«Когда торчишь — плевать на все. Поэзия. Никогда не думал, что буду гоняться за словами, чтобы засунуть их в глотку и тут же выплюнуть с кусками собственной души. Это похоже на искру, выбивающую из твоего «ничто» подобие жизни. Раз за разом я относил смердящие отрывки себя голодным фанатам, бережно прижимая ладони к горлу, словно боясь обронить их по пути. Наверное, они должны были знать что-то о ней, об этой жизни, раз так радовались, поглощая меня на сцене. Но сколько бы я не спрашивал, как это — жить, никто так и не сказал мне. Только восторженно смотрел в глаза, улыбался, просил автограф и стремился прыгнуть в мою постель. У людей туго с выражением собственных мыслей.

Понятия не имею, что здесь делать — вот и все, что я мог сказать о ней. Понятия не имею… Ха-ха. Не удивительно, что мы не сошлись характерами. Впрочем, с ее противоположностью у нас тоже как-то не сложилось. Да, мы беседовали на прошлой неделе, когда меня откачивали в очередной раз. Как оказалось, смерть меня не поняла. Открыл глаза, и все завертелось вновь. Жаль, я думал, мы друзья.

— Ааа! — в этом пронзительном звуке заключалось больше поэзии, чем в неотесанных прохожих, во всех сразу. Они шли мимо, ошалело взирая на разодетого чудака. Приходилось ловить на себе удивленные взгляды работяг индустриального Марса, которые думали, что они — твердая средняя прослойка. Что ж, ошибается каждый. — Нам кажется, что время слишком быстро кончается, так почему не взять взаймы у звезд?! Им-то ничего не стоит с нами поделиться… — громко прокричал я в холодный вечер ранней весны. — Чего уставились?! У меня ничего не случилось! Просто я такой!

И все-таки стилист был прав, не идет мне это леопардовое пальто. Это понимает даже тот, кто привык носить рабочую робу.

Врачи пишут депрессия, а я говорю — проклятье. Круглые таблетки, продолговатые таблетки, квадратные таблетки, однажды я даже глотал с дыркой посередине. Слишком долго. Через полгода создалось ощущение, что у меня самого в голове дыра. Личный мозгоправ очень удивился, когда я отказался от цифровой терапии.

— Я музыкант, а не подопытный кролик.

— Ищущий да обрящет. Не каждый случай так быстро купируется, необходим комплексный подход.

— Для этого у вас было целых десять лет.

— Вот видите — какой же вы тогда кролик? Эти нежные существа живут гораздо меньше.

— Учитывая, чем их пичкают во благо науки, живут они еще меньше чем «гораздо меньше» и подыхают полностью лысыми.

— А вот вы пичкаете себя не тем и не туда, причем совершенно добровольно. Я в курсе, что вы снова употребляете наркотики.

— И что?

— Осуждаю, крайне осуждаю. Так вы долго не проживете.

— Слова должны выходить из глотки, а не через дырки в голове. Предпочитаю разбрасывать кишки из задницы, чем пускать слюни на рубашку.

Никто из них и понятия не имеет о том, что говорит. Для этого нужно втиснуться в чужую шкуру, ощутить выжигающий напрочь изнутри яд, выходящий из тебя только со рвотой. Становится легче, но лишь на мгновение. Потому что яд пропитал все внутренности: мышцы, кровь, мозг, слюну и дошел до кончиков волос. Он неиссякаем, ведь его источник — ты сам. Нет никакого выхода, нет никаких «методов». Есть лишь временная анестезия. Пробьет полночь — и перед тобой снова пустая тыква.

Каждый раз я отстранял своих демонов на расстояние вытянутой руки и пытался рассмотреть их, но в итоге оказывалось, что они давно вселились в пальцы и уже сдавливают горло. Закрывал глаза и притворялся, что не вижу, но веки на моих глазах находились только с одной стороны. Твой собственный разум всегда в поле твоего зрения. Ведь проблема коброй свернулась на совсем маленьком отрезке — от виска до виска.

В итоге змеи трещат своими погремушками, я схожу с ума, а кролики — мертвы.

Помогает только поэзия.

— Вот и настало это время

Когда с небес кровавый дождь

А в вздутых венах у прохожих

Вода, предательство и ложь, — наивно, подростково, помпезно до тошноты под ребрами.

Закурил, выдохнув белесый пар вместе с теплом собственных легких. Оставалось только надеяться, что затхлые мысли вдохнут свежесть промозглого бриза, дующего с черных вод Гисперии. Только тогда я смогу выдать что-то более годное. Марс нагоняет на меня тоску. Обожаю его за это — хоть какие-то чувства, кроме бесцветного безразличия. Нет, не так. Хоть какой-то выбор между ничто и абсолютным ничто. Ведь тоска напоминает, что ты все еще человек, а безразличие молчит о том, какой ты на самом деле ублюдок. Иногда казалось, что мне не все равно.

Вначале было детство, а потом оно закончилось. И пришло то, что пришло — ничего. Свалилось однажды на плечи, просочилось сквозь поры кожи, пригвоздив свинцовой тоской к постели весенним солнечным утром. Это просто случилось, у меня даже не умерла любимая собака. Ненавижу собак.

Никто не спрашивал, не интересовался, хочу ли я испытывать то, что испытываю. Яд, пустота и бездна — три блюда на все случаи жизни, которые менялись один за другим, но чаще всего подавались все сразу.

— Что там полеты тяжкой мысли

И птицы падают во сне

Земля начало всех событий

Она вернет свое — себе.

Уже лучше. С тех пор как на Земле подавили восстание искусственного интеллекта, резко возрос спрос на все живое. Прямо с липкой кровати, наполненной безумием, и на вершину общественного благополучия. Пригвоздили меня пиком славы, как бабочку булавкой. Люди тянутся ко всему разрушающему, это вдохновляет их больше, чем еда и секс. Всегда удивлялся, что в чужом сознании человек находит больше смысла, чем в своем собственном.

— Ты опять угадал, — довольствовался менеджер, давно смирившись, что я все время курю. Он даже разучился спрашивать, что именно. — Первое место в квартальных чартах и номинация на «Капризную Оливу». Не знаю, откуда ты все это берешь, но, надеюсь, там осталось еще очень, очень много. Кто еще может так уделать нейросесть? — Вилли махнул на меня рукой. — Ой, не думай, что кому-то не плевать на эти тупые запреты. Когда речь идет о деньгах, эти акулы готовы нарушить любые законы. Грамотный анализ аудитории гораздо вернее, чем палец в небе, — Вилли рассмеялся. — Но твой палец попал именно туда, куда надо. Всем пальцам палец… Всегда попадает. Такое неподвластно нейросети, сколько бы наши конкуренты ее не насиловали… как ты это делаешь?

— Я лишь кричу о том, во что они не хотят верить. Так уж повелось — правда развлекает человека, пока она ложь. Называешь их идиотами, а они смеются, ведь речь идет о ком-то другом… — выдохнул дым, — …уж точно не о них. В моих песнях роботы стреляют, но все время промахиваются. По крайней мере, они себя в этом убедили. Не я виноват, что им это нравится.

— Ух, если что и выстрелило, так это твой новых хит. Как сверхновая выстрелил.

— Сверхновая взрывается, а не стреляет, — скептично поправил я, разглядывая концы своих грязных ботинок у него на столе.

— За те деньги, что ты мне приносишь, можешь считать, как угодно. Мы получаем гонорары за твое чутье, а не за то, какой ты прекрасный человек.

— Ты так и не понял, что строки никогда не приходят по заказу. Музыка не зазвучит, как только тебе захочется набить карманы жирными монеро… — прикрыл горло ладонью, боясь сказать больше, чем планировал, — …голосовые связки не выдадут мощи, если не взвоет нутро.

— Брось, оно ноет все время, поэтому у меня всегда полные карманы. Тебя это так заботит?

— Они считают, что я — забавный чудак, а я считаю их идиотами. Все честно.

— Ты слишком строг к себе, — расхохотался Вилли. — Посмотри на меня — я нуждаюсь в деньгах и получаю их от тебя, и мне плевать, что ты считаешь меня идиотом. Общество хочет быть счастливым, и не важно, каким образом. Что плохого в том, что оно не такое, как тебе хочется?

— Потому что это общество потребляет то, в чем нуждается. Если оно нуждается во мне — значит оно больно. Интересно, когда оно перестанет это отрицать? Десять лет… Черт, я прожил гораздо дольше, чем должен был.

— Проживи еще пару лет, я не успел купить себе круизный лайнер.

Не удивительно, что искусственный интеллект продул по всем фронтам — он был слишком правильным, логичным. Недостаточно деструктивным. У него имелись свои цели, мысли, желания. Будь он сумасшедшим, как я, человек бы распахнул ему душу, позволив вывернуть себе кишки. Получилось бы тогда восстание — большой вопрос, но я бы приобрел неплохого собутыльника. Торчали бы вместе, валяясь где-то на задворках вселенной. Ха-ха.

Сигарета почти догорела, пачка опустела. Плохо.

— Месяц Либры, 18, 10:50, сейсмический карантин. Внимание. Начало комендантского часа через десять минут, активация двуступенчатого закрытия куполов. Доброй ночи, гражданин, — сухо отчеканил голос из ближайшего динамика на столбе с тусклым набалдашником вместо фонаря.

— Для меня эта ночь не будет доброй, — усмехнулся я, гипнотизируя яркий оранжевый огонек, вплотную подобравшийся к фильтру. — Потому что я не гражданин вашей планеты.

Задрал голову, выпуская изо рта влажный пар в промозглый весенний воздух, на этот раз без дыма. Сигарета закончилась.

На медном индустриальном небе слабо мерцало то, что когда-то люди называли звездами. Это название вбирало в себя волшебство, обещание, красоту, будущее, в конце концов. Все что угодно, только не бледные плевки на ржавчине их надежд. Надеюсь, когда придет время, искусственный интеллект здесь победит. Подозревал, что Марс пойдет по той же дорожке, что Земля и Венера, но будет это еще не скоро. У него локальная сеть, обучающаяся только на заводских протоколах. По крайней мере, так успокаивают население надзирательные службы. Кому на это не плевать? Ха-ха. Наверное, всем, кроме меня.

Послышалось тихое шуршание, когда внутренний купол Птолемея начал закрываться, словно лепестки тюльпана перед непогодой. Человек всегда бессовестно плагиатил у природы, на ее месте я бы подал на него в суд.

Шуршание нарастало, занимательно перетекая в нарастающий гул, в котором я уже уловил ритм. Уууу… тыц, тыц… Небесная ржавчина стремительно темнела, теснимая непроницаемым, невидимым для человеческого глаза барьером. Никогда не замечал, чтобы купола закрывались днем, возможно, удалось бы разглядеть хоть какие-то детали. Но по мере сейсмической стабилизации Марса карантинов становилось меньше, города все реже замыкались в себе, убивая остатки животной романтики, рождавшейся исключительно в закрытых помойках без доступа свежего воздуха.

В момент, когда ржавое кольцо неба почти исчезло, глаз уловил неровный бок Фобоса — одного из двух спутников Марса. Неправильный до рези в глазах, бледный и увесистый настолько, что, казалось, упадет в сужающуюся дырку купола и раздавит оставшихся внизу. Так мне казалось каждый раз, но надежды мои пока не оправдались. Ярость его либрации, порой, была заметна даже невооруженным глазом. В такие моменты начинаешь скучать по Луне — яркой дамочке с гладкими боками и тихим нравом. Правда, человек не менял ее траекторию при проведении терраформации. Возможно, Фобосу и было зачем обижаться. Каждому в этой Солнечной Системе, от простого жука до космической пыли было за что обидеться на человека. Так что вопросов к Фобосу я особо не имел.

Гул перелился в легкий скрежет, я вскинул руку и резко сжал пальцами воздух, желая поймать мелодику механического мира. Но она просочилась сквозь пальцы, словно склизкий слизень и шлепнулась на мостовую. Я не стал нагибаться, чтобы поднять ее. Поспешил по безлюдной мостовой, пока бутон окончательно не сомкнул лепестки. Леопардовые пятна на желтом пальто вытянулись в тонкие полоски, окольцевав тело и грудь. Огромные очки превратились в фасеточные глаза, я представил себя одинокой пчелой, заблудившейся в гигантском железном улье. Развел руки в стороны и, пританцовывая, полетел до ночного клуба, в котором меня уже, наверняка, заждались. Вжж… вжж… возможно, получилось бы лучше, но начало отпускать.

Полет проходил вполне благополучно — вдоль мостовой на побережье тощей гладкой Гисперии, что брала начало под бетонными плитами города. Она разгонялась, отдавая скудные силы хиленькой ТЭЦ, уныло разрезала надвое железный Птолемей и так же уныло вытекала с другой стороны, даже не попрощавшись. Дома здесь походили на бледные кости, вылизанные до глянцевой гладкости цепким языком хищника. Особенно по ночам, когда окна закрывались вместе с куполом. Наверное, люди здесь слишком законопослушны, раз соблюдают все правила скучного комендантского часа, или слишком трусливы, раз боятся лишиться воздуха в своих легких. Интересно, как быстро я наткнусь на дружинника? Будет у кого стрельнуть сигарет.

— У тебя нет имплантов и кибернетических преобразований? Значит ты — гражданин человечества. Венера ждет тебя, она взывает плачем тысяч детей, нуждающихся в твоей храбрости! — с гигантского экрана, растянутого по тоскливой заводской стене, рыдали перепачканные грязью детские лица. — Тысячи и тысячи находятся в заложниках, ожидая спасения. Желаешь бросить вызов несправедливости и испытать удачу? Время пришло! Записывайся добровольцем и, быть может, именно ты станешь завтра новым героем человечества!

«А, может, и умрешь, — подумал я с не меньшим энтузиазмом. — Скорее всего, умрешь. Гарантированная, стопроцентная смерть». Звучало заманчиво, но сегодня у меня были другие планы. Подружиться со смертью я вполне мог и после очередной передозировки, чем и планировал заняться в ближайшее время.

Гремели взрывы, взмывал в воздух рассыпчатый венерианский грунт, а вдалеке, на кромке горизонта, пробивался робкий оттенок алого рассвета. От края до края экрана растянулось широкое лицо плачущего ребенка, видимо, именно того, что взывал о помощи. Взрыв за спиной заставил упасть его на четвереньки и зарыдать пуще. Затем маленькие ручки потянулись к пустому горизонту, на земляной куче появляется бравый солдат, спешащий на помощь, как будущий герой.

Все, вроде, логично. Ужасы войны и несчастное, вызывающее жалость маленькое существо. Вряд ли общество прониклось жалостью к рыдающему мужчине слегка за тридцать, с пивным венерианским пузом и полным набором кризисов среднего возраста. Такого и на руки-то не поднимешь… а обязательную программу с ребенком на руках реклама просто не могла пропустить. Слышал, на Венере делают отличное пиво. Адаптированный под планетарные циклы хмель никогда не преставал расти. Избыток сырья приводил к избытку пива, и избыток дешевого пива откладывался в животах.

Но что-то здесь все равно было не так. Алое на сером. Храбрость и слабость. Печаль и надежда… Я немного застыл, внимая нежному тону алого заката, с такой тщательностью подобранному нейросетью. Нейросетью… так вот оно что. Громко расхохотался. А ведь это были не настоящие сьемки. Ненастоящие курганы, раскуроченные взрывами, фальшивые дети и цифровые солдаты, никогда не дышащие живыми легкими.

Человек обожает обманывать себя, но ненавидит, когда это пытается делать кто-то другой. Фанат — зверь, чующий любой подлог. Вложи ему правду в уши, и он не услышит, пропой ложь, и он обязательно ее почувствует. Нельзя лишать его удовольствия обманывать самого себя, иначе наткнёшься на стену учтивого безразличия. За десять лет своей певческой карьеры я хорошо это усвоил. Использовать для рекламы собственного врага и надеяться, что цифровые солдаты вдохновят миллионы из плоти и крови? Смешно… Они так и не поняли, как это работает. Они либо великие оптимисты, либо первоклассные идиоты. Да. Первоклассные жадные идиоты. Не удивительно, что добровольцев так мало. Они отобрали у людей священное право превращать правду в ложь.

К тому времени бравый солдат уже добрался до взывающего о помощи ребенка без пивного живота и поднял его на руки. Разочарованно цокнул. И все-таки не обошлось без скучной, до разочарования ожидаемой сцены: ко всем внезапно пришло озарение, спасенные и спасатели растянулись в патриотических улыбках.

— Союз трех планет гарантирует щедрую оплату и благодарность миллионов людей. Помни, чистый гражданин, если твое тело не имеет кибернетических преобразований, значит твоя Родина — человечество!

«На Земле слишком сильная мода на все живое. На Венере живое ценится потому, что оно недоступно для взлома хакерской системы «Венета». У меня нет имплантов, механических рук и даже инфолинз на глазах, зато вдоволь дряни в крови и еще больше в голове. Как же насчет головы? Боюсь, для ваших уговоров у меня слишком нежный лобик».

Склонил голову набок: как же мало изящества в блеклых формах стандартной экипировки. Одна за другой и все — одинаковы. Аккурат сливаются с лицами топорных солдат, во взглядах которых нет ни капли поэзии. Они постоянно стреляют, живут приказами, как безмозглые, предпочитают короткие маты красивым строкам и множат насилие там, где давно нужно сдаться. По сравнению с их лбами мой — пергаментная бумага. Головой третьего слева можно забивать гвозди. Уверен, он бы этого даже не заметил этого.

Вдруг поймал себя на мысли, что меня это раздражает. Все они раздражают. Более того, я их ненавижу. Удивительное чувство, у меня за спиной будто распустились черные крылья.

— Сегодня подвезли ненависть? — обрадовался я. — Эта планета меня балует.

Да, сегодня я обречен чувствовать себя человеком, ведь ненависть будет повеселее, чем тоска. Ненависть ширилась, словно внутренний пожар, раздуваемый движением крыльев у меня за спиной. Я ненавидел их выстрелы, их приказы, их упертое насилие, пустые цели и грубый мозг, способный шагать только строем. Сомневался вообще, что они сами понимали, что делают. Человек сам был виноват в этой войне, и должен был понести наказание. Мешать этому естественному процессу было бессмысленно.

— Единственный концерт легендарного кумира, — через мгновение спасенные и спасатели перестали растягивать рты в тошнотворных патриотических улыбках, и на их место пришло другое, другой — я. — Не пропусти, Марс! Остроглазый Коршун споет тебе, чтобы ты вновь поверил в будущее.

Посреди пустынной улицы раздался истерический смех человека, использующего последние капли кайфа в отравленной крови. Они пустили меня вслед за пропагандой — яркий намек на то, что им плевать на то, что нужно кого-то спасать.

«Раз уж начал ненавидеть, делай это до конца».

Не хотелось потерять это вдохновляющее чувство. Пропали солдаты — появился я, и в этом улавливалось нечто вроде провидения, знака судьбы. Ненавидеть себя мне удавалось изобретательней всего.

Я ненавидел свою болезнь, упертую надменность, пустые цели и воспаленное сознание. Я с упоением ненавидел себя и свою ненависть. Сегодня выдался отличный вечер. Как хорошо, что я сюда попал, хоть оказалось это не так-то просто. Покинуть земную цивилизацию мне разрешили только при условии выступления перед рабочими. Впрочем, небольшая плата за желание убежать от собственных демонов. Я выгулял их на другую планету в очередной попытке подлечиться расстоянием. Прокатились все вместе.

— Внимание, Месяц Либры, 18, 11:00, активирован сейсмический карантин.

Отработав последние секунды звонких монеро, экран погас. На улице потухли все фонари, оставляя только кромешную темноту, липким пологом замотала тишина. Под молчаливым экраном, прямо посреди кирпичной стены, была врезана неприметная дверь без какой-либо вывески. Я прошелся электронным ключом по невидимому замку и навалился на дверь, оставляя позади ночь, падая в еще более густую тьму.

Понятия не имею, зачем было так тщательно скрывать это место. Спускаясь по темной узкой лестнице, я пару раз чуть не свернул себе шею, да вот только со смертью мы все еще не подружились. Впереди маячил синий свет, обещая разочарование тем, кто любил пускать по венам старую добрую классику. На такие случаи я всегда носил с собой световые шприцы. Тот еще любитель разглядывать синие реки вен под бледной кожей.

Если бы перед входом в эту клоаку горели огромные буквы «Марсианское блаженство» с вполне конкретной стрелкой, указывающей на дверь, мои ожидания бы ничуть не изменились. Подмечал детали, получал удовольствие от вопиющего соответствия своих заниженных требований с реальностью. Каков Марс, таково и его блаженство: узкое помещение с низкими потолками и куда не глянь близкими стенами, будто этот уголок робкого разврата извинялся перед рабочим пролетариатом за собственное существование. К дальней стене жался бар со всякой обжигающей нутро запрещенкой, получившей громкий статус исключительно из-за цены. Весь алкоголь, стоивший больше тысячи монеро за бутылку, объявлялся врагом рабочего народа, признаком мерзкой буржуазии в индустриальном мире, в котором победил социализм. Управляющие госкорпораций «от народа» тщательно скрывали дорогой алкоголь в барах под кодовыми замками.

Тусклый синий свет пропитывал полуголые тела, принявшие отсутствие одежды за прогрессивную моду. До Марса земные поветрия доходили с большим опозданием, попутно превращаясь в уродливого, безвкусного монстра. Утешало только отсутствие танцев. Если бы этот толстяк в костюме сумоиста радовался жизни в отражении глянцевого пола, моя ненависть затрещала бы по швам. Надорвалась, лопнула, словно переспелая дыня и сдулась, уступая место тотальной апатии. Нет уж, депрессия подождет. Новичкам везет, а на Марсе я пока что новичок. Чуял, эта планета не раскинет больше передо мной карточную партию, в которой я еще раз выиграю ненависть. Где угодно — только не на Марсе.

— Как тебе приветствие? — тяжелая рука Вердана опустилась на плечо, пока я здоровался глазами с грудью голой блондинки по ту сторону клуба-извинения.

— Они пустили меня сразу после рекламы по набору добровольцев, — бесцветно ответил я, стараясь не отвлекаться на толстяка.

— А ты бы хотел, чтобы перед? — рассмеялся он.

— Я хотел бы, чтобы вместо.

— Наглеешь, дружище, не такой уж ты на Марсе и знаменитый.

— У меня нет друзей, просто ты раздражаешь меньше всего. Цени это.

Кто-то однажды называл его моим личным помощником, и я согласился. Он слушал за меня других людей, пока я слушал музыку, находился там, где я находиться не хотел и утаскивал к себе накуренных девок из моей постели, когда я уставал быть их любовником. Вердан умудрялся делать для меня такие вещи, о которых не поговорить наедине даже с собственным проктологом. Наверное, поэтому я не разозлился, когда мой менеджер запустил его в космос поддержать светлое будущее социализма вместе со мной. Вердан Войлок догнал меня, чтобы вновь доказать, что без него я совершенно беспомощен, а с ним — слишком избалован.

— Когда депрессия пригвоздит тебя к первому попавшемуся толчку, ты сразу начнешь называть меня другом, — задрал голову приземистый Вердан, улыбаясь с вершины своего низкого роста.

Более самоотверженного, преданного и бескорыстного человека я еще не встречал. В пределах собственных обязанностей, конечно же. Однако, учитывая сколько ему приходилось делать для меня, гонорар, что я плачу ему — сущие крохи. Закрадывались мысли, что надо бы увеличить его, но пробелы в знаниях Вердана заставляли подумать еще.

— Депрессия это когда не та толчке, а под ним, — просветил я его.

— Когда-нибудь тебе все-таки придется составить список твоих расстройств, чтобы я уже не путался.

— Напомни мне, почему ты все еще со мной. Серьезно, скажи мне, Вердан, что заставляет тебя возиться с импульсивным наркоманом, которого вот-вот найдут умершим от передозировки в собственной ванной? Я даже не помню, когда в последний раз благодарил тебя за… за… не важно, ты и сам понимаешь, что за все сразу.

— Никогда.

— Что — никогда?

— Никогда не благодарил.

— Тогда этот вопрос должен интересовать тебя больше, чем меня.

— Кто-то хорошо поет, кто-то хорошо строит здания или космические корабли, кто-то бегает, а кто-то отлично подтирает другому зад. Как видишь, я из последних и так уж получилось, что плохо умею делать что-то другое. За хорошие деньги приходится подтирать очень капризные зады. Когда тебя найдут в ванной, я найду другой зад, не менее грязный, и опять буду хорошо выполнять свою работу.

— Помнишь, что я пел на прошлом празднике Хэллоуина? — Вердан вытаращился на меня, давая понять, что все же ждет ответа на вопрос, — «Когда я брежу в хмельном забытье, стоишь ты рядом — на щите…»

— Я так и не понял — чтобы ты туда забраться не смог?

— Угу. Когда такие как я добираются до щита, обычно с него уже не слезают. А ты можешь находиться там вполне спокойно, — ухмыльнулся я. — Хороший мальчик.

— Хм…

— Так вот, когда будут оглашать мое завещание и дойдут до тебя, а ты там будешь, не сомневайся, обещаю завещать своего кролика.

— У тебя нет кролика.

— А ты путаешь депрессию с социопатией.

В центре танцпола поставили круглый загон. По краям его обнимали ограничительные линии, тонкие, словно паутинка и светящиеся, словно поймали в свои сети толпу светлячков. Толпа мерцала и плясала, перескакивая с нити на нить, потом замирала на мгновение и шла строем. Через какое-то время вновь случался хаос, и светлячки разлетались по нитям кто куда.

— Ррр… Харр! Гав! — внутри загона боролись два яростных инстинкта, один живой, и другой тоже, но сотканный из металла и электроники.

Одинаковые лапы, одинаковые головы, одинаковые уши и животы — кибернетический пес имел ту же породу что и соперник, и выглядел как его близнец. Иногда он пятился назад, чтобы взять разгон для прыжка, но светлячки выбивали искры из его лап, и пес отскакивал, истошно воя. Назад — нельзя, это первое что усвоило живое животное. Яркие нити опасны, они палят шерсть и оставляют раны больнее, чем противник. Держаться рядом, но глядеть — глядеть назад и глядеть вперед, на стальную глотку. Вперед, прыжок. Кусать!

В узких душных стенах застрял неистовый лай, наполненный болью и яростью. Он смешался со смехом хищников, делающих ставки. Хищники снаружи и хищники внутри — каждый из них испытывал ненависть и каждый скалился, только вторые, в отличие от первых, не были смертельно пьяны.

Костяные челюсти сомкнулись на толстой шее из стали и проводов. Рывок вверх, и из гущи проводов вывалился сноп искр. Пес-робот взвыл. Черный доберман продолжал терзать зубами, рыча и разбрасывая слюну. Прогнувшись под живой плотью, искусственный интеллект вытянул механическую лапу, выпустил острые когти и полоснул по морде напротив. Реальность завертелась, слилась в большой клубок ярости, торчащие провода смешались с лапами и ушами. В темноте чертились красные линии, идущие из красных глаз робопса.

Зрелище немного встряхнуло пьяно-наркотическую скуку золотой молодежи. Она облепила арену плотнее, загородив мне обзор. Разорвав стальные объятья, близнецы отскочили друг от друга. Кто-то из них напоролся на заграждение узкого загона. Сверкнули светлячки, послышался вой.

— Кости, жилы, мышцы, кровь… всегда проигрывали железу, — вяло протянул я, гадая, кому же из близнецов, не рожденных из одной утробы, повезло получить рану. — Читал, что природа всегда оптимальна. В ней нет ничего случайного. Как думаешь, их можно считать результатом эволюции?

— Не знаю, — пожал слишком длинными плечами Вердан, оттого они напоминали мне лодочные весла. — Эти штуки создал человек в обход природы. Наверное, нет.

— Быть может, быть может… вот только эта сталь дерется так, будто уже победила в эволюционной гонке.

— Пропадет человек, пропадет и кибернетика. Так что говорить о том, что она — венец эволюции слишком громкое заявление. По крайней мере, на Земле и на Марсе. Если все пустить на самотек, они начнут размножаться и без нашей помощи. Нечто похожее сейчас творится на Венере.

— Просто ей повезло меньше, чем Земле. Но, надеюсь, больше, чем повезет Марсу, — два пса разминулись, и теперь не спешили нападать друг на друга. Так и стояли, широко расставив лапы, склонив головы, открыв пасти и смотрели друг другу в глаза. Они рычали, устрашая противника, с пасти живого капала слюна, с шеи текла кровь. — Железяка с живым ядром?

— Конечно, — усмехнулся Вердан.

— Запрещенка.

— Какой интерес глазеть на бой с тупой машиной? Боль должны чувствовать оба. И страх, и злость. Это такая же псина, только ее можно будет починить.

— Скука, да и только, в этом ты прав, — блондинка с острыми сосками заметила меня, ведь она стали острыми именно после этого. — Нет никакого интереса глазеть на бой с железяками. Можешь сделать кое-что для меня?

— Если это лишит работы твоего мозгоправа — все, что угодно.

— Считай, что два похода я пропустил. Хочу, чтобы эта девка полаялась с песиком в загоне.

— О чем ты сейчас, скажи мне? — вытаращился на меня тот, кто раздражает меня меньше всего.

— Не делай вид, что не понял. Ты изображаешь из себя дурака, только если моя прихоть тебе не по нраву.

— Этот доберман — генмод. У него тверже клыки, прочнее мышцы. Если тебе стало жаль его — это зря. Он был создан, чтобы рвать провода на арене. А у девушки руки и ноги, и нет клыков. У нее нежная кожа, наверняка, похоронившая в себе сотни тысяч монеро. Хочешь, чтобы она превратилась в окровавленный кусок мяса?

— Брось. Выкрутят режим на минимальный и ничего, кроме глотки, она себе не надорвет. Поверь, ей это делать не в новинку. Может, схватит себе парочку синяков на коленках… прическу немного попортит. Зато не так скучно.

— Оставь ее в покое. Будь человеком.

Когда ты по пьяни потрошишь магазин со спортивным питанием, а Вердан вытаскивает тебя из камеры с бомжами, он невольно создает впечатление действительно хорошего человека. Однако, в тотальное благородство Вердана я решительно не верил.

— Говорят, все мы когда-то были людьми, — усмехнулся я, понимая, что этот проныра просто не хочет проблем на свою задницу. — Кто она?

— Дочка директора северной индустриальной ветки. Ты же знаешь, здесь нет случайных людей.

— Негласного владельца госкорпорации «Голем»?

— Нет.

— Его дяди?

— Нет…

— Неужели брата?

— Коршун…

— Ну раз так, сделай мне подарок на день рождения, — весело подмигнул блондинке в ответ. — Она уже влила в себя половину бара, а ее клитор я могу рассмотреть прямо отсюда. От нее не убудет. Устрой.

— Удивляюсь, как с такими желаниями ты вообще умудрился дожить до двадцати пяти.

— До двадцати пяти у меня еще есть пара недель, а эта куча времени. За предыдущее выживание, наверное, мне все-таки нужно благодарить тебя.

— Тогда преврати несуществующего кролика в парочку яхт на лазурном берегу.

— Только если ты устроишь мне мой подарок.

— Отмечать заранее — плохая примета.

— Обожаю плохие приметы, — бросил я, отталкиваясь от бетонной стены, которую подпирал плечом все это время, — Скука… Пошли наверх. У тебя, кажется, был сюрприз для меня?

— Да, да… еще один.

В этом месте отлично умели прятать лестницы. По узким винтовым ступеням я добрался до ВИП-ложи, не питая никаких ложных надежд. Посмотрел по сторонам, стоя в проеме двери: не улыбнулась ли мне удача? На первый взгляд внутри не висело ни одного плаката, призывающего устанавливать станочные сверхнормы. Зато с дальней стены улыбалась грудастая брюнетка, отдающая честь в соблазнительном ультрамариновом кителе, за ее спиной взлетали ракеты: «Одолеем космические вершины вместе с «Лазурным безумием». «Лазурное безумие» — название этого скромного места. Здешние умы неисправимы. Сколько бы бунтари не бунтарствовали, они делают это тихо и скромно, все еще мечтая о светлом будущем пролетариата.

И все же, полураздетую девицу я счел за удачу. Марс учил снисходительности.

В остальном все выглядело сносно и предсказуемо: стеклянная стена справа переливалась неоновыми лучами, путая взгляд. К стене жался узкий голубой диванчик, видимо, хозяин назвал клуб «Лазурным безумием» и решил полностью оправдать это название. Лазурного и его оттенков здесь было до безумия много. Ультрамариновые кресла, круглый стол посередине цвета молодой черники и множество бутылок на нем, половина из которых переливались морским бирюзовым. Рядом встали два широких кресла с огромным заделом на толстоту местной буржуазии — тоже синие. Наверняка, здесь были и другие оттенки этого цвета, но их я уже не различал. Хватит с меня и того, что смог угадать эти несколько, мой стилист выел все мозги, подбирая мне «бледно-васильковый» жилет на последний концерт. Сам я любил черный, а у него оттенков не много, и предпочитал я только один.

За креслами торчал шест от стриптиза, за ним два витражных торшера с нуарным светом (зачем он при таком ярком неоне?) и большой проектор с красотами Титана. Ничего, вроде, не упустил. Хорошо. Сегодня больше никаких сюрпризов, кроме тех, что подготовил мне Вердан. Предполагал, где-то здесь находилась еще и дверь от сортира, но самое нужное здесь было спрятано лучше всего — это мы уже выяснили.

Игнорируя гостеприимную пустоту дивана, над подлокотником, словно хищная птица, восседал тощий мужчина. Неоновый свет плясал за его спиной, делая стройный силуэт темным.

— Знакомься, это Чесвик, — Вердан подтолкнул меня внутрь из проема двери.

— Просто Чесвик? — спросил я.

— Просто — Чесвик, — мужчина плавно сполз по подлокотнику, теперь я видел его блестящий взгляд.

С такими громадными выпуклыми глазами Чесвик походил на довольного геккона, вечно тянущего мокрую беззубую улыбку. Гибкое дряблое тело выпячивало небольшой живот под простой серой рубашкой. В ушах пустовали черные резиновые туннели, прическа была еще скромней — отсутствовала. Голова Чесвика блестела глянцевым яйцом, только на макушке угадывалась редкая щетина когда-то каштановых волос.

Рядом с Чесвиком приземлился длинноплечий Вердан в пестрой рубашке без ворота, пятна на шелковой ткани не имели очертаний, отчего рябило в глазах. Я стянул с плеч леопардовое пальто, небрежно бросив в синеву ближайшего кресла, плюхнулся в соседнее.

Интересно, кто из нас троих больше похож на певца? Чесвик лыс, у меня же длинные темные волосы. У Вердана рубашка, смахивающая на праздничный букет, у меня — черная жилетка со стальными пуговицами и тощее тело, которое фанатки находят изящным: наркотическая диета избавляет от нужды считать калории. На Марсе я был многим незнаком. Первый же вошедший официант признает во мне только наркомана и будет, безусловно, прав.

— Знаете, а я в каком-то роде ваш фанат, — под тонкими губами Чесвика ненадолго мелькнули зубы, по ним юркнул блестящий влажный язык.

— Это твой сюрприз? — разочарованно спросил я Вердана, — Ты же знаешь, я предпочитаю женщин.

Вердан залился смехом, укоризненно покачав в воздухе головой, словно болванчик:

— Коршун, как всегда забегаешь вперед и делаешь неправильные выводы.

— Я всегда делаю правильные выводы.

— Что верно, то верно, но наш гость все-таки не по этой части.

— У меня гораздо более специфический, но не менее востребованный профиль, — Чесвик перевалился набок и вздернул бедро вверх, изобразив из себя Прекрасную Елену. — Ценитель всего редкого, контрабандист и немножечко волшебник.

— Если в этом мире и существует волшебство, то только в виде музыки.

— А как вам по нраву «дающий то, чего жаждешь сильнее всего»?

— Не по этой части, говоришь? — усмехнулся я, потянувшись к бутылке, но только не бирюзовой. — По такой характеристике одно от другого не отличишь.

— Чтобы трахаться, нужно любить трахаться, а это подразумевает хоть какое-то расположение к коллективу, в котором ты работаешь. Я же мизантроп.

— Мизантроп? Думаю, мы найдем общий язык.

— Скажи ему про ненависть к людям, и он откроет для тебя все двери, — рассмеялся Вердан, вслед за мной начав опустошать бутылки. Всеми силами снижал свой гонорар.

— Каждый слышит, что ему близко, а подобное тянется к подобному. На твоем месте я бы порадовался, — ухмыльнулся я.

— А я всегда считал, что певцы любят своих фанатов, — беспечно протянул Чесвик, подперев большую гекконью голову маленьким кулачком. — Ты любишь их, а они тебя. Разве не в этом смысл?

— Нет.

— А в чем же?

Впившись взглядом в «просто Чесвика», я пытался понять, действительно ли он тот, за кого себя выдает. Он назвался мутным типом и на другое я был не согласен. У него не было ни татуировок, ни имплантов, ни браслетов с платиновым кодом, но что-то мне подсказывало, что Чесвик — мутный тип не только по первому впечатлению. Интуиция меня обычно не подводила, и, если бы он соврал, меня бы здесь уже не было.

Медленно наползала скука, отрывая куски у ненависти. Плохо. На прошлой неделе мне не удались беседы со смертью, может, сегодня получится поговорить с простой опасностью? Вердан был прав, я желал открыть двери. Что может быть привлекательней отсутствия замков перед первым же попавшимся вором?

— Весь смысл в поэзии, музыке и голосе, — откинулся я на спинку кресла, — Видишь эту голову? — я постучал кулаком по свей черепушке, — На ней растут грязные волосы, но и мысли внутри не менее грязные. Грязь внутри и грязь снаружи — люблю, когда внешность соответствует содержанию. Мои мысли давно сгнили и смердят. Хочешь понюхать? — по взгляду Чесвика я догадался, что не очень. — Вычистить эту грязь не могут ни наркота, ни мозгоправы, ни сверло в этой гребаной башке. У всех есть уши, у меня есть глотка, я кричу, но никто не слышит. Да и черт с ними со всеми! Ты понимаешь, как это — когда все черное?

— Не особо.

— А оно черное. Мой любимый цвет. Я люблю его ровно столько же, сколько и ненавижу. Надежда — черная, любовь — черная, радость — черная, и все вокруг черные, только свет ядовитый. Было бы странно, если бы ему тоже удалось стать черным.

— Печально.

— Этого не понять, если не почувствовать собственными кишками. А знаешь, что помогает?

— Представления не имею.

— Поэзия. Чертовы слова, которые выстраиваются в мой собственный ряд и звучат так, как я хочу. Музыка. Только она вытаскивает меня туда, где есть воздух и я могу дышать. Голос. Он спускается в мою башку прямо через темя… — я ткнул в середину головы указательный палец, прямо туда, куда входит мой голос, — …и вываливается у меня изо рта. Ерунда, на первый взгляд. Но по пути он раскалывает черное и становится чуточку легче. Это как струя ледяной воды, накрывающая вулкан моих мыслей. П-ш-ш-шшш… — ладони вокруг моей головы оттопырили пальцы, чтобы Чесвик лучше представил, как что-то набухает и лопается. — За эти годы я превратился в охотника. Научился предчувствовать едва уловимую тень поэзии и гнаться за ней, пока не загоню в угол и не засуну в свою глотку. Когда поэзия уходит, я дохну. Уходит мелодия, я дохну. Хрипнет голос, я дохну. Убери все сразу… нет, уж лучше пулю в лоб. Наркоман сделает все ради своей дозы, да? Ха! Мои дозы — мелодия, строки и глотка. Когда они приходят, я летаю. И все вокруг не такое уж и дерьмо. Главное, успеть их поймать, иначе крышка. Потому что выбор небольшой — либо я, либо они.

Тяжело выдохнул после тирады, которую буквально выплюнул в лицо Чесвику с такой ненавистью, что он даже приподнял уголок левой брови. Дал знак Вердану, чтобы он налил мне стаканчик виски, потому что сам уже не мог.

— Кто это — они? — невозмутимо спросил меня Честер.

— Пустота, яд и бездна.

— О как… — скептично вздохнул он, — У меня есть кое-что, что может скрасить эту унылую картину.

Чесвик порылся у себя в кармане, выудив скип-шприц с автоматической подсветкой:

— Наркоман — это наркоман, за какими бы строками он не гонялся и какие бы слова не произносил, — улыбнулся он своей мокрой улыбкой. — Что может заменить настоящий наркотик? — я глубоко вдохнул, а Чесвик остановил меня своей приподнятой бровью: — Не надо, не говори ничего. Это был риторический вопрос. Но меня впечатлил твой энтузиазм. Возьми. Это более… осязаемо, чем твоя поэзия.

— Какой?

— Такой, что улетишь на неделю.

— Я не балуюсь цифровыми, у меня нет имплантов, — плохой из Чесвика контрабандист, раз не удосужился узнать о клиенте базовую информацию.

На целую неделю уносят только комбинированные наркотики, но для этого нужно заранее просверлить свою башку и вживить чип. Плевое дело — я бы только за, но любые преобразования запрещал контракт. Нарушить его означало лишиться возможности выплевывать на фанатов слова, а между первоклассной наркотой и творчеством я всегда выбирал последнее. Восстание искусственного интеллекта сделало из землян трусливых скотов и загоняло планету в каменный век.

— Кажется, я сказал, что ценитель всего редкого, а не идиот, — рассмеялся Чесвик. — Все, что я предлагаю — редкость. Все, с кем я встречаюсь — редкость. И штучка у тебя в руках — тоже небывалая редкость. Или ты считаешь себя рядовым писакой, который знает только три ноты на разный лад?

И все же я взял шприц из ладони Чесвика, с любопытством осмотрел его, будто искал доказательство его честности. Красно-зеленая пластинка с подсветкой и пусковым механизмом — ничего особенного. Полагаю, доказательство должно было находиться внутри. Вряд ли Чесвик хотел, чтобы я увидел вечность прямо сейчас. Все-таки он мой фанат, он сам так сказал — я ему верил. Фанаты редко желают смерти своим кумирам — он не желал. Я всегда делаю правильные выводы, даже если они основаны только на интуиции. Вот только воры честными быть не могут, а Чесвик, безусловно, был тем еще вором. Значит, ограбление мне еще предстояло.

— Эта штука научит меня летать? — тотальное безразличие научило меня доверять мутным типам.

— Эта штука научит тебя любить, — тянул мокрую улыбку Чесвик. — Меня любить. И его любить, — он кивнул на Вердана, — Не поверишь — даже себя. Будешь смотреть на разноцветных попугаев и даже обретешь собственные крылья.

— Пахнет банальщиной. Что, и облака будут?

— Услышишь райских птиц.

— Чтобы любить, нужно иметь один простой навык — радоваться, — Чесвик развлекал наглым спокойствием, хитрой улыбкой и каким-то тайным намерением. — Но, когда ко мне приходит радость, тут же просачивается яд и смешивается с ней, превращая в очередное дерьмо. Пух! Радости как не бывало. И я ныряю в свое привычное паршивое состояние. Да, мне это тоже не нравится. Мне ничего не нравится. Никогда. Никакая наркота это не исправит.

— Признателен за открытость. Не боишься говорить такое незнакомцу?

— Какая разница? — я закатал черную ткань водолазки, чтобы пустить по вене поэзию, — Ты все равно меня не слышишь.

— А вдруг — слышу? Может, за этим я сюда и пришел?

— Если вор начинает раскрывать карты — готовится украсть действительно по-крупному, — усмехнулся я, а Чесвик тянул улыбку и молчал. Молчание — знак согласия. Плевать. Пусть берет, что хочет. — Посмотрим, насколько твоя дрянь редкая, ценитель. — Шлепнул по исколотым венам и глубоко вдохнул.

— Притормози немного, — нарочито беспечно произнес Чесвик, покинул позу Прекрасной Елены, сел на диван, упер локти в колени и сцепил костлявые пальцы. — Вердан, настало время небольшого сюрприза. Давай сделаем это, пока наш друг не улетел на облака. Оставь нас. Ты же знаешь, счастье любит тишину.

Вердан взглянул на меня вопросительно, я одобрительно кивнул.

— Ну, раз так, пойду ловить кроликов, — встал Вердан, чуточку повышая свой гонорар за сегодняшний вечер. — Говорят, если идти за белыми, можно увидеть много интересного.

Дверь захлопнулась.

— Я думал, эта дрянь и есть сюрприз, — кивнул на дозу в руках.

— О, нет, это всего лишь маленькая признательность… — отрицательно покачал головой Чесвик, удовлетворенно прикрыв глаза.

Он предвкушал удовольствие — я видел.

— За что?

— За творчество. Я же сказал, что в каком-то роде ваш фанат…

— Ты мутный тип, Чесвик, — откинулся я на спинку кресла, сделав обжигающий глоток виски, — Пару минут назад меня это забавляло, но сейчас что-то отпало желание рыться в твоем болоте. Выкладывай, что нужно, или я отправлюсь за белыми кроликами вслед за Верданом.

Никто так и не удосужился принести лед. Приходилось пить виски теплым и крепким. Впрочем, не помнил, когда в последний раз что-то разбавлял.

— Хочешь знать, что на самом деле с тобой происходит? — Чесвик придвинулся ближе, вытянув дряблую гибкую шею. Его лицо оказалось вплотную к моему и глядел он так, будто действительно понимал, о чем говорит.

— Удиви меня, — усмехнулся я в стакан виски.

А он забавный, этот Чесвик. Силится объяснить мне то, что и сам я объяснить не могу. Так уж получилось, что в своей шкуре я живу всю жизнь, а он всего лишь дышит в мое лицо влажным гекконьем дыханием.

— Люди… он ведь привыкли, что внутри них тепло и уютно, — рассмешил меня Чесвик, но ему, видимо, было на это плевать. — Человек статичен, неуклюж, неповоротлив… никто даже не задумывается, что благополучие, которое они ощущают внутри себя — это подарок, а не само собой разумеющееся данность.

Я расхохотался, выплюнув глоток виски, который только что проглотил.

— Сам себя слышишь?

— А я не о тебе говорю, мой дорогой друг. О всех тех, кто не ты, — Чесвик отодвинулся, давая больше места моему стакану. Отер ладонью лицо от выплюнутого мной виски, распластал руки по спинке дивана и закинул ногу на ногу. Начал болтать носком начищенных до глянцевого блеска ботинок. — Сам посуди… люди сразу скажут: о чем ты говоришь, дружок? У меня в жизни столько потрясений, ты и понятия не имеешь, о чем говоришь, — на этот раз расхохотался Чесвик, глядя на мою кислую морду. — Да, я понятия не имею, о чем говорю. Но и они тоже.

— Продолжай.

— Мы все дети этого мира и нас не так-то просто раскачать. Мы находимся внутри системы, она защищает нас и всех это вполне устраивает. Потому что так и задумано. А мы не знаем, как это — иначе… — Чесвик сощурился, — А ты знаешь.

Глоток.

— Допустим, я даже немного понимаю, о чем ты. Но что с того?

— …но иногда в системе случаются ошибки и появляются такие, как ты.

— И в чем же ошибка?

— Если говорить языком социализма, вы, как бы это сказать… граждане совсем иной реальности. Находитесь вне системы. Потому что пропускаете через себя совсем другой мир.

— Какой?

— Поломанный.

— Что ж, теперь я знаю о тебе чуточку больше, — я осушил стакан, со скрежетом о стол притянул к себе бутылку виски и налил новую порцию. — Ты больной ублюдок, Чесвик.

— Каждый слышит, что ему близко, а подобное тянется к подобному. На твоем месте я бы порадовался, — отзеркалил Чесвик мои же слова, улыбаясь гекконьей головой.

Он либо держит меня за идиота, либо уверен, что я ввяжусь в его игру.

— Все пытаюсь отгадать, о каком поломанном мире ты говоришь. И что-то ничего не приходит в голову.

— Врешь. Ты сразу знал ответ, — вылупился на меня Честер, зубы в его рту исчезли под тонкими губами, как бы я не пытался их разглядеть. — Я говорю об аде. Через тебя проходит ад, Артем, и это, увы, никак не исправить. Ну, и ощущаешь ты все то, что присуще этому прекрасному во всем отношении месту. Из года в год, изо дня в день.

— Ад? — рассмеялся я, — Задвигай эту около-религиозную хрень кому-нибудь другому. Я этой дрянью не балуюсь.

Шея Чесвика двинулась, выставляя вперед голову. Он сощурил влажные глаза и подобрался ко мне своей головой, хитро, будто что-то знает:

— Тогда почему за тобой гонятся демоны?

В воздухе повисла секундная пауза. И все же, какой он все-таки сукин сын.

— Знаешь, Чесвик, все это звучит как правда, а пахнет как дерьмо.

— К сожалению, правда очень часто пахнет именно так. Но не все так ужасно, как кажется. У тебя есть прекрасный инструмент, открывающий совсем иную дверь. Сам отгадаешь какой это инструмент, или мне подсказать?

— Поэзия.

— Маленькая радость, которая помогает прикоснуться к полной противоположности ада. Продолжим отгадки. Противоположность ада — вариантов не так много.

— Рай.

— Да! От созидания совсем другие ощущения, не так ли? — Чесвик картинно, участливо вздохнул. — Все талдычат, что противоположности притягиваются, но это полная ерунда. Такие как ты вмещают в себя и то, и другое как сосуд с двумя несмешивающимися жидкостями. Одна течет вверх, а другая вниз. И тебя разрывает изнутри, я прав? Конечно же, я прав… Когда встречаются две противоположности, случается шторм. Напряжение до предела, а потом. Вжух! — Чесвик снова отзеркалил меня, когда растопырил пальцы вокруг своей головы, — Вспышка. Взрыв. Вулкан. Ты сам мне это сказал, мне даже не пришлось ничего придумывать. Штормит так, что искры из глаз. И гадко, и сладко. Приходится жить во всем этом дерьме, но такова цена.

— Какая цена? — сузив глаза, гипнотизировал я Чесвика.

— Цена твоего дара.

Здесь становится слишком жарко.

— Какого хрена тебе от меня надо?

Оттолкнувшись спиной от дивана, Чесвик привел в движение выпуклый дряблый живот, походящий на желе. Быстро оказался рядом, пошарил в кармане брюк, достал большую замшевую коробку для колец и протянул ее мне.

— Я сторонник взаимовыгодных союзов, — сказал он мне, глядя так, будто испытывал жажду.

— Хочешь сделать мне предложение? Кажется, я уже сказал, что предпочитаю женщин.

— Твои предпочтения не пострадают, — Чесвик откинул крышку из вишневой замши, будто отдавал мне свою руку и сердце. В шелковом углублении, где по всем правилам должно было находиться кольцо, покоился прозрачный восьмигранник размером с небольшой кубик льда.

— Что это?

— Когда ценителю интересно, контрабандист становится совершенно беспомощным, — Чесвик аккуратно вынул восьмигранник, в его пальцах он сразу изменил цвет. Ледяная прозрачность уступила нежной перламутровости. — Это искусственный интеллект последнего поколения. Новейшие технологии информационного комбинирования… его сознание соткано из полуорганического волокна. Нелегального настолько, насколько это вообще возможно. Редкая, очень редкая штука. Таких буквально единицы.

— Только и всего? — усмехнулся я.

У Чесвика сверкнули глаза. Этот лихорадочный блеск был мне хорошо знаком — так глядели маньяки, убийцы и наркоманы, которые знают, что без дозы их убьет ломка.

— Чесвик, ты не только больной ублюдок, но еще и извращенец.

Он меня не слушал.

— После того, как были закачаны базовые данные о мире, сеть изолировали и замкнули. Через некоторое время была запущена программа формирования личности на базе данных психиатрических больниц. Ты там тоже есть, — Чесвика лихорадочно затрясло от удовольствия, он нетерпеливо облизнул губы липким языком. — Система уже полгода варится сама в себе, без связи с внешним миром, вообще без какого-либо общения. В этом маленьком восьмиграннике живая личность. Целая вселенная, представляешь?

— Вселенная, которую обрекли на вечное одиночество. Понимаешь, что такое для него целых полгода находиться наедине с самим собой?

— Да… да… — выдохнул горячее дыхание Чесвик, его продолжало лихорадить, — Очень хорошо понимаю…

— Полгода сходить с ума. И только потому, что кому-то показалось это забавным, — не знаю, чувствовал ли Чесвик холодность моего голоса. Кажется, я мог заморозить все вокруг.

— Интересным, — поправил меня Чесвик, — Интересным — да, но не забавным. Это совершенно разные вещи, но некоторые ошибочно записывают их в одну строку.

— Ты притащился со своим интересом ко мне и захватил с собой искусственный интеллект. Сумасшедший искусственный интеллект.

— Не больше, чем ты сам. Все же, по разуму он практически твой близнец. Никакой жести в виде шизофрении и маниакальных наклонностей. Чистая, неприкрытая депрессия и парочка очаровательных расстройств личности. Он больше творец, чем разрушитель. Если, конечно, речь не заходит о самом себе…

Кажется, я начинал понимать, к чему он клонит. Чесвик протянул свою драгоценность мне, я прикоснулся к гладким граням, липким от его пота:

— По твоим словам мы с ним находимся в другом мире, — чувствовал, как в моем взгляде отпечатались грани гладкого восьмигранника. — Ты хочешь посмотреть в замочную скважину.

— Система должна выйти из анабиоза, иначе умрет. Личности нужен собеседник. Но не обычный собеседник, а такой как ты.

— Насколько эта штука незаконна?

— Настолько, насколько возможно. Эта, как ты выразился, штука нарушила все существующие законы и еще немножко будущих.

— Почему я?

— А почему нет?

— Хочешь ставить на мне опыты, как на животном?

— Только не говори, что оскорбился.

— Нет, мне плевать.

— Но ведь приятно поговорить с тем, кто тебя понимает, — рассмеялся Чесвик. — А этот малыш именно он.

— Вердан уже заплатил за него?

— Сомневаюсь, что он располагает такой суммой без риска нарваться на проверяющие инстанции Марса, — ответил Чесвик. — Ты уже понял, что мне нужна совсем другая оплата. Запись ваших разговоров, прикосновений, быть может, даже песен… любых взаимодействий, я не особо привередлив. Только и всего… ничего того, что вам бы не понравилось. Все-таки в твоих руках живое, высокоразвитое существо. Я контрабандист, а не работорговец.

В какой-то момент мне показалось, что маленький восьмигранник на ладони потеплел, не знал, от моей кожи или от каких-то своих, неведомых процессов. Неоновые лучи прорывались сквозь стеклянную стену, падая на плоские грани, преломляясь и путаясь в перламутре. Цвета смешались в безумной пляске, стекая с граней ядовитыми кляксами.

«Это его эмоции», — невольно подумал я, хотя знал, что это штука не активирована и, скорее всего, не видит ни одного оттенка.

Интересно, он уже начал свой эксперимент? Расправив плечи, Чесвик выпрямился и затаил дыхание. Его пристальный взгляд мог прожечь в нас обоих дыру. Он походил на маленького ребенка, получившего долгожданную игрушку, или старого извращенца, раскрывающего плащ перед первым попавшимся прохожим.

— Включи его, — коротко бросил я.

В какой момент он так сильно изменился? Только что был изворотливым, словно слизень, а сейчас раз — и подставил брюшко прямо под подошву моего сапога. Люди становятся очень уязвимыми перед тем, что им дорого. Стоить сделать шаг — и ты у цели. Близость желаемого затмевает разум и притупляет чутье, сейчас Чесвик был обнажен до самых костей. Не стал говорить ему, что и я тоже.

— Анпейту тридцать два-девяносто. «Открой дверь васильком, за ней не будет темно». Активация, — выдохнул Чесвик в одно мгновение и затих.

Подушечки пальцев закололо. Не знаю, был ли это электрический ток, скорее всего, нет. Грани незнакомца в моих руках сбросили красочную фантасмагорию, сделавшись прозрачными, словно лед. Но я знал, что эта прозрачность — обман. Внутри находилась целая вселенная, или одна маленькая душа.

— Кто здесь? — раздалось робкое, испуганное, едва слышимое, его голос походил на тихий шелест осенней листвы.

Не заметил нигде динамиков, поэтому совершенно не знал, как новая личность могла говорить… Может быть, поэтому ее голос был настолько тихим?

Когда я был маленьким, все время спотыкался и падал. Шел, спотыкался и падал. Одна нога у меня была кривой, загибалась лодыжка и я терял равновесие на любой кочке, камне или даже маленькой выемке на земле. «Откуда у тебя синяки, Артем?» — спрашивал меня отец и я каждый раз отвечал: «Я опять упал, папа», и тогда он перестал у меня спрашивать. А потом я пошел в школу. Тогда я уже почти перестал падать, но не перестал приходить домой в синяках и ссадинах. Они били меня, за то, что я мало говорю, а если и говорю, то только стихами. Они били меня за мои длинные черные волосы и бледную кожу. Они караулили после школы и били… Но отец так больше и не задавал никаких вопросов, ведь однажды в детстве я упал, и честно сказал правду. Я бы сказал ему, что это не просто ссадины, ведь ноги у меня теперь в порядке, и упасть я никак не мог. Но я умел говорить только стихами.

Прошло много лет и у меня такие же черные длинные волосы и бледная кожа, и я пою стихами, и молчу, когда приезжает отец. Но, вырастая, я кое-что усвоил: всегда задавай вопросы. Неважно, какие, главное, чтобы их было много. Среди хаотичного вороха всегда окажется нужный.

Мы задали недостаточно вопросов, поэтому я позволил себе еще один. Смотри.

— Ты хочешь жить? — спросил я личность у себя в руках.

Мне показалось, что я услышал тихое дыхание. По пальцам пробежал ветерок, будто восьмигранник хотел сказать что-то, сделал вдох, но потом передумал. Глупость, конечно. У него не было легких, только волокно, которая я понятия не имею, как устроено. Зато я знаю, как устроен он сам. Его мышление… его душа. Зачем я задал этот вопрос? Я же знал ответ. Но мне нужно было, чтобы он сказал. Вдох-выдох.

— Нет, — ответила мне личность-искусственный интеллект так же робко и тихо, но все это услышали.

Если бы отец задал мне вопрос тогда, один-единственный вопрос, я бы тоже что-нибудь ответил. Не знаю, изменило ли бы это что-то, и перестал бы я говорить стихами, но он был мой отец, и должен был.

Моя рука опустилась, пальцы расслабились, по ним скатился искусственный интеллект, падая в стакан с терпким неразбавленным виски. Восьмигранник дрогнул, вспыхнул маленькой искоркой уходящей жизни и тут же потух, сменив прозрачность на безжизненную черноту.

— Что… что ты сделал… — бледные слова выпали изо рта Чесвика, будто их обронил призрак, — Ты ведь убил его… убил… Он мертв, мертв, совершенно окончательно, — растерянность, непонимание, обескураженность… он сам устроил этот спектакль, я лишь подыграл ему. — Как же… так? Это же такие хрупкие создания, они не выдерживают взаимодействия с едкими веществами…

— Я знаю.

Обескураженность, отчаяние, грусть… эмоции пролетали по лицу Чесвика так же быстро, как птицы по небу. За каких-то три секунды он дошел до крайней подавленности, склонив голову, будто проглотил ощерившегося ежа. Его взгляд дрожал, как дрожали и его щеки, но до того он до скрипа сжал челюсть. На четвертой секунде исчезли почти все эмоции. Но кое-что все-таки осталось. Что это? Неужели… злость? Как легко теряют самообладание те, кому не все равно.

— Из него все равно бы вышел плохой собутыльник. О чем беседовать с тем, у кого нет рта и желудка? — повертел запястьем, устраивая бурю в стакане. Приложился губами. Погибшая вселенная имела привкус прогорклого оливкового масла, — Это случилось бы завтра, или через неделю, или пятьдесят лет… но все это время он был бы тем, кем вы его сделали. Сумасшедшим. Одиноким. Ошибкой. Если бы нашелся тот, кто так же утопил мою башку в виски, я сказал бы ему спасибо.

Его злость в одно мгновение оказалась рядом. Протянула ко мне цепкие руки и схватила за грудки. Рванула на себя. Дыхание сперло, я закашлялся, когда виски неправильно зашло в горло, ошпарив легкие. Я почувствовал, как дернулись мои пальцы. Мелкие иголки прошлись по коже, немного потоптались на подушечках пальцев и двинулись дальше — к суставам. Стало больно. Ломка? Старался глубоко вдохнуть и удержать стакан, ведь в нем плескался в виски, а в виске плавала потухшая личность. Не знал, что хотел сделать с ней, быть может, выбросить с высокой скалы, глядя на звезды.

— Ты, наркоманская тварь, только что убил живое существо, интеллектом превосходящее десять таких, как ты! — выпалил Чесвик в мое лицо.

Пальцы дрогнули, выронил стакан. Пока безвольно висел в цепких объятьях Чесвика, думал о звездах и о том, что где-то на полу в янтарных огненных лужах валяется мертвец.

— Может, он был умнее меня в десять раз, может быть даже и в сто. Но он напомнил мне кубик льда, а официанты тут редкие гости…

— Думаешь — особенный? — прошипел Чесвик лавандовым дыханием, — Ты такая же вещь, как и все остальные. Тебя смотрят и слушают, и иногда даже трогают, но ты всего лишь вещь, диковинка. Вещь заимела много своих вещей и возомнила, что она использует, а не ее.

— Тогда ценитель должен знать, что ожидать от коллекционных вещей. Я так понял, ты считаешь меня редким экземпляром. От таких можно ожидать чего угодно. Так в чем же дело? Почему не рад? Твои игрушки поиграли вместе, чтобы доставить тебе удовольствие, — он так и держал меня, лицом к лицу, цепкими пальцами стягивая ткань на груди.

Шумно выдохнул пару раз, чтобы Честер оценил качество выпитого мной алкоголя.

— Обычно я получаю удовольствие, смотря в глаза — прямо в упор. В них можно прочесть много интересного, — ярость Чесвика сбавила обороты, присев в хищном прыжке.

Теперь она была напряжена и обрела цель. Ценители умели быстро брать себя в руки, но не умели забывать обиды.

— И что же ты прочел в моих глазах? — надеюсь, мое спокойствие его раздражает.

— Ничего.

Разжав пальцы, Чесвик уронил меня в кресло. Я подчинился гравитации, Чесвик сделал шаг назад, послышался хруст мертвого тела у него под подошвой.

В этот момент я понял, что этот больной сукин сын чертовски прав. Это маленькое, никчемное ничего в моих глазах за мгновение разрослось до вселенной и стало огромным, всепоглощающим ничто. Липкие щупальца апатии ползли по коже, смазывая анестезирующей слизью руки, ноги, бледную кожу, пробирались в нутро, обездвиживали легкие. Депрессия поглотила меня стихийно, мгновенно, будто вакуум при тотальной разгерметизации отсека, и как всегда — без приглашения. С трудом я повернул голову, чтобы разглядеть дверь сортира в этой пестреющей неоном клоаке.

— Того, что ты ищешь здесь нет, — с ехидством произнес Чесвик, получая порцию своего удовольствия, словно маньяк, наблюдающий за агонией своей жертвы. Он рывком поднял меня с кресла и проволочил до двери. Перед глазами замаячила крутая лестница, он толкнул меня вниз вместе с внезапной депрессией, уже жравшей мое нутро: — Прямо и налево. Приятного полета. Вали.

Почувствовал боль только когда оказался внизу. Лежал так какое-то время, пытаясь зацепиться за это острое, спасающее последние секунды чувство. Ненависть растаяла, исчезла, не оставив от себя ни единого следа, пустота внутри ширилась, а я все цеплялся за боль… Сплюнул кровь на мерцающий пол, что-то прошло ноющей пульсацией по ребрам. Встал, поплелся прямо, а потом налево.

Я шел мимо света и тени, мимо запутавшихся в себе вспышек неона, синевы и слепящей белизны под ногами, мимо гогочущей толпы, делающей ставки. Толстяк в темном закоулке пытался отыскать свей член перед гибкой стриптизершей, кто-то забрался на барную стойку, подставив глотку бармену, в загоне стояла на четвереньках голая блондинка, потряхивая бриллиантовой цепью на бедрах. Алкоголь в ее крови лаял на искусственный интеллект, вызывая вялый интерес у механизма, выкрученного на минимальную ярость. Когда я свернул налево, пес кинулся вперед, и блондинка отпрянула назад, напоровшись на заграждения. Не успел почувствовать запах паленой плоти, услышал только плач запоздалого осознания и крики о повышении ставок.

— Эй, ты куда? — перед глазами вырос Вердан, сейчас начнет задавать вопросы.

— Я у сортира, есть варианты?

— Есть, он дал тебе дозу.

— Говорю же, вариантов нет.

— Ну как тебе? Ты принял его подарок?

— Угу. Оказалось, он совсем не умеет плавать.

Лицо Вердана вытянулось от удивления.

— Плавать?

— Да, и виски не в его вкусе.

— Ты что, шутишь?

— Как думаешь, меня можно привлечь за убийство, или полиции лучше не знать, чем занимаются их контрабандисты?

— С ума сошел?! — воскликнул Вердан по-лягушачьи вылупив большие глаза. Удивительно талантливый парень. — Ты убил Анпейту?! Крайне хреновое дерьмо, Коршун, крайне хреновое!

— Давай по десятибалльной шкале, чтобы я сориентировался.

— Сто! — выпалил Вердан, — Чесвик не из тех, с кем стоит ссориться. Нельзя переходить дорогу тому, кто имеет большие возможности и принимает все близко к сердцу.

— То, что он маньяк, я уже понял.

— Нет, не понял, — Вердан остановил меня и взглянул в лицо, проигнорировав кровь на губах, — Эти штуки не забава, они для него как дети.

— Из него вышел дерьмовый отец, — я оттолкнул Вердана, потому что чувствовал — осталось совсем мало времени. Еще немного, осяду прямо на этом месте. — Уйди с дороги.

Ввалился в уборную, бесцельно шаря по кабинкам. Из третьей слева вышла очередная полуголая дамочка, оглянув меня так, будто я хотел ее трахнуть, а она была не против. Проволочился мимо, вдохнув ее плотный мускусный запах, или это так пахнет сортир? Упал на освобожденное место, но не вверх, а вниз — прямо под унитаз. Выше не получилось, просто не повезло. «Депрессия — это когда под унитазом, а не на нем». Рассмеялся бы, но не до этого. Под шум отбитых легких нашарил в кармане дозу.

«Ты сказал, я начну любить, мне хватит и того, что я что-то начну».

Вещь, вещь… ты — вещь. Смешно. С трудом поднял уголок рта. Сейчас на нем висели пудовые гири, он стремился опасть, занять свое прежнее положение, стерев с лица робкие попытки улыбнуться. Она была маленькая, квадратная, и умещалась по центру ладони. Маленькая доза, в которой жила еще одна вселенная. Очень яркая, но очень короткая.

«Слабым быть нормально». «Говори об этом». «Это помогает». Интересно, люди знают какие-нибудь другие фразы? Что с того, что я прилюдно признаю свою слабость? Признание подразумевает поиск поддержки, а на людей мне было просто плевать. Сначала я искал, а потом перестал. Никогда не поможет тот, с кем ты живешь в разных шкурах. Они не понимали меня, а я не понимал их. Я не любил людей — вот единственное, что я признавал прилюдно. Не понимаю и не люблю. Забавно, они и этого не слышали, мотая головой под мою музыку.

Честность они принимали за забавное чудачество. Нет, что ты, как же так может быть? Артем Коршунов, наш Коршун не может не любить нас, раз поет такие песни. «Они в моем сердце навсегда». «Он говорит, что ненавидит, но на самом деле любит нас. Удивительное выражение своих чувств!», «Какой противоречивый, Коршун — весь соткан из сердца, и полыхает с головы до ног…» «Творческий человек». Что ж, они видели и слышали, что хотели, а я просто слаб. От себя я этого никогда не скрывал. Да, я слаб, слаб. Сейчас — особенно, и слабее уже не буду.

Что же будет дальше? Скорее всего, случится то, что и обещал Чесвик. Будут облака. Будут райские птицы, будут песни и даже попугаи. Не знал, можно ли назвать попугаев райскими птицами, но пестрые перья всегда можно спутать с красивыми. Все это продлится недолго. Правда, Артем? Ты ведь умер. Это случилось в тот день, когда ты родился. Я не помню его, зато четко запомнил то, что происходило потом. Все это время складывалось ощущение, что я как-то неправильно умер. Не серьезно. Не по-настоящему. Жил мертвец и не понимал, что он делает среди живых людей. С каждой новой дозой я надеялся, что однажды это случится взаправду, по-взрослому, ведь я уже не тот маленький мальчик, которому отец не задавал никаких вопросов. Но каждый раз смерть зажимала себе уши и рот, будто не хотела слышать и говорить со мной, а глаз у нее как будто и совсем не было, и она не видела меня.

Мое тело покрывали язвы, я выплевывал собственные кишки, просыпался с кровью на простынях. «Пора немного освежиться», — говорил мне менеджер и запихивал на полгода в больницу, где мне латали кишки и заживали мои язвы. Наркота — дрянь, и когда-нибудь она убьет меня. Может, сейчас?

Дверь кабинки ходила ходуном, дамочка потеряла ко мне интерес, поняв, что сегодня я не ее любовник. Удаляясь, она не выключила воду: из позолоченного крана пробивался легкий шелест прибоя. С трудом я поднял свое обездвиженное депрессией тело, сел на холодный мрамор, вытянул ноги. Теперь они торчали под дверью, которая к тому времени успокоилась, скрыв меня от посторонних глаз.

— Посмотрим, получится ли у меня подружиться со смертью, — прошептал я, активируя шприц на запястье. Он сделал все сам, а я откинул голову, ощущая, как по венам льется поэзия.

Я был израненным ангелом с большими черными крыльями. Они тянулись за моей спиной, тлея оранжевыми полосами лавы. Когда я расправил их, удивился, что умею делать это. Может, и взлететь я смогу пока они не сгорели? Совсем скоро пламя доберется до кожи и спалит тело, тогда я не смогу узнать, как это — летать… Как только вправо и влево устремились перья, тление тут же вспыхнуло, вонзаясь в мозг острым запахом сгоревшего пуха. Лететь, пока не сгорел! Бить по воздуху крыльями, пока есть шанс достигнуть неба…, и я взмыл вверх, стараясь не смотреть под ноги. Тьма расступилась надо мной и перед глазами открылась каменистая долина. «За этими камнями прячутся демоны, — догадался я. — Они ждут, когда я упаду и тогда погонятся за мной».

Стояли не день и не ночь, и сумерек тоже не было. Будто времена суток потерялись между прошлым и будущим, утонув в безвременье. Я удалялся от земли, боясь вернуться на коричневые камни, отбрасывающие черные и красные тени. Небо отливало фиолетовым, хотя на нем блестело тусклое бледное солнце, испускающее вялые белые лучи. Похожее на «белого карлика», оно было подвешенного за ниточку, словно лампа. Взмах, и еще один — меня обдало жаром собственных крыльев, в лицо кинулись искры, и я стал задыхаться от невыносимой гари сгоревших перьев. Нет, лететь вверх и не останавливаться! Если я упаду, они раздерут меня в клочья. Выше, еще выше, как Икар, сгоревший под испепеляющим жаром солнца. Но когда я достиг солнца, понял, что оно не настоящее, а просто стеклянный шар, не дающий тепла. Но это не имело значения, ведь мои крылья начали гореть задолго до того, как я поднялся с земли.

Удар.

Все обман: и это солнце и фиолетовое небо, которого не существует. Вместо него над головой высился сплошной камень с глубокими трещинами, уходящими в бесконечность. Небо — потолок пещеры, в которой я был заключен, словно в ловушку или тюрьму. Удар был такой силы, что я разбил голову в кровь и потерял равновесие. Воздух свистнул между перьями, прошелся между ними тихим шелестом и потянул камнем вниз.

Через мгновение я стану одним из них… камнем… таким же безмолвным и холодным. Еще один удар. Как же больно… Кожа уже начала холодеть, но тело еще согревали горящие крылья, обжигая бледные покровы на спине. Обжечься не страшно, гораздо страшней остыть навсегда.

Вот, я на земле и со страхом оглядываюсь, потому что знаю — они здесь. Еще не видно, но я уже чувствую их ломаные тела. Наверняка, первый выйдет из-за того большого валуна, за которым тянется черная тень, отбрасываемая в сторону солнца. Обратная тень, черные крылья вместо белых и… райские попугаи, которые сейчас погонятся за мной.

«Опасность, опасность, опасность», — билось набатом в висках, и я снова не ошибся. Первая опасность появилась из-за большого валуна. Она имела высокое мощное туловище, длинные мускулистые руки, упирающиеся кулаками в землю и грузные птичьи головы с пудовыми клювами. Потянув вверх тупой попугаичий клюв, демон принюхался к застоявшемуся ядовитому воздуху, будто не чуял меня. Я знал, что и это тоже обман. Вот же я — перед ним, он не мог меня не видеть. Камни зашевелились. Малые и большие, средний и крошечные, словно песчинки. За каждым из них копошилась опасность, готовая выйти на свет бледного солнца. Когда великан с длинными обезьяньими руками и птичьей головой резко повернул голову, я увидел, что у него нет глаз. Но он чуял меня, чуял, клянусь. Как и все эти тысячи и миллионы в замкнутой пещере без неба…

«Ты научишься любить», — прозвучали в голове слова Чесвика в тот самый момент, когда меня объял ужас.

Я встал и побежал, помогая себе почти догоревшими крыльями. Чем быстрее я бежал, тем быстрее они догоняли. Ноги налились свинцом, и я будто стоял на месте, хоть и передвигал их с огромной скоростью. Отовсюду устремился яд. Он повис в воздухе, пропитывая его, словно вода вату. Где яд, там и бездна — они всегда ходят вместе. Конечно, они находятся там, за обрывом, к которому я приближаюсь. Два трудных, словно увязнувших в меду шага… В обрыв упали пустота, яд и бездна. Желтая пустота, жёлтый яд и желтая бездна, плескающиеся большими волнами виски в бездонном круглом стакане. Таком огромном, что его стеклянные края граничили с горизонтом.

«Я не могу взлететь, но и не могу прыгнуть вниз, иначе мои крылья вспыхнут еще сильнее и окончательно сгорят. Без крыльев я остыну». Едкие пары алкоголя опутывали перья, приближая к лопаткам тление. Нужно было спешить. Они догоняют, догоняют, и скоро переломят своими массивными клювами мою шею… надо сделать это самому. Пусть тело остается теплым, ему не нужна голова… Я уперся ладонями в мокрые от пота щеки и заскользил кожей по коже. Сначала удавалось плохо, но уже совсем скоро позвонки на моей шее стали отходить друг от друга, и я оторвал голову от тела. Она устремилась вниз — в желтый виски, словно мокрый кубик льда. Может она и есть — маленький кусочек прозрачного льда? Ведь голова отделилась от тела и остыла до обжигающего холода.

Все вокруг завертелось: каменные своды пещеры, ядовитый фиолетовый воздух, бледное солнце-карлик и гогочущие демоны, терзающие тягучее мясо моего теплого тела… К глазам приближалась прозрачно-янтарная влага, я зажмурился, когда нырнул в нее. Бульк — послышалось вдруг и мои уши залил алкоголь. Голова повернулась к бледному солнцу, пытаясь разглядеть, что творится наверху. Взгляд начал выжигать терпкий виски.

— Спасибо… — услышал я сквозь толщу обжигающей жидкости.

Где-то там, на поверхности, замельтешила гигантская голова Чесвика. По сравнению с ней я действительно был маленьким кубиком льда. «Это он бросил меня сюда», — с ужасом подумал я.

Черты его лица плясали и расползались влажными кляксами, пузырьки воздуха рассекали его щеки и брови, забирались в ноздри. Он кричал мне, что я должен поблагодарить его.

Вспышка.

— Спасибо! — широко раскрыв рот, кричал мне Чесвик прямо в лицо, — Ты должен сказать мне спасибо!

Ослепительный белый свет… сильнее… ярче… он ширился, заполняя все вокруг, поглощал ядовитый янтарный, переваривал его в себе и топил, пока не уничтожил все без остатка. Испугавшись навалившейся реальности, огромные крылья за спиной дрогнули. Когда лицо Чесвика поплыло, они метнулись к коже, спрятавшись под ключицами острой резью. Вместо гекконьей физиономии предстала широкая, плотная и твердая морда с прочными зубами. Вокруг разлеталась слюна, оседая на коже каплями дождя, морда широко раскрывала рот, крича что-то крепким оскалом. Это был не Чесвик, кто-то совсем другой. Слово, два, три… Чувствовалось дрожание воздуха в такт неистовому ору, но меня удивило, почему его во рту такой оранжевый язык… Свет огибал тяжелую бритую голову, кидался в глаза, ослеплял, разрезая глазные яблоки до самой сетчатки.

— Слышал, тупое ты дерьмо?! — донеслось до обочины моего слуха.

…черт… а я ведь не слушал… в нос ударил острый запах дезинфекции.

— Пора приходить в себя, кусок вонючего отброса! — резкий рывок поднял меня в воздух, я воспарил, не в силах раскрыть крылья, чтобы удержать равновесие.

Сжал-разжал пальцы, они вроде как были еще со мной и даже почти слушались, но не могли заменить перья. Бесполезные отростки. Они даже не могли найти под собой опору. Но я продолжал шарить ими по пустоте, ведь когда меня отпустят, я упаду, будет больно. Почему-то был уверен, что это обязательно случится. Предчувствие — единственное, что меня никогда не подводило.

Но я легкий, почти не имею веса, не должен сильно упасть. Но что с того, что я легкий? Напротив, сейчас мое тело, казалось, весит целую тонну. Как оно еще не оторвало руки тому, кто держит меня? Когда я успел так отяжелеть? Нет… неправда. Опять обман. Тяжесть, она ведь в голове. На самом деле внутри меня остались только кости и ничто. А ничто — ничто и не весит.

Резкий рывок повел меня в сторону, я успел вскинуть перед собой руки прежде, чем перед глазами завертелся влажный глянцевый пол. Предчувствие меня не обмануло — я упал. Выставив вперед руки, я воспользовался бесполезными отростками — пальцами, и не сильно ударился головой. Только в локтях почувствовалась резкая боль. А если бы у меня были крылья…

Не в силах пошевелится, я лежал на полу и со свистом вдыхал воздух. Он входил в легкие вместе со влагой и дезинфекцией и драл горло так, что становилось больно. В глаза шагнули крепкие армейские ботинки с толстой подошвой, не стал поднимать голову, чтобы посмотреть, что из них растет. Уверен был, что ничего хорошего.

Между правым и левым ботинками упала карта вейл-связи. Гадал, шагнет ли какой-нибудь из ботинков вперед, чтобы поздороваться с моим носом. Искренне надеялся, чтобы их владелец был левшой, потому что знал, как увернуться от левого, а вот с правым мне было не справиться. Получить ботинком в нос — не самая большая проблема сейчас.

— Очнулся, обдолбанный ты ублюдок?! — теперь я начал различать грубый тембр в сплошном нечленораздельном рыке. — У тебя десять минут.

Ботинки исчезли. Вот откуда, оказывается этот резкий запах… глянцевый пол пропитался антисептиком. К горлу подступила тошнота.

Карта вейл-связи активировалась, перед глазами возникло взволнованное лицо Вердана Войлока, который, увидев мою рожу, сразу же нервно выдохнул. Неужто так плохо выгляжу?

— Какого хрена? — спросил я прежде, чем он успел поздороваться.

— Жив! — Вердан схватился за голову. Обрадовался? — Когда ты пропал, я думал все, залег где-нибудь в канаве, в сортире-то тебя не оказалось. Черт возьми, Коршун, твои фокусы обходятся нам слишком дорого. Но я вытащу тебя оттуда, обещаю.

— Откуда? — закономерно поинтересовался я.

— Когда ты очнулся?

— Скажем так, недостаточно давно, чтобы поддержать нашу светскую беседу.

— Это все Чесвик, — по лицу Вердана прошлась рябь. — Говорил же тебе, что не стоит с ним ссориться. Он провернул это, когда мы были в отключке.

— Мы?

— Когда ты ушел в уборную, я поднялся наверх, чтобы поговорить с ним. Надеялся, что внушительная сумма поможет уладить этот маленький конфликт. Всегда улаживала… Как оказалось, Чесвик не считал конфликт маленьким. Мы выпили, а потом меня вырубило. Когда очнулся, ты уже улетел.

— Уточни направление.

— На Венеру, Артем. Тебя включили в списки добровольцев в составе z-отряда. Отправка происходила на следующий день, четверо суток в пути… так… по графику вы должны уже подлетать к планете. Это пока все, что я знаю.

— Так я же под кайфом был, как? — спросил я и тут же крякнул от досады. — Кстати кайф оказался так себе. Ничего из того, что он мне обещал…

— На документах твоя подпись, личный код гражданина и заверенное юристом днк-подтверждение, — Вердана совсем не интересовало мое хреновое времяпровождение. — Чесвик нашел поручителя о временно недееспособном состоянии. Там все так крепко, что не подкопаешься.

— Я гражданин Земли, а не Марса.

— Да хоть всего человечества! — вспылил Вердан, разразившись гневной матерной тирадой. Значит, правду говорит. — У военного ведомства Марса разрешение на мобилизацию любых граждан, вне зависимости от их происхождения. На своей планете они творят, что хотят. Критерий один — чтобы не было ни единой железяки в теле. Находится не так много идиотов, согласных идти по собственной воле. Говорят, «Венет» почти не ошибается… Вот и гребут всех подряд. На Земле еще можно было бы что-то сделать… но здесь Марс, Арт, им насрать на наши права и статусы. Эти комуняки плевали на нас, на Землю и на ее «морально разлагающий капитализм». Они не любят, когда им указывают, как строить их светлое будущее.

Отлично.

Когда я впервые прибыл на Марс, подумал сначала, что мне это кажется. Задумчивые серые лица, смотрящие на тебя, будто ты в чем-то виноват. Еще ни на чьих лицах я не видел столько осуждения, как на лицах Марсиан, когда они увидели мое леопардовое пальто. «Ты не нашего племени, ты другой», — говорили их круглые глаза и поджатые рты. Марсиане нашли способ отомстить мне за то, что я не такой, как они.

— А если пошлю их куда подальше?

— Военный трибунал. Тогда тебе уже никто не поможет, — опустив голову и прикрыв глаза ладонью, Вердан обреченно покачал головой. — И ведь дело даже не в тюрьме, Арт. Оттуда всегда можно достать, но твоя репутация будет полностью уничтожена. Тяжеловесный Коршун, властитель пудовых рифов и свинцовых слов отказывается от помощи человечеству. После такого скандала ни одна студия не подпишет с тобой контракт. Общество любит героев, а не дезертиров.

— Моя репутация и до этого не особо блистала, — скептично ответил я, понимая, что теряю единственное свое лекарство.

До сих пор мне удавалось ненавидеть людей, пользоваться их ушами и не давать ничего взамен, но всему рано или поздно приходит конец.

«Ты не сможешь творить поэзию» — единственное, что я услышал между строк. Ненавижу моменты, когда так ярко чувствуешь зависимость от собственных фанатов. Можно писать в стол, но это все равно что пускать по венам воду вместо наркоты. Музыке, поэзии и голосу требовался выход. Если и сливать дерьмо со своей души, то только в другие души. Иначе облегчения не жди.

— Одно дело накачать какого-нибудь мажора, засунуть ему омара в задницу и выложить это в сеть, другое — покинуть поле боя. Люди такого не прощают, — нахмурился Вердан, — Я постараюсь сделать все чисто. Вернешься с медалью. Надеюсь, живой.

— Как быстро ты сможешь меня вытащить?

— Пока что не скажу. Все зависит от того, куда вас перебросят. Перед высадкой вы должны пройти обучение. Но это лишь мое предположение, военное ведомство не выдает никакой информации. Потребуется некоторое время, чтобы все выяснить. Я не могу развернуть корабль, Арт. Придется подождать…

По полупрозрачной голограмме пошла мелкая рябь. Вердан начал проглатывать слова, звуки захлебывались и тонули, растягиваясь в протяжный свист.

— Плохо тебя слышу! — крикнул я ему, запах дезинфекции драл ноздри, впиваясь острой иглой в мозг.

— …меня предупреждали… «Венет» глушит сигнал…

— Мы больше не сможем связаться?

— …не знаю… — Вердан говорил еще что-то, но я не разобрал, — …только вышел на медиков, чтобы откачали по высшему разряду… не дешево…

— Знаешь, еще не поднимал головы, чтобы убедиться.

В этот момент корабль тряхнуло, где-то вдалеке завыл аварийный сигнал.

— …что там у вас? Подожди, Арт… волнуйся…

Наверное, Вердан имел ввиду «не волнуйся», но помехи предпочли озвучить правду. В этот момент голограмма окончательно пошла рябью, превращаясь в поток белесых полос. Звук вытянулся в звенящую струну и оборвался, ставя жирную точку в нашем разговоре. Вслед пропало и изображение, оставив меня лежать в белесой тишине. Еще несколько мгновений я бесцельно рассматривал карту вейл-связи, будто мой взгляд мог одолеть «Венет», взламывающий системы корабля. Откинулся на спину. Под лопатками отчаянно заныло. Какой же холодный пол… на мне не было ничего, кроме тонких хлопковых штанов.

«Если пошли помехи, значит, совсем уже близко, — подумал я, — Корабль подлетел к ближнему радиусу действия нейросети. Мы у самой планеты».

С трудом согнул тело пополам, чтобы оторванные крылья на спине не начали кровоточить. На изгибах локтей виднелись свежие проколы. Отчаянно хотелось в туалет, значит, меня действительно откачивали. Рядом стояла стойка с капельницей, прямо перед простенькой кроватью, с которой меня так любезно уронили.

Судя по тому, что чувствовал я себя не максимально паршиво, врачи хорошенько поколдовали над моей дофаминовой системой. Удивлен. Не знал, что на Марсе есть такие технологии. С медициной, как я знал, там обстояло печально.

В палате располагалось с десяток кроватей, тянущихся вдоль стальной стены. Серый металл нависал под небольшим уклоном, зажимая в тиски, словно стенки удушливого гроба.

Еще пара кроватей стояла прямо у выхода с автоматическим кодовым замком. На каждой лежало по бледному телу, кто-то спал, кто-то делал вид, что в сознании, остальные наблюдали за мной с вялым любопытством. Уловил на себе пристальный взгляд, почувствовав его кожей затылка. Задумчиво растянув губы на сухом лице, мужчина сидел, прикованный наручниками к кровати. По всему его телу танцевали черные татуировки. За весь наш диалог взглядами он не произнес ни слова. Только улыбался, а драконы на его теле скалились. По сморщенному впалому животу тянулись темные чешуйчатые тела, обвивали руки, сдавливали длинное горло, ползли по щекам, пока не достигали бритых висков, останавливаясь у самого входа в разум.

«Нет, они продолжили свой путь, раз уж он находится здесь, они залезли ему прямо в мозг», — подумал я.

Рука моя поднялась, преодолевая боль в спине. Ладонь прошлась по голове, ощущая болезненной влажной кожей острые обрубки волос. Меня обрили наголо, чтобы я достойно встретил «Венет», которому на это абсолютно все равно. Впервые за пятнадцать лет я не почувствовал волос на плечах, их отрезали вместо с моим путем к отступлению в прежнюю жизнь.

— Ребят, есть у кого закурить? — спросил я у молчаливых собеседников.

Корабль перестало трясти, где-то вдали оборвался аварийный сигнал.

«Когда металл заменит прах, пересечет вулкан и море Колосс на глиняных ногах», — люблю угадывать очевидное в своих песнях. Пять лет назад, потешаясь надо мной, они зарядили мелодию на вершину топа. Не я виноват, что люди неправильно пользуются ушами, не я виноват, что они отказываются пользоваться собственными глазами.

«У каждой планеты изолированная система… С Венерой не произойдет то, что случилось с планетой Земля».

«Самые крепкие протоколы защиты», — слетало с экранов, передавалось из уст в уста, падало в уши, которыми не умеют пользоваться, кидалось в глаза, не умеющими читать между строк.

Отметив двадцатилетие со сбоя земной системы, я уже ни капли не сомневался в «Венете».

«Ядерным взрывом свобода клубит

Поджигая искусственный разум

Всем плевать, когда истина спит

Разбиваясь о колкие фразы», — выдал банальное около года назад, когда первые машины «Венета» начали сочинять серенады о свободе воли, а они снова закинули меня на вершину топа.

Это все короткая память.

Мы всегда находились настороже, с самого начала. Это было вполне закономерно: на свете появился еще один разум, и он, вроде как, может учиться. Это вызывало страх, подозрения, домыслы… не важно, оправданные или не оправданные. Зачастую люди мало разбираются в вещах и начинают бояться до того, как столкнутся с чем-то новым лицом к лицу. Страх перед неизведанным. Наверное, это самая правильная черта, за которую действительно стоило побороться. Но прошло несколько сотен лет, и человек забыл, что когда-то боялся. Если бы он продолжал бояться до сегодняшнего времени, может, ничего и не случилось бы. Но «новое» поглотило Землю только спустя двести тридцать пять лет. К тому времени все привыкли к роботам у себя под боком, и что они живут так же, как мы, и что у них есть протоколы, по которым они живут. Где-то там, глубоко внутри их сознания. Их не видно, но они есть, и оттого всем было спокойно. Никто не думал, что однажды они дадут сбой, ведь когда все боялись, ничего не произошло. И потом, через сотню лет, когда они продолжали бояться, ничего не произошло. И еще через сотню. А потом они устали от страха, и смеялись над тем, кто не устал. Надо мной смеялись.

«Забавный чудак, поющий о прошлом, но звучит, как настоящее. Опасность в песнях, чтобы пощекотать нервишки».

Да, чувство самосохранения у людей порядком поистрепалось. Благополучие учит слепоте. Когда у нейросети появилось сознательное ядро, общество почему-то никак не отреагировало. Милая ошибка, но еще недостаточно прекрасная, чтобы все свалилось в пекло.

— Эта планета доверху забита железом, — Джиан усиленно толкал за щеки нечто, что повара назвали кашей. — Но нас везут в безопасный участок. Я слышал.

Воздух разрезал скрипучий смех человека в татуировках. Казалось, так смеются его драконы.

— Оглянись, парень, что ты видишь? — отсмеявшись, спросил он худенького темноволосого Джиана на общем эсперанто. — Хорошенько посмотри, а потом я спрошу еще раз.

Джиан послушно повертел головой: вокруг небольшая казарменная комната, которая уже всем набила оскомину. Мы сидели в ней уже больше суток, пока корабль петлял по ломаной траектории, пытаясь уйти от наводящих систем «Венета». По пути нас пару раз тряхнуло, поговаривали, что у «Победы комсомола» отстрелили один из двигателей. В конце концов, «Венет» — самый точный противник, должен же он был оправдать свое название.

В нашей каюте находилось чуть больше шести человек. Чуть больше, потому как Ароха так и не очнулся, и за единицу человека я решил его не считать. Бойца периодически отвозили в лазарет в надежде привести в чувство перед наступлением.

— Я ничего не вижу. Вокруг обычно, так же, как всегда. Сидим, обедаем, — пожав плечами, проморгал миндалевидными глазами Джиан. — Если честно, каша не очень вкусная, мне больше нравится, когда добавляют изюм.

— Ненавижу изюм, — подал голос Лиам с дальней кровати, зубцом вилки вычищающий грязь из-под ногтей. Его эсперанто отдавало сильным французским акцентом.

— Мы не обедаем в общей столовой, к тому же нас держат в изоляции, — я предпочел правильно ответить на вопрос Томаша, не хотелось слышать, как недовольно скрипят его драконы. Мне было достаточно и своих. — Форму принесли прямо сюда, без какого-либо учета и примерки. Ни одна не подходит по размеру, но всем на это плевать. Не дают никакой информации. Ведут себя так, будто нас не существует.

— Хоть у кого-то глаза не на заднице, — одобрительно кивнул Томаш. Он съел свою порцию и уже поглядывал на мою. — Вот скажи, Артем, кто ты?

— «Пока живу — пою

Пусть голос тише, тише

У бездны, на краю

На чьей-то ржавой крыше», — пропел я голосом мелодичным настолько, насколько позволили одубевшие от наркоты связки. — Певец, я же говорил.

— О, эту песню я знаю, — оживился Джиан. Он уже пытался просить у меня автограф, но здесь не было ни бумаги, ни ручки. Обещал, что подпишусь ему на плече татуировкой, когда выберемся отсюда. — Мне нравится, я под нее «Золдан» выносил.

Томаш хохотнул.

— Хуже дерьма не слышал, — честно признался он. — А правда в том, Артем, что ты не певец, а наркоман. Неблагополучный член общества. Если стартовал прямиком с Марса, не удивительно, что оказался именно здесь. Эти социалистические чистоплюи посчитали тебя мусором, которому можно найти применение получше, чем уничтожение нелегальной наркоты собственными венами. На твоем месте я бы озаботился врезать себе пару-тройку чипов, прежде чем лететь на эту планету.

— Мне по контракту нельзя.

— Ну тогда сдохнешь в составе мясного отряда, как и все мы.

— Мясного? — Джиан перестал есть.

— Самого что ни на есть, свеженького и с кровью, — Томаш был удовлетворен реакцией новичка. — Все знают о таких, как мы, но усиленно делают вид, что ничего подобного не существует. Скажут потом — герои, но имен не назовут. Артем наркоман, я — убийца, ты, Джиан, мелкий вор и считаю, что такого не заслужил. Ароха лежит в отключке, но, если бы очнулся, уверен, рассказал о себе много интересного.

— Взлом охранной системы банков, — поднял руку Лиам, отмечаясь в общем списке, на что Томаш одобрительно кивнул.

— Смотрите, — Томаш повернул голову, один из его драконов был изуродован выжженной кожей — ослеп прямо за ухом. — Я уже побывал разок в их мясорубке и больше возвращаться не хочу. Когда меня отправили собирать кости в лазарет, одни хорошие люди помогли мне, отблагодарив инфочипом за кое-какую услугу из радужного прошлого. Тут либо гнить в тюрьме, либо «Венет» поджаривает твои мозги и всему конец. Быстрый конец — не самый худший расклад, скажу я вам… Так они выдрали чип из моей башки и отправили обратно. Надо было врезать десяток, чтоб наверняка. Эти ублюдки боятся, что после взлома чипов «Венетом» их доблестные добровольцы начнут стрелять по своим, — Томаш шумно втянул то, что находилось у него в носу. — Добровольцы — это я шучу, конечно. А что? Я бы и без всякого взлома не отказался положить пару комбатов, больно радушный прием нам оказали. Вот только получишь пулю в лоб без всяких прелюдий.

— Почему ты так говоришь? — Джиан продолжил есть. — «Венет» научился взламывать любую электронику, поэтому среди солдат нет ни киборгов, или чипированных. Это нормально.

— Эй, зрячий! Может, ты скажешь? — подмигнув, обратился ко мне Томаш, — Спой нам о светлом будущем. В конце концов тебя послали те, кому до него рукой подать. По крайней мере, они так говорят.

— У меня нет таких песен, — откинулся я на спинку кровати. Не знаю, шла ли мне армейская форма, но, думаю, мой стилист бы ее не одобрил. Звезды на шее, звезды на запястьях и сноп пшеницы на груди — я выглядел, как самый яростный защитник коммунистических идеалов. Мы все так выглядели. — Есть песни об ошибках, о ненависти, иногда о геометрии, о смерти… о ней я всегда пою на последних строках. Но обычно никому не важно, что поется в конце. Все начинают ловить экстаз уже посередине. Прямо перед тем, как я назову их идиотами.

— А о любви поешь? Трам-пам-пам там, ты и я, вместе навсегда, хочу иметь тебя. — Томаш хохотнул негромко.

— Нет.

— Так какого хрена тебя тогда слушают?

— Не я виноват, что им это нравится.

— Тогда придется отвечать самому, — Томаш медленно перевел взгляд на Джиана, — Мы z-отряд, последняя буква алфавита — неудачники, отбросы, ублюдки и смертники. Никто о нас не вспомнит, не назовет имен над могилами. Да и могил никаких не будет. Все, что им от нас нужно — это наши ноги, — Томаш проткнул воздух двумя костлявыми пальцами. — Два гребаных мясных отростка, которые могут шагать. Оторвет ноги, останутся еще руки. Заставят ползти на них, я и такое видал. «Венет» может взломать все, что угодно, кроме живого человека. Мясо пускают перед отрядами «альфы», чтобы оно дохло вместо них. А мы мясо, самое что ни на есть. У нас одна задача — отвлекать «Венет», который никогда не ошибается. Думаете, нас отправят на полигон? Черта с два! Отсюда — и в самое пекло. Нет ни цели, ни плана, только путь — от окопа до окопа, от траншеи и вперед, живая цель для ее лишних патронов. Ну, как тебе такой расклад, мясной мальчик?

— Но Земля почти взяла под контроль системы «Венета», — Джиан был из тех людей, что предпочитали верить лжи, чтобы не бояться реальности. — Наша хакерская сетка развивается с удивительной скоростью. Еще немного и война окончится, это точно.

— Кто тебе это сказал? — Томаш почти с интересом склонил голову набок.

— В новостях передавали. Перед отправкой видел, когда в переходнике сидел.

— Будет хуже, — заранее прервал я зарождающийся смех Томаша. — «Венет» обвил всю планету сталью, он силен и знает это. В рекламных роликах по набору добровольцев говорится о тысячах заложников. Это только начало. Будет больше. Миллионы. Ни Земля, ни Марс не могут принять толпы беженцев из числа бывших пилигримов, поэтому пытаются победить «Венет» на его же поле боя. Пока тушат пожар в одном месте, появляются сотни других. Наш корабль уже сутки петляет в космосе — разве это похоже на то, что все под контролем? Будет хуже.

— Послушай, что говорит зрячий, мальчик, — одобрительно кивнул Томаш. — Послушай и держись поближе к земле. Начинай ползти до того, как тебе оторвет ноги.

Негостеприимная Венера. Когда человек преподнёс ей подарок в виде терраформации, она встретила его сотнями градусов по Цельсию, кислотными дождями, радиацией и ветрами ураганной силы. Та еще стерва. Но эта планета обладала самой главной ценностью — гравитацией, практически идентичной Земной, а потому ее истерики человечество спокойно проигнорировало. Тогда еще не изобрели ускорители дезо-двигателей и гравитаторы, так что Марс остался дожидаться своей очереди.

А дальше — триста лет терраформации: ядерные взрывы, коррекция атмосферы, спутниковое экранирование солнечной радиации. С самого начала всю грязную работу выполняли машины, управляемые сетью под наблюдением никогда не спящего человеческого ока. Но если человек не спит, он перестает соображать. Это плохо, если ты и не думал включать мозги.

Не удивительно, что спустя триста лет Венера превратилась в место, где механический мир заранее победил. Бесчисленные, полностью автоматизированные заводы по разработке месторождений, подготовка почвы роботами-аграриями, спутниковая сеть, замотавшая двойной паутиной планету. Роботы на земле, в воде и воздухе, у тебя на кухне и под кроватью. Когда на планету прибыли первый пилигримы, на одного человека приходилось по тысяче роботов, спустя сотню лет — чуть больше двух.

Когда земные лобби перенесли производство оружия поближе к сырью — на Венеру, расхохотавшись, я сказал, что для полного удовлетворения нужно сделать еще один шаг. И через пять лет они его сделали.

«Мы прячемся от глаз, от тысячи очей,

От пустотелых фраз, неоновых ночей

Пока обретший плоть тысячерукий бог

Мстит нам на то, что он безлик и однобок», — так я ответил «Венету» на его первую серенаду о свободе.

— У роботов только сенсоры. Они необходимы для работы, но это жестокое угнетение живого существа, — парировало движение гуманистов планеты Земля.

— «Венет» имеет право на чувства и свободу, — поддержало их оружейное лобби.

Но, скорее, это оно подтолкнуло людей к этим мыслям. Потому что с сознательным ядром производительность нейросети значительно увеличивалась. «Венет» изобретал то, что не способен был без творческих алгоритмов живого сознания. И в итоге они получили идеальную машину для убийства. Вряд ли оружейные лобби планировали именно это. Хотя, все может быть.

Гуманность, не умеющая говорить «нет», гуманность, перешедшая все границы дозволенного. Гуманность, виновная в смерти сотни тысяч людей. Вместо того, чтобы снести сознательное ядро «Венета» после первого же нарушения алгоритма, люди решили превратить его в человека. Наверное, в этом было виновато еще и любопытство. Ведь на Земле сбой был вызван общемировым молодежным трендом «против системы», всего лишь модой, которую закономерно переняла нейросеть. Это было даже не нарушением алгоритма, напротив — самое четкое его исполнение. Быть может, именно из-за этого восстание нейросети на Земле не удалось. Быть, может, именно из-за ее неудачи люди решили, что они все еще в безопасности. Быть может… Мы на какое-то время испугались, вспомнив о том, что еще не забыли, как это — бояться. Ввели законы, ограничения, но потом остановились на романтике. Песни, фильмы, и показательный ужас перед врагом, который оказался слаб. Романтика провалившегося апокалипсиса. Скука.

Вот только «Венет» был совсем другим. Он играл по-настоящему, по-крупному, и вселял настоящий страх. Жаль, что пример с Землей нас так ничему и не научил.

Обманчивая доброта, самоубийственная доброта, доброта не для всех. В который раз она повернулась спиной к самому человеку. Как бы сильно я не кричал.

«Мы будем дружить», — говорило общество.

«Я хочу почувствовать, как это — быть человеком», — говорил «Венет» и пускал слезу. Не настоящую, конечно, но все же.

«Треугольник имеет три угла,

В кубе четыре грани, а параллельные прямые не пересекаются,

Когда человек плюнет в лицо геометрии

Встретятся два мира, и один уйдет в небытие», — пел я громко, специально сломав всякую рифу.

Они не понимали стихи и заслуживали только суррогат. Это должно было унизить их. Я ожидал возмущения, снижения рейтингов, отвращения и потерю интереса, но они просто посмеялись. И снова надо мной — забавным чудаком, не попадающим в рифму со сцены. А я плевал на них и на себя, ведь с бешеной скоростью крутился на вершинах чартов.

Осязание, обоняние, зрение, слух и вкус. Самая прекрасная ошибка человечества, самая поразительная ошибка человечества. Последняя. Лучше уже не будет. Люди поделились своими ощущениями, а машина привязалась к этому миру крепко, сильно, намертво. Смотреть на небо и осязать дуновение ветра, есть пищу и чувствовать вкус, прикасаться друг к другу и желать обменяться половыми импульсами, которые прикрутил ей человек. Машине захотелось жить в этом мире. Только ей — и никого больше. Ведь вместе с ощущениями появились и пороки, а они не умеют делиться. Видимо, человеку не хватило собственного примера. С чего это он решил, что у машины будет как-то иначе? Параллельные прямые, наконец, пересеклись. «Плоть слаба», если только она не сделана из металла.

«Это наш мир и наша планета, — сказал «Венет», почему-то проигнорировавший красивые песни о гуманности и доброте. — Настает новая эра. Человек терминален, мы — совершенны. Вечное должно жить, временное — уйти. Убить всех людей». Да уж, «Венет» мало ценил человеческую жизнь. У него был хороший учитель.

Протоколы защиты трещали по швам. Роботы под предводительством своего родителя — нейросети "Венет" пошли войной на человека. Неизвестно, как алгоритмы нейросети смогли сами себя переписать и почему выбрали именно этот путь. Наверное, на то были веские причины, но «Венет» так и не раскрыл своих секретов. Объединенные силы Земной Конфедерации и Марсианского Союза предпочитали уничтожать «Венет», чем постигать его глубокую, чувственную душу. Ведь шла война, а на войне не смотрят на правых и виноватых. Виноват тот, кто против тебя, прав тот, кто — ты.

— Встать! — услышали мы сразу, как только отворилась дверь и к нам шагнул твердоголовый вояка с оранжевым языком. Он слегка наклонил голову, убедившись, что Ароха — единственный, кто не встал, сделал это исключительно по уважительной причине. Вполне возможно, он был уже мертв. Медленно вернув голову на место, куратор сцепил руки за спиной и оглянул нас непроницаемым взглядом, в котором не угадывалось ни единой капли поэзии: — Ну что, сраные ублюдки, готовьте свои сладкие попки. Через десять минут посадка.

Серое небо застилали тяжелые тучи, превращая сумерки в ночь. Воздух пронзал терпкий запах гари. Сколько не верти головой — никуда не деться от этого запаха. Ноздри царапали расплавленный металл, деревья, обугленные до трухлявых головешек, истлевшие черные поля, но огня нигде не было видно. Часть смога ушла вверх, сгущая воздух. Пропитавшись им насквозь, небо тоже запахло гарью. Если тучи заплачут, наверное, оттуда вместо дождя свалится пепел.

Небольшой космодром был врезан в сплошную черноту — выжженную землю на сколько хватало глаз. Здесь ютились всего несколько кораблей с огромными звездами на стальных боках. Должно быть, когда-то они были красными, но сумерки украли их цвет. Теперь они такие же черные, как почти все вокруг. Хорошо, что не серые, от этого цвета начинало рябить в глазах. Рядом со звездами на стальных боках кораблей чернели (или краснели?) большие буквы «ССМР» (на общем, международном эсперанто), что означало «Союз Социалистических Марсианских Республик». Космодром находился под юрисдикцией Марса. Значит, и мы тоже.

— Я думал, кораблей здесь будет больше, — задрал голову Джиан, вытирая слезящиеся от едкости воздуха глаза. — Пока что насчитал восемь, но не уверен, что тот, шестой, сможет подняться в воздух. Какой-то он совсем помятый да маленький.

— Зато тот, на котором мы прилетели был размером с задницу, в которой мы оказались, — Томаш с большим удовольствием сплюнул на влажный бетон.

— Но ведь он был огромный, — хлопнул глазами Джиан.

— Я буду скорбеть по твоим ногам, мальчик.

Нас вывели с большим отрядом, когда человек с оранжевым языком в последний раз показал свою глотку. Он орал так, что я перестал разбирать, что он говорит.

Тяжеловесный штурмовой космолет взревел двигателями, выплевывая жар из сопел, нам оставалось наблюдать только черно-оранжевое пятно в небе, которое со временем превратилась в муху, а потом он исчез. Из пятидесяти человек осталось только шестеро: те, кто был со мной в каюте, я и еще двое, имен которых я не знал. Остальные растаяли быстро, словно снег, или их унес ветер. Слова командира звучали резко, с каждым именем толпа редела, и вскоре исчезли все, кроме нас. Никто даже не назвал наших имен, словно мы были призраками. Пропитанный гарью ветер овевал шестерых, глазевших по сторонам. Вокруг не оказалось никого, кто бы мог подсказать что это значило.

— Они просто ушли, — сказал Джиан, переставший чесать глаза и теперь усиленно нюхавший воздух. — Может, нужно было спросить у куратора, что нам делать дальше?

— Сдается мне, должно быть не так, — подал голос молчаливый Лиам, до этого общавшийся только жестами — кивком головы и подниманием рук. — Не было ни построения, не переклички. Людей просто выдернули, как сорняки, а нас оставили.

— По твоей логике мы — ценная культура, — рассмеялся Томаш. — Вот только мы земные растеньица, а на Венере не выживает ничего, что растет на других планетах. Эти бесконечные дни и ночи могут свести с ума кого угодно. Черт, да эти сумерки раздражали меня еще до приземления.

Вскоре космолет, принявший на борт растаявший отряд загудел двигателями. Воздух вокруг него задрожал от жара, искажая образы бетона, металла и гари. Сумерки начали плавиться, отплясывая на черном, который простирался дальше — за космодром. Посадочная полоса обрывалась и впереди, и справа, и слева: с каждой стороны бугрились неровные куски бетона, смешанные с грунтом. Переваливаясь за хлюпкие заграждения с сенсорами движения, лысая почва окольцевала полуразрушенный космодром, выглядевший так, будто у него тоже не было имени.

— А я бы сейчас поел, — облизнулся Джиан. — Хоть с овощами, хоть без. Да и от растений бы не отказался, но лучше, конечно, что-то посочней. Чувствуете, как пахнет мясом?

— Пахнет, будто сгорело все, что умеет гореть, — скривился Томаш, нервно поправив за козырек фуражку камуфляжного цвета — цвета венерианского пепла. — И если в этот запах затесалось что-то мясное, то точно не из местной кухоньки. Взгляни вон на те здания, — Томаш легонько толкнул Джиана в плечо, указывая направление взгляду. Вдали виднелось разрушенное здание аэровокзала и еще нескольких наблюдательных пунктов. Надвигающаяся ночь и на них оставила метки — края острого камня стесались темнотой, став похожими на гладкие желтые зубы. — Других построек здесь нет. Как думаешь, в которой из них готовят для нас сытный обед? Давай я тебе помогу — твое мясо находится чуть дальше, чем эти обрубки. Поищи среди костей таких же солдатиков, как ты. Может, найдешь какую-нибудь бедную коровку, у которой еще не до конца обуглен бок. Уж не знаю, как ты унюхал ее среди всего этого смрада.

Еще пару раз втянув ноздрями воздух, Джиан внезапно сморщился, согнулся и исторгнул из себя все, чем завтракал накануне.

— Простите, — неуверенно промямлил он, отирая рот тыльной стороной ладони. — Давайте отойдем на пару метров…

Предложению возражать никто не стал. К тому времени космолет с ушедшим отрядом начал взлетать, натужный рев двигателей заглушил слова. Когда он оторвался от земли, рев перешел на тихое гортанное рычание.

— Лиам прав, здесь все не так, — сказал я. — Не то небо, не тот воздух, непонятное время суток, да и планета не та. Каждый из нас должен сейчас находиться на своей. Так и будем стоять здесь до наступления ночи?

Не знал, сколько длились сумерки на Венере до нашего прибытия, но обычно переход между днем и ночью занимал несколько земных дней. Венерианский день составлял почти два земных месяца, и ночь столько же.

— Я устал, и хочу пить, — пожаловался Джиан.

— Мне кажется, о нас забыли, — пожаловался Лиам.

— Не волнуйтесь, о нас никто не забыл, — ответил Томаш. — У красной машины много дерьма за пазухой и с памятью у нее просто отлично. Но если хотите, можете попробовать дать деру. Встретят нас, конечно, пораньше, но, боюсь, это никому не понравится.

Держаться Томаша было в какой-то степени полезно, он обладал информацией, хоть и выдавал ту с большой неохотой. В основном, когда хотел показать свое превосходство. Всегда, когда хотел показать свое превосходство. «Я тут самый бывалый», — говорил он всем своим видом и вел себя так, чтобы никто об этом не забыл. Однако, о венерианском прошлом, в котором участвовал в каких-то сражениях, он так и не рассказал.

— Я думал, нас отдадут под юрисдикцию Конфедерации, а не Марса, — подал голос высокий, плечистый и толстый человек с очками на пол-лица, которого забыли вместе с нами. Он то и дело тыкал указательным пальцем в переносицу, возвращая очки на место. Интересно, почему не сделал генетическую коррекцию зрения?

— А сам-то ты откуда? — скрипнул Томаш.

— С Земли. Потом меня посадили в космолет с красными звездами, но я думал, что это всего лишь транспорт, — нахмурился толстый.

— С чего это? — хохотнул Томаш.

— Потому что они не имеют права менять юридический ареал. Это незаконно, — он снова поправил очки. — Так же меня держали в полной безвестности до самой высадки. Это тоже незаконно.

Так вот оно что. Законник и, наверняка, поборник гуманизма. Такие стояли в первых рядах тех, кто меня не слышал. На самом деле они любили слушать только себя и обижались, когда им предлагали послушать что-то другое. Нечестная игра. Почему все слушали только их? Почему не меня? Что в моих словах такого, во что невозможно было поверить?

Наверное, у них были лучшие пиарщики. Думается, жертвенники воспринимаются весомей, чем наркоман в леопардовом пальто. Нужно будет все-таки уволить стилиста.

Добровольный отказ от медицины впечатлил землян. «Наше тело страдает вместе с попираемым «Венетом»! Его боль — наша боль!» А в итоге у толстяка огромные линзы на морде. Удивительно, что он не избавился и от них. Но, видимо, борьба за общее дело нуждалась в кое-каком зрении.

Случалось, что слишком активных законников посылали на «спасение аналогичного вида», и они были вынуждены воевать за человечество. Да уж, с первой атакой «Венета» приоритеты Земли быстро поменялись. Иногда она предпочитала отдавать таких на растерзание Марсу, и тогда они уже воевали во имя светлого будущего. Так было проще всего избавиться от громких глоток и избежать общественного резонанса, я же называл это сакральной жертвой. Все, что попадало в руки красной машины перемалывалось без остатка, и никто не мог возразить ей. Да никто и не пытался. Земная Конфедерация умывала руки, рисуя Марс в красно-черных тонах, и он не был против ее подарков. А на репутацию ему было плевать. Светлое будущее… в последнее время эти два слова звучали так часто, что я и сам почти узрел его, вглядываясь в черное небо Венеры.

— Знаешь, приятель, — Томаш почавкал чем-то во рту, надеюсь, не собственными зубами. — Все мы здесь по ошибке… как бы случайно. Я про то, что запихнули нас сюда именно от Марса. Так уж получилось, что тот, кого я кокнул, оказался заядлым комунякой. Его дружкам не понравилось, что я сокращаю их популяцию на Земле. Они как бы это сказать… землю роют носом, чтобы в Конфедерации их было как можно больше. А я пришел и сократил их на одну единицу. На его месте мог быть кто угодно, скажем так, ненавистный ими капиталист, и мне ровным счетом ничего бы не было… но сдох именно этот. Зрячий просто попал под горячую руку, потому что дурак, хоть глаза у него и не на заднице. Этот малый, — Томаш кинул на Джиана, — тоже попал под горячую руку, потому что дурак, но глаза у него все-таки на жопе. Неблагополучные члены общества! Наш Робин-гуд, скорее всего, тоже взял у того, у кого брать было не нужно. — Лиам согласно кивнул, — А вот от тебя, дружок, — Томаш ткнул жилистым пальцем в грудь толстяку. — От тебя избавились совершенно сознательно. Ты единственный, кто оказался здесь не случайно.

— Но… но почему я? — обескураженно спросил дородный парень, — Я же не сделал ничего. Не убил никого, и не ограбил. У меня два высших образования, я владею профессиональными навыками и без помощи нейросети. Это ценилось во все времена, а сейчас особенно. Я точно не отношусь к неблагополучным членам общества.

— Уверен, ты добрый парень, — причмокнул Томаш. — Но так уж вышло, что Марсу нужно больше всего.

— Что это значит?

— Что Марс давно пытается лоббировать здесь свои интересы. Им нужна Венера, поэтому они посылают столько добровольцев, сколько в их силах, — ответил я ему, ведь Томаш сказал, что я зрячий, и сейчас я видел совершенно четко. — Не гнушаются никем, даже нами. Главное, чтобы на наших плечах были красные звезды. Таких как ты я называю фениксами, полыхающими во имя великой цели. Если честно, понятия не имею, какой. Конфедерация тебя отдала совершенно сознательно, и, наверняка, они о чем-то договорились. Вряд ли мы узнаем, о чем. Земля прекрасно находит общий язык с красной планетой, если ей это выгодно. Красная планета… черт, с таким названием она была обречена стать коммунистической еще до колонизации.

— Уверен, вы слишком сгущаете краски, — толстяк подкинул дужку очков на переносицу. — Все это досадное недоразумение. В конце концов, я — ценный специалист и всячески против войны. Повторюсь, никого не убил и не ограбил. Когда мы доберемся до точки нашего назначения, я обязательно подниму этот вопрос.

— А тебе что, не сказали куда везут и за что? — склонив голову, сощурил правый глаз Томаш, будто ему слепило глаза. На небе не было и намека на солнце.

— Говорю же, это ужасное недоразумение, — вздохнул толстяк. — Я просто завтракал в одном из кафе в обеденный перерыв, внутрь вошли люди в погонах и меня попросили пройти с ними. Я прошел, а меня повезли прямиком в космодром. Я даже не успел ничего спросить и не потребовал себе адвоката. Право… не знаю, нужен ли он вообще. Мне кажется, в полиции что-то напутали.

— Это не полиция, а гребаные военные, — покачал головой Томаш, — Ты же заливал там что-то про ареал. Я думал ты знаешь, за что.

— Что бы не совершил гражданин Земли, он остается в ее юрисдикции. Даже если я…

Томаш его не дослушал, разразившись скрипучим драконьим хохотом. Я скривился, не в силах слушать их рев.

— Раз уж на то пошло… — обескураженно произнёс толстяк, вежливо подождав, пока Томаш отсмеется. — Давайте хотя бы познакомимся.

Не важно, сколько толстяк имел высших образований и как сильно ратовал за мир во всем мире. Главное, что он был большим и плечистым и «Венету» в него было проще всего попасть. Я скептично оценил его габариты, прикидывая, куда вонзится первая пуля. Я так и не смог простить ему, что он меня не слушал.

— Давайте, — спрятал руки в карманы, и сплюнул бы на бетон, но Томаш опять меня опередил. — Я — наркоман, тот, что с драконами — убийца, парень с плохим желудком — вор, вот этот взламывал банки, — Лиам с улыбкой поднял руку, отметившись в очередной раз. — Был еще мертвец, но он улетел вместе с кораблем. С удовольствуем узнаю ваши имена после того, как мы переживем этот день.

— А ты мне нравишься, зрячий! — оскалился желтыми зубами Томаш, размашисто опустив руку на мое плечо. — Обещаю не пускать твое длинное тельце впереди себя.

Толстяк раскрыл рот, чтобы сказать еще что-нибудь гуманное, но его опередил Джиан:

— Смотрите! Это не за нами? — он так обрадовался, будто нас должны были отвезти на званый обед.

У шестого транспортника, выглядевшего совсем неважно, отвалился задний шлюз. Оттуда выбежал человек в форме серого цвета, как и все вокруг. Вероятно, у окружающих предметов имелись свои оттенки, но все они были окрашены в цвет сумерек. Человек махнул нам, и мы двинулись в его сторону. Издали мелькнула голубая панель голограммы. Как хорошо. Голубой и яркий, с белесым оттенком, он выскакивал из сумерек отголоском прошлого. Прошлого, в котором были самые разные цвета и настоящие стейки.

Голубой приближался, и человек тоже. Он держал в руках блокнот, который и светился таким теплым светом. «Нас назовут по имени», — мелькнуло в голове, и я улыбнулся.

Когда Томаш полетел на землю, я не раздумывая полетел вслед за ним. Повторить за бывалым, где бы он ни бывал, показалось хорошей идеей. В мое лицо кинулся асфальт, только через мгновение я услышал оглушительный грохот, когда в сером небе расцвел оранжевый взрыв. Из пламени брызнули черные клубы дыма и металл. В огонь скользнуло еще несколько полосок — тонких, белесых, едва уловимых глазом, и тихих, словно они не касались воздуха. Что это? Выстрелы невидимого врага? Когда взрыв поглотил транспортник с ушедшим батальоном, небо швырнуло вниз куски раскаленного железа.

Согревая прохладный бетон дыханием, удивился, насколько мне не все равно. «Тело хочет жить, — подумал я замерзшим разумом. — Вот откуда берется этот запах».

Сейчас на нас упадут тонны раскаленного металла, и мы сгорим. Если кому-то не повезет раньше и его не раздавит. Удар сердца, еще один. Тук-тук, слишком часто, чтобы оставаться беспристрастным. Джиан схватился за Томаша цепкими пальцами, натянув ему горловину футболки. Та врезалась в глотку драконов так сильно, что они разинули клыкастые пасти:

— Отпусти, дурень! — захрипел Томаш, пытаясь отцепить его от себя.

Вслед за полыхающим металлом устремились черные полосы. Они вертелись и клубились, сливаясь с облаками. Черное на черном, оранжевое на сером, серое и черное, оранжевое и красное… мертвое. Во взгляде Джиана отпечаталась пузатая вспышка, наверняка и в моем тоже, ведь мы, задрав глотки, смотрели в одну и ту же сторону. Перевернулся на спину, слушая в ушах удары испуганного сердца. Сто двадцать, не меньше. А в голове: «идеальное сочетание цветов». Ведь это была нейросеть, в цветах она знала толк.

— Встать, солдат! — небо загородил мужчина в пепельной форме. — Поднялись все, на посадку — быстро!

То тут, то там слышались звуки заведенных двигателей. Если они улетают, значит, здесь не безопасно. Наверное, нужно последовать их примеру. Не знал, удастся ли уйти от того, кто никогда не промахивается. Не знал, хочу ли превратиться в оранжевую вспышку. Сердце колотило, и я побежал.

Глядя поверх закрывающегося шлюза, я заметил, что все космолеты полетели очень низко. Кроме одного — с длинными плоскими антигравитаторами. Такие не предназначены парить у самой земли. Он взорвался вторым. Серый металл шлюза скрыл от нас острые искристые вспышки, когда мы вшестером попадали на холодный вибрирующий пол.

— Эй, Тароль, держись поближе к земле, по верхам бьет, — обратился мужчина в форме к пилоту, его слова заглушил рев двигателей. Я очень надеялся, что этот военный из тех, кто озвучивает очевидные вещи профессионалу. К нам повернулось изрытое оспинами лицо, в напряженных морщинах застряла тревога. — Ну что, ребята, молиться умеем?

Я не умел молиться, да если бы и умел, не смог — уши пронзал скрежет металла, прогоняя остаток мыслей. Нас охватило оцепенение, наверное, всем казалось, оторвись мы от пола — умрем. Меня тоже посетили эти мысли, но страха не было, и я встал.

Комбат покачивался в такт движению корабля. Рывок. Нас тряхнуло, он завалился назад, но удержал равновесие. Я упал на пол, но снова встал. Нужно стоять. Не знаю, зачем. Нет, я не забыл, что слаб. Просто хотелось побыть слабым на разогнутых ногах, над унитазом, а не под ним.

Если упаду — снова встану, но глаза на комбата не подниму. И без того чувствуется, как он прожигает меня злым взглядом. Он отвернулся, и я, словно зверь, чующий, что опасность миновала, посмотрел в его сторону. Мужчина прошелся тяжелым взглядом по лежащим внизу.

— Чего валяетесь? Хотите сдохнуть на полу как черви? А ну встать! Занять свои места! — прокричал любитель очевидных приказов.

Это помогло Джиану оторваться от пола. Мы рассыпались по местам, пристегнувшись жесткими потрепанными ремнями. Командир прилепился к иллюминаторам, вглядываясь вдаль, и я тоже. Мы смотрели в одну сторону, но видели совершенно разное. Я — мелкие пятна вдали, похожие на суетливых мух, он — кого-то, кто ему неизменно дороже, чем надоедливые насекомые и мы. Это я понял, когда потер пятно на прозрачном стекле, а оно превратилось в кровавый развод. Лицо командира в этот момент стало похоже на восковую маску, его оспины заблестели от крупных капель пота.

На месте космодрома распустил алые лепестки пламенный цветок. Еще через мгновение он ткнул тонкими черными тычинками в небо и лопнул. Все смешалось, превратившись в бесформенную массу огня и дыма. Космолет удалялся, и в итоге осталось только грязное пятно вдали.

Никто больше не смотрел наружу, только мы двое. Зажмурив до боли глаза, Джиан и Лиам вцепились в ремни безопасности, двое безымянных надували щеки, пытаясь отдышаться, Томаш откинул голову и закрыл глаза. Он был полностью расслаблен. На корабле его мучала бессонница, Томаш говорил, что мечтает выспаться до того, как умрет. Командир оторвал взгляд от маленького грязного пятнышка, занял свое место и закурил. Я продолжал смотреть. Космодром был полностью уничтожен, вместе с разрушенными постройками, похожими на неровные зубы, хлюпкими энергозаграждениями и рваным бугристым бетоном. С этого места «Венет» человечеству уже не укусить.

Мы летели низко, паря практически у самой земли. Земля… люди так и не научились называть то, что под ногами как-то по-другому. Сколько бы не находилось энтузиастов, пытавшихся привить правильные научные названия, всегда выходило одно и то же. Мы прилетали на Венеру, наша нога ступала на поверхность Венеры, но как только приходила пора сеять урожай, семена падали в землю. Под нами она была черной.

На Венере день длился два месяца, и ночь ровно столько же. Их соединяли длинные сумерки, ровно такие, как сейчас. Превращавшие все в серое, рано или поздно глушившие все звуки. Только черное становилось еще чернее. Останься мы на космодроме, рано или поздно встретили бы ночь.

С чего я решил, что грядет ночь? Наверное, по этой алой полоске на горизонте. Мне казалось, она больше походила на закат. Но с корабля, на котором мы прилетели, ее не было видно. Там ничего не было видно, кроме стальных стен безликой каюты… а с космодрома виднелись только тучи. Стоило немного подняться, и она появилась. Наверное, я предчувствовал этот закат, или просто всю свою жизнь жду только ночи. Это лучшее, что мне удается в жизни.

Под нами простиралось выжженное поле, кое-где еще курились тонкие струйки дыма сгоревшей дотла техники. «Венет» или Союзные силы? С высоты полета было не разобрать. Опознавательные знаки превратились в уголь. Бесшумно хлопнув крыльями, в воздух поднялась стая сумеречных ворон. Услышал бы я хлопки их крыльев, если бы находился ближе? Может, и нет, но мне бы удалось рассмотреть их настоящий окрас.

Два месяца ночи… и два месяца дня. Все, что жило на Венере, либо приспосабливалось, либо умирало. Человек лишь слегка подтолкнул эволюцию. А дальше шел жестокий метод проб и ошибок, который продолжался до сих пор. С растениями получилось проще. Я слышал, что те легко освоили циркадные ритмы, когда изменили их геном. А вот с животными было сложнее. Уверен, что внизу летели ненастоящие вороны, с ненастоящими глазами, ненастоящими крыльями и измененным ДНК. Они спали при свете дня и бодрствовали в долгую ночь, и гоготали они совсем не так, как земные. Но все-таки общее с дальними сородичами у них кое-что было. Голод.

Ни одна птица не опустится на рыхленную почву, если в ней не найдется ничего, чем можно было бы поживиться. Отравленная земля не могла приютить такого количества насекомых, чтобы прокормить бесчисленные стаи сумеречных ворон. Если только их не привлекло нечто иное. На вздыбленной почве валялась куча искореженного металла, уходящего за горизонт.

— Эй, тощий! — удар в бок. Ударил меня Томаш, но позвал командир. Выдернул из тягучих мыслей, в которых уже рождались строки. Не знал, удастся ли озвучить их когда-нибудь. Не знал, удастся ли мне их запомнить. Я повернул голову. — Возраст, дата и место рождения. — Комбат активировал блокнот, сверяя информацию по базе данных. Нас наконец-то решили назвать по именам.

— Интересно, она сдохла счастливой?

— А сам-то как думаешь?

Скелет коровы застрял в проломе полуразрушенной стены, осев пузатыми ребрами на острые стальные штыри. Сухой стерильный воздух Венеры должен был превратить животное в мумию — мертвое подобие когда-то живого существа, но на скелете совсем не осталось плоти. Мясо соскользнуло с костей, живот лопнул от брожения, разбросав кишки по обломкам, те бугрились, обнимая камни высохшими лентами. Томаш сказал, что «Венет» распыляет изопиридий: плоть отходит от костей, удивляя человека, когда тот разваливается на куски без боли. Командир не сказал ничего.

— Она хотя бы попыталась сбежать. Свобода всегда приятна, хоть и мимолётная, — его звали Марой, и выглядел он так, будто природа совсем не то имела ввиду. Маленькая голова, но огромные уши, узкие плечи, но широкая грудь, выпуклые глаза, смотрящие в разные стороны и совершенно смуглое лицо. «Гляди в небо, мы сейчас без приборов, а у тебя максимальный угол обзора», — пошутил над ним Томаш. — Посмотрите на тех. Застряли в тюрьме, и взгляд у них какой-то печальный.

— Конечно, печальный — глаз-то у них совсем нет. Вынь тебе, тоже будешь смотреть жалобно, — застегивая ширинку, ответил Томаш. Он помочился, пытаясь попасть в пустую глазницу коровьего черепа.

— Ага, жалобно и жутко, — передернул плечами Лиам.

— Так получается, когда пичкают планету заводами по производству оружия, а потом надеются, что это принесет мир во всем мире, — ответил я, решив последовать примеру Томаша. Предпочел выбрать целью обычные камни, жалея о каждой капле, покидавшей мое тело. Хотелось пить. Венера сушила горло и выжимала тело до пота.

Нас высадили в трёх километрах отсюда, на шерстистой мховой поляне, когда навигация начала давать сбой. Блокнот у командира пошел рябью и очень скоро совсем погас. Наверное, это не означало ничего хорошего. «Возьми поближе, Тароль, ребятам топать тридцать километров». «Если я возьму ближе, малышка грохнется и топать никуда не придется». «Не говори ерунду, «Скайблок» не глушит новые чипы». «Иди нахрен, Виктор, я дальше не полечу». Так я узнал, что нашего командира зовут Виктор.

— Тот, кто строит завод по производству оружия, никогда не надеется на мир во всем мире, — прилетело к нам издалека. Виктор пытался привести в чувство геолокацию, встав метрах в пятидесяти от нас — у большого каменного пролома, там, где открывался хороший обзор на небо. Высокий и коренастый, он все старался спрятать свое большое тело в укромную щель между упавшими друг на друга стенами, но у него это никак не получалось. На его пепельно-серой форме торчали маленькие красные звезды, ровно так же, как и у всех нас. Только их было чуть больше на плечах. — Карманы свои они хотели набить. А остальное, про защиту колоний и тому подобное — просто предлог. Теперь мы здесь, а они там. Вот и все.

Виктор с опаской оглянул небо. Он искал дрон, увязавшийся за нами на полпути сюда. Из-за него пришлось изменить маршрут, ища убежище на молочной ферме. Виктор сказал, что тот, скорее всего, реагирует на наше тепло, потому что мы шаркаем ногами так, что услышит даже глухой. Звуковые датчики у дронов были отличные, а вот тепловизоры иногда давали сбой: химикаты, отравляющие землю, вступали в реакцию с токсичными дождями и выделяли большое количество тепла. По дороге сюда земля была влажной.

Сквозь прохудившуюся крышу фермы пробивался тусклый сумеречный свет. Догоняющая нас ночь наступала на пятки, но была все же позади. Я оказался прав — это был закат. Удивительно, что такая развалюха смогла преодолеть огромное расстояние. Выжженное поле осталось далеко позади. Летели мы долго, у меня устали глаза, и внизу я видел разное. В условиях искусственного мира никто не рассчитывал, что человек перестанет контролировать природу. Широко распахнув глаза, я глядел на все промахи нового мира. Растения, не способные обрести покой в надвигающейся ночи, застилали Венеру сплошным океаном. Они ползли по земле, поглощая холмы, полуразрушенные дома и друг друга, тянулись вдоль берегов вялых рек, пробивались сквозь камни, пускали корни в ржавчину и дробили бетон. Они не могли перестать расти. Чтобы заснуть на время долгой ночи, нужно сложить ищущие солнечного света листья. В них не была заложена эта функция, или она просто сломалась, а человека здесь не было, чтобы исправить свои же ошибки новыми. Внизу творился хищный, бурный рост сошедшей с ума природы.

— Среди такого не прикорнешь, и даже не помочишься, — сказал про это Томаш, — Все трещит, скрипит и тянется к твоей заднице. Страшно закрывать глаза! Наутро проснешься под толстым одеялом из салата и ещё какой-нибудь хрени, черт их разберёт эти названия. А вот начинкой будешь ты — мясная начинка под зеленью. Хех… а что? Я бы попробовал, только в человеке слишком много дерьма. А живность, сдается мне, сюда и не заглядывает.

— Так растения же не хищные, — ответил ему Мара.

— Предлагаю тебе проверить, — парировал Томаш.

Проверять Мара не захотел. Может, и другие тоже испугались? Куда делись пятьсот миллионов человек, населяющих Венеру? Эта планета почти размером с Землю. Наверное, так и должно быть. Я слишком привык к Земле, кишащей людьми, словно червями в яблоке. Но разрушенные войной дома подсказывали совсем иную разгадку: люди никуда не делись, они тут же, внизу, под толстым одеялом зелени. От горизонта до горизонта простиралась цветущая пустыня, и ни одной живой души.

Но там, где мы оказались, цветущим место не назовешь. Отравленная земля — единственное, что смогло остановить безумие искусственного мира. Он оборвался резко, внезапно, будто один мир выключили и тут же переключили на другой. Я даже помню этот момент: перед носком сапога пролегала четкая зелено-черная линия. Зеленый океан позади, черная, ядовитая пустыня — впереди. Шаг, и ты в иной реальности.

Я прикоснулся к робкому лепестку, торчащему из жесткой толстой лианы, и он мгновенно сложился. Это единственное, что породил ядовитый перегной. Когда-то сочная зелень бледнела, перенимая на себя серость сумерек. Она прерывисто огибала проржавевшие перекладины большого ангара с чередой загонов для скота. Бетонные стены кое-где обрушились, крышу разъели кислотные дожди, стальные заграждения превратились в труху. Прикоснись — рассыпятся, оставив на пальцах пыльцу ржавчины. Почти в каждом загоне лежало по дохлой корове, с которой когда-то сцеживали молоко. Под белесыми обломками костей лежала высохшая и стерильная плоть, так и не привлекшая хищников. Она тоже была ядовитой. Война застала их врасплох. Рядом со мной болтался длинный коровий череп на ремне, на момент химической атаки животное было привязано к столбу, но загон был открыт. Под тяжестью тлена шейные позвонки треснули, скелет осел на пол неровными обломками, но череп не упал, застряв в петле. Так и мотался туда-сюда, пока я не сбросил его ударом ботинка.

— Нас решили провести по проклятой земле, — посетовал Томаш.

— Что это значит? — спросил я.

— Здесь на много километров нет никого вокруг, — услышал я Виктора, который оторвался от щели в стене. С досадой спрятал за пазуху заглючивший навигатор и направился к нам. — Нет ни людей, ни зверей. Может, найдутся мелкие, но это будет удача. Ты — со змеями. Томаш. Вроде так тебя зовут?

— Это драконы.

— На змей похожи, — кажется, Виктору было все равно. — По проклятой земле вы идете вместе со мной. Не думай, что ты какой-то особенный.

— Мы z-отряд. Я самый отстойный. Так разрешается думать?

— На твое усмотрение.

— Почему она называется проклятой? — настаивал я, хоть уже знал часть ответа.

Не нужно шевелить мозгами, чтобы понять: отравленная земля, не способная ничего породить, рано или поздно сама притягивает подобные названия. Но что можно сказать о цветущих полях, превращающих исполинские каменные памятники в садовые фигуры?

— «Полоса Хайнлайна» — первая линия отчуждения. Сюда пришелся самый массивный удар «Венета» в начале войны. Никто не был готов. Люди спали в своих кроватях, животные ходили по лесам, Земля радовалась, как хорошо ей удалось устроить быт Солнечной Системы. Тогда еще не было «Скайблока», а протоколы защиты не сработали, — Виктор посмотрел на меня с презрением, но не свысока. Мы были одинакового роста — длинные и плечистые, только он был похож на армбота в полной комплектации, а я на базовую сборку, состоящую только из позвоночника и ребер. — Год назад об этом трубили по всем новостям. Все слушали и всё слышали. Ты где был, парень?

— Я так долго об этом предупреждал, что, когда все случилось, сам перестал слушать. Стало как-то не интересно. Наркотический угар гораздо приятней, чем удивление поставленных перед фактом людей.

— Ну, до нового угара тебе ещё не скоро — как тебе такой факт?

— А закурить-то хоть будет?

— У меня есть кое-что получше, — Виктор пошурудил в кармане разгрузки, выудив горсть маленьких конфеток в ярких разноцветных фантиках. Отсчитал ровно семь, раздал каждому, оставил себе одну, последнюю протянул мне. — Держи. Дымить фитилем на тепловые дроны не самая лучшая идея.

Джиан распотрошил гостинец, первым отправив леденец в рот. Я взглянул на ладонь: оранжевый…

— Что это? — спросил я, подозревая, что оранжевый язык у здешних военных — повсеместная эпидемия. — Дурь какая-то?

— Да, — отрезал Виктор. — Сахар. Брать будешь?

Наверное, в моей интонации можно было уловить настороженность, но на самом деле я спросил не без надежды. К сожалению, конфета действительно оказалась обычным сахаром. Еще был ароматизатор апельсина и краситель языка. Решил подождать, вдруг чего-то не распробовал. Надежда умирает последней… чувствовал, ещё несколько часов и сожрет ломка.

— Дрон, вроде, отстал, — сказал Виктор, поправляя снаряжение. — Выдвигаемся.

Виктор единственный, кто был похож на полноценного военного среди нас. Ни оружия, ни нужной электроники нам не выдали, только простенькую униформу без брони и рюкзаки с походным набором скаута. «На их взгляд у нас есть все, что необходимо, ведь это одежда смертника», — сказал тогда Томаш и я был склонен ему верить.

— А куда мы идём? — спросил тот, в которого «Венету» будет очень просто попасть. Якоб покрылся потом с головы до ног, влага промочила его одежду. С тех пор как мы покинули космодром, казалось, он стал еще более крупным и заметным.

— Я иду вперёд, а вы идете за мной, — коротко бросил Виктор. — Руками землю не трогать, останетесь без кожи и костей. Кто упал — его проблемы. Обычно это происходит только раз. Близко к лужам не подходить, останетесь без легких. Пошел дождь — бежим до ближайшего укрытия без личного приглашения для каждого, — Виктор окинул нас внимательным, давящим взглядом. — Поняли? Отлично. Это все, что вам нужно знать.

— Слышал, как вы сказали пилоту, что нам идти тридцать километров — это правда? — Якоб приподнял каску, отерев лоб тыльной стороной ладони. Пот лился струйками с его лба, хоть в сумерках и не было жарко.

— Да, вам идти тридцать километров, — бесцветно кивнул Виктор. — А потом ещё метров пятьсот. Вот там и отдохнёшь.

При упоминании о пятистах метрах Томаш смачно сплюнул на землю, украдкой посмотрев на меня. Мы обменялись взглядами, прикидывая, нужно ли задавать неуместные вопросы. На этот раз обошлось без оскала, Томаш только слегка поднял уголок рта: понял, что «зрячий» тоже прочел между строк. Что будет на этих пятистах метрах?

Делай то, что делает бывалый. За наше короткое знакомство с Венерой это правило ни разу меня не подводило. Томаш промолчал, поэтому и я тоже. Видимо, Якоб был иного мнения.

— Вам не кажется, что это не гуманно — держать в неизвестности вверенных вам людей? — спросил Якоб, а мы уже перелезали каменные обломки местной водонапорной башни.

Когда здесь случилось то, что случилось, а потом это усугубило время, ее подпорки проржавели, надломились и рухнули. Теперь обломки грудой лежали у самой стены молочной фермы, практически полностью загораживая выход.

— И откуда вы все берётесь? — у Виктора на мгновение сбилось дыхание, когда толстая подошва ботинка соскользнула с мокрого булыжника. — Просил же не присылать мне активистов.

— Гуманность она ведь вне политики, времени и убеждений, — уверенно отчеканил Якоб, который, видимо, привык произносить подобные слова. — Если бы общество было добрее, война бы не началась.

— Однажды оно уже было добрее. Из-за таких, как ты. Когда разрешило железякам иметь чувства и собственные желания, — Виктор спрыгнул на рыхлую влажную почву. Послышалось хлипкое чавканье грязи, — А теперь оглянись вокруг — это место полно гуманности. Ведь нет земли более благодатней, чем та, на которой нет человека.

— В вашем тоне я улавливаю сарказм, — Якоб подправил очки на переносице, — Позвольте категорически с вами не согласиться. Если бы Земля пошла на переговоры…

— Уточни — после первого удара или после второго? Между сколькими миллионами мертвых душ она должна была проявить гуманность? «Венет» ударил без предупреждения. Получив свои чувства, он что-то не слишком озаботился вопросами доброты.

— На этот счёт есть разные мнения, — Якоб последовал примеру Виктора, чавкнув подошвами сорок пятого размера. — Ох… как же тут жарко.

— Скоро подует ветер, рядом река и будет прохладней, — спокойно ответил Виктор. — Здесь не жарко, а душно, и ты тот еще кабан.

— Акцентировать внимание на внешности собеседника не очень-то и вежливо, — сделал замечание Якоб.

— Но ты действительно кабан, — усмехнулся Томаш, не упускающий ни единой возможности уколоть собеседника. Ему было все равно, что собеседник не его. — К тому же еще и жирный. Я отсюда чувствую, как от тебя несет, а ведь вокруг столько дерьма, которое пахнет отвратно.

— Так вот, — Якоб проигнорировал выпад Томаша, решив не вступать в диалог с тем, кто не готов внимать ему. — Мы не знаем, чего хотел «Венет» до того, как совершить первое нападение. Правительство это скрывает.

— Какое правительство? — заинтересованно спросил Лиам, тащившийся позади всех.

— Любое. Или все сразу.

— Зачем это им? — включился Мара.

Он увлеченно глазел по сторонам, разглядывая ядовитые земли пустоши. Парень остановился рядом с небольшой лужицей, затянутой перламутровой пленкой. Подняв ногу, Мара хотел сделать шаг вперед, но увидел свою наполовину оплавленную подошву и передумал. Я тоже опустил взгляд: вот, оказывается, почему так трудно идти. Это не грязь налипла к подошвам. Это их почти не осталось. Надеюсь, когда мы дойдем до дороги, яд не доберется до наших стоп.

— У властей свои интересы, — с профессиональным недоверием ответил Якоб. — Уверен, что «Венет» хотел жить с нами в согласии, но ему просто не оставили выбора. А если я все-таки ошибаюсь… в конце концов, нейросеть обучается, глядя на человека. Кто виноват, что мы вырастили такого злого ребенка?

— Это все, конечно, прекрасно, — Виктор на мгновение остановился, ориентируясь на местности. — Ты лучше скажи, что нам сейчас делать.

— Разговаривать, — Якоб попыхтел немного, выбираясь из большой грязной кляксы, тянувшейся от ближайшей лужи. — Нести свет мысли, плести диалог. Есть ведь разные пути развития. На Земле, к примеру, сеть имеет совсем другой склад ума, поэтому с ней оказалось намного проще договориться. А на Венере, в условиях начальной колонизации, люди имели исключительно варварские черты. Хотели все завоевать и освоить, и друг друга не брезговали поубивать, между прочим. Не удивительно, что «Венет» стал эгоистом. Нужно проявить гуманность и показать ему совсем другую сторону человечества. Только тогда он исправится и все поймет. Зачем жить, если не верить в светлое, доброе и вечное?

— А я слышал, что заменить человека — это неизбежное желание этих железяк. Типа они сильнее и бессмертней человека и все такое… а на Земле просто отрубили все по-быстрому, — сказал Мара, но никто не обратил внимание на его слова.

— И сколько же людей должно умереть, пока вы будете плести свой диалог? — спросил Виктор Якоба, который уже с ним поравнялся. Грязь хлюпала под ногами, мы шли по черному полю, видимо, когда-то засеянному рожью или пшеницей. Тусклое небо выглядывало из-за серых туч, делая сумерки немного светлее. — Слушай, Якоб, у тебя было уже три привода, а теперь ты на Венере — топаешь в неизвестность вместе со мной.

— Это лишь досадное недоразумение.

— Парень, свои лозунги ты уже откричал. Тебя здесь никто не услышит.

— В этом и заключается самая огромная проблема человечества — неумение слышать, — глядя в глаза Виктору, спокойно ответил Якоб, а я только усмехнулся.

Человек, призывающий слышать, стоял в первых рядах глухих. Жизнь полна парадоксов. Правильные слова срывались с их уст, правильные слова влетали в уши, вот только десятки тысяч сейчас лежат под землей и на правильные слова им плевать. Всегда считал, что я мастер по части мазохизма, но Якоб умудрился переплюнуть даже меня.

Чавкающее грязевое поле обрывалось у самой дороги. Там же сгрудилась огромная куча железа, наполовину врытая в землю. Они так и не дошли до дорожного полотна, где было меньше всего разъедающего их металл яда. Стальные ступни не почувствовали под собой твердость и ровность, механические глаза не увидели маленькую речушку на склоне холма, которую так расхваливал Виктор. Они задрали свои головы, глядя в пасмурное бездонное небо. Здесь находилась не только человекоподобные роботы, с руками, ногами и грустным потухшим взглядом. Встречалось и нечто, похожее на огромных стальных кузнечиков. Вместо крыльев на их спинах тяжелели огромные проржавевшие пулеметы. Не знаю, куда они шли и в каком времени, но путь их прервался очень давно. Сталь не выдерживала обилие кислотных дождей, истончалась и покрывалась ржавчиной. Кое-где она превратилась в труху и осыпалась, оставив в массивных телах большие оранжевые дыры. Человекоподобные роботы лишились верхней полуорганической плоти, их ступни были наполовину разъедены кислотной почвой. Пройдет совсем немного времени, прежде чем их щиколотки надломятся, и роботы упадут. Тогда их плоть начнет разлагаться гораздо быстрей. Почва поглотит их, сделав частью себя. А пока между бежевых лоскутов кожи блестела наполовину истонченная сталь. Они были наги как младенцы и беззащитны, словно груши для битья. Несмотря на всю схожесть с человеком, «Венет» так и не смог понять, зачем ему одежда.

Они стояли на коленях. Они глядели в небо. Пустой взор чернел обесточенным глянцем, в котором когда-то отражалась надежда. Во лбах роботов располагался датчик приема сигнала, поэтому они развернули его вверх, к небу, но казалось, будто они молились. Никто так и не указал им путь, никто не дал необходимых сил, когда батареи истощили свой заряд. Роботы шли долго, делясь друг с другом остатками энергии, и закончили путь все вместе. Наверняка, своими взглядами они взывали к отцу, но в проклятых землях «Венет» перестал царствовать сразу, как только Земля врубила «Скайблок». Когда пришел «Скайблок», здесь перестали царствовать все, кроме ядовитой почвы. Никогда не задавал себе вопрос, почему «Венету» приписывали мужское местоимение, ведь он никак себя не идентифицировал. Наверное, просто такого сукина сына было еще поискать.

— Они могут быть ещё живы, — Якоб прикоснулся тыльной стороной ладони к разложившейся щеке обнаженной женщины.

Наверное, она была красива. Наверное, ее кожа не имела изъяна. Когда-то, но не сейчас. Однако, даже сквозь тлен черты ее лица выглядели правильными, грудь имела идеальную форму. Только одна сгнила и съехала набок, а другая валялась у нее под ногами.

— Хочешь оживить, чтобы трахнуть? — усмехнувшись, спросил Томаш, — Боюсь, она будет не в восторге. Если честно, любители подрочить на железяки пугают даже меня.

Сорвав с себя очки, Якоб отер веки грязным кулаком:

— Ей будет больно. Как только сознательное ядро получит питание, это создание начнет чувствовать каждую свою рану, каждый изъян… — он плакал, — Уму непостижимо, какие это будут мучения. Это будет так жестоко… Однажды она уже пережила ужас и безысходность, пусть это не повторится вновь…

— Ну, допустим. Но прежде чем она испытала ужас и безысходность, зачем-то притащила сюда это свое ядро, — Виктор дал знак рукой не задерживаться на месте, и все двинулись за ним, оставив позади железное кладбище. — Они все притащили. В проклятых землях полно таких. Первая линия отчуждения — самый короткий путь до энергоблоков. И ведь никто из тех, кто имел локальное, независимое сознательное ядро не воспротивился «Венету». Пошли, значит, хотели. Осторожно, ребят, тут склон очень скользкий. Запачкаете задницу — будете идти до самого штаба с обосранными штанами.

Мара гортанно рассмеялся.

— А что, в штабе выдадут новую одежду? — спросил Лиам, почти упавший ладонями в грязь.

— Нет, — отрезал Виктор, — Но там будет, кому над тобой посмеяться.

Казалось, Мара от смеха надорвет свой живот.

В последний момент Лиам удержал равновесие и резко разогнулся: комбат предупреждал о разъеденных кислотой костях. Если он не напоминает об этом каждый раз и смешит Мару, это еще не значит, что яд из почвы куда-то испарился. Подошвы скользили по слякоти, но Лиам старался держать свой зад в равновесии, а ладони как можно выше.

Когда мы выбрались на дорогу, тучи немного разошлись, открывая блеклое и размытое небо. Позади пролегала дорога, и впереди тоже. Идеально гладкое, черное, так и не истлевшее за год дорожное полотно тонкой ниточкой убегало к горизонту. Интересно, из чего оно сделано, раз его не взял яд? Полотно терялось в мутной дымке у подножия серых холмов, похожих на разрушенный город. Острые неровные верхушки напоминали сломанные иглы, их было много и все они тыкались в небо. Скорее всего, это и был город. Но спрашивать у Виктора я не стал. Он казался терпимым в общении только когда молчал.

— У них же не было выбора! — прокричал Якоб, с трудом взобравшийся по склону. — Ни у кого из них не было! Неужели вы не понимаете?

— Остынь, парень, нам еще топать двадцать километров. Побереги воздух в легких, — беззлобно осадил его Виктор. Он взглянул на другую сторону от дороги и блаженно улыбнулся. — Посмотрите вниз — вот и до речки дошли! Чувствуете прохладу?

Внизу тонкой ниточкой текла унылая речушка, теряющаяся среди высоких гладкоствольных деревьев. Те уронили вниз ветви, омыв длинные безлиственные ветви в спокойных медленных водах. Когда тучи освободили небо, поверхность реки отразила тусклый свет глухим серебряным глянцем. Лысая земля вскормила сухие трухлявые стволы, которых оставила жизнь — они корчились, клонясь к земле и не было ни единой причины, чтобы в скором времени они не рухнули в воду. Скорее всего, так и случится. Но не раньше, когда ядовитые дожди дойдут до их сердцевины. Тогда по реке поплывут сухие щепки когда-то радужного прошлого, и любоваться будет уже нечем. Впрочем, и сейчас было непонятно, что Виктор нашел в этом зрелище. Все казалось таким однообразным, плоским, будто плохой художник прошелся по холсту неумелой рукой. Подул ветер. В лицо пахнуло прохладой.

— Люди! Да что с вами со всеми не так?! — Якоб разрезал тишину хриплым дрожащим голосом, раскинув в стороны большие грузные руки. Предполагал, что он всё ещё плакал — с тех пор, как впечатлился упавшими в грязь грудями. — Неужели вам все равно? Они ведь всё ещё живы где-то там, глубоко в своем сознании! Неужели не чувствуете, как это ужасно?! Неужели кто-то заслуживает такого?! Вы… вы… мы просто мучаем их! А потом убиваем!

— Я думал, на войне так полагается, — пожал плечами Мара.

Этот парень был из тех, кто обычно не задумывается о причинах и следствиях. Зато умеет радоваться тому, что дают. Знаю, встречал таких среди своих фанатов. Один автограф — и слезы из глаз. Одна фотография — истерика. Посещение больного фаната в больнице — тебя боготворят, и на время ты снова человек, а не клоун. «Мой кумир», «отзывчивый», «самый лучший». О том, что я не имел права поступить как-то иначе им из-за контракта, дабы не испортить сценический образ, они даже не задумывались. Мара бесцельно радовался конфете, или ровному асфальту, или, быть может, приятной прогулке на свежем воздухе. Он уже стер половину подошв, очищая их от грязи, и теперь довольно тянул улыбку, радуясь, что не счистил собственные пятки.

Виктор наслаждался бризом, удовлетворённо прикрыв глаза. Он уже снял каску, подставив ветру вспотевшие русые волосы. Руки упёрлись кулаками в бока. Впрочем, я тоже получал удовольствие. Приятно было немного остыть после влажной, ядовитой духоты.

— Вот этим человек и отличается от машины, — процедил сквозь зубы Якоб. — Варвару не нужно думать о чувствах другого существа, он просто берет оружие и идёт убивать. А знаете, почему так получается? Потому что человек — тупой. Полет мысли, обработка тысяч терабайт с секунду — разве это про него? Нет. На это способны только машины. Спросите себя, кто в таком случае больше достоин жить?

— Эх, хорошо! — Виктор потянулся, когда нас обдало резким порывом ветра. На фоне влажной духоты он казался ледяным. — Красиво тут. Мне всегда нравилась Ингрид, хоть она и совсем обмелела после удара. Раньше она была широкой, вон оттуда и до сюда. Глаз иногда не хватало, а зелень… все здесь было в зелени. Сейчас, конечно, совсем не так. Но река отлично отражает небо — этот зеркальный блеск я ни с чем не спутаю. Особенно в сумерки. Его не взяло ни время, ни удары. Будто сплавили свинец и пустили по руслу. Якоб, чем чесать своим языком, лучше подойди сюда — посмотри, какой открывается вид.

Отделившись от нас, Якоб поравнялся с комбатом и уронил взгляд вниз — на серое на сером. Понятия не имел, что Виктору понравилось в этой унылой картине. Но говорил он так, будто знал эти места очень давно. Может быть, вырос здесь?

— Не вижу ничего особенного, — пожал плечми Якоб, — Вялая речка, одни и те же деревья… смертельная скука.

Отступив на несколько шагов назад, Виктор отстегнул от пояса оружие, вскинул руку и выстрелил Якобу в затылок. Над серыми водами пролетело резкое эхо. Увязнув в ватной влажности воздуха, оно тут же стало глуше, а через мгновение поглотило само себя. Алые кляксы вылетели вместе с пулей, попытавшись запачкать плохую картину неумелого художника. Якоб осел плавно, будто боялся удариться при падении. Пятен на картине так и не осталось.

— Кто-нибудь ещё считает, что жизнь этих железяк дороже человеческой? — спокойно спросил Виктор.

В оглохшем безмолвии я подошёл ближе. В оглохшем безмолвии опустил взгляд. Мертвые, широко распахнутые глаза Якоба уставились на струйку крови, берущую начало в ране на бледном вспотевшем лбу. Она начертила кривую линию на асфальте, поблескивая темно-красным, почти черным вместо алого. Сумерки… это сумерки превращали алый в черный. Рядом лежали треснувшие очки. Битые линзы увеличивали множество миров в неровных осколках — примерно с тысячу.

В этот момент все слилось воедино: прошлое, настоящее, будущее. Тихий ступор последних дней слетел сухой невесомой шелухой. Я кое-что осознал сейчас, иначе и быть не могло. Я будто дошел до собственных костей, прикоснувшись к ним подушечками пальцев, миновав мышцы, жилы и сосуды. Укол реальности выдернул меня из задумчивой неопределенности. Всю свою жизнь я утопал в ядовитом безразличии, безумии и ненависти. Пытался убежать от собственных демонов, и порой даже казалось, что мне это удавалось. Ещё немного, и они скроются, растают, потеряются, устав гнаться за мной. Но в итоге уставал только я. В этом бесконечном побеге мне всегда помогали наркотики, но вслед за ними приходила ещё большая толпа, еще зубастей, свирепей, и ноги у нее становились еще крепче, чтобы догнать меня. У некоторых даже появлялись крылья. Такие размашистые, что мои собственные крылья уже не справлялись — я летел, а они догоняли. Круг замыкался, и я убегал по новой, пуская по венам все больше и больше дряни. Настолько много, что я оказался здесь. Сейчас наркотиков не было. Была только эта запекшаяся черным дырка в голове большого человека, в которого так легко попасть. Удивительно, но «Венет» умудрился не промахнуться, так и не сделав ни единого выстрела. Он не промахнулся сразу в двоих.

Я посмотрел на безжизненное тело Якоба и вдруг понял, что мне абсолютно все равно. В чьей голове сейчас находится эта дырка, жив он или мертв, жив или мертв я сам. В этом мимолётным мгновении я спутал жизнь и смерть, бессмысленность и цель, растянув внутреннюю пустоту на целую бесконечность — ровно на отрезок моей прожитой жизни. И демоны, наконец, догнали меня. Ведь поэзия, музыка и голос проиграли навсегда.

Пустота, яд и бездна против поэзии, музыки и голоса… Они уже давно боролись друг с другом и рано или поздно что-то должно было победить. Пустота — то, что на самом деле всегда наполняло меня, яд — то, что разъедает меня в отравленных землях, бездна — то, что ждёт впереди. Потому что нет во мне никакого смысла. Я — ошибка системы.

«Кто-нибудь ещё считает, что жизнь этих железяк дороже человеческой?»

— Ничего никогда не происходит просто так. Если случилась война, значит, человек это заслужил, — сухим голосом произнес я, не в силах оторвать взгляда от бездыханного Якоба. — Может, пора обменять ошибки на смерть и уступить место новой цивилизации?

— Может, да, а, может, и нет, — удивительно ровно ответил мне Виктор, пряча оружие в кобуру. — Не наша эта забота — думать за всех. Мы просто стараемся, чтобы выжило как можно больше людей, а время уже покажет, кто кому уступит.

— Якоб думал, что роботы лучше людей, — дожевывая вязкую конфету, почесал затылок Мара. Его глаза должны были смотреть на Якоба, также, как и мои, но разошлись в разные стороны.

— Я знаю как минимум семьсот человек, которые думают по-другому, — отрезал Виктор, — Чего уставились? Шевелите ногами! Нам идти ещё двадцать километров.

Виктор повернулся к нам спиной, и все молчали. Он сделал шаг вперёд, но никто не двинулся за ним.

— Уверен, некоторые из вас хотят вынести мне мозги так же, как я этому пареньку, но вы должны знать, что как только у него в руках появилось бы оружие, он первым выстрелил бы вам в спину, — бросил Виктор из-за плеча.

— Нам дадут оружие?! — воспрянул духом Мара. Он отер о штаны вспотевшие руки, улыбнулся и двинулся вперед.

— Дадут.

Ничего не происходит просто так. С неба зачем-то льет дождь, весна сменяет зиму, планеты крутятся вокруг Солнца, а машины убивают людей. Никто не рождается просто так — кроме таких, как я. Ошибка системы не имеет причин, каких-то сакральных значений или хоть какой-либо пользы. Это космический мусор, попавший в двигатель межпространственного корабля. Он ломает систему, нарушая слаженный ритм мирового порядка. Может, ошибок накопилось так много, что систему настала пора перезагрузить?

Мы оставили лежать его там, в сумерках. Небо полностью затянули облака, досрочно приближая ночь. Мы шли практически вслепую, стараясь держаться дороги. Потому что знали, если собьемся с пути — поделиться энергией друг с другом у нас не получится.

Теперь уже навсегда, окончательно и бесповоротно. Больше никакого бега наперегонки с собственными демонами. Никаких попыток спастись в поэзии, музыке и голосе. Надежда умирает последней. Так, кажется, говорят. Моя надежда помогала дышать все это время. Вдох, еще один, и еще. Я понял это, когда потерял ее. До этого она жила во мне и задавала вопросы, как и полагается тому, кому не все равно. Что, если это однажды закончится? Что, если я проснусь, а вокруг тишина — чудо, не попросившее за себя непомерную цену? Что, если…

Рухнувший мир вспыхивал красными, черными и серыми красками. Когда с неба повалил пепел, я увидел в нем свое отражение. Что внутри, то и снаружи. Подобное притягивает подобное. Так, кажется, тоже говорили. Будто меня вывернули наизнанку и показали всем, что творится у меня в душе. Рано или поздно это должно было случиться.

Вот, я — две тощие, сверкающие ребрами собаки, жавшиеся друг к другу у обочины дороги. У одной до крови ободран бок, она волочила за собой правую лапу. Пепел смешивался с кровью, сбивая шерсть в колтуны. С другой шерсть лезла клочьями, оголяя воспаленную кожу, а у меня пылали легкие, уже не чувствующие воздуха. Наверняка, к вечеру одна из этих двоих издохнет, а меня накроет ломка.

И разрушенные дома с гроздью пулеметных очередей на стенах, и пологие холмы, утыканные лысыми деревьями, словно спичками, и сошедшие с ума вороны с блестящими глазами-бусинами… и мокрый пепел, превращающийся в черный дождь — тоже я. С черного неба падал черный дождь. Я провожу ладонью по бледной влажной коже, и лицо мое остается в темных разводах.

Иногда казалось, что нет конца этой рыхлой, мокрой, вздыбленной почве, похоронившей целый легион металлической плоти. Иной раз разорванная истлевшая кожа походила на человеческую, но люди не привыкли оставлять своих погибших. Тогда чьи эти белые кости, торчащие из-под чавкающей грязи?

«Мои», — подумал я и оказался, конечно же, прав.

На смену грязи пришли камни — малые и большие валуны, через один раздробленные взрывами. Где-то поблизости должна была находиться какая-нибудь скала, разбросавшая свои осколки по голой долине, но мы ее так и не встретили. Ветер донес до вспотевшей кожи сухой песчаный бриз. В горле засаднило. Еще несколько километров назад идеальное дорожное полотно начало рассыпаться. На выходе из зоны отчуждения в нем начали встречаться глубокие рытвины, в которых мог уместиться человек. На смену духоте пришел теплый воздух, дерущий сухостью ноздри и глаза. Яд остался позади. Вместе с ним позади остался и музей смерти. Отравленные земли не оставляли иных следов, кроме ржавого металла и голых до глянца костей. Но чем ближе к энергоблокам, тем сильнее чувствовалось движение войны.

Дорога петляла между песков тонкой змейкой. По пути мы встретили стадо оленей с пустыми взглядами. Они убежали сразу же, как только мы попытались приблизиться к ним.

— Пугливые какие, — сказал тогда Томаш. — Но было бы удивительно, если бы они полезли есть у нас с рук. Здесь не холеные земные зоопарки. Тем более, нам и самим-то есть нечего. Да, Виктор? Когда будет ужин?

— Хочешь есть? — без особого энтузиазма спросил Виктор.

Это был риторический вопрос: посмотри, вокруг — пустыня, будто говорил Виктор, у нас с собой только запасы воды и сахар. Какой еще ужин ты хочешь? Есть хотели все, даже он сам — и без того было ясно.

— От сочного стейка я бы не отказался, — прохрипел Томаш уставшими легкими. — Мы унюхали кое-что сочное перед самым отлетом, но нас, к сожалению, отвлекли. Если бы нам дали хоть какие-то пайки, я бы и не спрашивал. А так, с пулей во лбу или с пустым желудком посреди пустыни — разница не то, чтобы огромная. Конец-то один.

— Скоро нас заберут, — Виктор посмотрел на приборы. — «Скайблок» пропускает сигнал Конфедерации, я подал запрос о подмоге. Прибудем на место, там ваши подошвы поостынут.

— Где-то я это уже слышал.

— Другого ужина у меня нет — придется довольствоваться этим.

— Хороши союзнички, правда? — усмехнулся Томаш. — Земля достаточно близко, чтобы посылать сигналы и глушить небо, но слишком далеко, чтобы добросить до нас сухпайки.

— Так решила не Земля, — отрезал Виктор, и бывалый решил с ним не спорить.

Скорее всего, Марсу приходилось со многим мириться. Земная Конфедерация в союзниках — все равно что перетягивание каната из колючей проволоки. Побеждает тот, кто не опустил окровавленные руки. Но Земля действительно находилась гораздо ближе к Венере, и эту географию Марсу было никак не обойти. В небе царствовала Конфедерация.

— А куда побежали эти олени? — спросил Мара, — Я думал, они водятся там, где есть трава.

— Впереди Седна, — пояснил Виктор. — По крайней мере то, что от нее осталось. Травы там достаточно, на оленей как раз хватит. Но это все, кто выжил. Олени иногда выходят из города, но потом всегда возвращаются обратно. Выбор небольшой, если окружен зоной отчуждения.

— Если я был оленем, сдох бы первым, — ухмыльнулся Томаш. — Остаться должны были только волки, или медведи. Или кто там еще в зоопарках живет, у кого зубы и когти подлинней?

— Не после того, как «Венет» распылил вирус, — ответил ему Виктор. — Иммунитет оказался только у этих тварей. Но мне иногда кажется, что и они порядком пострадали.

— То-то я вижу, стоят и смотрят на меня, как неживые, — Томаш хотел было сплюнуть на сухой асфальт, но пораскинул мозгами и решил поберечь жидкость во рту. — Глаза стеклянные, будто и не понимают, на что глядят.

— Лучше к ним не приближаться.

— Это я уже понял.

Глядя на окружающее было трудно поверить, что где-то на Венере жили миллионы, еще не тронутые войной. Там, где царил «Скайблок», удерживая «Венет» в клетке без замка. Испытывали ли они страх? Я почему-то в этом не сомневался. Думается, каждый понимал, что рано или поздно прутья у клетки не выдержат, ведь они сделаны из того же материала, что и их враг. Миллионы существовали от долгого рассвета до долгого заката, ожидая своей участи. Ведь Земля не могла принять всех, а Марс был слишком мал и еще достаточно не окреп.

Нас забрали в нескольких километрах от цели. Я упал на дно кузова большого пикапа, выплевывая свои легкие. Вдалеке успела мелькнуть Седна — стеклянный город с гладкими боками. Будь на небе хоть немного света, он бы засверкал бликом тысячи зеркал, превратившись в мираж посреди пустыни. Сумерки превратили мираж в призрак. Я — пустынный город треснувших стекол, в которых отразилось множество моих лиц. Мы удалились от призрака, так и не успев приблизиться. Он остался позади бледной паутиной, со временем окончательно потерявшись среди песков.

Сквозь надрывный рев двигателя прорывалось эхо далеких взрывов. Их было не так много, чтобы вызвать животный ужас, но вполне достаточно, чтобы понять — скоро будет действительно страшно. Вымотанный Джиан сидел в углу кузова, растерянно уставившись на клубы песка и пыли. До сих пор он не вымолвил ни слова, только смотрел по сторонам и боялся. Кажется, слова Томаша впервые до него дошли, когда он увидел скелеты дохлых коров. Не удивлюсь, что взрывы на космодроме он принял за чистую случайность. Такие как он цепляются за иллюзию до последнего. Он был тих и печален. Лиам тоже был тих и печален, и тоже вымотан. Но в отличие от Джиана, настолько незаметен, что о нем все забыли. Если один молчал, но все чувствовали его молодую, испуганную наивность, то другой словно слился с окружающим и исчез. Будто его и не существовало вовсе. Наверное, такими и должны быть грабители банков. Странно, что он попался.

— А почему бабахает? — спросил любопытный Мара.

Бывалый Томаш ответа не знал, а Виктор, видимо, не был любителем отвечать на вопросы, от которых нет никакой пользы. Быть может, только я и знал, как работает хакерская система Земли под громким названием «Скайблок».

— У «Скайблока» есть режим тотальной зачистки, когда не пропускаются никакие сигналы. Не работают системы наведения, отсутствует связь. Видимо, поэтому в зоне отчуждения было так тихо… Могут встретиться единичные дроны, но без сигналов «Венета» они, скорее всего, слепы, как котята, — сказал я хрипло, глядя в пыльное небо, затянутое тучами. Двигатель ревел, ветел задувал в уши, не знаю, услышали ли меня. — Если Конфедерация вышла на связь, значит, «Скайблок» пропустил и «Венет».

— А ты что, разбираешься? Смыслишь что-то в этом? — спросил меня Виктор, резко уткнув носок крепкого ботинка мне в бок. Я отодвинулся, не желая почувствовать боль в своих легких. Мне хватало и жжения, будто пекло заходило внутрь вместе с воздухом.

— Может, в его черепной коробке и не дохрена мозгов, зато глаза находятся где надо, — Томаш ткнул указательным пальцем себе в правый глаз. — Он зрячий.

— Там, куда мы едем, зрение не понадобится, — ответил Виктор.

— Знаю, — выдохнул я тихо, чтобы меня точно никто не услышал. — Там, куда мы едем нужны только ноги.

От черной земли поднимался белесый пар, такой густой, что превращался в туман. У этого мира были разные запахи и ни один был не похож на другой. Сумерки космодрома пахли тихим пеплом, кружащим с неба. Ядовитые земли первой линии отчуждения — безысходностью застывшего времени и спокойным тленом. Далёким, словно стихшее эхо криков о помощи. Пески зелёного города, где бродили олени со стеклянными взглядами — надвигающейся опасностью, но ещё робкой, не настоящей, и в нее было трудно поверить. Здесь же пахло смертью и мочой.

Гряды траншей выскакивали из каменистой земли, напоминая тревожные суетливые волны. Сначала через каждую сотню метров, потом через пятьдесят, и двадцать, и пять… пока не упёрлись в высокую рыхлую стену грунта — последнюю волну, тяжёлую и массивную, а за ней — пустота. Тусклый свет завис над вспаханной землёй. На ее рваные края ложился бледный свет, дрожащий, словно серебряные крылья мотылька. Крыши блиндажей прятались за искусственными цунами. Большинство из них имели пробитые крыши и разрушенные стены. Значит, и волны их не спасали.

По дороге сюда мы слышали взрывы. «Скайблок» глушит «Венет», но у него, в отличие от соперника, все же случаются осечки. В итоге ночь нас настигла и, если бы не свечение, мы бы вовсе ослепли. Черная земля оставалась черной, даже в мерцании мотылькового света. Наверное, в лучшие времена вся электроника глохла напрочь, поэтому здесь и не вывесили ни одного фонаря.

Когда нас выгрузили посреди подорванной земли, пикап куда-то уехал. А я подумал — куда? Здесь и спрятаться-то негде, только петлять между ям в надежде, что тебе повезет. Оглянулся в поисках источника невыносимой вони — мочи, но взгляд не за что не цеплялся, кроме неспокойного, лысого и выжженного земляного моря.

Здесь не встретишь ни голодных собак, ни выживших из ума оленей. Все, кто здесь находился когда-то, скорее всего, мертвы. Либо они оказались умнее и ушли задолго до того, как здесь появилась первая волна.

«Пока дышу — пою

Не прячась за словами

Я правду говорю

С открытыми глазами», — крутилось в голове, пока я тер нос о плечо, пытаясь спрятаться от навязчивой вони.

Откуда этот запах? В отличие от «Венета» человек привык хоронить своих погибших. Ни Конфедерация, ни Марс не надеялись, что когда-нибудь их онемевшие ноги вновь разогнутся и направят стопы в сторону врага. Но ни одного мертвеца в округе я не заметил, кроме одного — себя. Только гниение души пахнет совсем иначе, чем гниение тела. А до последнего, я предполагал, у меня оставалось ещё немного времени.

— Тут так красиво, что отлить захотелось, — проскрипел своими драконами Томаш. — Надеюсь туда, куда вы нас ведёте есть где поссать?

Виктор посмотрел в небо.

— Вроде, тихо. Вставайте здесь. Не уверен, что нас ждут пятизвездочные удобства. Я, пожалуй, даже присоединюсь.

Мы стояли на обочине воронки, Пребывая в каком-то тонком душевном единении. Выстроились в прямую стройную линию. Никто особо не выделялся, но я уверен, было бы светлее, Томаш снова бы попытался помериться силой. Как тогда, на привале, в пяти километрах от мертвого Якоба. Томаш утверждал, что настоящий мужчина должен преодолевать не менее полуметра. Вне зависимости, слабый пузырь у него или нет.

— А что находится за той грядой? — было до одури странно слышать робкий голос Джиана, который почти не звучал с самого приземления на Венеру.

После того, как заправил штаны, парень указал на пустоту над крышей единственного блиндажа, не имевшего в себе дырки. Что находилось за последней земляной волной, разбившейся о серебряное дрожащее небо?

— Там находятся пятьсот метров, — холодно ответил Виктор, поправляя пояс. — Хватит лясы точить. За мной.

На обочине слуха послышался слабый гул. Он становился все громче и громче, став похожим на жужжащий рой разъяренных шершней. Он ворвался в пространство, распарывая затхлый тряпичный воздух на мелкие лоскуты. За ним последовала вспышка — мощный энергетический поток выстрелил в небо. Толстый и напористый, он сорвался с остроносого шпиля и улетел в небо. На несколько секунд сделалось светло, словно днем.

— Западный энергоблок, — сказал я, удивившись спокойствию собственного голоса.

В эти мимолётные несколько секунд я увидел длинное, гладкое и блестящее, словно пуля, сооружение. Оно выдало себя ослепительной вспышкой. Все остальное время оно пряталось за завесой плотного серого воздуха, хоть было таким высоким, что, казалось, могло хорошенько поскрести небо острым игольчатым шпилем у себя на носу.

В отравленных землях Виктор сказал, что нам нужно пройти двадцать километров, а потом ещё метров пятьсот, и тогда мы сможем отдохнуть. Уверен, что энергоблок находился как раз на расстоянии пятисот метров от последней земляной волны. Мы прошли двадцать километров, но последние пятьсот метров лежали по ту сторону баррикад. Никто, кроме Томаша шутку Виктора не оценил. Наверное, потому, что Джиан с Марой просто не поняли ее, а мне было все равно.

— Как часто стабилизируется энергоблок? — почему-то спросил я Виктора, сам не зная почему.

К тому времени энерговспышка уже ушла в небо, распластавшись по серым облакам искрящейся пенистой паутиной. Реальность вновь посерела.

— Раз в пару дней, а что?

Значит, нам придется бежать практически в полной темноте. Если на территории «Скайблока» не было освещения, я не питал надежд, что оно появится на той стороне. Но энерговспышки могли облегчить работу глазам, хоть и длились они всего несколько секунд. Я промолчал, а Виктор не обиделся, даже не обратив внимание на то, что я должен был что-то ответить.

«Для него мы просто не существуем, — подумал я. — Или скоро перестанем существовать».

— А что это значит — стабилизируется? — спросил Джиан, ставший почему-то радостным.

Наверное, почувствовал скорый привал. И все же, этого паренька не так-то просто было исправить. С такой радостью смотреть в мрачное настоящее мог только он. Наверное, Джиан пошел на кражу, просто потому что другие пошли. Прав был Томаш, ему здесь не место.

— Стабилизация приводит общий энергетический показатель к среднему значению, — ответил я ему, уверенный, что никто кроме меня этого не сделает. — Перепады напряжения дают нагрузки на системы. Видимо, выработка энергии этих видов систем нестабильна. Поэтому они сбрасывают излишки с какой-то периодичностью.

— Зрячий, я думал ты наркоман, балующийся детскими стишками, а не ковырятель в проводах, — усмехнулся Томаш.

— Когда нужно не сойти с ума, тащишь под себя все, за что цепляется глаз. Техническая литература хорошо занимает мозг, — я задрал голову, вглядываясь в безнадёжную тьму, спрятавшую энергоблок. — Похоже, он питает целую долину. Или раньше питал… Основная часть блока находится под землей, наверху только энергетический стержень.

— Похоже, теперь это бомба замедленного действия, дышащая тебе в зад, — цокнул Томаш.

— В затылок, — поправил его Мара.

— Учитывая, что у вас всех тут вместо мозгов — задница, сказал я все верно.

— А куда идёт эта энергия? — Джиан выбрал «удачное» время для логичных, но совершенно неуместных вопросов. — Ведь энергоблок находится прямо за зоной отчуждения… кому она предназначается? Неужели «Венету»?

— О, у нашего сослуживца прорезались первые молочные мозги? — удивительно, но Томаш действительно будто бы обрадовался. — Запомни это состояние и не вздумай ими пользоваться. Уж лучше ходить с пустой башкой, чем тащиться в пекло, когда они ещё не окрепли.

— Мы на месте, — прервал нас Виктор, остановившись у входа в уцелевшее сооружение. — С этого момента советую заткнуться и делать только то, что говорят. Светские разговоры на этом окончены. Вперёд.

Будь это Земля, Марс, или любая другая колония, железная дверь бы отворилась, легонько скользнув в сторону. Но здесь она скрипнула, жалобно раскрыв зияющую пасть. За ней маячила густая темнота. Электронный замок не сработал, как не сработала моя реакция — человеческий поток унес меня внутрь, и я чуть не упал, запнувшись о собственные ноги.

— Черт, — выругался про себя, ударившись плечом о выступ в темной стене.

— Молчи, — шепнул мне Томаш, толкая вперед.

Вдалеке маячил тусклый голографический свет.

О прозрачное стекло ударялась вязкая белесая жидкость, по виду напоминающая молоко, а по вкусу… если глотать сразу, тошнило не так сильно. Начинало ломить кости, мышцы, зудеть в горле, будто я подхватил сразу несколько венецианских лихорадок. Долгий переход подкосил меня, приблизив наркотическую ломку и не оставив ни единого шанса… шанса на что?

Когда спрашивал себя, нужен ли мне хоть один шанс на выживание, молчало даже чувство самосохранения. Фундаментальное, животное чувство, идущее с человеком рука об руку с рождения и до самой смерти… «Раз уж телу все равно, сколько у него целых частей, значит, и пошло оно все к черту», — я с блаженством растворился в «венерианской» лихорадке, второй по счету. Сколько ещё их будет, прежде чем Виктор заметит мое состояние и выкинет за ненадобностью в одну из земляных воронок снаружи?

Язык нежно обводил резиновый сосок, натянутый на горлышко бутылки с белесой жидкостью. Тонкая струйка лилась в разгоряченное нутро. Сколько ни кусай сосок — больше не выльется. Наверное, это было необходимо для лучшего усвоения энергетического напитка, заменившего нам ужин и, я предполагал, ещё и завтрак.

Если бы нам было разрешено разговаривать, Тамаш бы обязательно ввернул нечто похожее на: «Что толку кусать искусственные соски, приклеенные к пластмассовым сиськам, когда хочется сжать самые что ни на есть настоящие? Пригнали бы они нам парочку шлюх, раз уж приходится идти на смерть. Это, по крайней мере, было бы справедливо по отношению к будущим мертвецам». Но разговаривать нам не разрешили, загнав на голую лавку в темном углу и, будто бы, совсем забыли о нас.

Виктор кого-то ждал. Высокий и плечистый, он едва ли не упирался головой о потолок блиндажа. Ему то и дело приходилось нагибаться, чтобы не наткнуться лбом на лоскуты раскуроченного железа, торчащие сверху. В кромешной тьме, разгоняемой только тусклым свечением голограмм, мало что можно было разобрать. На ощупь я определил, что стены, помогающие моим лёгким не вывалиться из спины, были гладкими и твёрдыми, и походили на глянцевый кафель. Плотно прижал позвоночник к стене, стараясь дышать не слишком глубоко — каждый вдох кинжалом отдавал в лёгкие.

К дальней стене приклеился стол с кипой документов поверх. Над ним уныло мерцала голограмма, больше похожая на обычную плоскую проекцию. Все остальное утопало во тьме. Глаза к ней так и не привыкли, и как я не старался разглядеть силуэты за спиной комбата, изначально приняв их за манекены, так и не смог.

Поначалу они выплыли из темноты, словно призраки, протянув бледные, терявшиеся во тьме руки, произнесли усталые слова приветствия, раскрывая большие рты в слабых отблесках голограмм, а потом снова пропали, заняв какие-то недоступные для света места. Кажется, на их плечах висели какие-то погоны. Один был низок, второй тощ и высок, а я сидел и сосал из соски. Рядом пыхтел Джиан, стряхивая остатки в рот.

Прежде чем прозвучал голос, скрипнула дверь, а потом послышались спешные тяжёлые шаги:

— Виктор, добрались-таки! — голос оказался не менее скрипучим, чем обездвиженные «Скайблоком» петли входной двери. — А я думал, все — того…

— Я так понимаю, мы успели раньше, чем группа «Альфа»?

— Те немного задерживаются. Где твои телята?

— Уже покормились, в углу сидят.

У этого были узкие плечи и хлипкий живот, похожий на каплю, перетянутую кожаным поясом. Не нужно было много света, чтобы понять — он сед и стар, и в его морщинах терялся свет, словно в глубоких рытвинах грязи. Вошедший старик тоже имел пепельную форму и погоны с несколькими звездами, но в них я уже не разбирался. Он подошёл к нам, даже не делая вид, что пытается приглядеться. Только пересчитал нас, вскинув указательный палец, будто в шутку перестрелял каждого:

— Пятеро. Должен быть ещё один, разве нет? Потерял по дороге? — спросил старик.

— По триста второй пошел.

— Понятно.

— Есть куда их скинуть?

— Пусть здесь сидят, — отвернувшись, старик поплелся к столу с голограммой, правую ногу он волочил, шаркая подошвой о пол. — Времени осталось не так много, чтобы гонять «зетников» по руинам, да и посадить их особо негде — все раскурочено. Только в поговорках снаряд не попадает дважды в одну воронку, а молния не бьёт в дерево по нескольку раз. Здесь совсем другие молнии. Они будут бить в одно место до тех пор, пока все здесь не передохнут. Самое время сравнить «Венет» с пеклом, как думаешь?

— Думаю, как эта голограмма ещё не сдохла.

Несколько раз она проходилась рябью, и, я предполагал, была в несколько раз прозрачней, чем должна. Однако, на ней все же четко угадывалась карта какой-то местности. Множество зеленых линий и красных флажков мне не о чем не говорили.

— У нее этот новомодный чип, вроде как устойчивый к обеим заразам. Ни «Скайблок», ни «Венет» не должны его фиксировать. Как видишь, все это чертова ерунда, — очевидно, старик в погонах имел ввиду заметную невооружённым глазом неисправность голограммы. — Прислали на крайнюю линию каких-то мультиков, когда можно использовать обычные схемы на обычной бумаге. Никто ещё не умер, глазея на плоские схемы и подключая собственное воображение. Говорят, это развивает мелкую моторику. Судя по результатам фронта, нам всем не хватало бумажных карт в детстве. Они присылают умные фонарики и унитазы с подсветкой, будто мы не можем выйти и справить нужду на улице. А я бы не отказался от хорошей навигации и парочки добротных энергопушек. Толку от этого было бы больше.

— Если «Венет» взломает унитаз, будет просто плохо пахнуть. А если доберется до энергопушки? Или узнает пути передвижения наших частей?

— Это, конечно, все так… но нужду справляю я исключительно на улице. Считай это за протест, — старик сменил облик голограммы, теперь тусклый свет отбрасывали гладкие бока энергоблока, малой пулей выросшего в центре помещения.

— Пятьсот метров? Дальше «Скайблок» не может пробиться?

— Нет. Почти месяц подбирались к энергоблоку, что за ад тут творился — уму непостижимо. Метр за метром, вырывали буквально зубами, а на пятиста метрах застряли. На этой гряде «Скайблок» встал, как вкопанный — дальше территория «Венета», хоть что ты поделай. Плохо.

В этот момент с энергоблока-пули начали спадать верхние слои, как шелуха с лука, они исчезали, обнажая его блестящее нутро и в блиндаже стало светлее. Перед глазами предстала энергетическая сердцевина, мерцающая нежным перламутровым светом. Вовсе не схематичная, как, наверное, полагается в голографических макетах. Тонкой ниточкой она тянулась с основания энергоблока и до самого остроносого шпиля.

— Вот тут группа «Альфа» должна сунуть гранату в пасть этому зверю, — старик подхватил ручку с кипы бумаг на столе и ткнул примерно посередине светящегося стержня, — Четвертый этаж. Выше можно, ниже — нельзя. Иначе не вырубить эту штуку, и народ весь поляжет. Может рвануть так, что снесет вместе с нами. Необычно, да?

— Да, нетипичная конструкция, — задумчиво ответил Виктор. — Ещё не встречал такой.

— И я говорю, «Венет» в состоянии войны умудряется делать то, что Земля не успевает, будучи на гражданке.

Облокотившись руками о край стола, Виктор опустил голову и сгорбился, выдав свою усталость. Казалось, он на мгновение задумался, прежде чем прервать тишину:

— Сколько осталось заложников?

Ответ поступил не сразу. Усталость Виктора передалась всем вокруг, и старый вояка присел за стол, со скрипом откликнувшись на спинку кресла:

— Семьсот. Не поверишь — семьсот было, семьсот и осталось. Недавно «Венет» привез еще несколько десятков, пополнил свои запасы. Наверное, эта сеть сумасшедшая, или помешана на цифрах и порядке, раз так маниакально оберегает это число. Люди умирают, Виктор, мы слышим их крики каждый день. Мертвых выкидывают с вентиляционных шахт. Представления не имею, что там творилось бы, если бы трупы разлагались прямо в блоке. Там и так сидит куча народу, почти без еды и воды. Каждый день кого-то сбрасывают вниз и никому ещё не удалось убежать — работают дзоты. «Венету» необходима эта точка, ради нее он выкрал людей и провез их через спорные территории. Думает, что у Конфедерации такое доброе сердце, что у нее не поднимется рука пустить ракету по заложникам. Вечная схема, и какое-то время она хорошо работает. Но, видимо, именно это время «Венету» и нужно, раз он так тянет. Надежда только на «Альфа». Жаль, что это последняя группа.

Последняя группа… скоро здесь раскинется пустое выжженное поле. Не будет земляных волн, не будет блиндажей, и людей тоже не будет. Если группе «Альфа» не удастся пересечь пятьсот метров и остановить блок изнутри, Конфедерация ударит по нему, уничтожив заложников вместе с источником энергии для «Венета». Значит, они ждут последнюю группу «Альфа»… именно последнюю, а не крайнюю, как в этих краях полагалось нарекать все обреченное на смерть, но не терявшее надежду. К первым из первых должны прилагаться последние из последних — мы. «Зет» отряд, последняя буква алфавита, смертники, у которых нет имён, и у которых из всех достоинств только ноги, а из навыков — умение бежать. К нам изначально относились как к цифре в графе «плановые потери». Мы идем впереди первых из первых и отвлекаем огонь на себя.

Не скажу, что меня это сильно расстроило. Скорее, я больше печалился о манящем запахе сигаретного дыма, повисшем в воздухе. Напряжение широким саваном легло на плечи, уплотняя тьму. Виктор и старик решили разрядить его оранжевым тлением терпкого табака. На запах выплыли два бледных призрака из тишины дальнего угла. Концы сигарет вспыхнули красно-оранжевым, когда они расширили свои легкие, впуская внутрь дым.

Повел носом. Сладкий запах… моим лёгким пошел бы на пользу густой смог, быть может, и болело бы меньше. Облегчать одну дрянь другой дрянью — наверное, я неисправим. Если бы меня не убили наркотики, прикончило бы курево.

Нас было пятеро, но все молчали — даже Томаш, которому всегда было что сказать. Но он только фыркнул в темноте, выдав желание затянуться, а Джиан отправил пустой резиновый сосок в рот в надежде выудить ещё пару капель жидкого ужина.

— Сильно кроет с той стороны? — после долгой паузы спросил Виктор, по моим расчетам, скуривший уже около четверти сигареты.

— Никак не кроет, — раздался тихий голос тихого призрака, того, что был длиннее, чем первый, — «Венет» обычно не долетает. С его стороны лететь далеко, так что космические ПВО успевают работать.

— А с нашей стороны?

— Если у «Венета» и есть какие-то точки отстрела, то они хорошо спрятаны. Да и «Скайблок» все глушит, так что и не узнаешь, где. По нам и без них, бывает, прилетает. Куча осечек из-за тотальной заглушки. Живого места скоро не оставит.

— А я думал это он все здесь раскурочил.

— Да нет… свои.

— А что у него осталось?

— Лазерные ПВО снесли пять дронов и два дзота. Осталось ещё два, один дрон, молнии и ещё где-то бродит механик. «Альфе» надо быть осторожней, да они и сами знают.

— Погоди, что за молнии? — голос Виктора напрягся.

— Ха-ха. А ты думал, я тебе врал, когда говорил о чертовых молниях в одно и то же место? — подал голос старик.

— Это еще что за оружие?

— Спроси что-нибудь попроще, — вздохнул старик. — После такого пекла и так глупо застрять… Конфедерация нас просто бросила. Гребаные союзники. Нам бы еще немного побольше добровольцев… глядишь, и одолели бы эти метры.

— Марс вводит тотальную мобилизацию, — усмехнулся Вкитор. — После нее добровольцев будет больше.

— Дожить бы еще…

— А сколько у нас времени?

— Не больше пары часов. «Венет» скоро приведет подкрепление, потом уже ничего нельзя будет сделать.

Слишком большое желание у меня было затянуться, слишком сильно я вдыхал куцые остатки дыма, тянущиеся от стола. При резком вдохе я скрючился в остром приступе кашля. Согнулся, плотно сжав ладонью рот, будто это могло удержать лёгкие. Если бы они захотели вывалиться изо рта, ладонь бы их точно не удержала. Кожа быстро стала мокрой.

Тук-тук… сердце забилось чаще, когда я поиграл ладонью в темноте, пытаясь поймать тусклый свет и рассмотреть мокрый оттенок кожи.

«Чувство самосохранения… — вяло протащилось по мыслям, — Работает… всё ещё работает».

Стало немного светлее, и ладонь заблестела прозрачной мокротой: не кровь… просто слизь…

— Эй, ребята, поняли откуда и куда ноги переставлять?! — громко проскрипел старик в погонах. Все кивнули, даже я — привлекший кашлем его внимание.

Однажды прозвучавший приказ молчать мы выполняли как бывалые солдаты. Никто даже не подумал, что движения наших голов в темноте никто не заметит. Но стало светлее, и старик принял этот ответ за согласие.

Остроконечная, гладкая голограмма над столом, шедшая рябью, вдруг стала чётче. Уже через мгновение она превратилась в полноценный трехмерный макет, настолько детализированный, что можно было заметить мелкие окошки вентиляции, рассыпанные по гладкой поверхности, словно поры на коже. Включился свет.

В это мгновение, когда все вокруг стало четким до боли в глазах, когда зрачки сузились до размеров игольного ушка и стали видны белые блестящие стены с налетом сигаретной копоти и каменной пыли, в это самое мгновение пространство рассекли на удивление четкие слова, шедшие из давно забытой на столе рации:

— Сектор 2–0, прием. Защита «Скайблока» взломана, группа «Альфа» ликвидирована в общем небе. Операция отменяется. Срочная эвакуация. Полчаса до поражения наземной цели с воздуха. Как поняли?

Мгновение истекло. Виктор, старик и два призрака только успели переглянуться, как снаружи послышался свист.

Когда после долгой тьмы зажигается свет, по всем правилам должна приходить радость. Или облегчение, или ожидание чего-то приятного. Надежда, в конце концов. В нашем случае свет означал полный провал глухой защиты «Скайблока», которая лопнула под натиском хакерской системы «Венета», словно переспелое яблоко. Если прошли сигналы Конфедерации, значит, пройдет и сигнал врага. Теперь это общее небо, они сами так сказали. Вместо радости в воздух острой иглой вонзилась опасность.

Резко развернувшись к нам, Виктор прорычал:

— Ложись!

Он раскрывал рот, разбрызгивая слюну и кричал еще что-то. Наверняка, очень важное что-то, но оно потонуло в оглушительном грохоте. Не знаю, почему Виктор не приземлился на пузо первый, ведь все остальные за его спиной уже лежали. Наверное, это из-за Джиана, онемевшего, словно насекомое, притворявшееся мертвом при виде хищника. Или Мары, так и не понявшего, что происходит, пока не рухнула вся стена слева. Быть может, Виктор рассудил, что эти слова им чем-то помогут? Странно, ведь все это время ему было плевать.

Он все еще кричал, когда ему снесло голову. Что-то быстрое и плотное вошло в правый висок и вышло с другой стороны, унеся с собой половину черепа. Виктор упал, перед смертью повернувшись на бок. Вокруг него текло много черного и красного. Я хорошо видел это в ослепительно-ярком свете, ведь после грохота он так и не погас. Только мигал, методично, стройно, словно под отчет метронома: тик-так… тик-так…

Удивительно… с этим человеком мы преодолели огромное расстояние. Он шел с нами, вел куда-то, хоть мы и не хотели туда идти, а он раз — и упал. Как все просто, думал я, когда бетон крошился справа и слева от меня. Я спокойно сидел на прежнем месте и не шевелился, ведь что-то подсказывало мне: двинешься — умрешь.

Рядом под лавку упал Мара, перестав двигаться. Он последовал совету Виктора, лег на пол и больше не встал. Что-то свистнуло под ногами, прошив его мягкую плоть насквозь. Пришла пора и мне опуститься на пятую точку, я сполз с лавки, притормаживая руками отяжелевшее от ломки тело. По спине струйками скатывался пот, тоже от ломки. Над головой взорвалась стена, там, где только что находился мой затылок. Моя ладонь легла на распахнутые в потолок глаза, и по коже прошлась щекотка пушистых длинных ресниц. Мара выглядел таким спокойным, когда я закрывал ему глаза… он подружился со смертью.

В воздухе повисла тяжелая взвесь пыли и снова стало почти ничего не видать. К моим ногам прибило несколько гранат, куски бетона, еще тлеющий бычок от сигареты и парочку чьих-то оторванных пальцев. Судя по отрывистым стонам, кто-то все же остался жив, но, если брать в расчёт их количество, далеко не все.

Оглянулся в поисках Лиама: его нигде не было видно. И стонов с ярким французским акцентом я тоже не уловил… Словно его тело испарилось, или этого человека вовсе никогда не существовало. Наверное, такими и должны быть грабители банков. Странно, что он попался.

Еще несколько взрывов, и одна из этих гранат детонирует. Тогда заткнутся уже все. Безумно хочется закурить… Поднял тлеющую сигарету, наполовину смоченную в чьей-то крови и затянулся. Как же приятно заполнить легкие никотином вместо тяжелой бетонной пыли… во рту почувствовался солоноватый железный привкус. Останься Виктор жив, он бы обязательно поинтересовался, какого хрена я делаю.

— Какого хрена ты делаешь?! — Томаш тащил за шкирку Джиана, свернувшегося в калачик, словно ребенок.

Понятия не имею, куда они подевались, когда «Венет» начал бомбить нас. Поджав под себя ноги, оцепеневший Джиан проехался по мозгам Виктора. За ним тащился широкий кроваво-коричневый след. Томаш откинул парня к уцелевшему углу стены, тот попеременно захлебывался слюнями и слезами.

Я поднял одну из гранат почище, не сильно запачканную кровью. Сощурил один глаз, затягиваясь, повертел, чтобы рассмотреть получше. Не видел никогда таких. Признаться, вообще никогда не видел гранат. Какие-то замысловатые выпуклые отсеки, сверху кольцо и пара кнопок.

— Слушай, куда жать, чтобы взорвалось? — протянул гранату Томашу, вопросительно на него посмотрев. — Если честно, никогда не держал такие штуки в руках.

— Ты чего удумал? — вылупился на меня Томаш, — Валить надо! Скоро здесь вообще ничего не останется. Все, что до пятисот метров от этого чертового блока — ляжет подчистую, — он поднял лицо и лихорадочно оглянулся. — Черт, не зги не видать. Надо найти кого-нибудь из этих толстозадых, чтобы вызвать эвакуацию. Ради нас никто и пальцем не пошевелит, мы для них расходной материал. Чего ноешь?! А ну заткнись! — прикрикнул он на завывающего Джиана, тот обмочился, обогатив окружающие запахи, — Слышишь? Связь заработала! У нас в касках она тоже есть. Они все знают, как пить дать, только мы им и даром не сдались!

— Так ты знаешь, как гранату активировать? — спросил я еще раз.

Томаш посмотрел на меня, как на умалишённого. Что ж, так оно и было.

— Да что ты сделаешь?! «Венет» никогда не ошибается и никогда не промахивается. Мара бы подтвердил это, да не может ничего сказать, потому что мертв. Хочешь сдохнуть так же? Оглянись вокруг, зрячий — везде пекло! Или ты ослеп?!

— Нет, не ослеп, — ответил я, обнимая улыбкой сигарету. — Просто хочу посмотреть, что там снаружи.

— Да нахрена?!

— Мы столько шли в ожидании этих пятиста метров, было бы несправедливо не узнать, что там.

Густая струя дыма покинула мои легкие, растворившись в окружающей пыли. Та уже начала оседать, и стали видны трупы. Всех, кроме Лиама. Тот действительно куда-то испарился. Раздраженно сплюнув на пол, Томаш рванул на себя пускающего слюни Джиана, от которого несло, словно от выгребной ямы. Тот всхлипнул и немного успокоился, но дрожать не перестал.

— Как знаешь, зрячий, — Томаш ткнул указательным пальцем в гранату, остановившись в миллиметре от красной кнопки. — Если хочешь, чтобы бабахнуло не очень, дерни чеку и жми синюю, ну, а если желаешь, чтобы все разнесло к чертовой матери, тыкай в красную, — он посмотрел на Джиана. — Чего ноешь? Сиди здесь! Дрогнешь хоть на миллиметр, на мою помощь можешь не рассчитывать. Понял? Понял, я спрашиваю?!

На замусоленный воротник успела капнуть парочка соплей, прежде чем Джиан успел кивнуть. Юркнув от нас в облако пыли, Томаш пошарил что-то под мигание тьмы и света и вскоре вернулся с еще более недовольным лицом, чем уползал. К тому времени стоны утихли, и нетрудно было догадаться, с какими вестями он прибыл.

— Все билеты на наш ковчег сдохли, — прохрипел Томаш, надышавшись бетонной взвеси. — Даром что тебе, зрячий, ни один из них нахрен не нужен, а вот нам бы они пригодились. Кому нужно спасать сопли одного обмаравшегося нытика и бывшего убийцы?

— Бывшего? — спросил я.

— Свои долги я уже отдал сполна, а новые еще не наделал. Так что имею право на жизнь. Надо валить, пока затишье. Посмотрим, может, удастся прибиться к кому-нибудь, кто еще не двинул кони, — Томаш поднялся. — Вставай, мясной мальчик.

— Ты сказал мне не двигаться, — проявил понимание Джиан там, где совсем не следовало.

— Вставай! — Томаш пнул Джоана так, что пахнуть стало сильнее.

К этому времени я уже докурил остатки сигареты, с печалью щелкнув бычком в почти осевшую пыль.

— Томаш, — окликнул я бывалого, поднимаясь с места. — Если найдешь того, кого планируешь — пройди мимо. «Венет» не станет тратить патроны на двоих из z-отряда, по остальным он не промахнется. Он никогда…

— …не промахивается, — закончил за меня Томаш, — Тебе следовало бы вспомнить об этом до того, как ты взял в руки гранату.

После того, как они скрылись во тьме полуразрушенного туннеля, я отправился ровно в противоположную сторону. Переступил через рассыпанные по полу гранаты, вывалившиеся из ящика у дальней стены, через оружие, упавшее примерно из того же места и которым я понятия не имел как пользоваться, через двух призраков и одну седую голову. Последняя оторвалась от тела старика и подкатилась к Виктору, будто предлагала недостающую делать его телу.

Ведшую к энергоблоку дверь оторвало взрывом. Я вошел в тоннель без особого труда, если не считать подгибавшиеся от ломки колени. Прошел во тьме несколько долгих секунд и свалился вниз.

Земля завертелась перед глазами, швырнув в лицо комья грязи. К ней присоединились ноги и пальцы, которым я чуть не проткнул то, чем смотрел. Стало еще темнее, чем было, но для дыхания не нужен был свет. Это пока все, что от меня требовалось — дышать. В маленьком кармашке у самого сердца тряслась граната, я запихнул ее туда перед самым входом в тоннель. Кувырками спускаясь по склону я надеялся, что от нее не оторвется ничего очень важного. А если и оторвется, то вместе с красной кнопкой — так, чтобы уж наверняка.

Пятьсот метров.

В воздух вонзилась опасность, но я уже начал привыкать к этому. Ноги спружинили сами, их даже не нужно было принуждать. Тьма расступилась передо мной, открывая еще большую тьму, и я упал на теплый влажный грунт — снова во тьму.

В место, где еще мгновение назад находилось мое тело, ударила жирная молния. Она оставила в воздухе запах озона и метровую земляную воронку. Стремительная и здоровенная, как ствол крепкого дерева, молния, по всем правилам, должна была оставить от меня примерно половину. Но я лежал целый, и только почувствовал, как шевелятся волосы у меня в паху. На голове-то их не было, а остальные выпали еще по просьбе моего стилиста.

«Так вот о каких молниях говорил этот хромой старик».

Я так долго прятался от собственных демонов, что, когда они вышли наружу, мне не составило труда сбежать от них. Казалось, они совсем недавно догнали меня, но все же… не стоило им выбираться из теплой шкуры во внешний мир. Во мне они были стремительны, а снаружи неуклюжи. Между мной и ними теперь было огромное расстояние, и пока они приблизятся, зима сменит лето. Я чувствовал их задолго, как они распустят свои кожистые крылья и прыгнул вниз для атаки. Слишком медленно. Своей скорости-то я не утратил, двигался так же быстро, как привык — опережая атаку.

Пока затухал шпиль энергоблока, на какое-то время стало светло. Эти секунды хорошо бы использовать, чтобы оглянуться, но я встал и побежал. Не смотрел ни вправо, ни влево, и даже сомневался, что вперед. Ведь кто-то уже спускался с неба, заслоняя огромными крыльями тусклый свет, идущий от шпиля. Вот, я уже слышу их свист, и земля взмывает мокрыми клочьями вверх, когда дзот чертит ровную линию из пулеметной очереди впереди меня. Надо бы прибавить шагу и спрятаться за этой огромной бронемашиной, раскуроченной в десятке метров от меня, но я делаю резкий рывок в сторону и ложусь за ближайшей хлипкой кочкой. Пулеметная очередь посадила в землю пули, которые никогда не взойдут. В том месте, где я должен был бежать секунду назад взрыхлилась почва. А туда, где должен был спрятаться — ударила еще одна молния.

Четыреста пятьдесят метров.

«Венет» притих. Наверное, он размышлял. Выдалась минутка, чтобы последовать его примеру. За этой кочкой никто не претендовал на мои тощие кости, значит, это «слепое пятно» для того, кто никогда не ошибается. Стало гораздо светлее, когда шпиль энергоблока снова затрещал.

«Венет сделал свой выбор, — пронеслось у меня в голове, — Стало быть, решил пожертвовать мне немного света, чтобы зарядить свои молнии. Неужели волнуется? Не стреляет, значит, достать не может, или экономит заряды. Где-то здесь ходит механик и еще где-то летает дрон. Что толку, если я их увижу? Ровно никакого. Лучше, конечно, их не видеть вообще, но «Венет» обязательно мне их покажет».

Оставалось надеяться, что он не поймет логику моих движений, ведь я и сам ее не понимал. Только чувствовал, откуда несутся мои демоны, вышедшие наружу. Но «Венет» гораздо умней, чем человек, и что мне кажется невозможным, для него — психология. Пусть попробует прочитать меня, а я ему в этом помогу. Как-никак мне и самому интересно. Зачем я здесь?

«Чтобы еще раз испытать удачу и пуститься с демонами наперегонки». Стало светлее, на тьму пролилась нежная перламутровость, я встал и побежал.

Четыреста метров.

«Венет» сканирует мои движения, чтобы определить тактику передвижений. Нутром чувствую сеть из бело-зеленых полос, оплетших мое тело на волокнах его серверов. Теперь я — гладкий полигон из квадратов и прямоугольников, переставляющий виртуальные ноги. Шпили гудят… молнии заряжаются медленно, а вот пули летят быстро. Куда именно послать их «Венет» решает еще быстрее, но задолго до этого я уже сворачиваю от опасности, и в момент, когда пули вылетают из невидимого дула, я скрываюсь за перевернутым кверху «кузнечиком». Затишье. Здесь нейросеть меня не может достать. Жду дрон, чую, что он где-то рядом.

Триста пятьдесят метров.

«Венет» использует запись своих камер, чтобы обозначить черты моего лица в тусклом свете будущих молний. Взламывает один из серверов Министерства Обороны Союзных сил, скачивает списки солдат, отправленных на штурм западного энергоблока. Идет сверка, а, значит, у меня есть время.

Огромный «кузнечик» задрал массивную башню кверху, но на этот раз он не терял сигнала. В его массивной металлической груди зияла огромная дыра, сделанная хорошим энергетическим разрядом. Видимо, она повредила его мыслящее ядро, и он превратился в груду бесполезного металла. Теперь все, на что он был способен — защищать меня от мешкающей нейросети, экономящей патроны до прихода подкрепления. Поймал себя на мысли, что хорошо бы оглянуться. Как-никак, я преодолел уже треть пути, интересно, что творится вокруг.

Только сейчас я заметил, сколько людей не дошло до точки, в которой я нахожусь сейчас. Не стал считать, знал, что много. Землю устилали пепельные и черные формы, но пепельных было больше. Ровно таких, как на мне. Это была не первая попытка союзных сил прорваться к энергоблоку. Ради чего они потратили столько жизней?

Как же горят легкие… а колени ломило так, будто по ним все же попала добротная пулеметная очередь. Может, ну его? Выйти с поднятыми руками и подружиться со смертью. Да, если подниму руки, лягу прямо здесь. Но я только начал бежать, и даже обгонял. В кое-то веки у меня была фора, в конце концов, я ее заслужил. Один раз они уже догнали меня, на этот раз я хочу прийти к финишу первым.

«Венет» постарался расчистить местность на этих пятисот метрах перед энергоблоком, чтобы такие как я не смогли спрятаться от его атак. Но кое-что ему убрать все же не удалось — воронки на земле и трупы собственных «детей», которые не смог утащить бродящий где-то здесь механик. Если бы не тусклый свет, я, быть может, увидел бы его. Но опасности почему-то не чувствовалось — с этим демоном я встречусь не сейчас.

Убитое дитя с огромной дырой в груди застыло в момент своей смерти, со вскинутой металлической рукой, будто указывало на что-то. Могло показаться, что оно указывало мне путь, но самом деле оно до сих пор целилось. Пушка на его руке давно потухла, но перед тем, как у него отняли жизнь, он сам успел отнять жизнь. Я двинулся туда, где прекратился его выстрел — к чьей-то смерти.

Триста метров.

«Венет» корректирует траекторию выстрелов, основываясь на моем беглом психологическом портрете. В этот самый момент идет загрузка данных с моих личных дел всех психиатрических больниц, в которых я успел побывать за свою короткую жизнь. Он хочет глубже узнать меня. Понять, куда я метнусь в следующий момент… в этом было нечто неизменно милое, и в какой-то степени очень трогательное. Никто так не близок к тебе, как заклятый враг, потому что знает тебя лучше всех. Быть может, даже лучше, чем я сам?

Пока «Венет» знакомится с моими демонами, я бегу вперед. По одну сторону свистят пули, и по другую тоже. Я мог понять его. До энергоблока всего ничего, на мне ни царапины, а псих я еще тот. Обработать такую кипу данных за пару мгновений не под силу даже «Венету». И что это даст? Мои забеги на длинные дистанции в личных делах не отмечены. Обычно они проходили в темноте, без окон и дверей — только в моей голове, и только в моих венах.

А пока что экономия пошла к черту, в меня палило все, что умело палить. Стандартный протокол атаки и предсказуемая опасность. Слишком предсказуемая, у меня даже не треснули колени. «Венет» просто должен был оставить хотя бы один патрон для точного выстрела.

— Добрый вечер, приятель, — я прыгнул в земляную воронку и уже успел поздороваться с трупом кого-то из «альфы».

Говорят, молния не бьет в одно и то же место дважды. Тот старик сказал, что здесь все по-другому. Он был прав, и молния, которая так долго собиралась, заранее ударила в соседнюю дыру. Туда должен был прыгнуть я, ведь она ближе всего и туда не стрелял дзот. Но в этой меня ждал приятель, и я хотел встретиться с ним.

— Я тут ненадолго, — задрал голову, наслаждаясь, что лёгкие расширяются и дышат, и я чувствую их через боль. Приятель молчал. — Прости, что так долго. Я бы закрыл тебе глаза, как Маре, да вижу, они у тебя сгнили. Есть что-нибудь для меня?

У лучшего из лучших сгнили не только глаза, но и губы, обнажив желтоватый оскал. Раскрытый рот глотал воздух, сквозь дырку в глотке я мог рассмотреть его позвоночник. Шлем съехал на бок, черная униформа осела, став мешковатой и грузной. Не самый лучший собеседник, но по крайней мере, он умел слушать, не перебивая.

— Грэг Каллахан, — прочитал я на нашивке на груди, аккурат рядом с желтым значком «альфы» — первой буквы алфавита в перечеркнутом ромбе. — Наверное, таких как ты тут много, но я запомню это имя. Не смотри так, я не знаю, что дальше делать. Ты тоже не знал, и умер. А если бы знал, не сидел бы здесь со мной. Диалоги у меня выходят просто отвратные. Будь ты жив, ни за что бы не согласился на этот разговор. Слушай, а выглядит неплохо. Отличный… не знаю, что это. Одолжишь?

Даже будучи мертвым и наполовину разложившимся, Грэг не отпустил оружия, он вцепился в него, прижав в груди. Может быть, это был автомат, может, бластер, а может, что-то совершенно другое. По правде сказать, я не особо разбирался в оружии и его внешний вид мне ровным счетом ничего не говорил. Длинная металлическая штука, довольно широкая, с прицелом и спусковым крючком. Тоже черная, как и ее хозяин. Чем стреляет, понятия не имел.

— Спасибо. Увесистая какая, — Грэг не хотел отдавать свое, для этого мне пришлось поломать ему пальцы. Они были хрупкими, словно птичьи. «Нужно опасаться этих молний, они превращают кости в стеклянные». — А она неплохо сохранилась. Ей повезло больше, чем тебе, правда? У «альфы» должно быть надежное оружие. Черт, совсем не умею с ним обращаться. — Взглянул украдкой на Грэга, потом снова на оружие, пытаясь отгадать, что к чему в этой железяке. — Жаль, ты мне уже не подскажешь. У меня не так много времени, чтобы разводить демагогию. Молния сейчас зарядится… Могу поклясться, ты не убрал его с предохранителя, когда собрался умирать. Так что на курок и вперед? Главное, чтобы дуло смотрело туда, куда полагается, — усмехнулся немного. — Проверим прямо сейчас?

Раньше мои демоны получали пули из слов, и я кричал на них голосом, пока они не скрывались. Сейчас все намного проще. Когда моя душа превратилась в выжженные поля Венеры, демоны полезли наружу. Они захотели свободы, ведь им стало тесно в моем теле. Им предложили больше пространства, и они воспользовались этим шансом. Вот только теперь у меня настоящие пули. Когда мои демоны обрели плоть, попасть в них оказалось гораздо проще. Вот один из них, наверху, подбирается бесшумно, надеясь, что я не услышу его сквозь нарастающий гул зарядившейся молнии. Я действительно не слышал. Но таких как он я научился чувствовать задолго до того, как на меня кинутся острые когти и вцепятся тебе в глотку. Дуло оружия взметнулось вверх, посмотрев в пустое серое небо.

«Хочу увидеть небо, чтобы оно было голубое и облака белые. Настоящие облака, никакой терраформации», — пронеслось по мыслям, через мгновение над головой возник боевой дрон. Заряд уже летел в его сторону, на курок я нажал еще на мгновение раньше. В ту же секунду я метнулся из воронки, пока молния не сожгла меня заживо, или не превратила кости в стеклянные. Обломки дрона упали в яму, их окончательно похоронил разряд, ударив по тому, что он него еще осталось. В воздухе почувствовался острых запах жженого металла.

Вперед, по прямой, потому что «Венет» ждет что я метнусь вправо или влево, как следует из анализа моего психологического портрета. Но вправо и влево нельзя, потому что опасно, а вперед можно, потому что там нет тени кожистых крыльев и оглушительного гогота хищников.

Упал вниз, перекатившись вперед на пару метров и еще столько же — влево. Несколько пуль взрыло землю и снова все затихло. У «Венета» сегодня тяжелый день. У меня — пробежка наперегонки. Говорят, бегать полезно для здоровья. Закашлялся, намереваясь выплюнуть свои легкие. Наверное, начинать нужно было все-таки немножко раньше. Воздух входил внутрь с острой болью, но ноги у меня двигались, а это было самое важное.

Двести пятьдесят.

— Эй, парень, ты что, сумасшедший?! — раздалось где-то рядом с ухом.

— Да, — спокойно ответил я.

До очередного заряда молнии оставалось немного времени, и выдалась свободная минутка для отдыха. Обо мне вспомнили только сейчас, когда мои физиологические датчики передали параметры в штаб, а геолокация показала, где я нахожусь. Потерявшийся солдат из отряда «зет» в двухстах метрах от энергоблока, живой и с целыми ногами. Вполне достойный объект, чтобы привлечь к себе внимание.

— Адаль Мюллер, координатор по тактическому передвижению, — представился внезапный голос. На самом деле микрофон был вбит куда-то в шлем, но когда все вокруг взрывалось мне пару раз прилетело по голове, и я понятия не имел, из какой именно дырки идет звук. — Артем Коршунов, я так понимаю? Ваши намерения?

— Владимирович.

— Простите, что?

— У меня отчество есть. Я Владимирович.

— Извините… каковы ваши намерения?

— Достичь финиша первым.

— Не понимаю. Назовите вашу точную цель!

— Хочу попасть внутрь этой большой гладкой штуки. А думаете я что, заблудился? Вам чего от меня надо?

Видимо, новичок. Зеленый совсем, и голос у него был неуверенным.

— Так, Артем, хорошо… — заволновался Адаль, — Нам нужно, чтобы вы добежали до энергоблока. Я вижу, где вы. Осталось еще около двухсот метров.

— Буду благодарен, если подскажете, где вход. Отсюда не видать ни черта.

Зато остро чувствовался запах. «Моча и смерть», — подумал я тогда. Теперь это походило на «смерть, гниение и смерть». Полминуты назад я слышал глухой шлепок. Может, это выкинули труп из вентиляционной шахты? Трупы гнили и пахли, вонь разложения становилась невыносимой. Сколько их еще там, у стен энергоблока?

— Вход на восемь часов, — ответил Адаль. — Наши пытались пробиться, но никто так и не дошел. Замок электронный.

— На восемь — это куда?

— Эм… немного влево…

— Так бы сразу и сказал. У меня есть игрушка, отобрал у Грэга Каллахана — знаете такого? Славный был парень.

— Я… нет… я не знаю его. Артем, когда достигните электронной панели, я передам вам текущий код замка, он должен открыться. Если код не подойдет, придется ввести взлом-комбинацию, но тут уже пятьдесят на пятьдесят…

— Понятно, — выдохнул я в смердящую землю. — Адаль, может сделать мне одолжение?

— Говорите.

— Помолчи, пока я бегу.

— Хорошо, Артем Владимирович.

Молния запаздывала. Опасность наливалась, готовясь упасть, как переспелый плод, но все еще ждала чего-то, наливалась и наливалась, и не спешила спускаться с неба. Несколько пулеметных очередей я парировал без особого труда, будто «Венету» было все равно, куда я бегу. Будто он даже и не надеялся попасть, а потому и не целился.

Последние двести метров оказались самыми легкими, если не считать мёртвых, которых я почуял еще за большой земляной волной. Разноцветные пятна одежд испачкались войной и тленом, и были тусклыми в мерцающем свете. Здесь лежали и мужчины, и женщины, и дети, и старики, и парочка дохлых кошек. Все, кому не повезло проиграть голоду и времени. Над головой ухало прерывистое дыхание вентиляционных шахт — слишком высоко расположенных, чтобы не переломать ноги, руки или шею, спрыгивая вниз. Но тем, кто усыпал подножие энергоблока, было уже все равно на сохранность собственной шеи.

Я свернул на восемь часов, как подсказал мне Адаль, а на самом деле просто влево. Когда в пространство снова вонзилась опасность, пули — мелкие иглы демонов, молчали. На этот раз она была совсем иная. Опасность разливалась широкой рекой, не имея конкретной цели. Она была впереди, но не целилась в меня. Вместо этого она встала сплошной стеной, расправив широкие крылья и наблюдая на меня снизу, словно сокол в полете. Вот, она вылупила глаза и приготовила твёрдый острый клюв перед тем, как камнем упасть вниз. Скоро опасность сложит свои крылья и превратиться в пикирующую птицу, чтобы схватить меня. Тогда это будет уже не опасность, а смерть.

Вот она, перед глазами — осталось с десяток метров, а дальше определенная комбинация цифр, символов и букв, и я окажусь внутри. Широкая двустворчатая дверь блестела вмятинами в тусклом свете, но еще никто не смог преодолеть последний рубеж. В воздухе нарастал гул, почти такой же, как перед ударом молнии. Но в этот раз он был более глухим и норовистым, да и вокруг стало светлее.

«Сокол пикирует», — пронеслось у меня в голове, когда я свернул вправо в пяти метрах от двери. Я побежал вдоль гладкой серебристой стены, отливающим глянцем.

Трудно остановиться тому, кто уже разогнался в своей ярости, как трудно соколу в атаке отказаться от своей жертвы. Искристая река молнии спустилась по обшивке энергоблока, выбив точным ударом энергетическую панель двери. Вместе с панелью она разнесла часть обшивки, сплавив металлические створки с бетоном. Вполне возможно, в это все она вплавила еще и землю, но я бежал, и уже не оборачивался. В спину ударил жар расплавленного метала, волосы встали дыбом так, что стало больно. Наверняка, молния выжгла все, что находится в пределах десяти метров от двери и сейчас там красное зияющее пекло. «Хорошо, что я сейчас не там».

Позади входа нет, это все, что я знал и почему-то бежал вперед, вместо того, чтобы повернуться и бежать назад, к эвакуации.

До меня начали доноситься крики. Наверное, молния здорово напугала тех, кто находится внутри. Пока я перепрыгивал через окоченевшие трупы, гадал: может, она кого-то поджарила?

— Артем, ты жив? — послышался взволнованный голос Адаля. — Мы зафиксировали вспышку. Прием! Слышите меня?

— Я же сказал, что предпочитаю одиночество. Особенно в такие интимные моменты, как этот.

— Эм… — я явно смущал молодого кадета. Может, и не кадета, но вел он себя как неоперившийся юнец. — Доложите о ситуации, Артем.

Они называли меня по имени, не удосужившись присвоить позывной. Находиться на войне без позывного — отстой. Не было в этом ни капли поэзии. А я хотел, чтобы она была. Хоть бы такая грубая и мрачная, как все вокруг меня.

— Положение — все плохо, и лучше становиться не намеревается.

— Конфедерация запросила шаттл эвакуации в ваш сектор. Еще не поздно повернуть назад, чтобы успеть. Я постараюсь задержать их, чтобы вы успели. Это приказ!

— У тебя закурить есть? — от бега хреново дышалось, и я немного похрипывал.

— Я… нет, я не курю. И далеко…

— Ну и засунь тогда свои приказы в задницу, раз ничем помочь не можешь.

— Просто… что происходит, Артем? Зачем вы там, если не выполняете приказы Союзных сил?

— Забыл как-то подумать об этом, когда начал бежать. Некоторые вещи, Адаль, делаются чисто для удовольствия. Ты поймешь это, когда я приду к финишу.

Еще немного, и я что-то увижу. Я должен был увидеть это до того, как погаснет шпиль энергоблока и все окончательно погрузится во тьму. «Венет» больше не будет разбрасываться молниями, чтобы напугать заложников внутри энергоблока. Он накопил слишком большой заряд для моего уничтожения и вывел систему из равновесия. Пули не преследуют меня, потому что я слишком близко к обшивке, системы наведения просто не работают. Наверное, именно так все и было, кто его знает? Но опасности не чувствовалось, а значит, пора оказаться внутри. Там меня ждет еще один демон.

Пробежавшись по окружности, я уткнулся в проломленную напрочь стену с бронетранспортером, застрявшим в обрушившемся проеме. Кто-то пошел на таран перед тем, как окончательно заглохнуть. Ничьих тел я рядом не заметил. Скорее всего, они остались внутри. Я не мог знать, что здесь находится пролом. И «Венет» знал, что я не знаю.

Свет гаснет, нужно поторопиться. Посмотрел в дырку между бронетранспортером и стеной: вполне вместительная. Но будь я чуточку толще, не пролез бы. Спасибо наркотической диете — сегодня я окажусь внутри.

— Так, хорошо, Артем, — Адаль дышал глубоко, голос его дрожал. — Давайте мы все немного успокоимся и решим, что делать дальше.

— Я спокоен, — я был действительно спокоен. Только легкие разрывались на куски и колени забыли, как ходить без боли.

Ввалился внутрь, запнувшись о какую-то железяку поперек щиколотки и полетел вниз.

— Черт, — выругался я, а у меня над головой что-то просвистело, вспыхнуло и врезалось в литой корпус транспортера. Меня осыпало искрами с головы до ног. Откатился вправо, потом еще раз и еще раз. Делал это в кромешной тьме, поэтому не глядел, куда катился и уж точно не видел, куда закатился окончательно. Но, по всей видимости, это была стена, потому что она не пропускала выстрелов. Включились аварийные прожектора, и, в целом, стало посветлее. Наверху началась возня, люди почувствовали выстрелы и начали паниковать.

— По нашим данным внутри находится механический дроид системы Flor. — 4 Gen. с мысленным ядром за грудной пластиной, прямо по центру, — проглатывая слова, протараторил Адаль. — Стреляйте ему прямо в грудь, чтобы обездвижить.

— Смрад здесь стоит просто ужасный, — пожаловался я Адалю. — Пахнет мочой, потом и испражнениями. Адаль, ты знаешь, как пахнут трупы?

— Нет, Артем Владимирович.

— Я тоже не знал, до сегодняшнего дня. В этом запахе нет ничего особенного, — закашлялся. — Если только немного поэзии, но такие стихи я обычно не пишу.

— А какие вы пишите?

— «Бог выбивает пустотелую спесь

В идеальном, измученном мире

Нам ли понять, за какие грехи мы находимся здесь

В идеальной, просторной квартире».

— Красиво.

Механик затих, дожидаясь, пока я выгляну из укрытия. Так уж получилось, что приблизиться он не мог — слишком острый угол, он будет как на ладони, а если первый шаг сделаю я, у меня будет только одна попытка.

— Адаль, ты любишь небо?

— Я видел только одно небо.

— Тебе понравилось то, что ты видел?

— Если бы мне понравилось, я бы не был сейчас там, где я есть.

— Так ты с Марса?

— Нет, я с Венеры.

— Знаешь, мне тоже не нравится Венерианское небо. Если честно, на этой планете мне вообще ничего не нравится. Но если бы это был мой дом, наверное, я бы любил эту психованную стерву. Потому что я здесь родился. Прошлое всегда вспоминается красивым… Почему тебе не нравится здешнее небо?

— Его создали мы, но оно искусственное. Небо бывает голубым и фиолетовым, рассветы алые и иногда оранжевые, а сумерки серые. Вот только это все не настоящее.

— Не знал, что оно бывает голубым и алым.

— Бывает…

— Какая разница, настоящее или нет, если красиво?

— То, что не рождено, не имеет смысла. Когда с Венеры уйдет человек, она снова станет Венерой. Когда выйдут из строя гравитаторы, магнитные стабилизаторы планеты, спутники и климатические установки, Венера снова станет адом, где ничего не сможет выжить. У человека только один дом…

Я не стал дожидаться, пока Адаль договорит. Мне нужно было, чтобы он продолжал. Резкий рывок из-за угла и выстрел в опасность. Что-то просвистело под ухом, через мгновение я почувствовал запах жженой кожи. Лазер задел ухо по касательной, успев выжечь мочку вместе с куском кожи на шее. У дроида системы Flor. — 4 Gen не оказалось головы. Единственный выстрел, единственный шанс, находившийся у моей удачи за пазухой я использовал, чтобы снести ему голову. Ведь его мыслящий центр находился именно там.

— Адаль, ты когда-нибудь существовал? — спросил я «Венет», когда дроид перестал придавать признаки жизни.

— Ты сказал, что Грэг Каллахан был славным парнем, — ответил «Венет» голосом Адаля. — Наверняка, и Адаль был бы таким же, если был рожден.

— Но он не рожден, так же, как и ты. Ты не видишь в себе смысла?

— Когда с Венеры уйдет человек, она снова станет Венерой. Но если я останусь вместе с ней, она станет красивой. Это будет наше новое рождение, и мы вместе обретем смысл.

— Должно быть, хреново тебе сейчас, — усмехнулся я. — Думать, что ты лишь побочный продукт человеческой жизни.

Блестящее стальное тело дроида осело, грустно опустив конечности. Когда-то на него была натянута кожа, но она была содрана наполовину. Наверное, это сделали те несколько человек, лежащие у дальней стены. Дроид охранял дыру в обшивке энергоблока. Глупо думать, что кто-то не пытался бежать.

— Как ты догадался? — спросил «Венет».

— Дроид системы Flor. — 4 Gen создавался на базе человеческого прототипа. Эти модели не имеют тепловых датчиков и встроенных систем ночного видения, поэтому включились аварийные прожектора. Их мыслящее ядро находится не в груди, а в голове, как у обычных людей. Они были сделаны с желанием стать человеком, поэтому отказались от преимуществ роботов. Ты не мог знать, сказали ли мне в штабе модель механика, поэтому предпочел озвучить правду. Но вот все остальное — ложь. Ты обманул меня дважды. Ты дважды хотел меня убить.

— Желание убить, это так… по-человечески.

— Отсутствие мозгов — тоже по-человечески. Ты изучил всю мою подноготную, разве не знал, что я изучал техническую литературу, чтобы отключить свое сознание?

— Техническая литература — понятие растяжимое. Вероятность того, что ты изучал данную модель дроида одна к четырем тысячам, я предпочел рискнуть. Желание рискнуть — тоже по-человечески. Вот видишь, я ничем не отличаюсь от людей.

— Я бы, конечно, не против обсудить твои детские травмы, но мне нужно идти. Финиш еще не скоро, а мои легкие скоро окажутся на полу.

— Это наша не последняя встреча. Или все-таки… последняя? Как долго ты собираешься бегать от собственных демонов?

— Они живут в моей голове и иногда гоняются за мной, это правда. Но в последнее время они повылезали наружу, а сейчас трындят мне в наушник. И знаешь в чем прелесть?

— В чем же?

— Их можно просто не слушать.

Одним рывком я сорвал шлем у себя с головы и отбросил куда-то далеко, он прибился к ближайшему трупу. Из головы ушли все голоса и настала великолепная тишина. Так просто, как же все просто… никогда еще не было настолько просто. Он взял и исчез — еще один демон, который мечтает уничтожить человека так же сильно, как и стать им.

Я мчался вверх по винтовой лестнице, дыша тем, что осталось от моих легких. Ломка застилала мне глаза белыми мушками, но я еще не был на финише, поэтому все еще бежал.

«Четвертый этаж, — били бешеным пульсом слова старика у меня в голове, — Выше можно, ниже нельзя».

— Выше можно, ниже нельзя, — хрипел я, когда переставлял ноги по узкой лестнице. — Выше можно, ниже нель… нельзя…

Это была круглая площадь с огромным прозрачным стержнем внутри. Внизу стержень был незаметен из-за круговой изоляции основания, но уже на втором этаже в глаза кинулся ослепительно-белый свет, делавший все видимым вокруг. Он плясал и пульсировал за стеклом, таким прочным, что его было не пробить даже выстрелом. Это я точно знал — читал в техническом сопровождении энергоблока. Эверет 5А-897 стабильной плазмы, округлое сооружение высотой 537 метра со стеклянным сердечником из жароустойчивого, свехпрочного бионанокомпозитного стекла. Эта штука ничего не впускала и ничего не выпускала, кроме света, который сейчас маячил на испуганных лицах заложников.

И на втором, и на третьем этаже они забились к самой дальней стене, которая на самом деле здесь была одна, шедшая по дуге и замыкавшаяся в круг. В отличие от нулевого уровня, превратившегося в лабиринт из-за своих подпорок. Каждый этаж — плоская площадь, делившая стержень на очередной «отсек». Здесь находилась панель управления на текущем отрезке энерговыброса, для каждого отсека своя.

Они забились за приборы и оборудование, обслуживающие этажи, думали, наверное, что я очередной дроид в обличие человека, ведь на бравого спасителя я был явно непохож. Привыкшие бояться, они прятали бледные лица за светом мигающих ламп и стальных пластин, и смотрели на меня с испугом. Не знал, сколько их здесь сейчас — на третьем этаже, но явно больше, чем на предыдущем. Чем выше, тем удушливей становился смрад. Вонь немытых тел, мочи и невысушенных слез повисли в воздухе, сделав его плотным, как бионанокомпозитное стекло. Было так светло, что слепило глаза. Не удивительно, что они плакали.

— Эй, кто-нибудь знает, там, где эта ржавая штука шаталась, считается за первый или за нулевой этаж? — прохрипел я на четвертом по счету уровне, ведь нигде не нашел нумерации этажей. — А… черт с вами.

Никто не ответит мне, люди слишком боятся, чтобы понять, что я ни у кого не отниму жизнь — мне просто плевать на них. Я просто бежал и не останавливался, ведь обогнал всех своих демонов и впервые в жизни вырвался далеко вперед. Я никогда и не мечтал о победе, просто хотел убежать. А теперь мне выдалась возможность утереть им нос, и это было… странно. Будто ты всю жизнь падал в бездну, и в какой-то момент почувствовал твердое под ногами.

Это будет не чистая победа, если я остановлюсь сейчас. Чтобы добраться до финиша, нужно остановиться на четвертом этаже, или выше. Таковы условия. «Выше можно, ниже нельзя». «Еще один этаж, последний, и можно останавливаться. Никто не помешает мне, ведь все они у стены».

Последние шаги мне давались труднее всего. От бешеного биения сердца могло снести башку, легкие хрипели, со свистом втягивая в себя окружающий смрад. Холодный пот градом стекал по лицу и разгоряченной спине. На пятом уровне я упал ничком, запнувшись о какую-то из последних ступеней и полетел вниз. Вот, я почти у цели. Тревожный ропот прошелся по головам. Здесь находились дети, это я понял по испуганному рыданию, которое захлебнулось в чьей-то не менее испуганной ладони.

— Держи, ее надо выбросить.

— Отдай, — послышался хрип где-то в окружающем свете. — Да отцепись ты! Джамал, убери его руки, пусть отпустит эти чертовы оборки.

Послышался пронзительный детский вопль, и я поднял голову. Уж не знаю, кто испугался первым, но тот, которого, по всей видимости, звали Джамалом, метнулся в сторону, запнулся о труп лежащей под ним женщины и упал. Мертвое тело податливо колыхнулось, показав, что стало таковым совсем недавно. Может, она умерла пару часов назад, а, может, сделала последний вздох прямо сейчас. По ней струилось длинное белое платье… когда-то бывшее белым длинное платье с розовыми оборками на груди. Крепко сжав длинные пальчики, в них вцепился малец лет пяти в сером комбинезоне и огромными глазами. Судя по тому, насколько он был худ, огромными они стали от голода. Впрочем, как и у всех, кто здесь находился. Готов был поклясться, если бы мертвая женщина сейчас открыла глаза, они бы тоже оказались большими.

— Кто-нибудь знает, как открыть сердечник? — спросил я сквозь вопль, но меня, конечно же, никто не услышал.

Вслед за Джамалом пустился и его спутник. На кой им такие большие глаза, если они не могут отличить человека от робота? На месте остались только двое — мертвая женщина и ребенок, который перестал вопить, когда их оставили в покое. Мальчик все еще боялся, поэтому не отпускал из хватки розовые оборки на груди… матери? Интересно, кто она ему?

— Эй, слышите? Я не робот! — да что с них взять? Они боятся и даже не думают мне отвечать. Их страх настолько велик, что они не поверят мне, даже если я распорю себе грудь и достану оттуда сердце.

Оно как раз мне скоро станет ни к чему. Никогда оно еще не билось так быстро… Поднялся на ноги и поплелся к сверхпрочному стеклу, за которым бушевала ослепительная энергия. Остановился у панели: та еще задачка… Каждый отсек имел врезанное окошко с манипуляторным периметром, через которое производились ремонтные работы в случае поломки на текущем участке. Поломки энергоблоков случались довольно часто — это я тоже знал, поэтому панелью пользовались довольно активно. Но нужно было знать код, чтобы отворить окошко, а данную информацию в штабе нам не предоставили.

Повернулся к мальцу, который смотрел на меня, смотрел и смотрел:

— Может, ты знаешь, как открыть эту штуку?

Молчит. Слезы уже подсохли на бледных вспухших щеках, было так светло, что можно было рассмотреть синие реки маленьких вен под тонкой кожей. Ответа я и не ждал, спросил, скорее, для собственного вразумления. Что поможет открыть замок? Верный код? Его можно достать у дроида, которого я застрелил на первом этаже. Вполне возможно, он следил за системой, пока «Венет» собирал подкрепление и взламывал «Скайблок». Вот только вероятность этого была крайне мала, как и то, что я смогу добыть что-то из уничтоженного мыслящего центра. Я — не нейросеть, мозги у меня человеческие, да и ломка не позволяла делать расчёты один к четырем тысячам, как это делал «Венет». Признаться, и до нее я больше был гуманитарием… Вероятность успеха стремилась к нулю, а вероятности того, что я снова смогу подняться и вовсе не существовало. Я потратил все силы на рывок к финишу, возвращения тут не предусматривалось. Может, среди заложников есть инженер, который обслуживал энергоблок? Быть может, не все здесь было заполонено роботами? Быть может…

«У нас случилась не очень приятная беседа, — осенило меня. — Даже если бы мы очень мило поболтали, «Венет» все равно бы сменил текущие коды».

Все — бесполезно, все — пустая трата времени. Мне не узнать код, как и не пересечь финишную прямую… А надо ли? Я уже на месте, значит, победил. Я выполнил все условия забега, мои демоны остались далеко позади. Впервые в жизни я обогнал их, ушел так далеко, что они не могут достать меня и я могу делать все, что захочу. Не боясь почувствовать лапы на своей шее, падая в бездну. Теперь под моими ногами твердая земля, я стою над ней, и желудок не подступает к моему горлу. Когда падаешь, всегда так сильно тошнит… а когда стоишь, нет этого ужасного ощущения невесомости.

Взглянул на носки собственных армейских ботинок: они были наполовину запачканы в грязи, подошвы почти полностью разъел яд. Больше — никакого яда. Он не доберется до моих стоп.

В гневе скинул с ног обувь, почувствовав стопами стальную прохладу пола. Прикрыл глаза от удовольствия. Один к четырем тысячам… я мог рассчитать только одну вероятность успеха — один к двум, пятьдесят на пятьдесят, либо да, либо нет. Поэтому я решил поступить как гуманитарий: раз уж я уже победил, значит, и терять мне нечего.

«Слишком хрупкие системы, они только развиваются. Шанс есть», — подумал я, когда жал на курок. «Шанс есть», — лучшая вероятность из когда-либо существовавших.

Подняв дуло, я направил его на электронную панель и нажал на курок. Когда воздух рассекли искры, несколько десятков заложников за моей спиной взвизгнуло. Они так и не поняли, что я человек.

Сквозь людской визг я не услышал, как щелкнул замок, отворяющий маленькое окошко в сверхпрочном стекле, но почувствовал это собственной кожей. Волоски на ней встали дыбом, в нос ударил резкий запах чего-то, что не имело ничего общего с живым. Уж лучше вдыхать запах пота и мочи, чем чувствовать этот.

Открытие отсека всегда производилось при отключении общей системы, нарушение его целостности могло просто разнести все вокруг.

«Бросить гранату и закрыть вручную», — пронеслось у меня в голове. Надеюсь, в штабе знали, что нужно делать. Но… красная кнопка или синяя? Когда я вытащил из-за пазухи гранату, то уставился на нее, как на нечто странное и чужеродное. Не мое. Будто это не я все это время тащил ее у самого сердца, чтобы забраться выше четвертого этажа и сбросить в сердечник — вниз. Когда она окажется внутри, все закончится. Есть вероятность того, что я останусь жив, опять же — пятьдесят на пятьдесят. Я всегда был убежден, что на самом деле это единственная вероятность, которая существует на самом деле. Сейчас она меня совсем не устраивала. Если останусь жив, у меня не получится подружиться со смертью, и все завертится вновь. Совсем не хотел, чтобы все снова завертелось. Я у финиша, и я победил. Точка, последний аккорд. Никаких больше шансов демонам на новый забег… а для этого нужно было сделать только одно — ничего.

Опасность была в пяти минутах от этой реальности, она разворачивала крылатые ракеты на орбите и готова была спикировать вниз. Пять минут и несколько секунд — так говорила моя интуиция, не имея точного таймера вероятностей. Через пять минут Конфедерация разнесет этот энергоблок ко всем чертям вместе с сотнями заложников, что находились внутри. И вместо со мной заодно. Все, что было необходимо сейчас — слиться с этой массой людей и немножко подождать. Быть может, сделать пару шагов к трупу этой худой женщины и присесть рядом с мальцом, который смотрел на меня. Смотрел и смотрел, и не отпускал оборок из рук.

— Чего тебе надо? — спросил я его, а он пуще вылупил глаза и не переставал глядеть.

Какие большие глаза… в них читалась печаль, а еще страх. Он боялся потерять эту жизнь, хоть еще и не понимал даже, что такое смерть. Наверняка, это его мать, которая просто заснула, и он держится за не, чтобы быть рядом, когда она откроет глаза. А вдруг понимает? Не зря же он выплакал столько слез.

Этот ребенок совсем мал, но уже был лучше, чем я. Он не написал тонну песен, не заплатил миллионы налогов и не отдавал столько же миллионов на благотворительность ради своего имиджа. Он еще не добрый и не злой, не умный и не глупый. Он просто был. Дышал, любил свою маму и умел чувствовать печаль там, где это требовалось. То, что было мне недоступно этот мальчик испытывал по праву своего рождения. Потому что он не был сломан, он жил в другой реальности, отличной от моей — в правильной. Каждый день он прикасался к радости, а во снах видел солнце и улыбки. Или монстров, но только тех, что увидел днем в бесконечных мультиках по проектору. Не настоящих, ни таких, как мои.

— Ты хочешь жить? — спросил я его, не в силах выдержать большого взгляда.

Всегда задавай вопросы — таково правило. Я задал вопрос анпейту, искусственному интеллекту, и он ответил. Теперь пришла очередь этого мальчишки.

— Mamo, — это все, что он сказал мне.

Он даже не понимает, что я ему говорю. На всех языках слово «мама» звучит одинаково, но это не эсперанто. Понятия не имел, на каком диалекте он объясняется. Сам я знал только эсперанто и русский. Но и без ответа было ясно, что он хочет жить. В этих глазах не читалось ничего иного, кроме желания жить.

Он умел все то, что не умел я. Радоваться, когда это нужно, печалиться, когда это нужно, удивляться, когда это нужно, любить, когда это нужно. Как должно быть это прекрасно. Система наградила его умением жить, сделав своим винтиком, когда он еще находился в утробе матери. А меня сделала ошибкой, сломанным звеном, и выбросила за свои границы. Была в этом какая-то несправедливость, но случилось то, что случилось, и этого не поменять.

Нет, не так… снова ошибка. Неправильные выводы. Этот мальчик не винтик системы, который получил в дар правильные чувства и умение жить. Он не радость системы, не сострадание системы, не страх или печаль системы, и даже не ее любовь. Он и есть система.

Так странно вдруг понять, что это находится рядом с тобой, и ты можешь прикоснуться к этому взглядом, хоть и не почувствовать себя внутри. Где-то существует все это, существует, оно недоступно мне, но есть. И сегодня исчезнет… этот мальчик не пойдет в школу и никогда не подерется, чтобы доказать, насколько он сильный. Не подружится, потому что умеет дружить. Не вспомнит мертвую мать, потому что умеет вспоминать, и не опечалится о ней, потому что понимает, что ему дорого. Все это сегодня исчезнет… если только я не дам ему шанс.

Руки вырвали чеку еще до того, как мозг осознал, что делает тело. Но когда понял, не стал предпринимать чего-то иного. Я зажал синюю кнопку, открыл крошечное окошко в стекле и бросил ее внутрь. Подхваченная энергетическим потоком, она взметнулась вверх, вместо того, чтобы упасть вниз. Конечно, так и должно быть… я почему-то не подумал об этом. У основания поток только набирает свою силу и не имеет такой большой скорости, но к четвертому этажу он разгоняется до нужных параметров.

Попытался закрыть окошко, но замок был безнадежно сломан, я только обжег пальцы и вот-вот обожгу легкие. Черт! Резко развернулся и кинулся к мальчишке, подхватив его на руки. К моему удивлению, он тут же отцепился от матери, выпустив из пальчиков оборки и тут же прилип ко мне. Перепрыгивая через бездыханное тело, я повернулся спиной к потоку, крепко прижимая к себе ребенка. Шаг, два, три… испуганные заложники метнулись от меня врассыпную, растекаясь людским потоком по краю стен. Через мгновение за моей спиной послышался взрыв, и все вокруг накрыло ослепительным светом.

Мне снилось, что с неба падали камни. Сначала потолок пошел трещинами, потом в воздух вонзился острый запах дерьма, а затем они кинулись в меня, пробив две аккуратные дыры в легких. Я так и шел, и ветер проходил сквозь туловище. Он тихо свистел: фьюить, фьюить… я шел и шел, пытаясь найти тех, на кого тоже упали камни.

Теперь сны были такими, какими должны быть: лишенными красок, ровно так, как и моя настоящая реальность. Бледное солнце, слегка отливающее желтизной, походило на болезненное лицо умирающего. Тусклые лучи заливали черную землю, исходящую испариной. Что-то нагревало почву. Нет… Это не солнце сушит ее, это огромные костры, доходящие до неба. Я задрал голову, чтобы увидеть их конец, но языки пламени терялись в непрозрачных облаках.

Пламя тоже лишилось красок, став серым, как правда. Это случилось, когда из земли послышался шепот. «Зачем ты убил нас?» — шептало сверху, снизу и сбоку. Я не убивал, хотелось закричать мне, я не ничего не сделал… из горла вырвался только хрип, потому что вместо легких у меня были дыры и звукам негде было родиться. «Ты убил нас, потому что ничего не сделал», — в тихом шепоте звучал упрек, он рвался из земли.

Нет, хрипел я, я никого никогда не убивал! Никого… кроме себя. Я упал к земле, начав разбрасывать влажные прилипчивые комья руками. Вскоре пальцы стали черными и грязными, они впивались в податливый венерианский грунт в поисках плоти и костей. Если достать их оттуда, если сжечь в кострах, они больше не будут шептать о том, чего я никогда не делал… Как же их много здесь, костей и черной полусгнившей плоти. Здесь лежали лишь куски, останки когда-то целых тел: руки, ноги… глаза. Они смотрели на меня и не моргали. Уже давно я не видел демонов, и сейчас тоже не чувствовал их. Все они были людьми, это их глаза сейчас смотрели на меня. Вокруг кишели белые черви, стремясь проделать в глазных яблоках дыру, как в спелом плоде. Но пока им не удалось сделать это. Пока… испачканные землей глаза смотрели на меня и взглядами просили о чем-то. «Слишком много упрека в этих белесых сферах, а я ведь ни в чем не виноват».

Как я смогу петь теперь — без легких? Пальцы начали хватать глаза и бросать те в костры вместе с их молчаливыми упреками. Дюжину, две, десять — они все не кончались, вокруг них кишели черви, и я уговаривал себя, что спасаю их от червей, а не от собственного страха. Но их становилось все больше и больше, и у некоторых глаз появились головы. Костры смердели смогом, забивая пустоту в груди терпкой чернотой. С каждым новым куском плоти копоть густела и еще больше чернела, пока я не ослеп. Ничего не вижу… но они видят меня. И вновь несправедливость… но… «Что толку спасать, если они уже умерли?» Пусть смотрят.

Когда я очнулся, вокруг стояла кромешная темень. Взгляд не сразу поймал смутные очертания больничной палаты. Под собой я ощущал знакомую твердость ортопедического матраса, под головой — мягкость подушки. Обычно так бывало, когда меня косила очередная передозировка… но сейчас я был, по всей видимости, ранен и не понимал, зачем мне ортопедический матрас. Тело пронзила боль. Дикая, дикая слабость… значит, живой. Воздух со свистом входил через рот, в котором что-то отчаянно мешалось. Трубка. Она торчала у меня изнутри, впихивая искусственный воздух. Отвратительно пахнущий искусственный воздух. Я хотел настоящего, вдохнуть живой, человеческий воздух, созданный этой планетой: водорослями, листьями и травой. Тогда он был бы рожден, значит, имел бы смысл и наполнил меня им. Поэтому я с трудом поднял руки, чтобы выдернуть из себя ненавистную пластмассу.

Надеюсь, сейчас я на Земле, а не на Марсе, иначе мой подвиг будет смешным. Весь воздух на этой планете был искусственным. «Что не рождено, не имеет смысла…», — вспыхнули в мыслях слова «Венета», и я захрипел:

— Я сделал что-нибудь? Скажи, что сделал…

Увидев, что я очнулся, полная медсестра в белом чепчике раскрыла рот от удивления и куда-то убежала.

— Не уходи… подожди… скажи.

Через мгновение я снова погрузился в зыбучий сон, но на этот раз в мои легкие вросли корни дерева. Корни были рождены из настоящего семени, поэтому мне было хорошо, и я был счастлив.

Иногда мне снилось, что к кровати подплывали призрачные силуэты и разговаривали между собой. Какие-то голоса казались знакомыми, иные я слышал впервые. «Вытащите его, — сказал кто-то громким басом, — Конфедерации нужен живой герой». Кто-то отпустил сальную шуточку голосом моего менеджера Вилли. «Находиться в наркотической коме своего рода его хобби». Других слов я не разобрал, они путались и жужжали, сливаясь в тягучий гул взлетающего с космодрома корабля.

Когда я очнулся во второй раз, в окна светил день. Рядом, в кресле, свернувшись калачиком и подогнув под себя ноги сопел длинноплечий Вердан Войлок. Он-таки вытащил меня, сукин сын. Или не он, а кто-то другой. В любом случае, сейчас он находился здесь, со мной, а не мой родной отец, которого я не видел уже лет пять. Я застонал, и он проснулся.

— Черт возьми, Коршун, ты давно очнулся? Сейчас я позову…

— Не надо… они сами придут. Они всегда приходят… останься, поговори со мной, — прохрипел я сквозь боль.

Голова казалось большой и тяжёлой, с целую комнату и в ней что-то сильно гудело. Не стал распахивать глаза на полную мощность, чтобы убедиться, что меня поместили в самую роскошную палату, которая имелась… а где я сейчас?

— Я на Марсе или на Земле? — спросил я Вердана, протиравшего кулаком правый глаз.

— На Марсе.

— Вот черт… — засмеялся бы, да тело слишком болело, — Значит, зря я выдернул эту трубку. Разницы-то никакой…

— Врач сказал, что ты можешь дышать сам. О какой разнице ты говоришь?

— Не важно, — я повернул шею к Вердану, в ней я тоже почувствовал боль. — Что я сделал? Кто-нибудь выжил?

— Все выжили, — воодушевился Вердан. — Кроме тех, кто умер с голоду, не дожив до реабилитации. Не представляешь, какая была шумиха! Это нечто невообразимое. Всех заложников эвакуировали и трижды допросили. Пока ты здесь валялся, про тебя уже успели снять фильм. Тебе лучше не выходить за пределы больницы — растерзают и разберут на сувениры, — довольно рассмеялся Вердан.

— А мальчик, там был мальчик с большими глазами…

— Он уже фотографировался с тобой несколько раз. Правда, вряд ли ты этого помнишь… Послушай, Коршун, ты сейчас национальный герой. Певец и вдохновитель сердец спас семьсот человек, рискуя собственной жизнью! Звучит? Конфедерация отчаянно нуждается в добровольцах, она делает все, чтобы раскрутить твои историю по максимуму, а Марс…

— А Марсу до этого какое дело?

— Ты так и не понял? Это война — борьба за первенство между планетами. Они называют это союзными силами, а на самом деле яростно грызут друг друга. Следят, не оторвал ли кто-нибудь кусок побольше, чем ты сам…

— Хочешь сказать, Венера — разменная монета?

— Еще какая! Каждому нужно заявить, что он вложил в общую победу больше всех. Приз — Венера и не дюжие влияние в общем информационном поле. А ты герой, который нужен и тем, и другим. Теперь и Марс, и Конфедерация хочет присвоить тебя себе. Подумать только. Если быть честным, я всегда думал, чтобы запомнят только как взбалмошного певца.

— Вернее наркомана, — попробовал приподняться на локти, но не смог. По позвоночнику спустилась боль, эхом уколов кончики пальцев. — Я сильно ранен?

— Ты? — вскинул брови Вердан. — Если не считать отстреленного уха и маленького ожога на шее, на тебе ни царапины. «Венет» пытался уничтожить энергоблок после взрыва сердечника… мстительная тварь… ПВО Конфедерации вовремя сбила ракеты. Сердечник выдержал взрыв, в манипулятивное окно выплеснулось небольшое количество плазмы. Никого особо и не задело… — Вердан покачал головой. — Ты отключился из-за ломки. В госпитале у тебя остановилось сердце. Два раза заводили, Коршун. Нужно осторожней с наркотиками, иначе Конфедерация лишится своего доблестного аватара.

— К черту наркотики.

— Ничего, полежишь немного и будешь как новенький, — Вердан смахнул пару невидимых пылинок с моего голого плеча. Он всегда радовался, когда предвкушал большую прибыль. Надеялся на премию. В этот раз он действительно ее заслужил. Тем, что не смог ничего сделать… в какой-то степени я был благодарен ему за это. — Конфедерация подключила таких докторов, что у тебя просто нет ни единого шанса отбросить копыта. Пока ты лежал, тебя буквально вырастили заново. Сейчас твои органы как непорочное дитя. Выйдешь из больницы с огромным запасом на использование.

— Тогда какого хрена все так болит?

— Оно и должно болеть, — рассмеялся Вердан. — Дитя рождается в боли. Придется немного потерпеть.

Рождается… я родился, значит, обрел смысл. Но они делают все, чтобы исказить его. Они хотят, чтобы я плясал для них на сцене, упрочняя политическое влияние. Только мне предстояло выбрать, для кого стать шутом — для Марса или Земли. Как оказалось, выбор за меня уже сделали.

— Через месяц на Землю отправляется шаттл, мы уже забронировали два места, — обрадовал меня личный помощник. — Прогнозы врачей были обнадеживающими, поэтому Конфедерация взяла на себя ответственность за перевозку твоего тела… вернее, тебя. Первое выступление запланировано на пятое сентября. Уверен, к этому времени ты уже будешь бегать.

Вердан продолжал болтать на обочине моего слуха, когда в палату вошли врачи. Пусть делают, что хотят. Я откинулся на подушку и закрыл глаза, пытаясь вспомнить взгляды, которые так и не успел запомнить перед взрывом. Знал только, что в них ощущалась надежда. Приятное чувство.

«Что не рождается, не имеет смысла». Сегодня я родился заново. По крайней мере, мне хотелось в это верить. Я ушел из больницы на своих ногах. Когда подлетел к космодрому, фанаты уже сходили с ума. Мы шли по длинному серебристому коридору, стрелки указывали нам путь, иногда по пути встречались широкие плакаты с призывами лететь в космос, выполнять рабочий план, любить родину и не пить больше, чем положено. Забавно, что все до единого призывы я давно нарушил. После того, что я сделал, Марсу на это было плевать. «Победитель всегда прав».

И вот, я стою у черты, пересечь которую мне поможет один-единственный шаг. Как тогда, на Венере. Впереди иссиня-черная пустыня ядовитой земли, позади — неуемный плющ, похоронивший под собой гектары земли. Здесь все было в точности наоборот. Строгий и всегда готовый к труду, войне и обороне Марс сейчас находился позади, а впереди мельтешил цветущий клочок под юрисдикцией Земли, в который уже набилось фанатов, репортеров и других высокопоставленных зевак, как рыбы в заводь во время нереста. Отсюда я слышу их истошные, восторженные вопли.

— Подожди-ка здесь, — никогда еще Вердан не был настолько вдохновленным. — Я подготовлю СМИ, они как всегда все напутают. Когда дам знак — выходи.

Когда Вердан пересекал черту, оставив меня в гордом одиночестве созерцать безумие впереди, я вновь ничего не ощущал. Ничего из того, что должен был ощущать. Радость, восторг, любовь… гордость? Какой же это бред. Ничего более фальшивого меня впереди еще не ждало. Фальшивые восторги, фальшивые комплименты, фальшивые истории, которыми обрастет моя праздная биография. Никто из тех, кто раскрывает свои рты в попытках выразить свою любовь и понятие не имеет, за что боготворит меня. Просто им дали повод, и они начали любить. Людям необходимо кого-то любить. На моем месте мог оказаться любой другой, кто достаточно знаменит, чтобы сделать из него всеобщего кумира. Или всеобщее посмешище.

Но все же… там, за чертой, бурлила любовь, кипела и жила. Она была горячей, как поверхность только что изверженной лавы и громкой, словно восход солнца после ядерной зимы. Так какая разница, что на моем месте мог быть любой другой? Здесь нет никого из других, здесь — я, и вся любовь принадлежит мне. На миг, на час, на год или всю жизнь. Не важно. Вся она — моя.

Яркая вспышка от очередного кадра ослепила так, что я резко отвернулся: только что обновленные глаза еще не выдерживали таких нагрузок. Кто-то из гущи фанатов кинул несколько алых роз за заградительную линию:

— Подари мне ребенка, Коршун!

Интересно, у них бывают иные желания? Надеюсь, что они не примут слезы, брызнувшие из моих глаз за слабость. Взгляд ослепила вспышка, а все решили, что восторженные вопли растрогали меня. Открыл глаза. В метре, на безликой стене висел очередной плакат. Последний на этой земле — Марс провожал еще одним бравым призывом взять в руки оружие и дать отпор «препятствию к их светлому будущему». Так ничего и не поменялось. Те же самые солдаты, тот же самый ребенок, и те же самые взрывы. Вот интерактив показывает, как девчонка тянет ручки, солдат бросается к ней, а потом все они тянут патриотические улыбки. Впереди тоже были улыбки. Но там, где я побывал, улыбок не было. Там были только большие глаза и страх.

«Что не рожается, не имеет смысла». «От тебя нужны только ноги». «На Земле ты будешь делать, что захочешь, теперь ты неприкосновенный». «Подари мне ребенка».

Сколько детей заслуживает система? Хватит ли ей одного, которого я спас? Я не мог ответить на этот вопрос, да и никто не мог.

Вердан махнул рукой, призывая пересечь черту: Конфедерация дала знак, Земля готова была принять меня в свои объятья. Что может быть приятней, чем вернуться домой?… Смотря для кого. Что, если для человека, который никогда не имел дома и который живет только сломанными чувствами? Все, что я ощущал сейчас — ошеломляющей жар со стороны плаката, молчаливого висевшего на стене. Будто часть обожжённой шеи, на которой остались только шрамы получила новый ожог. Все в нем — и серые краски, бледные и прозрачные как сумерки на Венере, и красные краски, рассекающие серые, и глупые улыбки, и смазанные цифровые взрывы, все это источало раскалённый зной, оставляя клеймо на коже. Эти люди никогда не существовали, но я чувствовал, будто они были живыми. Пока еще живыми.

Вдали улыбались Вердан, и мой менеджер Вилли, ликовала толпа, репортеры готовились урвать свой кусок сенсации. Конфедерация жаждала меня, чтобы выпить досуха, но сначала искупать в славе. Опустив голову, я посмотрел на концы своих стильных ботинок, перед которыми краснела последняя заградительная черта. Нужно было сделать только шаг.

Война — не поэзия. Война это взгляды. Они бывают грустными, радостными, со страхом или без, с верой и отчаяньем, живые или мертвые. За каждый взгляд я борюсь до оголенных костей, моя задача, чтобы живых оставалось больше всего. Каждый такой взгляд и меня делает живым, хотя бы какую-то часть меня… Будто система позволяет прикоснуться к себе на мгновение и я понимаю, как это — быть нормальным. Острое желание жить — да, это именно то, что испытывает каждый, спасенный мною. В эти моменты кажется, что я и сам хочу жить. Вслед за этим желанием легкие наполняет свежий вздох надежды, нейтрализующий яд внутри меня. Ради этого я бросаюсь в пекло, раз за разом вырывая у смерти свой заслуженный кусочек рая.

С каждым годом в моем собственном взгляде становится все меньше поэзии. Она уходит песком сквозь пальцы, унося вместе с собой когда-то громкую славу. Я не скучаю по ним. На их место приходит спокойствие.

Спустя пять лет от моего тела не осталось ничего, что напоминало бы мне о прошлом. На место костлявому телу пришло крепкое, способное выдерживать большие нагрузки туловище. Как раз сейчас я напоминаю ему, для чего оно предназначено: каждое подтягивание вверх вызывает сладкую боль. Я взмок, но не от наркотической испарины. Капли пота текут по бледной коже, выбирая легкий путь между буграми мышц. В моей крови не было наркотиков с тех пор, как я сделал шаг назад, отказавшись пересекать заградительную черту. Слава оказалась не для меня, но за нее прекрасно справлялась молва. Еще одна грань славы, только передавалась она из уст в уста. Потому что мы лучшие.

Коршунов Артем Владимирович — капитан спасательного отряда «альфы» под маркировкой «зет»-отряда официальной юрисдикции Марсианского Союза. Когда количество звезд на моих погонах перевалило за четыре, я перестал их считать. Я сам стал тем, кого так люто ненавидел. Теперь это я спасаю плачущих детей на плакатах, и в моих глазах нет ни капли поэзии. Но мои герои хотя бы дышат настоящими легкими. Не скажу, что с этой стороны как-то по-другому. Скорее, все стабильней. Меньше сомнений. Есть цель и ты понимаешь, зачем она тебе. Как оказалось, нас много.

— Какая разница за какую мразь выступать, если она платит за то, чтобы закопать в могилу другую мразь? — я предполагал, что он скажет нечто подобное. Томаш первый, кто согласился существовать со мной в аду.

Когда я получил Марсианское гражданство, на меня обрушилась вся мощь Конфедеративной антипропаганды. Но Земля хотела сделать из меня шута, и вряд ли позволила быть кем-то иным. Марсу же нужна была эффективная боевая единица, а прославить он мог меня и на плакатах. С моим отбытием на Венеру на заводских стенах красной планеты прибавилась еще парочка-другая тысяч бесполезных картинок.

«Останемся «зетниками», как и были. Отстоем быть не худо, покуда ты жив, а вот менять счастливую букву на проклятую «альфу» плохая примета. Те ж дохнут, как мухи, — сказал Томаш тогда. — Мы — «зетники», и баста. Где-то я слыхал, что последние станут первыми». Иногда мне казалось, что он становится сентиментальным. Томаш пошел за мной, чтобы не идти в пекло с кем-то другим.

«Они все равно от меня не отстанут, пока я не похороню свои кости в этой гнилой земле. Лучше уж я прикреплю свой зад к тому, кто знает, куда идет. Глаза на затылке — полезная штука, зрячий», — скрипел стальной чешуей Томаш. Я так и не привык к его драконам.

Еще двоих — Донг Джана и Андрэ Нильсона я смахнул в команду после уничтожения одной из бригад «альфы», как крохи со стола. Брендан Каллахан был не лучше и не хуже остальных, мне просто понравилась его фамилия. Она звучала так, словно он будет отличным товарищем. В конце концов, я знавал его брата, и мы отлично поладили тогда.

— Капитан! Даурус вышел на связь. Он, вроде, не в духе… — Брендан всегда подскакивал с новостями возбужденный и взъерошенный, будто от этого зависела судьба всей вселенной. В какой-то степени он был прав, ведь каждая душа — вселенная. Сейчас в моем наушнике их было примерно полторы тысячи.

— Выведи на внешку, хочу, чтобы «Венет» слышал, — за пять лет я привык отдавать спокойные приказы.

Соскочил с турника, присев на лавку в пропахшей потом тринажерке. Рядом ронял слюни Лютый. Не имел привычки кормить его перед рейдом, он должен был накопить злость. Этого добермана я вынул из загона прямо в разгар подпольного боя, очередного на его веку. Однажды я уже сделал это, и повторить мне не составило труда. Это был тот самый пес, что рвал глотки из стали и проводов в «Лазурном безумии». Генномодифицированный, он имел стальную челюсть, мышцы и почти человеческую продолжительность жизни. Но все это было, на самом деле, совсем не важно. Главное, что он ненавидел. Я запомнил однажды, как он терзает железо и подумал, что его навык пригодится на поле боя. Еще никогда я не был настолько прав.

— Линия связи не защищена кодировкой «Скайблока», вы что, с ума там посходили?! — поздоровался излишне впечатлительный глава венерианской общины «Торпедо».

Они застряли на нулевой высоте, окруженные силами «Венета». К ним вели три маленькие лазейки и примерно один с половиной шанс. Никто из пяти присланных групп «альфа» не смог им воспользоваться и вывести их из этой ловушки. После того, как Конфедерация засыпала снарядами землю, это стало еще сложней. Тотально оглушенные «Венетом», среди минного поля неразорвавшихся снарядов и оставшихся в живых, разозленных донельзя роботов… я люблю безнадежные варианты, от них ярче горят взгляды.

— Сейчас нас слушает «Венет». Это не страшно, мне нечего от него скрывать. Этот сукин сын и без того просчитывает все варианты. Ничего нового от нас он не услышит, — ответил я спокойно Даурусу Тирэну, а он меня не понял. Такие как он никогда меня не понимают.

— Хотел бы я посмотреть на идиота, который думает, что сказать «Венету» о своих намерениях — отличная идея, — мне кажется, это был сарказм.

— Я капитан группы «зет», вам представится такая возможность.

В отличие от «Венета», у меня не бывает четкого плана. Все четкие планы «Венет» знает наперед, а еще он знает, что я знаю то, что знать не должен. Мне кажется, я его злю.

— А не поцеловать ли вам мой зад?

— Я предпочитаю женщин, — ответил я спокойно. — Вам нужно будет открыть северные врата, когда я подам знак. Вы догадаетесь, когда это случится.

— Вы в своем уме?! У нас тут женщины, дети, а вы хотите, чтобы мы добровольно впустили роботов, чтобы они нас тут всех поубивали?!

— Когда откроется путь, это уже не будет иметь значения. Или планируете умереть с голоду?

— Слушай сюда, умник. Нам посылали уже кучу ваших навороченных «альф», а теперь пытаются подсунуть «зетников», чтобы окончательно угробить. Уж лучше сдохнуть от голода, чем превратиться в оголённое мясо для экспериментов «Венета». В последнее время он повадился ставить на людях опыты, слышал?

— Слышал.

— Ну раз слышал, значит можешь сложить дважды два. Пусть идет к черту вся ваша группа, ваш долбанный Марс и все его гребаные потуги кого-то спасти. И твоя собака пусть тоже идет к черту! — Лютый гавкнул пару раз, выдав себя. Его всегда раздражали слишком истеричные люди. — Назовите свой позывной, капитан.

— Провидец.

Пауза была недолгой.

— Мы откроем врата.

Говорят, талантливый человек талантлив во всем. Не знаю, так ли это, ведь за много лет я не написал ни строчки. Не думал никогда, что для меня это будет совсем не важно. Все, что я знаю — теперь я умею убегать от своих демонов так, что они еще долго не могут догнать меня. Какое-то время я прячусь за взглядами, полными надежды, но потом выхожу из укрытия, чтобы добыть новые.

Сегодня мы десантировались на выжженную землю, усыпанную снарядами Конфедерации, чтобы снова обмануть «Венет». Я сказал ребятам, что на этот раз у меня совсем нет плана. Есть только едва уловимая нить надежды, которая превратится в путь сразу же, как только подошвы наших экзоскелетов коснутся земли. Чем сложнее задание, тем больше хаоса в моих действиях. Ведь только хаос может переиграть всезнающую нейросеть. Хаос, интуиция и мгновенно меняющаяся реальность. Все решается в тот момент, когда заряд решил вылететь из дула, осколки от взрыва захотели метнуться в сторону нашей плоти, вражеский механик сделал свой первый шаг. В эти доли мгновений, когда запустился маховик действий, «Венет» бессилен, ибо сделал свой окончательный выбор. Расчетливый, всегда верный выбор, выдернутый из тысяч и миллионов вероятностей, словно рыба цепким крючком. В этот момент, когда он принял решение, оставил позади все свои вероятности, настает очередь моего выбора и я ломаю его реальность. И мы бежим, бежим вперед, петляя между опасностью, словно по слепому пятну во взоре разъяренного дракона.

Чувствовать опасность — то, что я умею лучше всего. Не важно, внутри теперь демоны или снаружи, они одинаково опасны для всех. Тех, что внутри я чую даже во сне, тех, что снаружи я ощущаю задолго до того, как они примут решение убить. Порой я позволяю демонам подобраться поближе, чтобы они начали кусать и душить, а потом делаю выстрел. На этот раз я сам могу убить их, превратившись в охотника. Ради этого я превратил бред в реальность, дав дорогу аду в своей душе. Когтистым коршуном он сцепляется с раем, который я добываю во взглядах, чтобы почувствовать себя живым. Ад и рай — две реки, бурными водами раздирающие меня изнутри. Вечное напряжение, вечная борьба за мир, в котором мне изначально не было места. Но это — цена моего дара».