«Американская антропологическая ассоциация отвергает возникающие последнее время в Соединенных Штатах Америки заявления о том, что чернокожие уступают белым в биологическом развитии или врожденных умственных способностях, а также вновь заявляет, что не существует научных доказательств, которые могли бы оправдать отказ какой-либо расе в правах, предусмотренных Конституцией США. Основные принципы равенства возможностей и равенства каждого перед законом вполне соотносятся с тем, что нам известно о биологии человека. Возможности, необходимые для полноценного участия в демократическом укладе жизни и современном технологическом обществе, присущи всем расам».

Данное постановление было принято 17 ноября 1961 года на собрании Совета членов Американской антропологической ассоциации, прошедшего в Филадельфии – колыбели американской демократии – и борцы за равенство и всеобщее братство, для которых демократия была вопросом морали, тем самым вновь заручились поддержкой научного сообщества. В этот исторический период, когда тень расизма вновь накрыла планету, переиздание крупным тиражом исчерпывающих представлений о расе и культуре, изложенных человеком, который, как никто другой, ответственен за создание понятийного аппарата и научной основы антропологического подхода к этой важной проблеме современности, пришлось как нельзя кстати. Книга «Антропология и современность», написанная после более чем тридцати лет исследований в области расы и культуры, стала выражением убеждений Франца Боаса. Более ранняя публикация на ту же тему была переведена на немецкий язык (Kultur und Rasse, Leipzig, 1914) и в конечном итоге заняла почетное место на аутодафе в нацистской Германии.

Когда в конце XIX века Боас впервые обратился к антропологии, так называемая этнография представляла собой преимущественно бессистемные описания первобытных народов, сделанные очевидцами и путешественниками, не имевшими должного образования, а этнология – теоретические рассуждения об истории цивилизации, которые редко опирались на полученные сведения. Оба этих подхода к науке о человеке были в равной степени далеки от проблем современности. Пока «дикарей» воспринимали как иной биологический вид или низшую, менее развитую человеческую ветвь, у них едва ли можно было чему-то научиться, а к изучению их странных обычаев относились исключительно как к антикварной или коллекционной диковинке. Однако же Боас рано осознал, что истинное значение антропологических исследований гораздо шире. В 1889 году он писал: «Исследования [различных форм устройства семьи] показали, что эмоциональные реакции, которые нам кажутся естественными, на самом деле обусловлены культурой. Нам нелегко понять, что эмоциональная связь отца и сына отличается от привычной нам, но сведения о жизни народов, общественное устройство которых отличается от нашего, приводят к тому, что возникают ситуации, в которых конфликты и взаимные обязательства в корне отличаются от привычных нам и противоречат тому, что мы считаем “естественными” эмоциональными реакциями на кровных родственников. Этнологические данные доказывают, что структура нашей общественной жизни и история нашего народа определяет не только то, что мы знаем, но и то, что мы чувствуем. Чтобы понять развитие человеческой культуры, необходимо попытаться сбросить с себя эти оковы… Следует отбросить в сторону очевидные для нас точки зрения, ибо в древности они вовсе не были очевидны. Невозможно a priori определить, какие стороны нашей духовной жизни можно отнести к общечеловеческим, а какие – к обусловленным непосредственно нашей культурой. Благодаря этнологическому знанию мы можем не только достичь этого понимания, но и взглянуть без предубеждений на нашу собственную цивилизацию».

Жизнь Боаса кипела от многочисленных разногласий, и одно из них касалось устройства музейных коллекций: Боас твердо отстаивал свою классификацию экспонатов по принципу географии и племенной принадлежности, выступая против сторонников традиционного деления артефактов по их типам. Он полагал, что, помимо прочего, музеи должны «просвещать и развлекать», а этнологические коллекции необходимо представить таким образом, чтобы они показывали образ жизни народа, а не научные типологии. Его принципы одержали победу во всех американских музеях (кроме Национального музея США), а также во многих музеях Европы. Таким способом – одним из многих – Боас стремился при помощи антропологии высвободить человеческий разум из оков традиционного мышления, знакомя публику с разными, связанными друг с другом образами жизни.

Боас был воспитан в духе либерального романтизма, благодаря которому мир увидел Карла Шурца и философов-анархистов XIX века. Он был абсолютный протестант – превыше всего ценил независимость, уважал исключительные возможности каждого индивида. Он верил, что человек есть разумное животное и что он может, при постоянстве усилий, освободиться от суеверий и всего нерационального, дабы вести благоразумную и осмысленную жизнь в добропорядочном обществе. Впрочем, он прекрасно понимал, что для достижения этой цели человечеству предстоит пройти еще долгий путь. Этим отчасти объясняется его непреклонное противостояние Фрейду и всему психоанализу с его трагическим взглядом на жизнь и принятием нерациональности как неотъемлемой части человеческого бытия. В последние годы жизни – он скончался во время Второй мировой войны – картины накатывающих волн ненависти и войны повергли его в глубочайшее уныние. Но, несмотря на чувство беспомощности, вызванное возрастом и недугом, ничто не поколебало его веры в человека. Однажды его коллега сказал, как это, должно быть, трудно для их студентов взрослеть в самый разгар Великой депрессии, находясь под угрозой войны. На что Боас ответил: «Будь я молод, я бы что-нибудь сделал». Он всегда сохранял активность.

«Что-нибудь сделать» значило для него использовать его науку во благо человека. Целью своей он считал просвещать человечество посредством антропологии. Он был неутомимым лектором, хотя и не любил публичных выступлений, а от частичного паралича ему бывало трудно говорить. Он без устали писал в различные научные журналы и в средствах массовой информации, был постоянным автором «писем в редакцию». Его влияние как преподавателя бесценно. Благодаря ему антропология в Америке обрела статус науки. Его студент в Университете Кларка Александр Фрэнсис Чемберлен стал первым, кто получил докторскую степень по антропологии в американском университете, и на протяжении более сорока лет едва ли не каждый американский антрополог находился под прямым или косвенным влиянием Боаса. В ранние годы Ф. Боаса в Колумбийском университете среди его студентов значились такие выдающиеся антропологи, как Альфред Крёбер, Роберт Лоуи, Александр Гольденвейзер, Эдвард Спайер, Кларк Уисслер, Пол Радин, Лесли Спир. В 20‑е годы ХХ века его студентами были Рут Бенедикт, Маргарет Мид, Мелвилл Дж. Херсковиц и Отто Клайнберг, а также целая плеяда менее знаменитых ученых, которые организовывали кафедры и проводили свои исследования по всему миру. Боас был суровым преподавателем – он не шел на уступки невежеству. Он не предоставлял своим студентам списков литературы для прочтения и всяких пособий. Свой курс по биостатистике он начинал так: «Полагаю, вы все знаете исчисления. Если нет – научитесь». На семинарах он задавал читать книги на голландском и португальском языках; ни один студент не осмелился бы сказать Боасу: «Я не понимаю голландского». Так или иначе, такой студент учился справляться. Боас редко предлагал темы диссертаций: если за два года изучения антропологии студент не отыскал проблему, которую хотел бы изучать, то он не стоил того, чтобы им заниматься. Ф. Боас обсуждал со студентами вопросы общего порядка, но не комментировал и не читал неоконченных работ. В своей критике он был краток («Вы упустили самую суть!») и почти никогда не хвалил. Чтобы выжить, надлежало быть стойким, независимым и целеустремленным. Он был строгим учителем и строгим человеком. Однако, несмотря на кажущуюся сдержанность, он искренне заботился о своих студентах, об их жизни и карьере, впрочем, по большому счету имел свое представление о том, что для них будет хорошо. Хотя он ценил независимость, порой был авторитарен. Он устраивал им поездки в поле, подыскивал работу и глубоко уязвлялся в случае отказа. Но ничто не могло поколебать его преданность студентам, как бы сильно он их ни осуждал. И хотя некоторые студенты жестоко ссорились с ним, как из-за научных, так и личных вопросов, никто из них никогда не терял к нему уважения и преданности. Сплоченные духом единства, они вместе боролись за утверждение их науки и возможность заявлять о своих идеях. Сейчас едва ли удалось бы создать узы, столь тесно связывающие учителя со студентами и студентов между собой.

Среди проблем, которые Боас считал необходимым осветить, была проблема рас. В своей ранней вышеупомянутой работе он указывал на необходимость различать те черты, которые народ наследует биологически, и те, что он приобретает как часть народной культуры. Этот вопрос занимал его на протяжении всей жизни и служил объединяющей темой для книги «Антропология и современность». Всякий раз, когда он изучал распространение физических типов человека, или народные черты, или уровень преступности, или темпы роста и развития детей, он старался тщательно построить свое исследование таким образом, чтобы отличать культурно приобретенные черты от врожденных задатков. В свидетели себе он призывал историю и всегда настаивал: те, кто объясняет различия между людьми биологическими причинами, обременены необходимостью это доказать. Боас получил образование в области естественных наук. То, что он привнес в антропологию из своего физического образования, не было особым методом: в самом начале своей карьеры он осознал, что методы одной области научного знания нельзя применить к другой, а общественные науки необходимо передавать иными средствами, нежели науки лабораторные. Он привнес в антропологию строгий стандарт доказательств, критический скептицизм в отношении всякого обобщения и свойственное физику нежелание относиться к любого рода обобщениям или объяснениям как к чему-то большему, чем просто полезная гипотеза, до того момента, пока не будет доказано, что такое объяснение – единственно возможное. Данный аспект теоретического подхода Боаса особенно раздражал тех его коллег, которые предпочли бы упрощенные обобщения и считали его стандарты доказательств «методологической смирительной рубашкой».

В области физической антропологии он был великим новатором; для него интерес представляли исключительно живые люди. Изучение окаменелостей и скелетов, которое составляло бóльшую часть физической антропологии XIX века, его не интересовало. Он был недоволен существующими определениями расы, основанными либо на отобранных формах «чистых» представителей, либо на столь же неудовлетворительных грубых статистических «усреднениях». Вместо размытого понятия «расы» он взял за единицу для исследования привязанные к определенному месту и времени народности, тем самым предвосхитив современные направления развития в генетике. Его исследования об изменчивости человеческих типов («Изменения в строении тела потомков иммигрантов», 1911) нанесли сокрушительный удар по теориям неизменности расовых признаков. Его выводы вызвали волну критики, но впоследствии были полностью подтверждены. Особое значение имеют результаты исследований Ф. Боаса о взрослении детей. Он не только ввел понятие физиологического возраста, отделив его от хронологического, что оказало значительное влияние на педиатрию и образование; его исследования жизни детей в разных социально-экономических условиях и в особенности изучение отставаний в развитии воспитанников из детских домов сыграли важную роль в преобразовании программ ухода за детьми дошкольного возраста и принятии плана по подготовке системы приемных семей.

Сделав акцент на том, что основным механизмом наследования служат семейные линии, а не раса, он создал научную основу индивидуализма. Равенство рас не есть равенство индивидов. Каждый человек исключителен; он – творение его особой наследственности, которую может разделить разве что однояйцевый близнец, а также жизненного пути, который в том числе составляет его культура. В истинно демократическом обществе всякий индивид, вне зависимости от цвета кожи, классовой принадлежности и пола, обладает равным правом пользоваться благами своей культуры и полностью раскрывать заложенные в нем неповторимые способности. Боас от лица науки провозгласил права человека.

Во время первой своей поездки к эскимосам Ф. Боас столкнулся с парадоксом единства и многообразия культур: «Plus ça change plus c’est la même chose»[7]. Он писал об эскимосах: «После длительного и тесного общения с эскимосами я покидал своих арктических приятелей с тоской и сожалением. Я увидел, что они, как и мы, наслаждаются жизнью – и жизнью нелегкой! Они тоже считают природу прекрасной. Чувство дружбы также укоренилось в их сердцах. Эскимосы – такие же люди, как и мы, несмотря на то что жизнь их кажется столь примитивной в сравнении с нашей. Их чувства, их добродетели, их недостатки так же берут свое начало в природе, как и наши собственные»[8].

Эти два аспекта культурной антропологии постоянно прослеживались в том, о чем он думал и о чем писал: единство человека как биологического вида, универсальность моделей его культуры (или, как ее впоследствии назовут, биограмма человека) и человеческая изобретательность, с которой он подходит к решению жизненно важных вопросов перед лицом различных и случайных условий, в какие его погрузили время и история.

Однако Боас не был склонен к культурному релятивизму, предполагавшему, что в этике не существует никаких абсолютов. У эскимосов и папуасов практика поедания ближнего своего может быть приемлемой и даже желательной, но не только оттого что первые делают это из нужды, а вторые – из религиозных убеждений. Подобные практики играют определенную роль в той конкретной культурной среде, в которой они находятся. Чтобы изучить данный феномен, антропологу надлежит подойти к нему с той же беспристрастностью, что биологу – к изучению хищных повадок тигров (которые оказываются не такими уж и хищными, как принято думать). Но такой беспристрастности трудно достичь, не запутавшись в моральных принципах, поскольку антрополог изучает людей и поскольку все мы являемся частью человечества и каждый, в глубинном смысле, есть сторож брату своему. Нам не доводилось жить, каждый день рискуя умереть от голода; нас не учили верить в то, что необходимо окропить землю кровью, дабы она стала плодоносить. Мы можем позволить себе роскошь ценить каждую человеческую жизнь.

Одно из распространенных заблуждений о Боасе заключалось в том, что его считали противником теории эволюции. В самом деле, он противостоял этноцентричному взгляду на эволюцию, бытовавшему в XIX веке: дескать, человечество прошло единый ряд ступеней эволюции от «дикости» до викторианской Англии, а все существующие культурные формы следует оценивать исходя из их сходства или отличия от этой наиболее развитой из культур. Однако он верил в эволюцию культуры, как должен верить каждый, кто наблюдает за столь длительной историей человечества на нашей планете. Он стремился исправить именно этот подход и предвзятость этноцентризма. Он верил не только в эволюцию, но и в прогресс, особенно в двух сферах деятельности человека: в накоплении знаний, повлекшем за собой развитие технологий и увеличение контроля человека над окружающей его средой, и в возросшем умении человека контролировать собственную агрессию, что позволило ему мирно сосуществовать со все увеличивающимися группами собратьев. На тот момент Боас не располагал обширными сведениями о поведении приматов, показывающими, при помощи каких механизмов животные поддерживают мир внутри группы либо с другими группами. Разделяя бытовавший в XIX веке взгляд о том, что в животном мире все решается «клыками и когтями», Боас представлял, что древние люди жили в состоянии непрекращавшейся борьбы. Однако он справедливо отмечал процессы непрерывной взаимной интеграции групп в более крупные объединения, бывшей не только результатом, но и необходимым условием для развития технологий. В 1928 году он пришел к заключению, что следующим неизбежным шагом будет интеграция всего человечества в единое братство, поскольку взаимозависимость наций делала национальное соперничество несостоятельным. Боас умер в 1942 году, до того, как на Хиросиму обрушилась бомба, а развитие человеческих способностей к самоуничтожению превратило интеграцию в единую общественную систему, в рамках которой война была бы запрещена, в саму основу выживания.

Книга «Антропология и современная жизнь», как и ее предшественница – «Ум первобытного человека», лишена претенциозности: они написаны простым языком, без нагромождения профессиональной терминологии и педантичности, описания сведены к минимуму. Однако эти книги – одни из тех, что изменили сознание людей. Если какие-то развитые в них идеи и кажутся нам теперь совершенно очевидными, то лишь потому, что за прошедшие с момента их написания тридцать лет они стали частью нашего образа мыслей. Но старое мышление умирает тяжелой, медленной смертью. Американской антропологической ассоциации было необходимо в 1961 году вновь утвердить свою установку на равенство всех рас. Многие полагают, что поддержки заслуживают лишь те общества, чье устройство напоминает наше; что богатства, которыми природа наградила Америку, можно делить лишь с теми, кто разделяет наши взгляды. Наблюдая, как развиваются страны Африки и Азии, мы должны устремить взгляд не только в далекое прошлое жизни человека на Земле, но и в далекое будущее – на следующую ступень его эволюции.

Рут Банзл Колумбийский университет,

Нью-Йорк,

15 января 1962 г.

Бытует мнение, что антропология представляет собой набор занимательных фактов о необычной внешности экзотических народов и их странных обычаях и верованиях. Она кажется увлекательной, но далекой от нас наукой, не имеющей никакого отношения к жизни цивилизованных обществ.

Такое мнение ошибочно. Более того, я надеюсь, мне удастся показать, что, в полной мере уяснив принципы антропологии, мы сможем пролить свет на общественные процессы нашего времени и увидим, – если мы будем готовы воспринять этот урок, – что делать, а чего следует избегать.

В подтверждение своего тезиса я намерен вкратце объяснить, чем на самом деле занимаются антропологи.

Может показаться, что исследовательская ниша антропологии – науки о человеке – уже занята целым рядом других наук. Антрополог, изучающий человека с точки зрения биологии, оказывается лицом к лицу с анатомом, который вот уже на протяжении столетий исследует строение человеческого тела – от самых грубых основ до мельчайших его особенностей. Физиолог и психолог посвящают свои изыскания работе тела и разума. В таком случае есть ли у антрополога основания утверждать, что он может внести свой вклад в обогащение наших знаний?

Работа антрополога отличается от работы анатома, психолога или физиолога. Они имеют дело в первую очередь с наиболее типичным строением и функционированием организма человека. Небольшие отклонения, которые возникают в любой группе, либо остаются без внимания, либо воспринимаются как черты странные, не имеющие особого значения для всей группы, впрочем, иногда свидетельствующие о происхождении человека от низших форм жизни. Интерес всегда сосредоточен на личности как типичном представителе группы, а значение его внешности и работы его тела рассматривается с точки зрения морфологии, физиологии и психологии.

Для антрополога же, напротив, человек важен как член определенной расы или общности. Исследовать надлежит именно диапазон различий между людьми и их распространение, а также те характерные черты, которые выделяют сами члены этой общности. Распространение особенностей анатомии, физиологических функций, психических реакций – все это является предметом исследования антропологии.

Можно сказать, что знания об анатомии отдельного человека, его физиологии и психологии антропологию дополняют и она применяет эти знания по отношению к группам. Исследования в каждой из этих наук должны проводиться – и проводятся – с точки зрения антропологии.

В первую очередь интерес для антрополога представляет именно общность, а не личность. Мы можем изучать, кáк в рамках расовой или социальной группы распределены размеры человеческого тела с точки зрения роста и веса. Личность представляется важной только потому, что является членом данной группы, ибо нас интересуют факторы, определяющие распределение форм и функций в рамках группы. Физиолог может изучать влияние тяжелых физических нагрузок на работу сердца. Антрополог берет эти данные и исследует группу, в которой условия жизни в целом способствуют сильным физическим нагрузкам. Его интересует влияние нагрузок на то, как распределяются строение тела, общественные роли и модели поведения среди индивидов, составляющих группу, или на всю группу целиком.

Развитие и деятельность личности – это развитие и деятельность члена расовой или социальной группы. Строение тела наследуется от предков и определяется условиями среды, в которой человек живет. Хотя работа его организма регулируется этим строением, она зависит и от внешних условий. Организм людей, которые питаются исключительно мясом, по собственному желанию или из отсутствия выбора, будет работать совершенно иначе, нежели организм людей, имеющих такое же строение, но питающихся исключительно растительной пищей. Или же наоборот: если члены разных расовых групп питаются одинаково, в их физиологическом поведении будет прослеживаться определенный параллелизм.

Можно привести множество примеров того, что люди общего происхождения ведут себя по-разному в зависимости от их социальной среды. Психические реакции индейцев Межгорного плато, обладающих примитивной культурой, отличаются от психических реакций мексиканцев, принадлежащих к той же расе, но обладающих культурой более развитой. Сельские жители в Европе отличаются от жителей больших городов; рожденные в Америке потомки иммигрантов отличаются от их европейских предков; средневековый викинг – от средневекового скандинавского земледельца, проживавшего на северо-западных территориях; древний римлянин времен республики – от его выродившегося потомка периода Римской империи; русский крестьянин до революции – от того же крестьянина после революции.

Явления анатомии, физиологии и психологии можно рассматривать с индивидуальной, неантропологической точки зрения, поскольку кажется, что, теоретически, можно изучать личность обособленно, равно как и ставить вопрос о разнообразии форм и функций таким образом, чтобы общественный или расовый фактор не учитывался. В экономике, общественной структуре, религиозных верованиях, искусстве и иных основных общественных явлениях это совершенно невозможно.

Психолог может попытаться исследовать психические процессы, сопровождающие художественное творчество. Пусть сущность этих процессов везде одинакова, но сам акт творчества подразумевает, что мы имеем дело не только с художником как творцом, но и с его реакцией на культуру, в которой он живет, и реакцией других членов общества на его творение.

Чтобы распутать сложный клубок экономических процессов, экономист просто обязан изучать именно общность, а не отдельные личности. То же можно сказать об исследователе, изучающем общественную структуру. Ее можно рассматривать с чисто формальной точки зрения, дабы посредством тщательного анализа показать, какие понятия заложены в ее основании. С этого антрополог начинает свое исследование динамических процессов, протекающих в такой общественной структуре и проявляющихся как в жизни отдельной личности, так и в жизни группы.

Языковед может исследовать норму языкового выражения, характерную для данного времени, механические процессы, приводящие к изменениям фонетики, психологическое мироощущение, выраженное в языке, и условия, обусловливающие изменения значений слов. Наибольший интерес для антрополога представляет социальный аспект языковых явлений, язык как средство общения и его взаимосвязь с культурой.

Словом, чтобы рассуждать о реакциях человека на его собратьев, надлежит сосредоточить внимание на обществе, в котором он живет. Мы не можем рассматривать личность как нечто обособленное. Личность надлежит изучать в ее социальной среде. Вопрос заключается в том, представляются ли возможными обобщения, при помощи которых можно обнаружить функциональную связь между тем, что мы в целом знаем об обществе, и тем, как устроена и представлена жизнь отдельного человека. Иными словами, существуют ли какие-либо общезначимые законы, регулирующие жизнь целого общества.

Для научного исследования такого рода интерес представляют лишь взаимосвязи между изучаемыми явлениями, подобно тому как для физики и химии интерес представляет то, как с точки зрения наших органов чувств проявляется равновесие и движение материи. Вопрос о том, насколько полезно это знание, совершенно неуместен. Интерес физика или химика сосредоточен на том, чтобы всецело уяснить хитросплетения окружающего мира. Всякое открытие имеет ценность лишь потому, что оно по-новому освещает общие вопросы в данных науках. Физика совершенно не волнует вопрос о том, как применить полученный опыт для решения технических задач. Что представляет наибольшую ценность на практике, его может и вовсе не интересовать, а что для злободневных хлопот не имеет никакой ценности, для него может быть бесценным. Чистая наука признает лишь один подход к оценке новых открытий – их значимость для решения абстрактных вопросов общего порядка.

Такое представление о чистой науке применимо и к общественным явлениям, однако быстро становится ясно, что оно имеет гораздо более непосредственное отношение к нам самим, ибо едва ли не любая проблема антропологии касается самых сокровенных глубин нашей жизни.

Развитие группы детей зависит от их расового происхождения, экономического положения и общего благосостояния. Зная, как эти факторы взаимодействуют между собой, мы можем контролировать рост членов данного общества и обеспечить их наилучшими условиями жизни. Вся демографическая и общественная статистика весьма тесно связана с политикой, которую стоит принять либо же от которой следует отказаться. Оттого нелегко увидеть, что с точки зрения чистой науки интерес к нашим проблемам не представляет практической ценности, которую мы приписываем результатам исследования.

Наша цель – рассмотреть на страницах данной книги проблемы современной жизни в свете результатов антропологических исследований, проведенных с позиций чистого анализа.

Для этого необходимо разъяснить два ключевых понятия: раса и постоянство культуры. Их мы рассмотрим в соответствующих главах.

Теперь мы полагаем – или по крайней мере полагали до недавнего времени, – что человеческая культура расслаивается на различные культурные формы в соответствии с делением на расы. Несходство между европейской цивилизацией и цивилизацией Восточной Азии казалось разительным до тех пор, пока Япония не стала внедрять европейские культурные модели. Еще более впечатляющим представлялось несходство между европейцами и австралийскими аборигенами, африканскими неграми и американскими индейцами. Оттого неудивительно, что вопросу взаимосвязи между расой и культурой было уделено столько внимания. Даже в самой Европе мы наблюдаем существенные различия между культурой Северной Европы и Средиземноморья, Восточной Европы и Западной, и их также связывают с различиями в физическом строении. Этим объясняется возникновение бесчисленного множества книг, основанных на суждении, что каждой расе свойствен свой особый духовный характер, определяющий его культурное и общественное поведение. В частности, в Америке высказываются опасения, что расовое смешение, изменение или вырождение народного духа, вызванное притоком в Америку новых расовых типов, повлечет негативные последствия. Государство предлагает политику, которая контролировала бы рост населения, и принимает основанные на подобных суждениях законы.

Иным образом проявляется расовый конфликт в Меланезии. Если белый мужчина берет себе в жены туземку, которая, овдовев, может потерять и оставленное мужем имущество, и опеку над детьми. Даже будучи хорошо образованной, она или обречена на голод, или вынуждена выйти замуж за такого же туземца, чтобы вернуться к исконной жизни. Такое случалось, даже когда муж завещал жене свое имущество.

В Южной Африке экономическая нужда стала причиной острого конфликта между белыми и коренными жителями. Был издан закон, закрепивший одни территории исключительно за белыми, другие – исключительно за африканцами. За этим сей же час последовало немедленное насильственное выселение коренных жителей из регионов, отведенных белым, в то время как белые с африканских территорий уходить отказались. Политика буров[9] в целом заключалась в том, чтобы подавлять и эксплуатировать местное население.

Различия в культурном мироощущении и телесном облике не раз порождали вражду, которую пытались объяснить инстинктивной неприязнью между двумя расами.

В отношении понятия расы ясности нет. Мы четко определяем лишь популяции, и нам необходимо определить, насколько популяция (или локальная раса) совпадает с расой или же отличается от нее. Говоря о расовых признаках, мы имеем в виду те черты, которые в каждой расе определяются наследственностью и свойственны всем ее представителям. Если мы захотим сравнить цвет кожи, волосы и глаза шведов и негров, мы скажем, что у шведов наследственным признаком является низкий уровень содержания кожного пигмента, у негров – высокий; у шведов прямые или несколько волнистые волосы, у негров – кучерявые; у шведов узкий и вздернутый нос, у негров – широкий и плоский. Все это суть наследственные расовые признаки, ибо практически всем шведам свойственен один набор черт, а всем неграм – другой.

Во всем прочем определить расовые черты не так просто. Анатомы не могут с точностью отличить мозг шведа от мозга негра. Внутри одной группы устройство мозга разных ее членов может столь существенно различаться, что в отсутствие иных показателей сказать наверняка, принадлежит ли данный мозг шведу или негру, порой бывает весьма трудно.

Чем теснее связь между популяциями, тем больше у них будет общих черт. Знание всех телесных особенностей конкретного человека из Дании отнюдь не дает нам возможности говорить, что он – датчанин. Если он высок, у него светлые волосы, голубые глаза, продолговатое лицо и проч., он равным образом может быть и шведом. Такие же люди встретятся нам в Германии, во Франции и порой даже в Италии. Определить, что человек относится к определенной популяции (или локальной расе), не представляется возможным.

В таких условиях мы не можем говорить о расовой наследственности. Строго говоря, чтобы определить популяцию как расу, необходимо, чтобы определенными чертами были наделены все представители популяции, такими как структура волос, цвет кожи и форма носа негра в сравнении с теми же чертами у жителей Северной Европы. Когда такими отличительными чертами обладают лишь некоторые представители популяции, в то время как все остальные внешностью и работой организма схожи между собой, эти черты уже нельзя считать истинно расовыми признаками. Значение их тем меньше, чем больше представителей популяции, которых можно по этому признаку сопоставить. Жителям севера Италии присуща круглая форма черепа, скандинавам – продолговатая. Однако внутри каждой группы может наблюдаться такое разнообразие форм, а иные черты могут быть между собой столь схожи, что с уверенностью утверждать, что случайно отобранный нами человек – итальянец или скандинав, попросту невозможно. Наиболее ярко выраженные черты можно с наибольшей долей вероятности отнести к той или иной местности, однако черты усредненные могут быть свойственны и другой группе. Особенности телесного облика двух групп суть не расовые признаки в строгом смысле этого слова. И хотя в наиболее типичных таких группах можно описать количественные параметры тела и особенности внешности, не все ее представители будут этим показателям соответствовать.

В качестве примера можно привести физические особенности итальянцев. В Италии наиболее разительно отличаются друг от друга жители Пьемонта и Сардинии. Мы располагаем данными о форме черепа людей в этих двух группах, а также о структуре и цвете их волос. Если мне, на основании этих трех черт, нужно будет совершенно случайно определить принадлежность человека к одной из двух групп, меж собой идентичных, я ошибусь 125 раз из 1000. Если же мне нужно будет определить, является ли человек пьемонтцем или сардинцем, я ошибусь 43 раза из 1000. Невзирая на существенные различия между этими двумя группами, вероятность того, что я определю их представителей верно, лишь в три раза выше, чем в случае со случайным распределением.

В заблуждение легко может привести общее впечатление. У большинства шведов светлые волосы, голубые глаза, высокий рост и продолговатый череп. От этого в наших умах формируется образ типичного шведа, и мы забываем, что в Скандинавии встречается множество других вариантов внешности. Говоря о сицилийцах, мы представляем себе смуглого, невысокого человека с темными глазами и волосами. Когда мы думаем о «типичном» сицилийце, люди иной внешности нам на ум не приходят. Чем более народ однороден, тем крепче наше представление о таком типе. Нам представляется, что всякая страна населена людьми определенного типа, характерные черты которого заключаются в наиболее часто встречающихся особенностях. Впрочем, это ничего не говорит нам о том, в каком сочетании они наследуются и как могут между собой различаться. Тип формируется довольно субъективно на основе нашего повседневного опыта.

Также стоит помнить, что тип есть в большей или меньшей степени абстракция. Редко в одном человеке можно наблюдать все характерные черты, однако поскольку они часто встречается во всей массе населения, нам представляется типичный образчик, наделенный ими всеми одновременно.

Субъективность оценки типа можно вывести также из следующего соображения. Предположим, что швед, проживающий в регионе, где у подавляющего большинства жителей светлые волосы, голубые глаза и высокий рост, прибыл в Шотландию и простодушно делится своими впечатлениями. Он скажет: там так много людей шведского типа, однако есть в этой стране и еще один тип, со смуглым лицом, темными волосами и глазами, но высокий и с продолговатым черепом. Создается впечатление, что население делится на два типа, хотя нет никаких биологических доказательств того, что имело место смешение двух рас. Он выразил свою мысль, основываясь на своем предыдущем опыте. Мы выделяем незнакомый тип как нечто новое и склонны воспринимать этот новый тип как принадлежащий к другой расе. И наоборот, если шотландец посетит Швецию, он будет поражен тем, что большинство шведов так похожи на светловолосых шотландцев. Он скажет, что у многих знакомых ему шотландцев светлые волосы, и ему не придет в голову вывод, что тип его собственной страны – смешанный.

Подобным образом мы рассуждаем о расовых типах. Когда мы смотрим на американских индейцев, мы признаем, что некоторые из них похожи на азиатов, другие – на жителей Восточной Европы, а третьим приписывают еврейские черты. Мы различаем многообразие форм, основываясь на своем предыдущем опыте, и склонны считать, что наиболее непохожие из них, глубоко закрепившиеся в нашем сознании, суть чистые типы, особенно если черты их внешности выражены наиболее ярко.

Так, многие считают чистыми типами светловолосого жителя Северной Европы или армянина с его высокой переносицей и примечательно высоким подъемом головы, которая, если смотреть в профиль, из шеи переходит сразу в затылок, без какой-либо видимой округлости.

С биологической точки зрения такое суждение не обоснованно. Представители с наиболее яркими проявлениями расовых черт вовсе не обязательно представляют собой чистые типы. Мы не знаем, насколько их потомки меж собой различались и каково было их происхождение. Даже если будет найдено доказательство тому, что представители с наиболее ярко выраженными чертами имеют однородное происхождение, это никак не докажет, что происхождение промежуточных типов в меньшей степени однородно.

Важно помнить, что наследственность есть передача анатомических и физиологических признаков от предка к потомству. Популяция состоит из множества семейных линий, и доказать их общее происхождение от единого предка невозможно.

Когда у пары рождаются дети, они воплощают в себе переданные по наследству качества своих предков. Подобная группа братьев и сестер называется семейным поколением.

Не все представители семейного поколения похожи друг на друга. Они все вращаются вокруг одного среднего значения. Если бы все типичные формы во всех группах братьев и сестер, составляющих популяцию, были распределены одинаково, мы могли бы говорить о расовой наследственности, ибо каждое братство представляло бы собой набор расовых признаков. Если представители разных семейных поколений друг от друга отличаются, о расовой наследственности говорить не приходится, то есть распределение форм в разных семьях различно. В таком случае в семейных поколениях представлены различные семейные линии. В действительности же во всех известных нам популяциях семейные поколения показывают, что отдельные семейные линии весьма разнородны. Это указывает на то, что наследственные признаки в семьях разнятся, чего можно ожидать в тех случаях, когда предки обладают разными наследственными признаками, которые наследуются независимо друг от друга. Вдобавок можно заметить, что у семейного поколения в одной расе может иметься поколение-двойник в другой расе; другими словами, наследственные признаки, обнаруженные в одной расе, могут принадлежать не только ей, но и другим расам.

Это можно рассмотреть на показательном примере. Если мне захочется узнать, каков типичный житель Нью-Йорка, я не смогу просто отобрать любую конкретную семью и утверждать, что она – хороший представитель этого типа. Быть может, мне попадется семья с чисто английскими корнями. А может – семья ирландцев, итальянцев, евреев, немцев, армян или негров. Все эти типы столь не похожи друг на друга, что, если они не будут смешиваться с другими типами, продолжение их рода будет весьма последовательно и никого из них нельзя будет принять за типичного жителя Нью-Йорка. Подобные условия наблюдаются и во Франции. Француз может быть светловолосым представителем Северной Европы, более смуглым жителем Центральной Европы или средиземноморским типом. Как в Нью-Йорке, так и во Франции семейные линии столь разнообразны, что в них нет ни расового единства, ни расовой наследственности.

Иначе обстоят дела в древних общинах, в которых имело место кровосмешение. Если несколько семей на протяжении веков заключали браки между собой, не смешивая свою кровь в ощутимом количестве с чужой, родственные связи между ними будут весьма крепки и во всех семьях будут проявляться одни и те же черты их предков. Братья и сестры одной семьи могут быть довольно непохожи друг на друга, однако во всех семейных линиях будет наблюдаться видимое сходство. В отличие от предыдущих случаев здесь мы с гораздо большей вероятностью сможем получить общее представление о популяции на примере исследования только одной семьи, а несколько семей дадут нам хорошее представление о целой группе. Подобные условия часто встречаются среди землевладельцев маленьких европейских деревень. Их можно найти как среди европейской знати, так и в некоторых обособленных племенах. К примеру, эскимосы, проживающие на севере Гренландии, жили обособленно на протяжении столетий. Численность их никогда не превышала нескольких сотен человек. У них нет строгих правил, регламентирующих близкородственные браки, отчего можно предположить, что при выборе супруга редко придерживались какой-либо системы. Предположительно, предками этого племени было небольшое число семей, которые, так случилось, поселились на этой земле и чья кровь течет в жилах каждого представителя нынешнего поколения. Все члены племени весьма похожи друг на друга, однако, к сожалению, мы не можем сказать, насколько похожи их семейные линии.

Нам известно, что такая ситуация наблюдается в одной из изолированных долин штата Теннесси, где люди вступают в межродственные браки на протяжении столетия. Семейные линии в этой общине крайне схожи.

В таких случаях, однородно ли происхождение народа или восходит к разным расам, значения не имеет. Пока люди вступают в межродственные браки, семейные линии будут обретать сходство друг с другом. Различия между расами, к которым восходит группа, проявится скорее в различиях между братьями и сестрами: одни будут тяготеть к наследованию одних черт предков, другие – других. Чем дольше группа будет заключать браки лишь внутри самой себя, тем больше будут схожи разные расовые формы, распространенные во всем многообразии семей. На это мы можем привести несколько примеров. Бастеры Южной Африки – в основном давняя смесь из голландцев и готтентотов; чиппева восточной Канады – потомки французов и индейцев; кисарцы со смешанной кровью – жители острова в Малайском архипелаге, потомки голландцев и малайцев, – все они представляют собой близкородственные сообщества. Соответственно, семейные линии у них показывают значительную близость, в то время как братья и сестры в каждой отдельной семье сильно отличаются друг от друга.

В современном обществе, особенно в городах, условия не благоприятствуют кровосмешению. Чем больше населенная людьми территория, чем плотнее и подвижнее население, тем меньше межродственных союзов и тем больше вероятности появления весьма разнообразных типов семейных линий.

Истинность данного утверждения легко доказать. Несмотря на мнимую однородность шведского народа, в нем представлено множество различных семейных линий. Многие из них – «типичные» белокурые шведы, однако в других семьях по наследству передаются темные волосы и карие глаза. Диапазон наследственных форм весьма широк.

Ранее уже говорилось, что многие представители шведского типа могут встречаться в соседних странах. То же самое относится и к семейным линиям. Найти в Дании, Германии, Голландии или Северной Франции семьи, которые, вероятно, с таким же успехом могут оказаться шведами, не составит труда; или же найти в Швеции семьи, которые с таким же успехом могли бы оказаться французами или немцами.

Истолковать это можно двумя разным способами. Возможно, шведский, немецкий, голландский и северофранцузский типы имеют одинаковое происхождение, однако они столь изменчивы, что подобные линии встречаются во всех этих группах. Или же разнообразие можно объяснить смешением глубоко различных расовых типов, каждый из которых достаточно устойчив.

Если исходить из первого предположения, следует упомянуть, что наследственные признаки не являются расово обусловленными, а относятся к семейным линиям, которые встречаются во всех этих местных группах. В таком случае понятие «расовая наследственность» теряет всякий смысл. Мы можем говорить исключительно о наследственности по семейным линиям.

Можно также предположить, что популяция возникла в результате смешения различных типов. Мы уже рассмотрели, что наше представление о типах зиждется на субъективном опыте. Из-за того, что «типичных» шведов большинство, мы склонны считать всех людей другого типа представителями иной расы, чужеродными примесями. В Швеции представлен несколько особый тип в старых горнодобывающих районах, в которых поначалу работали валлоны, и более чем вероятно, что бóльшая смуглость кожи в этом регионе обязана притоку валлонской крови. Мы с готовностью стремимся объяснить любое отклонение от типа подобным образом. Во многих случаях это, несомненно, верно, ибо смешение различных типов людей происходило на протяжении тысячелетий. Однако нам неизвестно, до какой степени может измениться тип в условиях отсутствия примеси чужой крови. Из опыта животноводства видно, что даже при высокой степени кровосмешения между чистыми представителями породы, между отдельными особями все равно будут наблюдаться существенные различия. Мы не можем сказать, в какой степени подобные различия могут проявляться в чистой человеческой расе, и обретение сколько-нибудь убедительных доказательств маловероятно, ибо у нас чистых рас нет.

Даже в случае крайне тесного кровосмешения и крайне единообразных признаков предков мы всегда должны ожидать некоторую изменчивость семейных линий, ибо наследственные признаки наследуются отдельно. Одни наследственные формы могут встречаться в одной группе потомков, другие – в другой. Однородность могла бы возникнуть только в том случае, если бы все признаки предков были абсолютным единым целым, которые было бы невозможно расщепить на составляющие. У человека же такие условия не возникают никогда.

Приведем пример: цвет кожи может зависеть от конкретных наследственных признаков таким образом, что если структура оплодотворенной яйцеклетки изменится в одну сторону, пигментация будет более темной, если в другом – более светлой. Тогда цвет кожи членов одного семейного поколения, произошедших от этих яйцеклеток, будет наследоваться по-разному, а образовавшиеся семейные линии – различаться между собой, поскольку наследственный признак разделился на две отдельные линии.

Из истории человеческих рас, насколько мы можем проследить, видно, что человечество находилось в постоянном движении: народы Восточной Азии переселялись в Европу; народы Западной и Центральной Азии вторгались в Южную Азию; народы Северной Европы захватили страны Средиземноморья; народы Центральной Африки расширили свои территории, почти полностью захватив Южную Африку; народы Аляски переселялись на север Мексики и наоборот; жители американского Юга поселились практически на всей восточной части континента; малайцы переселялись дальше на запад, вплоть до Мадагаскара и до Тихого Океана на восток. Словом, с древнейших времен можно наблюдать картину постоянного переселения и, соответственно, смешения различных народов.

Вполне возможно, что именно таким положением дел и объясняется отсутствие четких географических и биологических границ между населением разных территорий, даже между разными расами. Подобные условия нередко можно наблюдать в мире животных. Локальные расы, проживающие в отдаленных местностях, можно легко распознать, однако во многих случаях их объединяют некие промежуточные формы.

Предположение, что во всякой популяции сочетается несколько расовых типов, привело к попыткам проанализировать популяцию и выявить, из каких рас она состоит. В таких похожих друг на друга популяциях, как в Европе, не располагая глубокими знаниями морфологической устойчивости черт и строгих законов наследования, нам удастся разделить население на расовые типы исходя из исключительно субъективной оценки черт. Мы уже отметили влияние повседневного опыта на установление типов. В подобного рода исследованиях изучались цвет кожи, структура волос, голова, нос, лицо, строение тела, однако так и не было дано ни единого доказательства того, что такой искусственно созданный чистый тип действительно существовал и популяция берет свое происхождение именно от него. Даже голубой цвет глаз – признак, явно закрепленный генетически, – мог развиться в разных типах независимо друг от друга в процессе одомашнивания человека, как это произошло при одомашнивании многих видов животных. В нынешних смешанных популяциях, произошедших от совершенно разных рас, таких как евразийцы, мулаты, самбо или американские метисы, все составляющие элементы нам известны, и мы можем изучать, какое влияние они оказывали на семейные линии этой смешанной популяции. Если же, наоборот, нам нужно будет по данным смешанной популяции воссоздать, от каких неизвестных нам типов она произошла, мы легко можем прийти к неправильным выводам об их характерных особенностях. Попытки путем исследования теперешних популяций установить «чистые расы предков» – затея авантюрная.

Как мы уже показали, порой из-за отсутствия резких различий между соседними популяциями семейные линии, внешне тождественные, встречаются в обеих популяциях, и человек в одной из них может физически походить на человека в другой. Невзирая на их сходство, можно доказать, что с генетической точки зрения они отнюдь не тождественны, так как, если сравнить их детей, окажется, что они в большей или меньшей степени восходят к тому типу популяции, к которому принадлежат их родители. Приведем пример: у жителей Богемии голова преимущественно круглая, у шведов – продолговатая. Однако и в той и в другой популяции можно найти родителей с одинаковой формой головы. У выбранной группы шведов голова будет естественным образом более круглой, чем у среднестатистического шведа, а у выбранных богемцев – более продолговатой, чем у среднестатистического богемца. Головы детей отобранной группы шведов окажутся более вытянутыми, чем у их родителей, а головы детей отобранной группы богемцев – более продолговатыми, чем у их родителей.

Это нетрудно объяснить. Если мы отбираем шведов с коротким черепом, то это станет индивидуальным ненаследственным признаком. Более того, их родственники будут в основном похожи на шведский тип с продолговатой головой, а поскольку форма потомства зависит не только от родителя, но и от особенностей всех членов семьи, по крайней мере четырех бабушек и дедушек, и вполне вероятно, что произойдет возврат к характеристикам всей популяции. То же самое верно и в отношении жителей Богемии.

Из этого следует заключить, что люди с одинаковой внешностью, происходящие из популяций разного типа, необязательно одинаковы с генетической точки зрения. По этой причине совершенно неоправданно выбирать из популяции определенный тип и утверждать, что он совпадает с соответствующим типом в другой популяции. Каждого человека надлежит изучать как члена группы, от которой он произошел. Нельзя утверждать, что датчане с круглыми головами и темными волосами и такие же люди из числа швейцарцев идентичны. Даже если различия в анатомии между этими двумя группами незаметны, они все же представляют собой генетически различные штаммы. Идентичные люди встречаются только в самых исключительных случаях.

Если мы отберем группу высоких светловолосых сицилийцев, мужчин и женщин, которые заключат браки между собой, следует ожидать, что их потомство в последующих поколениях в большей или меньшей степени вновь станет похоже на сицилийский тип, и, наоборот, если мы отберем группу темноволосых, кареглазых шведов, их потомство в большей или меньшей степени станет похоже на шведов со светлыми волосами и голубыми глазами.

До сих пор мы говорили лишь об особенностях наследственности устойчивых рас. Под термином «расовая наследственность» мы подразумеваем, что последующие поколения идентичны по своему составу. Когда одно поколение умирает, следующее, вероятнее всего, представит собой популяцию того же типа. Это произойдет только в том случае, если в каждом поколении браки заключаются без какой-либо системы. Если в первом поколении супругов выбирались случайным образом, такое условие должно насколько возможно соблюдаться и в последующих поколениях. Всякий раз, когда брак будет заключаться исходя из каких-то предпочтений, когда будут возникать условия отбора, вызванные разными уровнями смертности и рождаемости или переселением, генетический состав группы будет меняться.

Оттого с точки зрения наследственности ни одну из современных популяций нельзя считать устойчивой. В популяции, возникшей в результате переселения, разнородные семейные линии будут постепенно становиться более однородными, если потомки продолжат жить на том же месте. В наших крупных городах и смешанных сельскохозяйственных общинах в силу того, что меняется порядок выбора супруга, продолжаются и постоянные перемены в наборе наследственных признаков, несмотря на то что переселение уже окончилось. Заключение браков между людьми, проживающими в определенной местности, порождает местные типы. Благодаря избеганию близкородственных браков все семейные линии популяции становятся все более похожими. Когда браки между кузенами поощряются или даже предписываются, что во многих племенах встречается часто, устанавливаются отдельные семейные линии и повышается однородность популяции.

Перед нами встает еще один вопрос. Мы рассмотрели только устойчивость наследственности генетических линий. Теперь необходимо задаться вопросом, подвержены ли расы влиянию окружающей среды.

Влияние окружающей среды особенно явно прослеживается у низших организмов. Если растения переместить с низин в высокие горы, они разовьют короткие стебли; листья полуводных растений, расположенных под водой, отличаются по форме от листьев тех же растений, расположенных на поверхности. У культурных растений тычинки превращаются в лепестки. При соответствующем подходе растения можно превратить в карликовые или, наоборот, подстегнуть их рост. Всякое растение устроено таким образом, что в определенных условиях оно обретает определенную форму. Микроорганизмы столь разнятся в зависимости от условий среды, что порой установить, что за вид перед вами, становится весьма затруднительно.

Возникает вопрос, встречается ли такого же рода изменчивость среди высших организмов. Создается впечатление, что их устройство обусловлено не средой, а наследственностью. Молодняк грейхаунда суть грейхаунд, шортгорнской коровы – шортгорнская корова, серой крысы – серая крыса. Ребенок европейца есть европейский тип, ребенок китайца – монголоидный тип, ребенок африканца – негроидный.

Между тем при глубоком исследовании становится ясно, что строение и размер тела определяются не только наследственностью. Из сведений о росте людей середины прошлого столетия видно, что почти во всех странах Европы средний рост увеличился более чем на два сантиметра. Впрочем, это нельзя назвать убедительным доказательством того, что изменения действительно имеют место, ибо благодаря улучшениям состояния здоровья населения изменился его состав. И хотя маловероятно, что именно это послужило причиной увеличения среднего роста, все же это можно допустить. Более убедительным доказательством послужат изменения в росте поселившихся в Америке потомков европейцев. В данном случае мы видим, что дети переселенцев самых разных национальностей выше своих родителей, что, по всей видимости, объясняется лучшими условиями жизни.

Также было установлено, что строение тела зависит от рода занятий. Рука человека, занятого тяжелым ручным трудом, непохожа на руку музыканта, развивающего каждую мышцу своей руки по отдельности. Пропорции и форма конечностей зависят от того, в каком положении и как человек привык их использовать. Привычка восточных людей сидеть на согнутых ногах в некоторой степени изменила строение их тела.

Иные изменения объяснить хорошим питанием или образом задействования мышц не получится. Форма головы или лица – признак не вполне устойчивый и поддается влиянию окружающей среды, в которой живет человек, отчего после переселения в новую среду ребенок будет несколько отличаться от своих родителей.

Рассмотренные выше изменения незначительны и не меняют глубинный характер наследственных форм. Однако пренебрегать ими нельзя. Нам неведомо, насколько значительны будут порожденные такими изменениями метаморфозы, равно как мы не можем утверждать наверняка, что, вернувшись в прежние условия, человек не утратит обретенные признаки. Хотя негр никогда не будет выглядеть как европеец, не исключено, что некоторые незначительные различия между населением разных европейских стран обусловлены скорее средой, чем наследственностью.

До сих пор мы говорили единственно об анатомическом устройстве рас, чтобы добиться более четкого понимания того, что подразумевается под понятием расы. Возможно, будет нелишним повторить, к чему мы пришли в ходе наших рассуждений.

Мы обнаружили, что понятие «расовая наследственность» применимо строго в том случае, когда определенные анатомические особенности присущи всем представителям расы. Во всякой расе, если рассматривать ее целиком, семейные линии заметно различаются по своим наследственным признакам. Распределение семейных линий таково, что многие из тех, кто в одном или нескольких отношениях похожи или даже тождественны, встречаются на прилегающих друг к другу территориях. Туманное представление о типах, извлеченное из нашего повседневного опыта, не доказывает, что это суть биологически различные расы, а вывод о том, что разные популяции состоят из представителей разных рас, субъективно понятен, но объективно недоказуем. Особенно непозволительно ставить в один ряд типы внешне одинаковые, но встречающиеся в популяциях с разным составом. Каждого конкретного человека надлежит рассматривать только как члена его группы.

Нам представляется, что эти замечания необходимы, ибо они вносят ясность в то, как применяется понятие расы, обычно расплывчатое. Говоря о наследственности, мы, как правило, имеем в виду семейные линии, а не расы. Наследственные черты семей, составляющих даже самую однородную популяцию, весьма сильно разнятся, а от соседних популяций, производящих порой совершенно иное впечатление, они отстоят не так уж и далеко.

Взаимосвязь расовых типов можно рассмотреть и с другой стороны. Допустим, в близкородственных типах сколько-нибудь точно определить, к какому из типов относится конкретный человек, невозможно. Тем не менее распределение людей и семейных линий в разных расах устроено по-разному. Если мы решим отобрать из европейцев людей с большим мозгом, такие люди будут встречаться чаще, чем среди негров. К примеру, пятьдесят процентов населения Европы обладает мозгом весом более, скажем, полутора тысяч граммов, в то время как среди негров такой показатель встречается лишь у двадцати процентов. Поэтому тридцать процентов европейцев с большим мозгом и тридцать процентов негров с большим мозгом – группы несопоставимые.

Сравнивать расы с этой точки зрения представляется вполне оправданным при условии, что мы не станем применять наши результаты к отдельным людям.

С общебиологической точки зрения важно установить, является ли какая-либо из человеческих рас по форме или по функционированию более удаленной от животного предка, чем другая, можно ли расположить расы по восходящей линии. Хотя мы не владеем вполне достоверной информацией об устройстве наших предков, некоторые их признаки можно определить, сравнив анатомию человека и человекообразных обезьян. Отдельные черты можно расположить в порядке возрастания, чтобы проследить, каким образом расовые формы становились все менее похожими на животные, однако каждый отдельный признак будет располагаться в таком ряду по-своему.

У предков был плоский нос. Плоские широкие носы имеют бушмены, негры и австралийцы. У монголоидов, европейцев и особенно армян носы узкие и выступающие. В этом смысле они наиболее далеки от животных форм.

У человекообразных обезьян узкая линия губ. У белых губы тонкие, у многих монголоидных типов – более полные. У негров губы наиболее толстые, самые «человеческие» из всех.

Волосяной покров обезьян умеренно развит. Среди человеческих рас наибольшее количество волос на теле встречается у австралийцев, европейцев и некоторых разрозненных племен в других расах; наименьшее – у монголоидов.

Подобные наблюдения можно сделать в отношении формы стопы, позвоночника, пропорций конечностей. По каждому из этих признаков отличие конкретной человеческой расы от животных имеет разную степень выраженности.

Особый упор был сделан на размер мозга, который также у разных рас различается. Если не принимать во внимание пигмеев-бушменов и другие миниатюрные расы, у негроидных рас мозг меньше, чем у монголоидов, а у монголоидов он в целом меньше, чем у европейцев, хотя некоторые монголоидные типы, например эскимосы, превосходят по размеру мозга многие европейские группы.

Во всякой расе размер мозга может быть весьма различен, и в разных расах можно наблюдать совпадение этого человеческого показателя. По размеру и форме мозга невозможно определить, кто перед вами – негр или белый, но в среднем мозг негра не столь выраженно «человечен», как мозг белого.

Мы склонны определять работу мозга его размерами. Это справедливо лишь в незначительной степени. Среди млекопитающих пропорционально мозг больше у животных с наиболее высоким интеллектом. Однако размер как таковой не есть адекватный критерий. Гораздо важнее размера сложность его структуры. У некоторых птиц мозг пропорционально гораздо больше, чем у высших млекопитающих, что, впрочем, не свидетельствует об их высоком интеллекте.

Размер мозга измеряется его весом, который зависит не только от нервных клеток и волокон, но включает в себя также большое количество вещества, не имеющего прямого отношения к работе центральной нервной системы.

В некоторой мере высоко развитый интеллект человека связан с размером мозга. У людей с микроцефалией, чей мозг значительно меньше нормы, наблюдается умственная отсталость, но человек с исключительно большим мозгом необязательно окажется гением. На размер мозга влияет множество факторов. Чем больше тело, тем больше мозг. Поэтому у людей, которые хорошо питаются и обладают большой массой тела, мозг больше, чем у тех, кто питается плохо, но не потому, что их мозг имеет более сложную структуру, а потому, что большая масса тела является характерной особенностью всего организма. Люди с выдающимися способностями обычно принадлежат к классу людей, которые лучше питаются, а потому причина, по которой их мозг обладает большей массой, остается неясной. Разброс в размерах мозга выдающихся людей также весьма ощутим, и у некоторых он значительно ниже нормы.

Вопрос, который действительно необходимо изучить, – проблема взаимосвязи между строением мозга и его работой. Взаимосвязь между грубым строением мозга у человеческих рас и особенностями его работы столь мала, что нельзя делать на основе незначительных различий между расами конкретных выводов. Различия эти носят такой характер, что и поныне установить расовую принадлежность человека по его мозгу невозможно. Мы можем определить разве что, была ли голова продолговатая или круглая, высокая или низкая и прочие грубые характеристики, которые, по всей видимости, не имеют никакого отношения к мельчайшим особенностям строения и работы мозга. По крайней мере, существование такой зависимости никогда не было доказано, и сколько-нибудь тесная взаимосвязь не представляется вероятной.

Различия между расами весьма незначительны и ограничиваются узким диапазоном, в рамках которого все они могут функционировать одинаково хорошо. Мы не можем утверждать, что во всех расах доля людей с мозгом или нервной системой, работающими заметно хуже нормы, одинакова, равно как и то, что редко встречающиеся образчики совершенства во всех расах попадаются одинаково часто. Не исключено, что такие различия существуют, как существуют и разные уровни приспособляемости и в других органах.

Если даже анатомическое устройство мозга есть сомнительный показатель умственных способностей, то относительно различий в иных частях тела это тем более справедливо. Насколько мы можем судить, ни форма стопы и сильные икры негра, ни его выступающие крупные зубы, ни грузное лицо монгола, ни различия в цвете кожи разных рас не имеют никакого отношения к интеллекту. По меньшей мере все попытки это доказать были обречены на провал.

При всякой попытке вписать человеческие расы в эволюционный ряд мы должны помнить, что современные расы суть формы не дикие, а одомашненные. В отношении питания и средств искусственной защиты образ жизни человека похож на образ жизни одомашненных животных. Добыча огня, повлекшая за собой искусственные изменения в питании, и изобретение орудий труда стали первыми шагами к самоодомашниванию человека. И то и другое произошло на заре времен, до последнего обширного оледенения Европы. Человека надлежит считать самым древним одомашненным видом. Об этом свидетельствуют наиболее характерные черты человеческих рас. Слабая пигментация у светловолосых, голубоглазых рас, черные волосы у негров суть черты, которые среди диких животных не встречаются вовсе. Исключение составляет черная шерсть дикой пантеры, черного медведя и крота. Кучерявые волосы негров, кудрявые волосы у других рас, длинные волосы на голове – все эти черты не встречаются у диких млекопитающих. Постоянство (а не периодичность) половых функций и работы молочной железы у женщин, отклонения в половом поведении в наибольшей степени свойственны одомашненным животным. Одомашнивание человека похоже на одомашнивание животных, которых разводят в первобытных племенах, не выводя определенные породы при помощи отбора. Тем не менее в их стадах развиваются особи, непохожие на их диких сородичей.

Некоторые черты человека, которые можно принять за черты, свойственные более низким ступеням эволюции, также можно объяснить одомашниванием. Лицо становится меньше или неестественно вытянутым. Этой же причиной, быть может, объясняется чрезмерное уменьшение лица у некоторых белых и удлинение линии рта у некоторых негров. Эти черты могли развиться вторично из неких промежуточных форм. Мозг одомашненных особей, как правило, меньше, чем у диких; больше он бывает лишь в исключительных случаях. Пигмеи и великаны суть формы одомашненные. Так называемые примитивные черты, встречающиеся у разных рас, вовсе не обязательно свидетельствуют о ранней остановке в эволюционном развитии – вполне вероятно, что они были приобретены позднее и закрепились в процессе одомашнивания.

Все это, однако, едва ли имеет отношение к образу мышления у разных рас, который обусловлен биологически и который часто считают основой социального поведения. Особенности мышления весьма тесно связаны с физиологией, и подходить к этому надо как к изучению функционирования организма, рассматривая при этом слово «функционирование» в самом широком смысле.

Ранее уже отмечалось, что, описывая анатомические особенности рас, мы впадаем в ошибочные обобщения, основанные на впечатлении, которое производит на нас большинство представителей данной расы. То же самое относится и к нашему восприятию устройства жизни популяции, в особенности – в том, что касается образа мышления. Наша характеристика образа мышления народа есть не более чем осмысление тех его черт, что встречаются в нем чаще всего и оттого производят на нас впечатление. В иной популяции впечатляют и осмысляются черты иные. Однако если в третьей популяции встретятся обе черты, то это вовсе не доказывает, что она возникла в результате смешения. Сложно сказать, в чем заключается ценность подобных обобщений, ибо они возникают из субъективного восприятия типов, широкое разнообразие которых во внимание не берется.

На самом деле можно предположить, что функционирование мозга и организма, проявляемые всей расой, наследуются в еще меньшей степени, чем особенности анатомии, ибо различия между разными людьми и разными семьями столь велики, что не все представители расы одинаково ведут себя в одних и тех же условиях.

Когда организм перестает расти, черты его на протяжении длительного времени остаются неизменными, пока не наступят изменения, связанные со старением. Неважно, в какой момент мы станем исследовать организм, результаты будут практически одинаковыми. Хотя порой происходят колебания веса, количества жира, мышечной массы, они сравнительно невелики и при нормальном состоянии здоровья, питании и физических нагрузках до наступления старости практически незаметны.

Иначе обстоит дело с тем, как организм функционирует. Сердцебиение меняется в зависимости от условий. Во сне оно медленное, в состоянии бодрствования, во время еды, при физической нагрузке – учащенное. Диапазон частоты сердечных сокращений человека весьма широк. Состояние пищеварительного тракта зависит от количества пищи и ее вида; наше зрение работает по-разному при ярком свете и в темноте. Организм каждого отдельного человека отличен от другого. Более того, организм людей, составляющих одну популяцию, часто функционирует неодинаково. Изменчивость анатомических признаков исходит исключительно из различий между отдельными людьми. Что же касается физиологического функционирования, оно, помимо прочего, зависит еще и от того, что в разное время человек ведет себя по-своему. Поэтому неудивительно, что организм людей, составляющих популяцию, функционирует весьма и весьма различно.

Средние показатели того, как функционируют органы чувств у представителей разных рас, живущих в одинаковых условиях, неодинаковы, однако по сравнению с тем, как различаются между собой представители каждой расовой группы, эти различия невелики. Результаты исследований работы одних и тех же органов чувств у представителей разных рас, например белых, индейцев, филиппинцев и жителей Новой Гвинеи, показывают, что их чувствительность практически одинакова. Бытует мнение, будто первобытные люди обладают необычайной остротой зрения и слуха, однако тщательные наблюдения этого никак не подтверждают. Такое впечатление возникает в связи с тем, что они тренируют свою наблюдательность, которая направлена на явления, нам незнакомые. Были обнаружены довольно существенные различия в основном обмене веществ у монголоидов и белых, однако наблюдения эти были опровергнуты данными о коренных жителях полуострова Юкатан. У выходцев из Восточной Азии, проживающих на территории США, интенсивность основного обмена в среднем была низкая, в то время как у юкатеков из Юкатана она была высокая. Вероятно, существуют различия в работе пищеварительного тракта и кожи между белыми и неграми. Физиологическое устройство различных рас еще предстоит подробно изучить, перед тем как мы сможем измерить различия между ними в количественных показателях.

Изменчивость работы организма есть факт хорошо известный. Мы уже упомянули в данном ключе сердечный ритм. Представим себе человека из Нью-Йорка, ведущего сидячий образ жизни и пренебрегающего физическими упражнениями. Перенесем его на высокогорные плато Боливийских Анд, где ему предстоит физический труд. Поначалу ему будет трудно, однако если он здоров, он в конце концов приспособится к новым условиям. Впрочем, его обыкновенный сердечный ритм изменится. Легкие его тоже будут в разряженном воздухе работать иначе. Это тот же самый человек, но в новой среде, а потому количественные показатели работы его организма переменятся.

Схожим образом проявляется изменчивость строения тела у низших организмов, подверженных существенным изменениям со стороны окружающей среды. Разные органы работают, подстраиваясь под разные нужды. Выражаясь словами доктора Мельтцера, у каждого органа есть свой запас прочности. В определенных пределах он может функционировать нормально в соответствии с тем, чего требует окружающая среда. Даже орган, работающий лишь частично, способен удовлетворять нужды организма. Нарушения в работе происходят тогда, когда условия среды за эти пределы выходят. Определенные условия будут наиболее благоприятны, однако если они изменятся в рамках запаса прочности, нарушения работы организма будут весьма незначительны.

В большинстве приведенных здесь примеров мы рассматриваем случаи, когда окружающая среда воздействует на различных людей одинаково. Если мы поместим двух людей с разными особенностями организма в одну и ту же среду, функционирование и реакции их организма могут стать похожи и у нас может сложиться впечатление, что сходство в работе различных анатомических форм обусловлено средой, а не их внутренним строением. В одних и тех же условиях различия могут проявляться ярче лишь в том случае, когда среда воздействует на организм с разной силой и, быть может, даже в противоположных направлениях. К примеру, у одного человека запас прочности может быть столь невелик, что для него воздействие условий среды окажется чрезмерным, а у другого – столь широк, что он сможет должным образом приспособиться, и в таком случае первому станет плохо, а второй останется здоров. Чарлз Девенпорт обратил внимание на типичный случай такого рода, когда два человека с похожим цветом кожи подвергаются солнечному свету: у одного кожа покраснеет, а другой обретет бронзовый загар.

То, что верно в отношении физиологической работы организма, еще более верно в отношении психических реакций. Это можно показать на простом примере. Если нас попросят отреагировать на некий раздражитель, например постучать, когда услышим звон колокольчика, мы сможем установить минимальный временной интервал между звоном и стуком, который будет получен, если мы не устали и сосредоточены на сигнале. Как только устанем или наше внимание станет рассеянным, интервал увеличится. Возможно даже, мы так погрузимся в иные дела, что и вовсе не услышим звон. Скорость реакции обусловлена условиями среды. У разных людей минимальный интервал может весьма существенно различаться, и все же при различных условиях окружающей среды они будут реагировать одинаково. Если условия жизни у одного человека таковы, что он вынужден постоянно сосредоточивать свое внимание, в то время как от другого этого никогда не требовалось, они вполне могут реагировать одинаково, хотя по своему устройству представляют разные типы.

Такая способность различных типов подстраиваться под единую норму часто встречается и в более сложных психических и социальных явлениях. Люди, принадлежащие к одной общности, обладают столь единообразным произношением, что ухо знающего человека сможет по его артикуляции распознать, откуда человек родом. С точки зрения анатомии у всех людей, использующих данное произношение, рот, внутренняя часть носа и гортань устроены по-разному. Рот может быть большим или маленьким, язык может быть тонким или толстым, нёбо сводчатым или плоским. Тембр и высота голоса могут быть разными. Тем не менее диалект будет одинаков у всех. Артикуляция существенно зависит не от устройства рта, а от того, как человек его использует.

На работу нашего тела и разума оказывает влияние подражание, при помощи которого мы привносим в свою повседневную жизнь привычки общества, частью которого являемся. А потому мы можем наблюдать единообразие в мышлении и действиях людей, по строению своему весьма различных.

У нас нет оснований утверждать, что строение тела не имеет никакого отношения к тому, как организм функционирует с точки зрения физиологии и психики. Я убежден, что Уотсон ошибается, говоря, что умственная деятельность человека якобы всецело обусловлена его личным опытом и что так называемые способности или характер обусловлены внешними обстоятельствами, а не биологическим строением. По моему мнению, это идет вразрез с данными, полученными вследствие наблюдения за умственной деятельностью как животных, так и людей. Что верно в таком крайнем случае, должно быть верно и тогда, когда различия менее выражены. Хотя полностью отбросить влияние окружающей среды, которое приводит к сходству или несходству, все же невозможно, кажется неразумным предполагать, что наряду с различиями во всех остальных чертах организма существует какое-либо биологически обусловленное однообразие в психике. Впрочем, необходимо признать, что влияние окружающей среды может превосходить и перекрывать биологические различия.

В таких условиях с уверенностью определить, какие психические черты передаются по наследству, практически невозможно. В глубоко интегрированном обществе модели поведения людей самого разного происхождения столь схожи, что по ним одним нельзя определить, к какой расе человек принадлежит. В таком обществе имеют место и индивидуальные особенности, и особенности конкретных семейных линий, однако среди людей здоровых их взаимосвязь со строением тела столь незначительна, что определить принадлежность человека к конкретному семейству или расе с определенными наследственными особенностями функционирования организма по одним этим особенностям в равной степени невозможно.

В этом отношении диапазон разнообразия наследственных линий, составляющих расу, столь широк, – даже шире, чем в случае с анатомическими формами, – что одни и те же типы линий наследственности могут встречаться в разных расах. Если в случае с анатомией у негров и белых имеются наследственные расовые черты, то к функционированию организма это не относится. У всякого представителя данной расы психика столь особенна, что по ней одной невозможно отнести человека к той или иной расе. Действительно, в отношении некоторых рас, таких как южноафриканские бушмены, у нас на этот счет нет никаких сведений, и от категорических суждений можно воздержаться, однако я не предвижу здесь никаких коренных различий.

Опыт позволяет нам утверждать, что различия между разными семейными линиями гораздо существеннее, чем между расами. Можно предположить, что представители одной семейной линии, которые внешне и внутренне представляют собой некие крайние формы, весьма отличаются от представителей иной семейной линии, внешность и устройство которых представляет собой противоположную крайность, хотя и те и другие принадлежат к одной расе. В то же время крайне сложно будет найти такие семейные линии в одной расе, представителей которых нельзя было бы встретить в другой близкородственной расе.

Предположение, что расы обладают глубинными психическими наследственными признаками, нередко основано на аналогии с психическими особенностями разных пород одомашненных животных. Безусловно, психика пуделя отличается от психики бульдога, а психика ломовой лошади – от психики скакуна.

Аналогия эта не вполне обоснованна, ибо породы одомашненных животных сопоставимы скорее с человеческими семейными линиями, чем с расами. Они возникают в результате строго контролируемого скрещивания. Их семейные линии однородны – у человека они многообразны. Типы, составляющие породу, можно сравнить с семейными линиями, которые встречаются во всех человеческих расах, которые, однако, лишены устойчивости в силу отсутствия жестких правил скрещивания. В этом отношении человеческие расы надлежит сравнивать не с выведенными искусственно домашними животными, а с дикими.

Как выяснилось, все эти выводы опровергаются так называемыми тестами на оценку уровня интеллекта, цель которых изначально заключалась в том, чтобы установить врожденный уровень интеллекта. В действительности эти тесты показывают значительные различия не только между отдельными людьми, но и между расовыми и социальными группами. Тест есть выражение того, как функционирует разум и психика человека. Как и в случае с другими функциями, интеллектуальные тесты показывают, что у людей, принадлежащих к разным группам, ответы совпадают, и обычно по ответу отнести человека к соответствующей группе невозможно.

Тест как таковой показывает лишь то, что человек способен решить поставленную перед ним задачу более или менее удовлетворительно. То, что результат во многом или даже полностью зависит от биологически заложенного интеллекта, еще необходимо доказать. Люди с нарушениями развития не способны выполнить некоторые задачи из теста. В более узких пределах показываемого результата необходимо прояснить, насколько строение организма, внешние условия среды способны влиять на результаты теста. Поскольку сильному влиянию со стороны окружающей среды подвержено функционирование организма в целом, вероятно, что и здесь влияние среды будет преобладать и затмевать те аспекты реакции, что обусловлены внутренней структурой.

Рассмотрим это на примере. Один из простейших тестов состоит в том, чтобы вставить детали различной формы в соответствующие им отверстия. Существуют примитивные общества, которые много времени уделяют изготовлению украшений, а подгонка деталей разной формы играет в нем значительную роль. Это может быть аппликация, мозаика или роспись по трафарету. Другие народы могут и вовсе не иметь опыта в работе с формами.

Доктор Отто Клайнберг провел тестирование способностей индейских девочек, которые еще в некоторой степени владели старым способом работы с бисером, в отношении их способности воспроизводить геометрические формы различной сложности. Он обнаружил, что девочки сак и фокс, племени в котором живо еще было ремесло бисероплетения, обладали наилучшими способностями к воспроизведению бисерных узоров. С ними равнялись девочки дакота, заметно превосходящие белых девочек. Все девочки значительно превосходили мальчиков, белых и индейцев, незнакомых с бисероплетением. Опыт позволял этим девочкам быстро и легко схватывать навык плетения новых, доселе неизвестных им форм.

Клайнберг также исследовал результаты простых тестов у представителей различных рас, живущих в совершенно разных условиях. Он обнаружил, что все исследованные им расы реагируют в городских условиях быстро и ошибаются, в то время как те же расы в отдаленных сельских районах реагируют медленно, но более точно. Спешка и стремление получить результат, свойственные жизни в городе, приводят к формированию иного отношения, которое никак не связано с врожденным уровнем интеллекта, а является следствием культурных условий.

В Германии провели эксперимент, основанный на совершенно разных типах тестов, которые показали схожие результаты. Тестирование проходили дети из разных типов школ. Представители социальных групп, посещающие начальную школу и высшие учебные заведения различных типов, отличаются друг от друга по своим культурным установкам. Едва ли их происхождение восходит к разным расовым группам. Напротив, население в целом достаточно однородно. При этом ответы в различных школах были совершенно разными. Нет особых причин полагать, что представители этих групп обладают разным биологическим строением. Более вероятным представляется, что мы имеем дело с последствиями культурных различий.

Во всех тестах, основанных на языке, важную роль играет то, как испытуемый им владеет. Знание языка, то, насколько легко человек понимает, что от него требуется, оказывает на результат решающее влияние. Это становится особенно очевидно, когда тест дается на иностранном или любом плохо освоенном языке. Кроме того, мы систематизируем все наше чувственное восприятие в соответствии с языковыми законами, а то, как мы систематизируем наше восприятие, оказывает глубокое влияние на наше мышление. Зачастую объем выраженного в слове понятия определяет ход нашей мысли, а категории, которыми мы выражаемся в силу грамматической формы языка, удерживают в нашем сознании определенные виды модальности или связи. Если язык диктует мне проводить четкую границу между старшим братом и младшим, между братом отца и братом матери, моя мысль будет направлена совершенно иначе, нежели чем при использовании более расплывчатых понятий, нам привычных. Когда понятия «сын» и «сын брата» никак не разграничены, направление хода мысли сменяется в неожиданную для нас сторону, ибо мы эти понятия четко различаем. Если язык в каждом конкретном случае четко определяет форму предметов (круглый, длинный или плоский), или орудие, при помощи которого совершается действие (рука, нож, острие), или источник знания о высказывании (наблюдал, видел воочию, услышал), то все эти единицы могут создавать цепочки ассоциаций. Сравнив реакции людей, говорящих на в корне различных языках, можно, таким образом, выявить влияние языка на ход мысли, а не то, какое различие в образе мышления является врожденным.

Приняв все эти соображения во внимание, мы вынуждены усомниться в том, можно ли провести границу между тем, где на реакцию человека оказывает влияние среда, а где – внутреннее устройство организма, если два человека проживают в разной среде.

Весьма трудно создать абсолютно одинаковые условия среды даже в нашей собственной культуре. Каждый дом, каждая улица, каждая семья и школа имеют свой особый характер, который с трудом поддается оценке. В крупном скоплении людей мы можем предположить, что в одинаковых, до определенной степени, условиях среды может находиться группа людей, занимающая сходное экономическое и социальное положение, и в таком случае вполне оправданно предположить, что возможности среды влиять на человека значительно ограничены, а биологически обусловленные различия проявляются более отчетливо.

Стоит нам сравнить различные общественные группы, относительная одинаковость социального фона стирается, и, если мы имеем дело с популяциями, где у людей общее происхождение, существует большая вероятность того, что различия в типе ответов обусловлены прежде всего влиянием среды, а не биологическими различиями между группами.

Ответы на задания в тесте могут быть обусловлены тем, как человек распознает чувственные ощущения, тем, как он способен двигаться, например, выполнять сложные движения, или тем, как он использует приобретенные знания. Во всем этом значительную роль играет опыт. Общая картина жизни мальчика, выросшего в городе, воспитанного книгами, знакомого с удобствами городской жизни, привыкшего к стремительному движению транспорта и научившегося сохранять бдительность на улицах города, совершенно иная, нежели у мальчика, выросшего в уединенной сельской местности, не сталкивавшегося с механизмами современной городской жизни. Их чувственное восприятие, двигательные навыки и образ мыслей будут различаться.

Разумеется, ни один из когда-либо проводившихся тестов не способен исключить влияние индивидуального опыта, и я сомневаюсь, что это вообще возможно.

Необходимо помнить, как приобретается манера действовать и мыслить. С самых ранних дней жизни мы подражаем поведению тех, кто нас окружает, а наше поведение в последующие годы определяется тем, чему мы научились в младенчестве и детстве. Реакция на любой раздражитель зависит от этих приобретенных на ранних этапах жизни привычек. На индивидуальном уровне это может также зависеть от биологических, наследственных факторов. В крупной популяции они могут быть самыми разными. В однородной социальной группе опыт, обретенный в детстве, довольно единообразен, оттого его влияние будет более значимым, чем влияние биологического устройства.

Дилемма исследователя отчетливо проявляется в результатах тестов на определение уровня интеллекта, проведенных с неграми Луизианы и Чикаго. Тестирование проводилось во время Первой мировой войны; в нем приняли участие военнослужащие из этих двух групп, и показали они совершенно разные результаты. В пигментации кожи людей данных двух групп существенных различий нет – и те и другие в основном мулаты. Негры с северной территории прошли тесты гораздо успешнее, чем негры с юга. Негры из Чикаго приноровились к городской среде. Они работают вместе с белыми и, благодаря сходству занятий и постоянному взаимодействию, привыкли к определенной степени равенства. Всего этого сельские негры Луизианы лишены. Доктор Клайнберг показал, как все устроено на самом деле. Он изучил результаты тестов на уровень интеллекта негров, переехавших из деревни в город, а также тех, кто переехал из южных общин, живущих более размеренной жизнью, в Нью-Йорк. Он обнаружил, что в течение нескольких лет они приспособились к новой среде. Те, кто только недавно переехал в город или в Нью-Йорк, в среднем показали низкие результаты, а результаты тех, кто прожил в городе или Нью-Йорке какое-то время, были тем лучше, чем дольше они жили в новой среде. Причину следует искать в характере этих тестов, поскольку они основаны на опыте жизни в городе, а не в сельской местности.

Ранее утверждалось, что рассмотренные различия между городским и сельским населением объясняются тем, что переселение происходит выборочно – якобы из деревни в города и в Нью-Йорк переезжают наиболее деятельные и сообразительные из негров, а слабые и менее умные остаются на прежнем месте. Доктор Клайнберг решил проверить это предположение в целом ряде испытаний и сравнил результаты тестов на определение уровня интеллекта тех, кто остался, и тех, кто переехал (до того, как они переехали). Результаты сколько-нибудь существенной разницы между двумя группами не показали, разве что совсем легкое, скорее всего, незначительное преимущество у тех, кто не переехал.

Нам кажется, что пренебрегать влиянием общественной среды необоснованно. Известно, что среда исключительна и что она оказывает поразительное влияние на поведение человека. Согласно некоторым тестам, отбор не играет существенной роли в переселении негров с юга в северные города. Было бы неправомерно приписать различия в умственных способностях исключительно результатам отбора, оставив без какого-либо внимания влияние среды. Те, кто говорит о биологической разнице, обязаны доказать это, изучив различия между двумя этими группами до переселения.

Даже если бы было правдой то, что за различие в ответах на задания теста между этими двумя группами ответственны процессы отбора, это не имеет никакого отношения к вопросу расовых признаков, ибо в таком случае мы бы имели дело лишь с наиболее одаренными людьми или семейными линиями, каждая из которых принадлежит к одной расе. Это обретает сходство с ситуацией, которую часто приводят в пример, но так ни разу и не доказали, основываясь на результате переселения людей из Новой Англии на Запад США. Вопрос о том, существует ли между набором расовых признаков этих двух групп какая-либо разница, остается открытым. Насколько нам известно, доли белой и черной крови у людей из данных групп приблизительно равны.

Другие тесты, направленные на изучение расово обусловленных различий между умственными показателями негров, мулатов и белых, неубедительны, поскольку обеспечению равного социального фона испытуемых не было оказано должного внимания. Доктор М. Херсковиц исследовал умственные способности группы, принадлежащей к одному социальному слою, и результаты не показали никакой связи между степенью выраженности негроидных черт и умственными достижениями. Вплоть до настоящего времени ни один тест не сумел сколько-нибудь пролить свет на роль расовых различий, которые нельзя было бы в полной мере объяснить влиянием опыта общественной жизни. Даже исследования филиппинских пигмеев доктором Р. Вудвортсом не кажутся убедительными, поскольку мы ничего не знаем о культурной среде испытуемых.

Пристальный взгляд на все исследования такого направления, где психические реакции рассматриваются с точки зрения расовых отличий, не разрешит наших сомнений относительно того, какой фактор служит определяющим – культурный опыт или расовая принадлежность. Необходимо еще раз подчеркнуть, что существует принципиальная разница в характере таких явлений, как различия между людьми, отобранных из групп одного происхождения, например, между сиротами, нередко обладающими плохой наследственностью, и нормальными детьми, и различиями между произвольно взятыми людьми из разных рас. В первом случае результаты теста, вероятно, покажут расхождения между семейными линиями. Похожие особенности можно обнаружить при сравнении небольших сообществ, в которых заключаются близкородственные браки, ибо такие сообщества отличаются своим особым социальным поведением. В том, что касается более крупных расовых групп, приемлемых доказательств того, что заметные умственные различия можно объяснить биологическими причинами, а не социальными, так и не было приведено.

Ученые-этнологи всегда были столь впечатлены общим сходством глубинных черт человеческой культуры, что при исследовании культуры конкретного народа никогда не считали необходимым принимать во внимание его расовое происхождение. Это касается всех современных антропологических школ. Эдвард Б. Тайлор и Герберт Спенсер в своих исследованиях эволюции культуры, Адольф Бастиан в своем стремлении настоять на том, что в основном образ мышления у всех рас одинаков, Льюис Г. Морган в своем исследовании типов обществ, Вестермарк в своих изысканиях из истории нравственности и брака – никто из них не брал в расчет расовую принадлежность.

Исследуя историю распространения культурных форм, Фридрих Ратцель не уделял никакого внимание расе, за исключением тех случаев, когда он время от времени прибегал к пространным попыткам дать характеристику умственным способностям расовых групп – убеждению, которое он унаследовал от старой дедуктивной школы этнологов, таких как Клемм и Карус. Следует признать, что такие исследователи, как Грэбнер, патер Шмидт и доктор Копперс, которые пытаются восстановить очень древние культурные слои примитивных обществ, склонны связывать их с основными расовыми группами, не приводя, однако, никаких доказательств того, что общественные черты действительно зависят от характера расы.

В целом из опыта этнологов, исследовавших этнологические явления современности, видно, что какими бы ни были биологические различия между представителями крупных рас, роль их окажется несущественной, если рассматривать их влияние на культурную жизнь.

Независимо от того, с какой точки зрения мы рассматриваем культуру, культурные формы никогда не зависят от расы. Можно сравнить изобретения в области хозяйственной жизни эскимосов, бушменов и австралийских аборигенов. Развитие представителей мадленской культуры, живших в конце ледникового периода, весьма сходно с развитием эскимосов. С другой стороны, можно сравнить между собой уровень сложности изобретений и хозяйственной жизни негров Судана, древних индейцев пуэбло, наших раннеевропейских предков, использовавших каменные орудия труда, и жителей Древнего Китая.

При изучении материальной культуры мы постоянно сталкиваемся с необходимостью сравнивать похожие изобретения, которыми пользовались люди самого разного происхождения. Копьеметалки из Австралии и Америки; броня с островов Тихого океана и Америки; игральные предметы из Африки и Азии; духовые трубки из Малайзии и Южной Америки; художественные орнаменты почти со всех континентов; музыкальные инструменты из Азии, островов Тихого океана и Америки; головные уборы из Африки и Меланезии; зарождение письменности в Америке и в Старом Свете; применение нуля в Америке, Азии и Европе; производство бронзы; способы добывания огня во многих частях света – все эти достижения надлежит изучать исходя не из распределения между различными расами, а из их географического и исторического распространения либо же как независимые достижения человека, никак не связанные со строением тела представителей расы, которые этими изобретениями пользуются.

Пожалуй, есть и другие, более впечатляющие стороны культурной жизни, которые характеризуют ее более основательно, чем изобретения: ценностные ориентиры в Африке, Америке, Азии, Европе и на островах Тихого океана; схожие типы устройства семьи, например, малых и расширенных типов семей с матрилинейной или патрилинейной системами наследования; представления о тотеме; обычай избегать близких родственников; отстранение женщин от священных обрядов; образование возрастных групп, – все эти явления можно встретить в весьма похожем виде у всех рас. При их изучении не следует принимать во внимание расовое происхождение исследуемого народа, ибо к расовым типам эти сходства и различия не имеют никакого отношения.

Неважно, распространились ли сходные черты у разных рас из одного центра или возникли независимо друг от друга. Их существование убеждает нас в том, что раса и культура не зависят друг от друга, поскольку распределение этих черт не совпадает с расовыми линиями.

Как мы уже убедились, если подходить к данным вопросам с чисто биологической точки зрения, представление о целостности расы рушится. В каждой расе представлено такое великое множество генеалогических линий, такое разнообразие типов отдельных людей и семей, что ни одна раса не может рассматриваться как единое целое. Более того, сходство между близкими расами – а в том, что касается функций, даже между расами отдаленными, – настолько велико, что с уверенностью отнести человека к той или иной группе невозможно.

Тем не менее расовое сознание существует, и нам необходимо исследовать его источник. Обычно говорят об инстинктивном расовом сознании. Даже Ромен Роллан пишет о нем: «Ce vieux levain d’antipathie instinctive, qui couve au fond des cœurs de tous les hommes du Nord pour les hommes du Midi»[10].

Взаимные чувства между белыми и неграми в нашей стране носят именно такой характер. Создается ощущение прямой противоположности между ними, которое выражается в распространенном убеждении о превосходстве белой расы. Чувства эти возникают даже там, где доля негритянской крови крайне незначительна, и нет уверенности в том, к какой расе принадлежит человек. Доказательством тому служат многочисленные иски о разводе, основанные на якобы негритянском происхождении супруга. В этом случае определяющим фактором может служить распространенное мнение о том, что потомки могут вернуться к чисто негритянскому типу. Это соображение не учитывается в судебных исках, возбужденных с целью отменить усыновление детей из-за их расового происхождения, равно как и в трудностях, с которыми сталкиваются учреждения по устройству детей в семьи, пытающиеся найти дом для детей с предположительно негритянским происхождением, – и неважно, насколько слабо это может быть выражено в их внешнем облике.

Необходимо прояснить для самих себя, что мы имеем в виду, когда говорим об инстинктивном расового сознания.

Надлежит выяснить, действительно ли расовое сознание и неприязнь рас друг к другу объясняются инстинктом, или же они возникают вследствие привычек, обретенных в детстве.

Расовое сознание и неприязнь рас друг к другу зиждутся на догматичном убеждении в существовании четко определенных рас, у всех представителей которых основные телесные и умственные черты одинаковы. Поскольку мы пришли к тому, что понятие расы лишено ясности, мы вынуждены задаться вопросом, являются ли такие чувства общечеловеческими и развиваются ли подобные чувства непохожести у других типов групп.

Степень развития расового сознания может быть весьма разной. В Соединенных Штатах, если рассматривать их в совокупности, сильнее всего выражено чувство отчужденности между белыми и неграми. На Тихоокеанском побережье оно уравнивается с чувством неприятия белыми азиатов и индейцев. Чувство неприятия по отношению к японцам наиболее ярко проявилось в принятии закона, запрещающего браки между белыми и японцами. Это привело к совершенно ненормальному положению детей, рожденных в Америке от японских родителей, которые стали совершенными американцами и которым тем не менее нет места в обществе белых.

Люди, знакомые с положением дел в округе Гумбольдт, штат Калифорния, говорили мне, что белые готовы разделить еду с неграми, но не с индейцами. В целом чувство неприязни к индейцам не очень сильно. Отмечается даже заметная склонность людей с примесью индейской крови гордиться своим происхождением. По крайней мере, так было до недавнего времени, пока не стало больше известно о том, что негры и восточные индейцы ранее смешивались друг с другом.

В Бразилии чувства между белыми, неграми и индейцами, основанные на расовом сознании, похоже, совсем не такие, как в нашей стране. На побережье проживает большое число негров. Также весьма заметна примесь индейской крови. Правовое неравенство между этими тремя расами значительно меньше, чем в нашей стране. Также практически отсутствуют социальные барьеры, препятствующие смешению рас или улучшению положения в обществе. Подобные условия часто встречаются на острове Сан-Доминго[11], где испанцы и негры заключают браки. Возможно, утверждать, что в этих случаях расового сознания и вовсе нет, было бы слишком категорично, но оно, несомненно, гораздо менее выражено, чем у нас.

Если верно то, что между разными группами человечества расовая неприязнь принимает различные формы и выражается с разной силой, возникают сомнения в том, что мы имеем дело с явлением инстинктивным.

Было бы полезно исследовать схожие явления в животном мире. Нам известно, что между некоторыми животными, такими как собака и кошка, лошадь и верблюд, существует особая неприязнь. Она обусловлена биологически, хотя в отдельных случаях ее можно преодолеть. Можно было бы предположить, что она похожа на неприязнь между расами, но только если бы между представителями разных человеческих рас существовала такая же инстинктивная вражда или страх. Однако такого никогда не наблюдалось. Напротив, при благоприятных условиях реакция походит скорее на дружелюбное любопытство.

При первом взгляде на совершенно инородный тип у нас, вероятно, возникнет впечатление, что мы резко отличаемся, которое вполне может перерасти в неприязнь. Примером тому может послужить ужас, который голубоглазые белокурые орды Ариовиста наводили на римские легионы. Не стоит путать первую реакцию на странную внешность с расовой неприязнью, поскольку она совершенно равносильна отвращению, которое мы испытываем к неприятной внешности, сильному запаху тела, уродствам или даже дурным манерам, встречающимся в нашей жизни. Оно зависит не от расы, а от определенных эстетических стандартов, которыми определяются наши симпатии и антипатии. Постоянное соприкосновение с чужими типами настолько меняет эти стандарты, что сознание непохожести становится малозаметным. Данный процесс был показан на приведенных ранее примерах.

Подобные обстоятельства, наблюдаемые в расовых группах, имеют место и в сообществах животных. Стайные животные живут либо в открытых, либо в закрытых сообществах. Открытые сообщества суть те, в которых к стаду может присоединиться любая посторонняя особь. Они встречаются среди млекопитающих и птиц, но особенно среди рыб, насекомых и других низших животных. Рой комаров или косяк рыб держатся вместе, однако, если к ним прибьется новичок того же вида или даже другого вида, они его не отвергнут. Стада жвачных животных часто живут под началом вожаков, однако и те новичков не отвергают. В корне отличается поведение животных, занимающих определенную территорию, где они добывают себе пропитание. Каждого новичка они воспринимают как врага, и, хотя после нескольких схваток ему удается пробиться на территорию, первое, что делает стадо, – прогоняет или убивает нарушителя. Говорят, что такое поведение свойственно многим стаям обезьян. Пингвины на местах гнездования прогоняют бродячих посетителей, в то же время подпуская соседей. Наиболее известный пример – собаки-парии в городах Востока. Собаки одной улицы не подпускают к себе чужака с другой, и он погибает, если не успевает поспешно скрыться. Самые совершенные формы закрытых сообществ встречаются у насекомых. Муравьи одного муравейника узнают друг друга по запаху и на каждого чужого муравья нападают. И даже если насекомые относятся к другому виду, но имеют запах конкретного муравейника, их принимают. Принадлежность к одному и тому же виду не определяет отношение к особи. Общий запах муравейника – вот признак, по которому определяется принадлежность к группе.

У членов группы необязательно должно быть общее происхождение. Они могут объединиться случайно. Тем не менее, согласно повадкам данного вида, они формируют закрытое сообщество.

В первобытном обществе всякое племя представляло собой закрытое сообщество. Его поведение походило на поведение собак-парий.

На заре человечества наша земля была мало заселена. Небольшие группы людей были рассеяны тут и там. Людей каждой общины объединял язык, обычаи и религиозные верования. Они кочевали с места на место по своему местообитанию, преследуя дичь или собирая коренья и плоды деревьев и кустарников, чтобы утолить свой голод. Их связывала крепкая сила привычки. Успех одного члена племени был успехом всей группы; ущерб и вред, нанесенный одному, был ущербом и вредом для всей общины. Интересы каждого так или иначе совпадали с интересами его соплеменников.

За пределами охотничьих угодий племени жили другие племена, отличавшиеся речью, обычаями и, быть может, даже внешностью. Само их существование представляло угрозу. Они охотились на дичь, они угрожали опустошением урожаю кореньев и плодов. Они вели себя иначе, их мысли и чувства были непонятны, их интересы никак не совпадали с интересами родного племени. А посему они были ему противопоставлены как существа иного вида, с которыми не может быть никаких общих интересов. Навредить им – а если возможно, истребить их – было вполне очевидным поступком в целях самосохранения.

Таким образом, в самом примитивном обществе жизнь представляла собой непрерывную борьбу. Рука каждого члена одного племени была поднята на каждого члена племен чужих. Всегда начеку, готовый защищать себя и своих сородичей, человек почитал убийство чужака делом высокой чести.

Склонность образовывать закрытые сообщества вовсе не заканчивается на первобытных племенах. Она во многом представлена и в нашей цивилизации. До недавнего времени, а в некоторых случаях – и до сих пор, закрытым сообществом можно считать представителей старой аристократии. В этом смысле патриции и плебеи, греки и варвары, уличные банды, мусульмане и безбожники и даже наши современные нации – все это суть закрытые сообщества, которые не могут существовать без вражды.

Устои, скрепляющие эти сообщества, могут быть самыми разными, но всех их объединяет чувство враждебности по отношению к другим группам.

В одном отношении расовые группы отличаются от перечисленных здесь обществ. Положение человека в социально определенной группе неочевидно, однако оно становится очевидным, когда группа формируется в соответствии с внешним видом. Если бы, как в былые времена, снова распространилось убеждение, что все рыжие обладают скверным характером, общество бы тут же их изолировало в обособленную группу, и ни один рыжеволосый человек не смог бы этого избежать. Негра можно сразу узнать по его внешности, а потому его автоматически помещают в его класс, и ни один негр не может избежать этого отчуждения от закрытого сообщества белых.

Когда люди, занимающие господствующее положение в обществе, хотят объединить неких людей в закрытую группу, они могут присвоить им отличительный признак, чтобы человека, не имеющего иных опознавательных черт, можно было сразу же отнести к этой группе и обращаться с ним соответствующим образом. Примером служит одежда средневековых евреев или тюремная форма заключенных.

Отнести человека к закрытой группе можно также при помощи отличительного имени, например прозвища «даго», применимого к итальянцам, назначение которого – вызвать в голове все мыслимые черты, без раздумий приписываемые всем представителям этого народа. Вероятно, ярче всего в современных Соединенных Штатах эта предрасположенность проявляется в том, что всякого человека с еврейским именем относят к нежелательным лицам. Владелец заведения, исходя из собственной прихоти, может не пустить такого человека в здание, не позволить остановиться в отеле, не принять в клуб и, будучи человеком, неспособным к размышлению, видящим в другом лишь представителя конкретного класса, иными способами всячески ущемлять его.

Как уже было отмечено, с биологической точки зрения у нас нет оснований проводить четкую границу между расами, ибо генеалогические линии каждой из них в физиологическом и психологическом плане могут значительно разниться, а линии, похожие с точки зрения функционирования организма, встречаются у всех рас.

В нашей действительности мы должны подходить к формированию расовых групп с социальной точки зрения. В обществе, где представлены два разных типа и между этими типами существует четкая социальная граница, социальное разделение лишь усиливается внешностью этих людей, каждого из которых тотчас автоматически причисляют к его группе. В других сообществах, например, среди мусульман или в Бразилии, где социальные и расовые группы не совпадают, все происходит иначе. Группы, в социальном плане представляющие единое целое, состоят из разных рас. Поэтому отнести человека к той или иной расовой группе уже не так легко, и чем больше группы совпадают по своему социальному составу, тем труднее. Характерный тому пример – Южная Африка, где белые, негры и южноазиатские малайцы образуют три отдельные группы. Негры суахили, которые, как и малайцы, исповедуют ислам, принадлежат не к негритянской группе, а к малайской.

Доктор Мануэль Андраде, с которым у нас состоялась личная беседа, так описывает взаимоотношения между расами в Доминиканской Республике: «Нет ни единого ресторана, отеля или клуба, где проводилось бы деление по цвету кожи. Путь к правительственным должностям, разумеется, открыт для всех, и на всех государственных постах мы можем встретить негров и мулатов, включая пост президента.

Как-то мне довелось стать свидетелем смотра одной войсковой части. Старший офицер был почти белым, однако большинство капитанов и лейтенантов были неграми. С другой стороны, среди простых солдат было несколько белых.

Как и во всех испаноязычных странах, по вечерам люди прогуливаются на площадях. Здесь можно увидеть пары, состоящие в браке или помолвленные, с самыми разными сочетаниями цвета кожи, включая мужчин-негров со светлокожими женщинами. Но у меня сложилось впечатление, что черные мужчины, женатые на белых или почти белых женщинах, встречаются чаще, чем белые мужчины, женатые на черных женщинах. Здесь могут сыграть роль материальные соображения. Белая женщина может согласиться выйти замуж за темнокожего мужчину из-за его доходов или политического положения.

Меня пригласили на бал, который устраивал общественный и литературный клуб в городе Ла-Вега. Среди присутствовавших членов клуба и гостей наблюдалась та же гамма и разнообразие цветов кожи, что и в любом другом месте республики. При этом, должно быть, они представляли собой высшее общество этого города. Среди танцующих пар было и несколько наиболее контрастных сочетаний: «чистые» негры танцевали с белыми женщинами.

Две дамы, владеющие отелем “Де лас дос эрманас” в Сантьяго, и их брат везде считаются белыми. Особенно брат, с его светло-серыми глазами и рыжеватыми волосами. В ходе разговора он спросил меня, в какой части Испании я родился. Он рассказал мне, из какой части Испании родом его отец и отец его матери, и с юмором добавил, что, если бы не капля африканской крови в его жилах, он вполне мог бы назваться моим соотечественником. Мне думается, что это его открытое упоминание о своих африканских корнях, и в такой беспечной манере, служит важным показателем распространенных в народе настроений. Следует также учесть, что он стремился установить теплые отношения с постояльцем гостиницы своих сестер. Я нахожу в этом подтверждение моего общего впечатления, что нет никакой разницы, есть ли в человеке негритянская кровь. Это, впрочем, может играть некоторую роль, если доля черной крови проявляется в его чертах лица или цвете кожи.

Мне кажется, что расовые различия в определенной степени ощущаются в вопросах брака или половых отношений, но это не означает разделение на чисто белых и людей с другими примесями. Разница может ощущаться соразмерно разнице в цвете кожи, но распространенность браков между неграми и белыми женщинами указывает на то, что это неприятие не очень сильное.

В наши дни я не смог обнаружить ни малейшего признака предрассудков в общении между двумя мужчинами. Как-то раз один почти белый мужчина, пытаясь описать какого-то человека, забыл, был ли он белым или “пардито”».

Характерная особенность закрытых групп заключается в том, что чувство солидарности выражается в идеализации группы и стремлении к ее сохранению. Когда группы сформированы на основе вероисповедания, присутствует крайне враждебное отношение к заключению браков с людьми, к группе не принадлежащими. Группа должна сохранять чистоту, хотя вероисповедание и происхождение никак не связаны. Если социальные группы являются одновременно и расовыми, мы также столкнемся с тяготением к экзогамии, чтобы сохранить чистоту расы. Впрочем, никакого отношения к отсутствию полового влечения это не имеет, ибо является исключительно последствием общественного давления. Тому, что враждебность есть явление социальное, можно привести множество доказательств: снижение уровня расового сознания в сообществах, где дети растут почти однородной группой; возникновение сильной взаимной неприязни между конфессиональными группами или между общественными слоями, что можно наблюдать и теперь в исключительном положении европейской знати и индийских каст, а в более ранние времена – у римских патрициев и плебеев, спартанских лакедемонян, периэков и илотов, в египетских кастах. В человеческом обществе существует великое разнообразие групп, в рамках которых происходит инцест, что тоже показывает: половое отвращение обусловлено не биологией, а общественными обычаями. В противном случае было бы непонятно, отчего в одних обществах браки между двоюродными братьями и сестрами запрещены, а в других – предписаны, почему в некоторых племенах юношам и девушкам одной социальной группы нельзя жениться, в других – обязательно, почему иногда все вынуждены вступать в брак с человеком своего поколения, а иногда на это и вовсе не обращают внимания.

Во всех этих случаях об инстинктивном половом отношении речи не идет – равно как и при взаимоотношениях между белыми и неграми. Об отсутствии какой-либо половой неприязни между ними свидетельствуют случаи свободного смешения рабовладельцев с чернокожими рабынями, из-за чего число чистокровных негров значительно уменьшилось. Обратная ситуация – смешение черного мужчины с белой женщиной – встречается редко, что в полной мере можно объяснить общественными установками. Учитывая поведение белых мужчин и то, как смешение происходит в других обществах, кажется маловероятным, что все сводится к врожденному половому отвращению. Белый хозяин домогался своих чернокожих рабынь, у которых не было власти ему противостоять. Черный же раб находился в совершенно ином положении по отношению к своей хозяйке и другим белым женщинам.

В интересном свете это явление представляет смешение белых и индейцев. В старые времена смешение происходило также между белыми мужчинами и индейскими женщинами, хоть и по иным причинам. Это объясняется не взаимоотношением хозяина и рабыни, а отсутствием белых женщин. События развивались таким образом, что женщины-метиски, то есть те, чьи корни восходят к смешенным бракам белых и индейцев, могут выходить замуж за белых. Их потомки постепенно отделяются от индейского населения, за исключением тех случаев, когда индейцев могут привлечь такие экономические привилегии, как ценные индейские земли. Мужчины же, в свою очередь, скорее женятся на индейской женщине или метиске и останутся в племени. Мужское потомство женщины-метиски, которая более не принадлежит к некой обособленной группе, свободно женится на белых, в то время как мужское потомство метисов-мужчин редко занимает положение, при котором они могут жениться на представительницах других рас.

Несомненно, важную роль в этих отношениях играет то, что другой расовый тип кажется чуждым. Идеал красоты человека, растущего в исключительно белом обществе, отличается от идеала красоты негра, живущего в негритянском обществе, и чем позднее в своей жизни белый человек вступает в контакт с негром, тем острее он осознает чуждость этого типа, и, несмотря на любопытство, не возникает желание близкого общения. Такое же отношение вырабатывается и в том случае, когда расовые и социальные группы совпадают, так что нежелание вступать в социальный контакт можно истолковать как расовую неприязнь.

Здесь вновь возникает вопрос: влияли бы расовые отличия таким же образом, если бы не было этой социальной границы? Ответ на этот вопрос можно найти, только рассмотрев положение дел в странах, где нет ярко выраженного расового сознания. Представляется, что там привлекательным будет считаться гораздо более широкий ряд внешних черт, которые не обусловлены одним только цветом кожи и расовыми признаками. Отвращение проявляется не в отношении неких расовых признаков, а в силу отторжения каких-то других черт. Предпочтения и отвращение у каждого индивидуальны.

К сожалению, мы не можем подтвердить эти обстоятельства достоверными и одновременно убедительными количественными данными. Все, что мы можем дать, это результаты общих наблюдений. Однако и они столь поразительны, что их достоверность кажется вполне очевидной.

После отмены рабства смешение негров и белых приняло любопытный характер. Число браков и незаконных связей между неграми и белыми, без сомнений, сократилось, и теперь союзы заключаются в основном между неграми и мулатами. Доктор Мелвилл Дж. Херсковиц обнародовал по этому вопросу статистику. Он обнаружил, что в среднем темнокожий человек вступит в брак с темнокожим человеком, но со слегка более светлой кожей, а светлокожий – со светлокожим, но со слегка более темной кожей. Это указывает на то, что при выборе супруга предпочтение отдается человеку со схожим цветом кожи, – так проявляется перенос нашего собственного расового сознания на цветных людей, которые живут среди нас и являются частью нашей культуры. Но, более того, темный мужчина в среднем женится на более светлой женщине. Поскольку в пигментации двух полов нет никакой разницы, это указывает лишь на мужские предпочтения, – еще одно проявление принятия неграми наших ценностей.

Если такой процесс скрещивания будет продолжаться в течение многих поколений, это приведет к тому, что многие наиболее светлые мужчины исчезнут из общества негров. Они либо умрут холостыми, либо вольются в общую массу населения. В остальных случаях это неизбежно приведет к тому, что все цветное население станет темнее, ибо девочки каждого поколения, чьи отцы темные, а матери светлые, будут темнее своих матерей. Когда они в дальнейшем станут матерями, если обстоятельства останутся прежними, их дети будут еще темнее. Таким образом, негритянские черты будут постоянно усиливаться, а различия между двумя основными расами страны будут становиться все более резкими.

Во времена рабовладения положение было обратным. В силу многочисленных союзов между белыми мужчинами и негритянками каждое новое поколение было светлее своих матерей. В результате негритянское население становилось все светлее, соответственно, уменьшался контраст между расами, притом что потомки белых женщин никак не менялись.

Население, в котором смешение будет происходить равномерно, возникнет только в том случае, если количество браков между мужчинами одной расы и женщинами другой будет равно количеству браков с противоположным сочетанием. В противном случае расовый тип потомков по женской линии будет неустойчивым.

Когда социальное расслоение происходит по расовым признакам, как в нашем обществе, степень внешнего различия между расами играет важную роль в формировании расовых групп и обострении напряжения между расами. С этой точки зрения современная обстановка развивается крайне нежелательным образом.

В нынешних обстоятельствах нельзя ожидать полной свободы в заключении браков между двумя расами. Союзам цветных мужчин и белых женщин противостоят почти с той же силой, как и во времена рабства. Если мы рассчитываем снизить накал расового противостояния, желательно было бы увеличить число союзов между белыми мужчинами и цветными женщинами. В нынешней политике многих южных штатов все чаще подчеркивается, что наша нация не слишком однородна.

Биологические доводы против смешения рас неубедительны. В пользу скрещивания лучших представителей различных рас можно привести не менее веские основания, а для близкородственных групп эти аргументы кажутся и вовсе не опровержимыми.

Если бы мы задались целью отобрать самую умную, изобретательную, деятельную и эмоционально устойчивую треть человечества, в ней были бы представлены все расы. Быть здоровым или светловолосым европейцем – вовсе не обязательно означает, что человек будет принадлежать к числу этих избранных. Нет ни единого доказательства того, что потомки смешанной крови такой избранной группы будут ниже по своим качествам.

Если необходимо отобрать людей, приехавших из других стран, то это надлежит сделать не на основании грубой расовой классификации, а путем тщательного изучения конкретного человека и его семейной истории.

Какими бы слабыми ни были доводы в пользу защиты чистоты расы, надеяться на то, что их удастся легко преодолеть, не приходится. До тех пор, пока социальные группы суть одновременно и расовые группы, мы продолжим сталкиваться со стремлением к чистоте расы. Когда в одной и той же социальной группе встречаются весьма разные расовые типы, на эти различия не обращают внимания, если только не вводятся искусственные идеалы внешности, направленные на установление новых социальных различий. Это происходит в некоторых социальных группах Европы и Америки, где идеалом считаются люди со светлыми волосами и голубыми глазами.

Отсюда следует, что «инстинктивную» расовую неприязнь можно искоренить, создав среди маленьких детей социальные группы, в которых не было бы деления по расовому признаку, но которые обладали бы принципами сплоченности, объединяющими группу в единое целое. Под давлением мнения современного общества создать такие группы будет нелегко. Однако без этого невозможно достичь взаимодействия культур.

Те, кто страшится смешанных браков, которые я лично не считаю сколько-нибудь опасными – ни для белых, ни для негров, ни для всего человечества, – могут утешать себя верой в расовое сознание, выраженной в избирательности при выборе супруга. Тогда все останется так, как есть.

У понятия «национальность» есть два значения. Оно применяется для обозначения всех граждан одного государства, например, когда мы говорим «американец», «француз» или «итальянец», мы имеем в виду, что он гражданин США, Франции или Италии. Также оно используется для обозначения людей одной языковой и культурной общности, как при описании неравномерно разбросанных по территории Балканского полуострова людей болгарской, сербской, греческой или турецкой национальности.

Понятие «нация» несколько более однозначно, ибо им принято обозначать политическую единицу, государство, хотя время от времени его равным образом применяют по отношению к представителям некой национальности, независимо от их государственной принадлежности. Еще до политического объединения Италии и Германии в единые страны их жителей называли итальянской или немецкой нацией.

Понятие «национализм» столь же неоднозначно, как и «национальность». Оно выражает чувство причастности и верности граждан интересам своего государства. Им также обозначают стремление народа, который чувствует свое культурное единство, к единству политическому и экономическому.

В дальнейшем я буду использовать понятие «национальность» для обозначения группы людей с общей культурой и речью, безотносительно к их государственной принадлежности. В этом смысле существуют государства, объединяющие несколько национальностей, например Чехословакия и Польша. Помимо этого, люди одной национальности могут быть разделены и относиться сразу к нескольким государствам, например, испанцы некоторых стран Южной Америки или итальянцы и немцы того периода, когда их страны еще не представляли собой единые государства. Или же представители одной национальности могут относиться сразу к нескольким государствам: например, немцы, живущие в Германии, Австрии, Франции, Польше, Чехословакии, Италии и Прибалтике.

Весомость понятия «национализм» в значении преданности интересам государства вполне понятна. Однако она не столь понятна в значении преданности национальности, ибо непонятно само понимание национальности как группы людей с единым языком и культурой.

Основные особенности уклада жизни в государстве, в частности его общественные институты, во многом формируют поведение его граждан, отчего черты национальности и черты нации отчасти совпадают.

Кроме того, была выдвинута теория, что культурная деятельность народа зависит от строения тела его представителей, что породило путаницу между понятиями расы и национальности как языковой и культурной общности. Согласно терминологии Иммиграционной комиссии Соединенных Штатов Америки, англичане, французы, немцы и русские суть расы. В обычной речи мы также обычно не различаем культурные и расовые группы. Предполагается, что блондин – это германец; низкий и темный – испанец или итальянец; а грузный шатен – славянин. А характеристики этих групп приписываются их физическому строению.

Как мы уже отметили выше (см. с. 43 и далее), у нас нет весомых доказательств того, что в крупных группах людей, особенно в группах с тесными связями, умственные характеристики передаются по наследству. Тем не менее сохраняется убеждение, что в популяции с едиными культурными и языковыми чертами определенный тип и соответствующий ему склад ума суть характерные элементы среди великого разнообразия форм, ее составляющих. Отсюда следует, что тип со светлыми волосами и голубыми глазами представляется наделенным такими чертами, умом и энергией, которые делают его похожим на настоящего носителя культуры Северо-Западной Европы и представителя национальностей данной территории.

Утверждалось, что всеми достижениями Греция обязана белокурым иммигрантам, прибывшим в эту страну еще в доисторическую эпоху, хотя как таковое наличие светловолосого элемента не доказывает, что культурный прогресс был обусловлен именно им. Не более справедливо было бы утверждение, что подъем североевропейской цивилизации начался только после того, как кровь местных жителей смешалась с кровью южных и центральных европейцев.

Так же размышлял Гаупт в ходе своих попыток доказать, что Иисус не мог быть евреем, а имел на самом деле арийское, то есть североевропейское, происхождение. Также и Генри Фэрфилд Осборн настаивал на том, что Колумб был блондином, а сэр Генри Кит сопоставил типы лорда Китченера и Гинденбурга и объяснил столь существенным различием во внешности разницу в их предполагаемых умственных качествах.

Это ложное восприятие расы как истинного воплощения культуры какой-либо национальности, предположение о тесной взаимосвязи между расой и культурой прочно укоренилось в сознании везде, где преобладает тевтонский, немецкий или англосаксонский тип, как бы его ни называли, или где итальянская раса превозносит свое былое величие и добродетели.

Хотя европейцы начинают понимать, что в каждой национальности встречаются люди самых разных типов, распространено убеждение, что в этой смеси все еще сохраняются некие чистые типы, обладающие качествами, которые делают их истинными носителями национальной культуры. Считается, что местные «расы», среди которых эти «чистые» типы исчезли или находятся в процессе исчезновения, рискуют потерять свою национальную культуру. А потому некий идеальный тип призывают следить за тем, чтобы так называемые низшие типы его не поглотили и он сохранил свою чистоту, а вместе с ней и свою национальную культуру. Примером тому служат некоторые объединения в Германии, куда принимают только светловолосых людей, и еще больше объединений, в которые не принимают евреев.

В той же мере это представление укрепилось и среди нас самих, ибо нас преследует страх зловещего нашествия «низших» рас из Восточной и Южной Европы, смешения американского народа с этими типами, мол, так мы утратим характерные умственные черты, присущие северо-западным европейцам.

Следует помнить: люди чистого происхождения или чистого расового типа не встречаются ни в одной части Европы. Об этом свидетельствует распространение различных форм телесного облика. И хотя светловолосый тип действительно встречается в настоящее время преимущественно среди тевтонских народов, он ими не ограничивается. Такие люди встречаются среди финнов, поляков, французов, северных итальянцев, не говоря уже о берберах Северной Африки и курдах Западной Азии. Более грузный и темный восточноевропейский тип характерен для многих славянских народов Восточной Европы, немцев Австрии и Южной Германии, северных итальянцев, французов из Альп и Центральной Франции. Средиземноморский тип широко распространен в Испании, Италии, Греции и на побережье Малой Азии, пересекая какие-либо национальные границы. Если учитывать иные различия в облике, легко можно выделить и иные местные типы. Они также будут привязаны к определенным территориям.

В Западной Европе от севера к югу типы сменяют друг друга пласт за пластом: у северных жителей волосы светлые, в центре расположен более темный тип с округлой формой головы, на юге – средиземноморский тип небольшого роста.

В то же время на север и юг простираются государственные границы в Центральной Европе. Оттого многие жители Северной Франции, Бельгии, Голландии, Германии и Северо-Западной России схожи по типу и происхождению; многие жители Центральной Франции, юга Германии, Швейцарии, Северной Италии, Австрии, Сербии и Центральной России представляют собой схожие человеческие типы; а жители юга Франции близки к типам Восточного и Западного Средиземноморья.

Тому, как это произошло, существует множество исторических свидетельств. Показательно будет сопоставить германцев и славян. В первые несколько веков новой эры, в период переселения германских народов, славяне поселились в регионе, из которого германские племена ушли. Они заселили всю территорию нынешней Восточной Германии, но их население, по-видимому, было немногочисленным. В Средние века, по мере роста Германской империи, началось медленное движение назад. Немцы-переселенцы занимали славянские территории, так что постепенно немецкая речь стала преобладать над славянской и сформировалось население смешанного происхождения. В Германии пережитки этого постепенного процесса можно обнаружить в отдаленных местностях, где до сих пор сохранилась славянская речь.

По мере того как в результате столкновения с более развитыми немцами культура и экономика славян улучшались, а их численность и богатство росли, росло и их сопротивление немецкому влиянию – в первую очередь среди чехов и поляков, а затем и среди других славянских народов. Позднее, вследствие аналогичного процесса, дальше на востоке произошло смешение польского, литовского и русского населения.

Этим объясняется нынешнее распространение языков, которое выражает упрочение немецкого внедрения на восток и наглядно показывает взаимопроникновение народов. Польша и часть России, славянские и мадьярские территории перемежаются небольшими немецкими поселениями, которые чем восточнее, тем более редки и разбросаны; а чем ближе к Германии, – по крайней мере до недавнего систематического преследования немцев в Польше, – тем на большие территории простираются.

С ростом экономической и культурной мощи славян германцы утратили способность навязывать им свой образ жизни, а вместе с ним и силу ассимилировать народ, превосходящий их в численности на его же территории. Но, невзирая на язык, по крови все эти люди едины.

Процесс германизации славянских народов в Средние века теперь можно наблюдать в Мексике, где индейская речь и культура уступают место испанской. Каждый город служит центром испанской речи, которая, благодаря экономической и культурной силе города, распространяется на все окружающие его земли.

Французские гугеноты, бежавшие от религиозных преследований и осевшие в Германии, полностью ассимилировались, хотя французская школа, где учились их дети, до сих пор сохранилась как французская гимназия. Переселившиеся в Париж эльзасцы стали французами и по языку, и духу; русские ассимилировали немцев; шведское дворянство во многом состоит из потомков дворян иных стран. Анализ происхождения населения каждой части Европы доказывает, что смешение шло в течение длительного времени.

Смешение различных групп можно проследить на примере переселения племен в доисторическую эпоху и в Античности: дорийское вторжение в Грецию, переселение кельтов в Испанию, Италию и на восток вплоть до Малой Азии; переселение германцев, которые прошли через всю Европу от Черного моря в Италию, Францию, Испанию и далее в Африку; проникновение славян на Балканский полуостров и их распространение на востоке России и в Сибири; финикийская, греческая и римская колонизация; странствия норманнов; экспансия арабов; крестовые походы – все это лишь малая часть из важных событий, которые способствовали смешению европейского населения.

В каждой отдельной европейской национальности представлены различные типы населения этого континента. Нет ни единого доказательства того, что какой-то из типов в пределах одной национальности есть носитель определенных психических и культурных черт. Напротив, нам встречаются люди одного типа, но разных национальностей, ведущие себя в соответствии с моделью их национального поведения, и люди самых разных типов, но одной национальности, ведущие себя одинаково.

Эта точка зрения подтверждается тем, с какой готовностью мы по внешнему облику людей определяем их как представителей той или иной национальности. Такого рода умозаключения отнюдь не однозначны и лишь отчасти основаны на характерных особенностях внешности, таких как цвет волос и глаз, форма лица и рост. Гораздо большее влияние здесь оказывает манера причесывать волосы и бороду, а также особенности речи и движения, определяющиеся не столько наследственностью, сколько привычкой. Среди европейских народов не встречаются такие физические черты, которые непременно принадлежали бы одним народам и совершенно отсутствовали у других. Американцев признают американцами по одной их внешности и привычкам, даже если они имеют чисто европейское происхождение, например французское, итальянское или немецкое. В этом отражается их национальность, их культура.

Расовая принадлежность является существенным фактором при определении национальности в тех странах, где в корне отличные расы живут бок о бок. Всякий признает, что белые американцы, негры и выходцы из Азии – представители одной нации, однако их едва ли можно назвать представителями одной национальности из-за социальных барьеров между этими группами и сознания того, что они происходят от все еще различных рас. Они различаются телесным обликом, что вызывает, по крайней мере на время, постоянное отделение одних от других. В Мексике в силу слияния индейцев и белых образовалось многочисленное смешанное население, не разделенное никакими социальными барьерами. Различия между индейцами, метисами и испанскими креолами слабы, и все они суть не только члены мексиканской нации, но и имеют мексиканское гражданство, если они участвуют в общей социальной и политической жизни страны.

Значение термина «национальность» в контексте расы, а не общества четко проявляется и в нынешнем социальном положении еврея. Поскольку от окружающих людей еврея отделяет эндогамия – заключение браков только внутри еврейской общины, а также привычки, род занятий и внешний вид, он не является полноценным представителем национальности, хотя и является представителем нации, ибо участвует в делах общества лишь отчасти, однако эндогамия держит его в постоянном отрыве от нее. Он становится представителем национальности лишь только после полной ассимиляции. Наиболее ярко это проявляется в тех североевропейских странах, где евреев немного, а рост числа межнациональных браков и ассимиляция проходят быстро.

Если первооснова национальности не в общности расового происхождения, то, быть может, ее стоит искать в общности языка?

Если взглянуть на национальные устремления, характерные для большей части XIX века, может показаться, что общность языка является стержнем жизни народа. Она затрагивает самые сокровенные струны нашей души. Итальянцы противостояли интересам мелких местных царьков и сильному внешнему влиянию: оба фактора препятствовали национальному единству всего италоязычного народа. Немецкие патриоты боролись и будут бороться за объединение немецкоязычных народов в единую империю. Войны на Балканах в значительной степени обусловлены стремлением к национальной независимости, выраженной в независимости языка. Польша уже более века жаждет восстановить свою государственность, которая охватила бы всех, кто говорит на польском языке.

Между тем столь ощутимы узы языка стали лишь недавно. Язык создает основу для взаимопонимания, на базе которой могут возникнуть общие интересы. Потребность представителей одной нации легко выстраивать общение между собой также обычно приводит к стремлению установить единый государственный язык, который господствовал бы на всей территории страны. Когда в государстве существует множество различных языков, как, например, в бывшей Австро-Венгрии, национальное единство может ослабнуть.

Несмотря на единство языка, могут возникнуть серьезные внутренние противоречия, мешающие укреплению чувства национального единства. Оно может совершенно исчезнуть из-за местных или общественных противоречий, как в случае древнегреческих и средневековых городов; из-за различий в религиозных и культурных традициях, как у хорватов и сербов; из-за социальной революции или религиозных войн.

Единство языка есть скорее идеал, чем реальные узы. Мало того, общение затрудняется в силу расхожих диалектов: мышление представителей разных социальных классов столь слабо связано, что взаимодействие более глубинных мыслей и чувств становится невозможным. Различия в языке безнадежно разделяют француза из Прованса и француза с севера, баварца и вестфальского крестьянина, сицилийца и жителя Флоренции. Переход итальянского языка во французский происходит столь постепенно, что определить, какой регион считать итальянским, а какой – французским, помогут лишь политические границы и язык, навязанный правительством, школой и культурными традициями. Единство можно найти среди образованных слоев населения, которые разделяют один и тот же язык и одни и те же эмоциональные реакции.

Во многих смыслах у образованных американцев, англичан, французов, немцев, итальянцев, испанцев и русских больше общего, чем у каждого из них с представителями необразованных классов своей нации.

Национальность не образуют ни кровные узы, ни узы языка сами по себе. Это скорее общность духовной среды, вырастающая из наших повседневных привычек, из образа мыслей, чувств и действий, то есть из той среды, в которой каждый человек может свободно раскрываться и действовать.

Мы так часто отождествляем язык и национальность, поскольку нам кажется, что в народе с единым общим языком перед каждым разворачивается бескрайнее поле для деятельности. От этого возникает ощущение единства нации. Тем не менее совершенно ясно, что не существует ни одного человека, ни одной группы людей, которые служили бы истинными представителями конкретной национальности. Это понятие – абстракция, основанная на общности языка, родного для всех, и на существующем образе мышления, чувствования и действия. Эта абстракция обладает большой эмоциональной значимостью и усиливается сознанием политической власти или стремлением к власти и свободному контролю над жизнью группы.

Национальное самосознание строится не только на единстве языка, ведь в Швейцарии с ее тремя языками наблюдается патриотизм отнюдь не менее пылкий. Даже в Америке можно увидеть, что узы языка далеко не единственные. В противном случае следовало бы полагать, что нет причин разделять Канаду и Соединенные Штаты, проводить границу между различными государствами испаноязычной Америки и что политические связи между Западной Канадой и франкоязычным Квебеком, вероятно, искусственны.

Для полноценного раскрытия своих способностей человек нуждается в как можно более широком поле, где он мог бы жить и действовать в соответствии со своим образом мыслей и внутренним чувством. Поскольку в большинстве случаев такая возможность открывается в группе, объединенной общей речью, мы сполна разделяем горячее желание отбросить искусственные преграды мелких политических единиц. Такой процесс характерен для развития современных государств.

Однако если эти границы переступить и создать несуществующую фиктивную расу или мнимую национальную единицу, то наше стремление к освобождению сознания может стать оправданием честолюбивой жажды власти. Мечта о панлатинском союзе, пангерманское стремление к объединению всех германоязычных народов, панславистская агитация, идея панамериканизма – все это суть оправдание честолюбивой жажды власти. Якобы общая культура и общее расовое происхождение объясняются, предположительно, языковым родством, выявленным в ходе филологических исследований, которые, впрочем, к современной культуре отношения не имеют. Во всех этих случаях польза понятия национального самосознания была упущена и стала прикрытием стремления к империалистической экспансии.

В наши дни под национальным самосознанием подразумевается, что у группы единой национальности формируется стремление развивать общественную жизнь, самолично предпринимать какие-либо действия. Иными словами – стать нацией, способной распоряжаться своей собственной судьбой. Началось брожение – оно привело к распаду династических государств, состоявших из людей, которые ощущали себя представителями разных национальностей, и к борьбе за единство тех, кто был разделен династической историей государств.

Сильное национальное самосознание возникает в результате формирования современных влиятельных государств. Национальность не сможет стать основой движущей силы, пока государство не станет структурой, способной претворять в жизнь и развивать народные устремления.

Это легко увидеть, если сравнить современное национальное самосознание с глубоким чувством принадлежности к группе, характерным для более раннего периода. В небольших племенных сообществах единство расы, языка и культуры не служит объединяющим звеном. Каждая малая ячейка общества смотрит на своих соседей с подозрением, а то и с враждой. Им ведомо только чувство принадлежности племени. Когда же несколько племен объединяются в организованный союз, – как, например, индейцы ирокезы, – благодаря общим интересам и централизации общественной власти, в которой участвуют все, возникает состояние, вполне сравнимое с современным национальным самосознанием. Определяющим здесь будет не единство языка, а общность организации в мирное и военное время. У зулу в Южной Африке в силу жесткой военной организации сформировался народный дух, в то время как в африканских государствах, где отдаленные, более слабые территории подчинялись центральной власти, не было ни устойчивости, ни национального чувства.

Еще более показательным представляется отсутствие национального чувства в Средние века. Вместо него мы видим преданность феодалам и правящим династиям. Французы сражались с французами, итальянцы с итальянцами, повинуясь долгу подданства. Если феодализм разрушал единство того, что мы сегодня называем национальностью, то единство христианства, направленное против магометанства, пересекло границы единоязычных народов во всех отношениях. Из-за этих двух особенностей средневековой жизни чувство национальности не могло стать объединяющей силой. Национального государства в нашем понимании не существовало.

Надлежит помнить, что национальности образуются под влиянием самых разных обстоятельств. Экономические интересы и культурные противоречия могут расколоть нацию и создать новые национальности. Примером тому может служить разрыв между США и Англией. Другой пример – чувство национального единства южных штатов Америки во время гражданской войны, порожденное общностью экономических интересов и централизацией власти на время войны.

Интересным образом развивается национальная политика в России. Если в период царского правления она заключалась в насильственном подавлении всякой нерусской речи, даже местных диалектов, то советские республики взяли курс на защиту права каждой группы населения на свой собственный язык, уповая на связующую силу великого, революционного экономического эксперимента по объединению всех людей в единую национальность, противостоящую капиталистическому миру.

Несомненно, идея национальности несла в себе созидательную силу, позволяя в полной мере развивать свой потенциал, расширяя возможности для индивидуальной деятельности и ставя перед широкими взаимосвязанными массами определенные идеалы. Однако мы, наряду с Фихте и Мадзини, полагаем, что политическая сила нации важна только тогда, когда она является носителем идеалов, общих для всего человечества.

Наряду с положительной, созидательной стороной национального самосознания повсеместно развивается жестокая нетерпимость к инородному образу мысли. Нетерпимость эту можно удовлетворить, только если сделать акцент на ценностях и интересах одной национальности, противопоставив ее всем остальным.

Условия, которые менее века назад препятствовали быстрому формированию современных наций, повторяются сейчас уже в более широком масштабе. Узкокорыстные местнические интересы городов и других мелких политических единиц препятствовали объединению сил или формированию федерации в силу того, что их интересы и идеалы и интересы и идеалы других сопоставимых по размеру единиц могли вступить в противоречие. Государственное устройство лишь способствовало процессу обособления, а объединению мешало неизбежное, неизменное стремление к сохранению и поддержанию существующего порядка. Лишь после долгих лет агитации и кровопролитной борьбы возобладала более широкая идея.

Некоторые из нас признают, что в воплощении национальных идей в жизнь человечество достигло определенного прогресса, и потому не могут не видеть, что в настоящее время перед нами стоит задача повторить процесс становления нации в более широком масштабе, – не для того, чтобы стереть все местные различия, а для того, чтобы все они служили единой цели.

Объединение наций есть следующий неизбежный шаг в эволюции человечества.

Такое продвижение национальной идеи лежит в основе процессов объединения США, Швейцарии и Германии. Слабость Лиги Наций и современных движений за мир заключается в том, что их требования недостаточно ясны и категоричны, ибо разрешение конфликтов и формальное завершение войны не может быть их логической целью. Ею должно стать признание общих устремлений всех наций.

Подобное объединение наций, как и национальное самосознание сто лет назад, может ошибочно казаться утопичным. Между тем в действительности все развитие человечества показывает, что такому состоянию мира суждено наступить.

По сути, нацию следует рассматривать как закрытое общество, подобное рассмотренным ранее. Соотечественник и иностранец различаются не столь резко, как в замкнутой первобытной общине, но разница все же есть.

Было бы весьма познавательно проследить во всех подробностях, как из племенных союзов, где каждый чужак считался достойным смерти врагом, образовались современные государства. Однако мы можем лишь вообразить, как протекал этот постепенный процесс перемен.

Совершенствовались человеческие орудия труда. Группы охотников и собирателей научились лучше удовлетворять свои потребности. Они запасали еду и тем самым обеспечивали себя пропитанием на будущее. Запасы еды пополнялись все более регулярно, периоды голода случались все реже, и число членов общины росло. Более слабые племена, по-прежнему придерживавшиеся старых методов охоты и добывания пищи, истреблялись или, перенимая опыт соседей, овладевали новыми навыками и также прибавляли в численности. Таким образом, сплоченные группы росли, а поскольку мелкие, отчужденные, оставшиеся в более примитивных условиях племена истреблялись, общее число противостоящих друг другу групп постепенно уменьшалось. Можно предположить, что вдовы и дочери убитых, ставшие желанной добычей победителей, со временем установили более добрые отношения между своими новыми хозяевами и своими родственниками. Можно также предположить, что более дружеские отношения стали возможны отчасти благодаря тому, что присвоение соседского имущества мирным путем, а не силой несет в себе определенные экономические преимущества. Значительную роль можно приписать тому, что постепенное рассеивание все большего числа членов общины ослабляло старые узы единства. Как бы ни развивалась в дальнейшем политическая жизнь, мы видим, что с усложнением экономических отношений враждебность между группами ослабевает. Прежде истреблять всех, кто не входил в небольшую общину, было в порядке вещей. Теперь же мы видим племена с ограниченным числом общих интересов, которые при нормальных условиях живут в мире, хотя при незначительной провокации вражда может вспыхнуть вновь. Группа, по большей части находящаяся в состоянии мира, значительно увеличилась в размерах, и, хотя чувство сплоченности, быть может, уменьшилось, оно распространилось на многие другие сферы жизни.

Этот процесс укрупнения политических объединений и сокращения числа тех, что находились преимущественно в состоянии войны друг с другом, начался в глубокой древности и продолжался непрерывно, причем почти всегда в одном и том же направлении. Несмотря на то что между отдельными частями крупного политического объединения часто вспыхивали войны, постепенный процесс объединения в конечном итоге брал верх над процессом распада. Так происходило в Античности, когда города-государства Греции и Италии постепенно объединялись в более крупные образования. Так происходило и после упадка античного общества, когда из осколков старых государств возникали новые. Так было и позднее, когда исчезали мелкие феодальные государства.

В современных государствах политические объединения насчитывают больше людей, чем когда-либо в истории. Война в них невозможна, ибо все члены общества подчиняются одним и тем же законам. А пока вся совокупность людей в государстве пользуется по большому счету равными преимуществами, чрезмерные напряжения в обществе, ведущие к кровопролитным междоусобицам, стали явлением более редким, хотя, вероятно, не менее жестоким.

После мировой войны в этих процессах произошел откат назад, что, с нашей точки зрения, походит на анахронизм. Распад Австро-Венгерской империи есть шаг назад в развитии, которое, однако, неуклонно набирает силу. Несмотря на то что правящий класс противился созданию конфедерации вместо централизованной империи, сила обстоятельств этому способствовала. Венгрия обрела независимость, близилось признание независимости южных славян. Сколь лучше послужили бы человечеству миротворцы, если бы они создали конфедерацию из равноправных языковых групп, а не из нескольких враждующих наций, каждая из которых стремится к достижению лишь собственных корыстных целей!

Таким образом, история человечества являет нам следующее зрелище: человек объединяется в более или менее прочные группы, живущие в мире и готовые к войне только с другими группами, находящимися за пределами их собственных границ. Несмотря на все периодически возникающие революции и распад крупных образований, признание в больших группах общих интересов и, как следствие, создание политической федерации происходит настолько планомерно и явно, что напрашивается вывод: те закономерности, которые определяли это развитие в прошлом, будут определять нашу историю в будущем. В более ранние периоды истории человечества представление об объединении государств в привычном для нас масштабе было бы столь же немыслимым, как сейчас – единство интересов всех народов мира или, по крайней мере, всех принадлежащих к одному типу цивилизации и находящихся в одинаковых экономических условиях. Однако ход истории показывает, что такое ощущение вражды между двумя группами зависит исключительно от существующих условий, и никак не подтверждает его постоянство.

Вражда между группами возникает отнюдь не по рациональным причинам, а исключительно под влиянием эмоционально привлекательной мысли, которая сплачивает членов каждой группы и доводит их чувство сплоченности и собственного превосходства до такой степени, что компромиссы с другими группами становятся невозможными. В данной установке можно легко распознать пережиток ощущения, что между ними существуют специфические различия: осознание различий физических частично переросло в ощущение различий умственных. Современный энтузиазм по поводу расового превосходства надлежит рассматривать именно в этом свете – это лишь новый облик древнего ощущения специфических различий между отдельными общественными группами.

Медленно и волнообразно происходило расширение политических единиц от общин к племенам, от племен к малым государствам, конфедерациям и нациям. Представление о чужаке как о существе совершенно особом претерпело такие изменения, что мы начали видеть в нем человека.

Повсеместно в развитии всего человечества наблюдается весьма последовательное расширение круга общения и уравнивание в правах отдельных местных сообществ, и мы можем с уверенностью ожидать завершения этих процессов.

Очевидно, что те, кто принял этот идеал, и те, кто по-прежнему верит в сохранение обособленной национальности в противовес всем остальным, следуют совершенно разным этическим нормам.

Как только мы осозна_́ем эту истину, мы предстанем перед теми силами, что в конечном итоге приведут к исчезновению межнациональных войн и закона одобренных конфликтов. Придет конец не только массовому уничтожению сторонников тех или иных идеалов, но и принятию законов, которые бы благоприятствовали представителям одной нации в ущерб всему остальному человечеству.

При этом не следует думать, будто бы такой универсализм противоречит развитию национальной индивидуальности. Крупная политическая единица может по-прежнему иметь своеобразную местную культуру. Нам не следует поощрять всякий процесс, который привел бы нас к культурному единообразию, ибо это привело бы к потере стимула, порождаемого соприкосновением разных культур. Именно соприкосновение разных взглядов и точек зрения всегда способствовало поддержанию интеллектуальной и эмоциональной активности человечества.

В первобытном обществе на смежных территориях сосуществовало огромное разнообразие культурных форм. Различия не стирались в силу обособленности каждой из групп, хотя потоки культурного обмена все же просачивались сквозь эти границы.

Многое из этого многообразия было утрачено, тем не менее местные культурные особенности сохранились – они выражаются в эмоциональных установках, формах социального общения, интеллектуальных интересах и занятиях, в оценке характера и деятельности человека.

По сравнению с первобытным обществом различия в культурном мировоззрении различных слоев общества цивилизованного проявляются гораздо глубже. Несмотря на однотипность плодов цивилизации, в которой мы все живем, между народами обнаруживаются коренные различия, и, когда разные слои населения все больше обособляются друг от друга или же различия между ними сопровождаются бедственным экономическим положением, это приводит к насильственному угнетению или восстанию.

Подавление культурных различий или обособление той или иной группы не может служить целью разумных усилий по развитию человечества.

Однако в нашей образовательной системе координат культурное национальное самосознание практически не упоминается, зато делается акцент на самосознание политическое. Преданность политическим интересам нации, политической власти преподносится как наивысший долг и внедряется в сознание молодежи в такой форме, что вместе с ней вырастает и закрепляется чувство соперничества и враждебности ко всем другим нациям.

Положение дел в современных государствах можно понять, только если вспомнить, что благодаря воспитанию патриотизм окружен ореолом святости, а сохранение собственной нации считается первейшим долгом. Зачастую долг перед государством и долг перед человечеством сталкиваются в безнадежном противоречии.

Вразрез с интересами человечества идут попытки привить молодежи горячее стремление к чувству превосходства собственной нации. Оно возникнет, если мы будем воспитывать в них идею преобладания национальных интересов над человеческими, жестокого национализма – над национальными идеалами, завоеваний – над внутренним развитием, восхищения воинственными, героическими поступками – над восхищением самой целью, ради которой они свершаются.

Вот уже на протяжении многих лет апологеты евгеники проповедуют возможность разумными способами повысить уровень физического и умственного развития человека. Эта мысль настолько овладела умами людей, что в ряде государств евгенические принципы просочились в законодательные акты, а общественное сознание не приемлет браки, в которых, как полагают, может родиться нездоровое потомство.

Мысль о том, что с помощью этих средств можно избавиться от страданий и приблизиться к высшим идеалам, весьма привлекательна и находит отклик у тех, кому не безразлично развитие человечества.

Как показывает наш опыт в животноводстве и растениеводстве, путем правильного отбора у породы можно изменить практически любые признаки: размер, форму, цвет. Даже физиологические функции подвержены изменениям. Можно повысить плодовитость и скорость телодвижений, изменить чувствительность органов чувств, подстроить должным образом психические особенности. Оттого весьма вероятно, что сходные результаты можно получить и у человека, если соответствующим образом тщательно отбирать и скрещивать конкретных особей, – при условии, что человек позволит отбирать себя так же, как мы отбираем животных. Мы также вправе предположить, что, предотвращая размножение умственно или физически неполноценных особей, можно повысить общий средний уровень развития популяции.

Несмотря на привлекательность этих методов, применять их следует весьма осторожно. Евгенический отбор может влиять только на наследственные признаки. Если развитие желаемого человеческого качества полностью обусловлено влиянием окружающей среды и не будет передано потомству, отбор по этому признаку не окажет никакого влияния на последующие поколения. Поэтому чрезвычайно важно понимать, какие признаки наследуются, а какие нет. Более или менее устойчиво наследуются черты лица, цвет глаз, волос и кожи, то есть по этим признакам организм детей похож на организм их родителей, вне зависимости от того, в какой среде ребенок рос.

Поэтому, казалось бы, первый долг евгениста – опытным путем, без пристрастия определить, какие признаки являются наследственными, а какие нет.

К сожалению, такой подход не был применен на практике. При этом боевой клич евгенистов – «Природа, а не воспитание» – был возведен в ранг догмы, а условия окружающей среды, формирующие или же препятствующие формированию тех или иных физических и психических качеств человека, были отодвинуты на второй план.

Очевидно, во многих случаях влияние окружающей среды может вводить в заблуждение относительно наследственности тех или иных признаков. По сравнению с богатыми людьми бедняки растут медленно и остаются невысокого роста. Таким образом, населению бедного региона свойственен низкий рост, который, как нам кажется, передается по наследству, но который, однако, изменится, если поменяется экономическое положение людей. Чем большее влияние оказывает окружающая среда на последующие поколения, тем с большей вероятностью у нас создастся ложное впечатление о наследственности.

Здесь пути биологического евгениста и исследователя человеческого общества расходятся. У большинства современных биологов столь широко распространено представление о том, что функция организма зависит от его строения, что причины всех различий в функционировании организма они ищут в анатомии. Данная тенденция находит свое выражение в том, как подчеркивается связь между анатомической формой или конституцией и патологическими состояниями самого разного происхождения. В иных же случаях взаимосвязь может быть гораздо менее тесной, например, между анатомией и психическими отклонениями. Это еще больше проявляется при попытках поиска связи между общественными явлениями и строением тела. Многие биологи склонны полагать, что более высокий уровень развития цивилизации связан с более высоким ростом составляющих ее людей, что здоровье общества зависит исключительно от хорошей наследственности, а национальные особенности обусловлены свойственными данной нации особенностями телосложения.

Антрополог же убежден, что к одним и тем же общественным функциям могут быть приспособлены самые разные анатомические формы, и именно общественные функции, по его мнению, имеют большее значение, а многообразие форм во многих случаях обусловлено их приспособлением к различным функциям. Он полагает, что люди разных типов могут достичь одного и того же уровня развития цивилизации, что крепкого здоровья человек любого типа может достичь за счет более правильного питания.

Различия в анатомии и химическом составе, к которым биолог сводит все общественные явления, передаются по наследству. Внешние условия, которые, по мнению антрополога, отражаются в облике человека, приобретаются индивидуально и по наследству не передаются.

В свете всего вышесказанного достаточно привести лишь несколько примеров.

Люди самых разных типов владеют одним языком в единой языковой среде. Люди одной культурной области берут от природы одни и те же виды пищи. В производственной деятельности движения должны обладать сходством. Образ жизни оседлого человека или кочевника зависит не от расы, а от рода занятий. Распространение всех этих черт никак не зависит от физического типа и служит убедительным доводом в пользу отсутствия связи между общественными устоями и расой.

Евгенистам совершенно необходимо перестать следовать догме, согласно которой формы, функции и деятельность человека суть наследственные признаки, и начать рассматривать их с более критической точки зрения, требующей в каждом конкретном случае доказать наследственный характер признака, прежде чем предположить само его существование.

Данный вопрос можно наглядно проиллюстрировать на примере обширной статистики вырождения, то есть истории неблагополучных семей. Оставив на время в стороне случаи наследственных патологий, мы обнаруживаем, что алкоголизм и склонность совершать преступления особенно часто приписывают наследственным причинам. Изучая истории семей, мы часто видим, что если бы эти люди были защищены благоприятной обстановкой в семье и должными средствами поддержки от злоупотребления алкоголем или другими наркотиками, а также от преступности, то многие из них стали бы жертвами своих якобы наследственных предрасположенностей не чаще, чем многие слабовольные люди, воспитывающиеся в благоприятных условиях. Если бы они устояли перед искушениями среды, их можно было бы отнести к числу людей высокой нравственности. И если говорить о наследственности, из ущербности общественного положения следует не больше, чем из того факта, что в сельскохозяйственной общине род деятельности фермера передается от отца к сыну.

Вопрос о том, можно ли в таких случаях доказать наличие наследственных нарушений в развитии организма, сам по себе заслуживает внимания. Впрочем, это еще необходимо доказать. Кроме того, нельзя без надлежащих доказательств утверждать, что истребление потомков преступников избавит нас от всех тех, кто обладает теми же нарушениями развития. Но об этом позднее.

Известно, что люди самых разных типов могут приспосабливаться к одним и тем же условиям жизни, и, пока не доказано обратное, стоит полагать, что вся многогранность видов деятельности обусловлена общественной средой, а не наследственностью; что от перемен в социальных условиях изменится весь характер общественных процессов, притом что наследственные особенности данной группы людей не подвергнутся ни малейшему влиянию. Поэтому при всякой попытке доказать наследственный характер недостатков или достоинств необходимо исключить, что повторение черт предков обусловлено только средой или обществом.

Если мы будем непреклонны в требовании предъявить доказательства, окажется, что многие данные, на которых строится теория евгеники, несостоятельны и что последователям евгенистических теорий надлежит проявлять бóльшую тщательность.

Все это, впрочем, не противоречит тому, что индивидуальные физические и психические особенности передаются по наследству, или тому, что при соответствующих условиях из широкого ряда различных индивидуальных черт, встречающихся у всех человеческих типов, желательные качества могут отбираться, а менее желательные – отсеиваться.

Считается, что применение евгеники на практике стало необходимым, ибо среди всех цивилизованных народов наблюдается явная тенденция ко всеобщему вырождению. Я считаю, что это утверждение не вполне обоснованно. В современном обществе условия жизни стали заметно разнообразнее, чем в прежние времена. В то время как одни группы населения живут в наиболее благоприятных условиях, требующих активной работы тела и разума, другие живут в крайней нищете, а деятельность их больше, чем когда-либо, низведена до уровня деятельности машин. Между тем виды человеческой деятельности стали гораздо более разнообразными. Поэтому вполне объяснимо, что в каждом народе функциональная деятельность более специализирована, более разнообразна.

Общий средний показатель умственного и физического развития людей может оставаться неизменным, при этом число тех, кто находится ниже некоторого заданного низшего уровня, равно как и тех, кто превышает заданный высокий уровень, будет больше, чем раньше. Количество членов общества с отклонениями можно подсчитать на основании статистики помощи бедным, по уровню преступности и доле сумасшедших, однако определить прирост тех, кто превосходит высшую границу нормы, не представляется возможным. Оттого они ускользают от нашего внимания. Вполне возможно, что количество неполноценных членов общества увеличивается, не влияя при этом на ценность населения в целом, ибо это всего лишь отражение возросшей степени изменчивости.

Кроме того, абсолютные показатели устанавливаются произвольно и со временем могут утратить былую значимость. Даже если они останутся неизменными, чтобы удержаться выше определенного минимального уровня успешности, в современных условиях требуется прикладывать больше физических и умственных усилий, чем раньше: наша жизнь становится более многоплановой, появляется больше конкурирующих друг с другом людей. Когда общий уровень достижений повышается, желающим добиться высокого положения приходится проявлять больше способностей, чем в более ранние периоды нашей истории. Умственно неполноценному человеку хватит способностей для жизни в простой крестьянской общине, но для жизни в городе их будет недостаточно. Поэтому необходимо более тщательно обосновывать, почему мы должны бороться с национальным вырождением.

Все осложняется еще и тем, что благодаря развитию общественной гигиены снизилась детская смертность и, соответственно, изменился состав населения: многие из тех, кто в раннем возрасте подвергся бы пагубному влиянию, вырастают и становятся частью населения, оказывая влияние на общее распределение жизненных сил.

Перед тем как принять евгенику за панацею от всех хворей, необходимо остановиться еще на одном аспекте этой смелой теории. Радикальный евгенист подходит к проблеме воспроизводства потомства исключительно рационалистически и утверждает, что при полной рационализации жизни человека будет достигнут идеал человеческого развития. В действительности же из исследований обычаев и устоев человеческого общества можно заключить, что такой идеал недостижим. Более того, мы видим, что вопросы воспроизводства потомства окружены ореолом весьма глубоко укоренившихся чувств и переживаний.

Здесь взгляды антрополога и биолога снова расходятся. В системе ценностей естественных наук значимость явлений природы не признается, а эмоции не считаются движущими силами – все происходящее принято объяснять причинами физическими. Они признают лишь господство разума. Оттого ученый склонен рассматривать умственную деятельность все с той же рациональной точки зрения и считает важнейшей вехой в развитии человечества наступление эпохи разума, отличной от предшествующих ей периодов нездоровых фантастических чувств.

Антрополог, в свою очередь, не признает такого абсолютного господства разума над чувствами. Он скорее видит, что разумное знание человека о мире неуклонно растет, и его это радует не меньше, чем биолога. Однако он также замечает, что знания эти применяются человеком не всегда разумно – эмоции движут им так же часто, как и в былые времена. Впрочем, если страсти и не кипят, накопление знаний все же ограничивает случаи бездумных действий, совершенных под влиянием эмоций. Религия, политика и наши повседневные привычки неизменно доказывают: мы действуем исходя из наших эмоций, которые в целом не противоречат разумному знанию, но разуму не подчинены. Мы скорее пытаемся разумно обосновать свой выбор действий, чем подчинить разуму свои поступки.

Оттого крайне маловероятно, чтобы властвование разума над одной из самых сильных страстей человеческих возымело успех. Если даже в малозначимых вопросах мы часто уклоняемся от закона, то в вопросе, столь глубоко затрагивающем нашу душу, это будет происходить во много раз чаще. Именно на этом чувстве зиждется неприятие по отношению к евгеническому законодательству.

В долгосрочной перспективе принятие евгенического законодательства, несомненно, окажет существенное влияние на жизнь общества и приведет к тому, что отдельные отобранные наследственные черты станут более распространенными. Однако вопрос о том, что произойдет с отобранными чертами в связи с изменением общественных идеалов, остается открытым. В огромной массе здорового населения жизнь общества не подчинена одним только биологическим механизмам – скорее это они подвержены влиянию социальных стимулов.

Хотя результаты строгого применения принципов евгеники на практике нам неизвестны, некоторые из них можно предсказать с высокой долей вероятности.

Когда последователь евгеники пытается сделать нечто большее, чем просто избавиться от неугодных, он прежде всего должен ответить на вопрос: какие именно наследственные черты выводить лучше всего. Если речь идет о разведении кур или выращивании кукурузы, мы знаем, что нам нужно – много крупных яиц и богатый урожай. Но что мы хотим видеть в человеке? Физическое совершенство, умственные таланты, способности к творчеству или художественный гений? Мы должны определить некие идеалы, которые хотели бы взрастить. Учитывая, что в разных цивилизациях идеалы существенно отличаются друг от друга, имеем ли мы право определять собственные современные идеалы как непреложные, а то, что в нашу жизнь не вписывается, вытеснять из нее? В наши дни мы придаем красоте гораздо меньшее значение, чем логике, в этом нет сомнения. Стоит ли в таком случае пытаться вырастить поколение людей, мыслящих логически, и изживать людей глубоко эмоциональных, добиваясь того, чтобы разум господствовал, а человек действовал точно, как часы? Какие именно культурные формы после этого возникнут, предсказать невозможно, ибо они зависят от самой культуры, а не от биологических причин. Впрочем, глубину эмоций, независимо от их формы, и силу логического мышления, независимо от его содержания, в определенной степени, безусловно, можно повысить или понизить путем органического отбора. За таким преднамеренным выбором качеств, которые изменят облик всего народа, стоит чрезмерная переоценка достигнутых нами норм, что, на мой взгляд, недопустимо. Лично мне гораздо ближе логик, однако я с уважением отношусь к священному образу мечтателя, живущего в мире музыкальных звуков, творческая сила которого для меня есть чудо, превосходящее разумение.

Применить евгенику на практике без отбора необходимых норм невозможно. Однако если внимательно изучить историю человечества, станет понятно, что, прежде чем пытаться установить свои нормы на все времена, следует хорошенько подумать, ведь они представляют собой лишь один из этапов развития человечества.

Это суждение касается только нашего права на применение принципов евгеники для сотворения нового человека и не затрагивает вопроса о возможности путем евгенического отбора достичь практических результатов. Мы уже отметили, что многое в этом отношении остается гипотетическим или, по крайней мере, спорным, поскольку общественные факторы перевешивают факторы биологические.

В настоящее время идея создания лучшего человеческого типа путем отбора едва ли может быть воплощена в жизнь. Она остается лишь желанным идеалом в умах некоторых энтузиастов.

В ближайшем будущем евгеника будет применяться скорее для устранения черт, обременительных для народа или для самого человека, и для повышения уровня жизни человечества путем подавления потомства «неполноценных» слоев населения. Я сомневаюсь, что одной евгеникой можно добиться существенных результатов в этом направлении, ибо, учитывая колоссальное влияние среды, о котором было сказано ранее, можно с полной уверенностью сказать: никакой евгенический отбор не сможет побороть те социальные условия, которые породили пролетариат, проживающий свою жизнь в болезнях и нищете. Такой пролетариат будет рождаться вновь и вновь даже от наилучших предков, до тех пор, пока сохраняются условия, безжалостно подталкивающие человека к беспомощному и безнадежному прозябанию. В результате, вероятнее всего, в эту гибельную среду попадут новые группы людей и займут место выжитых раннее людей с изъянами. Вопрос о том, породят ли новые поколения таких «неполноценных» личностей, остается открытым. «Неполноценные» слои населения непременно продолжат свое существование. Одной евгеникой проблему не решить. Для этого необходимо улучшить условия жизни бедных слоев населения, что также позволит поднять на более высокий уровень многих из явно неполноценных людей.

На сегодняшний день уровень наших знаний о наследственности позволяет утверждать, что некоторые патологические состояния передаются по наследству и что у, казалось бы, здоровых родителей, несущих в себе плохую наследственность, с высокой вероятностью родятся потомки с отклонениями. В ряде случаев мы даже можем спрогнозировать, сколько потомков окажется здоровыми, а сколько – с отклонениями. Последователь евгеники должен решить: изжить всех здоровых членов такой семьи, чтобы избежать развития патологий, или же пойти на то, чтобы ради возникновения в таких семьях здоровых детей сохранить нездоровых, быть может, даже в качестве обузы для общества, родственников, а во многих случаях и для них самих. Данный вопрос невозможно разрешить с научной точки зрения. Ответ на него зависит от этических и общественных норм. Во многих семьях с плохой наследственностью рождались люди, даровавшие нам величайшие сокровища нашей цивилизации. Евгенисты могли бы предотвратить рождение детей у отца Бетховена. Готовы ли они взять на себя ответственность за то, чтобы лишить человечество гения Бетховена?

У данного вопроса есть и гораздо более значимая для человечества сторона. Цель евгеники – выведение более совершенной расы и избавление от все растущих страданий тех, кто в силу наследственности обречен страдать и причинять страдания другим. Гуманистическая идея победы над страданиями и идеалистические представления о том, чтобы поднять потенциал человечества на недостижимую ранее высоту, делают евгенику особенно привлекательной.

Я убежден: человеческий разум и тело устроены так, что достижение этих целей приведет к разложению общества. Между желанием избавиться от напрасных страданий и желанием избавиться от всех страданий вообще лежит очень тонкая грань.

Хотя с точки зрения гуманности это, быть может, прекрасный идеал, но он недостижим. Труды человеческие и конфликт обязанностей всегда сопровождаются страданиями, которые необходимо переносить и которые люди должны быть готовы переносить. Многие из самых возвышенных произведений искусства – драгоценный плод душевных мук; мы обеднели бы, исчезни готовность человека к страданиям. При воспитании же этого идеала то, что вчера казалось неудобным, сегодня превратится в страдание, а устранение неудобств приведет к изнеженности, которая в конечном итоге погубит целую расу.

Такие последствия только усугубятся в связи с растущей потребностью в самосовершенствовании. Чем сложнее и многограннее наша цивилизация, чем шире наши технические возможности и знания, тем больше энергии требуется, чтобы стать наиболее производительными, и тем более мы не можем допустить, чтобы работоспособность человека снижалась из-за страданий. Мы явно приближаемся к той опасной черте, где человек уже не станет терпеть неудобства и боль ради продолжения рода, где наши эмоции столь сильно подавлены стремлением к самосовершенствованию – или к удовольствиям, – что грядущее поколение приносят в жертву эгоизму живущих. Процесс этот тем стремительнее, чем более умело каждый из них использует свои природные дарования. Подобное явление наблюдалось на закате Античности, когда не рождалось достаточно детей, чтобы занять место уходящего поколения, и оно повторяется в наше время и во все более широких кругах, и чем крепче мы будем отстаивать евгенические идеалы избавления от страданий и саморазвития, тем быстрее приблизимся к уничтожению рода человеческого.

Поэтому не следует позволять евгенике вводить нас в заблуждение, что мы должны пытаться вырастить расу сверхлюдей или что нашей целью должно стать устранение всякого страдания и боли. Евгенику надлежит использовать для попытки пресечь возникновение тех ущербных классов, недостатки которых, – и это можно доказать строго научными методами, – обусловлены наследственными причинами, и предотвратить брачные союзы, которые неизбежно приведут к рождению больного потомства. Как много можно и нужно сделать в этой области, зависит от результатов тщательного изучения законов наследственности. Евгеника – это не панацея, способная излечить человеческие недуги, а скорее опасный меч, который может обратить свое острие и против тех, кто рассчитывает на его силу.

Предположение о том, что существует некий биологически обусловленный криминальный тип, а криминальные наклонности передаются по наследству, заложило основу для формирования целой науки. Представители итальянской криминологической школы во главе с Чезаре Ломброзо попытались выделить некий криминальный тип и физические черты преступников, склонных к тому или иному виду правонарушений. Был установлен ряд черт, которые, как полагалось, характерны для преступника. Если бы эту теорию можно было доказать, обращаться с преступниками было бы значительно проще, так как можно было бы выявлять их еще до совершения преступления и защищать от них общество.

К сожалению, эти безумные надежды не оправдались. На основании приведенных ранее соображений можно предположить, что они и не могли оправдаться, ибо взаимосвязь между общим строением тела и психикой едва ли можно назвать тесной.

Все, что удалось доказать, что у многих преступников наблюдаются не только психические нарушения, но и физические. Оттого неудивительно, что отклонения, связанные с разного рода нарушениями развития, встречаются у них чаще, чем у нормальных членов общества. Однако из этого не следует, что наличие хотя бы одного из описанных итальянской школой признаков можно использовать как доказательство того, что какой-то человек родился преступником.

Во многих подобных случаях тщательное статистическое исследование показало, что эти так называемые внешние признаки, например, отсутствие мочки уха или неровные зубы, среди местных групп населения, не имеющих отношения к преступности, встречаются чаще, чем среди преступников, а посему их нельзя считать значимыми. Также нельзя сказать, что так называемые внешние признаки и социальные отклонения или даже физические нарушения физиологически напрямую связаны между собой.

Наиболее тщательно преступные слои населения были изучены Чарльзом Горингом. Стоит привести основные результаты его исследований. Он пишет: «Из статистических данных можно вывести одну догму: преступник отличается более низким ростом, низким интеллектом и, в некоторой степени, антиобщественными наклонностями. Но, кроме этих общих отличительных признаков, не существует никаких физических, умственных или моральных черт, которые были бы свойственны лишь заключенным английских тюрем. Многие упускают из вида одну истину – эти отклонения, которые принято считать отличительными признаками преступников, суть неизбежные следствия низкого роста и слабого интеллекта. И то и то служит отличительным свойством тех типов людей, которые в конце концов попадают в заключение».

Ситуация такая же, как и в описанных ранее случаях. Равно как невозможно отнести человека по его телосложению к конкретной расовой группе, если в этих группах встречаются одни и те же черты, так же невозможно по телосложению отнести человека к числу преступников. Можно отметить, что человек с физическими и психическими недостатками с большей вероятностью станет преступником, чем человек нормальный, однако мы не можем сказать наверняка, что он непременно станет преступником.

Само определение понятия «преступление» служит доказательством того, что здесь не может быть тесной взаимосвязи. То, что было преступлением в прошлом, сейчас таковым не является. Ересь была преступлением, которое каралось смертью. Среди еретиков было много психически неуравновешенных и, возможно, людей с физическими недостатками. В то же время такие люди, как Ян Гус или Джордано Бруно, считались преступниками в силу независимости своего ума. Если бы англичане поймали Джорджа Вашингтона, он бы тоже считался преступником.

В инокультурных обществах представление о том, что считать преступлением, может отличаться еще больше, чем в разные периоды нашей собственной истории. Там, где все делят пищу, а имущество состоит только из предметов первой необходимости – одежды, оружия, домашней утвари, мелкое воровство практически невозможно: взять еду не будет считаться воровством, ибо она доступна каждому. Там, где эндогамия есть строгий закон, то, что мы называем инцестом, может оказаться предписанием. Там, где распространена экзогамия, законы о запрете кровосмешения распространяются на более широкие или необычным образом выделенные группы. Там, где кровная месть – всеобщий закон, некоторые виды убийства считаются добродетелью, а не преступлением. Там, где моногамия – это обычай, полигамия – уголовное преступление; в иных же обществах за преступление сочтут отказ иметь нескольких партнеров. Там, где живут практически свободной половой жизнью, сексуальных преступлений не бывает.

Учитывая все вышесказанное, под преступником следует понимать человека, регулярно пренебрегающего законами поведения, предписанными обществом, к которому он принадлежит. Если мы принимаем это определение, необходимо отметить, что есть исключения – случаи, когда поведение, противоречащее закону, разрешено или даже предписано обрядом. Так, принято, например, среди объединений своего рода жрецов у индейцев пуэбло и в Британской Колумбии – они вправе действовать вопреки священным обрядам своего народа и, как следствие, внушают страх простому люду. То же самое можно сказать и об особых правах различных социальных классов, например у феодалов, или в отношениях между хозяином и рабом, когда к рабу относятся как к движимому имуществу.

Если меняется то, что составляет преступление, должны меняться и психические черты, свойственные преступнику. Нарушая сложившиеся в его обществе запреты, преступник руководствуется самыми разными побуждениями. Когда граница будет перейдена – зависит от того, какое побуждение подталкивает к действию, и от силы внутреннего запрета. Если нищего человека и человека обеспеченного, которые в равной степени подчиняются запретам, обречь на голод, обеспеченный человек, лишенный удобств, гораздо охотнее пойдет на кражу, чем бедный, ибо бремя, которое для нищего было бы незначительным, он ощутит как страдание. Этим можно объяснить, почему преступность одинаково распространена в обеспеченных и бедных слоях общества.

Попытки определить преступника, как и человека с иными формами общественной неполноценности, по наследственным признакам сталкиваются с теми же трудностями, что и попытки провести различие между чертами, обусловленными средой и биологией.

Определение преступности столь многогранно и изменчиво, всецело зависит от общественных условий, что саму преступность едва ли можно считать наследственной. Впрочем, не исключено, что наследственными могут быть определенные задатки, которые могут привести к совершению действий, в ряде случаев считающихся преступными. Доказано, что у преступника может быть множество различных нарушений развития. Если этот изъян передается по наследству, то возрастает вероятность того, что представитель генетической линии, в которой он наследуется, может стать преступником.

Исследование таких семей, как Калликаки, показало, что в некоторых семейных линиях преступность встречается весьма часто. С чисто практической точки зрения эти данные позволяют говорить о том, что если человек – преступник или обладает иным изъяном, то вероятность найти преступников и вообще людей с отклонениями в его семье выше, чем среди родственников законопослушного человека.

Причину этого нетрудно понять, если вспомнить, что то же самое относится и к любому признаку, встречающемуся сравнительно редко и с разной частотой в разных семьях. Если из населения, в котором преобладают люди со светлыми волосами, отобрать всех светловолосых людей, семьи, в которых светлые волосы не встречаются, не будут браться в расчет, и таким образом, в среднем в отобранной части населения светловолосые люди будут встречаться весьма часто. С другой стороны, если отобрать людей темноволосых, появится целый пласт семей с темноволосыми людьми, а светловолосые в отобранном таким образом ряду будут встречаться гораздо реже. То же самое произойдет, если мы захотим отобрать только людей невысокого роста. Тогда чем выше средний рост в семье, тем больше мы таких семей отсеем, и в отобранной таким образом группе окажется чрезвычайно много невысоких людей. И наоборот, если мы отберем семьи, члены которых наделены высоким ростом, относительное число невысоких будет значительно меньше. С точки зрения статистики ценность таких данных полностью зависит от того, как часто во всех исследуемых семьях встречаются светлые волосы или высокий рост. Если одна группа семей состоит исключительно из светловолосых или высоких людей, а в другой их вовсе нет, то все члены семей, в которых встречается хотя бы один высокий человек, будут высокими. Если в одних семьях какой-то конкретный признак встречается часто, а в других – редко, мы не сможем сказать наверняка, у скольких родственников человека, наделенного этим признаком, он будет проявляться; мы не сможем установить закономерность передачи признака по наследству. Потому определить, обусловлено ли наличие признака наследственностью или же он приобретен в результате воздействия внешних условий, невозможно.

Высота роста обусловлена не только наследственностью. Из того, что у низкого человека чаще встречаются низкие родственники, не следует тотчас же делать вывод о том, что низкий рост передается по наследству.

Еще более четко это проявляется в общественных группах. В сельской местности родственники фермера в большинстве своем и сами фермеры, однако фермерство – не наследственный признак. Родственники преуспевающего предпринимателя редко оказываются неквалифицированными рабочими.

Одним словом, частота встречаемости какого-либо признака в семейной линии без дополнительных доказательств не свидетельствует о его наследственности. То, что у преступников родственники часто оказываются преступниками, не позволяет установить закономерность передачи преступности по наследству, если же наследственность не доказана иными методами.

Мы уже рассмотрели, что семейные линии в составе какой-либо популяции различаются между собой. Уровень преступности и частота встречаемости изъянов среди них также различаются. Предстоит ответить на вопросы: обусловлены ли эти качества окружающей средой или наследственностью и каковы законы этой наследственности.

С интересной стороны этот вопрос открывается при изучении лечебно-профилактических психологических учреждений для детей дошкольного возраста. Хотя статистику, полученную из этих наблюдений, следует использовать весьма осторожно, анализ психологии детей проливает свет на то, что в долгосрочной перспективе неблагоприятная среда оказывает существенное влияние на поведение физически неполноценных членов общества, а также на развитие антисоциальных тенденций. Они могут возникнуть в условиях напряженной обстановки в семье, способствующей формированию бунта против тиранической власти или же вызывающей иного рода серьезные чувства противостояния.

Не менее поучительны наблюдения психоанализа. Хотя я не склонен придерживаться путанных и, как мне кажется, необоснованных суждений психоаналитиков, накопилось достаточное количество материала, свидетельствующего о том, что в условиях сильного нервного напряжения, особенно после внезапной травмы, у слабых людей могут формироваться самые разные психические отклонения.

В целом можно сделать вывод, что для того, чтобы даже слабая личность совершила противообщественный поступок, она должна оказаться в ситуации довольно сильного давления, которое толкает человека на пренебрежение законами общества. А чем личность сильнее, тем сильнее должно быть это давление.

В указанном выше сочинении Чарльз Горинг сводит к минимуму роль среды в формировании преступных наклонностей. Он пытается доказать, что все прочие общественные проблемы, с которыми сталкиваются преступники: отсутствие школьного образования и постоянного места работы, бедность, обусловлены недостатком интеллекта. Его доводы основаны на статистической взаимосвязи между уровнем интеллекта и различными формами общественной неполноценности. Средний уровень интеллекта в группе он определяет по относительной распространенности людей с умственными отклонениями. Он выдвигает предположение, что чем их больше, тем ниже средний уровень интеллекта. Такой метод вызывает сомнения, ибо разброс в разных группах может быть разного масштаба. Если, допустим, диапазон развития интеллекта среди преступников будет больше, чем у законопослушных граждан, люди с отклонениями у них будут встречаться чаще даже при одинаковом среднем уровне интеллекта. Чем выше доля людей с умственными отклонениями, тем чаще социально неполноценные люди будут одновременно еще и преступниками. Можно привести и обратный довод: умственные отклонения в сочетании с криминальными наклонностями встречаются тем чаще, чем больше в обществе доля различных форм социального неблагополучия, таких как отсутствие школьного образования или постоянной трудовой занятости. Для того чтобы доказать, что и общественная неполноценность, и преступные наклонности обусловлены врожденным уровнем интеллекта, необходимо показать, что в группе людей с одинаковым интеллектуальным развитием, взятых наугад из общей массы населения, преступники будут встречаться с одинаковой относительной частотой, вне зависимости от других социальных отклонений, таких как бедность, недостаток школьного образования или отсутствие постоянной работы. Поскольку мы не знаем распределения уровня интеллекта в общей массе населения, мы не можем установить степень преступности и утверждать, что решающий фактор в развитии интеллекта – наследственность.

Потому я считаю, что неважность фактора среды для формирования преступных наклонностей не доказана.

Многие авторы на основании того, как случаи преступлений распределяются по семейным линиям, пытались сделать вывод о том, что эта склонность наследуется в простом менделевском соотношении. Условия, которые приводят человека в ряды осужденных преступников, бесконечно сложны и не позволяют делать подобные выводы, а количества приведенных случаев совершенно недостаточно для того, чтобы обоснования казались убедительными. Реальные данные статистики свидетельствуют лишь о том, что степень преступной составляющей в разных семейных линиях одной популяции различается.

В зависимости от того, предполагаем ли мы простую менделевскую форму наследственности, или же формы гораздо более сложные, включающие факторы окружающей среды, практические результаты окажутся совершенно разными. В первом случае даже единичное проявление в семье преступности и знание простых правил наследственности позволило бы предсказать, сколько людей в различных семейных линиях окажутся подвержены этому явлению. В последнем случае подобное прогнозирование практически невозможно, ибо хотя принципы наследования и подчиняются в основном одним и тем же законам, они столь разнообразны, что не получится узнать, какие у конкретной семьи будут наследственные особенности.

Еще важнее то, что разграничить влияние наследственности и окружающей среды весьма трудно: если вся семья подвергается воздействию одних и тех же неблагоприятных условий и при этом от природы все ее члены довольно слабы, то все они могли бы стать преступниками, в то время как при более благоприятных условиях она могла бы противостоять социальному давлению, которому подвергается.

Если общество на протяжении нескольких поколений живет обособленно в одних и тех же условиях окружающей среды и при этом браки заключаются без какой-либо четкой системы отбора, строение тела обретает устойчивую форму. При отсутствии стимулов, которые бы изменили социальную структуру и психическую жизнь, культура также будет достаточно устойчивой. Примитивные, изолированные племена кажутся нам и самим себе устойчивыми, поскольку даже при отсутствии внешних факторов процессы изменения культуры протекают медленно.

В самые ранние времена существования человечества культура должна была меняться почти незаметно. История человека – существа, создававшего орудия труда – насчитывает примерно 150 тыс. лет. Орудия труда, относящиеся к этому периоду, находят в результате раскопок. Это каменные орудия простой формы. В течение не менее 30 тыс. лет их формы не менялись. Когда мы наблюдаем такое постоянство у животных, то объясняем это проявлением инстинкта. Изготовление орудий труда человеком этого периода объективно выглядит как инстинктивная черта, сходная с инстинктами муравьев и пчел. Повторение одного и того же действия без изменений, поколение за поколением производит впечатление биологически обусловленного инстинкта. Однако мы не уверены в правильности такой трактовки, поскольку не можем сказать, насколько каждое поколение учится у своих предшественников. Животные, такие как птицы и млекопитающие, действуют не только инстинктивно, но и учатся на чужих примерах и за счет подражания. Лошади и собаки учатся реагировать на зов или на произнесенное слово. Английские воробьи, которых воспитывают канарейки, перенимают их песни и призывные крики. Попугаи подражают звукам. Обезьяны даже научились использовать палки и камни в качестве орудий труда.

Представляется вероятным, что и в раннем периоде развития человечества условия были такими же. Даже в самых древних из найденных орудий труда можно обнаружить различия. Если в одних районах типичной формой орудия было кремневое рубило, то в других – тесак или колун. По мнению Менгина, в заполярной части Азии возникла культура с преобладанием в качестве материала кости, в Восточной Азии – кремневых рубил, в Индии – кремневых тесаков.

Важность процесса обучения становится все более очевидной по мере приближения к современному периоду. Орудия труда становятся более дифференцированными. Не во всех местах встречаются одинаковые формы, и представляется вероятным, что если бы мы могли изучить поведение человека в периоды с разницей в тысячу лет, то обнаружили бы определенные изменения.

К концу ледникового периода дифференциация форм изготавливаемых предметов была столь же велика, как и между первобытными племенами в настоящее время. Нет никаких оснований считать, что жизнь людей в конце ледникового периода – мадленцев – была в каком-либо отношении проще жизни современных эскимосов.

С началом текущего геологического периода дифференциация локальных групп и видов деятельности в каждой из них была значительной. Изменения, требовавшие вначале десятков тысяч лет, затем тысяч лет, теперь происходят за столетия и приводят к постоянному расширению многообразия форм. С наступлением исторического периода степень устойчивости культуры уменьшилась еще сильнее, и в современную эпоху изменения происходят с огромной скоростью, причем не только материальных продуктов нашей цивилизации, но и форм мышления.

С древнейших времен скорость изменений постоянно возрастает.

Темпы изменений в культуре отнюдь не равномерны. Во многих случаях можно наблюдать периоды сравнительной устойчивости, сменяющиеся бурными преобразованиями. Великие миграции древнегерманских племен на закате Античности привели к коренным сдвигам в культуре и речи. За ними последовали периоды закрепления новых явлений на практике. Арабское завоевание Северной Африки уничтожило старую цивилизацию, и на ее место пришли новые культурные формы. Ассимиляция культуры наблюдается и у многих первобытных племен, и, хотя мы не владеем сведениями о темпах изменений, часто имеются убедительные внутренние свидетельства быстрого приспособления к новому уровню. В языке нередко можно наблюдать чередование периодов быстрых изменений и сравнительной устойчивости. Переход от англосаксонского и нормандского языков к английскому носил стремительный характер. После этого развитие английского языка шло довольно медленно. Аналогичные периоды неравномерного развития наблюдались и в современном персидском языке.

Необычайно быстрые изменения обусловлены влиянием на примитивные культуры европейской цивилизации. Если они не исчезают полностью, то стремительно адаптируются. Примером тому может служить современная культура индейцев Мексики и Перу. Часть их древней материальной культуры сохранилась. За фасадом католицизма и других испанских культурных форм сохраняются старые идеи, переработанные в соответствии с установками насажденной извне цивилизации. В результате формируется гибрид, который существует до тех пор, пока современная школа и более активное участие в мировых делах не нарушают равновесия. Замечательный пример приспособления старого к новому можно найти среди племен пуэбло в штате Нью-Мексико, которые сознательно и насколько это возможно изолировали себя от окружающей их американской жизни. В определенный момент их повседневная жизнь претерпела изменения, связанные с использованием продукции американского производства. В обиход вошли тканые изделия, стеклянные окна и двери, сельскохозяйственные орудия, домашняя мебель; по воскресеньям они посещают католические церкви, отмечают дни святых, и все это сливается с более древними формами быта. Сохраняются древние формы домов, в некоторых поселениях сохраняется прежний стиль одежды, как и раньше, для помола кукурузы используют зернотерку, для выпечки хлеба – старые типы испанских печей, а древние религиозные верования и обряды настолько изменили свою форму, что без серьезных внутренних конфликтов продолжают существовать бок о бок с католицизмом. Новое равновесие нарушается только тогда, когда общие условия жизни делают дальнейшую изоляцию невозможной и молодому поколению удается заново приспосабливаться к изменившимся условиям.

Еще более поразительна быстрота смены культуры у негров США. С тех пор как они стали рабами, их язык, древние обычаи и верования исчезли по мере интеграции в экономическую жизнь Америки. Доктор Парсонс, доктор Херсковиц и Зора Херстон показали, что по мере продвижения с юга на север, от Голландской Гвианы к северным штатам США, островков негритянской культуры наблюдается все меньше и меньше. Изолированные лесные негры Суринама с культурной точки зрения суть африканцы. В то время как южные негритянские районы сохраняют некоторые африканские элементы, а негр из северного города во всем похож на своего белого соседа, за исключением тех случаев, когда социальные барьеры консервируют ту или иную особенность поведения.

Несмотря на быстрые изменения во многих сферах современной жизни, в некоторых аспектах можно наблюдать заметную устойчивость. Характерными чертами нашей цивилизации стали конфликты между инерцией консервативных традиций и радикализмом, не уважающим прошлое, но пытающимся перестроить будущее на основе рациональных доводов, направленных на реализацию своих идеалов. Эти конфликты можно наблюдать в образовании, праве, экономической теории, религии, искусстве. Дисциплина против свободы контроля, подчинение общественному благу против свободы личности, капитализм против социализма, догма против свободы убеждений, устоявшиеся формы искусства против форм самовыражения, зависящих только от индивидуальной прихоти, – вот некоторые из этих дихотомий. Они возникают только тогда, когда в быстро меняющейся культуре бок о бок уживается старое и новое.

Мы привыкли оценивать способности расы по ее культурным достижениям, предполагающим быстрые изменения. Поэтому те расы, у которых изменения происходили наиболее быстро, представляются наиболее высокоразвитыми. По этим причинам важно изучить условия, обеспечивающие устойчивость и стимулирующие изменения, а также понять, являются ли изменения биологически или культурно обусловленными.

Поведение, обусловленное природой, называется инстинктивным. Когда младенец плачет и улыбается, и ходит, его действия в этом смысле инстинктивны. Такие действия, как дышать, жевать, рефлекс отстраниться от внезапного раздражителя, стремление приближаться к желаемым объектам, предположительно обусловлены природой. Их освоению не нужно учиться. Большинство из этих действий необходимы для поддержания жизни. Мы никогда не сможем объяснить причины, побуждающие нас совершать обусловленные природой действия. Появляется стимул – и мы реагируем сразу, без каких-либо сознательных усилий. Тем не менее некоторые из этих реакций могут быть изменены или даже подавлены без всяких последствий. Так, мы можем научиться преодолевать реакцию страха. Сделать это трудно, но не невозможно.

На основании данного опыта мы склонны считать инстинктивным любой тип поведения, характеризующийся немедленной, непроизвольной реакцией. Это заблуждение, поскольку привычки, навязанные нам в младенчестве и детстве, имеют аналогичные характеристики. Они определяют конкретные формы нашей деятельности, даже те, которые основаны на строении нашего организма. Мы должны признать, что конкретные формы наших действий обусловлены культурой.

Мы должны есть, чтобы жить. Люди в Заполярье вынуждены питаться мясом по необходимости, индусы же едят растительную пищу по собственному выбору. То, что мы ходим на ногах, обусловлено природой. То, как мы ходим, наша походка, зависит от формы обуви, покроя одежды, способа переноски грузов, консистенции почвы, по которой мы ходим. Особенности движений могут быть отчасти обусловлены физиологически, но многие из них сформированы подражанием. Они повторяются так часто, что становятся автоматическими. Они становятся тем способом, которым мы двигаемся как бы «естественно». Реакция на них такая же легкая и непроизвольная, как инстинктивное действие, а переход от приобретенной привычки к новой настолько же сложен. Когда автоматическое действие основательно укоренилось, уровень его осознания становится таким же, как и у инстинктивной реакции.

Во всех этих случаях способность к выработке определенной двигательной привычки детерминирована природой. Конкретная же форма движения является автоматической, приобретенной в результате постоянного, привычного использования.

Особенно четко это различие проявляется в использовании языка. Способность к речи детерминирована природой, поэтому ее следует признать инстинктивной. Однако выбор языка, на котором мы говорим, определяется исключительно окружающей средой. Мы овладеваем тем или иным языком в зависимости от того, что слышим вокруг себя. Мы привыкаем к совершенно определенным движениям губ, языка и всей группы артикуляционных органов. В процессе речи мы абсолютно не осознаем ни этих движений, ни структуры языка, на котором говорим. Мы возмущаемся отклонениями в произношении и построении предложений. Во взрослом возрасте нам очень трудно, если вообще возможно, в ходе изучения иностранного языка полностью овладеть новыми вариантами артикуляции и новыми структурами. Наши языковые привычки не являются инстинктивными, они автоматичны.

Наши мысли и наша речь сопровождаются мышечными движениями, некоторые даже сказали бы, что это и есть наши мысли. Виды движений отнюдь не везде одинаковы. Подвижность итальянца разительно контрастирует со сдержанностью англичанина.

Способность человека использовать орудия труда обусловлена природой. Она инстинктивна. Это, однако, не означает, что вид создаваемого орудия предписан инстинктом. Даже малейшее знакомство с историей развития орудий труда показывает, что особые виды, характерные для каждой местности и периода, зависят от традиции и ни в коей мере не являются обусловленными природой. Выбор материала зависит частично от среды, а частично от уровня изобретений. Мы используем сталь и другие искусственно созданные материалы, африканцы – железо, другие – камень, кость, ракушки. Виды рабочих элементов орудий зависят от задач, которые они должны выполнять, формы рукояток – от наших двигательных привычек.

То же самое, как правило, происходит и с нашими симпатиями и антипатиями. Мы способны создавать музыку и наслаждаться ею – это врожденная способность. То, какая музыка нам нравится, для большинства из нас определяется исключительно привычкой. Наши гармонии, ритмы и мелодии непохожи на те, которыми наслаждаются сиамцы, и взаимопонимание, если оно вообще может быть достигнуто, формируется только путем длительной тренировки.

Все, что приобретается в младенчестве и детстве путем неизменных привычек, становится автоматическим.

Отрицательный эффект автоматизма не менее важен, чем положительный, заключающийся в легкости выполнения действий.

Любое действие, отличающееся от привычного, сразу же воспринимается нами как нелепое или предосудительное, в зависимости от эмоционального тона, которым оно сопровождается. Отклонения от автоматических действий часто вызывают резкое недовольство. Собака, приученная подавать заднюю лапу вместо передней, пробуждает у нас смех. Парадное платье, надетое в те моменты, когда это не принято, кажется несуразным, как и вышедшее из моды. Достаточно вспомнить кринолины середины прошлого века или яркие цвета мужской одежды и задуматься о том, какое впечатление они производят сегодня. Мы сознаем и собственное сопротивление появлению в свете в неподобающем костюме.

Степень сопротивления еще выше в вопросах, вызывающих более сильные эмоциональные реакции. Хорошим примером могут служить манеры поведения за столом. Большинство из нас очень чувствительны к нарушению этих правил. Существует много племен и народов, которые не знают, как пользоваться вилкой, и едят пальцами. Нам это кажется отвратительным, потому что мы привыкли орудовать вилкой и ножом. Мы привыкли есть спокойно. В некоторых индейских племенах считается невежливым не чмокать губами, что свидетельствует о наслаждении едой. То, что для нас тошнотворно, им представляется нормальным.

Еще более поразительна наша реакция на нескромное поведение. Мы сами стали свидетелями резких изменений в представлениях о том, что считается скромным, а что нескромным. Сравнительный анализ показывает, что эта черта встречается во всем мире, однако представления о ее границах невероятным образом разнятся. Еще тридцать лет назад нескромным считалось бы женское платье, которое носят сегодня. Южноафриканские негры приветствуют человека высокого ранга, повернувшись к нему спиной и отвесив поклон. Некоторые южноамериканские индейцы считают нескромным есть на виду у других людей. Какой бы ни была форма скромного поведения, нарушение этикета всегда вызывает сильное возмущение.

Это характерно для всех форм автоматического поведения. Выполнение автоматического действия сопровождается самой низкой степенью осознанности. Наблюдение за действием, противоречащим нашему автоматическому поведению, сразу же вызывает повышенное внимание, и для того, чтобы заставить себя выполнить такое действие, необходимо преодолеть сильнейшее сопротивление. В случае двигательных привычек сопротивление основано на трудности приобретения новых, которая тем выше, чем старше мы становимся, возможно, не столько из-за растущей неприспособленности, сколько из-за того, что от нас постоянно требуют действий, а у нас не хватает времени на то, чтобы приспособиться к новым способам. В мелочах сопротивление может выражаться в боязни насмешек, в более серьезных вопросах – в страхе перед общественным остракизмом. Однако сопротивление порождается не только страхом перед критическим отношением общества, оно в равной степени кроется и в нашем собственном нежелании меняться, в нашем глубоком неприятии нетрадиционных явлений.

Нетерпимость к резко обособленным социальным группам часто основывается на силе автоматических реакций, на чувстве сильного неудовольствия, которое вызывают действия, противоположные нашему собственному автоматизму. Очевидный фанатизм, проявляемый в преследовании еретиков, следует объяснять так. В то время, когда догмы, преподаваемые церковью, навязывались каждому человеку настолько интенсивно, что становились автоматической частью его мыслей и действий, это сопровождалось сильным чувством противодействия, враждебности ко всякому, кто этого чувства не разделял. Термин «фанатизм» не совсем верно отражает подход инквизиции. Психологической основой данного явления была скорее невозможность изменить ставшую автоматической привычку мыслить и, как следствие, невозможность следовать новым направлениям, которые именно по этой причине казались антисоциальными, то есть преступными.

Аналогичную ситуацию мы наблюдаем в современном конфликте национализма и интернационализма с их взаимной нетерпимостью.

Подобную нетерпимость можно наблюдать даже в науке: свидетельством этому служит борьба противоположных теорий и трудности развенчания традиционных взглядов.

Как положительное, так и отрицательное влияние автоматически сложившихся действий предполагает, что изобилующей ими культуре надлежит быть устойчивой. Каждый человек ведет себя в соответствии с установками той культуры, в которой он живет. Когда единообразие автоматических реакций нарушается, устойчивость культуры ослабевает или утрачивается. Соблюдение стандартных правил и устойчивость неразрывно связаны. Несоответствие общепринятому поведению разрушает силу традиции.

Таким образом, мы подходим к исследованию обстоятельств, которые обусловливают соответствие или несоответствие нормам.

Выполнение инстинктивных действий обеспечивается нашим биологическим строением, выполнение автоматических действий – привычкой. Младенец учится говорить за счет подражания. В течение первых нескольких лет жизни ребенок постепенно учится управлять движениями гортани, языка, нёба и губ до тех пор, пока эти действия наконец не начинают выполняться с большой точностью и быстротой. Если ребенка перенести в новую среду, где говорят на другом языке, до стабилизации артикуляционного уклада и даже при сохранении определенных усилий во время речепорождения, требуемые новым языком движения осваиваются с совершенной легкостью. Взрослому человеку перейти с одного языка на другой гораздо сложнее. Потребности повседневной жизни заставляют его пользоваться речью, и органы артикуляции следуют автоматическим, закрепленным в детстве привычкам.

В процессе подражания могут происходить определенные изменения, но полностью отказаться от ранних привычек крайне сложно, а для многих практически невозможно, и, вероятно, ни в одном случае не удается добиться полного совершенства. Непроизвольные движения вновь появляются, когда из-за болезни нарушается контроль над центральной нервной системой.

Кроме того, детские привычки влияют и на движения тела. В детстве мы приобретаем определенные способы управления своим телом. Если эти движения стали автоматическими, то перейти на другой стиль практически невозможно, так как все мышцы настроены на определенные алгоритмы. Изменить походку, освоить новый стиль письма, изменить реакцию мышц лица в ответ на эмоции – задача, которая не может быть решена удовлетворительно.

То, что верно в отношении управления телом, в равной степени относится и к психическим процессам. Когда мы научились мыслить определенным образом, очень трудно от него отказаться и пойти по новому пути. Для человека, которого в детстве не приучали сдерживать свои эмоции, например плакать или смеяться, переход к сдержанности, культивируемой в нашей среде, будет непростым. Уроки раннего детства остаются для большинства людей догмой взрослой жизни, в истинности которой никто не сомневается. В последнее время важность впечатлений раннего детства вновь подчеркивается психоаналитиками. Все, что происходит в первые пять лет жизни, задает темп реакциям человека. Привычки, сформировавшиеся в этот период, становятся автоматическими и оказывают сильное сопротивление любому давлению, требующему изменений.

Было бы излишним утверждать, что только эти привычки ответственны за наши реакции. Безусловно, определенную роль играет и телесная конституция человека. Наиболее ярко это проявляется в случае патологических или необычайно одаренных в том или ином отношении людей; но ведь и вся популяция состоит из индивидов, сильно различающихся по форме и функциям тела, а поскольку одни и те же формы и способности встречаются во многих группах, групповое поведение не может находиться под глубоким влиянием структуры. Различия, похоже, обусловлены культурно приобретенными автоматическими привычками, одним из важнейших источников консерватизма.

Приведем несколько примеров для иллюстрации условий, закрепляющих привычки. Разведение огня с помощью трения распространено почти повсеместно. В большинстве случаев используется огневое сверло, которое вращают вперед-назад руками или механическим способом. Другие используют огненный плуг, третьи – огненную пилу. Принцип всегда один и тот же. Дерево трется о дерево под давлением и с такой скоростью, что образующаяся при трении пыль в конце концов воспламеняется. Движения при этом могут быть разные: в одном случае – сверление, в другом – вспахивание или скобление, в третьем – пиление. Другой пример – производство муки. Одни получают ее, растирая зерна между камнями, другие – расталкивая в ступке. Формы пестиков для толчения зависят от материала, использования одной или двух рук, а также от способа держать пестик. Молотки могут быть с топорищами и без, использоваться одной или двумя руками. Их назначение всегда одинаково, но формы различаются в зависимости от применения. В одних племенах используется ручное тесло с длинной рукояткой, в других – те, которые следует держать близко к режущему лезвию. Для обработки материала по направлению к телу человека используется скобель, для обстругивания в противоположном направлении – ножи других форм. Для человека, привыкшего орудовать скобелем, рукоятка ножа, не приспособленная для этого движения, будет казаться неудобной. Таким образом, двигательные привычки людей отражаются в форме рукояток их инструментов.

Движения, определяемые формой рукояток, иногда очень специфичны, и переход на другую форму рукоятки, соответственно, затруднен. Хорошим примером может служить эскимосская копьеметалка. Эти метательные дощечки нужны для придания копью или дротику большего импульса, чем тот, который обеспечивается за счет руки. Она выступает в качестве продолжения руки. Один конец дощечки удерживается в руке. На поверхности имеется паз, в который упирается хвостовая часть копья. В момент бросания дальний от руки конец копьеметалки выталкивает копье вперед, отчего амплитуда метания становится больше, а скорость движения увеличивается и толчок, соответственно, оказывается сильнее. Точность броска копья зависит от того, насколько хорошо рука знакома с копьеметалкой, так как малейшее изменение ее положения изменит траекторию полета. Формы копьеметалки у разных племен существенно различаются. В регионе Лабрадор и в более северных широтах она широкая и тяжелая, с захватами для большого пальца и всех остальных. На Аляске она тонкая, с рукояткой, расположенной совсем по-другому. Руке, привыкшей к широкой копьеметалке, потребуется немало времени, чтобы освоить более узкую. Подобный инструмент встречается и в Австралии, но его форма принципиально иная. Полагаю, что австралиец, который попытался бы использовать эскимосскую копьеметалку, не смог бы попасть в дичь.

То же самое относится и к нашим современным орудиям. Движения тела подстраиваются под рукоятку инструмента. Рукоятка не менялась до тех пор, пока не появились станки. Рукоятка рубанка выглядит так, как будто она сделана для руки. Ее форма разработана таким образом, чтобы облегчить наши движения. Если бы для строгания использовался другой вид движения, то и форма рукоятки должна была бы быть иной, при этом работа с исторически сформировавшейся ее формой закрепляет приобретаемые нами привычные движения.

Еще один пример – это осанка. Мы сидим на стульях. Нам нравится, когда спина поддерживается, а ноги стоят на полу. Индейцам это совсем неудобно. Они сидят на земле. Одни вытягивают ноги вперед, другие – в стороны. Многие приседают на колени, раздвигая под собой голени и усаживаясь на землю между ними. Для большинства взрослых в нашем обществе такая поза невозможна.

Форма мебели зависит от нашей привычной позы. Кто-то спит на спине, кто-то на боку. Во втором случае голове комфортнее лежать на подушке. Спящим на спине удобнее поддерживать шею узким валиком, когда плечи лежат на поверхности, а голова находится в приподнятом состоянии. Тем, кто привык спать на боку, валик не подойдет. Таким образом, формы стульев, кроватей, столов и многих видов домашней мебели определяются нашими двигательными привычками. Они сложились как выражение этих привычек, но их использование заставляет каждое последующее поколение следовать тем же привычкам. Таким образом, они стабилизируют их и доводят до автоматизма.

Сложность изменения форм, зависящих от устоявшихся двигательных привычек, хорошо иллюстрируется неизменностью клавиатуры фортепиано, которая выдерживает все попытки усовершенствования, или сложностью форм и недостаточностью количества символов нашего алфавита, которые с трудом осознаются большинством тех, кто на этом алфавите пишет и читает. Во всех этих случаях универсальность привычек в социальной группе приводит к соблюдению правил всеми входящими в нее членами.

Наиболее автоматизированной деятельностью человека является его речь, и стоит задаться вопросом, насколько обычная речь обусловливает соответствие наших действий и мыслей. Проблему можно сформулировать и так: насколько язык управляет нашими действиями и мыслями и насколько наше поведение управляет языком? Некоторые аспекты этого вопроса уже затрагивались ранее.

Язык устроен таким образом, что при возникновении новых культурных потребностей он предлагает формы для их выражения. В нашем лексиконе есть большое количество слов, возникших в связи с новыми изобретениями и идеями, которые были бы непонятны нашим предкам двести лет назад. С другой стороны, исчезли слова, в которых больше нет необходимости.

То, что относится к словам, в равной степени относится и к формам. Многие примитивные языки выражают идеи очень конкретно. Место, время, модальность любого высказывания обозначаются точно. Индеец с острова Ванкувер не скажет «этот человек мертв», он скажет «этот человек, который скончался, лежит мертвым на полу этого дома». Он не выражает, согласно форме своего языка, мысль «этот человек мертв» в обобщенной форме. Может показаться, что неспособность формулировать обобщенное высказывание – это дефект его языка. На самом деле ему не нужны обобщенные высказывания. Он говорит со своими согражданами о конкретных событиях повседневной жизни. Он не говорит об абстрактной доброте, он говорит о доброте конкретного человека, и у него нет повода использовать абстрактный термин. А что происходит, когда его культура меняется и требуются обобщенные термины? Здесь на помощь приходит история нашего языка. Мы не возражаем против того, чтобы залить язык в новые формы и создать те, которые нам нужны. Если философ разрабатывает новую идею, он заставляет язык создавать средства, которые будут адекватно выражать его идеи, и если они приживаются, то язык следует за ним. Внимательное изучение примитивных языков показывает, что эти возможности всегда заложены в их структуре. Когда миссионеры обучают туземцев переводить Библию и Молитвенник, они вынуждают их совершать насилие над существующими формами, и это всегда возможно. Можно сказать, что культура определяет язык.

Наиболее поучительны в этом отношении те слова, которые выражают системы классификации, прежде всего в числовой системе и в таксономии отношений.

В основе счисления лежит группировка единиц. Мы считаем десятками, причем делаем это автоматически. Некоторые языки группируют единицы по пятеркам и объединяют четыре пятерки, то есть все пальцы на руках и ногах, в более высокую единицу. На английском языке их система счета выглядела бы следующим образом: one, two, three, four, five («один, два, три, четыре, пять») – количество пальцев на одной руке; one, two, three, four, five (один, два, три, четыре, пять) – количество пальцев на другой руке; one, two, three, four, five (один, два, три, четыре, пять) – количество пальцев на одной ноге; one, two, three, four[12] (один, два, три, четыре) – количество пальцев на другой ноге; и, наконец, то что, у нас обозначается как twenty (двадцать) у них именуется эквивалентом слова man (человек). Если я хочу назвать на этом языке число 973, то мне придется группировать единицы не в 9 раз по 10 раз по 10 (900) плюс 7 раз по 10 (70) плюс 3, а в 2 раза по 20 раз по 20 (800) плюс три на другой руке (= 8), умножить на 20 (160) плюс три на одной ноге (= 13). Другими словами, число 973 в нашей системе счисления представлено как 900 + 70 + 3. На другом языке число 973 будет представлено как произведение 2 и 400 плюс сумма цифр 5 + 3, умноженная на 20, плюс сумма 10 + 3. Каждое число делится на группы единиц, кратные 20, 400, 8000 и т. д. Начать использовать новую систему счисления в автоматическом режиме представляется чрезвычайно сложным процессом.

В основе наших отношений лежит несколько простых критериев – поколение, пол, прямое происхождение или боковая линия. Мой дядя – человек первого восходящего поколения, мужчина, боковая линия. У других народов эти критерии могут быть совершенно иными. Например, разница между прямой и боковой линией может не учитываться, а термины могут различаться в зависимости от пола говорящего. Так, мужчина называет одним термином свою мать и всех женщин первого восходящего поколения, для сыновей и племянников тоже есть всего один термин родства. В такой понятийно-терминологической системе понятие и эмоциональная значимость нашего слова «мать» не могут быть переданы. Приспособление к новым понятиям, делающим невозможной привычную автоматическую эмоциональную реакцию на термины родства, также будет чрезвычайно трудным.

В других случаях язык изменяет формы нашего мышления. Всякий язык по-своему классифицирует чувственный опыт и внутреннюю жизнь, и мысль в определенной степени подчиняется связям между словами. Для нас такие действия, как ломать, рвать, складывать, могут вызывать представления о том, какие вещи мы ломаем, рвем или складываем. В других языках эти слова столь явным образом выражают способ выполнения этих действий: давление, растяжение рукой или жесткость, твердость, форму, податливость предмета, что поток идей формируется именно в соответствии с их языковым выражением.

Еще более важную роль играет интонация. Особенно в случае тех слов, которые являются символами групп идей, на которые мы автоматически реагируем определенным образом и которые имеют фундаментальное значение в формировании нашего поведения. Они выполняют функцию спускового крючка для запуска привычных действий. В нашей современной цивилизации к этому классу относятся слова «патриотизм», «демократия» или «автократия», «свобода». Реальное содержание многих из них не так важно, важна их эмоциональная составляющая. Свободы может и не быть, а слово-символ сохраняется во всей своей силе, хотя реальное состояние может вполне описываться как подчинение. Слово «демократия» побудит людей смириться с автократией до тех пор, пока символ остается неизменным. Смутные понятия, выражаемые этими словами, способны вызвать сильнейшие реакции, стабилизирующие культурное поведение людей, даже если внутренняя форма культуры претерпевает значительные изменения, остающиеся незамеченными из-за сохранения символа.

Слова – не единственные символы, влияющие на поведение людей подобным образом. Существует и множество объективных символов, таких как государственные флаги или крест, канонизированные литературные и музыкальные формы, которые приобрели значение символов, например молитвы различных конфессий, национальные песни и гимны.

Консервативная сила всех этих символов основана на их эмоциональном воздействии.

Единообразие автоматической реакции всего общества представляет собой один из самых мощных факторов, обеспечивающих устойчивость. Когда все реагируют одинаково, отдельному человеку становится трудно дистанцироваться от общепринятых привычек. В сложной культуре, где присутствуют различные установки, вероятность изменений должна быть гораздо выше.

Наглядной иллюстрацией этому служит контраст между культурой первобытных племен и нашей современной цивилизацией. Наше общество не является однородным. Даже самые образованные из нас не могут участвовать во всех видах деятельности нашей цивилизации. В первобытных племенах различия в занятиях, интересах, знаниях сравнительно невелики. Каждый человек в значительной степени знаком со всеми понятиями, эмоциями и действиями сообщества. Степень единообразия поведения схожа с той, что мы сейчас ожидаем от члена определенного социального круга лиц. Человек, не соответствующий привычкам мышления и действий своего круга, теряет авторитет и должен покинуть этот круг. В нашей современной цивилизации такой человек, скорее всего, найдет себе другой круг, привычкам которого он сможет соответствовать. В первобытном обществе такие круги отсутствуют. У нас наличие множества групп с разными стандартами интересов и поведения служит стимулом для критического самоанализа в силу постоянно возникающих конфликтов групповых интересов и других форм тесных контактов. У первобытных людей внутри племенной единицы этого стимула не возникает. По этим причинам индивидуальная независимость достигается с гораздо большими трудностями, а племенные нормы имеют гораздо большую силу.

Индивидуальная автономия тем слабее, чем более заметно в культуре доминирует одна идея, руководящая действиями каждого человека. Это можно проиллюстрировать на примере индейцев северо-западного побережья Америки и индейцев Великих равнин. У первых доминирует стремление к известности в обществе за счет демонстрации богатства и занятия высокого положения, которое зависит от происхождения и соответствия социальным требованиям ранга. Жизнь практически каждого человека регулируется этими соображениями. Стремление к престижу в обществе находит свое выражение в накоплении, растрате и пышной и показной демонстрации богатства, в желании превзойти соперников одинакового статуса, в женитьбе ради обеспечения статуса для своих детей, и масштабы этого явления даже больше, чем среди богатых молодых людей в наших городах, которым досталось крупное наследство и которым грозит потеря места в касте, если они не будут поспевать за темпом общественной жизни своей группы. Единообразие такого образа жизни и интенсивность, с которой его культивируют среди молодежи, не позволяют возникнуть другим формам и поддерживают устойчивость культурного мировоззрения. Аналогичные наблюдения можно сделать и в отношении аборигенов Новой Гвинеи, среди которых демонстрация богатства также является преобладающей.

Совершенно иным представляется быт индейцев Великих равнин. Мыслями и поступками каждого движет желание добиться почестей воинскими подвигами. Социальное положение тесно связано с успехами в войне, и стремление к известности закладывается в сознание каждого ребенка. Сочетание этих двух тенденций определяет психическое состояние общества и препятствует развитию иных идеалов.

В качестве совершенно другого варианта можно привести условия жизни оседлых племен штата Нью-Мексико. По мнению доктора Рут Л. Банзл, главное желание индейцев зуни состоит в том, чтобы соответствовать общему уровню поведения и не выделяться. Заметность влечет за собой столько обязанностей и враждебности, что ее стараются избегать. Доминирующим интересом в жизни является занятие церемониалом, и в сочетании со страхом перед большой ответственностью это придает жизни устойчивый тонус.

Принципиальный контраст между формализмом племени пуэбло и отказом от экзальтации, свойственной другим индейским племенам, четко обозначен д-ром Рут Бенедикт. У пуэбло отсутствует стремление к культивированию обычаев, приводящих к индивидуальному или массовому возбуждению, культ наркотиков для получения экстаза, оргиастические танцы, самоистязание, самовнушение, галлюцинации – черты, присущие почти всем другим индейским племенам.

Не менее показательна и та фундаментальная роль, которую играет распространенное практически во всей Полинезии и, видимо, являющееся древней чертой полинезийской культуры представление о сакральности лиц высокого ранга, выражающееся, в частности, в их табуировании и принадлежащих им предметов.

Во всех этих случаях единообразие социальных привычек и отсутствие примеров иных типов поведения сдерживает появление отклонений и обрекают всякого бунтаря на антисоциальный статус, даже если этот бунт обусловлен высоким уровнем интеллекта и силой характера.

В первобытном обществе общее культурное мировоззрение в большинстве случаев единообразно, и примеры, противоположные привычному поведению, встречаются редко. Когда мировоззрение разделяет большая часть общества, это оказывает стабилизирующее воздействие.

Европейская история служит убедительным подтверждением, что основополагающие взгляды, однажды укоренившись, сохраняются надолго. Изменения происходят медленно и сталкиваются с мощным сопротивлением. В качестве примера можно привести отношение человека к церкви. Готовность подчиняться церковному авторитету, характерная для европейской и американской жизни в прежние времена, и беспрекословное принятие традиционных догм уступают место независимости личности, но этот переход происходит медленно и все еще встречает энергичное неприятие со стороны тех, кто придерживается прежних взглядов. Легкость, с которой сейчас принимается переход из одной конфессии в другую или даже полный разрыв с церковью, была немыслима на протяжении многих веков и даже сейчас воспринимается многими с ненавистью.

Еще одним показательным примером является медленное разрушение феодализма и постепенное исчезновение привилегий королевской власти и дворянства.

Не менее поучительна и история рационализма. Стремление понять все процессы как следствие известных причин привело к развитию современной науки и постепенно распространилось на все более широкие области. Жесткое применение метода требует сведения каждого явления к его причине. Высшая цель, Промысел Божий, случайность исключаются. Вероятно, одной из самых привлекательных сторон дарвиновской теории естественного отбора было то, что при объяснении происхождения форм жизни вопрос «Зачем?» сменился на «Почему?».

Сила рационалистической точки зрения проявляется и в позиции психоанализа, который отказывается признать случайными любые наши обычные, повседневные действия и требует наличия внутренней, причинной связи между всеми психическими процессами.

Было бы ошибкой считать, что универсальное применение рационализма является конечной формой мышления, конечным результатом, к которому призван прийти наш организм. В скором времени признание может получить направление, которое сопротивляется отрицанию цели или превращению цели в причину, а также игнорированию случайности как фактора, определяющего отдельные явления.

Когда в периоды сильных народных волнений массы цивилизованного общества подхватывают одну идею, независимость каждого отдельного человека теряется так же, как и в первобытном обществе. Мы пережили период господства таких идей во время мировой войны, и, вероятно, все европейские народы оказались под их воздействием в равной степени. То, что до начала военных действий казалось существенными различиями, исчезло, и все народы стали руководствоваться одной мыслью.

Эффект убеждения у популярных идей слабее в разноплановой культуре, в которой ребенок подвергается влиянию противоречивых тенденций, так что ни одна из них не имеет возможности автоматически укорениться, стать достаточно прочной, чтобы вызвать интенсивное сопротивление против иных привычек. Если же существует только одна доминирующая установка, для формирования критического отношения требуется сильный, творческий ум. Там, где установок много, но ни одна из них не обладает ярко выраженной эмоциональной привлекательностью, появляется возможность выбора с учетом критического мышления.

Чем больше дифференциация групп внутри социальной единицы и чем теснее контакты между ними, тем меньше вероятность того, что какая-либо из традиционных линий поведения закрепится настолько прочно, что станет полностью автоматической. Растущие в диверсифицированной культуре дети, если только они не становятся членами резко обособленной группы, подвергаются воздействию такого количества противоречивых тенденций, что лишь немногие из них имеют возможность настолько прочно укорениться в характере, чтобы вызывать энергичное сопротивление против привычек, отличающихся от их собственных. Стратифицированное общество, состоящее из слабовыраженных классов с привилегиями и различными точками зрения, в большей степени подвержено изменениям, чем однородное общество. Однако если в стратифицированном обществе происходит резкое обособление отдельных групп, в результате чего они вырабатывают свои собственные кодексы поведения, их консерватизм в отношении своих специфических установок может легко сравниться с таковым в нестратифицированных обществах, причем степень сходства будет тем выше, чем более эксклюзивный характер они носят. Примером может служить кодекс чести, господствовавший до недавнего времени среди офицеров европейских армий, который требовал разрешения на дуэли споров, затрагивающих вопросы чести, – в понимании данного сословия, в то время как судебное разбирательство считалось унижением. Подобные явления встречаются и в первобытном обществе. Так, кодекс чести общества Бешеных Псов у индейцев Великих равнин требовал от членов большей храбрости, чем ожидалось от обычного воина.

Отсутствие стратификации, возможно, объясняет сильный консерватизм эскимосов. Эскимосская культура изолирована от контактов с чужими культурами, а их общество отличается удивительной однородностью: все домохозяйства находятся практически на одном уровне и в полной мере участвуют в племенной культуре. В отличие от постоянства их культуры у индейцев Британской Колумбии наблюдаются сравнительно быстрые изменения. Они сталкиваются с культурами разных типов, и в силу разнообразия привилегий отдельных людей, семей и обществ их обычаи находятся в состоянии постоянного изменения.

Вероятность изменений выше, когда забота о сохранении обычаев вверяется узкому кругу лиц. У многих племен за точность отправления священных обрядов отвечают несколько жрецов или один вождь или жрец. Предполагается, что они сохраняют церемониал в неизменном состоянии во всех его деталях, тем не менее мы имеем множество свидетельств того, как из-за забывчивости, честолюбия, философских измышлений, работы воображения или преждевременной смерти хранителя тайного знания эти формы могут претерпевать резкие изменения.

Влияние человека на культуру зависит не только от его силы, но и от готовности общества принять перемены. В условиях неустойчивости культурной жизни, вызванной контактом европейской и первобытной цивилизаций, люди получают возможность оказывать заметное влияние на жизнь племени. Нелегко найти случаи, когда новое изобретение может быть приписано конкретному человеку, однако у нас имеются свидетельства того, как неожиданно может распространиться некий новый элемент, предложенный или изобретенный туземцем, а иногда и чужаком. В качестве примера такого изобретения можно привести замок, разработанный эскимосами с пролива Смит-Саунд для замены сломанных ружейных замков, которые они не могли починить без необходимых инструментов и материалов. Переход от слоновой кости для наконечника и головки гарпуна к железу, возможно, произошел не без помощи американских и шотландских китобоев, тем не менее новые материалы быстро прижились.

Еще на один пример я обратил внимание зимой 1930/1931 года. В прежние времена все индейцы поселения Форт-Руперт (Британская Колумбия) жили в больших квадратных дощатых домах. Некоторые из них существуют до сих пор. Вдоль стены на настиле располагаются небольшие лежанки, а в центре находится большой очаг. Когда устраивается пир, пространство в середине дома освобождают, и люди рассаживаются вдоль стен у подножия настила. В настоящее время многие индейцы живут уже в бревенчатых домах, где просторная гостиная без мебели с печью в центре служит помещением для общих собраний. Скромные по размерам кухня, спальни и кладовые расположены за парадной комнатой. Очевидно, такая планировка потребовалась для того, чтобы проводить собрания по старинке, судя по тому, что гости сидят вдоль стен на полу. В этом же племени одна женщина около 1920 года ввела новый стиль украшения открытых корзин для переноски грузов из елового корня за счет вставки в каркас широких щепок древесины. Такие корзины теперь делают все женщины, занимающиеся плетением, и благодаря новому декоративному стилю появились и новые формы корзин. В то же время мастерицы стали заимствовать манеру плетения корзин внахлест, применявшуюся лиллуэт, племенем из внутренних районов Британской Колумбии, и этот стиль также получил широкое распространение.

Еще более наглядным примером можно назвать новые формы религиозных догматов и отправления культа, возникшие в современных условиях. Появилось множество местных пророков, которые с большим или меньшим успехом изменяли религиозные убеждения людей. Однако их откровения есть рефлекс гибридной культуры. Сюда можно отнести религию пляски духа, зародившуюся у ютов и ставшую популярной в значительной части Северной Америки, религию шейкеров в штате Вашингтон – она организована по христианскому образцу, а зародилась как любопытное смешение христианства и древних верований, но со все большим акцентом в сторону древнего шаманизма. Те же особенности можно проследить в настоящее время в отношении культа пейоте[13] у индейцев. Видения, вызываемые наркотиком, древние верования и христианское учение привели к появлению множества культов, где старое и новое неразрывно переплетается.

В ряде случаев можно также проследить влияние личности на художественный стиль. Как правило, художник ограничен специфическим стилем и техникой, которые использует его окружение. Однажды я попросил нескольких школьников-индейцев в государственной школе в Алерт-Бей (Британская Колумбия) нарисовать животных, причем выбор животного и техники рисования оставался за ними. Многие из мальчиков двенадцати лет и старше выбрали косатку и нарисовали ее в соответствии с древним стилем индейского искусства, который настолько прочно вошел в их сознание, что отклонения от него встречаются редко, хотя новые формы все же появляются. К наиболее известным случаям разработки новых стилей отдельными людьми можно отнести новую технику матового рисунка на черном блестящем отполированном фоне в сочетании с новыми узорами, изобретенную Марией Мартинес из индейского пуэбло Сан-Ильдефонсо, и новый стиль керамики на основе рисунков, обнаруженных на черепках доисторических глиняных мисок, созданный женщиной по имени Нампейо из хопи.

Политический лидер может привнести новые идеи в старые политические формы, хотя старые формы будут по-прежнему оказывать влияние на его сознание и ограничивать степень принятия нового. Так, знаменитая Лига ирокезов, которая, по всей вероятности, в основных чертах была творением отдельного человека, основана на древней социальной организации племен. Пожалуй, самым выдающимся примером такого рода является реорганизация зулусов, проведенная Чакой, который создал стойкое военное правительство.

Радикальные изменения в культуре могут быть реализованы какой-либо одной группой только в случае, если новая культура, религия или экономический уклад навязываются силой, как это было сделано инками, или как это произошло в начале распространения христианства и магометанства, а затем в некоторых регионах при насильственном уничтожении протестантизма, или как это происходит сейчас в России в рамках экономической перестройки. Как правило, возникающие в обществе новые идеи не абсолютно свободны, а формируются в русле культуры, в которой они возникают. Возможность установить новые парадигмы мышления, которые могут определить вектор культурных изменений, может появиться только в случае потрясений культуры под воздействием чужих идей или в результате насильственного изменения культуры под воздействием неблагоприятных условий.

Вряд ли стоит еще раз останавливаться на быстротечности изменений, происходящих в последнее время под влиянием достижений науки и всеобщего распространения знаний, способствующих рациональной критике традиций и тем самым подрывающих многие верования и обычаи, сохранившиеся с прежних времен. Следует, однако, отметить, что, несмотря на заметное разрушение веры в традиции, сильное сопротивление по-прежнему присутствует. Это хорошо видно на примерах суеверий студентов колледжей, собранных профессором Тоззером, широкого распространения веры в откровенно мошеннические спиритические сеансы медиумов даже среди образованных людей, а также готовности признать «христианскую науку».

В целом можно отметить, что действия более устойчивы, чем мысли.

Из множества примеров можно привести легкость, с которой слова меняют свое значение, сохраняя при этом свою форму, создаваемую движениями артикуляционных органов.

Еще более яркие примеры мы находим в целом ряде фактов культуры. В Северной Америке, несмотря на огромные расстояния, у разных племен можно наблюдать похожие ритуалы, причем общий сценарий и большинство нюансов у многих из них будут одинаковы. Все они совершают практически одни и те же действия. С другой стороны, разные племена придают ритуалам совершенно разные значения. Так называемый танец солнца, одинаковый по замыслу и основным особенностям исполнения, у одного племени служит в качестве молитвы за успех в войне, а у другого – тоже в виде молитвы – считается залогом выздоровления от тяжелых болезней. Кроме того, танец представляет собой средство профилактики заболеваний.

В качестве еще одного прекрасного примера выступает декоративное искусство индейцев Великих равнин. Узоры в живописи и вышивке в основном характеризуются простыми формами – прямые линии, треугольники и прямоугольники. Их композиция также схожа у многих племен, причем настолько, что мы неизбежно должны предположить единое происхождение этих форм. Мы рассматриваем эти узоры как чисто декоративные. Для индейца они имеют примерно такое же значение, какое мы придаем флагу и другим национальным или религиозным символам. Значения и мысли, связанные с узорами, отличаются большим разнообразием. Равнобедренный треугольник с короткими прямыми линиями, спускающимися от его основания, для одного племени означает медвежью лапу с длинными когтями, для другого – палатку с колышками, удерживающими внешний покров жилища, для третьего – гору с родниками, исток которых находится у подножия, для четвертого – дождевую тучу с дождем. В зависимости от культурных интересов народа смысл может отличаться, однако форма, обусловленная хозяйственной деятельностью, остается неизменной.

Аналогичное наблюдение можно сделать и при анализе сказок первобытных людей. Люди из принципиально разных типов культуры рассказывают одинаковые сказки, хотя живут друг от друга на большом расстоянии. Закладываемые в сказку идеи зависят от культурных интересов. То, что в одном племени считается священным мифом, в другом повествуется для развлечения. Если интересы людей сосредоточены на звездах, то сказка может выступать в качестве звездного мифа, если они интересуются животными, она может объяснять условия жизни в животном мире, если в центре их внимания церемониальная жизнь, то сказка будет посвящена церемониям.

В нашей цивилизации также распространены так называемые производные объяснения. Мы говорим о некоторых старых приметах, утративших или изменивших свое значение, как о пережитках прошлого. Многие атрибуты, используемые европейской королевской властью или церковью, можно описать как черты прошлого, изменившие свой смысл.

Подходящим примером является история пищевых табу. Еврейское табу на употребление в пищу животных, кроме жвачных с раздвоенными копытами, аналогично пищевым табу во всем мире. Оно произошло еще до Моисея и не имеет никакого отношения к развитию еврейского монотеизма. Тем не менее иудейские ортодоксы интерпретируют его как важный элемент религии Яхве[14]. В наше рационалистическое время табу на свинину пытаются объяснить, в частности, ее вредом для здоровья в условиях тропических стран.

С табу на инцест произошла аналогичная история. Мы не знаем его происхождения, но нарушение практически повсеместно рассматривается как одно из самых страшных религиозных преступлений. Сегодня часто наивно полагают, что оно основано на опыте пагубного влияния близкородственных браков. Это, конечно, не является его первопричиной, поскольку инцест – понятие не биологическое, а социологическое. Речь идет не о недопущении браков между родственниками по крови, а именно между теми, кто относится к группам, считающимся родственными. Так, браки между детьми двух братьев или между детьми двух сестер часто рассматриваются как кровосмесительные, а в тех же племенах сын женщины обязан жениться на дочери ее брата. С биологической точки зрения обе группы являются одинаково близкородственными.

Аналогичные перемены наблюдаются и в отношении воскресенья. Оно стало считаться днем отдыха, когда люди восстанавливают силы после трудовой недели. Изначально воскресенье считалось религиозным праздником и по аналогии может приравниваться к неудачным дням или дням, когда враждующие племена мирно встречаются для обмена товарами.

Эти обычаи следует рассматривать как автоматические, сложившиеся в результате практиковавшейся длительное время привычки. При их переводе на уровень сознания наши рационализаторские импульсы требуют удовлетворительного объяснения, и тогда разум следует за той схемой мышления, что в обществе преобладает.

В рамках исследований физических характеристик человека антропологи не ограничиваются исследованием взрослого человека, они изучают и развитие ребенка, фиксируют увеличение размеров тела и его органов, изменения физиологических реакций и психического поведения. Результаты исследований оформляются в определенные нормы, характерные для конкретного возраста и социальной или расовой группы.

Физиологически и психологически ребенок функционирует не так, как взрослые. Таким образом, с помощью антропологических исследований можно определить, чего стоит ожидать от детей разного возраста, и эти знания имеют большое значение для обоснования методов обучения. Для Марии Монтессори это послужило отправной точкой для разработки педагогической антропологии. Многие педагоги занимаются исследованием формы и функций тела в детском и подростковом возрасте в надежде выработать стандарты, с помощью которых можно управлять нашими требованиями в отношении физиологического и психического поведения ребенка. Более того, многие педагоги надеются получить возможность присвоить каждому ребенку свое место и предсказать ход его развития.

Антропологические исследования конкретной возрастной группы, скажем восьмилетних детей, для выбранной социальной и расовой группы демонстрируют определенное распределение роста, веса, размера головы, развития скелета, состояния зубов, размеров внутренних органов и т. д. Дети, представленные в группе, отнюдь не одинаковы, но наблюдения подтверждают, что у большинства из них физические параметры находятся вблизи определенного значения и лишь немногие демонстрируют значения показателей, удаленные от среднего, причем их тем меньше, чем дальше они от него удалены. Если рост восьмилетних мальчиков колеблется возле отметки около 124 сантиметров, то число тех, кто на один, два, три сантиметра выше или ниже этого значения, будет тем меньше, чем дальше они от среднего показателя – в любом из направлений. Ранее при рассмотрении рас мы убедились, что считать среднее значение нормой ошибочно. Тип определяется на основании распределения различных показателей по всем лицам, входящим в данную возрастную группу.

Расхождения в росте и других характеристиках детей в период развития обусловлены двумя факторами. С одной стороны, скорость развития определяется наследственностью, с другой – сильное влияние на нее оказывают внешние условия, ускоряющие или замедляющие рост, например, более или менее полноценное питание, частота заболеваний, количество свежего воздуха и солнечного света, получаемого ребенком.

Если сравнить мальчиков разного возраста, например, детей семи и девяти лет с восьмилетними, о которых мы только что говорили, то окажется, что диапазон форм в эти три смежных года настолько широк, что можно обнаружить разнообразие размеров, относящихся к любой из трех возрастных групп. Это относится не только к росту, но и ко всем другим показателям, независимо от того, имеем ли мы дело с анатомическими или функциональными величинами. Это лишь подкрепляет общее наблюдение, что физическое развитие ребенка и его поведение не позволяют правильно оценить его возраст.

Дети развиваются по-разному по целому ряду причин. Форма, размеры тела и характер его функционирования зависят от наследственности. Дети из семьи с высокими родителями, как правило, высокие; дети из семьи коренастого телосложения склонны к развитию телесной формы того же типа. Физическая основа сходства функций также определяется наследственностью.

Еще одна причина различий кроется в разных условиях окружающей среды. В числе важных факторов можно назвать пищу, солнечный свет, свежий воздух, болезни или отсутствие болезней.

Таким образом, расхождения в темпах развития могут быть обусловлены как наследственной конституцией, так и условиями окружающей среды. Второй фактор имеет особую ценность при применении антропологических стандартов к проблемам образования. Если бы мы умели выявлять отставание или ускорение развития ребенка и знали нормы для каждого возраста, можно было бы соответствующим образом корректировать требования, предъявляемые к ребенку.

О темпах развития человека можно судить прежде всего по появлению определенных физиологических изменений. Предположительно, в группе одного и того же происхождения существует определенная последовательность физиологических изменений, отклонения от которой могут быть интерпретированы как замедление или ускорение развития. Мы отмечаем возраст, в котором происходят те или иные изменения в организме и функциях органов. Продолжительность периода беременности, появление первых зубов, возникновение очагов окостенения в скелете, срастание отдельных костей, например средней части и конца длинных костей, пальцев рук и ног, половая зрелость, появление зубов мудрости – все это свидетельствует о том, что в физиологическом отношении те или иные части тела достигли определенного, конкретного состояния развития.

Время наступления этих явлений в определенной степени изучено, хотя и не совсем точно. Наблюдения показывают, что в любом возрасте время достижения этих стадий у разных людей варьируется в значительной степени, причем чем позже в жизни наступает та или иная стадия, тем сильнее разброс. Более того, даже в детском возрасте степень вариативности удивляет. Если срок беременности варьируется в пределах лишь нескольких дней, то разница во времени появления первых зубов у детей может составлять несколько недель. В случае выпадения молочных зубов речь уже идет о месяцах, а в том, что касается срока достижения зрелости, диапазон может исчисляться годами. Эта разница в возрасте, при котором наступают определенные физиологические состояния, в последующие периоды жизни только продолжает увеличиваться. Такие признаки наступления старости, как поседение волос, климакс, уплотнение хрусталика глаза, затвердение артерий, могут проявляться у разных людей с разницей во много лет. Поэтому мы предпочитаем говорить о физиологическом возрасте человека в отличие от его хронологического возраста. Если обычный возраст появления коренных боковых резцов у мальчиков составляет семь с половиной лет, то шестилетний мальчик, у которого прорезаются внутренние передние зубы с физиологической точки зрения имеет возраст семь с половиной лет, или же его физиологическая акселерация в развитии зубов составляет полтора года.

Если бы весь организм и его физиологические и психические функции развивались как единое целое, то мы имели бы прекрасную возможность соотнести каждого человека с его стадией развития. К сожалению, это не так, и попытка использовать один признак для определения физиологического возраста, как правило, оказывается неудачной. Находясь под влиянием общего состояния развития организма, скелет, зубы, внутренние органы в то же время проявляют значительную степень самостоятельности, которая может быть обусловлена как наследственными, так и внешними причинами.

Взаимосвязь между состоянием развития частей тела детально не изучена. Известно, что рост и вес в целом связаны с физиологическим возрастом. Дети подросткового возраста выше и тяжелее, во всех отношениях крупнее, чем дети того же возраста, у которых еще нет признаков приближения к подростковому возрасту. Развитие скелета находится в корреляции с ростом: так, если взять детей одного и того же возраста, мы обнаружим, что длинные кости более высоких детей приближаются к зрелым стадиям в большей степени, чем у менее высоких. В однородной по социальным и расовым признакам группе дети, у которых коренные зубы прорезаются рано, также в среднем выше, чем те, у кого коренные зубы прорезаются поздно.

Такая же взаимосвязь проявляется и в развитии детей, принадлежащих к разным социальным классам. Скорость развития организма тесно связана с экономическим статусом семьи. У обеспеченных родителей дети получают достаточное количество пищи, физических упражнений, свежего воздуха и солнечного света и поэтому развиваются быстрее, чем дети бедняков. Наблюдения в России, Италии, Америке и других странах показывают, что время достижения определенной физиологической стадии у богатых наступает раньше, чем у бедных. Поэтому все телесные показатели детей богатых выше, чем у бедных того же возраста, и различия между этими двумя группами наиболее значительны, когда развитие происходит наиболее быстро, а изменения физиологического состояния наиболее ярко выражены. Это происходит в подростковом возрасте. В дальнейшем, когда развитие организма у богатых останавливается, а бедные продолжают расти, разница между группами уменьшается, хотя и не исчезает полностью.

Все это свидетельствует о том, что между ростом различных частей тела существует взаимосвязь. Однако эти факторы подвержены многим нарушениям. Особенно это заметно в отношении зубов. У детей бедняков, общее развитие которых заторможено, молочные зубы выпадают раньше, чем у детей зажиточных людей, что, вероятно, объясняется более бережным отношением к молочным зубам у привилегированного класса. Их молочные зубы бережно сохраняются, в то время как у бедняков они часто разрушаются и выпадают. Поэтому стимул для раннего развития коренных зубов, связанный с потерей соответствующих молочных зубов, у обеспеченных людей отсутствует.

Еще более важными, чем чисто анатомические, являются связи между функциями организма и состоянием его развития. У нас есть веские доказательства того, что они также взаимообусловлены. При распределении детей одного и того же возраста по уровню школьного образования можно обнаружить, что дети с более высокими оценками во всех отношениях гораздо крупнее, чем дети с низкой успеваемостью. Мы также видим, что и по физиологическому статусу они более развиты, чем отстающие в учебе. Хотя это доказательство не вполне удовлетворительно, так как успеваемость в школе будет зависеть и от видимого телесного развития детей, оно указывает на достаточно интересную связь между общей деятельностью организма и зрелостью.

Сравнение обоих полов с этих позиций показывает, что все изученные физиологические стадии у девочек наступают раньше, чем у мальчиков. На первых порах отставание по времени незначительно. Ранние стадии развития скелета, наблюдаемые в первые годы жизни, свидетельствуют о разнице в несколько месяцев в пользу девочек. К подростковому возрасту физиологическое развитие девочек опережает развитие мальчиков более чем на два года.

Это отставание имеет большое значение. В первые годы детства внешнее развитие девочек и мальчиков, измеряемое изменениями в росте и весе, происходит практически одинаково. Из этого наблюдения можно сделать вывод, что в раннем детстве различия между полами в размерах и форме скелета, мышц и т. д. несущественны, несмотря на их важность в последующей жизни. Однако если сравнивать мальчиков и девочек, находящихся на одной и той же стадии физиологического развития, то соотношение их параметров оказывается совершенно иным. Если девочка семи лет находится на той же стадии физиологического развития, что и мальчик восьми лет, то надлежит сравнивать большую часть параметров тела на этих стадиях, а не в рамках одного хронологического возраста. Восьмилетний мальчик значительно выше и тяжелее семилетней девочки. Иными словами, на одной и той же стадии физиологического развития наблюдается соотношение размеров, характерное для полов во взрослой жизни.

Правильность такой трактовки подтверждается измерениями тех частей тела, которые растут медленно. Так, в среднем голова у девочек всегда меньше, чем у мальчиков того же возраста. В этом случае реальное соотношение размеров у двух полов не затушевывается, поскольку прирост в размерах, соответствующий величине физиологической акселерации девочки, оказывается несущественным по сравнению с фактической разницей между полами, тогда как в случае веса и роста соответствующий прирост настолько велик, что он затмевает типичную разницу между полами. Разница в длине головы – ото лба до затылка – составляет около восьми миллиметров в пользу мужчин. Общий прирост за счет роста у девочек, которые в своем физиологическом развитии могут опережать мальчиков на два года, составляет не более трех миллиметров. Разница в пять миллиметров сохраняется и в этот период. Аналогичное соотношение наблюдается и в медленном увеличении толщины длинных костей; в детстве мы видим те же различия между полами, что и во взрослой жизни.

Эти наблюдения важны тем, что подчеркивают наличие в детском возрасте половых различий во многих частях тела. Здесь мы переходим к вопросу о том, насколько анатомические расхождения сопровождаются физиологическими и психологическими.

Заключения в области физических параметров одинаково справедливы и для наблюдений за психикой: с возрастом способности детей быстро развиваются. Исследователи изучали развитие внимания, устойчивости к утомлению, постепенное расширение объема знаний, изменение формы мышления.

Практическая ценность всех этих изысканий заключается в том, что они дают нам возможность сформулировать стандарт требований, которые можно предъявлять к мальчикам и девочкам разного возраста, принадлежащим к определенному обществу. Особенно в системе образования крупного города полученные знания полезны при планировании общего учебного плана. В крупной образовательной системе наблюдения за физиологическим возрастом также будут полезны для более адекватного распределения детей по классам, в которые они попадают. Вероятно, что дети, находящиеся на одной стадии физиологического развития, будут работать вместе более эффективно, чем дети одного хронологического возраста. При совместном обучении следует учитывать наличие вторичных половых признаков и различия между полами в функциональной зрелости. В подростковом периоде физиологическое развитие мальчиков и девочек одного возраста настолько различно, что совместное обучение представляется сомнительным. Вероятно, более целесообразно помещать в один класс надлежит детей одинаковой стадии развития, а не биологического возраста.

Детальный план обучения должен учитывать различия между мальчиками и девочками. Мы мало знаем о различиях в темпах развития, обусловленных наследственностью, но не исключено, что они существуют. Сравнение некоторых обеспеченных еврейских детей в Нью-Йорке и северо-западных европейских детей в Ньюарке показывает несколько более быстрый рост еврейских мальчиков в детстве. С приближением к подростковому возрасту рост еврейских мальчиков замедляется, в то время как северо-западные европейцы продолжают активно расти. В результате рост взрослых людей становится совершенно разным. Среди детей из сходных социальных групп зрелость наступает в одно и то же время у еврейских и нееврейских детей. Нет никаких признаков того, что образ жизни принципиально различен. Аналогичное соотношение обнаруживается и при сравнении бедных евреев и и американских мальчиков из государственных школ. Здесь также мальчики сходятся в росте до пятнадцатилетнего возраста. Затем наступает период быстрого роста у мальчиков из государственных школ и замедленного роста у евреев. Другие различия наблюдаются в росте полнокровных индейцев и полукровок. В детстве первые кажутся выше полукровок, а взрослые полукровки выше индейцев. Также было показано, что увеличение размеров головы у разных расовых групп происходит по-разному. Имеющиеся на сегодняшний день данные еще очень несовершенны. Нет никакой уверенности в том, что эти различия не могут быть обусловлены не только наследственными, но и экологическими факторами. Достоверно известно лишь то, что если взрослые формы двух рас отличаются друг от друга, то и ход роста также различен. Вероятно, характерные периоды, в которые происходят физиологические изменения, также могут различаться у разных рас. Влияние внешних условий на эти явления настолько велико, что ничего определенного сказать нельзя. Ценность знания этих феноменов для решения образовательных задач не вызывает сомнений.

Педагогов не удовлетворяет изложенный выше общий результат. Они хотят точно определить положение каждого человека, чтобы поставить его на соответствующее место. С помощью антропологического метода этого не добиться. Действительно, можно выделить группу детей, находящихся примерно на одной стадии физиологического развития, однако при этом индивиды не будут однородными. Это можно проиллюстрировать на нескольких примерах.

Недоедающие дети в целом ниже ростом и легче по весу, чем те, кого хорошо кормят. Поэтому вполне вероятно, что среди низких и легких детей определенного возраста будет больше недоедающих, чем среди высоких и тяжелых. Недоедание также приведет к тому, что дети определенного возраста будут иметь недостаточный вес по сравнению с ростом. Таким образом, можно ожидать, что низкие и легкие по весу дети чаще недоедают, чем дети с противоположными характеристиками.

В соответствии с этим методом, к которому можно добавить еще несколько характеристик, недоедающих детей отделяют от остальных и начинают лучше кормить, чтобы довести их до нормы.

Нетрудно доказать, что эти критерии недостаточны и что здесь могут закрасться ошибки. Дети отличаются по телосложению в силу наследственности. Одни – высокие, с тяжелыми костями, другие – низкие, с легким скелетом. Такие дети могут быть совершенно здоровыми и хорошо питаться и все равно окажутся в категории «недоедающие». Другие, возможно, отставали в раннем возрасте из-за болезней и могут быть как чересчур низкими, так и слишком легкими. Если внимательно изучить каждого человека с точки зрения внешнего вида кожи и мышц, а также всех признаков недоедания, то можно обнаружить несоответствие между действительно недоедающей группой и группой, выделенной по статистическим методам. В этой группе чересчур много высоких и грузных людей, поэтому такими методами нельзя сформировать достаточно точную выборку такой категории, как «недоедающие». Даже если учитывать питание каждого человека и включить данный критерий, результаты вряд ли станут лучше, так как есть люди, которых хорошо кормят, но при этом у них наблюдаются нарушения пищеварительной системы, то есть еда не усваивается.

Подобный отбор приведет к тому, что в обособленной группе окажется большее число недоедающих. Но было бы неправильно утверждать, что таким образом найдены все недоедающие, равно как и то, что все обособленные в этой группе действительно недоедают. Здесь не обойтись без исследования особенностей всякого отдельного человека.

Такие же нюансы касаются и всех других характеристик. Если ребенок невысокого роста, то это может быть связано с наследственностью, отставанием в развитии или с ранними неблагоприятными условиями, которые, однако, уже могут быть полностью преодолены.

Даже если отставание в развитии может быть доказано явными физиологическими данными, из этого не следует, что ребенок должен принадлежать в умственном отношении к указанному возрастному классу, так как условия, контролирующие физиологическую и психологическую деятельность, отнюдь не определяются исключительно физиологическим возрастом. Не меньшее значение имеют наследственность и экологические факторы, совершенно не зависящие от временной составляющей. Дети, находящиеся на совершенно одинаковой стадии физиологического развития, определяемой по немногочисленным доступным тестам, существенно различаются между собой. Их реакции могут быть быстрыми или замедленными, их чувства могут быть острыми или притупленными, их опыт может быть настолько разнообразным в зависимости от домашнего окружения и общего образа жизни, что можно ожидать значительных отличий в адаптации к требованиям образования.

Какие бы измерения, опыты и тесты ни требовались, они всегда лишь косвенно отражают внутренние черты личности. Без детального изучения личности невозможно обеспечить адекватный педагогический подход.

Действенные групповые методы не могут быть применены к отдельному человеку.

Как мы увидим ниже, это согласуется с нашим суждением о значимости расовых признаков. Мы склонны считать характерными для группы те признаки или параметры, которыми обладает большая доля индивидов. Мы воспринимает это как тип, которому соответствуют все. При этом мы забываем, что для каждой группы характерен широкий диапазон вариаций и что значительное число людей сильно отклоняется от типа, и тем не менее они принадлежат к одной группе. По этой причине групповой стандарт не может быть применен к каждому индивиду. Если, исходя из практических соображений, как, например, в образовании, необходимо сформировать однородную группу, то составляющие ее члены должны быть отобраны среди различных групп по тем характеристикам, которые представляются важными.

В некоторых случаях в целях эффективности использование антропологических категорий может представляться целесообразным. При наборе большого числа людей, как, например, для призыва в армию в прошлую войну, полезно знать, что люди с определенным телосложением в целом не способны выдержать тяготы армейской жизни. К этому типу относятся очень высокие, стройные люди с небольшой глубиной груди. Чем более плоская грудная клетка, тем меньше они смогут удовлетворять требованиям, предъявляемым к силе и выносливости организма. В этом случае экономически целесообразно отказаться от всего класса, а не использовать тех немногих, кто может быть полезен.

Аналогичные соображения имеют место и при отборе сотрудников для тех работодателей, которые оценивают сотрудников не как личность, а исключительно по их денежной стоимости, так как текучесть рабочей силы будет менее быстрой, если в классе, из которого производится отбор, будет много приспособленных к данной работе людей.

Педагогов интересует еще одна проблема. Есть желание прогнозировать развитие индивида. Если ребенок испытывает трудности в обучении, останется ли он посредственностью или можно дать более благоприятный прогноз; если ребенок отстает в развитии, останется ли он недоразвитым?

Ответ можно дать, по крайней мере, по поводу физической стороны этого вопроса. Мы проследили за значительным количеством детей с самого раннего возраста. Низкорослые дети, как правило, развиваются менее активно, чем высокие дети того же возраста. В подростковом возрасте высокие дети развиваются менее интенсивно, чем низкорослые дети того же возраста. Последнее условие четко указывает на то, что низкорослые дети в целом физиологически моложе высокорослых и, следовательно, продолжают расти, в то время как высокорослые дети уже почти достигли зрелости. Можно также продемонстрировать, что дети определенного роста в определенном возрасте, развивающиеся более ускоренными темпами, по своей наследственности относятся к более низкорослому типу, чем дети той же группы, отстающие в развитии. Для группы в целом можно предсказать среднюю скорость развития, если имеются данные по росту на конкретный момент времени и величина ускорения или замедления развития. Однако для отдельного человека эти результаты не являются значимыми в силу слишком широкого разнообразия причин, оказывающих воздействие на весь ход развития, и невозможности предсказать влияющие на него случайности. Правда, процесс развития без вмешательств зависит от наследственности индивида, но различные условия среды эту картину могут нарушать.

Выводы касательно развития организма в гораздо большей степени верны по отношению к его функциям, в частности к психике. Предсказание будущего развития нормального индивида не может быть сделано с какой-либо степенью уверенности.

Антропология проливает свет на совершенно иную проблему образования. Мы уже обсуждали причины, обусловливающие устойчивость культуры, и пришли к выводу, что наиболее устойчивыми являются автоматические действия, основанные на сформированных в раннем детстве привычках. Чем прочнее заложены в ребенке привычки, тем меньше они поддаются осмыслению, тем сильнее их эмоциональная привлекательность. Если мы хотим приучить детей к неосознанным массовым действиям, следует воспитывать у них устойчивые привычки в плане действий и мышления. Если же мы хотим воспитать в них интеллектуальную и эмоциональную свободу, необходимо позаботиться о том, чтобы не контролируемые разумом действия не стали настолько привычными, чтобы попытка отказаться от них привела к серьезной внутренней борьбе.

Привычные формы мышления примитивных племен представляют собой наглядное свидетельство того, как человек, со всех сторон скованный автоматическими реакциями, может считать себя свободным. Эскимосы представляют собой прекрасный пример таких условий. В своей социальной жизни они крайне индивидуалистичны. Уровень сплоченности социальных групп настолько низкий, что вряд ли мы вправе употреблять такой термин, как племя. Несколько семей собираются вместе и живут в одном селении, но ничто не мешает кому-то из них жить и селиться в другом месте с другими знакомыми семьями. По сути, в течение жизни семьи, составляющие эскимосскую деревню, могут не раз менять место проживания, и, хотя через много лет они, как правило, возвращаются к родственникам, семья может принадлежать к самым разным общинам. У эскимосов нет ни власти, закрепленной за отдельным человеком, ни института вождей, ни способа исполнения приказов, если бы их даже кто-то отдавал. То есть в сфере человеческих отношений мы имеем пример почти абсолютной анархии. Поэтому можно утверждать, что всякий человек в пределах своих умственных способностей и физических возможностей совершенно свободен в определении своего образа жизни и своего образа мышления.

Тем не менее легко заметить, что существует огромное количество ограничений, определяющих их поведение. Эскимосский мальчик учится обращаться с ножом, луком и стрелами, охотиться, строить дом; девочка – шить и чинить одежду, готовить; и на протяжении всей жизни они применяют приобретенные в детстве навыки. Новые изобретения появляются редко, и вся хозяйственная деятельность народа протекает в традиционном русле.

Выводы о хозяйственной деятельности в не меньшей степени относятся и к их интеллектуальной сфере. Из поколения в поколение передаются определенные религиозные представления, понятия о добре и зле, развлечения и привычка наслаждаться некоторыми видами искусства. Отклонение от этих форм маловероятно. В то же время, поскольку все чуждые формы поведения им неизвестны, им и в голову не приходит, что возможен иной образ мыслей и действий, и они считают себя совершенно свободными в отношении всех своих поступков.

Исходя из нашего более широкого и разнообразного опыта, мы знаем, что хозяйственные проблемы эскимосов могли бы быть решены совершенно иначе, что их религиозные традиции и социальные обычаи могли бы быть совсем иными, чем сейчас. С внешней, объективной точки зрения мы ясно видим те ограничения, которые сковывают человека, считающего себя свободным.

Нетрудно заметить, что такие же условия царят и в нашей среде. Семьи и школы, усердно культивирующие догматы религиозной веры и обрядов, окружающие их эмоциональным ореолом, в целом воспитывают поколение, которое пойдет тем же путем. Католицизм Италии, протестантизм Скандинавии и Германии, магометанство Турции, ортодоксальный иудаизм поддаются разумению только при отсутствии свободы мысли, обусловленной силой автоматической реакции на полученные в раннем детстве впечатления, исключающие всякую новую точку зрения. У большинства выросших в таких условиях людей новая, оригинальная точка зрения никогда не обретет достаточной силы, чтобы открыть им глаза на то, что их установки не выбраны независимым образом, а навязаны им; а если они и сталкиваются со странными идеями, то эмоциональной привлекательности мыслей, являющихся частью их природы, достаточно, чтобы любую рациональность привычной установки признать для себя приемлемой. Исключение составляют люди с сильным интеллектом и характером. Культивирование формальных религиозных установок в семье и школе по меньшей мере затрудняет формирование религиозной свободы.

То, что характерно для религии, в равной степени относится и к подчинению любому другому типу социального поведения. Популярность политических партий лишь отчасти может быть объяснена экономическими соображениями. Нередко партийная принадлежность воспитывается в молодежи так же, как и религиозность. Это, безусловно, верно для многих регионов Америки. Это справедливо и для значительной части бывших привилегированных классов Европы, и для части европейского крестьянства. В других случаях возникают своеобразные сочетания старых идей и новых тенденций, обусловленных изменившимися социальными или экономическими условиями, например, партии с консервативными взглядами на национальный вопрос или религию, но при этом с радикальной позицией по социальным темам. Без опоры на серьезные националистические или религиозные традиции объяснить их существование будет сложно.

По мере ослабления напора, с которым молодым внушаются определенные идеи, и знакомства со множеством разнообразных форм развивается свобода выбора. Ослабление важности догм и распространение научной информации привели к потере сплоченности действующих церквей.

Выбор методов воспитания зависит от наших идеалов. Империалистическому государству, стремящемуся к власти и коллективным действиям, нужно единство как сознания, так и поступков граждан, замотивированных одними и теми же символами. Демократия требует свободы личности от оков социальных символов. Наши государственные школы вряд ли осознают противоречие этих идей. В них прививается автоматическая реакция на символы с помощью патриотического церемониала, во многих случаях с помощью опосредованной апелляции к религии и слишком часто через реакцию на пример учителя, которому подражают. В то же время предполагается, что они должны развивать ум и характер отдельного ребенка. Неудивительно, что они терпят неудачу либо в одной, либо в другой задаче, как правило, в воспитании свободомыслия, или же порождают в сознании молодых людей конфликты между автоматическими установками, которые тщательно взращиваются, и учениями, которые должны способствовать свободе личности.

Можно задаться вопросом: а не являются ли кризисы, столь характерные для подросткового возраста в нашей цивилизации, которые педагоги считают обусловленными природой, отчасти следствием этих конфликтов, отчасти – искусственных сексуальных ограничений, накладываемых нашим обществом. Мы слишком склонны приписывать физиологическим факторам те трудности, которые возникают в результате вмешательства культуры в физиологические потребности организма. Кризисы и психологические трудности, характерные для жизни людей в нашем обществе, надлежит изучать в обществах, где наши ограничения отсутствуют, но могут присутствовать другие сдерживающие факторы, прежде чем торопиться утверждать, что они присущи человеческой природе.

Серьезную душевную борьбу, вызванную конфликтом между инстинктивной реакцией и традиционной социальной этикой, иллюстрирует случай самоубийства среди эскимосов. Осенью семья потеряла ребенка, и, по обычаю, старая меховая одежда должна была быть выброшена. Шкур в тот год было мало, и вторая смерть в семье стала бы для всех ее членов настоящим бедствием. Это побудило старую, немощную бабушку, которую я хорошо знал, уйти ночью из дома. Под выступом скалы, подальше от детей и внуков, чтобы они не заразились от соприкосновения с ее трупом, она собиралась умереть от холода. Однако ее хватились, нашли и вернули. Она ушла во второй раз, и тогда уже родственники смогли найти только ее мертвое тело.

А вот другой пример – сибирское племя чукчи. Они считают, что каждый человек будет жить в будущей жизни в том же состоянии, в котором он оказался в момент смерти. Вследствие этого дряхлеющий старик желает умереть, чтобы не жить калекой в бесконечном будущем, и сын обязан его убить. Сын верит в справедливость просьбы отца. В то же время он испытывает к отцу сыновнюю любовь – возможно, это в большей степени любовь к уважаемому члену их небольшой общины, – и здесь возникает конфликт между почтением и традиционными обычаями племени. Как правило, побеждают обычаи, но не без серьезной борьбы.

Поучительным примером могут служить исследования подростков группы островов Самоа, проведенные доктором Маргарет Мид. Мы наблюдаем отсутствие в их жизни наших типичных трудностей и при этом наличие других сложностей. На фоне свободной сексуальной жизни, отсутствия большого количества противоречивых идеалов, спокойного и расслабленного отношения к жизни такое кризисное явление, как подростковый возраст, отсутствует, однако трудности возникают уже в более поздний период, когда бывшие подростки сталкиваются со сложностями супружеской жизни. Аналогичный пример можно привести из жизни одного из наших юго-западных индейских племен зуни, среди которых, по мнению доктора Рут Л. Банзл, культивируется подавление амбиций, стремление быть похожим на ближнего и не выделяться. Это приводит к своеобразному обезличенному отношению и такой степени формализма, что индивидуальные кризисы практически полностью подавляются.

В устойчивом обществе мы не часто встречаем тот конфликт поколений, на который веками сетуют старики, восхваляющие идеалы и обычаи своей молодости. По-видимому, сейчас этот конфликт острее, чем в прежние времена. Если это действительно так, то это, вероятно, обусловлено более высокой скоростью культурных изменений в наше время. Особенно ярко данный конфликт проявляется в тех случаях, когда родители воспитываются в культуре, существенно отличающейся от той, в которой растут их дети. В Америке это часто случается с иммигрантами, выросшими в консервативных сельских районах Европы, в то время как их дети растут в американских городах и получают образование в американских школах. В устойчивой, однородной культуре юношеская половая раcпущенность может иногда приводить к конфликтам иного характера между старшими и младшими.

Мы недостаточно владеем этими вопросами, но наши антропологические знания позволяют высказать самые серьезные сомнения в физиологической детерминированности или необходимости возникновения многих кризисов и трудностей, характерных для жизни человека в нашей цивилизации. Тщательное изучение аналогичных ситуаций в зарубежных культурах внесет серьезный вклад в прояснение этой принципиально важной для теории образования проблемы.

Являются ли сомнения, одолевающие человека в этот период, полезными или вредными? Разумеется, желательно избегать крайних проявлений внутренней борьбы, и облегчить переход к более спокойной стадии можно за счет уменьшения степени привязанности к ситуации, против которой человек вынужден бунтовать.

Отсутствие свободы в нашем поведении характерно не только для необразованных людей, оно преобладает в мыслях и поступках всех слоев общества.

Пытаясь сформировать свое мнение, мы склонны принимать на веру суждения тех, кто по своему образованию и роду деятельности вынужден заниматься данными вопросами. Мы полагаем, что их мнение должно быть рациональным и основанным на разумном понимании проблем. В основе этого убеждения лежит подразумеваемое предположение о том, что они обладают специальными знаниями и могут свободно формировать совершенно рациональные мнения. Однако очевидно, что не существует ни одной социальной группы, в которой господствовала бы такая свобода.

Интересные выводы в отношении подобных ситуаций можно сделать на основании анализа поведения в довольно сложных примитивных обществах, где присутствуют различия между социальными классами. В качестве примера можно привести индейцев Британской Колумбии, среди которых резко различаются люди знатного происхождения и простолюдины. В данном случае в традиционном поведении этих двух классов наблюдаются значительные расхождения. Социальная традиция, регулирующая жизнь знатных особ, во многом аналогична социальной традиции нашего общества. Большое внимание уделяется строгому соблюдению условностей и внешней эффектности, никто не может сохранить свое положение в высшем обществе без достаточного уровня показной роскоши и без строгого соблюдения принятых норм поведения. Эти требования настолько фундаментальны, что чрезмерная чванливость и презрение к простым людям становятся обязательными социальными критериями достойного вождя. Контраст между нормами приличий знати и простого народа разителен. От простых людей ожидают смирения, милосердия и всех тех качеств, которые мы считаем приятными и гуманными.

Аналогичные наблюдения можно сделать во всех случаях, когда в силу сложной традиции тот или иной социальный класс выделяется из общей массы людей. Вожди полинезийских островов, короли Африки, знахари многих стран представляют собой примеры, когда поведение и мышление социальной группы сильно изменяется в результате ее обособления от основной массы людей. Они образуют закрытые общества. В целом в обществах такого типа люди считают своим идеалом те действия, которые можно характеризовать как гуманные; отнюдь не все их действия соответствуют гуманному поведению, но на основании их критериев оценки людей можно сделать вывод, что признаваемые нами фундаментальные альтруистические принципы признаются и ими. С привилегированными классами дело обстоит иначе. Вместо общечеловеческих интересов преобладают классовые; и, хотя нельзя утверждать, что поведение отдельных представителей этого класса эгоистично, оно всегда формируется таким образом, что интересы класса, к которому принадлежит человек, превалируют над интересами общества в целом. Если необходимо обеспечить себе звание и укрепить положение семьи, уничтожив несколько врагов, то человек без колебаний идет на убийство. Если стандарты класса требуют, чтобы его члены не занимались рутинной работой, а посвятили себя искусству или обучению, то все члены класса будут соперничать друг с другом в достижении этих успехов. Именно поэтому каждый обособленный класс находится под гораздо более сильным влиянием особых традиционных представлений, чем остальной народ; не то чтобы народ был свободен рационально мыслить и его поведение не определялось традицией, но традиция не столь специфична и ее границы не столь строго очерчены, как в случае обособленных классов.

Это наблюдение имеет большое значение для понимания условий жизни нашего общества. Его влияние на проблему психологического значения национализма сразу же станет очевидным, поскольку нация тоже представляет собой обособленный класс, закрытое общество, хотя и обособленное по другим принципам, а характерной чертой национализма является то, что его социальные стандарты считаются более фундаментальными, чем общечеловеческие, или, скорее, члены каждой нации предпочитают считать, что их идеалы являются или должны быть истинными идеалами человечества. Недавно ушедший из жизни президент США Вудро Вильсон однажды выразил это заблуждение следующими словами: если мы, американцы, ориентируемся на некие идеалы, то мы должны сделать так, чтобы и другие ориентировались на них, имея в виду, в частности, Мексику. В то же время это наглядно показывает, что нельзя ставить классовый и индивидуальный эгоизм в один ряд, иначе это станет фундаментальной ошибкой: можно найти прекрасные примеры бескорыстной преданности интересам нации, героизма, который тысячелетиями справедливо превозносился как высшая добродетель, и при этом трудно понять, что тем не менее вся история человечества представляет собой движение в сторону общечеловеческого идеала, а не национального. И в самом деле, мы же не перестаем восхищаться самопожертвованием великого человека, даже если соотносим его действия с идеалами, которые не были его идеалами и которые, возможно, в силу времени и места, в которых он жил, вообще не могли быть его идеалами?

Это наблюдение имеет и еще одно важное следствие. Индустриальное и экономическое развитие в современном мире привело к такой дифференциации населения, какой не было ни в одном первобытном обществе. Занятия различных слоев современного европейского или американского общества отличаются друг от друга настолько, что во многих случаях людям, говорящим на одном языке о своей повседневной работе, практически невозможно понять друг друга. Идеи, которыми оперируют ученый, художник, торговец, делец, рабочий, настолько различны, что их объединяет лишь несколько фундаментальных элементов. Математика, химика, биолога, врача, инженера поймут разве что однокурсники. Терминология банкира, бухгалтера, портного, фермера, охотника, рыболова, повара им будет непонятна, если только в рамках своей профессии они не знакомы с теми или иными профессиями и специальностями. И здесь можно снова заметить, что профессии с наиболее узкой специализацией в интеллектуальном или эмоциональном плане требуют наиболее длительного обучения, а обучение всегда подразумевает прививание передаваемых из поколения в поколение идей. Даже в своих собственных дисциплинах большинство профессионалов находится под сильным влиянием традиционного обучения. Свидетельством тому служат возникновение и упадок научных школ, мода на направления исследований. Еще важнее рассмотреть влияние специализации. Критическое изучение одного направления науки, как представляется, не порождает критического отношения к другим аспектам культуры. Представляется, что в сознании очень многих людей критическое мышление распространяется на весьма ограниченный диапазон вопросов, а за его пределами господствует вера в традиции и эмоциональное подчинение популярным взглядам. Поэтому неудивительно, что мышление так называемого образованного класса в основном контролируется теми идеалами, которые были переданы нам прошлыми поколениями. Эти идеалы всегда очень специфичны и включают в себя этические тенденции, эстетические наклонности, интеллектуальный уклон и волевые качества прошлых времен. Результатом длительного воспитания в соответствии с этими стандартами может стать определенное доминирующее отношение, которое формирует весь образ мыслей и которое по причине укорененности в менталитете никогда даже сознательно не осмысляется.

В тех случаях, когда наша реакция более осознанна, она носит либо позитивный, либо негативный характер. Наши мысли могут быть основаны на высокой оценке прошлого, а могут представлять оппозицию по отношению к нему.

Благодаря этому можно понять особенности поведения интеллектуалов. Ошибочно полагать, что их менталитет в среднем заметно более развит, чем у остальных людей. Возможно, в эту группу попадает большее количество независимых умов, чем в другие группы людей с умеренным достатком, но их средний уровень интеллекта, безусловно, ничуть не выше интеллекта рабочих, которые в силу молодости вынуждены обеспечивать себя исключительно ручным трудом. В обеих группах преобладает посредственность, исключение составляют необычайно сильные и необычайно слабые личности. По этой причине сила характера и интеллекта, необходимая для активной мыслительной деятельности в вопросах, затрагивающих сильные чувства, не часто встречается как среди интеллигенции, так и среди какой-либо другой части населения. Данное обстоятельство, в сочетании с той тщательностью, с которой интеллигенция впитывает традиции прошлого, лишает большинство из них во всех странах оригинальности. Это приводит к тому, что мышление интеллектуалов опирается на традиции, а диапазон их представлений ограничен.

Конечно, среди интеллектуалов есть сильные умы, которые поднимаются над условностями своего класса и обретают ту свободу, которая служит наградой за смелый поиск истины, по какому бы пути он ни вел. В отличие от интеллектуалов, массовое население современных городов в меньшей степени подвержено влиянию традиционного обучения. Многие дети настолько плохо посещают школу, настолько мало интересуются занятиями, настолько быстро отрываются от школы, что она не может произвести неизгладимого впечатления на их сознание, и они, возможно, никогда не знали силы консервативного влияния дома, где родители и дети живут одной жизнью. Чем неоднороднее общество, в котором они живут, и чем более свободны от исторического влияния составляющие его группы или чем шире они представляют различные исторические традиции, тем меньше они привязаны к прошлому.

Это не исключает возможности формирования среди необразованных людей небольших замкнутых эгоцентрических обществ, таких как локальные изолированные коллективы или группировки, которые по интенсивности группового чувства и пренебрежению правами чужака равны первобытному человеку. В силу своего обособленного статуса они уже не относятся к массам. Было бы преувеличением распространить высказанное мнение на все стороны человеческой жизни. Речь идет только о тех фундаментальных понятиях добра и зла, которые развиваются в обособленных классах и в массах. В обществе с активной передачей верований невозможность спокойно относиться к взглядам и действиям еретика разделяется обеими группами. Когда же благодаря прогрессу научной мысли основы догматической веры расшатываются не в массах, а среди интеллектуалов, мы видим обратную ситуацию и большую свободу традиционных форм мышления среди интеллектуалов – по крайней мере в той части, которая относится к существующим догмам. Было бы также преувеличением утверждать, что массы могут почувствовать верный путь к осуществлению своих идеалов, ибо он должен быть познан на горьком опыте и путем применения знаний. Однако ни одно из этих ограничений не затрагивает нашего основного положения, а именно того, что желания масс человечны в более широком смысле, нежели желания классов. Поэтому неудивительно, что массы городского населения, чья привязанность к прошлому сравнительно невелика, быстрее и энергичнее откликаются на насущные требования времени, нежели образованные классы, и что этические идеалы лучших из них – это идеалы человека, а не обособленного класса. По этой причине я всегда более склонен принимать в отношении фундаментальных проблем человечества суждения масс, а не интеллектуалов, которые с гораздо большей вероятностью могут быть искажены бессознательным догматом традиционных идей. Я не буду утверждать, что суждения масс будут приемлемы для решения всех проблем человеческой жизни, поскольку многие из них по самому устройству своей природы находятся за пределами их понимания; я также не верю, что детали правильного решения проблемы всегда могут быть найдены массами. Но я твердо убежден, что сама проблема, как она ощущается ими, и идеал, который они хотят видеть реализованным, служит более надежным руководством для нашего поведения, чем идеал интеллектуальной группы, функционирующей в условиях запретов исторической традиции, которая притупляет их чувство к потребностям дня.

В универсальности данных реакций на человеческие потребности таится одна опасность. Экономические условия в цивилизованном мире настолько выровнялись, что без привязки к индивидуальной, исторически сложившейся культуре может возникнуть однообразие культурных желаний и уровней, что лишит нас ценного стимула, возникающего при взаимодействии различных культурных форм. Уже сейчас на нашей жизни сильно сказывается то, что города среднего размера лишены собственной индивидуальности. Удовлетворение элементарных желаний, которые во всем мире во многом одинаковы, должно найти свой противовес в развитии индивидуальности формы и содержания.

И еще одно соображение по поводу того, что может оказаться фатальным непониманием моего замысла. Когда я осуждаю бездумное подчинение идеалам наших предков, я далек от мысли, что когда-нибудь станет возможным или даже желательным отбросить прошлое и начать все заново на чисто интеллектуальной основе. Те, кто думает, что это возможно, не понимают, как мне кажется, человеческой природы. Само наше желание перемен основано на критике прошлого, и если бы условия, в которых мы живем, были бы другими, то и направление их было бы другим. Мы строим свои новые идеалы на основе труда наших предков, даже в тех областях, где его осуждаем, и так будет и впредь. Все, чего бы ни достигло наше поколение, со временем приобретет тот почтенный облик, который будет сковывать умы наших преемников, и потребуются новые усилия, чтобы освободить будущее поколение от оков, сформированных нами. После уяснения данного процесса мы должны осознать, что наша задача заключается в том, чтобы не только освободиться от традиционных предрассудков, но и искать в наследии прошлого полезное и правильное, стремиться освободить сознание будущих поколений, чтобы они не цеплялись за наши ошибки, а были готовы их исправить.

Выше мы рассмотрели влияние на современные проблемы ряда фундаментальных биологических, психологических и социальных факторов.

Существует множество других аспектов современной культуры, которые могут быть рассмотрены с антропологической точки зрения.

Одной из главных трудностей современной жизни является конфликт идеалов: индивидуализм против социализации, национализм против интернационализма, наслаждение жизнью против гонки за производительностью, рационализм против эмоциональности, традиции против логики фактов.

По всем этим направлениям можно заметить тенденции к изменениям, причем одним они представляются прогрессом, другим – регрессом. Попытки укрепить индивидуализм, сдержать эффективность, сделать традиции более обязательными будут рассматриваться как нежелательные, и многие станут этому энергично сопротивляться. «Желательное» определяют на основе системы ценностей, однако общепризнанных ценностей не существует.

В области физики или химии такие разногласия отсутствуют. Мы применяем физические или химические знания для вполне определенных целей. У нас есть конкретные потребности, которые надлежит удовлетворить: построить мост или дом, предоставить оборудование для выполнения определенной работы, облегчить общение, сделать краски, изобрести удобрения. Некоторые изобретения порождают новые потребности, которые требуют удовлетворения за счет новых открытий. Речь всегда идет об определенной цели, ценность которой заключается в улучшении условий жизни. Знания считаются полезными, если создаваемые в процессе их применения удобства и комфорт воспринимаются как желательные. Общество легко признает важность достижений, основанных на прогрессе физических наук, если за счет них можно преодолевать препятствия, которые мешали бы нам жить без этих открытий.

Это относится и к применимости результатов исследований к практическим проблемам жизни общества, если мы имеем дело с целями, чья полезность признается всеми. В качестве одной из самых простых целей можно назвать зависимость здоровья отдельного человека от здоровья всей группы. Но даже в этом случае могут возникнуть затруднения. Есть люди с ослабленным здоровьем, чье существование может в определенной мере угрожать здоровью общества. Будет ли более целесообразным изъять таких людей из социального организма и изолировать их в ущерб их интересам или же допустить незначительный риск их неблагоприятного воздействия на все население? Ответ на этот вопрос зависит от системы ценностей, которые имеют под собой не научную основу, а идеалы социального поведения, а они неодинаковы для всех членов современной социальной группы.

В целом можно утверждать, что в практическом применении социологии какие-либо абсолютные стандарты отсутствуют. Бесполезно говорить, что мы хотим достичь наибольшего блага для наибольшего числа людей, если мы не можем прийти к согласию относительно того, что представляет собой наибольшее благо. Это затруднение становится еще более очевидным, как только мы выходим за рамки нашей современной цивилизации. Социальные идеалы негров Центральной Африки, австралийцев, эскимосов и китайцев настолько отличаются от наших, что оценки, которые они дают человеческому поведению, несопоставимы. То, что хорошо для одного, другой считает плохим.

Было бы ошибкой считать, что наши собственные социальные привычки не влияют на суждения об образе жизни и мышления представителей чужой культуры. Для иллюстрации высокой степени воздействия норм традиционного поведения достаточно обратиться к такому явлению, как наша реакция на то, что мы называем «хорошими манерами». Мы чрезвычайно чувствительны к различиям в манерах; странные типы одежды или необычная экспансивность вызывают у нас отвращение, и субъективное восприятие собственных манер мешает сформулировать адекватное описание чужих форм.

Поэтому для научного изучения обобщенных социальных форм исследователям надлежит освободиться от всех оценок, основанных на родной культуре. Объективное, строго научное исследование возможно только в том случае, если мы научимся знакомиться с каждой культурой на основе ее собственных ценностей, сформулируем идеалы каждого народа и включим в рамки общих объективных исследований культурные ценности, распространенные среди различных ветвей человечества.

Даже в науке предпочитаемый подход к проблемам оказывает доминирующее влияние на наше сознание. Это хорошо иллюстрируется тенденциями, преобладающими в различные периоды: в Средние века диалектика служила столь же удовлетворительной парадигмой для средних научных умов того периода, как и отвращение к диалектике и упор на наблюдение в наше время. В качестве дополнительного примера можно привести акцент биологической научной мысли на проблемах эволюции в раннем периоде дарвинизма. Или калейдоскопические изменения в объекте изысканий, прежде всего в физиологии и психологии, в наше время, приведшие к появлению теорий, основанных на функциях желез внутренней секреции, расовых и индивидуальных особенностях организма, или на психоанализе. Бурный энтузиазм, с которым эти идеи подхватывают ученые, отринув на время все остальные, и вера в их ценность как достаточную основу для исследования, служит доказательством того, как легко человеческий разум можно приучить к вере в абсолютную ценность тех идей, которые манифестируются в окружающей культуре.

За причинами такого поведения далеко ходить не надо. Мы склонны следовать привычным действиям других без тщательного изучения фундаментальных идей, из которых проистекают их действия. Повторение же действий в качестве следствия предполагает повторение образа мыслей. Выход за рамки теперешней парадигмы мышления для большинства из нас сопряжен с такими же трудностями в науке, как и в повседневной жизни.

Выход за рамки собственной культуры, которого требует антрополог, достигается нелегко, ибо мы склонны считать поведение, к которому нас приучили с детства, естественным для всего человечества, таким, которое обязательно должно сформироваться повсюду. Поэтому одна из основных целей научной антропологии заключается в том, чтобы узнать, какие черты поведения обусловлены природой и, следовательно, считаются общим достоянием человечества, а какие обусловлены культурой, в которой мы живем.

Нас приучили делать акцент на национальные различия, имеющие место между европейцами и их потомками. Несмотря на особенности, характерные для каждой нации или конкретного местного этноса, сущностные культурные основания для всех одинаковы. Каноны европейской культуры определяются тем, что происходило в древности в восточной части Средиземноморья. Нашей современной цивилизации надлежит признать себя преемницей греческой и римской культур. Несущественные местные нюансы представляют собой поздние наслоения поверх фундаментального сходства. Они незначительны, если сравнить их с расхождениями, которые существуют между между европейскими народами и народами, не развивавшимися на основе древней средиземноморской культуры. Любопытно, что даже Индия и Китай не могут полностью оставаться в стороне от исторических влияний, исходящих из Западной Азии и Средиземноморья.

За счет объективного изучения типов культуры, развивавшихся по исторически независимым линиям или разошедшихся со временем по принципиально отличным друг от друга путям, антрополог может четко разграничить те этапы жизни, которые характерны для всего человечества, и те, что обусловлены культурой. На основе этих знаний он приходит к выводу, позволяющему ему критически взглянуть на нашу цивилизацию и приступить к сравнительному изучению систем ценностей через призму воззрений, относительно свободных от влияния эмоций, вызываемых автоматически регулируемым поведением, которого он вынужден придерживаться как член общества.

Обретенная таким образом свобода суждений зависит от четкого осознания того, что обусловлено природой, а что – культурными факторами. Исследование этой проблемы затрудняется тем, что мы сами невольно подчинены культурным стандартам, которые неправильно интерпретируются обществом как общепринятые человеческие стандарты. Цели можно достичь только путем терпеливых изысканий, в которых наши собственные эмоциональные оценки и установки тщательно отодвигаются на задний план. Полученные таким образом психологические и социальные данные, отражающие особенности всего человечества, будут выступать в качестве основополагающих для культуры в целом и не подлежат множественным интерпретациям. Таким образом, благодаря строгому и объективному изучению иностранных культур ценности наших общественных идеалов обретут еще большую ясность.

Если бы мы могли быть уверены, что вследствие открытия обусловленного природой поведения изучение различных культурных форм приведет к выявлению определенных законов, управляющих историческим развитием общественной жизни, то могли бы с надеждой смотреть на возможность создания системы разумного решения социальных проблем. Однако перспективы достижения такого идеала представляются сомнительными.

Данное фундаментальное затруднение может быть проиллюстрировано примерами из неорганического мира. Законы в физике или химии предполагают, что при определенных условиях наступает определенный результат. Я отпускаю предмет на определенной высоте, и он упадет с определенной скоростью и ускорением. Я привожу в контакт два элемента, и при необходимых контролируемых нами условиях они образуют определенное соединение. Результат эксперимента можно предсказать, если известны контролирующие его параметры. При достаточном уровне знаний из механики и математики и наличии сведений о положении всех планет в определенный момент мы можем предсказать, какие движения небесных тел произойдут в будущем, а какие происходили в прошлом – при отсутствии помех со стороны внешних факторов.

Социальные же явления не могут быть подвергнуты эксперименту. Невозможно обеспечить контролируемые параметры, исключающие помехи со стороны внешних факторов. Вследствие этих факторов изучение всякого процесса становится более сложным.

Чем менее тривиально явление, тем труднее предсказать его будущее по теперешнему состоянию, даже если известны основные законы, управляющие событиями. Предположим, например, что мы изучаем эрозию склона горы. Можем ли мы предсказать, какое направление она изберет или как возникли нынешние формы? Мы обнаружили овраг. В верхней части лежит большой валун, который отклонил направление потоков воды и заставил ее пробить себе русло с одной стороны. Если бы валуна там не было, овраг имел бы другое направление. Так получилось, что почва в одном из направлений была мягкой, поэтому бегущая вода легко врезалась в нее. Мы имеем дело исключительно с законами эрозии, но даже самое глубокое их знание не может в полной мере объяснить теперешнее направление оврага. Быть может, валун оказался на своем месте потому, что его ненароком толкнуло животное, шедшее по склону горы. Он скатился и остановился в том месте, где препятствовал течению воды.

Все случайности такого рода, влияющие на некий изолированный процесс, который мы хотим изучить, в эксперименте исключены. Они являются случайностями в той мере, в какой они не имеют логического отношения к процессу, который мы хотим познать. Даже в упомянутой астрономической проблеме положения небесных тел в начальный момент являются в этом смысле случайными, поскольку они не могут быть выведены из какого-либо закона механики. Создающие помехи внешние факторы, не имеющие отношения к закону, должны быть признаны случайностью, определяющей распределение материи в момент, выбранный в качестве начального.

Вследствие данных условий предсказание конкретных событий в конкретном случае представляется чрезвычайно трудным, если не невозможным. Случайности, логически не связанные с изучаемыми явлениями, изменяют последовательность событий, которая могла бы быть детерминистическим образом определена, если бы условия были абсолютно контролируемы и защищены от любого внешнего вмешательства. Подобное условие достигается в полностью управляемом физическом или химическом эксперименте, в отличие от всякого явления природы, которое можно только наблюдать, но не контролировать. Несмотря на прогресс в знаниях о механике воздушных потоков, предсказание погоды остается трудной задачей с высоким уровнем неопределенности в отношении фактического состояния погоды в данном месте в данный час. Можно предложить общий довольно точный прогноз для большой территории, однако точную последовательность отдельных событий предсказать не представляется возможным в силу того, что случайных причин слишком много.

Если это характерно для подобных случаев, тогда это тем более справедливо в отношении социальных явлений. Предположим, что существует общество, которое развивало свою культуру в соответствии с определенными законами, открытыми при внимательном изучении поведения различных обществ. По какой-то причине, возможно, из-за враждебных нападений, которые не имеют ничего общего с внутренним устройством общества, люди были вынуждены покинуть свой дом и переселиться из плодородной местности в пустыню. Они вынуждены приспосабливаться к новым формам жизни; новые идеи будут развиваться уже в новой среде. Перемещение из одного региона в другой представляется всего лишь случайностью, как тот скатившийся с горы валун, определивший направление оврага.

Даже в ходе беглого знакомства с историей человечества становится очевидным, что случайности такого рода являются правилом во всяком обществе, ибо ни одно общество не является изолированным, а существует в более или менее тесных отношениях со своими соседями.

Контролируемые условия могут иметь и совершенно иную природу. Дичь, которой питаются люди, может сменить место обитания или вымереть, лесистая местность может стать открытой. Все случаи изменения географических или экономических условий влекут за собой перемены в структуре общества, но они суть случайные события, никак не связанные с внутренним устройством самого общества.

В качестве примера можно рассмотреть историю Скандинавии. Если мы попытаемся понять, что представляет собой конкретный народ в настоящее время, нам следует выяснить его происхождение. Мы должны рассмотреть климатические и географические изменения, произошедшие с того периода, когда ледники плейстоцена отступили и позволили человеку осесть в тех местах, изменения в растительности, ранние контакты с южными и восточными соседями. Все это не имеет никакого отношения к законам, которые могут управлять внутренней жизнью общества. Это случайности. Если бы жители Центральной Европы не оказали никакого влияния на Скандинавию, люди не были бы такими, какие они есть. Эти факторы не могут быть устранены.

По этим причинам всякая культура может быть понята только как результат исторической эволюции. В значительной степени она определяется внешними событиями, которые ни в коей мере не порождены внутренней жизнью народа.

Можно допустить, что эти условия не преобладали в ранние времена, что первобытные общества были изолированы и что законы, управляющие их внутренним развитием, можно уяснить непосредственно из сравнительного изучения их культур. Это не так. Даже самые простые группы, с которыми мы знакомы, развивались благодаря контактам с соседями. Бушмены Южной Африки учились у негров, эскимосы – у индейцев, негритосы – у малайцев, ведды – у сингалов. Культурное влияние не ограничивается близкими соседями; в ранние времена пшеница и ячмень распространились по значительной части Старого Света; индейскую кукурузу выращивали в обеих Америках.

Если мы обнаружим, что правовые формы Африки, Европы и Азии похожи и отличаются от их аналогов в первобытной Америке, из этого не следует, что американские формы являются более древними или что американские и старосветские формы представляют собой звенья в естественной последовательности, если только не может быть наглядно продемонстрирован фактический, обусловленный порядок развития. Гораздо более вероятно, что в результате культурного контакта правовые формы Старого Света распространились на более обширной территории.

Более чем сомнительно, что на основе простого статического изучения культурных форм во всем мире можно выстроить историческую последовательность, которая бы отражала законы культурного развития. Любая культура предполагает сложный процесс развития, и в силу тесных связей людей, населявших на раннем этапе обширные территории, нельзя предполагать, что случайные причины, изменявшие ход развития, нивелируют друг друга и что огромная масса имеющихся теперь в нашем распоряжении свидетельств раскроет нам картину закона эволюции культуры.

Я далек от утверждения, что общих законов, объяснявших бы развитие культуры, не существует. Какими бы они ни были, в каждом конкретном случае на них накладывается масса случайностей, которые в реальных событиях, вероятно, имели гораздо более весомое значение, чем общие законы.

Мы можем признать определенные причинно-следственные отношения между экономическими условиями жизни народа и численностью населения. Количество особей охотничьего племени, населяющего определенную территорию, очевидно, ограничено доступным количеством дичи. Как только численность населения превысит максимум, который можно поддерживать в неблагоприятный год, наступит голод. Если тот же народ развивает сельское хозяйство и совершенствует навыки сохранения запасов пищи на длительный период, то он сможет позволить себе увеличение плотности населения, причем у всякого человека будет больше времени на досуг, и число людей, наслаждающихся досугом, тоже вырастет. Такие условия благоприятны для роста населения. Можно утверждать, что степень сложности культуры и общая численность населения, взаимосвязано. Стоит ли ожидать реализации данной закономерности в данной популяции на самом деле – это совершенно другой вопрос.

В качестве дополнительного примера того, что можно назвать социальным законом, я называю переосмысление традиционного поведения и верований. Как правило, можно утверждать, что интерпретация обычаев и представлений не совпадает с их историческим значением, а зиждется на общих культурных тенденциях того времени, когда дается интерпретация. Примеры уже приводились ранее.

Однако не будет лишним привести еще один пример того, что можно назвать социальным законом. Различные формы церемониального поведения характерны для важных действий, если их выполнение сопряжено с трудностями и вероятностью неудачи или же ответственных действий, связанных с опасностью. Создание каноэ нередко воспринимается как акт большой церемониальной важности, например в Полинезии, или сопровождается суевериями и ритуалами, как на северо-западном побережье Америки. Охота и рыбалка, от которых зависит пропитание людей, сельскохозяйственные работы, скотоводство и военные походы почти всегда связаны с более или менее разработанным церемониалом и сложными верованиями. В целом чем сильнее эта корреляция, тем серьезнее успех или неудача влияют на жизнь народа. Тот же закон проявляется в официальных торжествах, с помощью которых мы любим отмечать великие технические достижения, завершение периода образования у молодежи или открытие важного собрания.

Такого рода обобщенные умозаключения возможны, но они не позволяют нам предсказать ход реальных событий в конкретной культуре. Они также не позволяют установить общие законы, определяющие вектор исторического развития культуры.

При попытке применить результаты антропологических исследований к проблемам современной жизни не следует ожидать результатов на том же уровне, что были получены в ходе контролируемых экспериментов. С учетом чрезвычайно сложных условий не могут не возникнуть сомнения в вероятности обнаружить какие-либо значимые законы. Определенные очевидные тенденции в социальном поведении действительно существуют, однако условия, в которых они проявляются, формируются случайным образом в той мере, в какой разнообразная деятельность общества и его отношения с внешним миром логически не связаны. Приведем лишь один пример: техническое развитие электричества зависело от чисто научных изысканий. Научные открытия зависели от общего прогресса физики и от чисто теоретических интересов. Далее вступила в действие тенденция нашего времени задействовать каждое открытие для технических усовершенствований. Изменения жизни, вызванные внедрением телефона, радио, рентгеновских лучей и многих других изобретений, так мало связаны с самим научным открытием, что по отношению к ним оно играет роль случайности. Если бы некоторые из этих открытий были сделаны в другое время, их влияние на нашу социальную жизнь могло быть совершенно иным. Таким образом, всякое изменение в одном аспекте социальной жизни выступает как случайность по отношению к другим, связанным с ним лишь незначительно.

В силу этих причин антропология никогда не станет точной наукой, в том смысле, что на основании знания о состоянии общества в определенный момент она могла бы предсказать дальнейшие события. Быть может, у нас получится познать отдельные социальные явления. Но я не верю, что мы сможем когда-нибудь объяснить их, сведя их все к социальным законам.

Эти точки зрения надлежит иметь в виду при попытке изучения проблем культурного прогресса. Они также полезны в критике некоторых теорий, на которых основаны современные социальные устремления.

Быстрое развитие науки и техническое применение научных знаний представляет собой впечатляющие показатели прогресса современной цивилизации.

Рост объема знаний и уровня контроля над природой, внедрение новых инструментов и процессов в дополнение к тем, которые были известны ранее, вполне можно назвать прогрессом, поскольку ничего не теряется, но приобретаются новые силы и открываются новые возможности. В значительной степени прирост знаний является устранением ошибок и в этом смысле также представляет собой прогресс. Введение новых методов управления природой невозможно оценить с помощью какого-либо качественного стандарта. Речь идет о количественном увеличении масштабов предыдущих достижений. При признании прежних ошибок в качестве стандарта выступает истина; но в то же время признание ошибок предполагает более рациональные, часто полезные выводы. Во всех этих достижениях задействован процесс мышления. Они воплощают результат интеллектуальной работы, которая охватывает все более широкие области и становится все более скрупулезной.

Открытие методов сохранения пищи, изобретение разнообразных орудий охоты и инструментов для производства одежды, жилищ и утвари для повседневной жизни; возникновение сельского хозяйства и установление отношений с животными, что привело к их одомашниванию; камня, кости и дерева металлом – все это ступени длинной лестницы, приведшей нас к современным изобретениям, список которых теперь пополняется с ошеломляющей быстротой. Знания растут стремительными темпами. Простые наблюдения за природой привели человека к познанию многих базовых факторов: форм и повадок животных и растений, движений небесных тел, изменений погоды и полезных свойств материалов, огня и воды.

Первая попытка систематизации приобретенных знаний и сознательного поиска, направленного на расширение границ познания, представляла собой длительный и трудный процесс. На заре цивилизации воображение помогало устанавливать причинно-следственные связи между явлениями природы или предлагать телеологические объяснения, которые удовлетворяли разум. Постепенно поле для игры воображения сужалось, и тогда следовали серьезные попытки подвергнуть гипотезы воображения тщательной проверке наблюдением.

Таким образом, мы можем констатировать прогресс в определенном направлении в области изобретений и знаний. Если оценивать общество исключительно по научно-техническим достижениям, то можно легко начертить линию прогресса, который, хотя его и нельзя назвать равномерным, идет от простых к более сложным формам.

Другие аспекты культурной жизни не всегда можно расположить в виде поступательного и последовательного движения.

Это можно проиллюстрировать на примере изменений в культурной жизни, вызванных прогрессом технических знаний и умений. Примитивные племена, вынужденные посвящать все свои силы и время приобретению самых необходимых для жизни вещей, не сильно преуспели в создании того, что могло бы способствовать получению удовольствия от жизни. Их комфорт, социальные удовольствия, произведения искусства и церемонии ограничены повседневными потребностями. Они начинают процветать, когда условия жизни позволяют тратить время на досуг. Влияние досуга на культурную жизнь можно продемонстрировать сравнением тяжелой жизни фуэгинов, эскимосов, австралийцев и бушменов с бытом людей, наслаждающихся изобилием еды и длительным периодом отдыха, когда нет необходимости делать запасы. Богатство продуктов у африканских негров, время, отведенное ими под обряды и общественные действа, составляют результат сравнительной свободы от заботы о повседневном пропитании. Рыбаки, например, на северной части Тихоокеанского побережья Америки, в сезоны отдыха, когда они питаются запасами провизии, развили сложное искусство и богатую социальную и церемониальную жизнь на основе активного интереса к самим себе. Изобилие еды обеспечило меланезийцам богатую внутреннюю жизнь. У первобытных людей во всех регионах мира досуг и обогащение культуры идут рука об руку, ибо с досугом развиваются новые потребности, а новые потребности дают толчок новым изобретениям. Но одного досуга недостаточно. Если человек не участвует в многочисленных видах культурной деятельности, если его жизнь ограничена узкими рамками, досуг не приносит пользы. В первобытном обществе участие каждого в жизни племени создавало условия для полезного проведения свободного времени. Там, где создан класс людей с правом на досуг, а другая часть людей вынуждена на него трудиться, извлечь выгоду из более благоприятных условий может только данный [привилегированный] класс.

Нашу цивилизацию можно упрекнуть в том, что мы не научились использовать значительно возросший объем досуга так, как это делал первобытный человек. До недавнего времени интенсивность технической деятельности, порождающая все более активное стремление к комфорту и удобствам, предъявляла такие требования ко времени всех людей, что для большинства досуг был сильно ограничен. Тем не менее в течение последнего столетия время, необходимое для ручного труда, значительно сократилось. В последнее время облегчение производственных процессов с помощью механических средств и рационализация промышленности, а также создание все новых центров производства без соответствующего увеличения центров потребления сформировали условия, при которых досуга предостаточно, но он распределен так, что часть людей занята лихорадочной деятельностью, а многие другие как бы стоят в стороне, вне потоков производства, и поэтому не могут с пользой провести вынужденный досуг, не создают новых культурных ценностей и лежат мертвым грузом на пути человеческого прогресса.

Таким образом, развитие технических знаний, не сопровождаемое соответствующей социальной корректировкой в распределении досуга, привело к растрате человеческой энергии, которая могла бы помочь людям наслаждаться жизнью.

Согласно представлениям о жизни примитивного общества, досуг обогащает человеческую жизнь, по крайней мере, когда все активно участвуют в производстве культурных ценностей. Свободное время для всех часто обеспечивается за счет сезонного отдыха, когда всякий человек может участвовать в социальной жизни племени.

Обнищание масс, вызванное неудачным распределением досуга, конечно, не подходит к определению культурного прогресса, и сам термин «культурный прогресс» можно использовать только в ограниченном смысле. Он относится к увеличению объема знаний и усилению контроля над природой.

Прогресс во всяком аспекте общественной жизни, за исключением познания и контроля над природой, с трудом поддается измерению.

Может показаться, что низкая ценность жизни в первобытном обществе и жестокость первобытного человека свидетельствуют о низком этическом уровне. Можно продемонстрировать прогресс в этическом поведении при сравнении первобытного общества с нашим. Вестермарк и Хобхаус весьма подробно рассмотрели эти данные и предложили подробную теорию эволюции моральных идей. Их обоснование выглядит вполне правдиво, но я не считаю, что оно отражает развитие моральных идей, вероятнее всего, это проявления одних и тех же нравственных понятий в различных типах общества в формах, меняющихся в зависимости от объема знаний.

Мы должны помнить о значении чистого образа жизни, следовании всем добродетелям, требуемым традицией. Почти у каждого племени есть специфический свод правил по сохранению сексуальной чистоты и необходимости избегать действий или предметов, которые могут нести отпечаток нечистоты. Нарушение любого из социальных обычаев, имеющих сильное эмоциональное значение в жизни народа, считается грехом. История греха, или наказуемого проступка, в нашей цивилизации свидетельствует о том, что диапазон этих понятий варьируется в зависимости от того, насколько рационально мы относимся к определенному аспекту социальной жизни. Инакомыслие считалось преступлением, атеизм – чем-то непростительным; нелегко было оправдать нарушение пищевых табу; работа в воскресенье – грех. Нестандартное сексуальное поведение было и остается наказуемым, хотя мы начинаем признавать его результатом биологических факторов, так что оно рассматривается в большей степени как патологическое состояние, нежели как наказуемый проступок. Ранее для сексуальных отношений нужно было получать соответствующий статус по разрешению церкви или государства, теперь в данной области наблюдаются значительные послабления. Стремление избегать всех этих грехов; благочестие, включающее соблюдение ограничений, освященных церковью; сексуальная чистота до того момента, когда церковь и государство одобрят сексуальные отношения, – нарушения всех этих понятий по своему характеру аналогичны грехам, встречающимся в первобытном обществе. Жизнь мучеников, погибших за убеждения, противоречащие социальным законам своего времени, на протяжении всей истории служит иллюстрацией того, насколько сильно нарушение этих законов воспринималось как непростительный грех. Жизнь племен изобилует аналогичными примерами как в реальных событиях, так и в новеллистических сказках. Нарушители этих законов – как неверующие, так и неосторожные грешники – наказываются сверхъестественными силами и обществом. Нарушение общественного закона об инцесте, игнорирование табу, пропуск предписанного очищения считаются непростительными грехами. Совершенно ясно, что во всех этих случаях речь идет в большей степени о прогрессе знаний, когда традиционные методы регулирования жизни устаревают, нежели о преобразовании чувства этического долга, которое приводит к изменениям в этическом поведении.

Вопрос скорее в том, существуют ли определенные фундаментальные этические установки, которые проявляются в различных формах во всех ветвях человечества.

Если ограничить рассуждения закрытым обществом, к которому принадлежит индивид, заметные различия в принципах морали не обнаружатся. В другом месте мы видели, что в закрытом обществе без деления на ранги, по крайней мере в теории, в качестве идеального кредо, как и у нас, выступает абсолютная солидарность интересов и равное для всех моральное обязательство по альтруистическому поведению. Жестокость может проявляться к рабам или членам других обществ. Их правами могут пренебрегать. Обязательства же внутри общества считаются безусловными для исполнения. Преобладающее в коллективе представление о фундаментальном, даже специфическом различии между членами закрытого общества и чужаками препятствует развитию такого чувства, как сострадание.

Мы считаем себя вправе убивать опасных для общества преступников, убивать в целях самообороны и на войне. Кроме того, мы убиваем животных на охоте ради удовольствия и азарта погони. Такие же правила преобладают и в первобытном обществе. При этом они производят иное впечатление, ибо там преступление, самооборона, война и убийство животных имеют иное значение, чем у нас. Нарушение законов, регулирующих брак, может считаться чудовищным преступлением, ставящим под угрозу существование всего общества, ибо оно вызывает гнев сверхъестественных сил; незначительное на первый взгляд нарушение хороших манер может восприниматься как смертельное оскорбление. Преступником может стать человек, которого подозревают в колдовстве, а тот, кто видит в этом для себя опасность, может посчитать себя вправе в порядке самообороны его убить. Война может быть начата не на тех официальных основаниях, обычно озвучиваемых в рамках современных международных отношений (хотя они довольно часто игнорируются, если этого требуют необходимость или выгода), но в силу вражды между группами, которая вспыхивает при малейшей провокации и без предупреждения, допуская то, что мы должны назвать самым низким вероломством.

Действительно, в жизни первобытного человека месть как право и долг ощущается довольно остро, и ее форма чрезмерно более жестока, чем это допускают наши этические нормы. При оценке психологических причин этого различия надлежит учитывать несравненно более серьезные опасности, которым подвергается жизнь в первобытном обществе. Превратности погоды, риски во время охоты, вероятность нападения диких животных или врагов делают жизнь гораздо более опасной, чем в цивилизованных обществах, и притупляют чувство страдания. Бездумное удовольствие, которое испытывают дети, издеваясь над животными и калеками, выражающее их неспособность идентифицировать свои собственные психические процессы с психическими процессами других людей, вполне соотносится с действиями первобытного человека. Значение этой аналогии лучше всего уяснить, если сравнить наше сочувствие к страданиям животных с индуистским. В то время как мы убиваем животных, нужных нам для еды, хотя и не причиняем им лишних страданий, для индуса всякая жизнь священна. Мы требуем права убивать животных, которые нам нужны; индус же распространяет право на жизнь на всех своих собратьев [живых существ].

Может показаться, что добродетель прощения обид совершенно чужда примитивной культуре, поскольку возмездие почти всегда считается долгом. Мы признаем прощение добродетелью, особенно с учетом того, что оно не всегда проявляется на практике. Тем не менее мы все еще далеки от понимания того, что юридическое наказание – это скорее месть общества, чем защита от опасного преступника или попытка перевоспитания. Я считаю, что очевидное отсутствие прощения в первобытном обществе, как и первобытная жестокость, связано отчасти с неустойчивостью существования и вытекающей из этого потребностью самозащиты, отчасти с враждой между закрытыми обществами, в которой под давлением общественного мнения индивид вынужден участвовать. Прощение и терпимость между закрытыми обществами трудно обнаружить даже в нашей цивилизации: взгляните на отношения между нациями, партийные и религиозные конфликты, или споры, возникающие из-за острой конкуренции в бизнесе. При внимательном изучении первобытной жизни можно увидеть, что идея прощения обид как нечто похвальное там все-таки встречается. Время от времени она появляется в народных сказках, где отчетливо признается как желательная позиция. На северо-западном побережье Америки брошенный мальчик, разбогатев, спасает от голодной смерти свое племя, которое прежде не пожалело его, хотя в других сказках он мстит тем, кто стал причиной его несчастий. В индейских поселениях дети, брошенные своими родителями, спасают их, как только убеждаются в их раскаянии.

Сравним кодекс первобытной этики с нашей и первобытное поведение с нашим. Можно с уверенностью утверждать, что в области отношений между членами группы этот кодекс не отличается от нашего. Каждый человек обязан уважать жизнь, благополучие и имущество своих сограждан, а также воздерживаться от любых действий, которые могут нанести вред группе в целом. Все нарушения этого кодекса грозят наказанием со стороны общества или сверхъестественных сил.

Когда племя разделено на небольшие самодостаточные группы и моральные обязательства индивида ограничиваются членами группы, может возникнуть ощущение беззакония. Когда племя образует единое целое, создается впечатление мирного спокойствия, более соответствующего нашим собственным условиям. Примером первого рода могут служить племена северной части острова Ванкувер, каждое из которых разделено на значительное число кланов или семейных групп с конфликтующими интересами. Солидарность не выходит за пределы клана. По этой причине конфликты между кланами представляют собой довольно распространенное явление. Обида, нанесенная члену одного клана, приводит к клановой вражде.

Различие между членами группы и чужаками сохраняется в современной жизни не только в повседневных отношениях, но и в законодательстве. Каждый закон, проводящий границу между гражданами и иностранцами, каждая покровительственная пошлина, которая по своей сути направлена против иностранцев, является выражением двойного этического стандарта: один для своих, другой для чужаков.

Долг самосовершенствования развился в современном обществе и, очевидно, в более примитивных формах человеческой жизни отсутствует. Непримиримые конфликты систем ценностей, которые характерны для нашего времени и о которых мы говорили ранее, в простых обществах отсутствуют отчасти потому, что там преобладает единый стандарт поведения. Мы упоминали о свободе эскимоса от контроля над человеком и видели, что тем не менее он со всех сторон ограничен узкими рамками своей материальной культуры, верований и традиций. Нет ни одной известной эскимосу группы, которая бы руководствовалась другими стандартами или сталкивалась с проблемой выбора между конфликтующими культурными вариантами, окружающими нас сегодня, хотя конфликты на почве различных аспектов его собственной культуры тем не менее могут возникать. Мы также упоминали о социальном развитии ребенка на Самоа, где отсутствие разделения на группы радикально отличных друг от друга идеалов сильно затрудняет развитие новых типов мышления. Время от времени случается, что человек по темпераменту не соответствует культуре своей группы, как, допустим, робкий, неамбициозный дворянин или агрессивный, амбициозный простолюдин у индейцев северо-западного побережья; но такие случаи, как правило, редки, и человеку трудно выделиться из окружения за счет своих качеств. Таким образом, этический долг по отношению к самим себе, вследствие которого некоторые слои нашего общества ставят самосовершенствование бесконечно выше, чем долг служения обществу, растворяется в простом стремлении всякого человека соответствовать стандартам своего общества.

Фактическое поведение человека не соответствует этическому кодексу, а послушание зависит от степени социального и религиозного контроля. В нашей среде поступки, противоречащие этическому кодексу, подавляются обществом, которое возлагает на каждого человека ответственность за его поступки. Во многих примитивных обществах такой рычаг отсутствует. Поведение человека может быть осуждено, но строгой ответственности он не несет, хотя страх перед сверхъестественным наказанием может прекрасно выполнять эту роль.

Мы не наблюдаем эволюции моральных идей. Все известные нам пороки – ложь, воровство, убийство, изнасилование – в жизни равных людей в закрытом обществе не одобряются. Существует прогресс в этическом поведении, основанный на признании более крупных групп, которые участвуют в реализации прав, пользующихся членами закрытого общества, и на усилении социального контроля.

Прогресс же этических идей определить трудно. Еще сложнее выявить универсально подтвержденный прогресс в организации социума, поскольку определение прогресса зависит от выбранных стандартов. Крайний индивидуалист может считать своим идеалом анархию. Другие верят в полное добровольное подчинение, третьи – в сильный контроль над индивидами со стороны общества или в подчинение группе мудрецов. Мы наблюдали и продолжаем наблюдать развитие во всех этих направлениях в истории современных государств. Мы можем говорить о прогрессе по определенным направлениям, но вряд ли можно говорить об абсолютном прогрессе, за исключением тех случаев, когда он зависит от знаний, способствующих безопасности человеческой жизни, здоровью и комфорту.

В целом подлинный прогресс в социальных формах в значительной степени связан с прогрессом в знаниях. В его основе лежит признание более широкой концепции человечества, а вместе с ней и ослабление конфликтов между отдельными обществами. Чужак больше не является бесправным человеком, чья жизнь и имущество – законная добыча любого, кто может его завоевать, что утверждает силу межплеменных обязанностей. Независимо от причины их формирования – в силу стремления племени избежать мести соседей или установления дружеских отношений путем межплеменного брака или иным способом – чрезмерная солидарность племенной общины и ее подгрупп может разрушиться.

Вследствие расширения понятия человечества меняется и сам подход, в частности, речь идет об ослаблении концепции статуса, с которым рождается каждый человек.

На протяжении истории цивилизации степень, в которой статус человека определяется рождением или каким-либо добровольным или принудительным актом после рождения, утрачивает свою силу. В примитивных обществах со сложной структурой статус человека как члена клана, возрастной группы, общества часто полностью предопределен и влечет за собой неизбежные обязательства. Законы смешанного брака определяются статусом человека в семье или племенной подгруппе, чьи привилегии передаются по наследству и препятствуют свободному выбору пары. Обязательства и привилегии могут варьироваться в зависимости от конкретной семьи или подгруппы, в которой родился человек. В Восточной Африке сельскохозяйственные классы и пастухи являются племенными подгруппами, членство в которых передается по наследству. Вождями племен в Полинезии и Африке, а также во многих других частях света становятся представители одной генеалогической линии. Все переходящие по наследству привилегии принадлежат этому классу, и такое положение сохраняется даже в наше время. Наследование престола королями, передача наследства по семейным линиям, обязательные законы, предписывающие суммы, на которые имеют право наследники, представляют собой форму признания статуса, с которым рождается человек. Статус может быть врожденным, но при этом не определяться семейными узами. В Южной Африке человек, который, как считается, обладает колдовскими способностями, не может потерять этот статус, поскольку он является врожденным.

Статус в связи с возрастом и полом играет важную роль там, где существуют жестко организованные по возрастным категориям общества. В некоторых негритянских племенах мальчик вводится в группу мальчиков своего возраста, и данная группа на протяжении всей жизни сохраняет статус общества, каждый член которого связан социальными обязательствами. В Австралии пожилые люди образуют группу, пользующуюся признанным авторитетом. В странах с обязательной службой в армии гражданин мужского пола имеет определенный статус в отношении военных обязанностей, и этот статус зависит от возраста. Это относится как к зулусам, так и к французам или полякам.

Статус человека может также определяться членством в обществах. Этот статус может быть либо постоянным, либо его можно изменить с согласия общества, выраженного каким-либо публичным, часто религиозным актом. В большинстве примитивных обществ жрец не может отказаться от взятых на себя обязанностей. Тайные общества Западной Африки, обладающие политической властью, наделяют своих членов постоянным статусом.

В прежние времена статус дворянина, крепостного, даже члена гильдии определялся рождением, а священника – церковной властью. Для большинства из нас до сих пор существуют две формы статуса, которые влекут за собой серьезные обязательства и сохраняются до тех пор, пока статус не будет изменен с согласия государства. Это гражданство и брак. Последний статус теперь демонстрирует сильные признаки ослабления. При утрате жесткого характера статуса объем свободы индивида возрастает.

Наличие множества форм, встречающихся в человеческом обществе, а также наблюдения за изменчивостью человеческих типов позволяют сделать ряд важных выводов в отношении современных политических вопросов, особенно требования равенства, сексуальных отношений и отрицания права на индивидуальную собственность.

Анатомия, физиология и психология социальных групп в одинаковой степени демонстрируют, что всеобщего равенства не существует. Физические и умственные способности, равно как и уровень активности, распределены между индивидами неравномерно. Они также зависят от возраста и пола. Лидерство развивается даже при отсутствии какой-либо формы организации, предполагающей подчинение. Общество эскимосов в основе своей анархично, ибо никто не обязан подчиняться диктату. Тем не менее направления перемещения племени определяются лидерами, чьей превосходящей энергии, умению и опыту подчиняются другие. Мужчина, кормилец семьи, определяет перемещения домохозяйства, а его жены и иждивенцы следуют за ним.

Уровень развития лидерских качеств зависит от исторических условий. В ранние времена монархические институты распространились на большей части Старого Света, демократические – в Новом Свете. Для всех форм политической организации характерно то, что везде, где надлежит выполнять общественную работу, появляются признанные лидеры. У североамериканских индейцев, не приемлющих централизованного политического контроля, охота на бизонов требовала строгих правил дисциплины, которым должно было подчиняться все племя, поскольку неорганизованная индивидуальная охота поставила бы под угрозу продовольственное снабжение племени. Охота и особенно война требуют руководства. Степень подчинения всякого человека руководству зависит от сложности организации, потребности в совместных действиях и конфликтов, возникающих из-за индивидуальных занятий.

Предположение, что любое лидерство является отклонением от примитивной природы человека и проявлением индивидуальной жажды власти, не выдерживает критики. Мы неоднократно отмечали, что человек есть существо стадное, живущее в закрытом обществе, и что число таких обществ постоянно растет. Почти во всех закрытых обществах животных есть лидеры, и во многих случаях можно наблюдать определенную иерархию. Типичным примером является организация куриного двора, где преобладает вполне определенная иерархия. Первая курица клюет вторую, вторая – третью, и так далее до последней, которую клюют все. Порядок нарушается только в том случае, если одна курица поднимает бунт и ей удается победить более старшую по рангу, чье место она затем и занимает. В качестве примера можно также привести стада млекопитающих, у которых есть свои разведчики и сторожа и чьи защитные действия в случае нападения носят стройный, упорядоченный характер. Трудно поверить, что в примитивном обществе условия были иными.

Наблюдения за первобытными племенами проливают свет на взаимоотношения полов и позволяют сделать интересные выводы. Для всех ранних обществ характерно четкое разделение между занятиями мужчины и женщины. Большинство женщин, занятых уходом за маленькими детьми значительную часть своей зрелой жизни, привязаны к дому более жестко, чем мужчины. Они ограничены в своей мобильности и во многом по этой причине не могут участвовать в напряженной жизни охотников и воинов. Здесь также полезно сравнение с формами жизни стадных животных, поскольку разделение обязанностей по половому признаку не является чем-то необычным. У некоторых видов защитниками стада являются самцы, в других случаях – самки.

Занятия домашним хозяйством необязательно исключают активное участие женщин в высшей культурной жизни племени. Благодаря мастерству, достигнутому в разнообразных ремеслах, в некоторых случаях они выступают в качестве творческих художников, в то время как мужчины, посвятившие себя охоте, не принимают никакого участия в творчестве. В более сложных экономических системах, где богатство племени зависит от грамотного управления и ухода за продуктами, добытыми членами семьи, женщины могут оказывать серьезное влияние на общественные и даже политические вопросы. Они вполне могут участвовать в религиозной деятельности, выступая в роли шамана или жрицы.

Поскольку сведения о незамужних женщинах в первобытных племенах отсутствуют, положение женщины на практике определяется ограничениями, накладываемыми на всех деторождением и уходом за детьми.

В первобытных племенах младенческая смертность была высокой, а интервалы между родами соответственно коротки. Теперь за счет снижения младенческой смертности, добровольного сокращения числа детей и увеличения количества незамужних женщин подвижность среди женщин выросла, тем самым устранив одну из основных причин различия между социальным положением мужчин и женщин. Залогом появления требований по расширению возможностей женщин и равенства прав мужчин и женщин послужило не только экономическое давление, но и устранение ограничений, связанных с деторождением, что дало женщине свободу действий, которой ранее пользовались только мужчины.

Культурные ценности, созданные женщиной в первобытном обществе, заставляют нас сомневаться в существовании фундаментальной разницы в творческом потенциале между полами. Есть более серьезные поводы подозревать, что любые фактические расхождения перевешиваются несомненными различиями в обращении с маленькими детьми, в отношении отца и матери к сыну и дочери, дифференциацией статуса мужчины и женщины, присущей нашей культурной традиции.

Другими словами, творческая сила и независимость мужчины и женщины, как мне кажется, в значительной степени не зависят от физиологически обусловленных различий в интересах и характере. Опасность в современном стремлении женщины к свободе заключается в том, что она намеренно подавляет связанные с деторождением функции, которые могут ограничить свободу ее занятий. Общество всегда будет нуждаться в достаточном количестве женщин, способных родить детей, и тех, кто готов с любовью посвятить себя их воспитанию.

Брак – это еще один аспект отношений между полами, который поддается анализу благодаря изучению иностранных культур. Согласно изысканиям в области обычаев, постоянный брак основан в первую очередь не на постоянстве сексуальной любви между двумя людьми, а в основном регулируется экономическими соображениями. Формальный брак связан с передачей имущества. В крайних случаях сама женщина выступает в качестве экономической ценности, которая приобретается в браке, хотя она не может стать собственностью мужа в том смысле, что он имеет возможность распоряжаться ею по своему усмотрению без вмешательства собственной семьи или ее самой.

Случайные сексуальные отношения между мужчиной и женщиной – это нечто иное, и во многих племенах они разрешены или даже приветствуются. В других случаях девочек тщательно оберегают, а незаконные сексуальные отношения сурово наказываются.

Религиозная санкция в отношении брака практически не существует ни в одном первобытном племени. Строгая моногамия встречается в редких случаях и свидетельствует о том, что сексуальные отношения в ранние времена не были одинаковыми во всех частях света. Обязательными элементами брака являются имущественные соображения, в которые включаются дети, потенциально обеспечивающие семье дополнительную силу. Наше представление о браке, вероятно, развилось из этой более ранней стадии в результате переосмысления.

В хорошо сбалансированной семье с компетентными родителями постоянство брачного союза, несомненно, представляется оптимальным вариантом для здорового развития личности и общества. Но не все семьи являются сбалансированными и компетентными, и не всем свойственно сохранять привязанность на протяжении всей жизни. Напротив, почти во всех обществах наблюдается непостоянство привязанностей и неустойчивость союзов среди молодежи. Союзы становятся довольно устойчивыми только в пожилом возрасте, когда сексуальные страсти утихают. Неустойчивость наблюдается как в современной цивилизации, так и в более примитивных обществах. Очевидно, что человек не является абсолютно моногамным существом.

Попытки принудить человека к абсолютной моногамии никогда не были успешными, и тенденция нашего времени – признать это. Доказательством тому служит постоянное упрощение процедуры развода, который получил наибольшее распространение в Мексике и России. Не менее значимы попытки облегчить незавидное положение незамужней матери, снять незаслуженное клеймо с незаконнорожденного ребенка и ввести единый стандарт сексуальной этики для мужчины и женщины.

Антрополог, быть может, не в состоянии предложить на основе своей науки шаги, которые следует предпринять для исправления лицемерия, присущего общему отношению к сексуальным связям, не поощряя при этом легкомысленное нарушение брачных уз. Он может только указать на то, что традиционное требование целомудрия до заключения моногамического брака не имеет законной силы, ибо противоречит природе большей части человечества. Во многих случаях такой брак считается приемлемым и соблюдается, как и другие социальные нормы, однако порой он порождает серьезные кризисы.

Интересным объектом исследования представляется понятие собственности в примитивных племенах. Мы не знаем ни одного племени, которое не признавало бы индивидуальную собственность. Изготавливаемые и используемые человеком инструменты и утварь практически всегда считаются личной собственностью, которую он может использовать, одалживать, отдавать или уничтожать, если тем самым он не подрывает экономическое положение своего домохозяйства. Эскимосский мужчина, уничтожающий свой каяк и охотничье снаряжение, ставит себя и свою семью в зависимость от усердия других людей; эскимосская женщина, уничтожающая свою кухонную утварь или одежду, лишает семью ценного имущества, которое не может быть заменено без помощи мужа или других мужчин. В этом смысле контроль над своей собственностью не является абсолютно свободным. Любая экономическая теория, которая не признает эти факты, противоречит антропологическим данным.

Концепция собственности на природные ресурсы имеет иной характер. За исключением редких случаев по-настоящему кочевых народов, племя привязано к определенной географической местности, которая считается его собственностью в том смысле, что чужеземцы, которые попытались бы ее использовать, воспринимались бы как нарушители границ. В более простых обществах территория племени и все его ресурсы принадлежат общине в целом; или, если племя состоит из подгрупп, территория племени может быть разделена между ними и взаимные посягательства не допускаются. В большинстве случаев нет потребности тратить трудовые ресурсы на разработку природных ресурсов и их достаточно для удовлетворения нужд людей. Камень, ракушки, дерево или чистые металлы для изделий добывать более или менее легко. Право собственности возникает при необходимости подготовительного труда для обеспечения доступа к дарам природы. Африканец, который расчищает лес, сажает и возделывает свой сад, имеет право собственности на почву до тех пор, пока он не уйдет с нее и не позволит ей вернуться к своему первоначальному дикому состоянию. Индеец с северо-западного побережья Америки, соорудивший запруду для ловли рыбы в благоприятном месте, считает ее своей собственностью. Чем больше труда вложил человек, семья или клан в пользование данным участком земли или воды, тем больше вероятность того, что мы обнаружим там концепцию личной, семейной или клановой собственности на землю и ее продукцию. На территориях, где строятся постоянные дома, могут возникнуть аналогичные претензии на место строительства. Скотоводство требует постоянного внимания к благополучию животных со стороны пастуха. Потому между ними устанавливается тесная связь… и при отсутствии феодальных отношений, когда стадо является собственностью феодала, оно считается собственностью пастуха. Во всех этих случаях невозможно избежать конфликтов. В Африке и Меланезии права на использование земли регулируются на официальном уровне; иногда право на заброшенные земли может переходить из рук в руки, в то время как использование деревьев может сохраняться за прежним владельцем. Среди индейцев распространены ссоры из-за права пользоваться запрудами для ловли рыбы или даже местами, где их можно возводить. Среди скотоводов воровство скота служит распространенным источником местных междоусобиц. Конфликт на основе чувства, что личный контроль над природными ресурсами ущемляет интересы всей общины, возникает довольно рано. В наше время, когда разработка природных ресурсов могущественным лицом или группой лиц стала необходимостью, поскольку для рентабельной эксплуатации требуются научные знания, машины, достаточное количество средств и методов контроля за широким распространением продукции и когда те, кто контролирует ресурсы, претендуют на них как на личную собственность на том основании, что именно эти лица помогают превращать их в благо, конфликт между имущественными претензиями общества и отдельных лиц достигает своего наивысшего уровня.

В рамках короткого формата данного труда невозможно проследить все разнообразие концепций собственности, сформировавшихся на основе примитивных мер контроля: централизация собственности в руках привилегированного класса или отдельных лиц и привилегии, число которых увеличивается по мере усложнения общества.

Исследователи предложили теории эволюции культуры, которые зиждутся на предположении о преобладающем влиянии единичных факторов. Среди наиболее важных из них можно выделить теории географического и экономического детерминизма.

Географический детерминизм предполагает, что именно географическое положение определяет развитие культуры; согласно экономическому детерминизму экономические условия жизни формируют все проявления ранней культуры и сложной цивилизации.

Можно легко показать, что обе теории приписывают преувеличенное значение факторам, которые действительно играют важную роль в жизни человека, но каждый из них является лишь одним из многих определяющих элементов.

Изучение истории культуры всякой конкретной местности явным образом демонстрирует, что как таковые географические условия не обладают созидательной силой и, конечно, не являются абсолютными детерминантами культуры.

До появления лошади западные американские прерии были почти не заселены, поскольку в вопросе пропитания не было определенности. Когда индейцы начали разводить лошадей, образ их жизни полностью изменился, ибо охота на бизонов стала гораздо более продуктивной и люди смогли следовать за мигрирующими стадами бизонов. Многие племена ушли на запад и отказались от сельского хозяйства. Когда белый человек поселился в прериях, жизнь снова изменилась. Сельское хозяйство и скотоводство подстроились к новой среде. Они играли разную роль в зависимости от типа культуры людей, населявших прерии. Они вынудили человека приспособить свою жизнь к новым условиям и изменили культуру. Окружающая среда не создала новой культуры.

Нелишним будет привести еще один пример. Условия жизни в арктической тундре в Америке и в Азии примерно одинаковы. И все же жизнь арктических индейцев и эскимосов и жизнь племен Сибири непохожи. Американцы занимаются исключительно охотой и рыболовством. Азиаты одомашнили северного оленя. Среда играет разную роль для охотника и для оленевода; но оленеводство появилось не из-за давления среды. Речь идет о типе азиатской культуры, который принимает особую форму в арктическом климате.

Когда основные торговые пути из Европы на Восток проходили по Средиземному морю, а суда были средних размеров, карта торговых центров, морских путей и доступных гаваней выглядела совершенно иначе, чем в более поздние времена, когда из-за изменений в политических и культурных условиях, новых открытий и требований, а в теперешнее время и более крупных судов, та же самая среда привела к новым связям, упадку некогда процветающих городов и возвышению других.

Ошибка теории географического детерминизма заключается в предположении, что на земном шаре существуют племена без какой-либо культуры, которые должны научиться приспосабливаться к среде, где они живут. Нам неизвестно ни одного племени без культуры, и даже в поздний период каменного века, быть может, 50 000 лет назад, племен в таком состоянии не существовало. Окружающая среда может действовать только на культуру, и результат влияния окружающей среды зависит от культуры, на которую она действует. Плодородие почвы само по себе нигде не привело к возникновению сельского хозяйства, но когда сельское хозяйство уже существует, оно приспособлено к географическим условиям. Наличие железной руды и угля не создает промышленности, но когда известно, как использовать эти материалы, географические условия оказывают мощное влияние на локальное развитие.

Географические условия носят характер либо ограничений, либо стимулируют преобразования: доступные материалы, топографические формы и климат заставляют вносить определенные коррективы, но многие различные типы культуры, как мы видим, приспосабливаются к похожим типам окружающей среды.

Ошибка, которую часто совершают, аналогична той, из-за которой экспериментальная психология долгое время оставалась непродуктивной. Не существует общества без определенного типа культуры, и не существует девственно чистого ума, на котором культура или воспитание индивида не оставили бы никакого следа. Немедленная реакция мозга на стимул зависит не только от организации мозга и стимула, но и от модификаций, которые претерпел мозг в результате своего развития в условиях культуры.

К экономическому детерминизму можно применить те же контраргументы. Эта теория более привлекательна, чем географический детерминизм, поскольку экономические условия являются неотъемлемой частью культуры и тесно переплетены со всеми ее другими аспектами. В нашей жизни их влияние проявляется в самых разнообразных формах, и современная цивилизация не может быть понята без постоянного учета экономических обстоятельств.

Тем не менее было бы ошибкой утверждать, что все проявления культурной жизни определяются экономическими условиями. Доказательством этому служат простейшие культурные формы. Существует множество племен охотников и рыболовов, чья экономическая жизнь построена на сходных основах. Тем не менее они коренным образом различаются по обычаям и верованиям. Африканские бушмены и австралийские аборигены, арктические индейцы и некоторые речные племена Сибири, индейцы Аляски, Чили и аборигены острова Сахалин в Восточной Азии имеют сопоставимые экономические ресурсы, но при этом демонстрируют разнообразие с точки зрения социальной организации, верований и обычаев. Ничто не указывает на то, что эти различия обусловлены несовпадениями экономических условий, скорее наоборот, использование экономических ресурсов зависит от всех других аспектов культурной жизни.

Даже разница в статусе мужчины и женщины не носит преимущественно экономического характера. Она в большей степени обусловлена особенностями физиологического устройства мужчины и женщины. Это формирует различия в занятиях, интересах и психических установках. А они уже, в свою очередь, порождают экономическую дифференциацию, хотя экономический статус не является первопричиной статуса мужчины и женщины.

Здесь можно заметить, что один случай дифференциации, как следствие, влечет за собой последующую дифференциацию. Эту связь можно наблюдать во всех специфических явлениях природы: вследствие эрозии образуется долина, она же служит причиной того, что при дальнейшем действии эрозии вода потечет по ее руслу, почва станет влажной и, как следствие, там появится бурная растительность, и по этой причине в почве будет сохраняться еще больше влаги. Все члены домохозяйства работают вместе, и совместный труд, в свою очередь, укрепляет единство домашнего хозяйства. Досуг, обеспеченный за счет сохранения излишков пищи, стимулирует изобретения, а изобретения дарят еще больше возможностей для досуга.

Взаимодействие между различными силами настолько тесное, что выделение одной из них в качестве единственной творческой силы создает ошибочное впечатление о процессе в целом. Представляется невозможным свести фундаментальные убеждения человечества к экономическим факторам. Они формируются под влиянием различных источников, одним из которых служит бессознательная концептуализация природы. Организация домашнего хозяйства частично зависит от размера экологической единицы, определяемого наличием пищи, частично – от связей, которые устанавливаются в силу убеждений или привычек, настолько слабо связанных с экономическими условиями, что потребовалась бы большая изобретательность и логические уловки, чтобы свести их исключительно к экономическим причинам.

Можно считать вполне оправданным изучение сложных взаимосвязей экономической жизни и всех других многочисленных проявлений культуры, но нельзя назвать все остальные аспекты иждивенцами экономики. Зависимость экономической деятельности от изобретений, социальной структуры, искусства и религии так же подлежит изучению, как и зависимость изобретений, социальной структуры, искусства и религии от экономической деятельности.

Экономические условия служат причиной многих из этих аспектов и с равной степенью истинности являются их следствием. В силу своего психологического и социального происхождения социальные связи и конфликты, концепции, эмоциональная жизнь и художественная деятельность могут быть сведены к экономическим факторам лишь отчасти.

Как географическая среда действует на культуру, изменяя ее, так и экономические условия влияют на существующую культуру и, в свою очередь, изменяются ею.

И здесь мы подходим к последнему вопросу. Может ли антропология внести вклад в управление будущим развитием человеческой культуры и благосостоянием, или нам надлежит довольствоваться тем, что мы только фиксируем ход событий, а они идут своим чередом? Я полагаю, мы убедились, что знания из области антропологии могут помочь нам во многих вопросах политики. Это не значит, что мы способны предсказать конечные результаты наших действий. Утверждается, что человеческая культура – это нечто сверхорганическое, что она приводится в действие законами, не подчиняющимися воле какого-либо индивида, участвующего в культурной жизни, но изначально присущими самой культуре. Подтверждением этой точки зрения могут стать некоторые из упомянутых ранее постепенных изменений. Рост объема знаний, освобождение личности от оков традиционного мышления, расширение политических единиц можно назвать регулярно происходящими явлениями.

Вряд ли целесообразно относиться к культуре как к чему-то мистическому, действующему вне сообщества ее индивидуальных носителей и развивающейся за счет собственных механизмов. Жизнь общества поддерживается его членами, действующими как по отдельности, так и совместно под влиянием традиций, в которых они выросли, и в окружении продуктов своей собственной деятельности и труда своих предшественников. Это определяет положительный или отрицательный вектор их активности. Они могут продолжать действовать и думать в соответствии с унаследованными парадигмами, а могут начать двигаться в противоположном направлении. Увлечение какой-либо идеей или изобретением может повести их в разные стороны. При ретроспективном рассмотрении это может выглядеть как предопределенная эволюция.

Состояние общества в данный момент зависит от взаимодействия индивидов, находящихся под влиянием традиционного поведения. Оно не является суммой действий отдельных личностей; скорее индивиды и общество связаны функционально.

Приводящие к изменениям силы реализуются в индивидах, составляющих социальные группы, а не в абстрактной культуре.

Здесь, как и в других социальных явлениях, нельзя исключить случайность в силу появления или отсутствия выдающихся личностей, благосклонности природы, непредвиденных открытий или контактов, и поэтому выступать с предсказаниями невозможно, или же они будут ненадежными. Невозможно установить законы развития, за исключением наиболее обобщенных форм, равно как и подробно предсказать траекторию эволюции.

Все, что мы можем делать, это наблюдать и оценивать наши действия день за днем, стремиться понять происходящее в свете того, что мы узнали, и предпринимать соответствующие шаги.

21 декабря 1942 года в Нью-Йорке умер Франц Боас: мир потерял величайшего антрополога, а Америка – одну из самых ярких фигур в своей интеллектуальной жизни.

Родился он 9 июля 1858 года в городке Миндене, что в Вестфалии. Из шестерых детей до взрослого возраста дожили только он и три его сестры. Отец, Майер Боас, был преуспевающим предпринимателем. Мать, Софи Боас, была женщиной неординарной: она стояла у истоков первого детского сада нового образца в Миндене, была в дружеских отношениях с Шурцем, Кинкелем, Якоби и другими ревнителями революционного движения 1848 года. О юности Боаса мало что известно: нет ни письменных источников, ни устных преданий. Он не был скрытным человеком, но в зрелые годы мало вспоминал прошлое. Его интересы были поглощены настоящим и будущим. Если он и погружался в личную биографию, то лишь на мгновение или для того, чтобы проиллюстрировать какой-то общий момент. Первые девятнадцать лет его жизни прошли под семейным кровом; школу и гимназию он посещал в Миндене. В детстве изучал ботанику и интересовался палеонтологией; он рано овладел игрой на фортепиано и занимался, находя в этом отдохновение, до глубокой старости.

Как это было принято в то время, университетское образование он получал четыре года, последовательно обучаясь в Гейдельберге, Бонне и главным образом Киле. Его первой специализацией, по-видимому, была физика с математическим уклоном, но постепенно он переключился на физическую, а затем и культурную географию. В этом он шел по стопам своего главного учителя Теобальда Фишера, за которым последовал после перевода последнего в Киль. Смена или расширение интересов такого рода, разумеется, свидетельствует о влиянии старшего на своего двадцатидвухлетнего ученика, хотя такой образ и не согласуется с образом Боаса в зрелом возрасте или даже несколько лет спустя – человека, который сам прокладывал новые пути и лишь потом искал единомышленников.

Боас получил докторскую степень в 1881 году в возрасте двадцати трех лет. Его диссертация называлась «К вопросу о понимании цвета воды». Подход был всецело теоретическим, но лишь в незначительной степени экспериментальным. Проанализировав литературу по проблеме, он провел и описал два исследования: о поглощении света водой и о поляризации света, отраженного от воды. Диссертация относится строго к области физики, а не географии, но в ней уже выкристаллизовывается подход, который станет основополагающим для Боаса в антропологии: приложение анализа и доказательств – строгих как в физике – к естественным и культурным явлениям. Получить законы, сравнимые с законами физики, было, разумеется, невозможно, и Боас всегда это ограничение сознавал. Он всегда с недоверием относился к поиску эквивалентов физических законов в области культуры, психической и биологической деятельности. В ранние годы он порою отвергал такого рода притязания; позже, под давлением необходимости решать масштабные задачи общего характера молчаливо с ними соглашался, вероятно, смиряясь в уме с ними как с необходимыми словесными формулировками. И все же эта ранняя, стойкая и, вероятно, врожденная склонность к физическому методу была обусловлена сильным побуждением рассматривать явления как таковые. Отсюда – его принципиальная установка, выдвинутая, как только он перешел в область культуры, согласно которой явления могут быть правильно рассмотрены только в контексте, к которому они примыкают. Зиждился ли этот принцип, утвержденный им в антропологии, на интересе к явлениям как таковым или был плодом интеллектуальной проницательности, сказать трудно. Очевидно, что Боас оставался в стороне от откровенно исторического подхода, в котором явления рассматриваются как таковые, но в котором именно их контекст становится первостепенным вопросом. Сам он в историческом ключе писал немного, и работы эти нельзя назвать серьезными: он занимался этим как будто вопреки внутреннему убеждению. Исторический подход – неизбежно и синтетичен, и интуитивен; и Боас в строгости аналитической наглядности и недоверии к интуиции оставался физиком в душе. Он не доверял даже своим прозрениям: у него их было достаточно, но он безжалостно их подавлял.

Однако, если дело не относилось к его профессиональной области, он был вполне расположен к субъективному взгляду. В его время было принято помимо защиты непосредственно диссертации выдвигать и обосновывать ряд других тезисов. Его последний тезис гласил, что новомодная на тот момент оперетта – явление предосудительное (verwerflich) в равной степени по соображениям эстетическим и нравственным. Когда много лет спустя его спросили, почему он выбрал именно это положение, он ответил, что испытывал сильные чувства по этому вопросу. Увы, этот протест, похоже, среди коллег-ученых серьезных возражений не вызвал. Эстетические пристрастия Боаса – как в литературе, так и в музыке – всегда оставались сугубо классическими, лишь с едва заметными оттенками и нюансами, неотъемлемыми для жителя Германии XIX столетия. Превыше всех он ставил Бетховена и при этом оставался крайне нетерпимым к любым проявлениям легкомыслия.

Из пяти других его тезисов только один относился к области физики – теоретической физики – и гласил, что сила масс не зависит от их скорости и ускорения. Три тезиса были географическими и высвечивали тот уклон, который он перенял у Фишера: взвешенные частицы – причина рассеянного солнечного света; география необходима как основа истории; и – пророчество о будущем – Гренландия не может простираться далеко на север за пределы широты 83°. Пятое положение заключалось в том, что закон Тальбота о восприятии яркости прерывистого света нуждался в математической демонстрации. Такое доказательство он привел в следующем году в журнале «Анналы физики». В ту пору он также всерьез интересовался пороговой теорией Фехнера. За 1881 и 1882 годы он написал и издал еще не менее шести статей для «Архива Пфлюгера», в том числе по так называемой главной психофизической проблеме.

Все эти работы носят всецело теоретический и математический характер, а не экспериментальный. Относительное отсутствие интереса к эксперименту оставалось с Боасом всю его жизнь и, похоже, было глубоко укоренившимся свойством его ума. Быть может, именно этот фактор так быстро увел его из физики. Вероятно, на него совершенно не повлиял Джеймс Кеттелл, несмотря на их долгое и тесное сотрудничество в Колумбийском университете. В течение нескольких лет на своих семинарах Боас уделял много времени изучению Вундта, но его занимала именно психология народов, а не экспериментальная психология. Он также долгое время был склонен с подозрением относиться к идеям Менделя, очевидно, больше доверяя статистическому анализу, чем экспериментальным данным по отдельным признакам. Некоторые из его собственных антропометрических исследований предвосхитили сегрегацию признаков. Когда менделизм был заново переосмыслен (при этом в первом приливе энтузиазма многочисленные факторы упускались из виду, и существовало предубеждение о том, что все признаки однофакторные), Боас продемонстрировал, что некоторые человеческие признаки, такие как цвет глаз и форма головы, по простым менделевским законам не передаются. Он был совершенно прав: как обычно, его неумолимый критический ум оказался на высоте; но возможно, что характерное для него безразличие к эксперименту сыграло свою роль в создании особого рода критического анализа. Для физика XIX века такой подход был неожиданным. Остается два пути: теоретическая физика с максимумом математики и минимумом феноменологических вопросов или переход к области, в которой данные явления исследуются без экспериментов, но по возможности с математическим подходом или, по крайней мере, с методами, в некоторой степени напоминающими строгость математики. Боас выбрал последний путь. Его быстрый переход от географии к антропологии, возможно, объясняется тем, что он интересовался связями между людьми. Тот факт, что в рамках антропологии он был специалистом в двух противоположных отраслях – антропометрии и лингвистике (поистине неповторимое сочетание), – очевидно, объясняется, с одной стороны, его талантом к работе с абстрактными формами или структурами, а с другой – интеллектуальной точностью и строгостью. При этом он не стал серьезно заниматься психологией, за исключением одного краткого экскурса в 1923 и 1924 годах, что отчасти можно объяснить фундаментальным отвращением к полумерам; кто хоть сколько-нибудь знал его, тот понимал, насколько он мог быть радикальным и непреклонным. Во всяком случае, начало его пути как физика в значительной степени определило всю его интеллектуальную траекторию, и именно благодаря этому он достиг величия в других областях. Такое начало, по-видимому, редкость, если не единственный в своем роде случай в антропологии. Разумеется, Боас, как в самом деле выдающийся интеллектуал, не стал применять физику к человеческим явлениям, а передал суть ее метода в той мере, в какой он был применим.

Те стороны его университетских дней, которые выходили за рамки интеллектуальных устремлений, известны мало, но можно предположить, что эта часть его жизни была насыщенной. После четырех лет обучения у него осталось несколько глубоких шрамов на лице, полученных на дуэли. Потом он уклонялся от расспросов, что-то рассказывая о когтях белых медведей Баффиновой Земли. Из-за «исповедания Моисеева» (используя формулировку из его краткой биографии) он, вероятно, не мог быть принят в консервативный Korps, немецкий эквивалент американских студенческих братств, где практиковалось фехтование на саблях; впрочем, он был членом более либеральной студенческой корпорации Alemannia. Одна история, которую он, как говорят, все-таки рассказал по большому секрету, но за достоверность которой нельзя поручиться, гласит, что однажды в кафе, услышав антисемитское замечание, он выгнал произнесшего его за дверь и получил вызов. На следующее утро его противник предложил извинения, но Боас на дуэли настоял. Апокриф это или нет, но данная история полностью соответствует характеру этого человека, каким мы узнали его позже в Америке.

О периоде с 1881 по 1883 год мало что известно, кроме того, что Ф. Боас в течение года служил «добровольцем», или, как мы бы сказали теперь, проходил в немецкой армии подготовку офицеров запаса. Такова была альтернатива для образованных людей трем годам обязательной службы. Как признавался Боас, опыт этот был ценным, и он не сожалеет о нем. Затем год был потрачен на учебу и ожидание должности. Была поездка в горы Гарц, вероятно, летом 1883 года, куда его пригласил д-р Абрахам Якоби, который был женат на младшей сестре матери Боаса. Д-р Якоби в то время занимался частной практикой в Нью-Йорке, но родился он недалеко от Миндена. Также в той компании были г-жа Краковицер и две ее дочери, на одной из которых, Мари, Боас женился четыре года спустя. Краковицеры были австрийцами, приехавшими в США в период эмиграции буржуазной интеллигенции после 1848 года. На самом деле д-р Краковицер бежал, спасаясь от тюремного заключения. В гражданскую войну он служил хирургом и в Соединенных Штатах преуспевал. После его смерти супруга увезла двух дочерей за границу на год или два для получения образования в Европе и, возможно, для визитов к родственникам, как на протяжении многих лет делал и сам Боас. Таковы были декорации каникул в Гарце.

В 1883–1884 годах Боас совершил путешествие на Баффинову Землю, и именно с него и было суждено начаться его карьере антрополога. Он захотел поездить и посмотреть мир, и, поскольку собственных средств было недостаточно, добился дополнительного финансирования от газеты «Берлинер Тагеблатт», которая напечатала несколько его писем и отчетов о путешествиях с 1883 по 1885 год. Немцы, в качестве своего вклада в международную программу полярных исследований, создали метеорологическую станцию в вершине залива Камберленд-Саунд. Боас отправился туда один, взяв только слугу, и не пользовался станцией, устраивая «штаб» либо у китобоев, либо у эскимосов. На самом деле он почти не видел обитателей станции, привезших его туда и периодически отъезжавших. О том, что он тщательно готовился к одиночной экспедиции, свидетельствуют три статьи, напечатанные в профессиональных географических журналах в течение 1883 года и посвященные вопросу о расселении эскимоссов. Уже в 1882 году в газете родного для Боаса Миндена появилась его краткая заметка о путешественнике Эмиле Бессельсе. В заметках для «Тагеблатт», к сожалению, не сохранившихся, в названиях и датах указаны начало и конец экспедиции. Боас путешествовал на судне Germania. Его первое письмо, написанное на Северном море, было опубликовано 4 августа 1883 года. Затем следуют отчеты, написанные 26 августа, 14 сентября в Киккертоне и 1 октября в Науятилик. По возвращении, которое было совершено на китобойном судне, он составил свой первый отчет в Сент-Джонсе, Ньюфаундленд, 8 сентября 1884 года. Он был напечатан в «Тагеблатт» через двадцать дней, после чего заметки быстро, хотя и нерегулярно следовали одна за другой. Первым научным отчетом, по-видимому, стала 31‑страничная статья в журнале Американского географического общества за 1884 год, за которой последовал 100‑страничный материал в приложении к «Петерманнс Миттайлюнген» в следующем году. Оба эти материала представляют собой яркие и увлекательные отчеты.

Боас много путешествовал – не только по заливу Камберленд-Саунд, но и вплоть до северо-восточной части Баффиновой Земли. Все свои передвижения он совершал на собачьих упряжках в сопровождении эскимосов. Своей главной цели, бассейна Фокс, он достичь не смог, поскольку из-за морового поветрия погибло множество собак. Вклад его географических исследований, прочно опирающихся на 61 астрономическое наблюдение, был столь же фундаментальным, что и в области этнологии. На карте в Американском географическом журнале показано, насколько сильно отличались установленные им береговые линии от тех, что были нанесены на предыдущие карты. Он установил существование двух больших пресноводных озер во внутренней части Баффиновой Земли. Одного из них он действительно достиг, но снежное покрывало над плоскими берегами и лед не дали ему определить его точные границы. Боас внес вклад не только в топографию, но и в изучение льдов и течений. Арктика захватила его, как она умеет. Спустя десятилетия он признался, что его охватывает ностальгия всякий раз, когда появляется возможность присоединиться к экспедиции.

Его сугубо географические статьи об Арктике продолжали печататься до 1888 года, но даже к тому времени этнологические работы Боаса об эскимосах по количеству и объему уже превзошли географические. Его наиболее полный географический отчет – это упомянутое приложение к «Петерманнс Миттайлюнген» за 1885 год, в то время как его фундаментальный труд об эскимосах, написанный для Бюро этнологических отчетов, вышел в 1888 году, когда Боас уже плодотворно занимался полевыми исследованиями в Британской Колумбии.

Из Сент-Джонса он впервые приехал в Соединенные Штаты, и часть зимы 1884/1885 года провел в Нью-Йорке. С этим периодом связан ряд коротких статей для иллинойской «Стаатс-Цайтунг», а также для «Ивнинг пост», напечатанных с 18 января по 2 марта. Отдельные работы появлялись в «Сайенс» и «Попьюлар Сайенс Мантли» (прежнее название «Сайентифик Мантли»). Осознанно или нет, та поездка в Штаты наметила траекторию дальнейшего пути и, несомненно, закрепила его владение английским языком.

По возвращении в Германию Ф. Боас вскоре поступил на работу в основанный Адольфом Бастианом Музей народоведения. Бастиан собрал штат талантливых сотрудников, и они, а также другие антропологи, с которыми он познакомился в Этнологическом обществе, оказались людьми чрезвычайно интересными и деятельными. Вероятно, именно в те же 1885–1886 годы Боас начал общаться с Рудольфом Вирховом, который, как нам кажется, повлиял на него лично больше, чем кто-либо другой из коллег-ученых.

Летом 1886 года Боас окончательно прижился в Берлинском университете и получил назначение на должность доцента в области географии. Ему предлагали попробовать свои силы в других университетах, но он предпочел Берлинский из-за его системы поощрений и связей. Назначение было отложено на некоторое время. Быть может, были и другие причины, но одной из них, как нам известно, было сопротивление, оказанное представителем устоявшегося «исторического» подхода Генрихом Кипертом новому научному направлению, которое представлял Боас. К этому движению должен был также принадлежать Фридрих Ратцель; однако их отношения не совсем ясны, как в личном, так и в интеллектуальном плане. Боас почти наверняка находился под влиянием Ратцеля, который не был тем поверхностным защитником окружающей среды, каким его до сих пор неверно представляют. Например, у Ратцеля Боас перенял концепцию маргинальных народов. Кроме того, естественно-историческая точка зрения Ратцеля была для него более приемлемой, чем точка зрения Бастиана, легко скатывающегося в мистику. Эти два человека условно представлены в немецкой истории (хотя это – огрубление) как противоборствующие основатели двух главных течений в этнологии. Однако окончательно утвердившись в антропологии, Боас оказался гораздо более озабочен культурными факторами как таковыми, а не экологическими, и со временем стал восприниматься как антиэколог. Это опять-таки не совсем точно, но очевидно, что почти все молодые люди, которых он обучал или на которых оказывал влияние, были антиэкологами или стали ими впоследствии. Перейдя из географии в антропологию, Боас со свойственной ему основательностью сосредоточил внимание на негеографических факторах. Ратцель, с другой стороны, похоже, был склонен к компромиссу и оставался географом, хотя его первоначальный вклад лежал главным образом в области географии человека, то есть культурной географии. Поэтому в один момент он колебался между рассмотрением чисто культурных процессов, таких как диффузия, а в другой – сугубо экологических влияний. Точно так же никогда не было до конца понятно, относится ли его концепция маргинальности в первую очередь к населению или к культуре. От такого рода неопределенности Боас был внутренне защищен, и его отношение к Ратцелю, по-видимому, было отрицательно-критическим, смягченным отдельными факторами. Не существует известных записей о более тесном личном контакте двух ученых. Их условная связь почти наверняка объясняется тем, что оба они примерно в одно и то же время занимались не только географией, но и культурой и боролись против консерватизма, стремившегося ограничить географию в основном ее политико-историческими аспектами. Более того, Боас в дополнение к этнологии быстро вошел в области антропометрии, лингвистики и фольклористики, которых профессиональные географы, а вместе с ними и Ратцель, не касались.

В 1885–1886 годах в Берлине демонстрировали представителей белла-кула. Боас, имея за плечами опыт изучения эскимосов, незамедлительно приступил к полевым исследованиям этих индейцев. Он также изучил обширные коллекции с северного Тихоокеанского побережья, переданные в музей Бастианом. В результате в 1886 году были опубликованы две работы по языку и две по культуре белла-кула. Но куда более важным было пробуждение в тот момент его интереса и возникновение стремления к полевым исследованиям, и Боас запланировал поездку на побережье Британской Колумбии. Бастиан пообещал приобрести те артефакты, что будут привезены, чтобы покрыть расходы на поездку. И Боас снова отправился в путь – опять самостоятельно, взяв отпуск в Берлинском университете еще до начала своей службы в нем.

По пути к Тихоокеанскому побережью он посетил собрание Американской ассоциации, проходившее тогда в середине лета, в Буффало, и был назначен иностранным кандидатом в члены ассоциации генеральным секретарем Ф. У. Патнемом. Таковым было начало долгого профессионального общения. Полевые работы же шли в течение оставшейся части 1886 года.

Оказавшись в Нью-Йорке в январе 1887 года, он зашел в редакцию «Сайенс» со статьей, а его в итоге пригласили занять должность помощника редактора. Он согласился и в дополнение к другим обязанностям опубликовал в течение 1887 и 1888 годов около 50 коротких статей и обзоров под рубриками «Заметки об исследованиях и путешествиях» и «Этнологические заметки». Эта работа давала средства к существованию, и в 1887 году он смог жениться на Марии Краковицер.

Вероятно, именно в это время он уволился из университета, решив стать американцем. Нам кое-что известно о его мотивах, но не о точной хронологии событий. Позже Боас говорил, что, хотя его детство было наполнено надеждами на будущее объединение Германии, он вырос в семейной традиции как ревностный республиканец и ярый индивидуалист, и потому американская демократия показалась ему идеалом. Он сознавал условности немецких реалий, которые, как правило, ограничивали молодого ученого рутинной университетской карьерой. Он также не принимал официального требования государства заявлять о конфессиональной принадлежности. Последней у него, по сути, не было. Так или иначе, он принял решение.

Почти 30 лет спустя Ф. Боас вспоминал, что нашел в Соединенных Штатах возможность для деятельности, которой было бы трудно заниматься в Германии, и что, если бы он снова вернулся в свою молодость, то точно так же стал бы искать ту область, где мог бы свободно развиваться. В то же время он пришел к пониманию того, что американский индивидуализм, столь присущий молодежи, полностью достижим только в молодой стране и что в более старшем и плотном населении самоконтроль является необходимостью в интересах общества, которая, как правило, недостаточно осознается в молодой и все еще развивающейся стране.

Летом 1888 года он вновь отправился к индейцам Британской Колумбии, на этот раз под эгидой Комитета Британской ассоциации по северо-западным племенам Канады, председателем которого был Тайлор, а секретарем – Блоксам. Подал ли он заявку на эту работу или его выбрали, неизвестно, как неясно и то, когда Боас познакомился с Тэйлором. В любом случае пятый отчет комитета, выпущенный в 1889 году, содержит «Первый общий отчет д-ра Франца Боаса». Интересно, что около 13 страниц отчета посвящены антропометрии, 46 – культуре, 38 – языку и только одна – окружающей среде.

Комитет продолжал свою работу еще семь лет, в течение которых Боас часто посещал Британскую Колумбию. Начиная с поездки на Баффинову Землю, он окончательно утвердился в антропологии. Народы северо-западного побережья и их изучение стали прочно ассоциироваться с его именем.

1888 год принес ему вторую научную должность, первую в Америке, и первую, которую он фактически занимал, – в Университете Кларка в Вустере. Это было новое, прогрессивное, в том смысле, что его сознательно создавали по образцу немецких университетов, учебное заведение под руководством Г. Стэнли Холла. Однако со средствами были трудности, и должность Боаса осталась той же, что была у него и в Берлине – доцент. Четыре года в Университете Кларка, сопровождавшиеся созданием семьи, были с финансовой точки зрения периодом трудным, тем не менее Боас продолжал полевые работы и все глубже уходил в антропологию. Первая докторская степень по антропологии в Соединенных Штатах была присуждена под его научным руководством. В 1892 году ее получил А. Ф. Чемберлен, ставший преемником Боаса; вторая, кажется, была присуждена Джорджу Дорси в Гарварде.

В этот период появились первые публикации Боаса по антропометрии (1888 г.), фольклору и традициям (пять работ в 1888 г.), этнологической теории (посвященные повторяющимся изобретениям и музейной классификации – в 1887 г., о задачах этнологии – в 1888 г.) и лингвистике (теоретические работы о чередовании звуков – в 1889 г.). Его первые языковедческие работы были посвящены в основном лексике, но в своем первом докладе Комитету Британской ассоциации в 1889 году он уже описывал морфологию. В 1892 году Боас официально представил набросок структуры чимакумского языка, в 1893 году – чинукского, в 1894 году он затронул вопросы классификации языков и факторы, влияющие на их сходство. К 1895 году были написаны статьи о чинукском и салишском языках, а также появилась большая работа в области фольклора Indianische Sagen; к этому же периоду относятся первые исследования о росте детей, о полукровках, об антропометрической теории и краткое изложение антропометрии североамериканских племен, не говоря уже о двух десятках или более этнологических работ о народах северо-западного побережья. Менее чем за десять лет с момента приезда в Соединенные Штаты он не только достиг апогея в профессиональной деятельности, но и получил признание среди коллег как специалист во всех областях антропологии, ставших впоследствии его «епархией». А было ему в это время тридцать семь лет.

В 1892 году Боас оставил работу в Университете Кларка, став главным помощником Патнема в отделе антропологии на Всемирной выставке 1893 года в Чикаго. Этот шаг был оправдан как тем, что в Университете Кларка исследователи работали в определенных рамках, так и размахом антропологических мероприятий Чикагской выставки, на базе которой вот-вот должен был появиться постоянный исследовательский музей. На самом деле это была единственная выставка, которая действительно способствовала широкомасштабному сбору данных и исследованиям и привела к появлению замечательного научного учреждения, – Филдовского музея, в течение многих лет известного как Колумбийский. Патнем вернулся в Гарвард, а в 1894 году – в Американский музей в Нью-Йорке, оставив Боаса куратором антропологии в зарождающемся Филдовском музее. Внутренняя напряженность, если не сказать разлад, похоже, присутствовали с самого начала. Все, что произошло, теперь будет трудно и, пожалуй, невозможно выяснить. Боас впоследствии никогда не сомневался в правильности тогдашней своей позиции, да и протестовали почти все сотрудники. Но когда дело дошло до увольнений, жертвой пал он один. Какими бы ни были предшествующие события, нет сомнений, что отступать он не собирался. На должности куратора антропологии его сменил Холмс, а затем Дорси. Боас остался без средств к существованию.

Последовало трудное время, но в этот период он подружился с У.Дж. Макги, пока Патнем, человек совершенно иного темперамента и интересов в науке, но научившийся ценить способности Боаса, не предложил ему в Американском музее должность куратора отдела этнологии и соматологии. По имеющимся сведениям, эта работа началась в 1896 году, но вполне возможно, что и годом раньше. Во всяком случае, летом 1896 года к этому назначению добавилась должность преподавателя физической антропологии в Колумбийском университете, к чему приложил руку Кеттелл. Впервые у Боаса появилась твердая почва под ногами как в материальном, так и в профессиональном плане. Он поселился в доме на 83‑й улице, недалеко от музея, где проводил бóльшую часть своего рабочего времени. В 1899 году в Колумбийском университете он стал профессором антропологии, а в 1901 году в Американском музее его назначили куратором в связи с отъездом Патнема из Нью-Йорка ввиду получения им должности директора в Калифорнии. Связь с музеем прервется несколько лет спустя, но на эти десять лет пришелся самый большой всплеск антропологической деятельности этого учреждения в области изысканий, исследований и сбора материалов – экспедиция Джесупа и множество более мелких экспедиций. Притом что эту экспедицию возглавлял Патнем и, вероятно, установил необходимые контакты с попечителями и самим г-ном Джесупом, на языке которого он изъяснялся лучше, чем пылкий молодой немецкий ученый. Именно Боас предусмотрел все трудности экспедиции, сформулировал программу, нашел необходимый штат в России, Германии и Америке и фактически руководил ее работой. Наряду с этим крупным предприятием он способствовал проведению исследований среди эскимосов, изучению современными методами индейцев равнин и Калифорнии, первым строго этнографическим полевым исследованиям в Китае, сбору новых антропометрических данных везде, где это было возможно, и языковым исследованиям как дополнению к этнологической методологии. Были открыты новые залы, зональное расположение экспонатов принципиально расходилось с эволюционной точкой зрения и проблемами, подчеркиваемыми старым тематическим расположением. В этом Боас был неутомим; многие тома оригинальных каталогов поступлений в музей написаны им.

При назначении в Колумбийский университет он предложил два курса: «Теория статистики» и «Языки американских индейцев». Эти два курса он оставил в качестве основы своей программы на 40 лет, в течение которых он будет преподавать в Колумбийском университете. Курсы по другим предметам появлялись и исчезали, но эти два оставались всегда. Несомненно, это важный и неслучайный факт – еще одно свидетельство уже упомянутой двусторонности. Его подход в статистике был всецело теоретическим. Сдержанность в использовании конкретных примеров делала курс вдвойне трудным, а иногда и бесплодным для студентов, не обладающих необходимой математической базой. Боас не уступал им ни дюйма. С другой стороны, неизвестно, чтобы он когда-либо отчитывал за неуспеваемость. В таких вопросах он проявлял терпимость, которая впоследствии привела к тому, что в некоторых кругах сложилась репутация, что получить докторскую степень по антропологии в Колумбийском университете легко. В чем он был заинтересован, так это в бескомпромиссном следовании своим собственным ценностям. Что касается университетских правил и результатов их выполнения, то здесь он был безразличен: его интересовали стандарты науки, а не учреждения. По крайней мере, в ранние годы такое отношение встретило в Колумбийском университете понимание. Например, докторский экзамен в Колумбийском университете состоял в том, что экзаменуемый сидел за столом с Боасом, Фаррандом, Кеттеллом и Николасом Мюрреем Батлером, излагал свою 28‑страничную диссертацию, отвечал на некоторые вопросы, вытекающие из нее, признавался в незнании ряда других областей, а затем по окончании этой приятной беседы его отпускали. Никакого уведомления о результатах не было, и единственным последующим комментарием Боаса, сделанным, когда его встречали в лифте музея несколько дней спустя, было то, что обучающемуся предстоит еще многое прочесть. Боас всегда держался такого стандарта. Почти 40 лет спустя он по-прежнему считал, что большинство кандидатов на докторскую степень знают недостаточно. Но если они продемонстрировали свои человеческие качества, то им следует дать степень, после чего они узнают все, что нужно. Интересный взгляд и необычный для теперешнего времени строгих требований; но кто, кроме Боаса, имел мужество жить в соответствии с ним? Быть может, иногда Сепир.

В преподавании лингвистики подход Боаса был полностью индуктивным и эмпирическим. Он предлагал вниманию студентов текст и приступал к его построчному анализу, по ходу дела разворачивая структуру языка. Это был совершенно новый метод, чрезвычайно интересный для студентов. Разумеется, метод был емким воплощением особого подхода к лингвистике, послужив прочным обоснованием боасовского принципа рассмотрения каждого языка с точки зрения его собственной, а не некоей предвзятой или готовой теоретической модели. Началось все не слишком благоприятно. Его первая группа, собиравшаяся каждый вторник по вечерам у него дома за обеденным столом, состояла из археолога, преподавателя английского языка и предприимчивого невзрачного парня, который вскоре после этого ушел из антропологии так же внезапно, как и пришел, и которому после двухчасового разбора чинукского языка требовалось несколько банок пива, чтобы снять напряжение. Однако наблюдался устойчивый рост как качества, так и количества студентов: в итоге, когда Боас вышел на пенсию, все почти без исключения, кто занимался чем-то в области американских языков, прошли обучение либо у него, либо у его ученика Сепира.

Как учитель Боас был решительно односторонним, но в этом же заключалась и его сила. По сути, он не учил ничему, кроме принципов, методов и проблем, подкрепленных только такими конкретными данными, которые были необходимы его уверенному и быстрому уму для понимания ситуации. Нагрузка полностью ложилась на студента; если он брал ее на себя, Боас был готов предоставить ему интеллектуальное руководство. Таким образом, если бы его целью был анализ формы языка, он бы сразу перешел к этому без дальнейших проволочек, не тратя время на объяснения различий в вариантах звука k; на уроках статистики он писал на доске уравнения, включающие функции; студенту оставалось самостоятельно освоить фонетику или исчисление, необходимые для понимания. Иногда он преподавал физическую антропологию и этнологию, но подаваемая информация всегда была организована в соответствии с теоретическими и методологическими принципами. Например, демонстрировались антропометрические методы, которые были использованы один раз, а затем подробно обсуждались их значение и ограничения. Все остальное студенту предстояло освоить самостоятельно. Такая позиция была сродни безразличию к эксперименту, о котором уже говорилось. Что же, Боас был превосходным учителем для человека, который уже имел талант к науке, но для среднестатистических студентов, привыкших к «рациону» из массы фактов, тщательно организованных для усвоения, он не представлял ничего особенного. Боас в самом деле в течение нескольких лет читал вводный курс общей антропологии в Колумбийском колледже. Затем он отказался от нее из-за разногласий с администрацией по поводу ассистентов и сделал это, похоже, с облегчением. Напротив, параллельный курс в Барнардском колледже приносил ему удовлетворение. По всей вероятности, он был менее бескомпромиссен по отношению к девушкам; во всяком случае, они скорее сознавали гениальность, бывшую основанием его неудобоваримых лекций. Личную человеческую близость он ценил, хотя, возможно, и считал ее вмешательство в работу слабостью.

К этому прибавлялись расхожие представления об отсутствии у Боаса красноречия и эстетического чувства. Однако последнее можно было бы назвать частью его принципиального подхода к науке и практике. Он был слишком сосредоточен на умственном, и даже частичный компромисс или уступка показались бы ему слабостью или даже своего рода продажностью. На самом деле все его творчество в высокой степени обладает внутренней, чрезвычайно подлинной формой, но форма эта была подобна той, что мы находим в решительности, экономичности и элегантности математической демонстрации, – и оценить это способна лишь избранная аудитория. Аплодисменты с трибуны Боас получал все чаще по мере того, как старел и все больше участвовал в решении ненаучных политических и социальных проблем. Впрочем, ясно, что это была дань уважения его личности, убеждениям и мужеству, а не манере изложения. Он был одновременно слишком увлечен собственными задачами и слишком горд, чтобы сойти со своего пути, чтобы завоевать расположение чем-то сторонним.

В 1901 году Боас был назначен почетным филологом Бюро американской этнологии. Можно предположить, что этой регалии он искал, во всяком случае, принял он ее как возможность подготовить ряд грамматик и сборников текстов на языках коренных американских народов. Результатом данной программы стал знаменитый справочник по языкам американских индейцев, первые два тома которого были опубликованы Бюро этнологии в 1911 и 1922 годах, а третий вышел в издательстве Колумбийского университета в 1933–1938 годах. Представлены 19 языков из стольких же категорий. Его личный вклад в этот труд огромен. Тексты постепенно все больше и больше выпадали из поля интересов бюро, но они появлялись в таком же или большом объеме в материалах Американского этнологического общества, в издании «Вклад Колумбийского университета в антропологию», и везде, где представлялась возможность. Число весьма разных языков, исследованных Боасом, практически во всех случаях с нуля, с использованием записей, почти невероятно: это чинукский, катламетский, цимшианский, тлингитский, кересский, квакиутль, кутенай, нухалк, дакота… Также были тщательно переработаны данные других авторов о языках кус, сайусло. Кроме того, имеются менее полные материалы, варьирующиеся от фрагментов до содержательных описаний (эскимосские, чимакумские, салишские, ирокезские языки, понка, науатль, почутла-науатль, чатино, цецаут). Вероятно, это единственное в своем роде достижение как в количественном, так и в качественном отношении, особенно учитывая, что языки были лишь одной из нескольких сфер деятельности Боаса. Мы видим, в дополнение к мощнейшему интеллекту, энергию, неутомимость и физическую выносливость, о которых так хорошо знали все, кто лично был с Боасом знаком.

Сотрудничество с Американским музеем прервалось в 1905 году после резких разногласий с новым тщеславным директором, который сам несколько лет спустя вступил в аналогичный конфликт с председателем. Опять же спорные вопросы сейчас не очень ясны и не особенно важны, но существовал сознательный план по замене и увольнению Боаса, что было очевидно из применяемых подходов. В некоторых кругах этот эпизод был истолкован в основном как борьба за власть между отдельными личностями. В какой-то мере так оно, безусловно, и было. Но со стороны Боаса это была также борьба за сохранение контроля над программой развития науки, которая принесла великолепные плоды и приостановка которой было несомненной потерей не только для науки, но и для музея. Показательно, что его отставка сопровождалась уступкой в том, что он должен был сохранить за собой должность редактора и контроль над определенными фондами экспедиции Джесупа. Боас, вероятно, заранее знал исход столкновения с вышестоящим начальством, но, как всегда, он непоколебимо боролся до конца: ему не было свойственно ни сожалеть о поражении, ни ликовать по поводу успеха. Исход не встревожил его так, как мог бы потрясти менее сурового человека, хотя некоторая горечь осталась: он нелегко прощал то, что считал немотивированными нападками. Впрочем, Ф. Боас предвидел, что полноценная работа в науке и в музее, по-видимому, в долгосрочной перспективе будут несовместимы. Несколькими годами ранее, консультируя молодого коллегу по поводу схожей ситуации в его начинающейся карьере, он недвусмысленно выразил это мнение и добавил, что при необходимости выбирать отдал бы предпочтение науке.

Начав больше работать в Колумбийском университете, Боас отказался от дома на 83-й улице и построил себе дом по адресу Франклин-авеню, 230, в Грантвуде, штат Нью-Джерси, откуда до университета было легко добраться на пароме из Форт-Ли. Большой участок был засажен дубами; удобный дом; и он оставался там до конца жизни. Позже, когда дети выросли и разъехались, к нему переехала его старшая дочь с мужем и детьми, так что дом всегда полнился голосами, а ужинать одному ему не приходилось. Кабинет Боаса располагался сразу за входной дверью. Это была большая комната, полностью заставленная книгами, с одним большим письменным столом и кожаными креслами. Однако если посетители не приходили специально по делу, их принимали в гостиной вместе с другими членами семьи. Гостей всегда встречали радушно. Летний дом на Лейк-Джордж, с видом на озеро над Болтон-Лэндингом, был приобретен через посредничество д-ра Якоби. Здесь семья обычно жила в течение трех месяцев, за исключением довольно частых летних поездок в Европу, в ходе которых надо было навещать родственников и друзей.

Примерно в 1910 году Боас встал у истоков Международной школы американской археологии и этнологии в Мексике, в деятельности которой, помимо мексиканских учреждений, принимали участие Колумбийский университет, Гарвард, Пенсильвания, Общество испанистов, а также – формально – Берлинский университет. Предусматривались директор-резидент и несколько стипендиатов. Среди ее участников были Боас, Селлер, Тоззер, Мейсон и другие. 1911–1912 года были потрачены главным образом на языковедческую и археологическую работу. Помимо чтения лекций были многочисленные отчеты и статьи, несколько на испанском, которым Боас в достаточной мере овладел. Именно под его руководством М. Гамио обнаружил остатки древней культуры в Ацкапоцалько. Но работа была подорвана революциями в Мексике и напряженными отношениями с правительством Соединенных Штатов и в конечном итоге была прервана Первой мировой войной.

Когда Боасу было 56 лет, жизнь послала ему испытание, но он принял вызов со свойственной ему стойкостью. У него развился рак, хирургическое удаление которого потребовало разрыва главного лицевого нерва, что привело к параличу левой стороны лица и немного повлияло на четкость речи. Он испытывал относительно небольшие неудобства и, разумеется, не испытывал никаких нарушений здоровья; но изменение внешности породило множество необоснованных слухов среди тех, кто не знал его раньше, – об инсульте, увечьях на дуэли и тому подобном. За почти тридцать лет жизни, которые ему оставались, рецидивов болезни не было. Неустрашимый, он, уже перенеся операцию, отправился на полевую работу в Пуэрто-Рико, продолжавшуюся в течение шести недель.

В 1917 году он основал Международный журнал американской лингвистики, в котором выступал редактором и который поддерживал до самой своей смерти, лишь изредка получая институциональную субсидию и, как правило, за счет больших личных затрат. Журнал, который в совокупности составил десять томов, был единственным в своей области и доказал свою фундаментальную важность. Журнал имел международное признание как из-за разнообразия языкового материала (хотя тематика оставалась строго ограниченной языками коренных народов Америки), так и из-за национального состава ее сотрудников и авторов. Редакторами были Годдард, Талбитцер и Уленбек, впоследствии Ривет, Сепир и Блумфилд. Начиная с VI тома в 1930 году, издание осуществлялось под эгидой Лингвистического общества Америки; но контроль за редакционной политикой полностью оставался в руках Боаса.

Приблизительно в 1925 году Американский совет научных обществ взялся содействовать исследованиям в области языков коренных американцев. Значительная сумма была предоставлена в распоряжение Комитета, председателем которого был Боас, а Блумфилд и Сепир – членами. Были задействованы все имеющиеся специалисты, расходы оплачивались. Официальная заработная плата и публикации не были включены в программу, но средств хватило на сбор большого объема нового материала, причем весь он был получен непосредственно от живых носителей языков. По истечении первоначального пятилетнего или шестилетнего периода предоставление грантов продолжалось еще некоторое время, правда, в меньших масштабах. Незначительная часть новых защищенных данных была опубликована. Редко в какой-либо области науки был собран столь обширный массив совершенно новых данных при таких низких затратах; и Боас нес наибольшую долю ответственности за успех этого предприятия.

Начало войны в 1914 году глубоко взволновало Боаса и отрицательно отразилось на его деятельности. Да, он прожил в Штатах 28 лет. Но первые 28 лет своей жизни он прожил в Германии, у него там были родственники и друзья, он был удостоен многочисленных научных наград и поддерживал контакты посредством частых визитов. Его инстинктивные симпатии были на стороне немцев, а не англичан и французов, и признание того факта, что в основе этих симпатий лежали эмоции, их не уменьшало. Он также не чувствовал, что должен приуменьшать их, поскольку симпатии англосаксонского большинства американцев к союзникам были в равной степени инстинктивными и неизбежными. То, что он находился в меньшинстве, также не пугало и не сбивало его с пути истинного; он был в похожей роли всю жизнь и, возможно, чувствовал себя в ней вполне комфортно. Во всяком случае, он высказывал мнения в соответствии со своими убеждениями, всегда в пределах корректности, высказывал публично и неоднократно, как до 1917 года, так и после него, не обращая внимания на общественную бурю. Он, разумеется, не был способен на предательство, но открыто выражал неодобрение по поводу вступления Штатов в войну. В пользу принципиального либерализма наших политических и образовательных учреждений хорошо свидетельствует тот факт, что Ф. Боас, похоже, ни разу не подвергался преследованиям, судебному разбирательству или угрозе увольнения, несмотря на соблазны, которые он, должно быть, представлял как для искателей популярности, так и для разжигателей ненависти. Колумбийский университет, во всяком случае, никогда не колебался, сопротивляясь подобному искушению; несмотря на трения, ранее возникавшие между Боасом и некоторыми представителями администрации, университет, очевидно, уважал как свои собственные принципы, так и цельность личности Боаса.

По-настоящему буря разразилась лишь через год после заключения перемирия, когда было опубликовано письмо в «The Nation», где выражался протест от имени науки против действий четырех антропологов, которые во время войны совмещали патриотическую работу на разведку со своими исследованиями в Латинской Америке. Подвергнутый критике со стороны своих друзей за неосмотрительность этого провокационного шага, Боас с неподдельным смирением ответил, что ему жаль их огорчать, но у него не было выбора. Сразу стало очевидно, что многие скрытые враждебные чувства, которые Боас накапливал годами, теперь нашли выражение в среде представителей его собственной профессии. Враждебность, без сомнения, варьировалась от чисто патриотического негодования до раздражения из-за предполагаемых оскорблений и ревности из зависти. Кто сможет распутать столь запутанные мотивы даже у отдельных людей, не говоря уже о группе? На собрании Антропологической ассоциации в Кембридже в конце 1919 года две трети присутствующих членов были полны решимости. Вопрос состоял только в том, как далеко должно зайти наказание. В печатном отчете о ходе разбирательства отсутствует упоминание о наиболее резком действии, за которое проголосовала ассоциация, и эта запись сейчас ничего не дала бы. Достаточно того, что сразу после заседания Боас присутствовал на ежегодном ужине и, когда его, в свою очередь, пригласили выступить, рассказал несколько неубедительно эпизод поиска университетским профессором своей потерянной мантии. Сардоническая подоплека заключался в том факте, что мантия, как и почетная должность, были пожалованы ему Оксфордским университетом. На следующий день Боас ушел из Национального исследовательского совета, притом что все члены выразили сожаление и, очевидно, неподдельное уважение.

На этом эпизод действительно завершился. Огромный мир науки больше не обращал внимания на то, что было истолковано как внутренняя ссора в узкой научной области. И через несколько лет Боас вернулся не только в исследовательский совет, но и в совет своей ассоциации. Вспышка подобного рода рано или поздно была, по-видимому, неизбежна. Человек, столь уверенный в себе, в своих суждениях и столь непоколебимый в следовании им, неизбежно должен был обрасти упреками и злопыхателями. Но мир не мог не признавать масштабности его фигуры. Это был не последний раз, когда Боас вызывал негодование; но последний, когда негодование нашло официальное, публичное выражение.

После войны общественные интересы Боаса и его участие в социальной жизни претерпели изменения. Он был секретарем Общества германистов Америки. Теперь стал активным членом Чрезвычайного общества немецкой и австрийской науки – знаменитого Notgemeinschaft – и занимал пост его президента с 1920 по 1928 год, вкладывая в эту деятельность много сил. Он наблюдал за подъемом нацистского движения с большей озабоченностью, чем большинство либеральных немцев, боролся с ним, как мог, на расстоянии и был удостоен чести после прихода Гитлера к власти публичного сжигания его книг. В возрасте далеко за 70 он стал национальным председателем Американского комитета за демократию и интеллектуальную свободу и почетным председателем Национальной конференции по чрезвычайным ситуациям, часто посещая их собрания и выступая с речами в перерывах между приступами болезни. Что бы кто ни говорил о его прошлых взглядах, не было человека, более преданного всей душой борьбе за все виды свободы.

Последние годы жизни Боаса были омрачены внезапной смертью его второго сына и второй дочери, уже взрослых, но еще довольно молодых людей, а в 1929 году – его жены (произошло это прямо у порога их дома). Слишком много воспоминаний о потерях было связано с Болтон-Лэндингом, и он перестал ездить туда летом. Однако светлым пятном стали его внуки-близнецы, жившие с ним в доме в Грантвуде.

В возрасте 73 лет он перенес тяжелую сердечную болезнь, но, восстановившись, вернулся к работе. С годами он стал как будто бы меньше ростом, выглядел более хрупким, а выздоровление проходило медленнее, но он продолжал преподавать, проводить исследования, заниматься научной и общественной деятельностью. Ушел из жизни он в Колумбийском университете, неожиданно, во время обеда с Риветом, в присутствии соратников и учеников. Боас умер в возрасте 84 лет: не на смертном одре, а на ногах, в обуви, как и предсказывали все, кто его знал.

Формальные титулы и почести читать тоскливо, и нужного впечатления они не передают. Разумеется, Франц Боас был членом всех национальных почетных научных обществ. Он был вице-председателем Американской антропологической ассоциации еще в 1895 году, председателем в 1931 году, председателем Нью-Йоркской академии в 1910 году. Был почетным членом и членом-корреспондентом не менее 25 академий или антропологических или географических обществ в дюжине стран: помимо США и Германии также в Англии, Франции, Австрии, Норвегии, Швеции, Дании, Бельгии, Италии, России и Мексике. При этом нам, скорее всего, еще неизвестны какие-то данные.

При всем своем ярко выраженном индивидуализме Боас твердо верил в необходимость координировать усилия единомышленников. Он был одним из главных основателей Американской антропологической ассоциации и инициатором возрождения – после почти пятидесятилетнего перерыва в деятельности – Американского этнологического общества в Нью-Йорке. О его инициативе создания Международной школы в Мексике мы уже упоминали. В течение 18 лет он состоял в редколлегии «Журнала американского фольклора». В качестве примера его готовности трудиться ради общего дела можно упомянуть факт кропотливого переписывания им от руки всей части «Кересских текстов» на индейском языке для цинкографического[15] воспроизведения. Так он избавил Этнологическое общество от дополнительных расходов на типографские работы.

В чем в большей мере заключалось величие Боаса – в мощи его интеллекта или в силе характера, сказать трудно. Его ум был столь же всеобъемлющим, сколь и острым. При этом он был упрочен неутомимым упорством, бесконечной работоспособностью. Иногда считалось, что преобладали критические качества. Как бы сильны они ни были, это мнение почти наверняка ошибочно: все, что он делал, уравновешивало их. Ни один антрополог не ставил столько новых вопросов, не открывал столько новых подходов. Что касается критики, то он был прежде всего самокритичен. Подвергая проверке собственные взгляды, он едва ли мог легкомысленно относиться к идеям других, выдвинутым с большей поспешностью. На самом деле он был в целом терпим, особенно к молодым людям; и там, где признавал частичные достоинства, часто воздерживался от публичной критики слабых мест. Он, разумеется, не был «вечным критиком», даром что похвала с трудом сходила с его уст. Никто, трудившийся столь неустанно над собственными замыслами, не мог быть полностью разрушительным по отношению к другим. Если он устанавливал границы для своих выводов, которые иногда казались узкими, то лишь потому, что за ними его интеллектуальная совесть видела сомнения и несостоятельность. Следует помнить, что он получил математическое образование и всю свою жизнь мыслил как физик. Единственный девиз, который он когда-либо озвучивал, и то неохотно, был, вероятно, позаимствован у Вирхова: «Ледяной энтузиазм». Сиречь пылкое, неустанное стремление к пониманию, но всецело контролируемое критическим анализом. Этому идеалу он, безусловно, соответствовал сам, насколько это вообще возможно для человека. Во всей его колоссальной работе трудно найти даже незначительные случаи ошибки в фактах или процедурах. Если он дал лишь частичные ответы на большинство поставленных им проблем (такие результаты, вероятно, смутили бы тех, чей энтузиазм пересиливает ледяное спокойствие), то это потому, что ясно видел, где в области культуры и органического заканчиваются современные возможности.

Если говорить о личности, то самыми выдающимися его качествами были, пожалуй, внутренняя цельность характера и суровая уверенность в себе. Он решал со своей совестью, что является или не является доказуемым в интеллектуальной ситуации, что правильно или неправильно в поведении, а затем непоколебимо придерживался курса, независимо от последствий. Решение могло казаться внезапным, потому что он исходил из строгих принципов, а его ум работал быстро и четко; но оно никогда не было поспешным или необдуманным, и на его пути было мало шагов, о которых можно было бы сожалеть. Если в неизбежном столкновении направлений или личностей он терпел поражение – а он проигрывал битвы, равно как и выигрывал их, – не спорил, не жаловался, но отступал с развевающимся флагом. Он был отважным противником, что чувствовали многие, кто избегал давать ему бой. В то же время никогда не стремился к борьбе ради нее самой или ради престижа победы: жизнь была слишком наполнена тем, что нужно было построить, чтобы тратить ее на такие пустяки. Это было бы ниже его внутреннего чувства достоинства. Духа соперничества в нем было на изумление мало. По этой причине он не одобрял шахмат. С другой стороны, когда дети дразнили его, предлагая какую-нибудь головоломку, его упорство перед лицом проблемы не позволяло ему отступать, пока решение не будет найдено. Хотя, несомненно, потом презирал себя за то, что потратил три часа впустую.

Однажды преданный другу или подчиненному, он держался за него с непоколебимостью; и единственное упущения, которое он никогда не мог полностью заставить себя простить, было то, что он истолковывал как предательство. Он мог казаться суровым; молодые люди трепетали перед ним, ровесники часто чувствовали себя неловко в его присутствии из-за нескрываемого ощущения чего-то необъяснимо родственного. С близкими людьми был ласков, хотя нелегко выражал теплоту; его всегда трогали проявления искренней привязанности. С детьми его манеры были легкими, непринужденными и спонтанными, а отношения с ними были и оставались необычайно крепкими. Похвалы инстинктивно избегал, как давая, так и получая ее. Будучи простым в обхождении, одобрения или неодобрения скрыть он не мог. Он также был восприимчив к одобрению или неодобрению других, хотя с юности закалял себя, стараясь оставаться непоколебимым.

Очевидно, что эмоции Боаса были столь же сильны, сколь и его интеллект, хотя его контроль над ними был настолько строгим, что он мог показаться холодным. В основе своей он был страстной натурой, направленной, насколько это возможно, на достижение обезличенных целей. Он дисциплинировал свое эго и сублимировал мощное либидо.

Суждения Ф. Боаса были настолько решительными, а чувства настолько сильными, что в его характере было много демонического. Его убеждения проистекали из такой глубины души и проявлялись так мощно, что на взгляд мелких людей в нем было что-то сверхчеловеческое или неестественное: он казался движимым силами, которые не действовали на них. В результате некоторые из тех, кто попал под его влияние, буквально поклонялись ему, в то время как другие чувствовали отторжение. Третья группа, состоящая в основном из ученых из самых разных областей науки, а позднее и из тех, кто занимался общественными вопросами и кто по этой причине соприкасался в основном с его выдающимися способностями и необычной цельностью, чувствовала по отношению к нему в первую очередь громадное уважение. Он был натурой, которая не могла реализовать себя, не нажив врагов, но куда большим было число его верных друзей и преданных последователей.

По телосложению Боас был крепким и жилистым. Скорее ниже, чем выше среднего роста, он был пропорционален во всех конечностях как в зрелом, так и в молодом возрасте, силен для своего веса и, казалось, не подвержен усталости. Он никогда не совершал ни вялых, ни чрезмерно энергичных движений. Его черты лица и движения сохраняли спокойствие даже при сильном напряжении. В сложных ситуациях в его речь могло вкрасться раздражение, но, насколько нам известно, он никогда не терял самообладания и не повышал голоса в гневе. Глаза были угольно-черными и пронзительными: увидев их, никогда не забывали. Его рот и нос были крупными, но строгими. Черные волосы, рост которых начинался даже в молодые годы далеко ото лба, поднимались смелым гребнем. Во всем лице и голове было что-то орлиное, решительное и уравновешенное. На фотографии для издания «Глобус», напечатанной в 1902 году и, возможно, сделанной за несколько лет до этой даты, он изображен в расцвете сил и с характерным выражением лица.

Голод или жажда, жара или холод, опасность или внешние трудности, напряжение или роскошь – все он переносил одинаково. Неудобств не признавал; часто, возможно, он их почти не чувствовал, настолько сильны были побудительные мотивы его энергии. Привык жить он по-спартански, но задачи ставил совсем не скромные. Если бы не нынешний смысл этого слова, подразумевающий желание навязать свои стандарты другим, его вполне можно было бы назвать пуританином: он имел склонность быть таким по отношению к себе. Он пил только в компании, а не из потребности внутреннего расслабления. Бóльшую часть своей жизни он был совершенно равнодушен к курению. Позже, после того как женщины стали курить, студентки постепенно приучили его к курению. В момент смерти перед ним стоял бокал вина, и он только что зажег сигарету – среди друзей.

Признанный всеми поколениями коллег столпом в своей области, он в самом деле был гением, как теперь любят говорить. Однако это слово стало настолько двусмысленным, что необходимо дать ему дополнительную характеристику. Совершенно очевидно, что он не был наделен каким-либо отличительным даром выдающегося порядка, какой-либо особой способностью, которая кажется сверхъестественной, врожденной виртуозностью, как, например, Сепир, обладавший поразительной ясностью изложения мыслей, тонкостью мышления и чутьем нюансов. Боас был скорее грубой, массивной, мощной личностью большого калибра, который доводил свой двигатель до выполнения любой поставленной перед ним задачи, не следуя более легким путем врожденных склонностей. Он был из титанов – самодисциплинированный титан, скорее Прометей, чем Аполлон или Гермес. Во многих отношениях эпитет «великий» описывает его лучше, чем эпитет «гений».

Это качество нашло выражение во многих аспектах его творчества. Долгое время было очень трудно объяснить неантропологам суть вклада Боаса в антропологию. Он не сделал ни одного великого открытия; не оставил ни одной проработанной и потому замкнутой системы идей. Его идеи были множественными, одновременно в потоке и в равновесии, как и мир явлений, с которыми он имел дело. Поэтому ни один ярлык ему не подходит. Лучшее, что он смог найти, пытаясь прояснить свои антропологические установки для других, это эпитет «динамичный», что в некотором смысле достаточно верно, но также бесцветно несостоятельно. Динамичным был сам человек и его идеи, а не какая-либо идеология или методология, которую он изобрел.

По тем же причинам никогда не существовало «школы Боаса», несмотря на глубокое влияние, оказанное им. Он был последним человеком, которому нужна была такая школа; то, что он отстаивал, было здравым подходом, а не догмой. Как и все остальные, был восприимчив к той степени лести, которая подразумевала одобрение и согласие с его взглядами. Но он никогда не отлучал от церкви и даже не отвергал тех своих учеников, которые разрабатывали пути, отличные от его собственного. Можно с полным основанием говорить о группе Боаса, отделяя тех, на кого он оказал непосредственное влияние, от тех, на кого он повлиял мало или не повлиял вовсе. По существу, «школа» Боаса существовала только в умах тех, кто сам возглавлял или хотел возглавить школу.

Непомерность его ума подтверждается также огромной массой новых данных, им собранных. Несмотря на свою исключительную роль в теории и методологии, он был неустанным практиком, собравшим огромный объем оригинальной фактической информации – культурной, языковой и биометрической – больше, чем любой другой антрополог.

Боас был принципиально нетерпим к классификации, особенно там, где она становилась самоцелью или даже путеводной звездой. Будучи лишь поверхностно заинтересованным в исторических или естественно-исторических значениях классификаций, он стремился перейти от данных к факторам, принципам или демонстрациям. В этом он снова показал себя физиком, каковым и был. Однако такое отношение привело к недостатку организации или, по крайней мере, легко узнаваемой организации в некоторых из его презентаций данных, что, несомненно, является основой часто слышимых жалоб на то, что его большие массивы новой информации трудно переварить, и поэтому его доказательствам иногда трудно следовать. Эта критика не относится ни к его более коротким статьям, где он свободнее следовал подходу физика, ни к его грамматикам, где целью является описание структуры. Уже отмечалось, что нечто подобное можно сказать и о его преподавании.

Отсутствие стиля, часто отмечаемое в изданных работах Боаса, уже упоминалось. Он, несомненно, ответил бы, что стиль относится к литературе, а он занимается наукой. Его вкусы в литературе и музыке показывают, что он был далеко не лишен эстетического чувства, но его основной принцип самоконтроля побуждал его пресекать любые порывы к литературному оформлению своих работ. По аналогичным причинам Боас никогда не позволял себе рассуждать о культурных или эстетических ценностях в своих работах, хотя любому, кто знал его хоть сколько-нибудь близко, было ясно, что он остро осознавал их. В результате его книга о первобытном искусстве вызывает некоторое недоумение: в ней рассматриваются все аспекты искусства, включая стиль, за исключением стилистических ценностей. Объяснить это можно не каким-то недостатком, а намеренной сдержанностью: это лед его энтузиазма! Наука не занимается культурными ценностями; во всяком случае, не оценивает их. Книга эта в самом деле является смелым и оригинальным проектом: она пытается полностью научно исследовать область, в которую обычно входят прежде всего из ценностных интересов. На сегодняшний день, соответственно, каким бы ни был вердикт будущего, она вызвала скорее уважение, чем теплое одобрение; но она представляет собой наиболее типичный подход Боаса. Он решительно отказался быть эпикурейцем.

В соответствии с вышесказанным при всех своих 600 статьях Боас не оставил после себя множества книг. Его первая большая работа, «Ум первобытного человека» (1911), хотя и выражает во многом его взгляды и идеи, в основном представляет собой переиздание статей, нанизанных на одну тему. Немецкое издание, Kultur und Rasse, 1914 является не столько переводом, сколько более связной переработкой. Все остальные труды относятся к последним пятнадцати годам жизни Боаса: «Первобытное искусство» (1927); «Антропология и современность» (1928); «Общая антропология» (1938); пересмотренное издание «Ума первобытного человека» (1938), которое более точно повторяет немецкий вариант; наконец, «Раса, язык и культура» (1940). Последняя книга представляет собой своего рода собрание работ, Gesammelte Abhandlungen, воплощающее его собственный отбор того, что он считал наиболее важным в своих статьях, выступлениях и монографиях, и поэтому дающее наиболее полный взгляд на его творчество.

Вопреки широко распространенному обычаю, особенно среди пожилых людей, берегущих свое время, Боас довольно редко выступал в качестве соавтора. По-видимому, это было вызвано принципиальным нежеланием или, по крайней мере, вкусовыми соображениями. Во всяком случае, это согласуется с его личным стандартом индивидуальной самодостаточности. Он с гораздо большей вероятностью переработает и улучшит работу ученика, не требуя признания. Исключение составляли случаи с информантами из коренного населения, такими как Хант и Делория. Боас был одним из первых, кто вписал имена информантов в историю науки. «Общая антропология», справочник или учебник, написана восемью авторами. Вероятно, Боас, хотя его часто призывали к этому, уклонялся от подготовки общей систематической или тематической работы и в конце концов пошел на компромисс с соавторством. Он неоднократно выражал нежелание представлять массу фактов, которые сам не контролировал или не проверял лично.

Лучший ответ, который можно дать на часто задаваемый вопрос о том, в чем суть научного вклада Боаса, таков: во‑первых, он поставил огромное число новых вопросов; во‑вторых, находил на некоторые из них ответы; в‑третьих, эти ответы всегда были методологически ограничены (он видел заблуждения других и воздерживался от своих собственных). При всей своей безграничной энергии к продвижению вперед он знал, где остановиться, и строго соблюдал границы доказательств.

Калифорнийский университет, Беркли

Когда Боас начал свой путь в антропологии, в науке уже был достигнут значительный прогресс. В Германии переживали профессиональный расцвет Адольф Бастиан и Фридрих Ратцель, в Англии – Эдуард Тайлор. Ратцель в своих исследованиях устанавливал, если использовать современный термин, культурные зоны и выводил их корни из географии и среды региона. Бастиан размышлял об «элементарных идеях» (Elementargedanken), лежащих в основе всех форм человеческой мысли, как цивилизованной, так и примитивной, и сравнивал европейскую философию с воззрениями дописьменных племен. Тайлор сидел в своей библиотеке, собирая воедино рассказы путешественников о диковинных народах. Он создавал из хаоса порядок, какой бы научной проблемы ни касался – будь то создание самого краткого определения религии или выявление связи между матрилокальностью и странными особенностями поведения.

Однако перед Боасом, посвятившим себя антропологии, с самого начала стояла проблема, которую, по его мнению, данные антропологии могли разрешить, и в его сознании все его обстоятельные труды по этнологии образовывали единство, проистекавшее из интереса к данной проблеме, который он сохранял на протяжении всей своей жизни. Поэтому важно сформулировать, в чем именно он эту проблему видел. Сам он нередко упоминал, что она заключается в отношении между миром объективным и миром субъективным – в том виде, в каком он сформировался в различных культурах. Он хотел изучать культурные установки человека с помощью тех же индуктивных методов, которые оказались незаменимыми при изучении природного мира. Сам он полагал, что его работа в области этнологии заключалась в попытке такое исследование осуществить.

В свою первую поездку к эскимосам Боас отправился именно для того, чтобы понять, как природная среда влияет на человеческий разум. В 1870–1880‑х годах он учился в университете в Германии и по своим философским воззрениям считал себя убежденным материалистом. Ему представлялось, что предметом его изучения будет влияние природной среды на чувственные реакции эскимосов. За год жизни среди эскимосов он увидел, что проблема эта на самом деле гораздо сложнее, и это открытие означало для него, что материализм в том виде, в котором он его принимал, не мог объяснить все должным образом. Он понял, что восприятие человеком действительности нельзя объяснить исключительно с точки зрения физики и материи: еще бóльшую значимость здесь имеют установки, созданные человеком, порождения человеческого разума. Эти изобретения культуры могут идти вразрез с объективной реальностью, они могут быть как рациональными, так и иррациональными. Однако у каждого из них было свое собственное рациональное обоснование, и Боас считал, что обнаружить его можно, только если досконально изучить его в конкретных культурах, найти его след в грамматических категориях языка, проследить его распространение от племени к племени и от континента к континенту и зафиксировать, как одни и те же установки выражаются, например, в религии или в общественном устройстве.

Боас смотрел на изучение этих субъективных миров совершенно иначе, нежели Ратцель или Бастиан. Ему представлялось, что эту проблему надлежало изучать строго индуктивными методами, как в естественных науках, в области которых он получил свое образование. Взгляды Боаса на метод, в самом деле, были практически противоположны попыткам Бастиана найти «основные формы мысли, “развивающиеся с железной необходимостью повсюду, где живет человек”»[16]. Цель антропологических изысканий Боаса отличалась также и от цели Тэйлора, который никогда не видел проблему этнологии в тщательном изучении моделей культуры на месте. Боас ясно сформулировал цель своих исследований в одной из первых опубликованных статей: «Первая задача этнологии – критический анализ черт всякого народа. Это в надлежащей мере охватить более широкий спектр культур, и так мы, в конце концов, сможем не предвзято взглянуть на нашу собственную цивилизацию»[17].

То, как Боас сформулировал основную проблему этнологии, произвело революцию в ее методологии. В середине 80‑х годов XIX века этнологические данные состояли из более или менее информативных заметок путешественников и миссионеров. Они отнюдь не были систематическими исследованиями и не учитывали все нюансы, которые позволили бы описать субъективный мир изучаемого племени. Однажды Боас сказал: «Даже Тайлор полагал, что обрывочных сведений, почерпнутых там и сям, для этнологии будет достаточно». Полевым работам Боасу пришлось учиться на собственном опыте, и он всегда повторял, что на момент работы с эскимосами этих навыков ему еще недоставало. Он почувствовал, что стал осознавать необходимые способы исследования только во время своей первой экспедиции на северо-восточное побережье Америки. Всякая наука развивается синхронно с развитием ее методологии. Самым большим шагом в развитии методологии за всю историю антропологии стал этот упор на то, что антрополог сам обязан вести систематическое и всеобъемлющее полевое исследование. Были люди, на основе своих наблюдений предоставившие неплохие сведения о первобытных обществах, например, в Америке это были Банделье, Морган и отцы-иезуиты. Чрезвычайно много странствовал Бастиан. Но никто не предполагал провести тщательное исследование духовной жизни человека, как она выражается во всех аспектах культуры, – исследование наравне с изучением мира природы.

В первые годы профессиональной деятельности Боаса изучение субъективного мира человека неизбежно упиралось в проблему распространения культур. На словах его значимость признавали все исследователи, но на деле его последствия для любой теории культуры не были признаны ни эволюционистами, делавшими акцент на сменяющих друг друга стадиях развития культуры, ни Бастианом, полагавшим, что все общества приходят к одним и тем же основополагающим достижениям человеческого разума одинаково[18]. В своей первой монографии о народах северо-западного побережья «Легенды индейцев с северного тихоокеанского побережья Америки» (Indianische Sagen von der Nord-Pacifischen Küste Americas, 1985) Боас приводит подробное исследование распространения фольклора. Оно показало две вещи: по мере продвижения на восток и на юг непосредственно северного материала становилось все меньше; с привнесением чужеродного материала мифология каждого отдельного племени обогащалась. Он значительно углубил это исследование в 1916 году в своих сопоставительных заметках к «Мифологии цимшиан», и общий объем приведенных в них сведений просто огромен. Но он мог бы обобщить значение таких исследований предельно просто: «Прежде чем взяться за установление законов развития культуры всего человечества, необходимо сначала понять процесс развития отдельной культуры»[19]. Важно было показать, что субъективные миры человека суть не растения, расцветшие из некоего самостоятельного семени, а скорее конструкции, в свое время подвергнутые влиянию всех случайных контактов с другими народами.

В 1896 году Боас определил цели диффузионистских исследований – «понять процессы», – что легло в основу всех его дальнейших изысканий в этой области. Чтобы понять, как человеческий разум творил культуру, сначала необходимо было рассмотреть процесс распространения различных черт. Это не было самоцелью и не давало ключа к пониманию культуры, но служило вспомогательным средством для решения данной проблемы. Конечной целью было понимание, как каждая человеческая общность создает свою собственную версию жизни и кодекс поведения. В 1902 году Ф. Боас сформулировал эту цель в своей работе «Этнологическое значение эзотерических доктрин» (The Ethnological Significance of Esoteric Doctrines). По его словам, размышления жрецов и вождей племени о философии и космосе важны именно потому, что в них систематизированы взгляды и идеи, широко распространенные среди населения. Мы не сможем понять развитие этой созерцательной концепции, не связав ее со всеми народными идеями и преданиями данного племени. «Поступки каждого человека уходят корнями в общество, в котором он живет»[20], и этот «образ мышления» «зависит от общего характера культуры племени», который «обладает высокой степенью индивидуальности в каждом племени»[21].

Наиболее известные исследования Боаса о стиле посвящены эскимосским народным сказкам[22] и искусству американских индейцев[23], но прекрасным примером может послужить и его в высшей степени интересная работа «Географические названия индейцев квакиутль»[24]. В ней он показывает, что стиль квакиутлей в создании географических названий сформирован частично их интересами и мировоззрением, обусловленными их образом жизни, а частично – устройством их языка. Для книги такого объема это замечательный пример того, что он подразумевал под исследованием проблемы формирования стиля. В течение 50 лет он проводил исследования и писал о «стиле психических установок» квакиутлей во всей их культурной жизни, а после смерти оставил незавершенную рукопись своей фундаментальной монографии об этой культуре.

Продолжая индуктивное исследование субъективной жизни человека, Боас столкнулся с двумя распространенными в тогдашнем научном мире мнениями, которые, как ему казалось, основывались на ложных суждениях. Первое из них заключалось в переоценке культурного сходства между людьми – естественное следствие непродуманной попытки исследователей сгруппировать непохожие модели поведения в одну легко объяснимую или знакомую рубрику. «Если, – говорил он, – мы всерьез намерены постичь мысли какого-либо народа, то в анализе наших впечатлений всецело должны исходить из его мыслей, а не наших»[25]. Наиболее известное его доказательство того, что чрезвычайно многообразное понятие было воспринято как нечто единое, касалось тотемизма[26] и представлений о загробной жизни[27]. В этих работах Ф. Боас подчеркивал, что «при преимущественно аналогичных социальных условиях разных рас существуют аналогичные психические процессы». Единственная оговорка заключалась в том, что действительно аналогичные социальные условия встречаются крайне редко. Поэтому у разных народов могут быть крайне различные представления о тотемах и жизни после смерти, и никакое из этих явлений нельзя объединить вместе или объяснить неким единым психическим законом. «Элементы тотемной организации есть повсюду, где унилинейная семья определяется некоторыми характерными признаками»[28], то есть эти социальные условия – единственное, что неразрывно связано с развитием тотемизма. Помимо этого, совокупность всех представлений о тотеме может вобрать в себя все, что соответствует другим племенным обычаям или образу мыслей. Прочие элементы совокупности чрезвычайно разнообразны.

Боас также считал необходимым подвергнуть сомнению распространенную среди исследователей общественных наук склонность переоценивать роль закона. Конт утверждал, что у всех наук есть одна-единственная цель – выводить законы из явлений[29]. Еще в 1887 году Боас так говорил о научных исследованиях: «Есть и еще одна цель – глубокое понимание этих явлений»[30]. По его словам, установить законы можно, только расчленив ныне существующие в человеческом обществе явления. Но даже обнаружение законов в некоторой последовательности не дает нам глубокого понимания общего явления. В этнологии особенно «внешняя случайность», под которой он понимал случайные события, внешние по отношению к избранной для изучения последовательности явлений, должна всегда ставить под вопрос возможность формулирования исторических законов. «Первая наша задача – анализ явлений. Чем крепче мы держимся конкретных форм, тем весомее наши обобщения. Вот почему сведение социальных явлений к замкнутой системе законов, которые были бы действительны для каждого общества и объясняли его структуру и историю, не внушает нам никаких надежд»[31].

Высказанное Боасом недоверие к присутствию в этнологии неких законов, пожалуй, его самая известная цитата из этнологических трудов: «Есть опасность, что неоправданно широкие обобщения станут общим местом изучения культурной интеграции»[32]. Впрочем, довольно редко подчеркивается тот факт, что он скептически относился к культурным законам, когда они применялись к последовательности «успехов культуры»[33] и «при изучении интеграции культур», однако не испытывал такого же скептицизма в отношении законов общественного устройства: «Если мы ищем законы, то последние обнаруживаются в действии физиологических, психологических и социальных факторов»[34]; «Вполне возможно, существуют законы, определяющие развитие данной культуры в определенном направлении»[35]. В этой области, по его мнению, искать законы не было лишено смысла. «Постигая историю каждой отдельной культуры и уясняя воздействие на нее внешней среды и психологических условий, мы делаем шаг вперед, поскольку благодаря этому установим, в какой мере данные факторы участвовали в развитии других культур. Таким образом, сопоставление разных вариантов развития дает ключ к общим законам»[36].

Сам Боас отмечает 1910 год как период, когда он от проблем распространения культур перешел к проблемам «культурной динамики, интеграции культуры и взаимодействия личности и общества»[37]. В личных беседах он датировал эти перемены в направлении мысли 1922 годом. Они происходили постепенно. Ф. Боас верил, что научное сообщество в своем мнении о распространении и независимом развитии культурных черт все ближе склонялось к его собственной точке зрения и что необходимость понимания задействованных в них процессах известны всем. Этого было достаточно, ибо его интересовало прежде всего изучение психической стороны жизни человека, проявляющейся в сотворенных им культурах. Перечислять примеры распространения культурных черт не было необходимости, за исключением тех случаев, когда они проливали свет на развитие установок в конкретной изучаемой культурной области.

Никогда в полной мере не осознавалось, насколько последовательно на протяжении всей своей жизни Боас определял задачу этнологии как изучение «умственной деятельности человека», «коренных психических установок культурных групп», «субъективных миров» человека. Еще в 1888 году он писал: «Данные этнологии доказывают, что от устройства нашей общественной жизни и истории нашего народа зависят не только наши знания, но и наши эмоции»[38]. Он знал, что даже в 80‑е годы XIX века это не было открытием. Заслуга его заключалась в том, что он избрал эту сторону этнологии для глубокого индуктивного исследования. Обсуждению этой проблемы посвящены все этнологические главы его вышедшего в 1911 году труда «Ум первобытного человека». Он особо останавливается на подавлении импульсов, способности сосредоточить внимание и способности на оригинальном мышлении. Боас показывает, что все три черты присущи всему человечеству вне зависимости от степени цивилизованности. В зависимости от разных культурных условий они проявляются по-разному и организованы в виде разных моделей поведения (гл. IV). Он показывает, что привычные нам категории восприятия в каждой культуре носят свой особый характер и что невозможно понять умственную деятельность человека без исследования этих категорий (гл. VIII).

В ходе работы в поле особое внимание Боаса к изучению умственной жизни вылилось, разумеется, в акцент на изучении поведения человека в условиях жизни в племени. «Ошибка прежней антропологии заключается в использовании некритически собранного конкретного материала для исторических реконструкций, не представляющих ценности. Современная же антропология повинна, как я понимаю, в чрезмерном увлечении исторической реконструкцией (значение которой не следует и умалять) в ущерб всестороннему изучению индивида, подвергающегося воздействию своей культуры»[39]. Такие исследования необходимы для изучения динамики развития общественной жизни, которую «можно понять лишь через изучение реакции индивида на культуру, в которой он живет, и его влияния на общество»[40]. Также «надо понять, что исторический анализ ответа на эти вопросы не даст. Доскональное знание истории языка не объяснит нам, как носитель данного языка в нынешней и единственной известной ему форме реагирует на его применение» в какой-либо речевой ситуации. Будь нам известны все объективные факты о некой существующей ныне культуре, «мы сможем объяснить поведение общества, не обращаясь к его истокам»[41]. Чтобы проводить такого рода исследования, он отправлял целое поколение своих студентов в самые разные уголки мира.

Особенно он выделял такую проблему социальной динамики, как взаимоотношение группы чужих и группы своих. По его словам, во всех человеческих обществах – от собирателей до современных государств – к группе своих применялась одна этика, а к группе чужих – другая. Здесь нет элемента развития от низшей этики к высшей – есть только постепенное расширение группы своих, так что применимая к этой группе этика распространяется на все большее и больше число людей. Чтобы определить в любой культуре группу своих и показать, какого сочетания интересов достаточно для ее сплочения, необходимо провести синхроническое, а не диахроническое исследование. Об этом он нередко писал[42], указывая на то, что сжимающийся от технологических изобретений и торговли современный мир должен по логике обстоятельств расширить группу своих, дабы включить в нее все человечество.

В проблемах индивидуальной умственной деятельности Боаса больше всего интересовало безраздельное властвование обычая. «Мы сами не сознаем тех ограничений, которые налагает на нас причастность к нашей культуре, не позволяющей нам эти ограничения ощутить»[43]. По его мнению, изучение умственной деятельности человека другой культуры есть лучшее педагогическое средство сделать человека «свободным» – единственное, полагал он, средство, благодаря которому человек, рожденный и воспитанный в одном образе жизни, учится распознавать культурные стереотипы и условности.

Поскольку Ф. Боас всю жизнь делал акцент на том, что этнология изучает умственную деятельность человека в его культурных творениях, он никогда не понимал, почему его обвиняли в «нарочитом неприятии систематизации». Он видел свою работу в том, чтобы запечатлеть важность культурных стереотипов и разнообразных обстоятельств, которые привели к появлению определенного вида субъективного мира в одной культуре и другого – в другой. Это было не упущением, а явным следствием его теоретических умозрений, в силу которых «одна треть “первобытного искусства” стала исследованием художественных стилей индейцев северо-западного побережья»[44]. Именно в этом он видел важнейшую задачу, а не в том, чтобы «составить план целого нового мира». Боас обобщил выводы, казавшиеся ему наиболее весомыми и важными. Быть может, они не стали «законами» и не воплотились во «всеобъемлющем трактате, сравнимом с “Народоведением”»[45] Ратцеля, но только потому, что такой подход к этнологическим проблемам не казался ему наиболее плодотворным. Любой студент, писавший диссертацию под его руководством, подтвердит: детальное изучение частных случаев казалось ему более полезным, чем построение систем. Он считал, что, если посвятить себя разгадке процессов, в надлежащем изучении одного конкретного предмета можно найти нечто общечеловеческое. Ф. Боас не верил в существование какого-то короткого пути.

В собственной практике он различал те вещи, на которых делал акцент в исследованиях и о которых рассказывал студентам на вводных занятиях. Он всегда давал своим курсам тематические названия. Такого же принципа он, естественно, придерживался и при разработке курса «Общая антропология». В введении к нему в качестве одной из трех великих проблем антропологии упоминается «динамика перемен», которую он определяет как изучение «жизни человека под властью его социального опыта и тех изменений, которые общество претерпевает благодаря действиям отдельных людей», а также как изучение того, подвержено ли «общество в целом независимым от других обществ изменениям, в которых человек не играет деятельной роли»[46]. Однако в учебнике нет раздела, посвященного этой третьей «великой проблеме антропологии» – ей не было места в принятой им тематике курса. Он был убежден: этнологические данные, казавшиеся ему наиболее подходящими для объединения в тематическую группу, должны быть предварительно обоснованы.

Работа самого Боаса в области антропологии неотделима от деятельности других людей, которых он обучал и консультировал. Для бóльшей части этих работ он добивался необходимой финансовой поддержки, а бóльшую часть редактировал и пропускал в печать. Иногда он тратил столько же времени на редактирование чужих полевых материалов, сколько на собственную публикацию, и в труде своем был бескорыстен. Он был ответственным за Северо-Тихоокеанскую экспедицию Джесупа, организованную в 1897 году тогдашним президентом Американского музея естественной истории в Нью-Йорке, редактором «Журнала американского фольклора» и сопутствующих мемуаров с 1908 по 1925 год, публикаций Американского этнологического общества с 1906 года до своей смерти, а также «Вкладов в антропологию» Колумбийского университета и «Международного журнала американской лингвистики», он свободно оказывал личную помощь и поддерживал в самом тесном контакте антропологическую работу, которая велась в Америке.

Антропологи часто недооценивали последовательность научной позиции Боаса и его неизменное возвращение к проблемам этнологии – к таким, какими он их видел. Безусловно, при помощи данных антропологии можно разрешить множество проблем, и проблемы эти меняются вместе с духом времени. Нет необходимости разрешать одну проблему, чтобы детально проработать другую. Но когда мы говорим о вкладе Боаса в этнологию, необходимо определить эти проблемы так, как это делал он сам, и уяснить, что во всех своих трудах он видел некое единство, ибо во всех них описывал определенные этапы их решения. Антропологи будущего, я полагаю, все чаще и чаще будут признавать, что в работе и теоретической позиции Ф. Боаса были заложены основы для их самых смелых и важных исследований.

Колумбийский университет, Нью-Йорк

Когда начинаешь изучать вклад Франца Боаса в лингвистику, то перед взором сразу же является образ своего рода гуру, научного предка всех, кто занимается в Америке описательной лингвистикой. Если нарисовать родословную, гуру-парампара[47] (как называют ее в Индии), преемственность учителей и учеников, то это станет очевидно. Здесь, пожалуй, необходимо, упомянуть Эдварда Сепира и Альфреда Крёбера, Романа Якобсона и Мануэля Андраде, учившихся у Боаса, а также Леонарда Блумфилда, его преданного последователя, и отметить, что практически все без исключения в молодом поколении исследователей являются учениками одного или нескольких из упомянутых выше ученых или часто самого Боаса. Обусловлено это привычкой молодых американских лингвистов, которая развита у них, вероятно, в большей степени, нежели у студентов других научных дисциплин, набираться опыта в процессе странствий. Преемственность наблюдается даже в кругу исследователей в области сравнительной лингвистики, поскольку все, кто занимается экзотическими языковыми семьями, и некоторые из специалистов по индоевропейским и семитским языкам, сидели некогда у ног учителя.

В чем же причина этого невероятного влияния? Имя Боаса так часто встречается в парампара студентов-лингвистов не только по причине его долгой жизни. Одной ее недостаточно, чтобы привести учеников на порог учителя. Их влекло то, что он мог им предложить, и если мы хотим понять, что именно, то нам нужно попытаться определить место Франца Боаса в истории лингвистики.

Центральное место в оценке языковедческих достижений Боаса должен занять разработанный им подход к языкам и его успехи на этом поприще. Боас был не первым, кто обнаружил, что экзотический языковой материал, то есть не относящийся к индоевропейской или семитской языковым семьям, представляет интерес для науки. Изучение таких языков велось и до него и, говоря откровенно, было в некоторых случаях проведено качественно, порой даже специалистами по индоевропейским языкам. Если бы Боаса не существовало, то нашелся бы другой человек, привлекший внимание ученых к незнакомым языкам, которые выступают в качестве средства выражения низменной и презираемой культуры наших «примитивных современников». Тем не менее именно Боасу удалось добиться в этом плане больше, чем кому-либо другому, благодаря многим годам упорной работы, ученикам и ученикам уже их учеников. Он изложил «манифест» своего исследования в знаменитом вступлении к первой части 40-го выпуска вестника Бюро американской этнологии, – речь идет о «Справочнике по языкам американских индейцев» (Handbook of American Indian Languages); работа была опубликована в 1911 году, но Боас и его ученики начали пользоваться этим справочником гораздо раньше. В разделе «Лингвистика и этнология» Боас излагает свое убеждение, согласно которому «владение языком [племени] представляет собой незаменимое средство для получения точных и глубоких [этнологических] знаний, поскольку, слушая разговоры представителей коренного населения и принимая участие в их повседневных занятиях, что не способен делать наблюдатель, который не говорит на языке племени, можно собрать много информации». Боас признавал, что это недостижимый идеал, хотя и ему самому, и паре его последователей почти удалось этого добиться в случае некоторых языков. Но Боас соглашался, пусть и неохотно, что в данном случае важно хотя бы приблизиться к идеалу, поэтому исследователь должен установить контакт с представителями племен с помощью тех немногих фраз, которыми он владеет, производя впечатление, что знает язык гораздо лучше, чем обстоит дело на самом деле.

Однако такая непростая работа в поле, основывающаяся на несовершенном владении языком, значила для Боаса в конечном счете меньше, нежели способность исследователя письменно зафиксировать на местном языке расширенную серию текстов, продиктованных представителями племени. Последующая процедура включала проведение лингвистического анализа в строгом понимании этого слова, а затем извлечение из текстов всего, что они могут сообщить о культуре племени, и соотнесение полученных данных с информацией, добытой иным путем. Только с помощью таких текстов исследователь способен приблизиться к пониманию мышления коренных жителей и в полной мере оценить его особенности. К этому процессу, в некоторой степени близко напоминающему то, как классическая филология работает с культурами, являющимися предметом ее интереса, Боас добавил изучение на языке оригинала – опять же в соответствии с методом классической филологии – местного устного творчества, поэзии и песен, мифов и сказок, ритуальных текстов, примеров ораторского искусства и прочее. Он отметил, что хотя с некоторыми этнологическими материалами можно ознакомиться без знания языка, но не изучить их, то в случае устного творчества или исследования более сложных вопросов этнологии обойтись без языка нельзя как применительно к научной деятельности, так и к ознакомлению с текстами. Возможно, одному только Боасу удалось представить серию текстов в идеальном виде с полным аппаратом «филологической» обработки, чтобы извлечь из них все, что они в состоянии дать для изучения культуры. Использование столь сложного метода с максимальной пользой требовало мастерства. Я имею в виду, конечно, «Мифологию цимшиан» (Tsimshian Mythology) Боаса, где этот подход используется в сочетании со сравнительной фольклористикой, к которой прибегают при этнологическом исследовании. Многие из последователей Боаса в полной мере применяли его метод, хотя и не столь открыто. Другие поддерживали ученого хотя бы на словах, публикуя тома текстов на языках индейцев. Некоторые из них выполняли тем самым одну из обязанностей, которую Боас возлагал на себя, – спасение от полного забвения языков, находящихся на грани исчезновения.

Об успехах Боаса в строго лингвистическом подходе к незнакомым и трудным языкам, которыми он занимался, мы много говорить не будем. Когда читаешь работы по грамматике, написанные Боасом, в глаза бросается сочетание изобретательности и продуманности проведенного им анализа в области, где до него чересчур долго господствовали обыватели и куда слишком легко проникали причудливые и нелепые идеи. Когда он только начинал свою научную деятельность, лингвисты старой школы порой принимали его за торговца небылицами, если не за человека, который явно приходит к ошибочным выводам. Но благодаря трудам Боаса мы теперь даже не сомневаемся во многом из того, что полвека назад было бы поднято на смех. Это его заслуга, что в наши дни редактор не может отклонить статью на таких пустяковых основаниях, как те, которые когда-то были использованы в отношении самого Боаса (так, по крайней мере, рассказывается): «Как известно, не существует слова, в котором не было бы гласной». В своей описательной работе Боас демонстрировал почти полную свободу от предвзятого мнения в то время, когда лингвистическая наука еще не вполне освободилась от последних суждений донаучного этапа лингвистики и, что еще хуже, начинала, усвоив и закрепив в себе наследие Древней Индии, застывать в рамках новых предубеждений. Благодаря свободе принятого им подхода Боас мог признать, что в лингвистике возможно все, и, следовательно, проанализировать экзотический материал, не сковывая его смирительной рубашкой привычного. Пожалуй, это был самый ценный урок по анализу, который он преподал ученикам, а они – своим. Американских лингвистов отличает способность оставаться невозмутимыми при виде совершенно незнакомого материала, принимаемого ими в работу, умение его упорядочить и в то же время усовершенствовать методы и методологические концепции, а по окончании исследования экзотических языков разработать методы, дающие поразительные результаты на уже хорошо знакомом, привычном материале. Конечно, существуют и другие лингвистические школы, но лишь немногие из них развивались в полном отрыве от принципов Боаса или не были бы в какой-то мере обязаны своим существованием и становлением непосредственному соприкосновению с ним и его школой.

Стоит кратко отметить лаконичность изложения Боасом лингвистических данных. Семена строгости и формулировок в духе математики, которые встречаются в большинстве работ американских лингвистов последнего времени, уже можно найти в текстах Боаса, хотя непосредственный импульс в последнем направлении происходил из другого источника. Большинство студентов Боаса в большей или меньшей степени повторяли за ним эту его черту, хотя временами подражание становилось пустым и было лишено той элегантности, которой наделяли свои работы Боас и его лучшие ученики.

В исторической лингвистике влияние Боаса не так велико, как в других областях этой науки. Он проследил сходства между близкородственными диалектами и опубликовал труды на эту тему, но едва ли пытался выстроить на строгой основе «фонетического закона» классификацию языков в индоевропейской семье. Отчасти причина здесь в колоссальной дифференциации языков, с которыми работал Боас. Но в большей степени стоит связать это с тем, как он относился к историческим исследованиям в целом – вопрос, который оставим на усмотрение этнологов. К концу жизни взгляд Боаса по данному вопросу оформился в теории смешения языков, изложенной им следующим образом:

Хотя в этом высказывании признается обоснованность и необходимость изучения языков на предмет родства, все же создается впечатление, что автор хочет отпугнуть тех, кто попытается заняться этим исследованием в тех случаях, когда его применимость не кажется на первый взгляд очевидной. Такая позиция, вероятно, лишила бы нас некоторых достижений в области изучения индоевропейского языка. Заявление Боаса может показаться специалисту по индоевропеистике опасным, поскольку оно создает ненужную дилемму, дабы упереться в нее рогом, в то время как, взглянув на ситуацию внимательнее, стоит признать, что дело в сочетании факторов. Впрочем, дилемма, обозначенная Боасом, заставила его искать в неродственных языках доказательства диффузии применительно к фонетике, морфологии и синтаксису (по крайней мере, насколько это возможно), в то время как в аналогичных обстоятельствах другие довольствовались бы тем, что указали бы на диффузию лексических единиц. И в результате своих поисков Боас обнаружил много убедительных примеров. Если бы научное сообщество восприняло взгляд Боаса, то многие его последователи-этнологи в США сразу же бы поняли, что выявленная Эдвардом Сепиром редукция в языках американских индейцев или редукция в языках жителей Индокитая и малайско-полинезийских языках, на которую указал Шмидт, или же прочие схожие случаи могут считаться лишь набросками будущих исследований. На них не должны основываться далеко идущие гипотезы вне сферы лингвистики.

И, наконец, необходимо рассказать, и лучше всего это мог бы сделать один из его учеников, о том, как Боас поощрял студентов, проявляя к ним интерес и терпение, как он прилагал все усилия, чтобы получить средства и поддержку для полевой работы над лингвистическими проектами, как успешно организовывал возможности для того, чтобы студент представил миру свою текущую или завершенную работу. Важную роль в этом сыграло воскресное собрание ученых и студентов-лингвистов, которое в последние годы ежемесячно проводилось под опекой Боаса в Колумбийском университете и куда регулярно приезжали исследователи из таких отдаленных друг от друга мест, как Бостон и Филадельфия. Американская лингвистика была бы совсем иной, если бы Боаса не существовало. Главным образом она была бы лишена того личного оттенка, который придавали ей теплые отношения ученика и учителя, существовавшие между всеми эпигонами в области описательной лингвистики и великим старцем, которого, по крайней мере молодые поколения, называли «папа Франц».

Калифорнийский университет, Беркли

Интерес Франца Боаса к изучению физического типа человека был отмечен тем же мастерством в постановке проблем, той же методологической скрупулезностью при их анализе и той же самобытностью мысли в интерпретации результатов исследований, которые характеризуют его деятельность и в других научных областях. Первый вклад Боаса в физическую антропологию датируется 1888 годом. Он посвящен исследованию черепов индейцев из Британской Колумбии и прочитан перед Нью-Йоркской академией наук 8 октября того же года (1888–1), тогда как статья «Классовое сознание и расовые предрассудки» (Class Consciousness and Race Prejudice, 1943–1) была опубликована уже после смерти Боаса, что показывает, каким устойчивым был его интерес к данной области.

Объем работ по одной только физической антропологии в промежутке между этими публикациями мог бы стать делом всей жизни большинства ученых. Совокупность его достижений сформировала мышление двух основных направлений этой области, а для того, чтобы понять, какой вклад он внес в третье направление, потребуется еще полвека. Эти три направления включают в себя изучение роста и развития, проблему расы (с акцентом на связь между физическим типом и поведением) и биометрию, где особое внимание уделяется открытию тех динамических процессов, которые привели к созданию форм, характерных для конкретных мест. Вклад Боаса в исследование роста и развития почти полностью состоит из статей для научных журналов, однако в научной литературе двух других направлений он оставил след в виде крупных работ, ставших классическими. Ни один труд не повлиял на формирование свободного от предрассудков взгляда на природу расы так же сильно, как «Ум первобытного человека», и лишь немногие работы в области биометрии вызвали столько же размышлений о пластичности человеческой формы, как доклад «Изменения в телесной форме потомков иммигрантов» (Changes in Bodily Form of Descendents of Immigrants, 1910–1), подготовленный Боасом для Диллингемской комиссии 61‑го конгресса.

Вклад Боаса в физическую антропологию станет очевиден, если отдельно остановиться на его исследованиях и открытиях в каждом из трех ее основных разделов, хотя также нельзя упускать из виду то, что они в значительной степени пересекаются между собой. Например, Боас не усовершенствовал бы наши знания о росте и развитии детей, если бы не математические способности, с помощью которых он смог разработать статистические методы, необходимые для анализа волнующих его проблем в данной области. То же самое можно сказать и о его обеспокоенности природой расовых классификаций и значением расовых различий. При этом биометрические исследования Боаса отличались от работ некоторых других биометриков тем, что статистика никогда не была для него целью, но всегда рассматривалась как инструмент, а разработка необходимых математических формул была едва ли не побочным результатом его увлеченности проблемами морфологии человека.

Изучение роста и развития с самого начала привлекло внимание Боаса и до конца жизни оставалось его основным интересом. За последние два-три десятилетия в американской науке произошло значительное расширение в области исследований детского развития, чему Боас поспособствовал в полной мере. Хотя он и был сосредоточен на вопросах физических изменений, в его текстах прослеживается ясное понимание важности соответствующих им психологических и социальных проблем.

Боас обобщил для нас проделанную в данной области работу с точки зрения рассмотренных им вопросов и достигнутых результатов в главе «Рост» (Growth), тома собрания его работ (1940–1), объединив значимые отрывки изрядной доли своих многочисленных трудов. В этой главе Боас рассказывает о заинтересовавшей его работе Боудича, Пекама и Робертса, которая «показала, что рост и вес распределяются асимметрично», а также о том, как, анализируя данное явление (1892–1), он смог доказать зависимость этого поразительного результата от разницы в скорости роста детей или, как мы бы сказали сегодня, от факторов акселерации и ретардации.

Даже только начиная изучать вопросы детского развития, Боас стремился избегать заключений, которые могли бы выкристаллизоваться в предположения, способные навредить некоторым детям. Через два года после того, как Боас опубликовал первую статью в этой области, Уильям Таунсенд Портер, работавший в Университете Сент-Луиса, опубликовал серию работ, где изложил свои выводы о различиях в росте и весе детей определенного возраста, используя термины «тупость» и «преждевременное развитие». «Я бы предпочел, – писал Боас, критикуя выводы Портера, – называть менее развитых детей отстающими, а не тупыми. Эти термины не равнозначны, поскольку отстающий ребенок может с возрастом стать весьма смышленым. <…> Доктор Портер установил, что умственный и физический рост взаимосвязаны или зависят от общих причин, а не то, что умственное развитие зависит от физического роста» (1895–1).

Конечно, Боас отметил это задолго до разработки психологических тестов. То, насколько верным было его предположение, стало очевидно только после 1940 года, когда в работе, известной под двумя названиями – «Доказательства природы интеллекта» и «Связь между физическим и умственным развитием» (Evidence on the Nature of Intelligence and The Relation between Physical and Mental Development, 1940–2), – он выявил зависимость между физическими параметрами детей с акселерацией и ретардацией развития и коэффициентом их интеллекта. Результаты этой работы, как заявил Боас, «подтверждают вывод, сделанный мной на основе раннего наблюдения Портера, <…> согласно которому <…> физическое и умственное развитие идут рука об руку».

Когда Боас пришел в физическую антропологию, большинство исследований роста было посвящено измерению массы тела для того, чтобы получить «стандартные» кривые роста по конкретной популяции, в основном при вычислении средних значений статистических констант. Боас, как и другие исследователи, признавал ценность таких материалов (1898–1). На основе измерений, проведенных в Вустере, штат Массачусетс, канадском Торонто и других местах, а также расчетов, сделанных Кларком Уисслером, он опубликовал в своей работе (1905–1) таблицы, которые в течение многих лет использовались в качестве стандарта при определении «нормы» роста и веса ребенка определенного возраста.

Однако это было только начало, поскольку дальше вопросы посыпались один за другим. Как на самом деле растут дети? Что покажут многократные измерения одних и тех же детей относительно способа их развития в сравнении со статистикой взросления по годам? Какова связь между акселерацией и ретардацией, с одной стороны, и предельными показателями – с другой? Как связаны календарный и физиологический возраст и как определяется последний? Каким образом среда, в особенности социальная, влияет на рост? Каково в этой связи значение увеличения среднего роста европейцев и американцев за последнее столетие? Но Боас на этом не останавливается. Насколько точно, спрашивает он, можно предсказать основные события на разных этапах жизни, основываясь на информации о темпах роста в ранние годы? Что на самом деле представляет собой жизненный цикл? Разве не стоит расширить изучение роста и развития, включив в него всю продолжительность жизни? Разве не стоит изучить изменения в физическом типе и физиологических функциях во взрослом и пожилом возрасте, в детстве и юности, а также провести исследования возраста при смерти от «естественных» причин, чтобы дополнить картину и установить взаимосвязи, которые позволят наиболее эффективно использовать весь полученный объем информации?

Выступая в 1935 году на собрании Американской ассоциации медицинских руководителей учреждений по страхованию жизни, Боас прочитал доклад (1935–1; см. также таблицу в 1940–3. C. 112; 1913–1), в котором описывался один из аспектов последнего вопроса. Цитата из доклада позволяет понять, как научное воображение Боаса обыгрывало интересовавшие его проблемы. Она также проясняет цели кропотливого изучения им особенностей роста и развития. Рассматриваемая проблема – определение продолжительности жизни человека:

Боасу удалось реализовать лишь малую часть всей его обширной программы. В число наиболее любопытных исследований, которыми он руководил, входит изучение появления седины. Во время работы над ним Ф. Боас сотрудничал с различными учреждениями и нью-йоркскими парикмахерами. Результаты были опубликованы в 1932 (1) году. Однако за этим исключением поиск ответов на поставленные им вопросы ложится на плечи других ученых. Несмотря на то что эта работа сопряжена с огромными методологическими трудностями, она, в случае ее осуществления, станет огромным шагом на пути к пониманию жизни человека во всем ее многообразии – так, как это представлял Боас, или иначе.

Изучение Боасом роста и развития нашло свое отражение в серии из трех трудов, озаглавленных «Исследования роста» (Studies in Growth, 1932–2, 1933–1, 1935–2, а также в статье «Темпы роста братьев» (The Tempo of Growth of Fraternities, 1935–3). В первой он объединил данные, которые собирались под его руководством в течение многих лет. Они включали материалы из Академии Ньюарка, школы Горация Манна и школы «этической культуры» Феликса Адлера, Еврейского приюта и других мест, представляющие собой многочисленные повторные измерения одних и тех же детей. В этих документах кривые индивидуального роста были проанализированы с учетом происхождения, условий среды, наследственности. Была оценена взаимосвязь между физическим ростом и развитием зубов, а также то, насколько сильно увеличение роста населения за последние годы, четко выраженное в Европе, проявилось и продолжилось в период детского развития потомства иммигрантов. Особенно важна последняя из упомянутых работ, посвященная росту братьев и сестер. В ней Боас показывает, каким образом феномен акселерации и ретардации проявляется в соответствии с наследуемыми в семье закономерностями, и, таким образом, в очередной раз открывает новые горизонты в исследовании роста.

Изучение детского развития имело для Боаса огромную практическую ценность, и он довольно скоро убедился в социальной значимости своих исследований и исследований его учеников. Так, работа с детьми в Еврейском приюте (результаты были обобщены в 1935–2 году. С. 309–313) оказала заметное влияние на руководство сиротского дома, а исследования, которые он провел для определения физиологического возраста с помощью рентгенографических и других методов, нашли непосредственное применение в классификации школ. Также Боас принял активное участие в заказанном государством исследовании размеров и пропорций детского тела с целью создания надлежащего кроя одежды, помогая и консультируя. Большое влияние Боаса в этой области не вызывает удивления, ведь поставленные им проблемы и методология их решения привлекали как тех, кто занимался изучением детского развития с точки зрения науки, так и тех, чьи цели имели более практический характер. Однако, независимо от подхода, взгляд Боаса был устремлен в будущее, а его конечной целью было углубление фундаментальных знаний о росте человека.

Таксономический подход к изучению расы не представлял для Боаса большого интереса. Он говорил на другом языке, нежели те, кого волновали распространенность голубых глаз в Европе, вопрос отнесения айнов к европеоидам или монголоидам и определение процента населения, попадающего под ту или иную расовую классификацию. Боас признавал важность описания основных типов людей, обитающих на земле, но лишь в качестве предварительного этапа. По-настоящему его беспокоили более динамичные проблемы, чем эти, по существу, статичные вопросы классификации, в тех процессах, посредством которых человеческие группы приобрели и закрепили за собой свойственные им черты, степень изменчивости таких групп и значение различных степеней изменчивости, а также меру, в какой пластичность человеческого организма делает возможной ту или иную реакцию на ряд условий окружающей среды (1899–1; 1923–1, 2, и особенно 1934–1).

Боас понимал под расой большую группу людей, отличающуюся генетически обусловленными физическими характеристиками: стабильный тип, уходящий корнями в глубокую древность. По его мнению, раса – это некая общность, чьи наиболее широко распространенные черты маскируют собой множество отклоняющихся от нормы локальных типов, которые, будучи стабильными, должны рассматриваться как результат изоляции и кровосмешения или, если они демонстрируют высокую степень изменчивости, как результат межрасовых связей. Главное здесь то, что Боас не принимал определение расы посредством типов, черты которых с той или иной степенью обоснованности устанавливаются общепринятым образом. В одном из своих более поздних тезисов о расах, представленных им на Международном конгрессе по вопросам населения (1937–1), он сформулировал свою позицию следующим образом:

Ту же мысль Боас несколько более сжато изложил в главе о расе, написанной им для пособия, которое он редактировал (1938–1. С. 104):

Заслуги Боаса на поприще классификации были невелики, и, хотя расовая «схема», которую он продвигал в разные годы в разных местах, часто цитировалась, всегда считал ее не более чем одним из возможных мнений, основанным на наших знаниях о раннем развитии человека. Разумеется, Боас никогда не тратил свое время на исследования, которые были бы необходимы для подтверждения или опровержения расовой «схемы». Ее простота поражает:

То есть для Боаса разделение на расы должно быть, строго говоря, сведено к негроидной расе, включающей австралоидов, и монголоидной расе, в которой европеоиды будут рассматриваться в качестве подтипа (1930–1).

В связи с этим очевидно, почему Боаса едва ли можно считать специалистом в области изучения рас в привычном понимании этого слова. Одним из подтверждений служит то, что в своих лекциях и статьях он гораздо чаще использовал словосочетание «физический тип», нежели термин «раса». Боас разработал свой фундаментальный подход относительно рано. В одной из статей (1899–2) он отмечает: «Проблема физической антропологии заключается в <…> определении и объяснении происхождения в мире различных типов человека». Однако важно отметить, если мы хотим выдержать правильную перспективу относительно подхода Боаса, что в той же работе он отстаивал «возможность классификации человечества в соответствии с анатомическими характеристиками» и «целесообразность описания типов с помощью измерений».

Сформулированная таким образом критика проблемы физического типа человека была оформлена Боасом в виде набора идей, которые он повторял снова и снова в различных вариантах. Информация по доисторическому периоду, которой мы располагаем, пока не позволяет точно проследить ход расовой дифференциации, но есть все основания полагать, что основные типы человека представляют собой генетические линии, которые достаточно стабильны, чтобы заключить, что характеризующие их черты были заложены в далеком прошлом. Эти типы («расы»), однако, являются слишком общими, чтобы помочь при анализе того, как происходила дифференциация. Они настолько широки, что первостепенное значение должно иметь наложение локальных вариаций физической формы, обнаруживаемое в каждой из этих огромных групп, нежели само расовое деление.

Следовательно, чтобы понять эти более тонкие различия, необходимо провести сравнение между популяциями в том виде, в котором они существуют в настоящее время. На основе одних только средних отличий сделать этого нельзя, так как необходимо учитывать всю совокупность распределений, причем вариации относительно средних значений должны рассматриваться так же, как и сами средние значения. Подобные сравнения показывают, что лишь немногие человеческие группы при сопоставлении друг с другом не имеют между собой пересечения. Это означает, что в пределах каждой популяции есть индивиды, которые по степени проявления искомого признака неотличимы от представителей других групп. Отсюда следует, что степень изменчивости внутри любой из основных рас человека выше, чем уровень различий между средними расовыми показателями, и что, как результат, акцент на «расовых» различиях слишком часто скрывает от нашего внимания основополагающее единство физической формы человека.

Для дифференциации типа потребовалось несколько процессов. Один из них – изоляция, которая вместе с последующим кровосмешением способствовала развитию локальных, специализированных форм. Вторым был контакт – постоянное смешение различных типов путем скрещивания. Явление, чью универсальность и важность Боас никогда не упускал возможности подчеркнуть. Однако в этой связи его восхищала прежде всего гипотеза, согласно которой человек представляет собой одомашненное животное, отличающееся нестабильностью типа и изменчивостью формы, присущими всем одомашненным видам.

Впервые она была высказана в статье, опубликованной Боасом в 1894 году, но в дальнейшем была доработана в первом издании книги «Разум первобытного человека», где Боас утверждает: «Данная точка зрения – то есть та, согласно которой человеческую расу в ее цивилизованных формах следует сравнивать не с формами диких, а скорее одомашненных животных, – представляется мне весьма важной…». Тот факт, что фраза «в ее цивилизованных формах» не требует особого выделения, становится ясным, когда далее в том же предложении мы читаем: «…подробное изучение условий, в которых пребывают различные расы, позволяет предположить, что <…> изменения, сопутствующие одомашниванию, произошли даже среди самых примитивных типов людей практически во всем мире». Притом что первая часть оригинального высказывания осталась неизменной, это утверждение представляет этап в развитии мысли Боаса и отражает любопытную перемену в его позиции по сравнению с 1894 годом.

Боас впервые обратил внимание на важность феномена одомашнивания благодаря трудам Ранке и Хана, а позднее он с большим интересом следил за работой Ойгена Фишера и Клатта в данном направлении. Поразительно, что проблема, касающаяся низших форм, так мало занимала американских биологов. Следует также отметить, что большинство физических антропологов в Америке полностью игнорировали ее значение в своих исследованиях происхождения расы и дифференциации расовых типов.

Боас застал подъем расистского движения, за которым следил с растущей тревогой, когда оно достигло своей кульминации и легло в основу философии нацистской партии в Германии. Он с самого начала был в первых рядах тех, кто боролся с расизмом, и противостоял ему всеми силами как только мог. Неудивительно, что немецкое издание «Разума первобытного человека» было среди книг, сожженных в Германии во время интеллектуальной чистки 1933 года. Среди работ Боаса, где он активно выступал против расизма, наиболее интересным является эссе «Ариец и неариец» (Arier und Nicht-Arie, 1933–2). Это небольшая брошюра, напечатанная на тонкой бумаге, которая распространялась подпольным антинацистским движением в первые дни режима.

Боас считал, что наука не должна использоваться в качестве прикрытия политических интересов, поэтому он критиковал многие новейшие научные направления, которые, по его мнению, могли быть использованы для достижения политических целей, не имеющих под собой научных оснований. Например, он был не согласен с тем, что психологические тесты, которые проводились среди солдат во время последней войны, демонстрируют «расовые» различия в интеллекте, и дожил до того времени, когда такие специалисты, как Бригхем и Гарт, признали несостоятельность своей первоначальной позиции, а психологи в большинстве своем пришли к мнению, что ни одна из разработанных до сих пор методик не позволяет установить расовые различия в уровне интеллекта (1931–1). Боас также подверг критическому анализу евгеническое движение, а также другие идеи, утверждающие, что раса и культура генетически связаны (1926–1, 1932–3). В особенности он отыгрался на нордических особенностях, и некоторые из его наиболее острых текстов относятся к жесткой, но всегда научной и обоснованной критике их высказываний (1924–1, 1925–1, 1934–2) или любых других заявлений, как бы они ни формулировались, о превосходстве так называемых чистых рас (1940–4).

Боас был выдающимся специалистом по статистике. Его курс по антропометрии пользовался популярностью, и студенческая молва гласила, что никому не удавалось его пройти, не попав на пересдачу хотя бы раз. Именно в этом направлении работы математическая подготовка Боаса нашла свое непосредственное применение, хотя не вызывает сомнений, что те же навыки, которые привели к столь плодотворным открытиям в биометрии, были ответственны и за блестящее решение Боасом некоторых этнологических проблем, в частности изобретательности, с которой он наглядно показал устройство сложной системы родства, описав различные отношения способами, подходящими именно к рассматриваемому случаю (например, 1922–1, 1940–5. С. 384 и далее).

Боас с самого начала понял, что привычного анатомического подхода к науке о физическом типе человека недостаточно, чтобы решить поставленные проблемы, и в изучении биологии человека, в основе которой лежит анализ массива данных, необходимо также использовать биометрические методы. В ходе исследований Боас один за другим затрагивает такие фундаментальные вопросы, как влияние наследственности и среды на физический тип, уже рассмотренные проблемы роста и развития, степень однородности или разнородности отдельной популяции, а также степень, в которой правила измерений могут быть общеустановленными или произвольно выбранными, или же, в чем и заключается один из важнейших вкладов Боаса в генетику человека, анализ изменчивости групп по их подвариантам, а также по включенным в них семейным линиям и братьям или сестрам, которые составляют эти семейные группы.

Наиболее известной антропометрической работой Боаса стало исследование изменений формы головы иммигрантов, заключительный отчет по которому вышел в 1911 году (3). Это был невероятно масштабный эксперимент. Боас и его 13 помощников измерили в общей сложности 17 821 человека. В рамках данного антропометрического исследования впервые изучались целые семьи, что обеспечило устойчивость наследственных факторов при последующем анализе влияния американской среды на этих иммигрантов и их детей. Результаты были обобщены в частичном отчете (1910–1), кратко изложены в статье, опубликованной в 1912 году (1912–1) и перепечатанной в сборнике его работ (1940–5. С. 61 и далее), и стали сенсацией. Незнакомые другим физическим антропологам биометрические методы анализа, использованные Ф. Боасом, привели их в недоумение. Форма головы – признак, столь любимый исследователями расы, надежность которого не подвергалась сомнению, если только не оспаривались многочисленные выводы, основанные на его использовании, оказалась, как показали результаты, отнюдь не надежным показателем, зависящим от воздействия окружающей среды. Вызов современной биологии оказался даже более серьезным, поскольку полученные Боасом результаты противоречили учению об автономии генетических детерминантов физического типа. Сегодня мы знаем, что гены реализуют свой потенциал в значительной степени под влиянием окружающей среды, и наследуются не признаки, а потенциалы, которые в разных условиях будут проявляться по-разному. Боас понял это одним из первых.

Анализ реакции на это исследование, если таковой когда-либо будет проведен, станет поучительной главой в интеллектуальной истории нашего времени. Выдвигались возражения, что существенно варьирующаяся погрешность в измерениях ассистентов Боаса обесценила результаты, что сравнение родителей с их детьми недопустимо из-за малого числа случаев, что произведенные в данном исследовании измерения формы головы и цефалического индекса имеют слишком высокую погрешность для дальнейших выводов, что принимавшие участие в измерениях люди не были чистого происхождения или что полученные результаты обусловлены отбором, а не влиянием окружающей среды. Большая часть общественной полемики по поводу исследования возникла вокруг неверного предположения, будто бы Боас утверждал, что его результаты доказывают существование «американского» типа или же что он формируется в настоящее время, поскольку в те годы горячо обсуждалась идея «плавильного котла». Защитников идей Боаса нашлось немного, да и какие аргументы можно было бы привести, кроме как само огромное исследование, но проведенное уже кем-то другим? Критика исследования Боаса продолжается и до сих пор, хотя и с перерывами. Самый поздний пример связан с повторной биометрической проверкой исходных данных, которые Боас позже опубликовал полностью (1928–1). Ответ, где он защищает свою методологию (1940–6) и основанные на ней выводы, завершает длинную череду статей, которые ему пришлось опубликовать в защиту своей работы.

Последствия критики неизбежно нарастали, и сегодня в работах по социологии, изучению населения и т. п. можно встретить следующие утверждения: «Франц Боас провел масштабное исследование влияния иммиграции в США на форму головы иммигрантов и пришел к выводу, что американская среда формирует новый физический тип. Позже было доказано, что это заключение ошибочно». Ничто, конечно же, не может быть дальше от истины, чем такое изложение результатов исследования. Позиция Боаса по данному вопросу была впервые сформулирована в 1912 году (2) и вновь озвучена в 1940 году (5, с. 70). Он не может «дать объяснение явлениям», которые обнаружил, но, как и «в каждом чисто статистическом исследовании», остается возможность «доказать, что некоторые из объяснений невозможны». Позднее Боас писал: «Проблема, представленная географическим распределением форм головы – например цефалического индекса, – в результате нашего исследования не была решена. Мы лишь показали, что формы головы могут меняться с течением времени без изменения их происхождения».

Боас остался при своей позиции, но вместе с тем не стал останавливаться на первоначально полученных им результатах. Спустя несколько лет после завершения исследования он отправился работать в Пуэрто-Рико, где установил, что форма головы современных жителей в среднем на пять единиц превышает средний показатель в Испании, «увеличение <…> которое никак нельзя объяснить генетическими факторами» (1916–1; 1920–1). Боас поручил двум своим студентам измерить сицилийцев второго поколения в Нью-Йорке и Филадельфии и обнаружил, что «результаты двух серий измерений совпали с теми, которые были получены ранее» (1928–2). При этом Боас всегда подчеркивал значение своих открытий относительно пластичности – «нестабильности» формы человека, как он называл ее. В этом, вероятно, и заключается истинный смысл полученных им результатов, поскольку достаточно лишь предположить, что человеческий организм наследует не фиксированные черты, а набор ограничений, в пределах которых черты могут меняться в зависимости от условий среды, и проблема решается сама собой.

Математический вклад Боаса в антропометрию гораздо менее известен, но намного более важен. Еще в 1894 году он опубликовал исследование под названием «Соотношение анатомических или физиологических измерений» (The Correlation of Anatomical or Physiological Measurements, 1894–1). Несколько лет спустя, в ходе обсуждения, не имеющего отношения к математике, Боас занялся проблемой взаимосвязи между «изменчивостью организмов и изменчивостью их составных частей» (1902–1). В другой своей работе Боас сформулировал несколько упрощенных методов исследования множественных корреляций (1909–11), позже вернувшись к этой теме (1921–1) с новыми математическими доказательствами своих формул в ответ на критику Пирсона. Он занимался проблемой определения различий между переменными величинами (1922–2), одновременно с этим постоянно проводя измерения и собирая все больше данных с целью проверки разрабатываемой им гипотезы. Объем материалов, которые он отыскивал сам или поручал найти, огромен: индейцы Британской Колумбии, Калифорнии и других стран; дети в Нью-Йорке, Торонто, Вустере и других городах; пуэрториканцы, армяне, евреи, итальянцы; данные из Швеции, Баварии, Южной Африки. Однако этот вопрос продолжал оставаться для него центральным.

Можно с уверенностью сказать, что спустя годы о важнейшем вкладе Боаса в антропометрию будут помнить как о простой формуле,

которая поставила точку в длительном исследовании роли линий родства в определении характеристик популяции. Когда Боас изучал иммигрантов, его захватила идея разработки метода, который позволил бы проанализировать степень различий внутри и между семейными группами, составляющими тот или иной народ. В 1916 году он опубликовал первую статью на эту тему «О многообразии линий родства, представленных в популяции» (On the Variety of Lines of Descent Represented in a Population, 1916–2). В ней он вывел математические доказательства своего утверждения о том, что общий показатель складывается из среднего показателя внутри семей и между ними для данной популяции, подкрепив результатами собранных данных по форме головы, которые были повторно изучены на основе созданных им формул. Для этого было необходимо учесть семьи с разным числом детей, принять во внимание фактор роста, вычислить стандартную ошибку этих подвариантов. В двух последующих трудах формулы были уточнены и упрощены (1931–2, 1933–4).

Значение этой концепции еще только начинают осмысливать. Прежде всего, она ставит совершенно новый набор проблем, ведущих к пониманию динамики формирования локальных типов и анализу механизмов, обеспечивающих их устойчивость. Выводит на первый план вопросы кровосмешения и межрасовых связей и дает средства для оценки степени, в которой среди того или иного народа представлены близкородственные или смешанные типы. Боас указал метод ее применения для разделения влияния наследственности и среды в формировании физической формы (1928–2). Со свойственной ему критичностью он, однако, ясно дал понять предварительный характер данной концепции, отметив, что она содержит «много упрощенных предположений, не соответствующих действительности». При этом Боас считал, что «главная проблема может быть решена путем дальнейшей разработки этого метода».

5

Деятельность Боаса служит блестящей иллюстрацией единства науки антропологии. Говоря о физической антропологии, можно с полным основанием утверждать, что особое качество трудов Боаса в этой области обусловлено тем, что он всегда обращался к тем или иным проблемам, отдавая отчет в том, что изучаемое им биологическое существо наделено речью, способностью использовать орудия труда и склонностью создавать корпус традиций. Вместе с тем, прекрасно сознавая это, он так и не нашел осмысленного выражения этого единства.

Общие положения вроде тех, которые можно найти в статье «Антропология», написанной Боасом для «Энциклопедии социальных наук» (1930–1), или в президентском обращении к Американской ассоциации содействия развитию науки (1932–4), или в его вкладе в работу Крёбера (1936–1), не дают оснований считать, что мнение Ф. Боаса по данному вопросу стало более обоснованным, чем то, что было высказано в выступлении перед Колумбийским университетом в 1907 году и опубликовано в виде брошюры под названием «Антропология» (1908–1). Его взгляд на взаимосвязь различных направлений антропологии скорее усматривается во вступительном эссе к «Справочнику по языкам американских индейцев» (1911–4), где речь идет, как он выразился, о взаимосвязи между «физическим типом, языком и обычаями».

Боас всегда учитывал социальный аспект в статьях о расе, росте детей, биометрии и евгенике. Он редко оставался неявным, и в большинстве случаев прямо включался в постановку той или иной проблемы. Если мы рассмотрим, например, любимую гипотезу Боаса о дифференциации рас, которая гласит, что человек – это одомашненное животное, то сразу же станет ясно, что только тот, кто мыслит в терминах культуры, поймет вслед за Боасом, как эту гипотезу можно применить. Защита, особая еда, ограниченная среда обитания – все это дает человеку культура, человек обеспечивает ее благами низшие одомашненные формы.

Особое внимание Боаса к факторам среды, влияющим на рост, заключалось в подчеркивании важности таких социологических явлений, как режим питания, классовые различия, создающие полную или ограниченную возможность для развития, и т. п. Если бы он не понимал роли культуры, то, возможно, упустил бы из виду весьма любопытную деталь, отмеченную им в исследовании армян (1924–2): их крайняя степень брахицефалии[49] объясняется тем, каким образом армяне Старого Света убаюкивали младенцев. Критика евгенического движения чаще всего велась Боасом исключительно на уровне культуры. Он утверждал, что «желательный тип» не может быть определен объективно, а зависит от ценностей, установленных традицией: «Все решают господствующие культурные идеалы» (1938–1. С. 122).

Именно привычка мыслить в рамках культуры, по крайней мере частично, вела Боаса по пути, столь отичном от тех, которым следовали другие физические антропологи. В этом отношении его можно сравнить с другой выдающейся фигурой в данной области, Т. Уингейтом Тоддом, работы которого также отличались отсутствием шаблонных методов, а интересы не совпадали с интересами коллег. Недаром Тодд и Боас, оба преуспевшие в карьере на момент знакомства, относились друг к другу с глубоким уважением и советовались по вопросам, представляющим взаимный интерес. И тот и другой были настроены скептически касательно постановки ценности классификации типов в качестве цели исследования, их обоих занимали проблемы роста и развития, и они оба, несмотря на различие в подходах и методах, настаивали на том, чтобы при изучении физической формы учитывалась культурная среда испытуемых.

Очевидно, что воплощение в жизнь большей части вклада Боаса в физическую антропологию еще впереди. Только в вопросах детского развития Боас шел в ногу со временем, и только здесь его методы и открытия были использованы в полной мере. Его исследовательская программа по комплексному изучению жизни человека была едва начата. Его антирасистская позиция приобрела широкую поддержку, но осталась лишь частью гораздо более широкой полемики по этому вопросу. Научный подход Ф. Боаса к изучению расы, впрочем, так еще и не принят коллегами, большинство из которых продолжают заниматься таксономическими исследованиями. Некоторые английские биометристы, особенно те, кто изучает генетику животных, знают о математической работе Боаса и могут распространить ее на изучение человека, но пока этого не случилось.

Когда это все же произойдет, когда вопрос одомашнивания будет исследован более полно, когда будут поняты процессы формирования локальных типов и станет ясно, что человека нужно изучать во всех его проявлениях, тогда можно будет сказать, что физическая антропология освоила пути, проложенные исследованиями Боаса, и может, как и подобает науке, двигаться вперед к более совершенному пониманию животного, имя которому – человек.

Северо-Западный университет, Эванстон

Заголовок «Франц Боас и фольклор», возможно, и звучит хорошо, но на самом деле неуместен. Профессор Боас изучал фольклор не потому, что был фольклористом, и не стал таковым, его исследуя. Он использовал фольклор как важную часть представляемого им целого для того, чтобы описывать племена, которыми интересовался, и изучать их культуру. Начав в 1888 году публиковать работы в этой области, в первую очередь эскимосские сказки и мифологию северо-западного побережья, Боас был поражен своеобразием местного материала по сравнению с аналогичным европейским, но тем не менее не считал его единственным в своем роде. Он заметил связь между выбранным им материалом и мифологией местных племен, в то время еще только отрывочно изученной, и приступил к поиску репрезентативных собраний фольклора, где один корпус текстов проливал бы свет на другой. Такое собрание всегда представляло для Боаса первостепенное значение, и колоссальный объем, которого оно достигло к настоящему времени, в значительной степени обусловлен его интересом к фольклору и поощрением поиска соответствующих материалов.

Публикации Американского фольклорного общества – 56 томов научного журнала «Американский фольклор» и 36 томов мемуаров – это главным образом заслуга профессора Боаса. Основав общество в 1888 году, он неустанно трудился в его интересах: как в те времена, когда не был его членом, так и тогда, когда им являлся. Хотя, конечно же, за ним всегда оставалось членство в совете. Боас избирался президентом общества в 1900 году, а также в 1932 и 1935 годах. Он стал его третьим редактором, сменив в 1908 году Александра Чемберлена, и пребывал в этом качестве до 1923 года. Чем больше становилось известно об американском фольклоре, тем больше Боас убеждался, что этот материал нельзя верно понять в отрыве от фольклора Старого Света. Многие его образцы сохранились в Америке среди франкоязычных жителей Канады, американцев испанского происхождения и негров. Они не только не забыли старые традиции, но и создали новые, изучение которых способствует пониманию процесса становления фольклора. Именно поэтому Боас поощрял запись сказок, загадок, пословиц, песен и т. п. у представителей этих, а также англоязычных групп, и собрание опубликованных обществом работ – просто необъятное поле для тех, кто хотел бы с ним поработать, поскольку оно уже вспахано и засеяно, но по большей части еще не возделано.

Другой материал, которым заинтересовались именно благодаря Боасу, – тексты на языках множества индейских племен. Они в некотором смысле представляют собой лишь вспомогательный материал для фольклориста, но хотя он этого пока и не осознает, это лучший тип источника. Боаса очень интересовали вопросы стиля, и он всегда отмечал, что в полной мере его можно изучить только при работе с языком, на котором была рассказана сказка. Однако он не имел в виду, что фольклорист должен в обязательном порядке изучить каждый такой язык, но, понимая связь между языком и стилем, можно лучше оценить текст при его дословном переводе, нежели при художественном. Собрания текстов – это золотая жила, еще не освоенная фольклористами, которая сохранила в себе многое из того, что при других обстоятельствах бы забылось.

При работе с собраниями текстов Боас всегда преследовал какую-нибудь цель. Он, конечно, понимал важность свободного поиска материалов, но не придерживался такого подхода в собственной практике. Первое собрание Боасом фольклорных записей смог пока превзойти только он сам. «Индийские сказания северной части Тихоокеанского побережья Америки» (Indianische Sagen von der Nord-Pacifischen Küste Amerikas, 1895) представляют собой тщательно отобранный корпус сказок с их анализом в конце книги. Последний позволил установить пространственные отношения между рассмотренными мифами. Иными словами, это было крайне познавательное исследование диффузии. Позднее в книге «Мифология цимшианов» (Tsimshian Mythology, 1916) Боас превзошел самого себя, но результаты в этот раз были уже совсем другими. Он не смог, да и не хотел удержаться от проведения дистрибутивного анализа, и включил его в работу, однако цель этого колоссального исследования была в том, чтобы показать, как сильно в мифах народа отражается его культура. Для Боаса именно это было главным при изучении социального устройства индейцев северо-западного побережья, и, возможно, к собственному удивлению, он обнаружил, что некоторые из обычаев, которые активно практиковались в жизни племен, отсутствовали в мифах. В результате, как и положено при добросовестном проведении исследований, возникли новые вопросы. «Мифология цимшианов» до сих пор остается эталоном методов и результатов исследования. Примечательно, что профессор Боас всегда считал «Цимшиан» «побочным продуктом труда, который мечтал написать». Таковой стала его работа «Отражение культуры квакиутль в мифологии» (Kwakiutl Culture as Reflected in Mythology), опубликованная в 1935 году и во многом менее впечатляющая, нежели «Цимшианы» или «Сказания», – главным образом потому, что в «Квакиутль» развивается мысль, впервые появившаяся именно в них.

Однако из перечисленных трудов можно извлечь и другой урок. Когда студенты настаивали на том, что «должны заниматься теорией», Боас часто им отвечал: «Теории не существуют сами по себе, они состоят из ваших изысканий».

У Боаса тоже были теории, но одна из наиболее выдающихся черт его характера в том, что он не вставал на их защиту, если факты говорили иное. В молодости Боас отправился в Арктику, намереваясь доказать, что определяющим фактором культуры является географическая среда. Два года среди эскимосов убедили его в ложности этого утверждения, и больше он к нему не возвращался. Когда я проанализировала грамматику языка кёр-д’ален и обнаружила два случая независимого изменения гласных, с i на a и с a на i, то сказала Боасу: «Похоже, Ваша теория по гласным i – a в салишских языках ошибочна. Что будем делать?» Он сразу же ответил: «Менять теорию!»

Существуют два других неправильных толкования акцента Боаса на теории, которые либо были озвучены, либо подразумевались. Первое – ценность любой теории. Есть, конечно, теории, которые при использовании всех известных доказательств можно легко опровергнуть. Есть, вероятно, и другие, они должны быть приняты или отвергнуты при перевесе в доказательствах и зависят от суждения того, кто их анализирует. В таких случаях Боас делал главный акцент не на теории, а на легкости ее принятия. Чем она была изящнее, тем больше ему требовалось доказательств. В ходе своих рассуждений он мог представить более чем один случай с похожим результатом или даже несколькими, а также разные случаи с разными результатами. Боас не считал, что есть основания полагать, будто если существует одно обстоятельство, то его прямая противоположность невозможна при других обстоятельствах или в другой местности. Боас, следовательно, был настоящим эклектиком, не преследовавшим какие-либо скрытые интересы.

Наряду с нежеланием делать ставку на какую-то одну теорию он не спешил самостоятельно разрабатывать для той или иной цели сложную терминологию или использовать уже существующую. Возможно, Боас излишне осторожничал в этом вопросе, но он осознавал гипнотический эффект слов, то, как люди склонны углубляться в их значение и как слова незаметно завлекают исследователя в порочный круг, в центре которого находится его собственное предположение.

Некоторые из тех, кто осуждает профессора Боаса за его нелюбовь к четким терминам, тоже считают, что его трудам не хватает систематизации. Такая критика ошибочна, ведь многие из работ Боаса даже чрезмерно систематизированы. Дело в том, что эта систематизация отличается от той, к которой привыкло большинство его читателей, ведь Боас использует немецкую, а не американскую систему. Те из нас, кто с ней уже сталкивался, легко могут в ней разобраться. Она особенно заметна в трудах «Мифология цимшианов» и «Социальная организация и тайные общества квакиутль» (Social Organization and Secret Societies of the Kwakiutl, 1897). Я много лет заставляю студентов в начале обучения рецензировать книги по антропологии, и здесь любопытно отметить, что «Тайные общества» (и «Тода» Уильяма Риверса!) в среднем оцениваются выше, чем многие другие книги, которые, как принято считать, лучше систематизированы. Я уверена, что данное обстоятельство озадачило бы редакторов «популярных» книг, как, впрочем, удивило оно и меня, но, думаю, все объясняется тем, что такого рода труды всегда оставляют после себя впечатление.

С другой стороны, столь же часто строгие замечания предъявляются к работам – обычно объемом всего пять, редко более 15 страниц, – в которых результаты многолетних кропотливых исследований и расчетов представлены в виде нескольких диаграмм с парой поясняющих слов. Некоторые критики считают эти пояснения слишком отрывочными, а диаграммы – перенасыщенными деталями.

Столь отличные друг от друга мнения указывают на удивительную особенность, свойственную идеям Боаса. Дело в том, что он использовал тот или иной тип систематизации, простой или сложный, только ради читателей. Сам Боас в ней не нуждался. Он воспринимал книгу целиком, для него она представляла краткое изложение материала, не требовавшее перестановки или переписывания отдельных частей. Боас прокладывал себе путь через огромное количество запутанных заметок, какими бы громоздкими и разнородными они ни были, чувствуя приближение к цели – финальным выводам, – как гончая, которая идет по следу. Причем независимо от того, был ли это его собственный или чужой материал. Многие из нас, советуясь с ним, испытали на себе этот феномен. В свете данного факта терпеливая проработка Боасом деталей, их тщательная подборка, сортировка и распределение выглядят еще более удивительно. Он же делал это совершенно машинально, поскольку такая работа теряла для него интерес еще до того, как он приступал к ее выполнению. Чаще всего гениальный ум формулирует заключения, но редко берется за кропотливое изложение деталей.

В памятнике жизни Боаса самые прочные камни – его тексты, вера в то, что рассказы людей о самих себе впоследствии наиболее точно раскроют их мотивы и мысли. На сегодняшний день это утверждение весьма непопулярно, но оно служит укрытием, в которое ученые могут вернуться, когда у них возникнут сомнения в интерпретации таких рассказов. Сбор, анализ и использование подобного материала требует терпения, на которое обычный исследователь не способен. Кроме того, данный метод может отсрочить получение результатов на довольно длительный срок, поэтому считается нецелесообразным. Все это вполне объяснимо, и лишь подчеркивает разницу между «обычным человеком» и Боасом.

Я уже отмечала, что профессор Боас мог поменять свои идеи и методику, если того требовали факты. Еще один необычный поступок, который он совершил, несмотря на то что у него было много других незаконченных дел, – внесение правок в старые теоретические работы в соответствии с новыми данными и сведение их в один том «Раса, язык и культура». В нем можно найти важнейшие статьи по фольклору, некоторые из них – рецензии, одна – краткое изложение выводов, первоначально изложенных на немецком языке в «Сказаниях». Отличительная особенность этого тома – найденное в материалах подтверждение выводов, полученное задолго до того, как они были сделаны.

Ни одна из оценок достижений профессора Боаса не будет полной без упоминания его преподавательской деятельности. Как понимание Боасом систематизации сформировалось под влиянием полученного им образования, так и методы его преподавания остались, по сути, европейскими. Он считал само самой разумеющимся, что студент – это человек, который посещает колледж или университет, потому что хочет учиться, который способен выяснить самостоятельно все, что хочет знать, и даже то, что поначалу не хотел, но чем заинтересовался в процессе поиска. Хотя такое определение не совсем соответствует американскому, оно принесло отличные результаты на практике, потому что Боас поощрял любознательность студента, подсказывал ему, как удовлетворить любопытство, и, что самое главное, взращивал в нем желание достичь большего. Боасу удалось добиться этого как в случае студентов первых курсов, так и тех, которые писали под его руководством докторскую диссертацию.

Одной из главных радостей преподавательской карьеры Боаса был курс, который он вел в Барнардском колледже. Боас как-то раз сказал мне, что если бы ему пришлось прекратить вести все курсы, кроме одного, то он выбрал бы именно этот. Судьба распорядилась иначе, и, насколько я помню, последним курсом, который вел Боас, стал знаменитый курс по методологии. Веру Боаса в молодежь можно проиллюстрировать следующей короткой историей. Меня почему-то вывела из себя несусветная глупость, которую брякнула одна из девушек в Барнардском колледже, и произошел следующий диалог:

– Полно вам! Они еще молоды! – воскликнул Боас.

– Вот именно, что молоды! – ответила я с отвращением в голосе.

– Но разве это плохо? – спросил с нажимом Боас. То же он мог бы сказать в ответ на фразу «Он всего лишь человек!».

Непреложная вера Боаса в человека, не в представителя биологического вида, а в человека как личность, – это основная причина, почему он его изучал, она же ответственна за то, что Боас так никогда и не принял теорию неизбежности. Человек наследует определенные черты, не подлежащие изменению, но вполне возможно, что именно среда создает Джуков или Кэлликэков[50]. Среду можно изменить, она носит социальный характер и не предопределена. Так давайте ее поменяем и посмотрим, что произойдет. В этом подходе много от теории психического единства человечества, но Боас никогда не признавал ничего из того, что могло бы быть недостойным стать частью этого единства. Вот как он уточняет свое высказывание о психическом единстве: «Нужно остановиться и задуматься, прежде чем принять на веру громогласное утверждение, будто сходство этнических феноменов во всех случаях объясняется одинаковым характером работы человеческого разума…»[51]. Далее Боас подчеркивает, что разум человека способен работать аналогичным образом при одних и тех же обстоятельствах, но обстоятельства редко бывают одинаковыми, и, более того, многими из них можно управлять. Таким образом, в реальности почти ничто не говорит о возможности единства психики.

Поскольку Боас не делал поспешных обобщений, его вместе со многими ранними учениками обвиняли в излишней критичности, поскольку они развенчивали обобщения, которыми спокойно пользовалось большинство людей, обобщения, которые на деле никогда не были подтверждены, а при тщательном их рассмотрении и не могли быть. Со стороны Боаса такой подход носил не деструктивный, а конструктивный характер, ведь нельзя строить знание на гнилом основании, и важнее сначала избавиться от последнего, а затем начать копать траншею под фундамент. Другая особенность методов Боаса состоит в том, что он никогда не приходил к очевидному обобщению или к такому широкому заключению, которое не имеет никакого значения. Следовательно, он рассматривал и находил несостоятельными географический детерминизм, формулировки экономического детерминизма, согласно которым мы должны есть, чтобы жить, психологические законы, которые говорят нам, что половое влечение первично, и тому подобное. Боас не придумал слово «функционализм» и не верил, что оно породит «законы», которые можно применить на практике. Изучение «обстоятельств» и их комбинаций доказало его математическому уму, что тщетно ожидать, будто конкретная комбинация станет повторяться как минимум очень часто. Однако его основной метод был «функциональным», поскольку в 1896 году он писал: «Есть и другой метод (помимо сравнительного), который во многих отношениях гораздо безопаснее. Подробное изучение обычаев применительно к общей культуре племени, которое их практикует, в сочетании с исследованием географического распределения этих обычаев среди соседних племен почти всегда дает нам возможность со значительной точностью определить исторические причины, которые привели к формированию рассматриваемых обычаев, и психологические процессы, которые участвовали в их создании»[52]. В этой цитате признается функционализм, но не как самоцель, а как средство достижения цели, и в то же время учитывается влияние соседских отношений. Именно это Боас понимал под историей. Далее он включает сюда попытку проникнуть в мыслительные процессы, которые, по его мнению, могут быть поняты с помощью знаний о том, что происходило в условиях изменений. Это относится как к фольклору, так и к лингвистике или этнологии.

Если говорить кратко, то Боас дал нам поразительные факты и методы, всегда облеченные в язык, который отвергает броские слова, но льстит читателю предположением, которое тот сможет и захочет истолковать. Для Боаса человек – это проблема, вызывающая все больше и больше опасений, прогресс неизбежен, но не ограничивается какой-то конкретной группой и не должен развиваться неким определенным образом. Как следствие, прогресс во многих отношениях находится под контролем человека, который может действовать мудро или неразумно. Выбор в конечном итоге зависит от его знаний и умения мыслить разумно.

Барнардский колледж, Колумбийский университет

Каким бы ни был статус археологии на сегодняшний день, она точно не считалась наукой 60 лет назад, когда Франц Боас приступал к работе в области антропологии, – и, следовательно, он отказывался признавать ее таковой. В этом Боас был не одинок. Многие из крупных имен в американской антропологии того времени, такие как Дэниел Бринтон и Джон Пауэлл, мало интересовались археологией или не интересовались ею вовсе. Некоторые интеллектуальные гиганты вроде Уильяма Холмса и Фредерика Патнема провели археологические работы, которые и по сей день считаются классическими, однако по большей части типичный археолог как тогда, так и сейчас с детства любил древности и увлекался всем редким и впечатляющим. Боас мало интересовался предметами как таковыми, равно как фактами или историей. Они привлекали его внимание только тогда, когда помогали обнаружить какую-то научную проблему или решить ее. В 1855 году археологические знания имели фрагментарный характер, многие места были в географическом отношении совершенно не изведаны, а о последовательном развитии археологии как области знания никто не задумывался. Для решения многих задач не хватало данных, и только немногие, наиболее ярко обозначенные требовали археологического вмешательства. Боаса, должно быть, раздражал интерес археологов к неодушевленным объектам, а не к живым человеческим существам, и внимание без видимой на то причины к незначительным деталям, не имеющим на первый взгляд значения. Ему приписывают едкую фразу, которая, даже если и выдумана, вероятно, точно отражает его мнение насчет археологии: «Стоит человеку найти горшок – и он археолог. Отыщет два – великий археолог. Три – прославленный археолог!» Боаса волновали научные проблемы, и его подход к предмету начинался с формулирования проблемы.

И все же, хотя Боаса не интересовали археологические коллекции и он достаточно презрительно относился к большинству археологов, работавших по старинке, и их раскопкам, у него было четкое и верное представление о ценности и важности археологической работы, выполненной должным образом, применительно к решению конкретных научных проблем. Вероятно, чувствуя, что популярность археологии в сравнении с этнологией и лингвистикой обеспечивает первую значительной финансовой поддержкой, он, насколько я знаю, никогда не выступал инициатором проведения независимых археологических работ, но когда какой-то крупный проект затрагивал археологические проблемы и нужно было проводить раскопки, Боас пускал в дело присущую ему остроту ума и критический настрой, организовывал исследования или руководил ими, применяя лучшие методы и процедуры, часто опережающие его время. Результаты и выводы Боаса всегда были удачными, и в ходе своей главной археологической работы в Мексике он заложил основу для дальнейшего изучения последовательности культурных форм в этой стране.

Боас, конечно, осознавал важность фиксирования всех данных и деталей в археологии, равно как и в других антропологических дисциплинах. Занимаясь полевыми исследованиями в этнологии, лингвистике и физической антропологии, он находил археологические объекты в месте проведения работ и собирал те, которые, на его взгляд, представляли ценность для науки. Эти находки вместе с приложенными к ним заметками он обычно передавал какому-нибудь специалисту в данной области. Например, Боас исследовал туры[53] в Парсонс-Бридже, недалеко от города Виктория в Британской Колумбии, а также на полуострове Саанич, и результаты этой работы были включены в общий отчет[54]. В молодые годы Боас даже иногда писал заметки об археологических работах, которые выполнили другие исследователи, когда затрагивались его прочие интересы. Так было в случае с наскальными рисунками, обнаруженными Джеймсом Тейтом, которые Боас интерпретировал как изображения, сделанные девушками во время обрядов посвящения, проводимых при наступлении половой зрелости[55].

Хотя Боас не оставил после себя чисто археологическое наследие, нельзя отрицать, что научный подход, который он в большей степени, нежели кто-либо другой, привнес в американскую антропологию, повлиял на теорию и практику в археологии.

Помимо отчетов по работам, которые Боас проводил самостоятельно или которыми руководил, он, по всей видимости, написал только одну статью по археологии «Некоторые проблемы в североамериканской археологии» (Some Problems in North American Archaeology // American Journal of Archaeology. 1902. № 6. Р. 1–6). В ней он говорил о тесной непрерывной связи между археологией и этнологией, а также о недостатке в Америке, в отличие от Европы, исторических источников. Археологические исследования в районе Берингова моря, включая поселения эскимосов и соседствующих с ними сибирских народов, Боас определил как наиболее важные в американской археологии. Он отметил, что раскопки Харлана Смита в Британской Колумбии показали изменения в обычаях, соотносящихся с распространением языков в этом регионе.

Американский музей естественной истории организовал в 1897 году под руководством Боаса Северо-Тихоокеанскую экспедицию Джесупа. Исследования проводились по обе стороны Берингова пролива с целью выяснения родственных связей американских индейцев со Старым Светом. Экспедиция носила в основном этнологический характер, и Боас сам не проводил чисто археологические исследования, но он признавал важность роли археологии в изучении поставленной проблемы. Харлан И. Смит занимался раскопками и исследованиями в Британской Колумбии, и его отчеты под редакцией Боаса составили часть публикаций по окончании работы экспедиции. В дополнение к другим исследованиям, которыми руководил Боас, Джерард Фоук провел археологические изыскания в устье реки Амур, а Владимир Иохельсон – на Камчатке и Чукотском полуострове. Бертольд Лауфер и Владимир Богорас, которые также работали под руководством Боаса в Сибири, по-видимому, не проводили археологических исследований.

Позже в Мексике и Пуэрто-Рико Боас снова выступил инициатором и руководителем археологических работ в рамках более крупных проектов. В обоих случаях я имел удовольствие с ним тесно общаться.

Притязание Франца Боаса на место ведущего археолога и прочную репутацию в этой области основано преимущественно на его работе по установлению основных элементов последовательности культурных форм в долине Мехико. Вместе с Мануэлем Гамио он определил три основных периода в их правильном порядке.

Международная школа американской археологии и этнологии была основана в сентябре 1910 года на Международном конгрессе американистов. Членами-учредителями стали правительства Мексики и Германии, Колумбийский, Гарвардский и Пенсильванский университеты, а также Испанское общество Нью-Йорка. Все они должны были ежегодно присылать по одному стипендиату и назначать директора в порядке ротации. Боас был секретарем Директивного комитета и руководил школой в 1911–1912 годах, сменив на этом посту Эдуарда Селера. Школа просуществовала два года, за которые поменялось несколько директоров, и окончательно прекратила свою деятельность в бурные дни мексиканской революции 1915 года. Тогда даже в большей степени, чем сегодня, археология в Мексике почти полностью затмила все другие виды антропологических исследований. И хотя Боас не мог пренебречь этнологией, лингвистикой, фольклором и физической антропологией, возможности для проведения важных археологических работ были настолько велики, проблемы настолько значимы и актуальны, а интерес местных жителей столь силен, что ему пришлось выбрать в качестве главного проекта года археологию.

В 1910 году в Америке почти не проводились стратиграфические работы[56] или исследования последовательности культурных форм. Макс Уле установил несколько периодов на основании расположенных друг над другом захоронений в перуанском Пачакамаке, а Чарльз Эббот обнаружил в геологических слоях Трентона различия в культурных формах, в настоящее время опровергнутые. Нельсу Нельсону еще только предстояло проделать свою эпохальную работу в руинах Тано. Большая часть археологических работ в Мексике была отведена на раскопки и реставрацию крупных архитектурных объектов и гробниц, а также изучение старых источников в библиотеках. Однако коммерческие раскопки, проведенные Уильямом Нивеном в Ацкапоцалько, показали отложения большой глубины с артефактами самого разного типа, а Мануэль Гамио, исследуя этот регион, опубликовал статью о его древних обитателях – тепанеках. Кроме того, было установлено, что один из найденных типов керамических изделий датируется весьма ранним периодом, а небольшие человеческие фигурки из керамики значительно отличались от тех, которые были характерны для последних ацтеков. Подобные свидетельства отмечались французской комиссией в 1853 году и Холмсом в 1885 году. Всего за несколько лет до этого, в 1907 году, Селия Нутталь обнаружила эти фигурки под толщей застывшей лавы и пришла к выводу, что они похожи на изделия из керамики, которые епископ Франциско Планкарт собрал на более обширной территории и считал самыми древними находками в долине.

Определение с помощью стратиграфических раскопок и других методов типологии последовательности доисторических культур долины Мехико стало, таким образом, главным проектом, на который в течение года, пока Боас пребывал на посту директора, была направлена деятельность Международной школы. Мануэль Гамио, который был одним из специалистов, приглашенных мексиканским правительством, вел в дополнение к сбору подъемного материала по всей долине стратиграфические раскопки в Сан-Мигел-Амантле и Ацкапотцалько, а Изабель Рамирес Кастанеда, также выбранная мексиканским правительством, возглавляла раскопки в Кулуакане. Боас руководил обеими работами в дополнение ко всем остальным.

Раскопки Гамио в Ацкапотцалько обеспечили ученых важнейшими данными для определения временных горизонтов, однако и раскопки в Кулуакане и подъемный материал, собранный по всей долине, также способствовали подтверждению результатов. Первый отчет по этому и другим исследованиям, проведенным школой, был опубликован в небольшой брошюре без подписи, выпущенной к выставке работ школы в апреле 1912 года[57]. Его авторство иногда приписывают Гамио[58], но, скорее всего, отчет был написан Боасом совместно с Гамио. Последний, вероятно, перевел текст Боаса с английского на испанский. Позднее Боас опубликовал на английском языке еще два отчета о работе школы[59].

Отчеты Боаса о проделанной работе свидетельствовали о том, что он прекрасно понимал проблемы археологии и использовал для их решения лучшие археологические методы. Он сразу же осознал важность геологических аспектов в работе археологов и, чтобы закрыть этот пробел, заручился сотрудничеством Хорхе Энгерранда, который в то время в основном занимался геологией. Боас настолько высоко оценил значение геологии, что настоял на назначении Энгерранда своим преемником на посту директора. В ходе первых раскопок в Ацкапотцалько среди гравия на самом нижнем уровне нашли обточенные водой фигурки и глиняные черепки. Под гравием обнаружилось дно древнего болота. Было решено, что когда-то в этом месте протекал ручей, но артефакты оказались недостаточно повреждены, чтобы можно было говорить о поступлении воды из одного с гравием источника. Это заключение подтвердилось при работах в соседнем раскопе, который достиг поселения на берегу старого ручья. В болоте или песке не нашли никаких артефактов. Было установлено, что верхнее отложение имеет субаэральное происхождение.

Глиняные черепки и фигурки, найденные на самом нижнем уровне в Ацкапотцалько, значительно отличаются от расположенных ближе к поверхности, – те фигурки вылеплены вручную. Керамические изделия подобного типа нашли на холмах во многих других местах долины, и они получили название Tipo de los cerros, или холмовой тип. Позже они стали именоваться архаичными, а в наше время – средней культуры. Боас отметил их сходство с керамикой из городов Мичоакан и Колима.

В средних слоях Ацкапотцалько обнаружили типы керамических изделий и лепных фигурок, которые отличаются как от образцов, найденных на поверхности, так и от тех, что находились на нижних уровнях. Было установлено, что подобные предметы встречаются и в других местах долины и нередко попадаются по всей территории Теотиуакана. Поэтому их назвали теотиуаканским типом. Боас проявил характерную для него проницательность, используя для обозначения типов артефактов названия мест, где они встречаются наиболее часто, вместо культурных или племенных групп. К сожалению, последующие археологи не были столь осторожны и на протяжении нескольких десятилетий называли теотиуаканский тип тольтекским, о чем сейчас сожалеют. Боас также отметил переход изделий от холмового к теотиуаканскому типу без культурного разрыва.

На поверхности и вблизи нее в Ацкапотцалько обнаружили предметы, бесспорно связанные с ацтекским периодом и его местным этапом. Боас назвал их ацкапотцалькским типом. Он отметил культурный разрыв между теотиуаканским и ацтекским периодами, а также то, что более поздний период продолжался относительно недолго.

Раскопки, проведенные Рамиресом Кастанедой в Кулуакане, выявили несколько схожую стратиграфию, хотя в этом месте ацтекское отложение было толще, и показали наличие трех подпериодов как стратиграфически, так и по стилю. Обнаружение керамики на глубине трех метров ниже уровня грунтовых вод Боас объяснил с помощью теории, согласно которой ранее на этом месте располагались плавучие сады. В более поздние годы он руководил исследованием керамических изделий ацтеков из Кулуакана, проведенным Анитой Бреннером[60].

Археологические открытия были обнародованы с учетом только однозначных выводов и не содержали каких-либо основанных на них теорий, чтобы все они могли быть в дальнейшем подтверждены более обстоятельными работами. Эти открытия стали основой для последующих исследований в данном регионе. Понимая ценность фактических доказательств и необходимость в изображениях артефактов для их типологизации, Боас заказал 69 табличек с рисунками глиняных черепков, фигурок, прочих предметов с раскопок и подъемных материалов, которые выполнил местный художник Адольфо Бест[61]. Боас отобрал их и сгруппировал в соответствии с местом раскопок. Альбом вышел около 1913 года, а текст, написанный Мануэлем Гамио, добавили только в 1921 году[62].

Моей основной задачей в качестве делегата от Пенсильванского университета было лингвистическое и этнологическое исследование индейцев тепекано в мексиканском штате Халиско. По пути туда мы с Боасом проехали на поезде до Гвадалахары, а затем отправились верхом на север до Теуля, откуда я продолжил путь один. Мы провели несколько небольших исследований и собрали археологические объекты в Мескиталь-дель-Оро и Теуле. Боас остался на несколько дней в последнем, чтобы провести дополнительные археологические исследования и записать пару слов и фраз из почти забытого языка местных жителей. Чтобы ближе пообщаться с ними, он занял рано утром на рынке место молочника. Боас сообщил (American Anthropologist. 14. 1912. № 1. P. 192–194), что обнаружил захоронения в Теуле и Мескиталь-дель-Оро, причем в первом случае они были двойными с деформированными черепами у скелетов. У местных керамических изделий он отметил сходство с керамикой тарасков, а в долине Мескиталь нашел в туннелях доколумбовой эпохи на золотом руднике двуручные молоты.

Позже он в один отправился в место под названием Почутла, расположенное в штате Оахака, чтобы исследовать вариант диалекта науатль, на котором там говорят. Мексиканские специалисты по классическому ацтекскому языку пытались отговорить его от поездки, поскольку в Почутле используют очень грубый диалект ацтекского. Боас на это ответил, что именно поэтому и решил туда поехать. Находясь в Мехико, мы по вечерам и в свободное время листали «Словарь языка науатль» (Dictionnaire de la Langue Nahuatl) Реми Симеона, составляя картотеку найденных предметов, которую, к сожалению, так и не закончили. Кроме того, мы проделали работу по ацтекскому языку, на котором говорят в наши дни, используя методы современной лингвистики. Думаю, в том году не было выполнено никаких исследований в области физической антропологии, но зато Боас несколько дней в неделю читал лекции по статистике в Национальном университете. Его испанский был весьма неплох, хотя он время от времени путал слова с французскими.

По меньшей мере раз в неделю, обычно по воскресеньям, мы весь день бродили по отдаленным местам в долине Мехико, например, известным ныне Закатенко и Тикоман, одетые в традиционные плащи из агавы, и собирали глиняные черепки да сломанные фигурки. В нашу исследовательскую группу входили также Мануэль Гамио и Уильям Х. Мехлинг, делегат от Испанского общества. Прощаясь с Боасом поздно вечером, он сообщал нам, что следующим утром в семь часов мы выедем из Зокало на специально предоставленном нам загородном электромобиле. Он всегда прибывал вовремя, но ему нередко приходилось, нервничая, ждать следующей машины, потому что кто-нибудь из группы опаздывал. В один из таких субботних вечеров, проработав несколько недель без передышки и наивно надеясь пойти на пикник, куда меня пригласили на следующий день, я робко возразил Боасу: «Если я вам завтра не особенно нужен, то можно мне взять выходной?» «Мейсон, – последовал резкий ответ, – вопрос не в том, нужны ли вы мне, а в том, нужен ли я вам!» Заслуженное замечание.

Как, очевидно, всю жизнь было в обычае Боаса, он заполнял работой почти каждый момент восемнадцатичасового рабочего дня семь дней в неделю. В дополнение к археологическим выездам, на которые уходил целый день, руководству раскопками, лекциям в университете и исследованию ацтекского языка Боас лично пронумеровал и, полагаю, вымыл чуть ли не тысячу глиняных черепков и осколков, собранных в ходе наших прогулок. Каждый из них имел чернильную надпись с сокращенным названием места находки и номером. Экземпляры, переданные на хранение в университетский музей, – только часть из тех, что были собраны и пронумерованы, – заполнили более 60 контейнеров, на один из которых, вероятно, приходилось в среднем несколько сотен черепков. Боас занимался этой рутинной работой в свободное время. Полчаса днем за чашкой великолепного мексиканского шоколада перед тем, как отправиться в университет читать лекцию, и еще полчаса поздним вечером за кружкой пива – кажется, только в это время он и мог расслабиться.

Единственная известная мне археологическая работа Боаса была проведена в рамках исследования островов Пуэрто-Рико, которое осуществлялось правительством островов под руководством Нью-Йоркской академии наук. Боас занимал там должность директора по антропологическим исследованиям. Во время этой работы мне снова довелось с ним тесно взаимодействовать. Поскольку аборигены Пуэрто-Рико исчезли примерно к 1550 году, об этнологической работе не могло идти и речи, однако Боас не оставлял попыток найти остатки культурного наследия аборигенов или архаичные признаки европейской культуры. К примеру, его весьма интересовало использование горными хибаро ручной мельницы. Боас обозначил направления исследований фольклора, диалектов испанского языка, археологии и физической антропологии, причем в рамках последней нужно было получить данные как о физических характеристиках населения, так и о проблеме роста в тропических странах. Сравнивая местный фольклор с фольклором Мексики, Испании и Африки, Боас надеялся, что сможет выделить элементы, исконно присущие Антильским островам. Я собрал большой объем фольклорных записей, но сравнительное исследование так и не было проведено, равно как и не были подготовлены данные по диалектологии.

В начале лета 1915 года Боас прибыл в Пуэрто-Рико вместе с Робертом Эйткеном и Германом Хеберлином. Хотя он только что перенес болезненную операцию на лице и здоровье у него было неважное, он сразу же погрузился в работу, стремясь потратить на нее каждую минуту своего времени. И археологические, и физико-антропологические исследования Боаса были сосредоточены в регионе Утуадо, расположенном в центральных горах острова, хотя он также проводил антропометрические исследования солдат в казармах Сан-Хуана, столицы Пуэрто-Рико. По местной легенде, Боас все еще продолжал мерить солдат, когда раздался гудок уходящего парома, на котором ученый должен был уплыть. В Утуадо работа по соматологии проводилась на школьниках, в том числе делались слепки их зубов. Для того чтобы получить точные данные о возрасте, проверялись записи о рождении. Думаю, Боас планировал вернуться через несколько лет, чтобы повторно измерить детей и зафиксировать развитие их зубного аппарата. Это так и не было сделано, поэтому полученные данные не нашли широкого применения, хотя Лесли Спайер провел и опубликовал некоторые исследования прикуса и роста[63].

Вскоре после прибытия Боаса начались археологические работы. Хеберлина послали раскапывать одну пещеру в окрестностях Утуадо, а меня с Эйткеном – другую. Рядом с каждой находилась площадка для мезоамериканской игры в мяч. Боаса, похоже, в одинаковой степени интересовали как останки вымершего крупного грызуна, которые обнаружили в этих пещерах, так и археологические аспекты исследования. Он остался в Сан-Хуане, вероятно, проводя там антропометрические работы. На путь до Утуадо уходило по часу и более езды верхом, но Боас ездил к нам один или два раза в неделю, чтобы контролировать ход раскопок и давать полезные советы. Когда работы в пещере уже были почти завершены, он сообщил нам, что его свозили к большому археологическому комплексу на поверхности земли, расположенному на расстоянии нескольких километров от места наших раскопов. Как Боасу стало известно об этом комплексе или найти время, чтобы его осмотреть, я так и не знаю, как и не узнал за все время пребывания в окрестностях Утуадо. Боас называл тот комплекс самым крупным и важным из всех известных до того времени и, вероятно, до сих пор на острове. Он договорился с владельцем земли о раскопках и продолжал часто туда наведываться, пока мы работали в пещерах, договорился с геодезистом из государственного учреждения, чтобы тот составил план раскапываемого участка, и настоял на покупке и сохранении этого комплекса правительством островов.

Отчеты Эйткена[64] и Хеберлина[65] о раскопках в пещерах были опубликованы вскоре по окончании работ, но мой отчет по объекту в Капа вышел, по различным причинам, только в 1941 году[66].

Пуэрториканские археологические работы были больше похожи на экспедицию Джесупа, чем на мексиканские исследования. Не было решено никаких серьезных проблем, а результаты были в основном представлены фактами. Хотя Боас признавал ценность таких фактологических данных по археологии для будущих исследований, но ему лично они не были интересны, и он лишь руководил ходом работ, чтобы быть уверенным в том, что они ведутся должным образом, а получаемые результаты фиксируются.

Несмотря на то что Боас относительно мало интересовался археологическими объектами как таковыми, он, будучи в прошлом музейным работником, понимал естественное желание попечителей музеев наблюдать ощутимые и объективные результаты от финансируемых ими экспедиций и необходимость учитывать этот фактор при планировании полевых работ. Поэтому, когда в 1920 году Филдовский музей естественной истории предложил провести археологическую экспедицию в Южной Америке, Боас в ответе на мое письмо назвал в качестве возможного места проведения исследования регион вокруг Санта-Марты в Колумбии, поскольку там можно найти информацию о почти неизвестной, но развитой культуре, об отношениях между культурами Анд и восточного леса, а также, возможно, истмийской и карибской культурах, и в то же время получить осязаемые результаты, которые будут представлять невероятный интерес. В основу мнения Боаса легла коллекция из этого региона, хранящаяся в Американском музее естественной истории. Хотя изучение научно-теоретических результатов экспедиции, предпринятой по его предложению, еще не закончено, материальные результаты полностью оправдали ожидания.

Франц Боас, быть может, к несчастью для американской археологии, так никогда и не захотел включить ее в сферу своей деятельности. В те годы, когда он занимал две важные должности – куратора в Американском музее естественной истории и профессора в Колумбийском университете, – при нем за эту область антропологии отвечали археологи. Хотя, вероятно, археология так и не стала бы его главным интересом, он мог бы несколько раньше направить стопы младенческой науки по правильному пути и быстрее приблизить ее к совершеннолетию.

Пенсильванский университет, Филадельфия