалёку штаб-квартира коллекторов. Так они только через пару месяцев послали разбираться с ним маленькую девочку, только выпустившуюся из академии. Бегала за ним. Они потом чуть не поженились!

— Хочешь сказать…

— Сколько там ты своей супруге должен?

Егоров прикинул:

— Два года назад было триста пятнадцать тысяч. Сейчас уже около шестисот.

— Не станут они ради такой суммы снаряжать целый гончий корабль и охотиться за тобой. Тем более с антигравитационными подошвами в обуви. Тут что-то более ценное.

— Ясно. Я теперь в долгу перед тобой. Чёрт, я уже перед многими в долгу.

— Не переживай. Я давно собирался наведаться в этот микрорайон. Когда-нибудь выплатишь все эти свои долги, купишь где-нибудь у экватора такой же семиэтажный особняк и пригласишь меня на светский поэтический вечер.

И пропел, процитировал:

Семён открыл глаза. Было мокро и холодно. Повернул голову и увидел волны, накатывающиеся на песок. Судя по всему, он лежал на песчаном берегу, и находился без сознания недолго.

К нему подскочила женщина в чёрно-синем костюме и затараторила что-то на бессарабском, размахивая руками. Семён встрепенулся, прокашлялся, попытался встать. Позади на сотни метров простиралась гладь водной артерии. Впереди высился берег набережной с перилами наверху, за которым виднелись горные гряды.

Отряхнул плащ от песка. Левую ногу жгло. Оживший комбинезон пикнул и сказал тихим голосом:

— Жизненные показатели в норме. Обнаружены незначительные повреждения мягких тканей ноги. Обнаружена потеря пиропатрона противопсовой защиты, рекомендуется замена. Амортизатор падения разряжен.

— Где я, чёрт возьми?

И «роботётка», и женщина в костюме приняли вопрос на свой счёт.

— Центральный канал, северный берег, граница второго района, колония Орск.

— Вай, дорогой! Ты в реке тонул, я тебя вытащила, пыталась искусственное дыхание делать. Эти-то на верху летят табунами, я побежала, на набережной скрылась, потом наши челноки их разгонять по куполу стали, вижу, тащат кого-то, потом взрыв, падаешь!…

— Так, всё, хватит, — сказал Семён. — Спасибо, барышня, за подмогу. Мне по делам пора.

Перед лицом подсветилась карта маршрута. Теперь следовало шагать прямо по набережной пару сотен метров, дойти до станции и сесть на электричку.

Начиналось утро. Местное солнце из-за низкого горизонта, казалось, светило откуда-то снизу. Оно освещало пока только облака и проступающие через них верхние конструкции купола, которые просвечивали и отбрасывали блики. Краски были блёклыми, преобладали жёлтые, ржавые тона. Семён повертел головой и увидел чуть восточнее какую-то активность за облаками. Там суетились челноки, какие-то винтокрылые роботы и краны, лепившиеся к каркасу. Ремонтируют, понял Семён.

— Спасибо за подмогу, — Семён повторил фразу и пошёл по набережной, слегка прихрамывая.

— Рекомендуется включить режим маскировки, — сказала система.

— Какой маскировки?

— Рекомендуется образ «рабочий».

Ещё чего, подумалось Семёну. Рабочий. Он не рабочий теперь — схимник.

Через равные промежутки в метров двести наверх, с берега на набережную шли узкие мостики. Дойдя до ближайшего, Семён услышал, как за железной дорогой послышался шум моторов. Посмотрел на берег, посмотрел наверх. Идти в воду не хотелось, а добраться до жилых кварталов хотелось побыстрее. Сделал пару шагов по лестнице, больше из любопытства.

И почти сразу попал под свет прожекторов. Семён прикрыл глаза рукой и увидел пару броневиков и пятёрку солдат с направленными на него стволами.

— Обнаружена попытка контакта с властями, — сообразила роботётка.

— Не двигаться! — послышался голос через усилитель. — Сохранять спокойствие! Назовите себя!

— Обнаружен агрессивный тон. Рекомендуется жёсткий ответ. Включить автосуфлёра?

— Ага, — сказал Семён.

— Что? Назовите себя! — повторил солдат.

Костюм с плащом раскрасились голограммой — двуглавым драконом со скипетром и державой на фоне бледной четырёхцветной радуги. Заговорил усилитель сигнала, встроенный в плащ. Семён начал повторять слова из наушника, слегка запинаясь и глотая окончания.

— Я представитель Инспекции Транспортного Протокола. Орден Правопорядка. Техник-инспектор, осуще…щий, судрь, работу по поиску правонарушений в военной сфере и приведение к исполнению судебных решений. В пределах данного графства действую на основании пункта три пара… параграфа номер сто шесть раздела два Московского Транспортного Протокола, распоряжения командования…

— Имя назови! — крикнул солдат.

— Семён!

— Пройдите со мной! Вы находились в зоне эвакуации! Мне о вашей деятельности не доложили!

Автосуфлёр продолжал.

— Нарушение моей работы и ограничение в передвижении на основании расчёта и после произведённой проверки будет караться штрафными, судрь, санкциями в размере ста двадцати тысяч червонцев империи либо исправительными работами сроком до шести лет, в случае опасности для жизни немедленным исполнением…

Вдали послышалось какое-то шевеление, затем солдат сказал:

— Вас не собираются задерживать, просто надо пообщаться с начальством. Вас же пыталась утащить тарелка? Мы вас довезём до госпиталя.

Семён спросил вполголоса у роботётки:

— Ну, и что делать? Подстава какая-то?

— Оценка интонации и ключевых слов. Уровень опасности оценивается как низкий.

— А, давайте! — махнул рукой Семён, перешагнул через рельсы и зашагал к броневику.

Солдаты с опущенными ружьями были одеты в обычные тканевые куртки — явно наземные, не космические войска. Внутри броневика оказалось тесно и душно — работала печка какой-то архаичной системы.

— Вы куда едете? — спросил чуть погодя Семён.

— В штаб, — почти без акцента сказал сидящий рядом парень. — Вы нас поймите, Семён, тут чэ-пэ произошло с тарелками, мы должны удостовериться, что это не специально кто-то сделал. Бывали же случаи, когда… всякие циркачи диких волчков приручали. А потом налёты делали. Я понимаю, Инспекция, но…

— Ха, что, прямо налёты, а сами внутри тарелки сидят? Без упряжки? Ну вы и сказочник!

— Да! Было такое! Сам читал.

— То есть вы меня допрашивать везёте, да? — вспомнив рекомендацию суфлёра, с нажимом спросил Семён.

— Нет. Не допрашивать! Опрашивать. И знакомить с нашим начальством, раз вы такое важное лицо.

Мимо по берегу с унылым гудком прополз состав из десятка вагонов — и грузовых, и пассажирских. Семён ожидал совета от роботётки, но та молчала. Видимо, сказанное про опрос было правдой, либо искусственного интеллекта не хватало на рассуждения. Судя по интонации, сухопутный солдат не имел или опыта, или точных инструкций на счёт общения с представителями Инспекции. Но возможных конфликтов побаивался и потому лавировал между двух огней.

Они проехали мимо горной гряды, через которую тарелка перетащила Семёна, потом повернули на горный серпантин и поднялись выше. Горы здесь почти внезапно сменились жилыми корпусами той же высоты, покрашенными в такой же ржавый цвет, что и скалы… Свернув в арку, броневик выехал во двор первого из домов и покатил по узкой улице. Квартал казался заброшенным — дорожное покрытие прорастала сухая пустынная трава, свет в окнах нигде не горел. Вдали, за зарослями разросшихся кустарников виднелся свет костров, конструкции детских площадок валялись вырванными из земли.

Внезапно прямо под колёса броневику выскочила группа людей со странными, даже смешными ружьями. Раздались выстрелы. Из-за спины водителя Семён не видел, куда они целятся и попадают ли.

Броневик резко затормозил. Громыхнула ближняя дверь, выстрел пришёлся прямо по ней. Солдаты в машине дёрнулись с сидений, высунулись в люки, выставили стволы. Семёна толкнули, он инстинктивно закрыл голову руками и наклонился вперёд. Один из сидевших в машине вскрикнул и осел. По плечу текла кровь. Автоматы солдат стреляли почти беззвучно. В тишине двора вопли окруживших продолжали раздаваться ещё пару минут. Потом послышалось эхо последнего выстрела и всё стихло. Водитель и его сосед забормотали на бессарабском, суфлёр выхватывал отдельные фразы и переводил. Доставить раненого. Везём задержанного, говорит, что инспектор. Упал с неба. Дикие космоволки. Медпроверка, но выглядит здоровым. Странный костюм. Доставить в отдел.

Значит, задержанного. Значит, доставить.

Наконец, сидящий рядом солдат открыл дверь и выпрыгнул наружу — видимо, собрать оружие у боевиков.

— Просчитаны варианты, — пискнул автосуфлёр. — Возможность эвакуации максимальная. Возможность покинуть транспортное средство. Возможность уничтожение потенциального противника.

Не смогу, понял Семён. Адреналин в крови кипел, но не хватило решимости. Расстрел нападавших сбил боевой настрой Семёна. К тому же, он слегка напугался после слова «задержанный». Соберись, соберись, соберись — мысленно твердил он себе. Вспомни договор. Заготовь слова, сказал он себе. Губы начали проговаривать фразы, которые надо будет сказать. Потом слегка расслабился, стал смотреть в окно. Шанс уйти оказался упущен.

Проехали ещё километра полтора. Череда одинаковых дворов кончилась, и они пересекли улицу, которая казалась более ухоженной. Вдали на дороге Семён заметил аккуратные городские машинки и пару леталок, не то электрических, не то даже на востроскурчерной тяге. Внутригородские малые породы востроскручи ещё только появлялись на перифериях и казались многим новинкой. Вдоль дороги в несколько ярусов виднелись перекошенные одноэтажные дома с нависающими на них фасадами грубо выращенных принтон-бетонных многоэтажек. Из-за низкого горизонта казалось, что они вырастают из-под поверхности планеты прямо за время движения броневика, наклоняя свои верхушки навстречу подъезжающим транспортам. Здесь было светлее, оранжевое солнце уже задевало своими лучами верхушки высоток, отбрасывая куда-то на дальнюю стенку купола длинные тени.

Потом броневик свернул на второстепенную улицу и упёрся в роту солдат, марширующих в неизвестном направлении и конвоирующих угловатого шагающего робота не то с отбойным молотком, не то с кувалдой. Потолкались, погудели звонками, проехали ещё десяток метров и остановились у большого корпуса старого фрегата. Судя по виду, пятидесятиметровый корпус некогда могучего корабля недавно лишили днища, положили на рыжую почву, обсадили чахлыми оливковыми деревьями и обнесли забором. Во дворе виднелся десяток машин — броневиков, шагающих роботов и тому подобного.

— Выходим, Семён, — сказал сопровождающий. — Сейчас с вами поговорят, проверят ваше состояние и отпустят. Это не займёт больше десяти минут, поверьте.

Семён кивнул. Его повели к трапу, исполнявшему роль крыльца. Семён зацепил взглядом вывеску на двух языках:

«Третий отдел безопасности Пограничных войск Колонии-графства Орского Балхашского Воеводства».

Провели через охрану, где стояла два бугая-модификанта. Провели сканером и потянулись снять браслеты, но сопровождающий Семёна солдат бросил пару фраз по-бессарабски. Модификант ответил, а роботётка перевела. Семён пропустил фразу мимо ушей, заметив только слово «инспекция». Потом к нему подвели человека в белом халате с чемоданчиком и другой сканирующей штукой на ручке.

— Доктор, — пояснил солдат.

— О, да у тебя какая-то система! Что-то новое! У нас такого нету! — сказал доктор, сделав скорее символические взмахи сканером. — Диагноз — здоров!

Выглядело это скорее как обоснование для прибытия, чем реальное желание проверить здоровье после падения.

Наконец, Семён оказался в строгом кабинете, оформленном в бордово-тёмных тонах. За длинным столом сидел офицер с густыми усами, в расстёгнутом трёхцветном камзоле. За спиной виднелся анимированный портрет хрупкого юноши с нарочито-строгими чертами лица и сверкающей короной над головой. Король Бессарабии, понял Семён. По стенам были развешены стяги, доски с объявлениями и плакаты.

— Добрый ден! — офицер небрежно пожал руку. — Меня звать майор Григореску. Кстати, ваш тёзка, Семион. Какое совпадение, не правда ли?

— Угу. И вам не хворать.

— Рекомендуется вспомнить цели миссии, — напомнила роботётка в ухе. — Но не озвучивать их.

Взгляд офицера, видимо, уловившего реакцию Семёна, выглядел слегка настороженным.

— С какими целями вы совершаете визит по нашим краям?

— А чего это я вам докладывать должен! Это лучше вы мне скажите, что это вы на свалке такое устроили?

— Я так понимаю, наш разговор протоколируется? Вы начинаете допрос? — майор нахмурился.

— Ага! — оживился Семён. — Допрос я начинаю. Не вам же его начинать?

Майор подвигал желваками, нервно схватился за край стола.

— На основании какого такого акта вы можете устраивать допрос бессарабскому военоначальнику моего ранга, а⁈ В каком вы чине, техник? Вы уполномочены вести допросы?

Включился автосуфлёр:

— На основании пункта шесть параграфа сто двенадцать раздела два Московского Протокола! Опрос производится… производится… судрь…

Автосуфлёр убежал слишком далеко, и Семён занервничал.

— Хм, должностным лицом инспекции любого ранга, собирающим информацию на основании текущих потребностей о поиске решения? — подсказал офицер. — То есть, не допрос, а опрос. Вы спрашиваете моей помощи, техник? При этом не говорите, что вам именно нужно. И зачем.

— А вот зачем — это не ваше дело! — принялся импровизировать Семён. — Не велено вам знать. Куда и что.

— Ну, и? Что я могу отвечать? Я сам ничего не знаю. Да, производится депортация. Недели две назад началась. Старый купол будут модернизировать. Вы видели проект? Информация буквально на днях уже появилась в открытых источниках. Через пару недель воздушное пространство разобьют переборками, наверху поставят пневмозавесу тарелками. Потом парк, первый район снесут, будут частями разбивать купол на три яруса по высоте.

Майор бурно жестикулировал над столом, изображая процесс строительства. Слово «тарелка» приминительно к востроскручам на московском наречии звучало как что-то детско-шутейное.

— А этот ваш, как его, король в курсе?

— Король далеко, — почему-то сквозь зубы, зло проговорил офицер. — Граф, разумеется, в курсе.

— Ясно. Так и пометим, — Семён попытался скопировать тот же тон, которым разговаривал их преподаватель по безопасности из училища. — А ещё что-то? Зачем вообще вы всё это, судрь, делаете?

— Не знаю. Обычная оптимизация, — пожал плечами майор. — Мне начальство не докладывает. Видимо, такое большое население бессмысленно держать на окраине. Вот феодалы и перевозят.

— А солдат чего так много? Зачем же солдат привозят?

— Каких солдат? Нет никаких солдат.

Дурачка майор играл очень не убедительно

— Да не рассказывайте, судрь, всё видел! Ещё какой-то воевода вон у вас приехал… этот, Игнат Ионеску! Он-то сюда чего прибыл?

— Хо-хо! Ионеску! Странно-странно. Да, слышал, прибыл Ионеску. Ну… он меньше недели назад прибыл.

Майор отвёл взгляд. Он явно что-то знает, понял Семён и пораскинул мозгами.

— То есть он депортацию, это самое, не проводил? До него всё сделали? А для чего тогда он прибыл?

— Ну, понятия не имею.

— И долго пробудет? И, это самое, что там за корабли вместе с ним, а?

— А нам кто такое сообщит?

Семён перевёл взгляд. За спиной на экране показывали новостной видеоролик с солдатами, гордо марширующими по пустым улицам районов Орска, военные транспорты, пристыкованные к портам.

Солдаты. Прибывший военачальник. На границе воинственной державы и его родного УСП, на маршруте в самые центральные кластеры. В районе, где дефицит кадров Инспекции. Как-то всё неожиданно всё начало вставать на свои места. Вспомнились уроки истории, рассказанные отцом.

Семён поднялся с места. Рука, сжатая в кулак, инстинктивно потянулась к поясу, где обычно лежал в чехле нож-бабочка.

— Могу я теперь поинтересоваться? Какого рода информацию вы собирали? И каким образом? — спросил офицер. — Насколько я понимаю, к ордену Правопорядка, что заседает в портовом районе, вы не относились? Иначе бы они уведомили нас. К какому тогда?

— Рекомендуется уклонение от ответа, — сказал суфлёр.

Это Семён понимал и без суфлёра.

— Тебе, судрь, вражья морда, ничего не скажу! — сквозь зубы прошипел Семён. — Из Правопорядка я. А теперь дайте мне выйти.

— Обнаружено подключение к сети нового абонента, — сказала роботётка.

— Что, ломанули? — прошептал Семён отошёл к выходу из кабинета.

— Взлом не подтверждён. Абонент схимник Викентий обнаружен. Произвести звонок?

— Мы вам не мешаем? — учтиво спросил офицер.

— С вами мы ещё встретимся, — бросил через плечо Семён и почувствовал некоторое удовлетворение. Играть в спецагента становилось всё приятнее.

Он вышел в коридор. Громила с автоматом всё это время дежурил у входа. Глаз в окуляре имплантата покосился на Семёна, солдат спросил по связи:

— Выпустить?

Ответили положительно, и Семёна вывели наружу.

— Произвести звонок? — переспросила роботётка.

Снаружи было настолько ярко, насколько может быть ярко на орбите оранжевого карлика, чуть дальше от зоны обитаемости. На душе после освобождения сперва стало спокойно и радостно, вдруг снова вспомнилось дедушкино «да куда ж ты денешься с подводной лодки». И ведь делся, вдруг понял Семён! К эйфорическому чувству свободы вдруг примешалось беспокойство за покинутых родных и близких. Не грозит ли им опасность? Увидит ли он, доживёт до встречи с ними?

Назад пути нет, решил Семён. Он дошагал до центральной улицы, и, чувствуя небольшое волнение, попросил разговора с Викентием.

— Алё, здравствуйте. Меня тут прислали. Семён зовут. Техник.

— Алё! Ого! А я уже и не верил, — голос прозвучал достаточно бодро. — А я тут по дороге в порт себе позволил перекусить и немного выпить. И уснул. В подземном уровне, в каком-то жутком кабаке. Настойка была отличная. Там, видимо, ни один наш передатчик не ловил.

— Выпить и я не прочь! Но я тут разведкой за вас заниматься пришёл! — твёрдо заявил Семён.

— Так, давай про это не по сети. Канал наш, конечно, шифруется, но мало ли. Сейчас я тебе скажу, как до меня добраться. Дуй пока до ближайшей станции электрички.

И Семён дунул.

По дороге от электрички Семён совершенно неожиданно для себя попал под дождь. На «Тавде» в городском секторе о дожде обычно предупреждали, здесь же территория была в сотни раз больше, потому о предупреждении населения никто не задумывался. Льёт и льёт. В итоге в бар, спрятанный в подвале старого принтон-бетонного здания, он зашёл с мокрым плащом. Благо, дождь смыл всю вонь, которой оказался пропитан вагон.

Отряхнулся и вгляделся в полупустой зал. Викентий сидел у самого входа и привстал, поймав взгляд человека в знакомой одежде.

— По мою душу? — спросил схимник почему-то испуганно.

— Ага. Добрый день, дядя Викентий. Вот мы и встретились.

Викентий с лёгким недоверием смерил взглядом вновь прибывшего. Затем морщины на лице, скрывавшие армирующую сетку кожи, разгладились.

— А-а, техник. А я подумал, что опричники. Какой-то худосочный. Но ладно, не до жиру, быть бы живу. Я тут накопал деалкоголизатор. Всего три капсулы осталось. Бодрячком теперь. И вовсе не боюсь. Ты деньги прихватил? Ещё оставалось?

Семён кивнул, достал рюкзак, открыл мешочек. Внутри были тонкие пластиковые монеты с чипом, круглые и овальные.

— Неудобная, судрь, валюта. Но потратил только на проезд.

— Нормально. Хватит. Архив при тебе? Камеры списал?

— А то!

— Садись, рассказывай о себе, а я пока включу одну штуку, — Викентий пододвинул тарелку с каким-то некрасивым салатом и стакан с напитком. Затем нажал кнопку на шлеме. Вокруг зашуршало и зазвенело, а их речь стала приглушённой, передаваемой по зашифрованной сети.

Сначала Семён перекусил, потом заговорил осторожно, опасаясь сказать лишнего, как на экзамене. Потом разговорились. Викентий оказался достаточно простым, хоть и со странностями в общении. Родился на Козельске, самом близком к Империи и самом крупном городе Новгородской Иерархии. Мечтал стать Инспектором с самого детства, посмотрев старинные фильмы. Чтобы не попасть по повелению родителей в монахи, сбежал из дома и служил поваром на крохотной астероидной станции с сотней человек. Потом за несколько лет добрался до крупнейшей базы Инспекции в державе, поступил в училище и был зачислен в состав. Упомянул планеты, на которых побывал, рассказал про Мангазею, самую дальнюю планету на противоположной стороне Рукава, до которой три года пути. Потом слегка изменившись в лице признался, что «всякое в жизни бывало, и разные тёмные делишки в том числе».

— А как вы схимником стали? Это же, как я понимаю, элитный орден?

— Хе! Элитный! Скажешь тоже. Секретный, точнее, полусекретный — да. Сказал бы я, кто мы…

— Кто?

— Потом, — немного резко оборвал Викентий. — Надо определиться с целями.

— А что с целями не так? Идти на явочную квартиру, я считаю.

— Возможно, она засвечена, — странным тоном сказал Викентий. — И уже занята кем-то. Иначе бы не стали менять код шифрования в сети. К тому же, вопрос — надо ли туда. По идее, кто-то на базе должен дежурить. Я про другие цели. Не нашими целями. А их. Зачем они собирают столько войск на границе.

— Напасть, — Семён сжал кулаки. — Напасть, судрь, хотят на УСП. Как пить дать. Главное, сюда мой родной корабль летит. Через восемь дней будет.

Викентий откинулся на сиденье. Армирующие прожилки под кожей напряглись.

— Мало доказательств. Конечно, войск нагнали прилично. По моим оценкам, миллиона полтора. Но они там наверху даже совет ордена могут не собрать по такой чепухе. Не то, чтобы экстренно выдвинуть один из флотов Миссионеров. Сейчас все заняты конфликтом в Порубежье, разгоном мятежных флотилий под Новгородом и большим рейдом на Дальнем Востоке. Про нас могут не вспомнить, пока мы… В общем, тут больше другое интересно. Чего за кораблики в Тюмень прилетали? Откуда? И где связь нынешних депортаций с этим налётом?

— Ага, слышал про корсаров, — вспомнил Семён. — Как раз перед тем, как моя «Тавда» туда приплыла. То есть это бессарабцы прилетели?

— Ну, полвека назад бессарабские воеводы нередко нанимали таких вот молодчиков, чтобы грабить караваны на границах УСП. Но сейчас давно такого не было.

Семён задумался.

— Может, это самое, у нас данных мало? Вдруг чего ещё нового в мире творится?

— Мало. Я потому и на квартиру хотел пойти. Чтобы почту получить и отправить.

— Что хоть это за квартира? Где? Я по карте так ничего и не сообразил.

— Не квартира это, скорее, явочный пункт. Она в шахтах на окраине, — в полголоса сказал Викентий. — Минус третий уровень. Заброшенная подземная лаборатория.

— А послать архив только через неё можно?

— Не только. Просто там туннель прорублен для запуска почтовых куропаток. Самый быстрый способ. Быстрее, чем транспортом. Пару раз я отправлял посыльного в порт, в отделение Ордена Правопорядка. Уходили через единую информационную систему судов, а это дольше. Там у нас судья, начальник и два истребителя, ну, знаешь. Два истребителя на всю систему! И курьер. Двадцать человек. И это на границе! Дурдом!

— Слушайте… а как меня сюда прислали? — вспомнил Семён. — Каким-то кораблём? Там какая-то служба секретная.

В голове как-то сразу неприятно заныло от попытки вспомнить.

— Телепортатором. Секретным, — кивнул Викентий и отвёл взгляд. — Память стёрли, так надо. Обратно этим способом, боюсь, не получится. И послать не получится, некого, ты тут нужен. К базе сейчас не пробраться, там перемещают свалку. Эх, только бы не повредили…

Вдруг Викентий вскочил с места.

— Идём. Это я от слабоволия туда побоялся идти. И потому что один был. А идти надо. Что бы ни случилось. Страшно-то как. Но надо.

Кошелёк полегчал на пару мелких монет. Дождь снаружи прекратился. От входа Викентий повернул направо, а не налево, к станции, как думал Семён, и пошёл по узкому тротуару, медленно сползающему вниз, к центральному каналу. Шагал старик шустро, Семён еле догонял его, уворачиваясь от норовивших облить машин.

— Вы, это самое, куда?

— Есть одна идея. Тут рядом рынок. Нам кое-что пригодится. А пока переключи плащи на какой-нибудь другой цвет.

Рынок с десятком торговых рядов прижался к обрыву напротив старинного жилого массива. Двое солдат стояли у входа, лениво пялясь в планшеты и периодически останавливая разных оборванцев. Викентий остановился на углу соседнего переулка и стал вглядываться в толпу.

— Я тут с неделю назад, когда всё начиналось, заметил на камерах одну штуку. Думаю, нам пригодится.

— Оружие? — догадался Семён. — Разве нашего встроенного в костюмы недостаточно?

Викентий не ответил, лишь скомандовал:

— Жди здесь, — и спокойным шагом направился к воротам.

Семён сначала нетерпеливо ждал. Через пару минут напряжение отпустило. Сел на корты, полуинстинктивно потянулся в карман за семечками. Там, разумеется, было пусто. Народ здесь показался Семёну интересным. Разумеется, он и раньше бывал на припортовых рынках, но здесь, в глубине жилой зоны намного сильнее чувствовалось сословное разделение. Кричащие цвета одежды мещан, строгие цвета военных и знати соседствовали с серой рабочей униформой бедняков. Скоро сидящего на корточках Семёна заметили. Подошёл мальчик в лохмотьях и протянул ладонь.

— Дядько, подайте звёзд ради!

— Опасное приближение, — прокомментировала всевидящая роботётка.

Жалостливый вид и похожий на уральский говор настолько расстроил гопника, что он достал кошелёк и достал мелкую полоску. Мальчик внезапно прыгнул и повис на руке, пытаясь отобрать кошелёк. Против таких приёмчиков Семён был научен с детства — перехватил запястье, осторожно вывернул. Хватка ослабла. Заломил руку за спину, убрал кошелёк и схватил воришку за ухо.

— Ах ты звездюк падлючий! Ты чего, судрь, задумал? Сейчас маму-папу позову.

— Ай! Отпусти! Пусти! Тебя Барон накажет!

— Кого накажет? Инспектора?

Мальчик выпучил глаза.

— Пусти! Не ешь меня! У меня плохие органы!

— Чего⁈

Семёна настолько шокировали последние слова, что он отпустил мальчика. Тот скрылся на рынке.

Следующими, кто подошёл, оказалось две красотки, стоявшие до этого на дороге напротив. Дыхание перехватило. Их вид завораживал. Полупрозрачные брюки, голографические блузки, меняющие цвет и на доли секунды исчезающие. Смуглая кожа, походка от плеча и томный взгляд двух пар глаз, уставленных на него.

Блондинка подошла близко и наклонилась, едва не коснувшись носом сидящего на корточках Семёна.

— Красавчик! Я вижу, у тебя есть неплохие деньги.

Семён привстал с корточек. Он до конца не верил, что такие красивые девушки могут интересоваться простым техником.

— Ну, это самое, допустим…

— Не хочешь немного развлечься? — вторая девушка провела пальцем по его груди.

— Опасное приближение. Опасный контакт, — сказала роботётка.

Девушки вдруг поменялись в лице и отошли в сторону. Пока Семён думал, что ответить, его хлопнул по плечу подошедший солдат.

— Ваши документы! Интересуетесь незаконными услугами?

От неожиданности Семён растерялся и замямлил. Включился автосуфлёр.

— Я являюсь законным представителем Ордена Правопорядка Инспекции Протокола. В соответствии с Протоколом в мои обязанности входит поиск военных преступлений и незамедлительное приведение в действие наказания. Вы уверены в вашей непогрешимости?

Незаметно в усилителе включился басовый голос, слившийся с голосом Семёна. Солдат попятился назад и осторожно вернулся на место дежурства. Как раз в это время из ворот показался Викентий.

— Всё. Нашёл. Идём. Не отставай.

Они прошли мимо солдат, которые переглянулись и не стали их задерживать. Стали протискиваться через толчею. На перекрёстке между рядами Викентий остановил Семёна.

— Вон там, в подсобке за лавкой курток, сидит продавец стволов. Стволы качественные, кремнепластик, никакого металла. Видел, как один парень купил, видимо, из повстанцев среди депортируемых. Только вот чужих они не пускают. Вот тот парень следит. Сейчас его отвлечёт вот та старушка, я попросил и заплатил две милли-монеты. Я захожу внутрь, ты стоишь рядом и следишь снаружи. Будут заходить — не пускаешь.

Всё смахивало на жуткую авантюру. Семён кивнул, вполглаза наблюдая за указанным парнем из соседнего ларька. Наконец, к нему подошла старушка, и Викентий дал отмашку, подошёл ближе. Продавец — темнокожий китаец — услужливо привстал и спросил:

— Куртка надо? Хороший куртка!

Викентий отстранил его в сторону, откинул длинный ряд курток, подвешанных на крючках прямо к высокому потолку торгового павильона. Пригнулся и шагнул вниз. Семён снова остался один. Продавец завопил, заметался, начал прорываться через толпу к бугаю, которого отвлекла старушка:

— Туда нельзя! Эй! Гриц! Гриц!

Семён, сшибаясь локтями с прохожими, бросился наперерез, схватил китайца и прижал его к полу.

— Тише будь!

Толчея была настолько плотной, а гомон таким мощным, что трюк почти удался. Время выиграть удалось, но совсем немного. Бугай услышал крики и пропажу торговца спустя минуту и направился к Семёну, стал расшвыривать толпу. Из рукава показался ствол портативного огнестрела. Китаец вывернулся и больно врезал в грудь.

— Тётя?… — попросил Семён, чувствуя повышение пульса в висках.

— Выбор обнаруженного правонарушения? — спросила роботётка, на этот раз недогадливая.

— Оружием… Оружием торгуют, — подсказал Семён.

Торговец вырвался и отбежал в сторону. Охранник бандитов остановился в паре метров от Семёна, вопросительно кивнул. И тут плащ инспектора преобразился. Сначала из складок вылетел десяток сверкающих искр, похожих на первый залп фейерверка. Затем огненная волна пронеслась над головами толпы, эхо грандиозного взрыва сотрясло торговые ряды. Послышались крики, народ, запинаясь, разбежался в разные стороны.

— Именем Инспекции Транспортного Протокола в соответствии с параграфом сорок три, статья пять, пункт три, объявляю вас, судрь, виновным в незаконной торговле оружием в гражданской наземной зоне, приближенной к зоне боевых действий, — проговорил Семён.

Рука Семёна с браслетом наставилась на парня почти инстинктивно. Он попятился, исторгая проклятия, отбежал к краю очистившейся площадки и сделал пару выстрелов.

В Семёна никогда не стреляли раньше. Он наклонился, полы плаща стали твёрдыми, как будто их намочили и выставили на мороз. Одна из пуль пролетела мимо, вторая врезалась в плащ в районе колена. Удар получился сравнимый с ударом кулака. Семёна толкнуло назад, в ответ из браслета вылетел сверкающий шарик. Раскрылся в полёте, взорвался в полуметре от охранника и превратился в сверкающую студенистую плёнку, прилипшую к рукам и быстро чернеющую. Парень начал барахтаться, пытаться сорвать плёнку с рук — безрезультатно. Десяток принтонов, мельчайших мономолекулярных роботов хранились во взорвавшемся миллилитре жидкости. Они пробудились от реакции с кислородом и мгновенно принялись плести углеродные нити вокруг водяных плёнок, синтезируя молекулы из ваккума. Рука с пистолетом оказалась внутри кокона. Прозвучала ещё пара выстрелов. Оба выстрела заставили паутину дёрнуться, запахло жжёным, пули выпали из паутины на пол. От толчков охранник потерял равновесие. Упал на землю, выронил пистолет и закричал:

— Пустите! Разрежьте эту хрень! Я ни при чём! Это всё Георг!

Плёнка разрасталась, кокон становился всё толще и толще, окончательно блокируя движения. Семён сам не знал, как остановить процесс, он даже не знал, что стреляет подобной сетью. Ему самому стало страшно. К счастью, принтоны имели короткий срок жизни после пробуждения — не дольше пары минут.

— Прости, дружище, — Семён развёл руками.

Он не стал ожидаться окончания процесса и шагнул в каморку за одежду. В просторной комнате с ковром на бетонном полу, предметами быта и рядом шкафов был второй кокон, полностью закрывавший грудь и голову незнакомца. Мужчина в тёмной кожаной куртке лежал на спине, его ноги были свободны, и он смешно барахтался, рыча от злости. В углу лежал парень с пистолетом в руке и полузастывшим взглядом. Семён вспомнил Вована и понял, что это действие парализатора.

Груда оружия из выпотрошенных шкафов валялась на полу.

— Хорошая штука, правда! — Викентий кряхтя вылез из очередного шкафа и бросил в кучу ещё четыре ствола. — Жаль, вот эти шкафы закрыты, там наверняка что-то вкусное.

— Я, судрь, не понимаю, может, к звёздам их оружие, если у нас есть такое?

— Это не летальное оружие. Просто для самообороны. Я боюсь, что нам придётся сражаться не на жизнь, а на смерть.

— А так можно?

— В соответствии с параграфом номер пять… — начала говорить роботётка, но Семён прервал её.

— Замолкни!

— Всё может быть, — ответил Викентий.– Обычно техникам нельзя, но в зоне боевых действий техник-курьер трансформируется в солдата. Система не знала, что тут происходит.

Снаружи послышался шум и голоса солдат из усилителя.

— Держи! Спрячь на поясе, — Викентий подбросил Семёну пистолет-автомат, затем патроны. — Остальное отдадим.

Семён успел положить автомат на пояс в тот момент, когда в дверной проём протиснулся первый солдат. Из пояса вылезла-выросла кобура, сомкнувшись на оружии. Две обоймы Семён спрятал за спиной, зажатыми в руке. Третья выпала и лежала рядом. Семён наступил на неё ботинком.

— Не двигаться! Смотри, тут ещё один такой! — солдат сначала увидел кокон, потом разглядел Семёна и Викентия и опустил ствол. — Что тут происхо… Инспекция?

— Она самая, сынок, — Викентий подобрал охапку из дюжины стволов и вывалил на руки солдату. Усилителя в костюме последнего не оказалось, и он вздохнул, присел от тяжести. — Забирайте. Фигово работаете. У вас там в кварталах повстанцы стреляют, вы их расстреливаете, а откуда они оружие берут — не интересуетесь.

Семён воспользовался замешательством солдата и перепрятал обоймы.

— Есть… Так точно… Доложу…

— Вон тот под парализатором, его надо к медику. Двух запакованных распакуйте. Сделайте уже что-нибудь. Режется алмазными резаками или лазером.

Дальше выразительно посмотрел на Семёна и кивнул в сторону выхода. Некоторое время шли молча, лишь у выхода из рынка удалось прервать молчание.

— Получилось? — спросил Семён. — Вы-то оружие взяли?

— Ещё бы не получилось, — проворчал Викентий. — Конечно, взял. Главное — уверенность, что ты правильно всё делаешь. И что сильнее остальных. Эти местные вояки тем же самым обычно берут. Хотя никакие они не вояки. Обычные вчерашние бандюганы с какой-нибудь Варшавы или Караганды. Но если уверен и прёшь напролом, то почти точно всё получится.

— А что, бывает, что не уверен?

— Бывает. Ещё бы. Поехали теперь на окраину. Может, найдём кого-то из наших. Вон, кстати, автобус — кажется, в ту сторону.

К дальней северной границе обитаемой зоны ехали дольше часа. Электробус был пустой, но разговаривать всё равно не хотелось. Семён чувствовал себя эмоционально вымотанным. Прошло меньше десяти часов после последнего сна на базе, но он уже хотел спать. Свод купола впереди становился всё ближе и ближе, ниже и ниже. Это немного угнетало Семёна. С одной стороны, он был привыкшим к купольному небу родной «Тавды», с другой — здесь купол воспринимался совсем иначе, как что-то чужеродное. Над центральным каналом, где высота потолка самая большая, густая облачность создавала иллюзию, что они находятся на обычной планете. Здесь же, на окраине, чувство искусственности обострялось.

По мере приближения становилось видно, что купольный туннель вырублен внутри ледяного реголита, вдавлен вниз на глубину в несколько сотен метров. Слева простирались оливковые поля, насаженные террасами вокруг невысоких горок. Оросительный канал обмелел, и создавалось впечатление, что здесь случилась засуха, либо искусственное время года было таким, что на деревьях почти не было листьев.

— Не следят, — махнул рукой Викентий. — Лишь бы воевать. Со своими же подданными. А так здесь оливки вкусные. Нравились. Вон там вон консервный завод. Я оттуда камеру микро-дроном переносил.

— Кстати, что с базой будем делать? Мне роботётка сказала, что там консервы закончились и ещё много всего.

— А, нехай, пусть сносят. Если доберутся. Если с явкой всё путём, и будет команда, то база не нужна. При обнаружении самоликвидируется. Там принтонные заряды, заполнят всё пространство внутри, потом не распилить, ни сжечь.

Прозвучало неубедительно, как будто Викентий был не уверен и успокаивал сам себя. В конце дороги Семён закрыл глаза и уже думал прикорнуть, но Викентий скоро толкнул в бок.

— Следующая наша. Предпоследняя.

Семён огляделся — они ехали по широкому туннелю, одной стороной прилепившемуся к бетонной стене, а с другой ограниченному колоннами. Насколько хватало глаз, под светом редких фонарей наверху виднелись остовы кораблей разных размеров. От крохотных атмосферных истребителей и челноков до исполинов четвёртого класса, подпирающих своими надстройками потолок. С символикой десятка держав — от крупнейшей Суздальской Империи до Таймырского Царства и далёкой Камчатки.

— Свалка-отстойник, — пояснил Викентий. — Штраф-стоянка. Ежедневно сотни остаются брошенными в портах, или конфисковываются, или изымаются на границе. Какие-то потом забирают, но они тут копятся с годами. Как-то считали, что тут двести тысяч судов.

— Двести тысяч⁈ Это ж, судрь, хватит, чтобы создать целую армию!

— Армию из ржавчины? Ты думаешь?… — на лице Викентия возникло сомнение, но потом он изменился в лице. — Да не, ну что за глупости. Откуда у них такие средства. Разве что на металлолом распилить. Пошли к выходу.

Двери электробуса распахнулись. Издалека доносился шум сотен работающих резаков, мимо проносились мобили. Остановка теснилась к одной из исполинских колонн, поддерживающих пятидесятиметровый потолок уровня. В крохотном киоске продавались сосиски в тесте и чай.

Примостившись к столу-стойке, Семён жадно, с наслаждением жевал сосисочное мясо, несомненно, искусственное.

— Да не, не… глупость какая-то… — бормотал Викентий. — Как же я про эту свалку забыл. Тут явно тоже какой-то паззл… Но не может же быть…

В руках инспектора Семён заметил подозрительный пузырёк.

— Опять за старое? Может, не надо, мы же, типа, на задание идём.

— Волнуюсь. Зря базу бросил. Нельзя было. Там должен кто-то дежурить.

— Боишься кого-то? — Семён незаметно для себя перешёл на «ты». — А кто там вообще, в этой квартире может быть? Солдаты бессарабские?

— Опричники, — почти шёпотом сказал Викентий. — Там могут быть опричники.

— Тоже секретные братишки?

— Угу. Спецназ. Внутренняя прокуратура. Контрразведка. Да и настоящая разведка, я так понимаю.

— А мы тогда кто? Мы же разведка тоже. Или ненастоящая?

— Так. Мы — так. Среди всех секретных орденов — пушечное мясо. Тут помочь, здесь проследить, сюда пробраться. Бывшие уголовники. Нас не жалко. Зря я это тебе говорю, но лучше сразу всё понять, чем сломаться в сложный момент.

Внутри Семёна всё словно перевернулось.

Уголовники. Вспомнилось, как он подрался перед входом в трюм на «Тавде». Получается, и он уголовник, и Викентий, и… Не дав додумать и осознать сказанное, вдруг со стороны ангара послышался грохот сдвигаемого исполинского корпуса, стоящего на бетоне прямо перед ними. Резко наклонило, качнуло вперёд. Откуда-то снизу задул ветер. Чай расплескался по столику, Семён наклонился, чтобы удержаться, и у него подкосились ноги. Не столько из-за изменившегося вектора силы притяжения, сколько из-за страха.

В двух сотнях метрах от них, за кормой сдвигаемого стального старика виднелось что-то огромное, студенистое, похожее на обвившего корабль осьминога и сигару одновременно. Оно шумело на всех частотах, ворчало и свистело в голове Семёна, как паровоз. Грохот в голове смешивался с шумом трассы и скрежетом остова корабля. Викентий что-то кричал и показывал куда-то назад, но Семён не слушал. Было страшно.

Волчок, схвативший Семёна накануне, был по сравнению с этой сущностью как крохотный котёнок по сравнению с тигром. Оставалось смириться и ждать, пока шторм не утихнет.

Играли, впрочем, коммунисты недолго. Спутник Тюмени, Югра Тюменская находился всего в пятнадцати минутах погружения. Время и расстояние при пути в подпространстве соотносятся нелинейно. Поначалу гипототемы несут захваченное в пузырь судно вниз, в глубину по наклонной, потом выходят на зону эфирных течений, где скорость практически постоянная, а всплывают по широкой параболе, прицеливаясь к нужному трёхмерному объекту. Поэтому путь от планеты к спутнику занимает пятнадцать минут, от планеты к другой планете той же системе — несколько часов, а к другой звезде — несколько дней.

Перед всплытием музыку Куцевич-старший сделал тише. Рявкнул команды — все заняли нужные места. Казалось, Леонида здесь даже не замечают, что было ему скорее приятным, чем обидным. Андроид медленно прошагал к месту дежурства — следить за какими-то приборами. Егоров стал подглядывать за ним и за происходящим. Кустарно-собранный робот, которому было не меньше семидесяти лет, казался на фоне интерьера верхом инженерной мысли. Его окружали стрелки, рычаги, электронно-вакуумные экраны. Никаких сенсорных панелей, современных компьютеров.

Челябинский стиль был Егорову уже знаком по ряду путешествий, но здесь, на гипотраулере «Молотов» он был гипертофирован.

— Почему нет нормальной системы навигации? — не выдержал Егоров и спросил у пробежавшего мимо капитана.

— Вокруг полно судов Бессарабии и корпократического Народного Объединения. У них полно электромагнитных гранат. А броня у корабля слабая, востроскручи сменные, перехватывать бомбы не обучаем. Потому — минимум электроприборов. Никакой электроники, квантоники и прочих тоник. Андроид списанный, его, в случае чего, не жалко. Артель пришлёт новый.

В глазах капитана Егоров заметил немного нездоровый блеск. Электромагнитные бомбы были запрещены уже много лет, а Народное Объединение отделялось от этих мест территорией трёх держав — Бессарабии, Суздальской Империи и Порубежьем Пяти Планет. Егоров решил не спорить — в конце концов, выживать в условиях, где нет даже электричества его учили в академии.

После посадки Егоров с трудом оторвал Берсерка от миски с рыбой, сделал импровизированный поводок из верёвки, чтобы снова не сбежал и посадил на плечо. Попрощался с гостеприимными челябинцами и подбежал через тёмный зал разгрузки к будке регистрации, где уже была небольшая очередь.

— «Академик Гамаюнов»? — стрельнула глазами молодая регистраторша, роясь в базах. — Не значится такого на штраф-стоянке. У нас штраф-стоянка переполнена уже больше суток. Все суда перенаправлялись на Ишим-1.

— Вот чёрт! Но ведь мне в извещении пришло, что отправяют сюда?

— Ну… Это место «по умолчанию». Система могла не знать. Потом эвакуатор отвёз на Ишим-1. Надо было проверять.

Егоров ударил себя ладонью в лоб. Он настолько устал после приключений на Тюмени, что попросту забыл уточнить, в верном ли направлении он летит. Кот от удара проснулся, царапнул когтями через одежду и хищно, криво зевнул.

— И как мне теперь на Ишим? — вопрос прозвучал как риторический.

— Не знаю. Ближайший рейс через три часа. Посмотрите какую-нибудь попутку, и вообще, гражданин, не задерживайте очередь! Следующий!

— Мы летим на «Ишим-31», — послышался знакомый голос из очереди.

Там стоят Куцевич-младший, по-видимому, отправленный отцом следом за Егоровым. Он выглядел взволнованным. Егоров подошёл ближе.

— Это станция рядом. Та самая, на которую нападали недавно. Оттуда можно челноком, — Гагарин кивнул на регистраторшу и заговорщическим тоном вполголоса сказал. — Какая девушка, а…

— Спасибо! Да, действительно, красивая. Но вы же, наверное, будете ещё разгружаться?

— Недолго, пару контейнеров. Сейчас документы подам, и это… Волнуюсь, красивая такая регистраторша. А мне отец не разрешает на девушек в рейсах смотреть. А зверьё не устало, летели всего пятнадцать минут. Дадим отдышаться час-полтора, сами перекусим и снова в путь. Я, конечно, не спрашивал у отца…

— А он может быть против?

— Да нет, почему же. А что у вас за корабль?

— Яхта. С самым настоящим гелиображником. Старинная.

— С мотылём! — парень загорелся. — А покажете?

— Покажу. Если удастся её вернуть. Твоя очередь! А я пока пороюсь в справочном.

Запрос через планшет шёл долгие шесть минут. И то, такой способ казался намного быстрее, чем собирать через радиосигналы. Информация собиралась с почтовых куропаток и с кораблей, перемещающихся от Ишима, газового гиганта в пяти астрономических единицах, к Тюмени.

За это время Егоров успел купить яблочного соку в ларьке и бегло почитать новости. Десяток незнакомых истребителей засекли в центральном кластере Бессарабии. Егоров вспомнил про местное нападение, о котором говорилось ещё на «Тавде», и стал искать, как всё происходило. Очертания кораблей показались ему незнакомыми. Курсы в академии по внешней идентификации судов и разные стажировки остались в той, давно позабытой жизни. За два десятка лет многое изменилось, и уследить за продукцией нескольких сотен заводов галактики было непросто. Почитал мнения экспертов. Многие говорили про Золотую Орду, вспоминали события прошлых лет. Некоторые осторожно предполагали про спланированный рейд корсаров из Бессарабии либо неизвестного бунтовского флота, другие выдвигали фантастические гипотезы про нападение мятежного суздальского адмирала с Дальнего Востока. Посмотрел видео атаки и разрушений «Ишима-31».

Станция походила на четыре восьмёрки, лежащих друг на друге и попарно соединённые переходами. Взрыв торпед разорвал половину одной из восьмёрок надвое. Именно туда предстояло направиться Егорову.

Наконец, пришёл ответ — да, «Академик Гамаюнов» находится на стоянке в Ишиме-1, сектор 2А, место 56. Счёт за стоянку натикал немалый, хоть и меньший, чем за парковку на орбитальной станции.

Чувствуя усталость от бесконечных поисков, Егоров недолго думая отправился обратно к «Молотову». Куцевич-старший оказался не против подбросить поэта во второй раз.

Перед вылетом накрыли на стол, и жареная свежая рыба с луком и картошкой с голодухи показалась Егорову божественным кушаньем. Кот крутился рядом, выпрашивая куски повкуснее и пугая команду голосом переводчика.

— Уже два года морепродукты возим, — хвастался капитан. — От Тюмени на все ближние базы. По контракту с автономией, им не хватает, а мы обеспечиваем. Восемьдесят процентов доходов отдаём в казну на родину, пятнадцать — в грузовую артель, на пять процентов — живём, как видишь, неплохо. Челябинск почему до сих пор независимый, когда вокруг так много жадных капиталистических ртов? Потому что флот большой построил. Грузовой, промысловый, истребительный. Первый по величине завод был в Новоуральской Конфедерации! Третий в секторе. Не удивительно, что в период смуты власть пришла к рабочим.

— Как оно и должно быть! — вставил Арсен. Он ел рыбу руками, жадно облизывая толстые пальцы.

— Вот именно. Суздальцы, засранцы, до сих пор свои жадные императорские ручонки к нам тянут. Новгородцы. То там корабль арестуют, то здесь…

— Но и вы… — хотел вставить Егоров, но промолчал. — А, впрочем, действительно.

— Что мы? Мы сопротивляемся, как можем. Тоже суда экспроприируем, бывает такое. Так ведь это наши суда! На наших бассейнах выращенные! Союз распродал половину своего имущества Суздалю за бесценок. Я ничего против Союза не имею, он сам жертва имперской политики, он ошибается. Но, поверь мне на слово, придёт время…

Заваривали крепкий чёрный чай, говорили ещё долго. Егоров не во всём разделял взгляды команды и старался больше слушать, чем рассказывать о прошлом. Поговорили про поэзию, Арсен пытался читать стихи, потом все резко посмотрели на часы и засобирались. Снова беготня, снова крики Шона. На этот раз капитан попросил последить Леонида за стрелкой какого-то контроллера — он не стал сопротивляться и сообщил, когда она достигла нужного уровня. После того, как волна погружения прошла, капитан скомандовал:

— По койкам! Пять часов лететь, за четыре часа выспимся. Я на вахте, прослежу.

Егоров не стал спорить, дошёл до жёсткой тахты, посадил кота на ноги и отключился.

Проснулся через шесть часов, когда корабль уже стоял на разгрузке. Потянулся, сходил к старому умывальнику умыться и вышел в пустой зал. В узкие иллюминаторы падал свет швартовочных прожекторов из «Ишима-31». Голос команды «Молотова» слышался откуда-то снизу. Наконец, Егоров окончательно проснулся, спохватился и побежал к планшету.

Там его ждали две новости — как водится, плохая и хорошая.

Первая новость — сообщение и денежный перевод от Вольдемара.

«Привет, Леонид! Наше видео почти отовсюду удалили, так что не переживай. Меня выпустили. Штраф получился небольшим, а натикало немало. Потому, как и обещал, посылаю тебе ровно половину гонорара за выступления».

Висел перевод на девять с лишним тысяч кредитов.

Егоров снова выругался, не зная, радоваться или переживать. Деньги, деньги, запел на левом плече чёртик, наплюй на совесть, ещё немного, и тебе хватит, чтобы свалить отсюда. Пахнут деньги, ещё как пахнут. Не хотелось ему такой славы, и сделки с совестью тоже не хотелось.

Егоров отклонил перевод. Открыл второе сообщение.

«Судно второго класса размерности гелиояхта „Академик Гамаюнов“, регистрационный номер я2001***суз успешно вывезено со штраф-стоянки Ишим-1, сектор 2А, место 56. Плата за стоянку составила две тысячи четыреста кредитов».

Вывезено⁈ Но кем⁈ Куда⁈

Это какая-то ошибка. Сбой системы, понял Егоров. Прежде чем решить, что делать дальше, скрипя сердцем принял платёж от Вольдемара и оплатил счёт за парковку. На счету осталась двадцать одна тысяча кредитов. Затем он выбежал из «Молотова» и стал искать челнок-попутку до Ишима-1.

Девушка-регистратор на штраф-стоянке Ишима-1 невинно хлопала глазами, затем показывала подпись на документах по возврату судна и видео с камер наблюдения. Человек невысокого роста с лицом, очень похожим на лицо Леонида, подписал документы, затем проследовал в салон, где успешно авторизовался — удивительно! — с помощью сканера сетчатки и карты, затем запросил вылета и выбыл в неизвестном направлении.

Яхта пропала. Сомнений, что это дело рук коллектора, или того, кто за ним охотился на «Тавде», у Леонида не оставалось. Но зачем бывшей жене его яхта?

К вечеру письма были разосланы во все возможные инстанции. Инспекция, Орден правопорядка, прокуратура Тюменской автономии, поэтическая гильдия. Ориентировки на судно ушли по всем семи ближайшим направлениям. Раскошелился на полтысячи и отправил даже заказное письмо почтовой куропаткой с маршрутом до родственников, в Империю. Попросил поговорить с бывшей супругой и отсрочить взыскание алиментов. Из-за сложности и дальности маршрута шансов, что письмо дойдёт, было немного, и ещё меньше было шансов, что кто-то займётся его вопросом.

Потом вернулся на «Ишим-31». «Молотов» оставался в порту ещё на сутки, и каюту хозяева оставляли. Первым ответил Ильнур с Тюмени.

«Мы тут с семьёй и дамами из гильдии собрали тринадцать тысяч. Можем выслать платёж, чтобы тебе хватило на рейс до Перми».

Егоров чуть не прослезился от такой бескорыстной преданности. Всё совсем не так, как в Суздале с его многомиллионными тиражами, которые приходилось оплачивать на счёт отставного офицера. Прикинул. Билет стоил тридцать три тысячи кредитов. Оставалось всего тысяча на жизнь, на три недели пути — если прижаться и питаться бичпакетами, то можно. На яхте возвращаться стоило в полтора раза дешевле — ест мотыль мало, да и половину дороги можно путешествовать садясь на хвост разного рода большегрузному транспорту. Но путь был бы дольше на недели полторы.

И это если яхта найдётся. А шансов оставалось немного. Яхты тем и привлекали разного рода преступников, что могли нырять и всплывать чаще, чем обычные судна с гипототемами. Можно спрятаться внутри контейнеровоза и отключить электронику. Ещё раньше Егоров читал и знал, что случаев, когда угнанные яхты возвращались исконным владельцам, были единицы из сотни.

Он оставил себе для размышлений пару часов. После тавдинского леса, в который так и не удалось попасть, так и тянуло в природные места, пусть и искусственные.

И они тут были.

Леонид вчитался в Галактопедию. Климат «Ишима-31» описывался как субарктический. На сотне квадратных километрах обитала малая народность шаманов. Предки десяти северных народов, кочевавших некогда по тундре и ныне перемешанных, жили теперь на четырёх сплетённых в хитрый узор сегментах в форме восьмёрок. Правда, обитаемы были только три с половиной, если быть точным. Леонид вспомнил сообщение новостей — после нападения неизвестного флота один из сегментов был повреждён. Тридцать тысяч кочевников, и тридцать тысяч персонала. Возглавлял станцию вождь.

Возникла мысль пообщаться с вождём, но хотелось совсем другого общения. Более живого, что ли. Портовый сектор располагался внизу, между двумя восьмёрками. Недолго думая, Егоров схватил кота и пошёл знакомиться с «Ишимом-31».

Широкая улица длиной полкилометра, на которую выходили портовые и административные отсеки, соединяла две жилые «восьмёрки». Народ по улице передвигался странный — вперемешку и городской, и аборигенный, кочевой. Низкорослые женщины в расшитых платьях с детьми, привязанными к спине, мужчины в шубах, похожих на шкуры. Среди них попадались и приезжие, и поселковые. В основном жилом секторе, составляющем широкие линии перекрещенных восьмёрок, он так и не успел побывать. Один из двух уличных проёмов, дальний по отношению к Егорову, оказался перекрыт чёрной непроницаемой плёнкой. Оттуда веяло холодом, Егоров поёжился и родил короткостишие:

Правда, на этот раз поймали Леонида не коллектор и не служба безопасности, а хрупкая девушка с круглым, шаманским лицом и добрыми узкими глазами. На груди красовался значок «Пресса».

— Мне сообщила про вас местная охрана, — смущаясь, сказала она. — Разрешите взять у вас интервью?

Егоров с радостью согласился, и пошёл с девушкой в местное кафе, расположенное на этой же улице и больше похожее на портовую забегаловку.

Корреспондентку звали Адель. Общались в режиме прямой трансляции. Интервью получилось длинным, около получаса — автобиография, история путешествия, потом пошли забавные истории — про посещение колонии в Качканаре, про цыганскую станцию. Армейские байки и история про оставленного кота. Егоров поначалу нервничал, потом расслабился и вошёл во вкус. Рассказывал, сыпал шутками, Адель искренне смеялась, гладила кота. Потом он начал читать стихи, неосознанно выбирая помягче и по-романтичнее.

Ещё Егоров почувствовал, что простуда после той прогулки всё же его поймала. Программируемые таблетки иммунитета с лейко-принтонами были не по карману, да и вряд ли где-то могли продаваться в этих краях, поэтому решил полечиться более дешёвым пойлом и посидеть пару дней на станции.

К тому же, ответ от Инспекции всё не шёл — ещё один повод остаться и подождать ответов от инстанций и знакомых. Снял за пару сотен комнатушку в припортовом общежитии. Адель уговаривала остановиться у нее в квартире и даже взяла на день отгул, чтобы сопровождать Леонида на мероприятиях. Он тактично отказался от первого и с радостью согласился на второе. Впереди маячили ещё два выходных, и оттого чувствовалось лёгкое смятение, смешанное с потерянным ощущением азарта. Егоров за пару дней настолько привык к ней, что всматривался в особенности фигуры уже почти не таясь, нагло, как в молодости, в бытность гардемарином разглядывал девушек.

Фигура Адель была странной, даже непривычной, оттого не менее интересной. Широкие низкие бёдра и не длинные, но красивые ноги делали её походку какой-то застенчивой и в то же время уютно-домашней. Только сейчас Егоров понял, как наскучили ему пафосные городские мамзели, богемные писательницы и прочий серпентарий. Что медсестра на «Тавде», что Адель настолько разительно отличались от предыдущих объектов его симпатии, что он сам удивлялся. Не то ближе к середине жизни начинаешь лучше понимать женщин, не то вдали от центральных регионов начинает тянуть на сельскую экзотику — понять он не мог. Да и не пытался, не оставляя, впрочем, лёгкую настороженность.

В обед, когда Егоров колдовал с поэтизатором и пытался разговорить кота, Адель снова заглянула к нему в комнатку.

— Вы в курсе, что на Ишиме-1 после моего репортажа открыли счёт, чтобы собрать средства на вашу дорогу обратно? Завтра к вам приедут и расскажут.

— Нет, не в курсе. И что, много собрали?

— Думаю, хватит! Соберут! Даже двоим хватит! — глаза девушки радостно блестели. Она почувствовала, что сболтнула что-то лишнее, и поправилась. — Ну, я не в том смысле… то есть, если вам вдруг надо в два раза дальше, чем до Перми.

— Не знаю, не знаю. А если я вдруг решу остаться здесь? На станции или на Ишиме-один?

Адель растерялась.

— Даже не знаю… Оставайтесь, конечно, мы вам всем будем рады. Я чуть не забыла, вас снова позвали выступить. В нашем клубе техников и матросов. На этот раз собираются сделать с билетами. Пойдёте? Если что, я могу сказать, что вам тяжело.

Леонид не стал халтурить и выступил ещё один раз. Решил не мелочиться и от собранных билетов отказался. Выступление в этот раз чуть не сорвалось — Берсерк, выполнявший роль поэтизатора, долго не хотел успокаиваться и чуть не убежал из помещения. Потом кто-то принёс куски строганины, кота накормили, он улёгся, и выступление продолжилось.

В конце выступления в комнату вошёл тучный мужчина, сопровождаемый худым парнем с импульсником.

— Здравствуйте, Сфен Леонтьевич, — немного испуганно поздоровалась Адель и отошла в сторону.

Все почтительно замолчали. Егоров вспомнил, что именно так звали местного правителя. Представляя вождя шаманистского племени, Егоров рисовал в воображении седого, но сурового старика в шкурах, сидящего на скамье в окружении похожих на него старейшин. Как часто бывает, ожидаемый образ и внешность далеко разошлись друг от друга. Только глаза, черты лица говорили о происхождении, а одет вождь был вполне прилично и современно — в кожаный костюм с голографическими вставками на воротнике.

Выглядел местный правитель слегка растеряно. Когда Егоров дочитал последние строчки, и народ стал расходиться, вождь подошёл, нагнулся, погладил кота. Берсерк фыркнул и спрятался за ногу Леонида. Сфен Леонтьевич поманил Леонида в сторонку, за ширму.

— Слышал о вашей судьбе и о ваших выступлениях. Завтра сюда приедут репортёры из Ишима и Тюмени и пара человек из департамента культуры. Мы вам очень благодарны за те мероприятия, которые проводите. Только, прощу прощения, в бюджете не предусмотрены траты на оплату ваших… услуг. Знаете, наверное, каково…

— Не продолжайте. Всё понимаю. Ни на что не претендую.

— У меня к вам небольшая, прощу прощения, просьба. Стыдно о таком просить. Не могли бы вы пару слов сказать о восстановлении станции? У нас второй блок законсервирован. Реконструировать начнут не раньше следующей осени. А людям негде жить, скоту негде питаться. Сейчас все уцелевшие табуны перегнаны в два других блока, где медленный рост травы. Весна откладывается, круговорот воды нарушен. Из-за нехватки травы начнут помирать мамонты. Вы не откажитесь?

— Не откажусь. Конечно же, не откажусь.

Егоров закрыл Берсерка в своей комнатке и пошёл ужинать в кафе — то самое, где у него брали интервью. Адель пришла и села сбоку, ковыряя вилкой кашу. Молчала, грустно глядела в окно.

— Скажите, о чём вы мечтаете? О чём мечтают местные девушки? — вопрос Леонида прозвучал как провокационный, и ответ на него предполагался такой же.

— Даже не знаю. В принца на белом коне я уже не верю. На Питер хочется. В Инспекцию. Я много про него читала и смотрела. Очень красивая архитектура.

Егоров вздохнул, мысленно прибавляя к счётчику желающих улететь на Питер знакомых девушек ещё одну единичку.

— А что мешает?

— Не знаю. Много всего. Родные, племя, работа. А вы о чём мечтаете? Ну, кроме того, чтобы найти яхту? Или это единственное?

Они посмеялись.

— Стыдно говорить, но последние пару лет всё мечтал прилично заработать. Сам виноват, сам так выбрал, ведь когда-то неплохо получал. Вот что-то плохо получается.

Он сам не знал, зачем ответил честно. Во взгляде девушки прочиталась разочарованность. Не то, чтобы сокрушительная, но образ меркантильного халтурщика никак не вязался с образом поэта.

— Но неужели деньги так важны? Дедушка говорит, что деньги — всего лишь молоток в руках того, кто забивает гвозди в свою цель. Коммунисты вон вообще скоро будут жить без денег, а в Орденах Инспекции уже живут.

— Наверное, важны. Наверное, всего лишь инструмент, это правда. Наверное, не о том мечтаю. Если мыслить шире, то за время путешествия мне другого захотелось.

— Чего? — глаза Адель вспыхнули, и без того румяные щёки загорелись ещё сильнее.

— Я насмотрелся на то, как одни люди не любят других. Просто ненавидят. Бывало, корабль в пару сотен человек — и всё равно все поделены на несколько враждующих лагерей. Техники не любят моряков, менеджеров не любят и те и другие, и так далее. Или взять с народностями. Челябинцы не любят Суздаль, УСП не любит Бессарабию, Новый Иерусалим…

— Не продолжайте, я поняла. То есть вы за единство и мир во всём мире?

— Это снова интервью? — улыбнулся Егоров. — Да, пусть так. Хотя бы в нашем Секторе. Против нас Альянс, Тайвань-Тайландское Сопряжение, Срединная Федерация пусть и далека и дружелюбна — тоже очень мощный возможный противник. Пираты, бандитские флота… Но бесполезно это всё! Не получится. Люди уже один раз взорвали Землю, взорвали свою колыбель, взорвут и ещё раз, только уже в масштабах галактики, только дай им новое оружие.

Егоров закашлялся. Адель коснулась спины, погладила, чтобы успокоить.

— Вы простыли?

— Местная зараза какая-то очень хитрая. В замкнутых станциях с полудикими животными вирусы быстро мутируют. Надо, наверное, принтонные таблетки.

— Хотите, я отведу вас к двоюродному дедушке. Он шаман. Он вас вылечит.

— Вы серьёзно в это верите?

Девушка отстранилась и нахмурилась.

— Не обижайте нас. Здесь все верят в духов предков и в духов звёзд. А когда сильно веришь, вера всегда работает, даже если ничего и нет. Если не хотите…

Адель поднялась и собралась уходить.

— Стойте, — Егоров взял её за руку. — Ведите к шаману. Не то, чтобы это действеннее. Но какая-никакая, а почва для поэтического творчества.

— Хорошо. Но оденьтесь теплее. Он живёт далеко, — она освободила руку и подняла палец вверх. — На той стороне станции.

И они пошли. Прошлись по улице, поднялись в глубины центрального отсека, пронизывавшего все четыре сомкнутые вместе восьмёрки. В широком полупустом зале с низкими потолками вошли в старинный, оформленный в суздальско-имперском стиле, гермолифт, один из десятка в строю. Долго ехали наверх. В крошечные просмотровые окна виднелись исполинские купола восьмёрок, поднимавшихся слева и справа. Далёкое тюменское солнце отсюда казалось намного ярче, оно отбрасывало зайчик на лицо Адель, и девушка смешно жмурилась.

Пол под ногами становился всё легче и легче.

— Пристегнитесь, — сказала Адель, подтолкнула Леонида к стене. — Мёртвая зона.

Тонкие пальчики скользнули по груди поэта, застёгивая карабины на ремнях. Затем она подплыла на соседнее место, неловко заворочала руками за спиной.

— Вы не поможете? А то сейчас начнёт трясти, и…

Егоров, извернувшись, приобнял её, нащупал ремень и щёлкнул застёжкой на груди. Секундой позднее по довольному выражению лица Адель он понял, что его помощи особо и не требовалось — просто так захотелось. Подобные женские хитрости уже начинали забываться.

Страховочные ремни натянулись. Лифт замедлил движение, и на минуту наступила невесомость. В самой середине между нижней и верхней сегментами была мёртвая зона, до которой востроскручи не могли дотянуться своим полем. Затем снаружи заскрипело и зашумело, и кабина начала медленно поворачиваться вдоль горизонтальной оси. Потом поехали вниз. Гравитация медленно прибывала и прибывала, пока, наконец, их тела не приобрели полноценный вес.

— Теперь расстёгивайте, — попросила Адель.

Егоров был не прочь расстегнуть. Они зашагали по похожим коридорам. Народа здесь, казалось, ещё меньше.

— Большинство семей из повреждённого сегмента переселились на соседний, нижний, — Адель снова приняла на себя роль экскурсовода. — Племя разделено на две фратрии, и вместе жить нельзя. Многие побоялись переселяться, хотя здесь больше места.

— Много погибло?

— Три семьи. Четыре, которые были дальше от попадания торпед, спаслись. Когда поднялась буря из-за разгерметизации, отцы повалили животных в снег и приказали держаться, и уволокло только хижины. Дежурные востроскручи быстро прилетели, заслонили дыру.

Они вышли в тундру. Здесь оказалось чуть теплее, чем внизу. На крутом берегу местного водоёма виднелись проталины, в низком кустарнике, разросшемся у выхода с улицы, слышалось щебетание птиц. Над кочевьем, раскинутым поодаль, возвышались рыжие могучие головы мамонтов, перемешанные с серыми спинами оленей и бурыми горбами овцебыков. Мамонтами мало кого можно было удивить, любой достаточно холодный город содержал их в зоопарках или заповедниках. Но сочетание всех этих зверей, уживавшихся на такой небольшой территории орбитального поселения, казалось странным. Над головами, наполовину закрытый зеркальным сегментом станции, виднелся спутник Ишим-1.

Адель поздоровалась с двумя женщинами, радушно приобнявшими дальнюю родственницу и сказавшими что-то непонятное. Они миновали десяток чумов и дошли до стоявшего поодаль. Строение отличалось от остальных — массивнее и шире, он выделялся белоснежными шкурами на верхушке. Чум окружали шесты с черепами, а перед входом дымилось костровище. Один из черепов оказался ржавым, украшенным рогами головным корпусом древнего боевого робота.

— Дедушка не разговаривает на московском, я буду переводить, — шепнула Адель перед входом.

— Прямо не знает язык?

— Знает, но говорит на своём. Выучил и весь род заставил. Постарайтесь молчать.

— Хорошо.

Дед сидел в чуме, читая что-то в обветшалой бумажной книге. На нём был вязаный свитер с народным орнаментом. Увидев вошедших, он сначала расплылся в добродушной улыбке, потом, перехватив взгляд Леонида, посмурнел. Адель что-то залепетала на языке, из которого выхватывались лишь отдельные знакомые фразы. Поэт, гелиображник, тысяч кредитов, Пермь, ещё что-то. Потом шаман указал на место около печки.

— Раздевайся, — перевела Адель. — Ой, то есть, раздевайтесь.

— Совсем?

— Нет, я думаю, по пояс будет достаточно, — сказала Адель и смущённо отвернулась.

Дед хрипло хихикнул, потянулся к старому ящику, нацепил бусы, слепленные из болтов, ракушек и косточек. Поставил ржавую металлическую кружку на печку-буржуйку. Достал банку с каким-то порошком и светящееся тусклым огоньком устройство с рукояткой и парой кнопок. Потянулся к Егорову.

Устройство Егоров узнал. Это была указка принтонщика, с помощью которой в бассейнах управляют ростом конструкций, синтезируемых из воды и подпространственного эфира. Одним взмахом такой штуки можно из ничего создать кубометры углеродно-бетонных стен, за час работы вырастить километр труб. А за пару месяцев бригада выращивала каркас и проводку для корабля восьмого класса размерности. Именно такой небольшой ручкой и ещё более крохотными четырёхмерными нано-роботами были выращены миллиарды кораблей, миллиарды зданий по все галактике. Егоров знал, что на воздухе указка работать не будет, что она скорее всего сломана, но вздрогнул и отстранился.

— Эй… Вы же не будете меня ею…

Шаман нахмурил брови и рявкнул какую-то фразу. Адель ойкнула и толкнула деда в бок.

— Что он говорит?

— Я… Я не могу перевести…

— Любишь её? — спросил шаман на обычном наречии.

— Ну… возможно, — от неожиданности сказал Егоров и закашлялся.

— Окей, — шаман убрал ручку в сундук, набрал порошка в ладонь и посыпал на грудь Егорову.

Губы шамана зашептали монотонный, усыпляющий речитатив. Бусы на шее бренчали, вводя Леонида в транс, дико захотелось спать.

— Идите сюда, — указала Адель за перегородку, делившую чум пополам, Там, за шторкой, виднелась лежанка, накрытая десятком одеял и шкур. — Я пойду спать к тёте Лилии.

Кое-как напялив бельё и нижнюю куртку, Егоров забрался внутрь и отключился.

Проснулся ночью от того, что кто-то кусал его за ухо и тёрся о небритую щёку. В тусклом свете он различил лицо Адель, почуял её запах.

— Мы…

— Нет, — ответила она. — Ещё нет. Ты сказал деду правду?

— Про что?

— Когда он спросил, ты сказал правду? Про меня. Про нас. Что ты меня…

Егоров не знал, как ответить. В таких случаях казалось страшным соврать и казалось страшным ответить правду одновременно. А врать красиво он не умел.

Ещё он заметил, что горло не болит.

— Солнце. Северное солнце. Ты мне очень понравилась, правда. Но тебе точно нужно всё это? Поэт, болтающийся по галактике. Мы знакомы всего два дня. Алиментщик с долгом в шесть сотен кредитов. Без дома, без денег. Ещё и яхту потерял.

— Дедушка сказал, что найдёт яхту, — Адель шептала, щекоча дыханием ухо. — Он может, он много потерянных кораблей находил. И мы улетим отсюда. На Московию. Или на Питер. Или куда-нибудь ещё, где тепло и есть работа. Ты покажешь мне Суздаль? Или хотя бы Пермь?

Губы коснулись колючей щеки Леонида. Тонкие руки начали расстёгивать куртку.

— Хорошая моя, — он попытался осторожно отстранить её. — Тебе нужен порядочный и честный мужчина. Возможно, местный. Возможно, какой-нибудь матрос с проходящего мимо судна. Я прилетел сюда с челябинцами. Там был отличный парень, например, зовут Гагарин. Боюсь, я слишком сильно впечатлил тебя своим интервью, на меня что-то нашло тогда, и ты подумала, что странствующий поэт — это…

— Я тебе не нравлюсь? — Адель снова потёрлась носом.

— Нравишься, конечно, но ты… совсем юная, а я уже нет. Боюсь не оправдать ожиданий.

— Сорок с небольшим! Многие только учёбу заканчивают. Ну и что, что выглядишь старше. Я тоже взрослая. Я сама лучше знаю, что мне нужно.

Она впилась в его пересохшие губы. И Егоров с лёгкой грустью понял, что единственный способ избавиться от соблазна — это поддаться ему.

Тонкий лучик света, пробивавшийся из-за занавески, разбудил во второй раз. Адель рядом не было. Егоров нашарил рукой одежду, вылез из-под одеял, растирая конечности. Нащупал брошенный планшет, включил переписку.

«Новый платёж. Плательщик — „Ишимский срочный фонд помощи артистам, оказавшимся в трудной жизненной ситуации“. Число участников — четыре тысячи пятьсот четыре. Сумма — пятьсот восемьдесят тысяч семьсот кредитов».

Сел на лежанку. Машинально тыкнул кнопку и принял платёж. На карте стало… Даже считать не хотелось.

Получается, цель выполнена. Получается, можно лететь в Пермь, отдать почти весь долго за алименты, а то и нанять адвоката с экспертизой, чтобы опровергнуть отцовство и вернуть угнанную яхту. И тут, словно обухом по голове ещё одна мысль — Адель… Чувство, что он в долгу перед прирученной провинциальной девушкой, оказалось сильным, и, к стыду своему, диссонирующим с накатившим ощущением свободы.

Посмотрел ещё письма. Ильнур в своём письме говорил, что готов прислать денег, Егоров, путаясь сослепу в буквах, ответил, что не стоит, потому что деньги нашлись. Следующее письмо было от бывшей жены. Снова короткое.

«Возвращайся. Им нужен отец. И никто тебе не изменял, я уже говорила. Я всё подстроила — объясню при встрече. Коллектором тебя искать бесполезно, я отозвала. Алименты можешь не платить».

Егоров схватился за голову, стал растирать уши, чтобы проснуться и успокоиться. Отозвала коллектора. Можешь не платить. Тогда кто? Кто угнал яхту? Кто охотился за ним? Зачем⁈

За перегородкой послышался шорох, Егоров убрал планшет. Через минуту дед Адели — имя его она так и не сказала — заглянул за шторку. Одетый в шубу, он коротко махнул головой в сторону выхода.

— Мне пора уходить? Сейчас, я соберусь.

— Нет.

— Что «нет»?

— Твоя яхта, — сказал шаман. Говорил он без акцента, но с каким-то пренебрежением, как будто обычный язык был ему неприятен. — Покажу, где яхта.

Егоров накинул куртку. Хлопнул по карманам, спросил шамана:

— Мы ещё вернёмся сюда?

Шаман неопределённо кивнул и вышел.

Они зашагали по насту и неглубоким сугробам через полупустой посёлок. Стадо согнали в одну кучу, животные мирно дремали, их охранял молодой парень в смешном пуховике, который рисовал что-то палкой на снегу. Никто не обращал на них внимания.

— А Адель? Адель ушла к себе?

Шаман не ответил, продолжая молча вести Леонида.

За пару шагов до озера дед пропустил поэта вперёд. По вырубленной лесенке они спустились в котлован, окружавший водоём. Там, за зарослями засохшей травы, покрытой инеем, виднелась прорубь, из которой парило, как из чана с кипятком. Сначала Егорову показалось, что у него что-то с глазами, но потом, проморгавшись, он понял, что не кажется — снизу, из проруби, шло слабое свечение.

Шаман скинул шубу, оставшись в свитере. Только сейчас в его руках Егоров заметил оружие — старинный револьвер в правой и большой охотничий нож в левой. Наклонившись к воде и раскинув руки, дед издал странный хриплый крик, переходящий в колдовское бормотание. Егоров посмотрел по сторонам. Только сейчас он понял, что оказался зажат на узком бережку между кромкой тонкого льда, отвесной стеной котлована, по которому не выкарабкаться наверх, и вооружённым полубезумным дедом, который продолжал бормотать не то заклинания, не то молитвы.

Наконец, дед закончил.

— Сымай куртки, — скомандовал он.

— Что?

— Сымай, — дед махнул револьвером в сторону проруби. — Там, внизу, духи воды дадут ответ про яхту твою.

Хмыкнув, Егоров подошёл ближе. Включились боевые рефлексы гардемарина. Заломить правую руку за спину. Подножку. Столкнуть в сторону проруби. И бежать, бежать что есть мочи до хижины. Схватить вещи, дойти до лифта, и…

Тут его взгляд упал на прорубь, и просчёт ситуации остановился. Внизу, под клубами пара виднелось студенистое, перламутровое нечто. Оно притягивало, звало Леонида своей таинственной инаковостью. Он вдруг вспомнил, что подобное же чувство испытывал на «Тавде», когда проезжал мимо леса. Сделал шаг вперёд.

— Иди, иди, вот так, — внезапно дружелюбным тоном подбодрил его шаман. — Не холодно там. Обувь сними, залезай внутрь. Духи воды всё расскажут тебе.

Егоров скинул верхнюю куртку на берег, разулся. Шаман толкнул его прикладом револьвера вперёд. Сущность, жившая в проруби, продолжала звать Леонида, и он, как зачарованный, продолжал повиноваться ей, но вдруг, в самый последний момент, словно что-то щёлкнуло внутри.

— А-а!! — закричал он, резко развернулся, выбивая выставленный вперёд нож.

Прогремел выстрел. Пуля, чиркнув по ноге, зарылась в снежную кашу на берегу. Егоров потерял равновесие и упал, ломая ледяные края проруби. Спина коснулась чего-то тёплого и уютного, и вдруг стало спокойно и хорошо. Словно что-то позвало Леонида, как зовут во сне младенца воспоминания о материнской утробе. Он извернулся, набрал воздуха в лёгкие и нырнул.

Последнее, что отложилось в памяти, был хохот шамана, стоявшего на берегу. Старик только что принёс очередную жертву неведомым ему самому божествам.

Грохот сдвигаемого исполинского корпуса продолжал действовать на нервы. Мобиль, ехавший по трассе рядом с придорожным ларьком, затормозил в десятке метров, потерял управление и врезался в стену. Остальные тормозили в сотне метров от зоны изменившейся гравитации, поворачивали и ехали обратно. Сквозь шум, стоявший на всех частотах, Семён услышал голос роботётки.

— Сильное изменение гравитации, уровень семьдесят процентов. Потеряна связь с базой, поиск решения невозможен.

— Что это, ушатай меня Китай? — Семён всё ещё пытался докричаться до Викентия.

— Тюленер! — прокричал Викентий. — Тащит этот корабль куда-то… ко шлюзу. Похоже, они… Бежим вниз!

Продавец в окошке, казалось, не обращает на происходящее никакого внимания. Видимо, не первый раз происходило такое.

Бросив недоеденные сосиски в тесте, Семён на полусогнутых ногах полез вслед за Викентием через дорогу, словно карабкаясь по склону горы. Поворот дороги вёл в туннель, ведущий по длинной дуге куда-то ещё дальше вниз. Семён нагнал Викентия. Тот, судя по виду, был доволен.

— Это ещё мелкий, — махнув назад, пояснил он. — Это ещё что. Мелкие могут в атмосфере безболезненно. Но, наверное, его с орбиты и увели.

— С какой орбиты?

— Ты же видел, как свалку у нашей базы сдвигают? И сам говорил, что что-то с гравитацией творилось. Я тут перед тем как напиться вчера, поговорил с одним рабочим. На месте свалки будет принтонный бассейн для ремонта судов. До тройки точно смогут ремонтировать. А может и четвёрку вроде той, что сейчас тащили. Получается, они тюленера свели с орбиты, чтобы корабли со свалки вывозить в этот бассейн и потом перестраивать.

— А потом… что? Для чего ремонтировать?

— Сам посуди. Зачем сюда столько солдат согнали. Возможно, скоро всё и узнаем.

Вскоре сила притяжения снова стала терпимой, тяга прекратилась. Туннель вывел их на большую площадку, похожую на предыдущий уровень, только с более низким потолком. Миновали будку сторожа — тот не обратил на них никакого внимания. Здесь тоже оказалась свалка, но не космических судов, а машин и городских «леталок». По левую и правую сторону под тусклым светом ламп стояли грузовики, мобили такси, какие-то маленькие смешные рикши разной степени разобранности и износа. В дальнем углу, за колоннами, слышался лязг и гудение каких-то машин. Вглядевшись, Семён машинально пригнулся, прячась за стоявший в первом ряду грузовик.

— Робот-мусорщик! — Семён за рукав притянул Викентия к себе в укрытие. — Я такие на свалке видел. Нам сейчас куда?

— К лифту. Робот, значится, стоит в правом углу. А нам в левый. Ну-ка, поколдуем с нарядом. Включить голограмму уборщика!

— Включить голограмму уборщика! — повторил Семён.

— Поиск по локальной базе. Режим активирован, — сказала роботётка.

Семён посмотрел на Викентия и хохотнул. Вместо балахона теперь на нём красовалась полосатая сине-оранжевая роба порушенного в правах уборщика.

— Запас системы маскировки — полчаса, — сообщила система.

— Тебе идёт, — похвалил Викентий. — Теперь обходим слева, как только окажемся в зоне видимости — вызываем лифт и не обращаем внимания на вопросы. А они, полагаю, будут.

Перебежали до соседнего грузовика. Перебежали дорогу, рассекавшую стоянку пополам. Пригнувшись, дошли до угла зала и пошли вдоль стены.

Шагающий робот, сминавший пастью корпуса старых машин, становился всё ближе. Скрежет сминаемых в металлической глотке робота машин прервался. Из громкоговорителей донёсся голос, переведённый роботёткой:

— Эй, вы там! Здесь ведутся работы. Не подходите ближе.

— Идём, не обращай внимания, — шепнул Викентий.

— Эй! Стойте! Кто ваш хозяин?

Семён ускорил шаг и первым дошёл до лифта. Нажал большую красную кнопку, когда Викентий нагнал его и оказался рядом, боязливо обернулся. К ним наперерез бежали два бойца с автоматами.

Лифт загудел, заворочался где-то внизу, но никак не думал приезжать.

— Поднимите руки! Документы!

Солдатам оставалось пройти десяток метров, когда Викентий повернулся, прошептал что-то роботётке и метнул навстречу приближавшимся два шарика.

Первый из них взлетел вверх, перелетел над солдатами и помчался куда-то к роботу. Затем раздалась яркая вспышка, на миг погас свет. Звук двигателей робота затих. Электромагнитная мини-граната, понял Семён, он уже видал такие. Второй шарик рванул всего в паре метров перед солдатами. Сначала в стороны брызнул водяной пар, мгновением спустя клубок угольно-чёрных нитей расплёлся в паутину, преграждая путь. Одного из солдат нити накрыли полностью, он стал пытаться освободиться и лишь сильнее запутался в них. Рефлексы второго не подвели. Он завалился налево, и нити лишь слегка опутали его ногу.

— Ложись! — крикнул Викентий, а сам вместо этого повернулся спиной и свернулся в клубок.

Всё произошло быстро. Очередь из автомата чиркнула по ставшему на миг каменным плащу. Сила выстрелов распределилась по поверхности умной ткани, но удар был сильным, и Семёна толкнуло вперёд, к дверям лифта. Кабина как раз подъехала, и створка бронированных дверей поползла в сторону. Семён помог встать Викентию, который после выстрелов завалился на бок, но ранен, похоже, не был. Протиснулись в створки лифта, торопливо вдвоём нажали кнопку.

— В угол! — скомандовал Викентий.

Пока створки закрывались, ещё одна очередь прошлась по кабине. Наконец, они двинулись вниз, Викентий устало прижался к стене. Он шумно дышал и бормотал:

— Страшно… страшно-то как.

— Почему, судрь, они стреляют? Почему мы не сказали, что из Инспекции?

— А толку? Мне кажется, части солдат по барабану, что мы из Инспекции, или ещё откуда.

— Какой части?

— Новой, прибывшей. Пехотинцам. Которая с Игнатом Ионеску. Ты не заметил? У них другая униформа, не как у наземной полиции. Достань-ка пушку. Я думаю, они тут на всех уровнях.

Двери лифта открылись. Впереди виднелся длинный коридор, потолочные лампы отбрасывали длинные тени от силуэтов. Приглядевшись, Семён увидел группы людей, сидящих вповалку вдоль стен, среди них расхаживали солдаты. Слышался разговор на повышенных тонах, громкоговорители солдат и плач детей.

— Что здесь такое?

— Окраина минус третьего уровня. Весь третий уровень — что-то среднее между помойкой и тюрьмой для оштрафованных холопов и прочих бесправных рабочих. Пещеры с троглодитами, если ты понимаешь. Нам до конца коридора, потом налево, там наша дверь лаборатории. Вон те солдатики, боюсь, попытаются нам помешать. Стрелять умеешь?

— Смогу, — кивнул Семён, сам особо не веря своим словам. — Патронов хватит?

— Патронов — должно хватить, а вот гранат и прочих штук хитрых — боюсь, нет. На крайний случай парочка. Сначала идём тихо. Потом придётся стрелять на поражение. Страшно… страшно-то как.

Они двинулись вдоль стены. Плащ продолжал показывать голограмму костюма рабочего. Поравнялись с первой семьёй, молодыми парнем с девушкой, которая держала на руках свёрток с ребёнком. Семён бросил взгляд на их предметы быта — две грубые деревянные лежанки, тумбочка с горелкой.

Разглядывать пришлось недолго. Ближайший солдат заметил приближающихся, крикнул:

— Ни с места! Руки поднять! Вы с какого уровня?

Второй обернулся, крикнул что-то неразборчивое и решительно побежал в их сторону.

— Пора, — скомандовал Викентий.

— Просчёт системы обороны выполнен, — отчеканила роботётка. — Выполняется работа. Стимулятор введён.

Первый солдат упал, обездвиженный гранатой. Во второго пришлось стрелять на поражение. Семён не понял, чья рука выстрелила первой — его или Викентия. Третий, показавшийся из-за угла, спрятался за кучей мебели и открыл стрельбу. Бедняки визжали, прижимаясь к стенам. После двух выстрелов по плащу Семёна, которые отбросили его на метр назад, роботётка заявила:

— Армобатареи плаща на исходе, срочно подзарядите.

Пришлось заползти под нары, мимо которых только что проходил. Прилетела дымовая граната. Девушка с грязными волосами рядом прижимала ревущего младенца и шептала:

— Защитите, защитите…

— Рекомендуется установка фильтра, — заметила роботётка.

Семён закашлялся, вылез в коридор. В нескольких метров впереди виднелись неясные силуэты, были слышны хриплые крики. На подкашивающихся ногах, сжимая ствол, Семён шагнул вперёд. Викентий висел на спине рослого солдата, завалив его на грудь и удушая угольными нитями.

— Помоги! На поясе нож!

Рука Семёна сама схватила рукоять. Сама прошлась по горлу. Ему приходилось держать в руках холодное оружие, но ни разу до этого не случалось применять его таким образом.

Тело солдата затряслось, обмякло и упало на пол. Семён взглянул в его лицо — черты лица ничуть не отличались от лица уральца. Викентий отпустил удавку, повалился на бок, зашипев от боли.

— Он мне ногу прострелил. Дойти бы до лаборатории, там…

— Я… Я, судрь, только что…

— Да, убил. Когда-нибудь это случается в первый раз. Принцип наименьшего зла, знаешь ли. Главное — не привыкнуть. Помоги мне подняться.

Перехватив инспектора за плечи, Семён доковылял до поворота. Выглянули — бетонная дверь лаборатории была приоткрыта.

— Там ещё есть. Погоди. Так, дай руку освободить… Вроде бы ещё парочка оставалась.

Из рукава вылетел шарик и залетел внутрь. Викентий поводил руками в воздухе, управляя полётом, через пару минут сказал.

— Покажи ему тоже.

Перед глазами Семёна возник вид из камеры. Помещение лаборатории оказалось гораздо большим, чем он предполагал. У входной консоли сидел, пригнувшись, четвёртый солдат — худой, небольшого роста. Было видно, что он напуган. Увидев летающую камеру, он приподнялся и попытался сбить её прикладом автомата, потом поднялся и сделал нерешительный шаг к отодвинутой бетонной створке. Семён обратил внимание, насколько створка массивная — около локтя в толщину. Викентий увёл камеру в сторону и ещё немного поводил её по помещениям, проверяя, всё ли чисто. Из рукава тем временем вылетела ещё одна летающая граната.

— Сейчас усыпим. Надоело убивать.

Вскоре послышался сдавленный крик. Выждав некоторое время, они вышли в коридор. У обмякшего тела солдата с шариком на шее уже копошился кто-то из местных, обшаривая карманы. Увидев приближающихся, он крикнул:

— Не убивайте! Спасибо, спасибо!

Викентий махнул рукой, пытаясь отогнать, словно назойливую муху. Подошёл сбоку, сдвинул вбок шлем солдата и пальцем закрыл камеру на лбу. Затем пошептался с роботёткой и отключил блок связи на боку солдата.

— Скорее. Кинь мне со стола вон ту робоаптечку, чтоб ногу залатать. А этого затащи внутрь, раздень и в мусоропровод, он вон там, за кухней.

— Как это — раздень?

— Вот так — раздень! Всю броню, амуницию, средства связи и прочее. Пригодится.

— Может, проще сразу — того?

— Оставь. Может, выживет. Я пока поколдую с системой обороны. Может, получится отключить ближний лифт, он был переключен на управление отсюда. Мало времени, новые прибудут через минут десять.

Семён затащил обездвиженное тело в центр лаборатории. Осмотрелся по сторонам — до самого трёхметрового потолка здесь стояли шкафы, грубо-собранные стеллажи с коробками с пищей, клетками, в которых копошилась какая-то живность, техникой и прочей ерундой. У дальнего края виднелась ещё одна стальная дверь с вентильным затвором. Сбоку был вход в подсобные помещения — туалет, кухню и что-то вроде спальни.

— Чем здесь занимались до нас? — крикнул Семён. — Чем так воняет?

— Опытами на животных. Бактериологическое оружие, баловался кто-то из местных. Инспекция открыла и присвоила себе, взяла под охрану. А воняет из соседнего блока. Там фабрика по производству кормов. Сейчас дверь закроем, и…

— То есть наше расположение знали местные?

— Официально здесь центр помощи оставшимся без крова, там даже табличка у входа. Контрразведка сработала, видимо. Ты доделал?

— Да, сейчас…

Кое-как закончив дело, Семён с лёгким отвращением доволок тело до кухни и остановился.

На кухонном столе лежал труп в сером балахоне инспектора.

— Викентий, тут такое дело…

Труп был опознан как тело Юрия, бывшего ранее помощником Викентия. Тот сразу как-то погрустнел и замолчал. Решили разобраться с ним позже.

Семён собрал оставшееся в коридоре оружие и избавился от трупов солдат. Викентий соорудил себе костыль, вышел в коридор с автоматом наперевес, начал перегонять с места на место местных бомжей. Семейных, старых и больных прогнал в соседнюю секцию, оставил пятёрку относительно-крупных и здоровых.

— Жить хотите?

— Да, хотим.

— Солдат не любите?

— Нет!

— Жрать хотите?

— Да!

— Кто умеет стрелять?

Два из пяти несмело подняли руки.

— Живо за дело! Мебель сдвинуть к тому проходу! Ты и ты — раздеть тех троих, форму на себя, занять дежурство. Передерётесь между собой — застрелю обоих.

Один из коридоров — тот, что вёл от лаборатории ко второму лифту, удалось закрыть опускающейся переборокой. Остался путь к первому лифту, который был перепрограммирован, и путь в основной туннель минус третьего.

Одного из бездомных одели в форму солдата и оставили внутри лаборатории — сторожить вход. Наружу бросили пару коробок с едой, закрыли дверь и занялись убитым.

— Бедняга, а я-то на него думал, что он сбежал. Ему нечем было защищаться. Только нелетальное вооружение. А местный пулемёт не смог активировать. Они пытались достать средства связи. Вынули блок из комбеза, базу местную прошерстили, почистили. Глупые, тут же всё продублировано, сейчас глянем.

Из шва потайного кармана в комбинезоне достали крохотный квадратик, который подключили затем к терминалу. В коротких видео был слышан только голос, камеру Юрий не снимал. Первые три, в которых Викентий обучал его на базе, промотали как не особо информативные.

«Запись номер пять. Стыдно мне. Пытался я сесть на транспорт вместе с депортированными, три дня проторчал в порту, потом понял, что никому-то я не нужен там буду. А здесь хоть какие-то перспективы. Решил всё же пробираться в явочный пункт, пока темно. Сажусь на автобус. Пока больше ничего нового».

Викентий проворчал что-то неопределённое, переключил на следующее видео. На экране виднелись стены лаборатории.

«Запись номер семь. Всё, я тут. Заблудился, только через три часа нашёл вход. Бомжи в коридоре пристали, пришлось напугать гранатой. Здесь была Дина из какого-то нашего ордена. Не представилась, из какого, видимо, тоже секретный. Сказала не снимать. Помогла мне скопировать информацию с кристалла, который я принес. Сказала, что уходит на задание. Говорит, сторожи, потому что время беспокойное. А может, надо обратно идти? Не знаю. Страшно».

— Кто такая Дина?

— Не знаю, но догадываюсь. А его самого прислали из какой-то деревенской общины из системы Тюмени, — то ли в упрёк, то ли в оправдание убитому сказал Викентий. — Вообще в технике не разбирался! Какие там нейроинтерфейсы, банально с кристалла скопировать… Эх. С роботёткой еле научил общаться. Ну, о мёртвых — либо хорошо, либо ничего. Бедный парень. Молодец. Дальше.

«Запись номер восемь. Третий день. Скучно. Вроде бы ничего страшного не происходит. Наверное, надо к Викентию возвращаться, но Дина сказала, что здесь я нужнее. Она вернулась, говорит, много интересных данных. Проговорилась, говорит, сюда флот какого-то воеводы сгоняют, похоже на мятеж, а местные об этом даже ни слухом, ни духом. Говорит, прилетела космокуропатка, надо посмотреть данные. А я тоже хотел посмотреть, она не пустила! Ни разу вблизи куропаток не видел. Потом опять куда-то ушла. В случае чего, говорит, включать пулемётные консоли, я сказал „ага“, а сам не умею, как включать-то? И кто нападёт? Страшно…».

Последняя запись была сделана всего два часа тому назад.

«Запись номер восемь. Пятый день. Снаружи стрельба. Говорят, чтобы открыли, что это инспекция. Страшно. Я не верю. Не знаю, кто это. Дина сама могла бы открыть, у неё пароли, или как там. Страшно. Но ещё страшнее оставаться тут одному. Наверное, сейчас открою»…

— Помянем невинно убиенного Юрия, — сказал Викентий, рассеянно глядя куда-то вдаль, и достал из ближнего кухонного шкафа какой-то хитрый пузырёк. — Он был не виноват.

— Дядя Вик, не сочтите за грубость, но… как вы умудряетесь⁈ Не время пить, чёрт возьми!

— Не бойся, всё под контролем. У меня шарик есть.

Опьянение держалось действительно недолго, пару минут. Это время он посидел рядом с бывшим помощником, потом достал из кармана шарик деалкоголизатора, проглотил. Плащ сняли, тело убрали в мешок и положили в морозильную камеру.

Затем перенастроили роботёток на местные сервера. Викентий пару минут поизучал сводки и новости, неопределённо хмыкнул и сказал, что разберётся позже. Потом перешли к устройствам связи солдат. Взломать их не удалось — шифрование оказалось достаточно совершенным, привязанным к биометрии.

— Похоже, что они — группа разведки, — предположил Викентий. — Основной отряд может прибыть через… хоть сейчас. А может и вовсе не прибыть. Мы не знаем, насколько мы — важная цель для этого Ионеску. Но всё указывает на то, что это его рук дело. Раз так охотятся за нами.

У Семёна мурашки пробежали по спине, словно только после этих слов он понял, что за ним теперь охотятся и пытаются убить.

— А что нас раньше-то не поймали? Меня вон даже допрашивали, и ничего, пустили!

— Слышал про мятеж? В сводках про это же говорится. Ионеску собирает флот и собирается выйти из-под контроля бессарабского короля. Тебя местные безопасники допрашивали. Те или хранят верность, или просто боятся, что мятеж не удастся. Обычно дело во время мятежа. Пытаются играть на два лагеря, смотрят, какой победит, и…

— Получается, эта лаборатория — вроде приманки, да? Чтоб мы точно сюда пришли и больше отсюда не вышли?

— Ну, не скажи… Выйти мы сумеем, потом я покажу ходы.

— Они же могут дверь вскрыть, да? Или всяких газов в вентиляцию напустить?

— Вскрыть — да, но не сразу, за полчаса — минимум. За это время что-нибудь придумать можно будет. Вентиляция тут сделана своя, замкнутая, не должно ничего случиться. Ну, пока есть время, можно поработать, — с некоторым воодушевлением Викентий поднялся и направился ко вторым гигантским дверям в дальнем конце лаборатории. — Осталось сидеть. Ждать у моря погоды.

Нет ничего хуже неведения, подумал Семён. Следующие несколько часов, растянувшихся в вечность, они занимались восстановлением бункера, мучительно ожидая новой атаки. Подготовили баррикаду напротив входа. Новобранцу из числа бездомных, которого звали Джим, наказали следить за монитором. Викентий показал Семёну прикрытый брезентовым чехлом станковый пулемёт на передвижной платформе. Оружие древнее, не современное — но действенное. Собирались уже ложиться спать, но вдруг на терминал пришло сообщение о новой куропатке в реакторе.

Затвор поддался не сразу — пришлось поколдовать с подбором паролей, аутентификацией и наборами учётных данных. Взламывать было бесполезно — только подбирать через отпечатки пальцев, сканы сетчатки, ДНК и прочее. Через минут пять это удалось.

— Помоги, — попросил Викентий. — Мне неудобно с одной свободной рукой.

Семён открутил вентильный затвор на дверях, с трудом раздвинул створки. Изнутри пахнуло жаром, и яркий свет загорелся по периметру проёма. Прямо перед дверями была бетонная стенка, загораживающая вход от всего помещения. На ней висели два скафандра. Семён вытер пот со лба, потрогал бронеткань.

— Как раз на двоих. Но зачем же они?

— Там пекло. Ты что, ни разу про куропатники не слышал? Не бывал на своей Тавде в таком, или как там её?

— Ну, мимо проходил. Только ведь, это самое… Это не термозащита, дядь Вик, это нормальные астероидные скафандры. С адаптивными вставками вон.

Викентий отвёл глаза.

— А тебя не проведёшь. Ну, они тут, типа, двойного назначения. Пока что покажу первое. Надевать умеешь? Подогни нижнюю половину плаща. Наденешь и мне поможешь… Тут на ноге аптечка лангету гипсовую напечатала, мешает.

Одевшись, они вышли из-за укрытия. Костыль Викентий оставил у входа, и передвигался прыжками на здоровой ноге, цепляясь за ограждение. Слева и справа от бетонной загородки вперёд уходили узкие балкончики, между которыми находилась толстая тонированная цистерна из стекла. Её основание терялось где-то глубоко внизу под балконом, а окружавшие стены тоже были стеклянными, отбрасывающими блики от покатых краёв. Внутри цистерны хаотично перемещался, ударяясь об края, светящийся шар диаметром полметра. Космокуропатка походила одновременно и на шаровую молнию, и на простую наземную птичку, мечущуюся в клетке.

Через затемнённый щиток шлема Семён разглядел, что за наружным стеклом помещения видны пласты серого, перемешанного с пылью и песком снега.

— Мы что, снаружи? — удивился он.

— Почти. Это дырка в фундаменте купольника. Сейчас будем смотреть, кто к нам прилетел. По идее, сюда должны летать только наши. Из обычных почтовых служб никто про этот куропатник не знает. Но пару раз попадались дикие. Так, дефлюцинат остался?… — Викентий заглянул в узкий стеллаж, приткнутый в дальнем углу балкона. — Ага, есть ещё два ведёрка. Давай, заталкивай в дырку. Будешь её прикармливать, по чуть-чуть, по полпорции. А я пока выловлю инфозерно. Не урони!

В вершине цистерны виднелась металлическая кормушка с двумя отверстиями и двумя ручками манипуляторов. Перевесившись через ограду и с трудом дотянувшись до паза, Семён толкнул ведро с дефлюцинатом в кормушку. Приходилось бороться с волнением, ни разу в жизни ещё он не кормил космическую живность, хоть и видел на учёбе, как это происходит. Ведро провалилось внутрь, затем Семён, как тому учили учебники, дёрнул за рычаг и с лёгким шипением протолкнул его дальше, в мини-шлюз. Что делать после этого он толком не представлял — управление было незнакомым.

— Вот эта же кнопка задвижку открывает?

— Эта! — Викентий уже стоял на изготовке с манипулятором. — Ты что, ни разу не… Боже, понабирают неизвестно кого! Да не так, отгони её ручкой, она ж в ведро залетит!

Кое-как отогнав испуганный шарик в другой угол цистерны, Семён пару раз щёлкнул крышкой ведра, выпуская желанные крупинки. Куропатка скользнула вдоль стенки, вытянула из своей сердцевины острый конус псевдоклюва и принялась клевать пищу. Викентий осторожно подвёл второй манипулятор сзади, затем резко воткнул в плазменное оперение и щёлкнул ключом электромагнита. Куропатка испуганно дёрнулась, запорхала по клетке.

— Готово! С первого раза! — Викентий втащил манипулятор внутрь, в шлюзовую коробку. — Тащи ведро обратно. Бросай ручку, дотянись до кнопки, затем вытащи вон тот лоток. Осторожно, крышечку не открой.

— А она что? Улетит?

— Она же глупая. Сама трубу для выхода не найдёт, толкать надо. Придёт время — отпустим.

— Эй! Там это! Стреляют! — посылался голос Джима со входа. — Вы скоро?

Снимая на ходу скафандры, Семён с Викентием подбежали к экрану, откуда выводился вид из коридорной камеры.

Со стороны свободного выхода на уровень подошла группа из десяти солдат с щитами и пушками. Настроены они были решительно. Сначала двое вели стрельбу по импровизированной баррикаде, где сидели два посаженных Викентием местных. Стрелял в ответ только один из них. Второй, испугавшись, сидел в углу, обхватив голову руками, затем опустился на четвереньки и пополз вдоль стенки к заблокированному лифту.

Затем один из солдат достал гранатомёт.

— Всё, — сказал Викентий. — Идут на штурм. Бесполезно. Надо уходить. Страшно-то как.

— Но куда?

Викентий промолчал, выразительно бросив взгляд на застывшего рядом Джима. Не при нём, понял Семён.

Взрыв гранаты разметал баррикады. Джим затрясся в беззвучном рыдании, затем поднял озлобленный взгляд на Викентия. Затем на автомат, который лежал на столе в паре метров. Кулаки были сжаты.

— Он был… моим…

— Что? Другом? Братом? Родственником? — рявкнул тот в ответ, предупреждая агрессию. — Ты думаешь, они бы без нас вас пожалели? Скоро война начнётся. Она уже идёт. Сюда рано или поздно всё равно кто-то пришёл бы из наших. А этим… проще зачистить весь сектор от таких, как вы, чтобы разобраться с нами. Чтобы не стать биомусором, вы должны сражаться!

— Но мы же могли просто уйти!

— Да, могли, — опустил взгляд Викентий. — Всё могли. Могли родиться на солнечной планете, могли иметь миллионное наследство. Но вы здесь. В одной лодке с нами. И вы на верной стороне. За нами правда и мощь Инспекции, и возмездие — поверь! — неминуемо.

— А где была инспекция все эти годы? — не унимался парень. — Когда они убивали десятками таких, как мы?

— В общем, дружище, — встрял Семён. — Мы, как видишь, почти безоружные, стволы в руках сейчас не держим. Ты можешь, конечно, взять вот автомат и порешить нас обоих. А потом себя. Но мир от этого лучше станет, что ли? Ты спасёшься? Себя спасёшь, судрь? За товарищей своих отомстишь?…

— Ты прав, — Джим обречённо кивнул.

Закончить, возможно, лучший его монолог Семёну не дали.

— База, как слышно, приём, — вдруг послышался незнакомый женский голос в гарнитуре. — Переборку откройте.

— Ты кто? — хором спросили Семён с Викентием.

— Дина, позывной «Гюрза», табельный номер шесть-четыре-три, старший лейтенант-инспектор Ордена Опричников. Я тут на лифте приехала. Что у вас там, гости?

Викентий изменился в лице, прокашлялся и ответил:

— Говорит инженер-инспектор ордена схимников Викентий, позывной «Дядя Вик». Мы открыть, конечно, можем, но тут отряд солдат у входа. С гранатами.

— Выполняйте приказ. Мы справимся.

— Хорошо, — не раздумывая, согласился Викентий и вбил пароль в консоли. — Наших только не заденьте, там пара переодетых!

На камерах ещё не до конца рассеялся дым от взрыва гранаты, но уже было немного видно. Повсюду виднелись обломки мебели, разбросанные тела. С потолка рядом с камерой чуть сочилась вода — пыталась сработать старая система пожаротушения. В углу экрана, насколько позволял обзор, была заметна возня у перегородки второго лифта. Затем послышалась стрельба, новые взрывы, яркие вспышки светошумовых гранат. Всё продолжалось минуты три, затем снова послышался голос Дины:

— База, мы у входа, наденьте носовые фильтры и открывайте затвор.

Вскоре внутри лаборатории оказалось пятеро человек. Старший инспектор оказалась худой высокой женщиной, с острыми, покрытыми армосеткой скулами. Вместо плаща на ней был облегающий комбинезон, в руках — мультиствол хитрой модели, которой Семёну не приходилось видеть даже в новостях. На плечи сели два компактных бронированных дрона, вооружённых стволами.

Следом за ней вошли четыре человека, одетых по-разному. Лишь один из них, альбинос с красными глазами носил форму Ордена Правопорядка. На другом — форма солдата Бессарабии, а двое оставшихся были местными, с архаичными берданками и в куртках местного сопротивления, вроде тех, кого расстреливали солдаты из броневика.

Дина швырнула автомат на стол и начала знакомство с ругани.

— Почему оставили базу в первом секторе? Здесь же был посыльный! Почему пулемёт не выкатили? Что за оборванцев рекрутировали? Почему не появлялись в сети больше суток? Пьянствовали? Я наслышана про ваши алкогольные рекорды. Наверху полно готовых воевать, не могли раньше озаботиться? Это, — она махнула рукой на Семёна, — откуда, был же другой? Отвечайте!

Семён подумал, что ему никогда не нравились женщины-вояки. Тем более, женщины-офицеры, командующие мужчинами. Тем более те, у которых непонятен возраст — Дине запросто могло оказаться и двадцать пять, и сорок пять. Ни в фильмах, ни те, что он видел в портах. Отец как-то говорил, что женщины-воины рождаются там, где нет настоящих мужиков.

Викентий сперва вытянулся по струнке, насколько позволяла раненая нога. Потом на его лице появилась усмешка.

— С какого вопроса начинать ответ?

— С любого!

— Про готовых воевать не знал. Думал, всех или убили, или департировали. Нашли только тут, внизу, за полчаса мобилизовали. Когда прибыли, база была уже занята четырьмя солдатами. Пробивались с боем. Посыльного Юрия убили до нашего прихода.

Дина на миг изменилась в лице, раскрыла рот от удивления. Викентий продолжал.

— Семён пришёл всего чуть больше суток назад. Он вообще новичок, на неделе рекрутировали на одном из космических посёлков по ту сторону границы. Базу скоро снесут. Я… знал, что надо оставлять там кого-то, но информацию нужно было собрать и донести в порт, или сюда. Оставлять там Семёна — мне показалось, что важнее собрать свежие данные с камер и идти помогать мне. Что вы прибыли сюда и также ведёте тут разведку, мне никто не докладывал.

— Ваше дело — охранять телепорт! — заорала Дина. — И обеспечивать связь с камерами! Дело вашего посыльного — снабжать вас и базу продовольствием и всем необходимым! Сейчас мы останемся без экстренного средства транспортировки и связи! Надо перенести базу — идёте в порт к правопорядковым, нанимаете рабочих, потом чистите мозги. В чём проблемы⁈

— Не ори. Ты не видела, что там происходит, — неожиданно спокойным тоном парировал Викентий. — Там перестраивают весь район, похоже, будут делать принтонный бассейн, чтобы строить боевые корабли. Затопят всё. У нас есть куропатник. Кстати, только что выудили свежее инфозерно.

— Вы осознаёте свою вину, Викентий? — понизив тон, спросила Дина.

— Осознаю, мать, — кивнул Викентий. — И готов понести ответственность. При этом ещё я осознаю, что сделал всё возможное, чтобы спасти средства связи. И наши жизни. Пошли смотреть информацию, расскажешь нам ещё, может, чего.

— Прошу обращаться на «вы»! Я старше по званию, — напомнила Дина, подошла к терминалу и через плечо скомандовала своему помощнику, одетому в форму Инспекции. — Алекс, выкатывайте пулемёт, поправьте с местными баррикады.

Помощник-альбинос молча отдал честь и ушёл. Семён достал из кармана выдвижную капсулу — погнутую, истёртую по краям. Открыл крышечку. Зерно, которая принесла космокуропатка, было не больше пары миллиметров в длину.

— Не дышать, — скомандовала Дина, достала пинцет, прикреплённый цепочкой к терминалу.

Зерно упало в отверстие сканера. Дина приказала всем отвернуться, уселась за терминал, молча вводя пароли на расшифровку. Затем замолчала, зависла над текстом.

— Ну? Что? Наши? Наша куропаточка? — не выдержал Викентий.

— Наша, — после небольшой паузы сказала Дина. — Шум отфильтровала. Читайте.

Очнулся, выкашлянул воду, шумно дыша. Что-то склизкое выталкивало его наверх, на поверхность. Перевалившись через край плотоядника, Егоров инстинктивно, как провалившийся под лёд, стал барахтаться, пытаясь нащупать твёрдую поверхность. В глаза попала вода, сквозь пелену виднелись очертания утёсов, тусклые ряды огней наверху, перекрываемые бледно-оранжевым светом местного светила.

Другое светило. Другой климат. Другая планета. Другой мир. В голове пронеслось бредовое — что это потусторонний мир, мир того водного бога, которому скормил его безумный шаман. Или мир мёртвых, специальный мир для утопленников. Но нет, рассудил Егоров. Всё указывает на то, что он был в каком-то другом населённом пункте обитаемого космоса — не то на станции, не то под купольником. Значит, телепортация — это правда. Значит, шаман столкнул его в какой-то хитрый телепорт, про которые он ещё давно читал во всяких псевдонаучных статьях.

Твёрдого основания вокруг не чувствовалось. Вокруг, на сколько хватало глаз, виднелась вода, на поверхности которой то тут, то там плавали сбившиеся островки мусора. Он обернулся. В метре от кувшинки росло дерево, ветки свисали почти до самой воды. Оттолкнувшись ногами от боков плотоядного кувшина, Егоров подпрыгнул и попытался зацепиться за ветки. Тщетно. Ещё раз — не получилось, ветки ломались под его весом. Тогда он попробовал другую тактику — схватил край кувшинки одной рукой, второй стал грести в направлении дерева. Оказавшись под более мощной веткой, он сумел уцепиться за неё, подтянулся и залезть наверх.

На ветру было зябко. Егоров стряхнул воду и слизь с лёгкой куртки, выжал рукава. В голове крутились разные мысли. Ишим-31. Адель. Яхта. Письмо от бывшей. Деньги, терминал. Он чувствовал себя не только безоружным, но и попросту голым, брошенным на произвол судьбы. И, что ещё более неприятно, не закончившим много важных дел. Наверное, точно так чувствуют себя души людей, покинувших свою бренную оболочку, или реинкарнировавшиеся, или похищенные чужими, чёрт возьми.

Рядом села чайка. Егоров вдруг подумал, что очень похож на эту чайку, сидящую на дереве, и стало смешно.

Ещё раз осмотрелся. Деревья слишком глубоко были погружены под воду. Всё говорило о том, что вокруг не то паводок, не то специально-затопленная территория. В десятке метров виднелись очертания квадратного предмета — не то спасательной шлюпки, не то какого-то небольшого бункера. Отчётливо просматривался выступающий наверх люк. А у соседнего дерева к стволу прибило две большие пластиковые бочки. Недолго думая, Егоров перелез на соседний ствол, спустился вниз, схватился за бочки, как за спасательный круг и поплыл к неизвестному квадрату.

Люк не поддавался. Похоже, требовался какой-то код, или пароль, который невозможно было угадать. Егоров решил отдохнуть, благо, сидеть на твёрдой поверхности было удобнее, чем на ветвях. Не поддаваться панике было сложно — до ближайших скал по прикидкам плыть пришлось бы не меньше километра, а плавал он плохо и медленно. Ещё он заметил, что горизонт очень низкий, поверхность словно изгибается вниз, и сделал вывод, что находится на карликовой планете. Ишим-1? Вроде бы до него было недалеко, но солнце там светило совсем не так. Югра? Тоже нет. Начал вспоминать другие соседние системы. Из подобных купольников из курсов географии вспоминался только Кунгур-2 и Рефт, но они были далековато. Близко была граница, и Егоров вспомнил, что «Тавда» плыла именно в Бессарабию. Возможно, это какой-то посёлок на границе, сделал вывод Егоров. В этом случае, понял он, надо быть осторожным — его могли арестовать за незаконное пересечение и отсутствие документов.

Он сидел час, может, два. Попробовал попить воду — она оказалась препротивного вкуса, но не солёная, пригодная для питья. Пропустил через подол куртки, как через фильтр, и напился. Подручных средств, чтобы поймать рыбу или что-то съестное, не было. В итоге он решил, что не осталось другого выхода, кроме как плыть к скалам, видневшимся справа. К тому же, солнце стало светить ярче, и он разглядел, что часть скал переходят в жилые высотки.

Положил канистру под грудь, поплыл. Но плыть пришлось недолго. Внезапно мощное течение стало нести его в сторону, в центр водоёма. Шум лодочных моторов и чего-то другого, ещё более мощного, доносился из-за горизонта. Егоров затормозил, пытаясь грести против течения. Из-за искривления поверхности сразу невозможно было понять, откуда доносится шум. А доносился он не с воды — а с неба.

Тело гигантского сигарообразного тюленера, зависшего над водой, на фоне бликующей поверхности купола выглядело настолько угрожающим, что захотелось нырнуть с головой под воду, спрятаться, уйти от опасности. Сущность, сжимавшая в своих тисках корабль ржавого цвета, который в длину был не меньше её самой, выплыла из-за скал, явно примеряясь к погружению и будоража поверхность воды. Егоров понял, что сейчас произойдёт. Повернул и изо всех сил стал грести обратно к деревьям.

Не успел. Тюленер не донёс корабль до пары метров над уровнем воды и с чудовищным грохотом опрокинул вниз. По воде пошло небольшое цунами, поднимавшее всплывший мусор. Егоров вспомнил, как его учили. Дождался волны, высунулся как можно выше над водой, продолжая держать бочку. Волна подняла его и опустила вниз. Он ненадолго погрузился, затем вынырнул, отплёвываясь и кашляя. Шум моторов тем временем раздавался всё ближе. Слышалась речь — незнакомая речь на незнакомом языке, усиленная через громкоговоритель. Егоров продолжил плыть к деревьям. Обогнул пару из тех, под которыми вынырнул из плотоядника, нашёл ствол поплотнее, полез вверх. Волна тем временем отразилась от края и ушла обратно к центру водоёма.

Катер на фоне плавно улетающего за скалы тюленера теперь стал различим. Это был лёгкий моторный катер с военными — трое парней в камуфляже с угрожающего вида огнестрелами плыли по краю затопленного пространства и, судя по всему прочёсывали местность. Егоров забрался чуть выше и затаился. Он не знал, кто они и как себя поведут. Катер остановился напротив всплывшего бункера, на котором ещё недавно сидел Егоров. Один из них спрыгнул на крышку, потрогал люк. Потом обернулся и стал вглядываться в листву. Егорову показалось, что солдат смотрит прямо на него, и он отвёл свой взгляд в сторону, вспомнив, что некоторые люди могут чувствовать направленный на них взгляд. Солдат скинул с плеча автомат и выпустил короткую очередь. Пули просвистели в полуметре под ногами Леонида, одна раздробила ветку, щепки прилетели в лицо. Удержать равновесие всё же удалось. Он всё ещё старался не шевелиться, сердце после выстрелов было готово уйти в пятки, но выбора не оставалось — только ждать и надеяться.

Солдата, похоже, мало интересовал результат выстрела. Он залез обратно в лодку, достал какие-то тросы и прицепил их за крышку люка. Катер проплыл всего метров пять, таща за собой полуутопленный бункер, как вдруг крыша бункера резко ушла под воду. Он стал тяжелее, словно какой-то подводный монстр потащил его вниз. Катер дёрнуло и развернуло, корма, к которой прицепили трос, зачерпнула воду, а нос опасно наклонился вверх. У солдат, похоже, это вызвало лёгкую панику. Сначала они бегали, суетившись, потом двое залезли на нос, второй отцепил тросы. Потом катер стоял какое-то время, солдаты, судя по напряжённым позам, переговаривались с начальством. Наконец, катер уплыл.

Егоров продолжал сидеть на дереве. Минуты складывались в часы. Оживление вокруг затопленного корабля прекратилось спустя часов шесть. Вдруг Егоров увидел силуэт человека, перебирающегося по верхушкам зарослей в его сторону. Отломал ветку, наспех ободрал сучья, делая импровизированную дубинку. Фигура незнакомца была кривой, с непропорциональными ногами, одежда представляла собой лохмотья.

— Эй! — послышался голос. — Есть кто живой?

— Есть! — крикнул Егоров.

— Меня зовут Эрнст! Я прожил здесь пять лет.

— Очень приятно. Леонид Егоров. Прожил здесь пару часов.

— Ты свалился с неба? Как тот, предыдущий?

Незнакомец не думал приближаться. Похоже, он сам то ли боялся Леонида, то ли был неадекватен.

— Не знаю, возможно и с неба.

— Из Союза? В последние дни что-то много из Союза. Был тут парень с «Тавды». Его утащила востроскруча-дворняга.

Егоров насторожился.

— Чего? С «Тавды»? Я там был недавно.

— Вот и убирался бы обратно на Тавду! Тебе здесь не место! Здесь слишком мало места для меня одного.

— Где мы хоть?

— Первый сектор. Парковый микрорайон.

— Первый сектор чего?

— Как чего? Орск Левобережный, Балхашское воеводство.

Приплыли. Всё-таки, Бессарабия.

— Как ты здесь живёшь?

Эрнст переместился чуть ближе.

— Здесь была свалка. Моя свалка. Они всё затопили вчера утром. Перекрыли водопад. Они топят здесь корабли и что-то делают с ними. Моя Матильда… она умерла.

— Твоя… жена? Соболезную.

— Да нет же, не жена! Это гораздо лучше жены!

Парень был явно в неадеквате, но Егорову хотелось острить.

— Хм, собака? Какое-то крупное копытное? В общем, прости, не лезу в твою жизнь.

— У тебя есть еда?

— Прости, дружище, нет. Если бы могли поймать рыбу… Если она, конечно, водится.

Эрнст достал из-за пазухи что-то крохотное.

— Рыба вся померла! Но я подобрал парочку. Ещё не совсем тухлая. Хочешь, возьми?

Жрать хотелось неимоверно, и Егоров согласился даже на такую гадость. Подлез поближе. Грязное лицо Эрнста с рваной бородой и с жидким, слипшимся от воды волосами выглядело отталкивающе, но Егорову стало жалко бедняка. Мало ли куда заведёт судьба. Эрнст протянул руку с рыбёшкой — небольшой, всего в ладонь длиной. Егоров переложил импровизированную дубину в другую руку, потянулся в ответ и схватил угощение.

Эрнст резко наклонился и освободившейся рукой схватил Леонида за шиворот куртки.

— Помоги! Помоги мне найти её! Мою Матильду! Она где-то там!

Егоров удержался на ветке, отодрал руку бездомного от своей куртки. Рыба выскользнула и упала вниз. Разозлившись, Егоров врезал дубиной по плечу Эрнста. Ветви треснули под ним, несчастный свалился вниз, в воду.

— Вода! Нет! Я тону! Я не умею! — забарахтался Эрнст.

Сначала возникла жалость и желание помочь, но тут же Егоров вспомнил, что тонущие люди кричат только в старых фильмах.

— Всё ты умеешь. Не паясничай. Иначе бы давно утонул.

Безумец выругался, подплыл к дереву подальше от Леонида, и, что-то злобно бормоча, полез наверх.

— Прости. Не могу я тебе ничем тебе помочь. Утонула твоя Матильда, или как её — и дело с концом. У меня вот яхту увели. И дома нет своего.

Эрнст отполз подальше и удалился по кронам куда-то в сторону большой плавучей кучи мусора. Голод продолжал напоминать о себе.

Егоров решил, что попытку доплыть надо всё же будет повторить, когда стемнеет. У любого пограничного поселения, решил он, обязательно есть консульство и представительство УСП. Да, идентификация по ДНК и сверка баз может занять очень много времени, и вместо этого могут определить в местную тюрьму, но других вариантов не было. Погибать от голода в затопленном районе рядом с безумцем, который запросто может оказаться каннибалом, не хотелось.

Он подплыл к ближайшей куче мусора, выловил куски полиэтилена, линолеума и углепластика. Накинул на две бочки, которые выловил до этого. Кое-как связав всё вместе, он лёг на получившийся импровизированный плот на живот. Проверил плавучесть — на плаву он держался, но конструкция была непрочной, распадалась. Времени разбираться не было, и он поплыл.

Обогнул по краю деревья, проплыл между кронами. Вдали виднелся выступ между скалами, который, видимо, был когда-то водопадом. Путь до него занял минут десять. Он поплыл вдоль берега, ища место, чтобы сойти и огибая кучки мусора, прибиваемые течением к берегу. Вдруг он увидел что-то странное в одной из куч. Приглядевшись, он понял, что это тело солдата. Труп был свежий, кровь ещё текла, окрашивая и без того мутную воду.

Если кто-то убивает солдат, то кто он? Друг или враг? Ответа пока не было.

Берег, наконец, нашёлся. Полоска берега здесь была узкой, и дальше на десятки метров вверх уходили скалы. Перелезть без снаряжения было невозможно, но Егоров настолько устал, что решил просто передохнуть. Спрыгнул с плота, перешагнул на камни. Сел, отдышался, отжал мокрую одежду. Снова задумался. Возможно, это всё наказание за корысть? За все те глупости, что он натворил по жизни? За бесконечный бессмысленный поиск себя, поиск места в обществе и поиск денег?

Нет, решил он, к чёрту фатализм. Даже если и наказание, вся жизнь ещё впереди. Всё ещё получится.

Через пару мгновений после этой мысли что-то холодное упёрлось в спину.

— Не двигайся. Убивать не буду. Нужно, чтобы ты оказал мне небольшую услугу.

Голос был бесцветный, словно искусственный. Егоров осторожно, медленно, повернул голову набок. Там были голые скалы, лишь слегка подёрнутые странной дымкой. Маскирующая голограмма, понял он.

— Что, добрался до меня? Яхты тебе мало? — спросил он.

— Кто добрался? Какой яхты? — удивился невидимка.

— Той самой, «Академик Гамаюнов». Которую угнали у меня с Ишима три дня назад. Перед тем как меня сюда занесло.

— С какого Ишима? Тюменского, что ли?

Голограмма отключилась. Позади него стоял худой молодой парень с белёсыми волосами, красными глазами альбиноса, в тёмно-зелёном маскировочном комбинезоне. Ствол на миг оторвался от спины.

Егоров решил действовать. Врезал локтём по носу, другой рукой схватился за ствол, одновременно вставая и взваливая незнакомца на себя. Вывернул пистолет из скрюченной руки и бросил незнакомца в воду. Наставил пушку.

— Кто ты? Какого чёрта вы меня преследовали⁈

— Эй, эй! Успокойся! Я даже не знаю, кто ты! Ты случайный парень, которого я нашёл на берегу. Меня зовут Алекс. Я сержант Инспекции, орден опричников. Могу показать удостоверяющее голо. У нас тут спецоперация. Мятеж воеводы Бессарабии. Предотвращаем захват судов. Ты говоришь, что был в Ишиме? Как давно? Как здесь оказался?

Алекс поднял руки ладонями вперёд, пытаясь успокоить поэта. Егоров ненадолго задумался. Совпадения разные бывают.

— Ты не поверишь, но один шаман скормил меня подводному божеству. Какая-то плотоядная хрень. Я читал об этом в разной жёлтой прессе, но не думал, что…

— Так ты телепортировался? С Ишима?

— С «Ишима-31». Это станция шаманистов. Там у меня остались все документы. Я понимаю, я похож на сумасшедшего, но…

— Здесь все сошли с ума, — Алекс медленно вышел из воды. — Никогда не приходилось так много убивать в один день. А про «Ишим-31» я не слышал, видимо, там незарегистрированная особь выросла. Ты где так хорошо научился рукопашному? Служил где-то?

— Если дашь пожрать, я всё расскажу.

Алекс подошёл к камням, достал из тайника пару консервов. Вскрыл, протянул Егорову. Егоров жадно, руками достал и съел содержимое — непонятно, то ли океанического слизневика, то ли рептилятину. Доверия после этого к незнакомцу поприбавилось. Кратко рассказал, откуда родом, где служил, как стал поэтом, как развёлся, как отправился в вояж по границам и как потерял яхту. После упоминания «Тавды» Алекс попросил рассказать поподробнее — про попытку кражи, про допрос местного безопасника. О последних новостях и подробностях личной жизни Егоров предпочёл умолчать.

Затем пришёл черёд Алекса рассказывать о ситуации — про Орду, про Ионеску, про блокированных в бункере товарищей и задание.

— Я прорывался сюда двое суток. Потерял всех из группы. Хотел ещё спасти базу, но там сработала прионная бомба, и она затонула. Но я идти в телепорт не готов. Последние часы моя командир не выходит на связь. Возможно, я один из Инспекторов на этой планете выжил.

— И что делать с этой «Тавдой»?

— Видишь, какой клубок сплёлся вокруг этого корабля? Заурядного, в общем-то, сухогруза. Помощник схимника, пришедший на этой неделе через тот же телепорт, что и ты — тоже с «Тавды». Видимо, не случайно мы должны спасти этот корабль.

— Хочешь сказать, я или ты должен туда вернуться? И что-то предпринять, остановить капитана?

— В первую очередь, известить Инспекцию там, на месте. Она уже сделает всё сама. Сколько часов прошло после того, как ты вынырнул? Больше четырёх? Только тогда можно.

Леонида обуревали сомнения — не рано ли подписываться на всё это? Стоит ли ему, простому гражданину, включаться в мировые проблемы? Но он кивнул.

— Думаю, да. Я готов.

Голос роботётки в ушах разбудил Семёна, когда ему снилось, как он пьёт холодное, вкусное пиво в компании полуголых медсестёр.

— Обнаружен захват! Обнаружен захват!

— А? Чёрт! — Дина убрала руку Семёна со своей груди, протёрла запотевший иллюминатор. — Шлем, перчатки! Надевай, срочно! Побежали!

Крик подействовал отрезвляюще. Она открыла капсулу буквально через секунду после того, как в шлеме пискнул сигнал проверки герметичности. Кое-как разогнув затёкшие ноги, Семён извернулся и вылез из люка. Снасти, ранее лежавшие по центру грота, теперь болтались на высоте в полтора метра, натянутые, словно струна. Конец карабина был зацеплен за наружный поручень капсулы.

Вверху, в пяти метрах над выходом из грота, болталась молодая востроскруча. Резко, болезненно кренясь из стороны в сторону, она летала, пыталась освободиться от магнитного карабина, обхватившего твёрдый свет. Штуку, похожую на антенну, сущность наполовину проглотила. Дина схватила за конец, влезла в ремни, за руку притянула Семёна к себе.

— Быстрее. Дворняга. Но команды должны быть в крови. Она проглотила приманку с ураном. Там чуть ниже магнит, он задерживает её на поверхности, но скоро она его переварит.

Карабин с узким сиденьем защёлкнулся на поясе. Дина уселась точно на такую же сидушку, прижавшись к нему сзади. Упряжка-параплан, вспомнил название Семён. Двойной.

— Держись, — сказала Дина и перекусила трос, удерживающий их на поверхности.

В голосе снова послышался шёпот востроскручи — на этот раз какой-то с недовольными, диссонирующими интонациями.

— Не разговаривай с ней! — прорычал голос Дины в наушнике. — Заткни уши. Думай о другом. Я поведу.

Семён даже не успел испугаться, как дворняга свечкой взмыла вверх.

Исполинская галерея купола, нижняя часть которой была занесена снегом и песком, ровной горной грядой встала по правую сторону всего в паре километров от них. Внутри проглядывали мелкие огоньки подсветки и мутные очертания облаков. Солнце прогрело тонкую плёнку атмосферы вдоль ложбины между поверхностью и куполом, и крохотные вихри поднимали вверх белые столбы. Летела упряжка невысоко и неровно, с рывками, из-за искусственной гравитации заносило вправо, отчего горизонт был под наклоном.

Сначала Семён старался не смотреть под ноги, но потом удержался. Пульс от страха зашкаливал всего пару секунд. Скоро он успокоился, вспомнив ещё и выражение друга Вована — «дальше земли не упадёшь». Действительно, что там — всего с пары десятков метров упасть.

В середине пути не то через наушник, не то через прижатые друг к другу скафандры Семён услышал, как Дина переговаривается с кем-то.

— Да… Говори. Да, мы летим. Ты?… Чёрт… Ты в порядке? А остальные? Продолжай движение. Мы должны туда добраться. Найди хоть кого, хоть… Самому не стоит. Потом возвращайся.

— Что там? — спросил Семён.

— Алекс. По закрытой линии. Пытается добраться до телепорта.

— Как там? Многие выжили?

— Угу.

— Дядя Вик? Он жив?

Дина промолчала, после небольшой паузы сказала:

— Одиннадцать часов прошло, представляешь, техник? Мы спали одиннадцать часов!

Стало горько и больно от мысли, что бородатый старик, с которым они были вместе всего неполные сутки, уже погиб. Оттого сильнее загорелась в груди злость на всех мятежников, дикарей и прочую нелюдь, что могла встать на его пути. Злость на Дину тоже осталась, но меньше. Когда ты прижат к человеку в одной связке на многометровой высоте под диким, едва обузданным существом, злиться на него не хочется.

— Расслабься, — словно прочитав его слова, неожиданно по-доброму сказала Дина вдруг. — Чувствую, как ты напряжён. Всё получится.

Громада башни порта вырастала из-за горизонта, медленно поворачиваясь, словно лопасть гигантской ветряной мельницы. Купол в этой части понижался до полукилометра в высоту, но верхушка конструкций достигала высоты в километров пять, не меньше. Разумеется, она стояла на месте, но планета была небольшой, а летели они вдоль поверхности. Вблизи сооружение оказалось совокупностью ферм, башен и переходов, в которых нетрудно было заблудиться. Сотни кораблей разных видов размерности въезжали и выезжали из шлюзов, появлялись и со вспышками исчезали на удалении.

Ещё дальше, в километре от основной башни, Семён заметил выступ на куполе. который был поменьше, в километр высотой. десяток чёрных, неуклюже-прямоугольных кораблей длиной в несколько сотен метров каждый, которые припарковались к обратной стороне порта. Военные пирсы порта, вспомнил Семён карту. На сером снегу они казались уязвимой букашкой под военным ботинком неведомого солдата. Беспомощность усиливало чувство, что не он сам ведёт упряжку и никак не может повлиять на ход событий. Не этому его учил отец с учителями училища — драться, защищать женщин и не бояться грубой работы. Но выхода пока не оставалось.

Всё движение происходило наверху, на высоте от километра и выше. Дина вела упряжку по дуге, стараясь не заходить под острым углом и подольше оставаться вне зоны прямой видимости. Казалось, их никто не замечает, но ощущение было обманчивым. Вскоре треугольная челнок-упряжка с востроскручей-пастухом, дежурившая на одном из нижних ярусов, заметила их и начал снижение. На челноке была символика войск Бессарабии, и у Семёна перехватило дыхание. Но местных, не Ионеску, как вскоре он догадался. Из-за дополнительного ракетного движка двигалась она намного быстрее их одурманенной дикой возницы.

— Производится попытка внешнего вызова, — сказала роботётка в гарнитуре.

— Отклонить, — сказала Дина. — Трансляцию на Семёна.

— Как… что мы им скажем?

— Ничего не скажем! Мы из Ордена Правопорядка! Видел скафандры?

— А если вдруг?

— Никаких если. Видишь, что он показывает.

Челнок и вправду остановился перед ними, затем повернулся и медленно пошёл вверх. Позади горела парковочная голограмма «Следуй за нами».

Дина догнала челнок и повела востроскручу следом. Семён заметил, что один из сегментов башни окрашен в красно-синие цвета — знакомые уже цвета Инспекции.

— Вызов на канал Ордена Правопорядка, портовый техник, — сказала Дина.

— Выполняю, — ответила роботётка.

Через пару секунд в наушники Семёна прозвучал странслированный новый женский голос:

— Техник Александр, Орден Правопорядка.

— Гюрза. Прибыла с задания. Запрашиваю посадку, мы на упряжке-параплане.

— Заходите на свободный путь.

Стало немного не по себе от того, каким крохотным был этот сегмент. Когда ему говорили про Орден Правопорядка, в голове возникал образ мускулистого парня в защитной броне, а не худого офицеришки, загнанного в угол. К сожалению, местное отделение именно такое впечатление и производило.

Ощущение усилилось, когда они сели у шлюза и привязали упряжку у входа. Востроскруча-дворняга послушно села в углубление-конуру и засунула твёрдый свет в дырку, откуда вырывалась плазма — подпитаться. Рельсы, ведущие внутрь, не были огорожены и, казалось, слегка заросли мхом, столько пыли на них осело. Соседний путь, впрочем, сверкал чистотой — видимо, туда парковались истребители. Идти по наружной стороне шлюзовой камеры вот так вот, пешком, было очень непривычно. И страшно — несмотря на защитную сетку внизу, высота в километр с небольшим и звёздное небо вокруг включали старые фобии.

Впрочем, скоро они оказались в тени внешнего шлюза. В открытой части горели всего три лампы из десяти. Дошли до стальных герметичных ворот и встали у небольшой дверцы, ведущей в малый шлюз для рабочих.

— Какой сейчас план? — спросил Семён.

— Доложить штабу через сеть отправляющихся судов. Дождаться «Тавды», повернуть судно в сторону ближайшей базы Инспекции, потом заняться следующим ближайшим транспортом, «Пегасусом». Когда будет нападение — не ясно, но мы не должны пускать суда в сектор мятежа.

Семён промолчал. Как-то сразу не понравился ему этот план.

— Производится попытка внешнего вызова, — повторила роботётка.

— Принять.

— Говорит Инспектор Дина, позывной «Гюрза». Использовали лёгкую упряжку-параплан с дворнягой, поэтому нужен вход в малый шлюз.

— Говорит Рихард, э-э… Сейчас, только уладим кой-какие дела.

— Дела⁈ Мы тут снаружи стоим. Какие дела?

— Сейчас-сейчас, пару минут.

Пара минут превратились в десять. Со второй попытки на звонок Дины ответили.

— У нас технические сложности с малым шлюзом на первом пути, — вещал виноватый голос. — Этот путь, на который вы сели, уже давно не использовался. Вы не могли бы воспользоваться соседним путём?

— Хорошо. Почему сразу-то не сказали?

В ответ была тишина. Дина махнула рукой обратно в сторону путей.

— Странные какие-то, — заметил Семён. — Ты не сказала, а другой план? Они не могут, это самое?…

— Что? Догадываться о мятеже? Думаю, догадываются.

Семён хотел сказать немного другое, но кивнул. Они дошли до выхода из внешнего шлюза. Востроскручи, застывшие в конурах, хоть и не получали команду включать поле вокруг себя, всё же слегка тянули, отчего было и неуютно, и тяжело от неестественного наклона гравитации. Но это ещё полбеды, к скачкам гравитации Семён был приучен с детства. Там, где заканчивался козырёк и начинался выступающий рельсовый трамплин, у основания которого села дворняга, резко вправо через простенок уходил узкий наклонный мостик. Он проходил по наружной стороне станции между путями, и тонкое ограждение из прион-чугуна с трудом спасало от накатившего на Семёна приступа акрофобии.

Дина шла впереди. Выйдя на рельсовый путь, она повернулась и вдруг, замерев на секунду, прыгнула обратно, едва не сбив Семёна с ног.

— Что за?… — успел сказать Семён, как вдруг прямо в метре от них по рельсам пролетело что-то гигантское, яркое и горячее. Пламя форсажных двигателей обожгло через скафандр и спустя миг погасло в сорока метрах справа. Десятиметровый лёгкий истребитель, стартовавший прямо перед ними, подцепил упряжку с востроскручей на краю пути и, оторвавшись от рельсов, взмыл вверх.

Семён, схвативший Дину рукой за талию, посмотрел ему вслед. Он оставил на краю колёсную платформу, поддерживающую пузо судна и теперь покатившуюся обратно, в шлюз.

Мысль пришла незамедлительно. Он вытолкнул Дину вперёд, на путь, и рявкнул:

— Беги! В шлюз! Резче!

Замешкавшись на секунду, она посмотрела на тележку, которая катилась на неё, и побежала. Семён стиснул зубы и рванул следом. Если бы преподаватель физкультуры из училища, поставивший пять лет назад четвёрку за бег с препятствиями, видел, как бежал Семён тогда, то наверняка бы захотел исправить оценку в итоговой таблице аттестации. Двадцать пять метров пролетели за три секунды. Тележка догоняла их, вкатываясь в дверь шлюза, которая медленно опускалась, всё сокращая зазор до пола.

Успели. Тележка стала тормозить, и они проскочили внутрь — Дина слева от рельсов, Семён справа. Датчики сработали, дверь застыла в полутора метрах с небольшим до земли.

— Что… что это было, чёрт возьми? — сказала Дина, устало облокотившись о стену.

— Они нас, судрь, хотели истребителем сбить. Специально его выпустили!

— Ха! Ты хоть представляешь, что это — выпустить в рейд истребитель? Строгое согласование со службами остального порта, расписание утверждается, и… Чёрт… Но ведь похоже на то.

— Этот Рихард… он кто? Ты ему доверяешь?

— Местный судья. Майор. И по совместительству начальник полётной группы. Обычная практика. Нет, не может быть. Это какая-то ошибка.

Она по стенке дошла до терминала у закрывающейся двери, не глядя ввела графический пароль. Шлюзовая дверь закрылась.

— Пароли не все сменились, это хорошо. Подключиться к сети портового сервиса, — приказала Дина роботётке.

— Сертификат изменён. Использовать одноразовый секретный код?

— Конечно.

Дина замерла, вращая зрачками перед открывшимся перед глазами голоэкраном. Затем служебная дверь в малом шлюзе у боковой стены открылась.

— Заходи. Будь готов ко всему.

— Предпринимается попытка подключения, — перебила роботётка. — Соединить?

— Да. С трансляцией на Семёна.

— Я прошу прощения! Огромного! — послышался голос Рихарда. — Произошла накладка, мой техник отправил истребитель по одному пути с вами. Вы в порядке?

— В порядке.

— Вам шлюз открыть?

— Уже нет. Ты на рабочем месте? Примешь? Есть серьёзный разговор.

— Да, конечно. Заходи.

Давление в шлюзе выровнялось, открылась дверь в узкий коридор, идущий в простенке между путями.

Они дошли по коридору ещё до одних герметичных дверей, те открылись без ввода пароля. Двери выходили в небольшой зал, служивший ангаром для истребителей охраны. Он оказался пустым, затемнённым.

— Оба в рейде. Что-то новое. Показать карту порта, с трансляцией.

Перед глазами Семёна возникла карта этажей сегмента башни, в которой располагался порт. Они располагались на третьем из четырёх ярусов. Ниже были офисные комнаты, выше — техническое помещение.

— Отключить камеры видеонаблюдения.

— Использовать одноразовый код?

— Да, чёрт тебя побери!

После пары секунд задержки Дина перевела на него взгляд с невидимой точки на голоэкране.

— Получилось. Стой тут, скафандр не снимай. Я пойду поговорить с ними.

— Может, мать, не стоит одной-то идти?

— Я скомандую, когда можно идти. Возможно, текстовым сообщением. Умеешь набирать текст глазами? Или беззвучно?

— Приходилось пару раз. Система, делегировать полномочия по сертификатам технику-инспектору Семёну.

— Принято.

Семён кивнул, напряжённо всматриваясь в узкий иллюминатор на стене. Он заметил, как тёмный угловатый корабль, который стоял в военном порту на подлёте, отчалил от порта и медленно отплыл от Орска. Сверкающая паутина сияния окутала крейсер и затянула внутрь, в сложную для понимания четырёхмерную воронку.

Послышались шаги, и Дина жестом скомандовала: спрячься! Семён шагнул в тень подъёмника.

— Привет! — послышался голос с винтовой лестницы. Семён узнал голос техника, который управлял посадкой. — Тебя проводить?

— Ага, — ответила Дина и, судя по звукам, скрылась на лестнице.

Семён выждал пару минут, затем вышел из тени, прошёлся по рельсам. По углам ангара были разложены короба с боеприпасами, стояли странные механизмы, лежали инструменты для ремонта. Он тихо шёл вдоль стены, как вдруг увидел, как в полумраке включилась фара и загудели приводы у одного из коптеров, стоящих в углу.

Рефлекс сработал хорошо. Прыгнул влево, за высокую чёрную коробку с эмблемой Ордена.

Коптер, зажужав, поднялся с пола.

— Контроль над объектом! — шепнул он роботётке. — Подключиться!

— Попытка неудачна. Сертификат неверен.

— Что там? — послышался приглушённый голос Дины.

— Коптер! Судрь, летит! Опасаюсь, как бы не!…

Три выстрела чиркнули по пластику коробки на уровне лица Семёна. Стреляли не огнестрелом, а иглами. Вспомнился коптер-парализатор в тавдинском лесу. Семён вжался в угол, схватил коробку за бок, притянул на себя, используя, как щит. Нащупал пластиковый ствол, висевший на поясе скафандра.

— Рихард! Рада тебя видеть, — сказал голос Дины в ухе. — Объясни, что ты тут делаешь. И что за случай с истребителем.

— А ты разве одна?… — голос местного судьи был едва различим.

Небольшой аппарат тем временем сместился влево. Два выстрела прошлись по стене в промежутке, в котором только что находилось плечо Семёна.

— Что в помещении инспекции делают пехотинцы Игната Ионеску? — голос Дины прозвучал даже испуганно.

— Присядь. Выпей чаю, — голос Рихарда, напротив, прозвучал спокойно, уверенно. — Сейчас мы дождёмся одного гостя, и всё вам расскажем.

Семён выглянул и тут же спрятался обратно. Скафандр хоть и был лёгким, астероидным, но всё равно сковывал движения. Коптер висел всего в полутора метрах от него. Стрела парализатора чиркнула по щитку шлема, вторая попала в горловину. Пробила бронированную ткань, но прошла мимо шеи, лишь коснувшись загривка. Семён выстрелил, попал в левый винт. Коптер резко накренился, начав заваливаться вниз, но продолжил стрелять. Семён нырнул в укрытие.

— Вы совершаете преступление, — послышался голос Дины. — Участие офицеров Инспекции в военном мятеже. За всю многовековую историю это случалось не больше десяти раз. Раздел четыре, параграф Протокола номер…

— Не могла бы ты отложить свой мультиствол? Так нам обоим будет спокойнее.

Семён злился от того, что не может увидеть, что там происходит. Забыв про осторожность, он выпрыгнул из-за коробки, одновременно дважды выстрелив по коптеру.

— Хорошо, я отложу мультиствол. А вы мне расскажите, зачем оставили меня живой.

— Сертификаты. И сотрудничество. Всё очень просто. Но давайте дождёмся нашего гостя.

Коптер завалился на бок и стих. Но это был не конец.

На лестнице послышался грохот армейских сапог. Семён снова спрятался за укрытие.

— Выходи, где ты там? — голос был твёрдый, с незнакомым акцентом.

Всё случилось быстро. Семён вышел. Пехотинец стоял на выходе с лестницы. В его левой руке был пульт с голографическим экраном. В правой — пистолет-автомат. Он направил ствол на Семёна и сказал:

— Прости, прика… — и прозвучавший откуда-то сбоку выстрел отбросил его к стене.

Из двери бокового помещения выглянула девушка в сером комбезе. Следом за ней показался бугай-модификант с имплантированным в предплечье мультистволом. Семён, ошарашенный произошедшим, не сразу вспомнил, что видел его в отделе безопасности, где его допрашивали.

— Тс-с… — показала жестом девушка.

Семён посмотрел на неё — худенькую, маленькую, похожую на фоне воина-модификанта на мультяшного персонажа. Тот стоял смирно, не выражая ни капли эмоций на лице. Решив, что своих спасителей не стоит бояться, Семён тихо, медленно дошёл до их угла.

— Ну, скоро они там? — подала голос Дина. — Может, так расскажешь, что тянуть?

Голос Рихарда ответил:

— Подожди, скоро. Как добралась? Чем занималась?… — дальше часть разговора Семён не расслышал, потому что его перебила девушка-незнакомка.

— Они… убьют вас… И меня… — голос девушки дрожал. — Мы мятежники, а вы…

— Ты кто?

— Техник. Один истребитель улетел по заданию Рихарда, один бежал в Правобережный. Остальные уже присягнули, а я пошла к погранцам, это мой парень, он…

— Я из Инспекции. Недавно тут работаю. Орден другой, а какой — сказать не могу. Ну, что, родные, каюк вам, это вы верно заметили. Если не поможете.

— Да, да… меня Нина зовут. Его — Генни. Тише, они нас увидят…

— Моя начальница тут камеры отключила. Идёмте вниз.

— Опасно, они всё равно увидят.

— Угу, — подал голос Генни. — Я не пойду туда, их много.

Семён присел на коробку, расстегнул скафандр. Задумался. На миг даже возникла злая мысль бросить всё, выйти в открытый космос, сесть на упряжку и помчаться куда-нибудь далеко, в сторону каких-нибудь торговых судов. Но нельзя. Нельзя бросить Дину. Нельзя бросить двоих спасителей. Нельзя бросить выполнение задание, и нельзя предать родную «Тавду». Внезапно перед глазами возникло текстовое сообщение от Дины, набранное при помощи зрачков.

«Я вижу, ты жив. Вниз, на 1-й, к лифту, тихо. Там должно быть чисто, смотри».

На миг Семён задумался, откуда она увидела его спасителей, но сразу же понял. На миг перед его глазами возник вид из камеры шлема Дины. Вероятно, такая же камера была и у него в скафандре. Она повела головой, и Семён насчитал семь или восемь человек. Двух или трёх пехотинцев, двух парней в форме Инспекции, двух мужчин средних лет в гражданских костюмах и одну девушку в дорогом платье.

— Ну же, что делать? — чуть не плакала Нина. — Мы в ловушке, да? У меня нет скафандра, мы не сможем пройти снаружи, и…

— Есть ещё выходы отсюда?

— На четвёртом этаже пожарная лестница, но там тоже наверняка перекрыто.

— Сейчас что-нибудь придумаем, спокойнее, гражданка. Эй, тётка, назови решение.

— Рекомендуется снять скафандр, — ответила система. — Рекомендуется включение маскировки комбинезона и запуск зонда.

Снимать скафандр с одной стороны, запрещал приказ Дины, с другой — в нём становилось слишком жарко и не вполне уютно. И герметичность после попадания стрелы всё равно была нарушена. Открыл шлем, жадно вдохнул свежий воздух. Пока раздевался, слышал продолжение диалога:

— Сними уже скафандр, неудобно же. Мы же сказали, убивать не будем.

— Я не могу, Рихард. Я под ним голая, — сказала Дина.

— Не верю! — усмехнулся Рихард, на заднем фоне слышались смешки.

— Я выполняла задание! И пользовалась телепортатором. Там необходимо было снимать комбинезон. Где мой коллега⁈ — в голосе прозвучал почти неподдельный страх.

— Ну, он… Я не думаю, что он был нужен, прости.

Семён тем временем сам избавился от скафандра. Из браслета на руке комбинезона вылетел блестящий белый шарик и помчался вниз по лестнице. Вспомнил, как управлял подобным шариком Викентий — движения руками дополнялись управлением системы, и разобраться не составило труда. Включился вид с камеры. Пролетел мимо второго этажа — бронированные двери на этаж были закрыты. В окне, в небольшом коридоре виднелась спина одного из пехотинцев, и Семён понял, что Дина там. Пошёл дальше. Винтовая лестница выводила на первый из четырёх этажей, где была большая дверь с бронированным стеклом, за которой, у больших лифтовых дверей, на роскошном диване, видимо, предназначенном для приёма, сидел ещё один пехотинец.

— На первом этаже один. Но за бронированной, судрь, дверью. Генни, разберёшься?

— Чувак, я бы с радостью, — развёл руками здоровяк. — Меня заметят раньше. Я шумный и медленный. И маскировочной голограммы не предназначено. Давай вроде как ты. Ты же вроде как спецназовец.

Спецназовец, черт побери, подумалось Семёну.

— Включить режим маскировки, тётка.

— Режим активирован. Образ — солдат-пехотинец. Запас системы маскировки — пятнадцать минут.

Семён посмотрел на себя — поверх плаща-комбеза на нём теперь отображалась голограмма солдатской униформы Бессарабии. Пистолет в руке стал длиннее, превратившись в полупрозрачный автомат. На ногах и на плече голограмма изредка мелькала, словно перегорающая старинная лампа. Семён набрал воздуха побольше, перешагнул труп пехотинца и пошёл по лестнице.

На втором этаже замедлился, наклонил голову вперёд, пошёл неторопливо. Боковым зрением заметил — солдат, стоявший к нему спиной, на миг обернулся, коротко кивнул и повернулся обратно.

Дошёл до последней двери, ведущей в холл на первом этаже.

— Вы знаете, я согласна, — сказала вдруг Дина. — Согласна, чёрт возьми, на все ваши условия. Я давно знала о мятеже, но сомневалась, стоит ли участвовать. Наверное, это правильно. Наверное, кластер должен быть свободным от Короля и Инспекции.

— Правда? — в голосе Рихарда, прозвучавшего теперь с двух сторон — из наушников и со стороны лестницы, прозвучало недоверие.

Семён остановился перед дверями. Неужели она поддалась? Неужели некому осталось верить? Он один?

— Рекомендуется использование гранаты-парализатора. — сказала система.

Солдат, стоявший за полупрозрачной дверью, поднялся и сделал шаг вперёд. Семён стиснул рукоять пистолета, взялся за ручку двери, и приготовился стрелять.

Не успел. Двери лифта открылись, и из них вышел Игнат Ионеску в сопровождении двоих солдат. Дежуривший пехотинец тут же поменял позу, вытянулся по стойке смирно. Семён сделал самое естественное, что можно было сделать в этой ситуации. Он попросту учтиво открыл дверь, пропуская высокого гостя вперёд и наполовину спрятавшись за дверью.

Полковник зашагал вверх по лестнице. Семён закрыл дверь перед зазевавшимся солдатом и пошёл следом. Сердце, казалось, готово выскочить из груди.

— О, вот и наши гости, — сказал Рихард. — Добрый день, коллега.

— Всем привет! — голос полковника прозвучал неожиданно бодро, хоть и с каким-то неприятным металлическим привкусом. Он встал в коридорчике, заслонившись от Семёна двумя солдатами. Включилась камера, транслирующая проекцию от Дины. — Вы почему держите даму в скафандре? Хорошо досмотрели?

— Да, господин Ионеску, — сказал солдат. — Пушку забрали.

— Я готова с вами сотрудничать, — повторила Дина. — Что вас интересует?

— Телепорт. Мы знаем, что у вас есть система секретных телепортов. И база. Нужны пароли, сертификаты доступа. Как нам добраться до неё? Что она из себя представляет?

— А зачем вам? Для орды? Кто они такие, эти мексиканцы?

Ионеску коротко хохотнул.

— Вы пока мне ничего не рассказали. Я не могу поделиться своей информацией, не будучи уверен. Если не поделитесь — придётся подключиться к вашим мозгам.

— Дайте переодеться нормально! — с незнакомым капризным тоном в голосе сказала Дина. — И я всё покажу.

— Пусть отойдёт вот за эту перегородку, — сказал Ионеску. — Что мы, звери какие-то. А ты, Инесса, присматривай за ней.

Всё было как во сне. Страшном знакомом сне, который Семён видел совсем недавно. На мини-экране, транслирующем сигнал с камеры Дины, возникли красные отметки на всех присутствующих вокруг, кроме девушки в платье. Семён на миг посмотрел вниз, где остался последний солдат.

Затем она зашла за угол помещения, за перегородку, где стояло два терминала. Камера качнулась и завалилась куда-то в сторону. Стоявший рядом пехотинец, оказавшийся, по-видимому, Инессой, пробормотал вдруг.

— Что это у неё?…

Семён дёрнулся было вперёд, но замер, вспомнив про солдата внизу.

— Граната! — махнул он рукой, и из браслета вылетел шарик, улетевший вниз.

Внизу раздался взрыв. Семёну по ботинкам чиркнуло осколками стекла и пластика. Он рванул вперёд, поливая всё на своём пути.

В следующий миг два мини-дрона, дремавшие на плечах под скафандром Дины, взлетели в воздух. Семён понял, что произойдёт в следующий миг и, наклонившись, буквально скатился дальше вниз по лестнице. Очереди из двух портативных огнестрелов лёгкими щелчками разлетелись по офису, отозвавшись десятком взрывов разрывных пуль.

Крики, хрипы и короткие очереди разорвали тишину.

— В соответствии с пунктом три параграфа шестьдесят шесть раздела четыре, при участии сотрудников и офицеров Инспекции в мятеже, а также в соответствии с пунктом шесть при угрозе сотрудника тайных орденов, позволяется безотлагательное исполнение смертного приговора, — шумно дыша, проговорила Дина. — Приговор приведён в исполнение.

Непонятно, кому она это сказала — вшитому регистратору, Семёну или кому-то ещё. Она подошла к трупу Ионеску. Вместо человеческой крови на полу лежали разломанные куски пластика и системных плат.

— Киборг. Голограмма. Игнат Ионеску жив. Надо уходить.

Но нервы оказались не железными и у стальной леди-инспектора. Она скользнула в коридор и обхватила шею Семёна. Он почувствовал, как Дину сотрясают беззвучные рыдания.

— Жив. Жив, техник. Мы живы.

В ответ он не смог выдавить ни слова. Их прервал визг из угла офиса, переходящий не то в безумный смех, не то в рыдание. Девушка в платье — единственная, оставшаяся в живых, забилась в угол и еле слышно дрожала. Дина отвернулась от Семёна, протёрла переносицу, вытащила секретаршу из-под стола и сказала:

— Теперь ты раздевайся. Мне понравилось твоё платье, оно мне может понадобиться. Ты под домашним арестом, суд с тобой разберётся после окончания операции.

Голую секретаршу завернули в штору, проверили найденным сканером на предмет жучков и имплантатов — всё было чисто. Заперли в помещении склада на первом этаже, поставив на двери таймер на пять часов. Наспех собрали оружие у солдат, затем поднялись наверх. Нина сидела на коленях у Генни, который нежно, почти по-отцовски обнимал её и гладил по спине, успокаивая. Увидев вошедших, она вытерла слёзы и подошла ближе.

— Я готова к своему приговору.

— У нас есть несколько минут, — сказала Дина. — А твой поступок будет оценен. Как и ваш, солдат. Ваше командование, пограничники, знают о случившимся?

— Понятия не имею, — пожал плечами Генни. — Знает Григореску, наверное. Но указаний, чтобы препятствовать или содействовать — не поступало. Если бы не она — я бы на это всё не подписался.

Дина устало поморщилась, кивнула.

— Следов участия в преступлении не вижу, задержания не требуется. Теперь — к терминалу.

Они поднялись наверх, где был пульт управления пусками, где до того сидел убитый техник. Кремниевый диск скопировался и попал в сеть порта.

— В ближайшие минуты десяток судов отправится к соседним звёздам. Будем надеяться, они донесут информацию быстрее, чем мы думали. Теперь нам надо попасть на «Тавду». Генни, у вас есть доступ к каталогу порта?

— Он и у вас должен быть — свободная информация, — прогремел модификант.

Дина хлопнула себя ладонью по лбу — забыла, задумалась, устала. Ввела пароль. И здесь всех ждал новый сюрприз. «Тавды» в портах на Орске Левобережном не значилось. Хотя по всем рассчётам должна была быть.

— Варианты? — спросила Дина. — Какие могут быть варианты? У меня уже не работает голова.

— Задерживатся, — предположил Генни.

— Нет, я помню, что не выбивались мы из графика, — сказал Семён. — На Тюмени, помню, в срок должны были выплывать.

— Такие крупные корабли редко уходят и приходят с задержками. — кивнула Дина. — Если только какая-то поломка?

— Её уже захватили, — предположила Нина.

— Возможно. Но не думаю, что они могут сделать это в подпространстве. То есть она уже всплыла?

— Знаете, чего? — предположил Семён. — Я помню, что как-то раз возникли какие-то неполадки с гипототемами в рейсе. И ребята говорили, что тогда её увели к соседней звезде.

— У рейсовых грузовиков размерностью больше восьмой на участках в середине пути всегда планируется резервный маршрут. На случай, если надо рано всплывать, — кивнула Дина.

— Что тут рядом есть?

— В случае с Орском это практически всегда — Орск Правобережный, который в Уральском Союзе, у нашей проксимы. Надеюсь, там Орден Правопорядка не сошёл с ума и не присягнул на верность какому-нибудь безумному генералу. Но их тоже мало. И погранцев мало. Только как добраться туда? Мой катер наверняка арестован, и границу легально не пройти. Рейсовый транспорт досматривают, в гражданский порт через зону безопасности не пройдёшь.

— Тремя уровнями ниже — штраф-стоянка для арестованных судов, — сказал Генни. — Я помню, что…

— Да! — перебила его Нина. — Вчера вечером мы накрыли банду контрабандистов, перегонявших краденую яхту в Бессарабию, или вообще куда-то во Внешнюю Монголию. Точнее, арестовать удалось только яхту, преступники капсулу аварийную отстегнули и пропали. Яхта «Академик Гамаюнов», вторая размерность, гелиображник в комплекте. Гелиображника по правилам нельзя выкладывать из садка… и нельзя ставить на общую штраф-стоянку. А утром… Рихард объявил, что это последняя задача на Инспекцию, которую мы выполнили. Я как раз подумала, что будет с мотыльком, если нам придётся куда-то уходить?

— Туда сложно попасть сейчас? — спросила Дина.

Генни почесал небритый квадратный подбородок.

— Попробуем. В порту разброд и шатание, и наши, и этого Ионеску, и из Альянса десяток офицеров…

— Из Альянса⁈ — почти хором спросили Дина с Семёном.

— Ну да, я думал, вы в курсе. Прилетел тут один дальний рейс, год добирались. В общем, сейчас я вас к яхте проведу. Но надо бы вам переодеться.

Следующие восемь часов Егоров запомнил отрывками, сумбурно, как во сне.

Алекс торопился, он объяснил Егорову принцип действия кротовника лишь в двух словах. Слишком мало было времени на восстановление. Слишком уставшим был разум Леонида, чтобы не растеряться в сверкающем тоннеле, когда очередная копия его тела медленно растворялась в соках четырёхмерного гриба.

Первый раз он попал, прямо скажем, не туда. Позже, вспоминая случившееся, он списывал произошедшую ошибку не то на ошибку собсвтенных воспоминаний, не то на малый период между циклами восстановления гриба.

Его подхватили за руки и вытащили наверх два рослых темнокожих парня. Из одежды на них были лишь набедренные повязки, вырезанные из какой-то пластиковой ткани. Было жарко и душно, пахло десятком оттенков пыльцы, дымом костров и каким-то металлическим привкусом.

Сначала парни двигались неестественно быстро, словно в ускоренном воспроизведении. Адреналин впрыснулся в кровь. Одному из парней Егоров попытался съездить по носу, но он окпазался проворнее. Кулак ударил пустоту. Второй в этот момент врезал ему по челюсти, ударил по ногам. Несмотрян на «боевой режим», Егоров почувствовал себя медлительным, словно он находился под какими-то веществами. Ему скрутили руки, завязали за спиной и быстро, почти бегом поволокли по узкой тропе. Они болтали на каком-то хитром наречии — быстром и звонком, как роботы. Ветви хлестали по лицу, и Егоров заметил, как всё быстрее и быстрее начинает стучать его сердце, как яснее становится речь пленителей и как медленнее бьют по телу лианы и сучки.

Принтоны-ускорители, вспомнил Егоров. Тот же самый эффект, что он испытывал на себе во время учёбной практики в академии много лет назад. На планетах-плантациях время течёт в шесть-восемь раз быстрее, потому что модифицированный космический планктон, заполнивший атмосферу, проникает во все живые клетки и ускоряет химические реакции в них, ускоряет реакции нервной системы. Это удобно — деревья растут быстрее, быстрее восстанавливается искусственная почва и ландшафт. Минусом является побочный эффект — организм случайно попавших на плантацию человеческих особей тоже стареет в семь раз быстрее…

Егоров попытался что-то сказать, но отключился.

Следующий фрагмент, отложившийся в памяти — он сидит на грубом деревянном стуле, связанный по рукам. Вокруг него десяток воинов под низким потолком хижины из листьев. Сбоку — гигантский саблезубый зверь с пятнистой мордой, мирно дремлющий рядом на привязи. Напротив него — небольшого роста белокожий паренёк, в нелепых очках и ярком комбезе техника.

Егоров вспомнил, что видел такие на «Тавде» и других подобных судах УСП. Вот только пара браслетов и мерцающая голограмма на груди выдавали в нём кого-то большего, чем просто случайного парня. А дополняла образ парня, восседавшего на бамбуковом троне, возвышающаяся на голове корона из перьев.

— Ты кто? Откуда? — немного испуганно спросил незнакомец.

— Суздаль… Пермь… Тюмень. Ишим. Сейчас вот Орск. А вообще, мне надо на корабль, называется «Тавда». Ты из Инспекции? Меня, насколько я помню, завербовали.

Парень встал с трона, взял кинжал у одного из воинов.

— Виктор… Витёк. Я с «Тавды» тоже. Меня, ушатай меня Китай, тоже завербовали. Месяц назад. Гриб этот свежевыросший, листочки зелёные-зелёные такие. Звезды знают сколько времени прошло на самом деле. Связь не работает. Ускорители, или как их там, всё глушат. Вон, погляди, дикари какие — то ли разбились на корабле, то ли специально забросили сюда. Говорят, четыре века уже племя здесь живёт. Языка не понимают уже. А если посчитать, лет пятьдесят всего назад. Меня тут избрали вождём, верят, что я им дары с неба принесу и спасу от катастроф. А я ничего не могу.

— А чего обратно в телепорт не прыгнул?

Ужас прочитался в глазах молодого вождя.

— Страшно! А вдруг ещё хуже место будет? Нет уж, пусть за мной прилетят. Или состарюсь здесь.

— И я что, первый? Кто-то был до меня?

— Была одна девушка. Тоже сразу отправил, но пока никаких новостей. Я примерно координаты места вычислил, тут в гарнитуре программка была. Скажи этим, наверху, а? А то племя предсказывает пришествие какого-то страшного божества, я так понял, это лазерный резак со сворой востроскруч, увезут меня невесь куда.

Выражение лица у вождя в этот момент было потешным — пытался выглядеть грозным перед своими телохранителями, но страх всё равно давал о себе знать. Егоров улыбнулся:

— Ну, я не планировал здесь задерживаться, не переживай.

— Клёво! Сейчас мы накормим тебя и принесём в жертву, ты, это самое, не против?

— Валяйте, — устало сказал Егоров. — Мне не привыкать.

Снова нырок в четвёртое измерение, снова провалы в памяти. Окончательно в себя Егоров пришёл только в тесной душевой, в незнакомом крохотном бункере в лесу.

— Обработка от последствий принтонного заражения завершена, — сказал приятный женский голос.

Он накинул на себя армейское бельё с эмблемами незнакомого Ордена и вышел в соседнее помещение, оказавшееся кухней. Сидевший за столом седой мужчина в защитном комбинезоне разливал по кружкам золотистый, ароматнейший чай.

— Ну, как ты, нормально? — спросил незнакомец и обернулся.

Егоров увидел лицо, расчерченное защитной сеткой. Лицо это, хоть и слегка отталкивающее, показалось пугающе знакомым.

— Угу. Где я хоть, по адресу оказался?

— По адресу. Садись. Меня Роман зовут. Инженер-схимник. Сразу скажу, что я проверил твои данные, которые были на карточке в комбинезоне, и, похоже, я твой отец.

Прозвучала фраза совершенно буднично — такое впечатление было, что инспектор говорит это собеседникам за каждым чаептием.

— Вот как? Ну, замечательно. Сейчас должна заиграть драматичная музыка, а ты…

— Нет, руку отрубать, как в классических театральных постановках, совсем не обязательно, — усмехнулся инспектор. — Я серьёзно. По правде сказать, я и раньше наблюдал за тобой. Слышал, что ты появился на корабле. Сомневался — ты или не ты, может, однофамилец, сочетание распространённое. Но это мой помощник тебя спасла от похитителей в посёлке. Вчера пришло сообщение — мафиозная секта, занимавшаяся контрабандой древнеших произведений искусства в Альянс через Бессарабию и Орду. В Альянсе некоторые повёрнуты на этом… Яхту-то хоть не угнали в итоге?

— Угнали. Погоди… То есть, ты говоришь, что… Ты же умер, батя?

— Ты не знаешь, как вербуют в тайные ордена, — на каменном прежде лице, наконец, отразилась светлая печаль. — Берут молодых парней в госпиталях при смерти. Или даже свежепомерших, из ячейки морга, вкалывают секретных принтонов, и если меньше десяти минут прошло, то труп оживает. Только вот ничего не помнит, заново ходить учится. Я всю информацию о своём прошлом получил только двадцать лет назад, когда залез в базу данных департамента по вербовке. Ты как раз в академии учился, я твою аттестацию из-за угла подглядывал. Пытался заговорить, помнишь, тогда, во время рейда? Когда решил поэтом стать, подумал — совсем, что ли, свихнулся. И с матерью твоей хотел увидеться, но… В общем, из-за неё тогда я провалил одно задание, меня понизили в чине, и вот, я уже десять с лишним лет слежу за грибами-телепортами.

Егоров привстал, пожал сухую, жилистую руку, с трудом, но улыбнулся.

— Знаешь, я так устал после всего, что произошло, и я так долго переболел тем, что у меня нет отца, что мне даже не хватит сейчас сил выразить сочувствие. Но я рад, правда. Рад, что ты жив и не спился, как некоторые. Извини, если не оправдал надежд.

— Нет, ну правда, какая к чёрту поэзия⁈ — изобразил праведный гнев Роман, затем поменялся в лице. — Я уж молчу про эти твои вечные разводы и скитания. Ладно, это потом, перейдём к заданию. Мы сейчас в Орске Правобережном. В одном из туннелизаторов захворало три конька, решили скорректирвать курс и всплыть раньше. В Правобережном. Отплытие через полтора часа. Мне отлучаться от гриба нельзя. Как и говорить о его местонахождении. Тебя я на время операции назначаю вторым техником-помощником. Предварительный разговор с Артемьевым уже был, но я тебя к нему отправлю как человека надёжного. Сейчас за тобой придёт младший инспектор Пелагея, она получит все инструкции. Допивай чай, выходи и садись на моего робота, так будет быстрее.

Запах смешанного леса после душных джунглей показался Егорову родным и чудесным. Он почувствовал облегчение и небольшое, сиюминутное счастье — именно этого места, этого момента душе поэта не хватало с первых дней нахождения на «Тавде». Возможно, уже были готовы родиться новые строки, но долго наслаждаться прохладой и лесными шорохами не дали. Робот, дежуривший у выхода из бункера, трансформировался в шагохода и понёс его через кусты безумным галопом.

Дверь за обрывом, через который вёл шаткий мостик, была открыта. На балконе стояли Константиновский и сутулая, коренастая пожилая женщина в чёрной накидке и неприметном пальто. Он вспомнил её — именно она спасла его на трамвайной остановке, когда на него напали. Времени на шумные приветствия и благодарности не было.

— Идём скорей, нас ждут.

В зале для конференций собралось не так много человек, как могла предполагать ситуация — Артемьев, пять высших офицеров и пара матросов, суперкарго, его заместитель, главный инженер и три его подчинённых.

— Леонид Егоров, думаю, вы о нём уже слышали, — представил вошедшего Артемьев. — Поскольку ты теперь, как я понимаю, представитель Инспекции, то приношу извинения за инцидент с выдворением. А вот куда ты дел моего кота — разберёмся, когда выживем. К делу. В свете полученной от агентов Инспекции информации объявляю своё первое решение. «Тавда» сходит с маршрута и идёт по направлению на N6726. Это кратчайший путь до базы Инспекции, минуя Тюмень.

— К голубому гиганту, обратно в УСП⁈ — вскочил с места Аристарх. — С маршрута⁈ Вы представляете, какие убытки понесёт компания? Вы представляете, вообще, капитан, что вы сделаете со своей карьерой?

— Второе решение. Местная Инспекция отдаёт нам в сопровождение два истребителя, решение об отправлении корвета «Кожемяка» пока находится в стадии…

Аристарх подошёл к трибуне, прошипел сквозь зубы:

— Капитан. Вы не ответили сотруднику службы безопасности компании. Вы понимаете, какую ошибку совершаете?

— В стадии решения. Третье решение, — даже не взглянув в сторону подчинённого, вещал капитан. — Арестовать Аристарха Кузовенко и шесть сотрудников его отдела до выяснения обстоятельств преступной деятельности. По данным Инспекции, вы входили в сеть по скупке и краже произведений искусства и охотились за собственностью Леонида.

Подошедшие матросы взяли заместителя под руки. Сам суперкарго, тучный пожилой старик, настороженно спросил:

— У меня-то к вам нет никаких претензий, капитан? И что делать с грузом?

— Четвёртое решение. Мы выходим из-под управления компании «Братья Галактионовы инкорпорейтед», расторгаем контракт на поставку и объявляем о создании автономной Тавдинской республики в рамках Уральского Союза Планет. Компенсация за груз и срыв фрахта будет выплачена позже. Леонида назначаем руководителем ополчения на случай отражения возможного абордажа. Манёвр до звезды будет длиться четверо суток, за это время поручаю ему провести сборы, инструктаж и дежурство техников. В помощь по организации призвать от десяти офицеров из головного отсека.

По залу прокатились вздохи, кто-то закричал «ура!». Леонид вздохнул и добавил:

— Необходимо организовать выдачу оружия всем здоровым мужчинам от восемнадцати до пятидести среднелет, немедленно. О манёвре нужно сообщить только через сеть отправления судов, никаких космокуропаток.

Капитан с пониманием кивнул и продолжил:

— Службам нейтринного мониторинга контролировать…

Егоров вышел из зала. Старуха вышла вслед за ним. Спросила неожиданно низким контральто:

— Ну, готов, сынок? Пойдёшь свой дефлюцинат смотреть?

— Не говори так про них. Мы с ними покажем, чего достойны.

Нырок — всплытие. Нырок — снова всплытие во мгле. И так с периодом в пару часов. Семён понимал, что опытный хозяин мотылька смог бы увеличить длину манёвра, но удерживать контроль никак не получалось. То, что Дине удалось взломать код разработчика, а ему первым удалось заговорить со зверем, иначе, как подвигом назвать было нельзя. От гелиображника исходило особое жжение, неприятное, диссонирующее, и все команды он принимал неохотно, словно его заставляют насильно. Яркая звёздочка вдали, казалось, не приблизится никогда.

— Мы доплывём, — сказала Дина. — Обязательно доплывём.

Комбинезон они смогли пронести мимо охраны в пакете, но платье, снятое с секретарши, так и осталось на ней после того, как они удрали от погони, с трудом уговорив чужого им мотылька погрузиться.

Они опоздали на этот раз. «Тавда» ушла в подпространство за пару часов до того, как яхта всплыла на правом берегу Орской двойной звезды.

Орден Правопорядка подтвердил, что получил информацию и переправил её зашифрованным файлом через куропатку. Один из двух истребителей, стартовавших с соседнего мятежного Орска, оказался здесь.

Орск Правобережный как поселение представлял собой лишь совокупность трёх станций на орбите горячей газовой планеты Орск-2Б. Которая, в свою очередь, вращалась на близкой орбите вокруг коричневого карлика. Купольников и многомиллионых районов здесь не было, как не было и большого штата сотрудников тайных орденов.

Как и на Орске Левобережном, здесь дежурил лишь флот пограничных катеров и истребителей, патрулирующих систему вокруг звезды, а из крупных судов дежурил только корвет Ордена Миссионеров. Местное отделение Ордена здесь было более крупным, но, как и по ту сторону границы, страдало от отсутствия нормального управления.

Всего на орбите они пробыли меньше двух часов. Садиться не стали, побоявшись, что не смогут заново заставить гелиображника расправить крылья. Дождались, пока истребитель, отправляющийся на задание, сбросит в шлюз контейнер с дефлюцинатом, водой и пищей, и отправились заканчивать дело.

— Мы доплывём, — повторила в десятый раз Дина. — Обязательно доплывём.

Они плыли, на короткие промежутки сменяя дежурство у вожжей гелиображника. Яхта плыла в подпространстве, а они — в невесомости. Он — двадцатилетний техник-гопник, и она — тридцатилетняя элитная спецназовка. В короткие моменты всплытия успевали общаться, рассказывать друг другу истории из жизни, чтобы снять нервное напряжение и не сойти с ума. Дина сначала предпочитала слушать, потом, когда истории Семёна кончилась, рассказывала про Новый Иерусалим, где родилась, и о планете Ростов, где прошло детство дочери военного. Рассказывала про академию, курьёзы из молодости, упомянула про первую и, скорее всего, единственную любовь и, как это обычно бывает, резко сменила тему.

Истребитель, пошедший в сторону базы тем же курсом, что и они, ушёл далеко в отрыв на вторые сутки. Еда начала заканчиваться. На третьи сутки Дина разбудила Семёна, показала на нейтринный детектор.

— Хвост.

Три точки, три судна, идущие клином где-то там, в глубине в подпространстве. Нейтринный детектор то отключался, то снова показывал их, но уже всё ближе и ближе.

— При следующем всплытии они догонят нас. Надень скафандр, техник, на случай, если нас собьют, то хотя бы опознают. Только прежде…

Дина набросилась на него. Никогда прежде Семён не занимался этим в невесомости. Это оказалось скорее неудобно, чем экзотично, но выхода после стольких суток напряжения не было у обоих.

Три точки после того прошли мимо по курсу — видимо, шли они на другой глубине.

А потом было всплытие у голубого гиганта.

Небо, раскрашенное туманностями, дополняла россыпь огней в паре астрономических единиц. Мотылёк, не слушаясь никого, нырнул и всплыл ещё ближе.

Огни оказались роем гелиображников местной дикой породы, другого вида, чем мотылёк, сидевший в садке, но не менее юрких и пёстрых. Их паруса расцвечивались всеми цветами радуги, сливались в безумном трепыхании, исчезали во вспышках погружения.

— Весна, — почему-то испуганно сказала Дина. — У нашего приятеля весна взыграла. Сезон размножения. Он не слушается.

— Посмотри лучше туда, — сказал Семён в другую часть экрана.

Прямо между яхтой и роем, всего в каком-то десятке километров, разворачивалось сражение.

Три чёрных дредноута неправильной вытянутой формы стояли треугольником около большого каплевидного облака, в котором Семён узнал родной корабль. Облако, опоясанное орбитами вылетевших из него истребителей, плевалось устаревшими ионными пушками, кусало бока пришельцев масс-снарядами и попросту тянуло время. Тратило драгоценные часы и минуты, чтобы гипототемы успели поменяться и отдохнуть в своих реакторах перед очередным погружением.

Корабли молчали. Они просто стояли вокруг судна, как насильники вокруг жертвы, загнанной в угол, следовали за любым её манёвром.

Два собственных малых истребителя заняли оборону под брюхом, два других вышли по дуге, чтобы атаковать противника. Выпущенные торпеды рванули в паре метров от чёрной брони на корме. Издалека не было видно, серьёзны ли повреждения, или нет. Один из истребителей потерял управление и беспомощно стал барахтаться в воздухе.

— Востроскруча… Они что-то делают с востроскручами.

Мотылёк тем временем расправил парус и понёс их вперёд, мимо сражения, напрямую к своим двоюродным собратьям. Его радостное чириканье передавалось через ментальную связь и отзывалось эйфорией, каким-то безумным, беспричинным счастьем в душе.

Как зачарованные они продолжали следить за сражением, которое становилось всё ближе и ближе.

Пока дредноуты выпустили первую торпеду. Яркая вспышка озарила днище «Тавды», обнажая его от защитного облака. Ещё один истребитель отбросило на сотни метров в сторону. Мотыльки на заднем фоне, испугавшись вспышки, стали распределяться в многокилометровое кольцо.

— Ядерная? — очнулся Семён. — Ядерная торпеда? Они там что, совсем?…

— Маломощная. Защиты теперь нет на несколько минут. Только бы востроскручи вытянули. Не спугнулись. Что делать будем, техник? Он несёт нас прямо на них!

— Он хочет стать свободным, мне кажется. Безумный парень.

От бока «Тавды» отцепилось несколько чёрных точек — это были челноки, вооружённые пулёмётами. Обстреливая бока дредноутов, они смело лезли к месту, где только что случился взрыв. Последний козырь, последняя надежда оборняющегося корабля.

Яркая вспышка сзади известила о прибытии новых гостей. Это был корвет Инспекции, прибывший с опозданием из Правобережного Орска. Сотня ракет, выпущенных из аппаратов, направилась в сторону дредноутов. Долетело меньше трети, но этого хватило, чтобы один из кораблей медленно, неповоротливо отвернулся от «Тавды» и стал уходить прямо в сторону, в которую летел «Академик Гамаюнов». Двое остальных начали менять строй, сближаясь с грузовиком и заходя ему под пузо.

— Отпускай! — вдруг заорала Дина. — Ключ, дёргай за ключ!

Семён откинул крышку. Ввёл пароль, который за последние дни уже выучил наизусть. И повернул большой красный ключ.

Клетка, сдерживающая трудолюбивого мотылька последние несколько лет, с лёгкой вспышкой раскрылась. Яхту дёрнуло, развернуло, впечатав Семёна с Диной в спинки кресел, и затем парус, нёсший их до этого, расправился до конца и ударил по обшивке, отбросив яхту далеко назад.

Вращение длилось долго, пока не догадались включить крохотные аварийные движки.

Защитный купол вокруг «Тавды» почти полностью истощился. Сквозь прорехи в защите дредноуты выплюнули десяток чёрных точек. Десантные шлюпки, понял Семён. А затем, зависнув в сотнях метров за кормой, потянули к корме абордажные лестницы.

Лазеры поливали их перекрёстным огнём, но тщетно — утраченные сегменты тут же восстанавливались вновь. От лестниц и от дредноутом в стороны начал расти чёрный тонкий кокон из тонких нитей, готовый сомкнуться вокруг «Тавды».

— Это не наши технологии, — сказала Дина. — Принтонный синтез в открытом космосе… Это… чьи-то чужие технологии. Если им удастся, то…

— То они погрузятся вместе с ней? Да?…

Дина не ответила. Корвет зашёл на второй круг и выпустил ещё одну партию ракет. Дредноуты-пауки на миг отвлеклись от постройки кокона и ответили тем же. Корвет ушёл в сторону, от одна из бомб догнала его, рванув близко от кормы.

Созвездие новых вспышек озарило экран по обе стороны от яхты. Сначала слева, и буквально через минут — справа. Семён выругался — слева возникли всё те чёрные квадратные крейсера, которые он уже видел в порту Орска.

— Ионеску…

Образовав пятигранник, они встали кольцом вокруг кокона, который строили пришельцы. Семён не понял — то ли они защищали строительство, то ли словно наблюдали за исходом битвы, как стервятники, слетевшиеся на пир. Откуда-то с края обозримого пространства летела новая группа кораблей малых размерностей — не то своих, не то вражеских. Это уже битва не за «Тавду», понял Семён. Это битва за приграничную звёздную систему. За коридор из Бессарабии в сердце Союза.

Абордажная лестница тем временем коснулась бока его родного корабля.

— Смотри, справа! — сказала Дина.

В километре от яхты неторопливо, закрывая четверть обзора, плыл исполинский тяжёлый крейсер «Варяг» Суздальской Империи.

— Ура! Подмога! — крикнул Семён.

— Рано радуешься, — сказала Дина. — Эти не станут считаться со средствами. Если ситуация будет безвыходной, они могут…

— Что могут? — резко повернулся Семён.

Дина явно не хотела говорить это. После небольшой паузы она произнесла:

— Они могут… ударить нейтринным аннигилятором по всем сражающимся. Чтобы спасти технологии. Пока этого ни разу не было. Но я знаю это судно. Оно может. И Инспекция одобрит это решение.

— И что же делать⁈ Там мои родные! Моя семья!

— Я знаю, Семён. Наименьшее зло. Мне очень жаль.

Семён на миг закрыл глаза и словно увидел, что происходит там, внутри. Не то космические мотыльки, кружащиеся вокруг, стали для него случайными трансляторами, то ли стресс, то ли иная, неведомая и неизученная сила запустила в нём эту способность.

Сотни людей в трясущемся от взрывов корабле заняли оборону в технических отсеках.

Вот Вован, его друг, лежит на изготовке, всматриваясь в направлении прилепившихся ко дну и к бокам челноков. Вот Егоров, стоящий рядом с винтовкой, у колонны, машет рукой, что-то беззвучно орёт. Отец, Ефим Скморохов. Мулат Степан Витальевич с грозным шестиствольником, другие коллеги. Дядя Серёжа, прикрываясь своим мотоциклом, в шлеме со связкой подвезённых гранат. Китаец Син Хун Пин с каким-то архаичным самострелом. Матросы охраны по периметру. Кто-то в скафандрах, кто-то без, надеясь лишь на удачу и на прочность переборок. Приходит команда с корректировкой, и все срываются с места, бегут к возможной точке абордажа. Бегут, падая из-за проблем с гравитацией и поднимаясь вновь. Навстречу им откуда-то вырываются одиночные фигуры — одни — высокие, в странной мерцающей форме, с непропорционально большими конечностями, со зловещими пушками наперевес, другие мелкие, быстрые, с холодным оружием. Немногие из нападавших достигают линии обороны, но бойцы по обе стороны падают, сражённые выстрелами и взмахами клинков. Уже неясно, сон это, вымышленные образы, пришедшие откуда-то из фильмов и добавленные к картинке сознанием, и лица родных и знакомых стали неразличимы, смешались в одну кучу.

Семён с хриплым вскриком открыл глаза, отстегнул ремень. Открыл заслонку, прижался к обжигающе-яркому иллюминатору.

— Стой! Вернись в кресло! Это опасно!

Семён не слушал её. Задраил шлем скафандра, отплыл в дальний конец корабля.

— Закрой шлем. Я сейчас, судрь, аварийный шлюз открою. Я поплыву туда, в крейсер.

— Вернись на место! Это приказ! Я не могу встать, чтобы остановить тебя!

— Сиди. Я спасу их.

Он швырял вещи Леонида, мусорные пакеты, какие-то строительные материалы, лежавшие там годами, коробки с просроченной едой, пока, наконец, не отодрал последний кусок обшивки, скрывавший от взгляда аварийный шлюз. Из-под обшивки вылез и медленно поплыл по пространству корабля квадрат не то холста, не то картона. Старый, с пожелтевшими и облупившимся краями, замазанный с одной стороны потрескавшейся чёрной краской и подписанный в углу размашистой подписью «Малевич».

А в следующий миг все приборы погасли.

— Что это? — в зловещей тишине спросила Дина.

Семён подплыл к лучу света, бьющего из просмотрового окна.

Позади потемневшего и погасшего суздальского крейсера виднелось вытянутое студенистое тело исполинской космической сущности. Его размеры невозможно было угадать и описать словами, но выглядело оно как новая планета странной формы, возникшая вдруг на орбите голубого гиганта. На самом деле, всё так и было — в длину тело пришельца достигало сотню тысяч километров. А ещё дальше, на десяток астрономических единиц простиралось его поле, гасящее и выключающее всё, что создано с целью убивать себе подобных. Всё, что можно было выключить, погасло.

Дина отстегнулась от кресла, подплыла к окну.

— Кит. Галактокит. Китик. Галактический. Хороший, — сказала она, чуть не плача. — Спасибо, что ты пришёл.

Потом они, как и все люди на ближайших орбитах, уснули. А мотыльки кружили в сладострастном весеннем танце, не обращая на оборвавшееся сражение двуногих никакого внимания.

Хотите ещё историй из мира «Космофауны»?

Закончена публикация романа «Космофауна. Контрабанда»

про доблестный экипаж контрабандистов гипотраулера «Молотов»!

https://author.today/reader/50007

https://author.today/work/50007

(Персонажи новые, так что можно читать отдельно от первой части)

UPD: Началась публикация третьего романа серии — «Космофауна. Галстук Вождя».

https://author.today/work/123368

Стих М. Лилейко. Далее остальные без комментариев — авторские.

Песня коллектива «Голуби и безумные Кашевары»

Евгений В. Харитонов