Триста рублей в день — для меня это была неслыханная сытима! За свои хождения по этажам я получала всего пятьсот в месяц. Да еще и отдавала из этих пятисот сто рублей за моих бедняжек. Нашему начальству пришло в голову однажды, что наши подопечные могут вполне оплачивать частично мои услуги, с чем я была в корне не согласна. Причем платить несчастные пожилые леди были должны почему-то не мне, а именно моему начальству. Так то, поразмыслив, мы с мамой решили, что без этих ста рублей как-нибудь обойдемся, а бабушек трогать с меркантильными вопросами не станем. Тем более что собирать с них по десятке должна была тоже я. Согласиться еще и мытарем стать? Heт, уж покорнейшее спасибо, лучше я буду сама раскошеливаться!

Так что Вероникино предложение не давало мне покоя. Конечно, будет трудновато, но я выдержу. Так, я и решила. Трудности, как известно, закаляют душу.

Можно и вечером к ним забегать, рассудила я. А на начальственные претензии мне и в другие времена было наплевать с высокой колокольни … Тем более что они на своих собраниях поют. И все какие-то дурацкие песни. У них это называется «сплоченный коллектив» Сели рядком и запели: «Напилась я пьяна, не дойду до дома…»

Приняв важное для себя решение, я немного успокоилась. Оставалось, правда, мое злополучное графоманство, на которое времени совсем не было. Если припомнить, что Юрий Карлович Олеша требовал, чтобы писатель не проводил ни дня без строчки, то я в связи со своей трудовой деятельностью из рядов приличных писателей автоматически выбывала.

Это меня немного испугало, но и здесь я нашла выход. Вряд ли на вернисаж будут идти сплошным потоком. Значит, я вполне могу написать эту столь необходимую строчку в рабочее время.

В общем, все будет хорошо, моя радость, — сказала я себе. — С завтрашнего дня начинается новая жизнь. Может быть, ты ее выдержишь».

И не то выдерживали, подумала я, засыпая. Если уж до сих пор я жива и относительно здорова — и на сей раз ничего со мной не случится.

Дэна не было. Вероника тоже еще не появилась. Даже «стожник» Веденеев запаздывал. Все, видимо, спали, слепо доверяя мне свои шедевры.

Кроме меня, в зале находился только охранник — такой «невысоклик», что я с некоторым сомнением отнеслась к его полезности. Вряд ли он сможет оказаться полезным, если придут грабители. Разве что милицию вызовет… Придется мне самой отбиваться в случае чего. Хотя с другой стороны — кому придет в голову воровать стожки? А покушение на «Икара» и вовсе бессмысленно — чтобы его вытащить, придется нанимать целый полк бравых солдат.

В полном молчании прошел час. Воров не было: они проявляли благоразумие. Посетителей тоже не было.

«Невысоклик» скучал. Он даже попытался несколько раз мне улыбнуться, видимо, от скуки и безделья. Но я бросила на него недоуменно-обескураживающий взор и продолжала читать.

Ближе к полудню в наше безмолвное пристанище зашла искусствовед Надя. Осмотрев все внимательно, она поинтересовалась, как дела. Я кивнула и сообщила, что все нормально. Надя была сонной.

— Посетителей… — начала она вопрос.

— Пока не было, — ответила я. — Покупателей тем более…

— Боже, какие все стали жадные, — посетовала она. Искусство нынче не в чести.

Последние слова были сказаны с таким надрывом и горечью, что я невольно подняла глаза от книги, опасаясь увидеть слезы отчаяния на ее глазах.

Но слез не было. Надя оставалась спокойной и смотрела почему-то на меня внимательно.

Я даже заподозрила, что она думает обо мне плохо. Как бы покупатели-то приходили и даже купили таинственно какие-то произведения искусства, но алчная вахтерша захапала все денежки…

— Не в чести, — трагически повторила она.

Я снова ограничилась кивком, продолжая читать. Надя еще немного походила, как сомнамбула, по пустынным залам и ушла.

Мы остались вдвоем. На этот раз я вздохнула с облегчением. «Невысоклик» не требовал от меня внимания. А я к тому времени уже увлеклась книгой и менее всего жаждала общения.

Нет посетителей — и очень даже хорошо.

Первый посетитель появился тогда, когда я дочитывала книжку.

Фактически их было двое. Невысокий молодой парень и его приятель. Приятель, наоборот, был его раза в два выше и шире в плечах. Бросив на них взгляд, я еще подумала, что на месте этого маломерка я бы наверняка не стала дружить с такими высокими красавцами. Но парню явно было наплевать. Он был весьма уверен в себе, и это бросалось в глаза.

Он остановился около моего столика.

— Добрый день, — сказал он.

Я была вынуждена поднять глаза от книжки. Глаза у него были красивые, серо-зеленые, с длинными ресницами. Смотрел, правда, он слишком нахально. Как будто он только и занимается тем, что покоряет женщин, и ему это даже прискучило, но он продолжает это делать чисто по инерции. Привык-c… Впрочем, вздохнула я про себя, может быть, он просто не уверен в себе и целыми днями смотрел фильмы с Антонио Бандерасом, чтобы срисовать подобный взгляд… А потом тренировался перед зеркалом. Я попыталась вспомнить взгляд какой-нибудь красотки, но отчего-то ничего путного в голову не пришло, и я смирилась.

— Добрый день, — ответила я, встречая его взгляд заправского мачо спокойно и без всяческих замираний в сердце. Обойдется… Он ведь явно ожидает другого эффекта. Например, что я замертво упаду. Или начну содрогаться в пароксизмах сумасшедшей страсти.

— Билеты у вас? — спросил «плейбой».

— У меня… Двадцать рублей… — Я подумала и добавила: — Но если вы, скажем, студент или художник…

— Увы! — развел он руками. — Ни то ни другое…

Потом обернулся к своему спутнику и приказал ему заплатить. Я удивилась — не столько безапелляционности его тона, сколько покорности его приятеля. Тот кивнул, отдал мне пятидесятирублевую бумажку, пробормотал, что сдачи не надо, и раньше, чем я успела возмутиться, они быстро скрылись в ближайшем зале.

— Ничего, — пробормотала я, приготовив сдачу, — вернутся же они когда-нибудь…

Потом я вспомнила все свои неудачи и заподозрила эту странную парочку в дурных намерениях. Вот мы тут сидим с «невысокликом», подумалось мне, а они там веденеевские стожки тырят… А нам потом расплачиваться… И ведь нечем особенно расплачиваться, а если бы даже и было чем, обидно ведь расплачиваться за чужое злодеяние, да и не только… Ладно бы за Вероникины творения, а то ведь за эти дурацкие стожки, из-за которых у меня неудачи в личной жизни начнутся!

Я быстро встала и покинула свой пост.

Осторожно заглянула в зал: парочка предполагаемых грабителей мирно паслась возле Вероникиных картин, о чем-то тихонько разговаривая. Постояв возле ее «Раненого Адониса», они пошли дальше, к огромной скульптуре, изображающей полет Икара к небесам. Скульптура была замечательна тем, что ее ваяли пять человек, и она явно посягала на соперничество с гигантами Церетели. Вот только не вышло у них, право, затрудняюсь сказать почему… Они так старались! Наверное, им просто не хватило материала.

Как бы то ни было, этот Икар занял собой целую комнату, и «грабители» его долго разглядывали. Потом все-таки оставили его в покое и поплелись прямо к веденеевским творениям.

Мне показалось бестактным навязывать им свое общество, да и успокоилась я немного, решив слепо довериться судьбе. Украдут так украдут… Все равно ведь им придется возвращаться назад через меня. Буду внимательно следить за ними, никуда они от меня не скроются…

Я вернулась и начала дочитывать свою книгу.

— А что вы читаете?

От неожиданности я вздрогнула. Подняв глаза, я увидела перед собой снова этого самоуверенного типа.

— Павича, — сообщила я, сладенько улыбаясь.

Он сделал вид, что знает, кто это такой.

— Я хотел бы узнать цены, — сказал он. — У вас ведь некоторые работы продаются? Дайте, пожалуйста, каталог…

Никакого каталога у меня не было. Были какие-то листочки, оставленные нахальными художниками. Суммы они запрашивали такие, что я начала серьезно подумывать и самой перейти в ряды художников или ваятелей.

— У меня нет каталога… — честно призналась я. — Но… возьмите ручку и листок бумаги и напишите, что вас интересует. А мы потом поищем это в прайс-листе…

Он неожиданно покорно согласился. Взял у меня листочки, от ручки, правда, отказался — сообщил, что у него есть своя.

Они снова удалились.

Спустя несколько минут они, правда, снова появились перед моими глазами. Он протянул мне листки, и я с удивлением обнаружила, что его больше всего интересует именно огромный Икар. И еще Дэнова «Полянка». Несколько веденеевских пейзажей, впрочем, тоже попали в сферу его внимания.

— Насчет «Полянки» я сразу вас огорчу: она не продается, — сказала я. — У художника там отдыхает мать после Трудной работы…

Он удивленно вытаращился на меня. Наверное, мое объяснение его не совсем удовлетворило.

— Но ведь я же ему хорошо заплачу, — растерянно сказал он. — Может быть, вы все-таки с ним поговорите?

Я вздохнула сочувственно и пообещала, что попытаюсь. Хотя и не уверена.

Цена «Икара» его ужаснула, и он долго молчал. Тысяча баксов, которую эта компания планировала получить, меня тоже ужасала, если честно… И место ведь для него еще надо найти… Хорошо, если вокруг твоего замка-бунгало разбит живописный английский парк, а если ты в хрущобе живешь? Куда ты этого урода поставишь? Надо ведь тогда и стены разрушить, и мебель всю выбросить…

Короче, он долго молчал, явно раздумывая, так ли уж ему этот самый Икар необходим, а потом всучил мне свою визитку.

— Простите, как вас зовут?… Сашенька, не в службу, а в дружбу, поговорите с вашими художниками… Может быть, они немного скостят цену на «Икара»? И еще… Мне бы очень хотелось, чтобы вам удалось убедить продать мне «Полянку».

— Я попытаюсь, — пообещала я не очень-то уверенно.

С тем эта парочка и удалилась, правда, меня немного удивило, что он хотел, чтобы позвонила ему непременно я. Он даже объяснил: мы с ним вроде как уже познакомились. Я сказала, что позвоню, хотя есть искусствовед… Он поморщился, как от зубной боли, и, прощаясь, как-то очень пристально меня рассматривал. Я бы сказала, с некоторым удивлением.

Я, признаться, испугалась, что сейчас он едва удерживается от страстного желания сообщить мне, что я «рыжая дура» или еще что-нибудь в этом роде. Поэтому я поймала себя на том, что мои щеки стали горячими и наверняка пунцовыми…

Он промолчал и вдруг поцеловал мне руку, быстро и решительно, я не успела толком сообразить, каким образом моя рука вообще оказалась в его.

— До встречи, — прошептал он.

Когда я наконец пришла в себя, он уже был возле дверей. «Точно плейбой», — подумала я. Что же, с плейбоями все-таки общаться приятнее, чем с гаражными грубиянами.

Однако как-то странно все это; один хамит ни с того ни с сего, другой руку целует — тоже без видимой причины. Может, у меня что-то с лицом?

Чем я вызвала у незнакомых людей такую неадекватную реакцию, я так и не смогла понять, хотя честно раздумывала над ней все время, пока не появились художники. А появились они часам к шести. Вместе с Надей-искусствоведом.

Ночью мне снилось, что я стою посередине большой комнаты, обитой красным шелком, и на столе стоит «Реми Мартен» собственной персоной. А я почему-то стою со всем раздетая — только и есть на мне что легкое покрывало и ничего больше…

Потом из темноты выплыл ужасный тип с лицом с лицом Фредди Крюгера, в черных перчатках с огромными раструбами и уселся за стол, буравя меня недобрым взглядом.

— Ну-с? — сказал он после недолгого молчания. — Что делать будем?

— В каком смысле? — пролепетала я, пытаясь поплотнее закутаться в ненадежное покрывальце.

— В прямом, барышня моя дорогая, в прямом, — сказал он скрипучим своим басом. — Достали вы нас, потому как «Реми Мартен» вы хотите, а пойти на мелкие уступки не желаете! Выбирать пришла пора, душенька. Хватит нам всем голову морочить… Букера хотите получить?

— Да уже не хочу, — вздохнула я. — Раз для этого надо про трансвеститов писать, я без вашего проживу. Букера проживу. Не умею я про них писать.

— Видите ли, есть хорошая поговорка, — сказал он, откидываясь на спинку кресла и продолжая изучать меня с интересом орнитолога. — «Кто не пишет про трансвеститов, тот не пьет «Реми Мартен».

— Вообще-то раньше это звучало иначе, — робко возразила я. — Кто не…

— Я знаю, как это звучало раньше, — отмахнулся он, с презрительной такой миной. — Сейчас все переменилось. Новое время. Новое мышление. Но дело не в этом… Мы решили предоставить вам право выбора. Не хотите писать про трансвеститов, неволить не будем. Не скроем, что нам очень было бы нужно, чтобы именно вы про это написали. Но не хотите — как хотите… У вас появился другой шанс. И этот шанс зовется…

Он сощурил свои и без того маленькие глазки — теперь он был похож на одутловатого китаезу, и я невольно засмеялась.

— Райков, — сказала я. — Вы решили подкинуть мне Райкова… Чтобы я предпочла транс…

Больше я сдерживаться не могла. Я так хохотала, что весь мир сотрясался от моего смеха, и я проснулась.

— Уф! — выдохнула я, обнаружив, что мир за ночь не изменился. — Это только приснилось…

Ну и бред…

Я подошла к зеркалу, не забыв попросить его заткнуться, и быстро привела себя в относительный порядок.

Я снова опаздывала, и мне надо было спешить.

Даже на чашечку кофе времени не оставалось.

— До чего же скверно начинается день, — проворчала я, быстро сбегая по лестнице. — А еще говорят — не верь дурным снам…

Я даже не успевала сегодня к Марье Васильевне!

Придется зайти к ней вечером, решила я. Вот так всегда — непременно кто-то страдает от твоей жадности! Не я работать на эту чертову выставку, всем было бы только лучше!

Мы старались не шуметь. Мама уже спала, и я на цыпочках пробралась на кухню и поставила чайник. Дэн прошел за мной, топая, как слон.

— Тише… — попросила я его шепотом. — Во-первых, если мама проснется, мне придется долго объяснять, почему я нарядилась в старый свитер. А потом еще час придется потратить на то, чтобы прояснить, кто ты такой и откуда взялся.

Он как-то жалобно оглянулся на дверь.

Я заварила кофе и кивком головы приказала моем верному вассалу идти за мной.

— Ну вот, — выдохнула я. — Теперь можно расслабиться…

Я включила музыку — голос Леннона начал заполнять пространство, и я уселась на подушку, прямо на пол, рядом с магнитофоном. Дэн устроился в кресле — неловкий, длинный и напряженный. Иногда он опасливо посматривал на дверь. Боялся моей мамы.

— Теперь не страшно, — сказала я. — Свитер я могла надеть только что.

— Тебя что, больше страшит необходимость объяснять, почему ты в этом свитере? — удивился Дэн.

— Ну конечно… В твоем присутствии особенного криминала нет. А вот за свитер мне прочтут нотацию… Моя мама считает, что появляться на людях в таких вещах — моветон.

— А в моем присутствии?

— Тебя что-то не устраивает? — спросила я с плохо скрытой угрозой.

— Все устраивает, — рассмеялся он. — И кстати, тебе очень идет этот пресловутый свитерок…

— Вовсе не пресловутый, — проворчала я, обидевшись за свитер. В конце концов, он был моим единственным другом в том серпентарии.

— Хорошо… Прекрасный. Чудесный.

Мы некоторое время сидели молча. Я прикрыла глаза, погружаясь все дальше в музыку, и мне было так хорошо… Господи, как чудесно оказаться дома, после этого «праздника идиотов», и вместо хриплых попсовых голосов услышать свою музыку…

В моей душе рождался покой. Давешнее приключение казалось теперь совершенно нереальным. Как будто это было вообще не со мной… На свете не было ни Райкова, ни ярко освещенного ресторана, ни райковских друзей… Не было ничего аляповато-яркого, неестественного — только моя комната, моя музыка. И — Дэн, который прекрасным образом в мой мир вписывался. Наверное, потому, что молчал…

Так мы и сидели, не испытывая никакого неудобства друг от друга. Бессловесные, как два облачка на небе…

Я приоткрыла один глаз, чтобы воочию убедиться в его сходстве с облаком. Конечно, реальность оказалась жестокой. На облако он совершенно не походил. Скорее уж на верблюда…

Я невольно рассмеялась. Трогательный такой, беззащитный верблюдик.

Он сначала удивленно вскинул брови вверх, а потом нахмурился.

Я испугалась, что обидела его своим неуместным смехом.

— Прости, — прошептала я. — Я совсем не над тобой.

— Знаешь, — сказал он, — надо мной все смеются. С самого детства… Я какой-то нескладный, правда?

— Совсем даже нет, — возразила я. — Если подумать, все люди ужасно нескладные. Каждый по-своему. Я тоже смешная…

— Особенно в этом твоем свитере, — согласился он. — По мне почему-то нравится…

— Что?

— Что ты тоже забавная. — Он еще что-то хотел сказать, но осекся и покраснел. — Пакерное, мне пора, — сказал он, поднимаясь. — Уже очень поздно…

Я посмотрела на часы. И в самом деле было уже поздно, половина двенадцатого… Надо же, пришла мне в голову мысль, почему-то Райков меня не искал… Даже обидно!

Дэн все еще стоял, как бы ожидая, что я его остановлю. Честно говоря, я была ему очень благодарна, но мне больше всего на свете хотелось остаться теперь одной и завалиться спать. Я так устала от нынешних приключений…

— Пока, — сказал он, так и не дождавшись от меня предложения остаться. — Еще встретимся…

— Конечно, — согласилась я. — Куда я денусь?

Он ушел. Я еще некоторое время стояла и смотрела в окно, как он уходит. Отойдя от дома, он остановился и обернулся. Долго-долго стоял и смотрел на мое окно.

Я не выдержала и помахала ему рукой. И в то время совсем некстати зазвонил телефон.

Быстро догадавшись, что это звонит Райков, я петляла странное чувство удовлетворения и выключила телефон.

Потом я прошла в ванную, чтобы смыть ужасный грим. Зеркало мое по-прежнему оставалось до отвращения правдивым.

«Золушка! — хмыкнула я. — С тридцать восьмым размером сапога… Трудно будет товарищу Райкову, эсквайру, отыскать меня. Поскольку размер-то самый ходовой».

Теперь я стала нормальной и обычной. Самой собой. Можно было отправляться спать. Вот только удастся ли мне быстро заснуть после всех сегодняшних приключений?

Голова была тяжелой, глаза слипались, и я с наслаждением вытянулась под теплым одеялом, стараясь не думать… Ни о чем. И о Дэне тоже.

Я начала считать слонов, но слоны отчего-то шли прямо на меня, и один даже остановился. На его спине сидела Эллина в смотрела довольно сурово.

— Миром правят деньги, девочка, — сказала она. — А ты совсем не хочешь стать богатой.

— Не хочу, — вздохнула я. — И вообще, мне кажется, деньги правят только теми людьми, которые соглашаются признать их класть. А на остальных это не распространяется…

— Это тебе только кажется, — усмехнулась она. — Сотни, тысячи женщин мечтают повстречать такого Райкова…

— Но я-то не мечтаю! — возмутилась я. — Вот пускай он к ним и отправляется. Мне и так хорошо…

Она еще что-то долго говорила, я даже боялась, что она никогда не закончит, а мне так хотелось спать… Это же невоспитанно — пользоваться моим сонным слоном и мешать мне засыпать!

— Саша, Лора…

Я удивилась, откуда взялась мама, и — проснулась.

За окном уже вовсю сияло солнце.

— Ты вчера поздно легла?

«Господи, — подумала я тоскливо, оказывается, эта чертова Эллина самым нахальным образом отравила мне сон!»

До чего бестактные и невоспитанные люди мои новые знакомые!

В тот момент я и в самом деле не боялась. Мне вообще свойственно легкомыслие, что греха таить, и думать я привыкла постфактум… Не скажу, что это свойство я считала оригинальным. Судя по моим наблюдениям, большинство людей, с которыми мне приходилось сталкиваться в моей жизни, отличались точно таким же странным «пофигизмом». Потом-то меня, конечно, начали посещать здравые мысли. Стоило только двери закрыться за моим поклонником, как пришла первая: а во что ты оденешься? Я вспомнила, что есть у меня чудесный костюмчик, вполне подобающий для посещения «высшего общества». Скромный, подчеркивающий мою нищую интеллигентность. Дальше почему-то в моей голове появились устрицы, и сразу последовал приступ легкой тошноты, с которым, впрочем, я справилась. Третьей мыслью было что-то про «бандитов», которые в моей голове были прочно связаны с олигархами, но я тут же вспомнила, что Райков нетипичный. После рассуждения на тему этой его нетипичности в душу закрались подозрения, что он все-таки не олигарх. Нельзя сказать, что я по этому поводу расстроилась, наоборот, я даже немного повеселела и принялась расхаживать по залам, по привычке гадая о своей судьбе по веденеевским стожкам, благо теперь я знала точно, сколько их там.

Дэн читал книгу и делал это так демонстративно. что я заподозрила неладное. Мне даже почудилось, что он на меня обиделся. Он так выразительно игнорировал мое присутствие, что я начала подумывать, не стукнуть ли его по голове чем-нибудь тяжелым.

Я прошла еще несколько раз мимо него, но он по-прежнему не реагировал. Только когда я остановилась прямо перед его носом, он поднял глаза и тихо пропел:

— «За нашим бокалом сидят олигархи и девушек наших ведут в кабинет»…

— Не остроумно, — хмыкнула я. — Кроме того, я не ваша девушка, сэр…

— Между прочим, я бы все-таки советовал тебе держаться подальше от криминалитета, — заявил он, нахально улыбаясь. — Никаких приятностей тебя в будущем не ожидает…

— Райков не криминалитет, — обиделась я. — У него мама учительница…

— Сколько известно случаев, когда у вполне приличных родителей рождались дети-преступники, — заметил он.

— Райков не похож на преступника…

— Ну да! — рассмеялся он. — Просто однажды Витя Райков купил грязную картофелину за десять копеек и помыл ее. Потом он продал чистую картофелину за двадцать копеек, купил две грязные картофелины и тоже помыл и продал… Ты веришь в эти сказки, дорогая?

— Нет, — призналась я. — Но я же не могу обижать человека, который не сделал мне ничего плохого…

— Пока не сделал, — серьезно сказал он и взял меня за руку.

Потом он долго и пристально смотрел в мои глаза, и я даже смутилась, попыталась вырвать свою руку, но он не отпускал — напротив, сжал крепче.

— Я боюсь за тебя, когда этот тип оказывается рядом, — проговорил он. — Я ему не доверяю…

Вот еще новости! Конечно, приятно, что я кому-то небезразлична. Но возникает вопрос: с какой стати?

— Вообще-то я взрослая, — нахмурилась я. — И могу за себя постоять…

— Мне кажется, что ты просто не отдаешь себе отчета, какая пропасть между тобой и Райковым, — сказал он. — Пытаясь перепрыгнуть через эту пропасть, рискуешь оказаться на дне. Со сломанной шеей.

— Я не собираюсь ломать себе шею, — сказала я в ответ. — И про эту пропасть знаю… Так, что можешь не беспокоиться за меня. Все будет хорошо…

Он вздохнул, посмотрел на меня с жалостью, как на больного человека, и выпустил мою руку.

— Лучше бы ты послала этого типа подальше, — проговорил он. — Не нужен он тебе…

— Странный ты, Дэн, — вздохнула я. — Го ты заступаешься за Райкова, то мешаешь его с грязью… Тебя слушать — точно сумасшествие гарантировано.

— Когда это я заступался за твоего Райкова? — удивился он.

— А с розами?

— Я думаю, их тебе приносит не Райков, — тихо сказал он.

— Ну да… Кто же тогда?

Он ничего не сказал. Только грустно усмехнулся.

Настроение совсем испортилось. Я попыталась найти объяснение своему поступку, но, сколько ни старалась, у меня ничего не получилось. Или я просто не хотела сама себе признаться в том, что Райков этот мне отчего-то стал интересен?

Иначе как еще объяснить мое согласие попутешествовать по его любимым местам?

— Действие второе, акт первый. «Девочка и олигарх». На сцене те же лица, — проворковала Вероника, откидываясь на спинку кресла.

В руке у нее дымилась сигарета, а на столике торчал высокомерный бокал с вином. Утонченный, как сама Вероника.

— Он нс олигарх, — вступилась я за Райкова.

— Она уже находит в нем хорошие стороны, — улыбнулась Вероника Дэну. Дэн только пожал плечами, глядя на меня хмуро, и отпил из своего бокала глоток.

Мы отмечали окончание выставки. Настроение было грустное, поскольку…

— Из нас троих выставка принесла пользу лишь Сашке, — печалилась Вероника. — Она хоть Райкова нашла… А мы с тобой, Дэн, ничего не обрели… И Сашка даже не почесалась сбагрить наши работы этому своему аманту за один поцелуй…

«Ничего себе! — подумала я. — Что я, продажная женщина?»

Не удержавшись, я задала этот вопрос им вслух.

— Почему продажная? — удивилась Вероника. — Я же не прошу тебя, как Клеопатру, ценой двух работ продать Райкову ночь свою…

— Ага, хмыкнула я. — Значит, ваши работы смерти подобны… Источаю яд, так сказать… А я должна отдать свою невинность первому встречному, чтобы вам было на что жить некоторое время… Совсем малое, потому что Вероника немедленно все растранжирит в ближайшем «секонде», а Дэн купит новый ящик для раскрашивания…

— Вот так, Дэн, — насмешливо протянула Вероника. — Деньги все-таки портят людей. Нашла Сашка благодаря нам Райкова, и мы ей стали не нужны…

— При чем тут Райков? — возмутилась я. — Я вообще ничего не находила! Только свою тысячу. Рублей, а не баксов…

- Ты краснеешь, холодно заметила Вероника. — Ты совершенно бессовестно краснеешь при упоминании райковского имени.

— Не поминай его всуе, — лениво протянул Дэн. — Особенно на ночь глядя… Не приведи Господь увидеть эту рожу во сне…

— И чего ты такой злой, Дэн? — взвилась я. — Он конкретно тебе сделал что-нибудь плохое?

— Воздух вокруг отравил, — не унимался он.

— Зануда! — заорала я.

— Слушайте, вы, прекратите? — не выдержала Вероника. — Вы меня уже оба достали! Пришел человек вина выпить в покое и тишине, так нет же… Начались разборки на тему «Райков и его место в ползунном мире»! Совести у вас нет…

— Ты сама завела этот разговор, — напомнила я.

— Откуда же я могла знать, что тема окажется для вас такой животрепещущей? — передернула она плечиком. — Такая забавная история, право … Я вообще хотела пошутить. Жаль, чтo твой ум нацелен на триллеры. Вот ты и превращаешь комедию положении в шекспировскую трагедию. Собственно, это я и хотела тебе сказать. Относись к происходящему позитивно. Тогда все станет простым и понятным. Голубым и зеленым …

— И даже Райков в весенний день возмечтает быть березкой, — тут же вставил реплику Дэн и противно засмеялся, бесконечно довольный своей кретинской шуткой.

Я метнула в него молнию, но она явно нс долетела, поскольку он продолжал усмехаться, глядя на меня с совершенно непонятной злостью.

— Еще слово про этого Райкова — и я вас убью, — пригрозила Вероника. — С виду умные ребята, обремененные интеллектом. А ведете себя как парочка детей. И вообще, раз вам теперь не о чем больше говорить, я умываю руки…

— Нам есть о чем говорить, — сказала я. — Полно тем… Это Дэн помешался на…

— Нет! — закричала Вероника. — Еще раз вы упомянете этого типа — и кому-то нс жить на белом свете! Не важно, кто это будет. Возможно, потом я буду переживать.

Она встала и включила мой «виртуальный проигрыватель».

Попала она как раз на композицию из «Черной кошки».

— Класс! — закричала она. — И всех ваших «бизнесменов-патриотов» прямиком по Дунаю!

Надо сказать, ее веселье было заразительно. Мы тут же вообразили себя сербскими цыганами, и нам стало весело. Про Райкова все дружно забыли, кроме меня. Я вдруг подумала, что ему нет места на нашем празднике. И мне стало его жалко…

Я вспомнила его таким, каким увидела последний раз. Такой растерянный, как мальчишка.

Может быть, он и в самом деле зависит от меня?

Я села на краешек сюда, глядя в окно. Гам царствовала стужа, и где-то там был несчастный Райков… Странный «олигарх», которому хотелось оказаться в нашем мире. Потому что у нас было теплее…

Вероника оказалась рядом со мной. Обняв меня за плечи, она прошептала:

Все будет хорошо, Сашка. Перестань забивать себе голову… Вложи все в руки Бoгa. Неужели ты думаешь, Он сделает плохо?

— Иногда что-то зависит и от нас, — проговорила я, наблюдая, как ветер играет с пластиковым пакетом. — Но разве поймешь, когда наступает у этот момент?

Она ничего не сказала, только обняла меня покрепче.

А Дэн, поняв, что веселье у нас иссякло, только вздохнул. Мне показалось, что он хотел что-то сказать, но сдержался.

Сел на свое место и взял пустой стакан, рассматривая его со всех сторон. В голову пришла тоскливая мысль, что я теперь, как Райков, чужая среди своих. Я понимала, что они меня любят и не хотят мне зла. Но… Они теперь смотрели на меня другими глазами. Мне даже почудилось, что в Вероникиных глазах легко прочила кается жалости Я долго смотрела на нее, пытаясь убелить себя в том, что мне это только показалось.

Она поймала мой взгляд и слегка улыбнулась.

— Честное слово, Сашка, все будет хорошо, — тихо проговорила она, и я кивнула.

Так и есть… Эту фразу Вероника всегда произносила, когда я оказывалась в неприятном положении. Значит, и теперь она так ко мне относится.

Как к человеку, попавшему в переплет.

Эллина ждала меня в изящной гостиной. Правда, мне эта гостиная показалась слишком кукольной, похожей на домик Барби, только разница была в цвете. Повсюду в напольных вазах торчали розы, и эти розы почему-то напомнили мне о существовании Райкова. Сама Эллина сидела на двухместном диванчике с изогнутыми ножками. Тело Эллины обладало довольно внушительными параметрами, и я опасливо покосилась на несчастный диван: как это изящество выдерживает столько килограммов?

Впрочем, Эллина явно была лишена комплексон относительно своей фигуры. Ее домашний брючный костюм не скрывал недостатков фигуры, а, напротив, подчеркивал ее полноту.

Она вальяжно улыбнулась мне и проворковала:

— Ужасно рада тебя видеть, дорогуша. Знаешь, как мне прискучили эти накрашенные куклы? А твое личико такое свежее, радостное…

Она похлопала рядом с собой ладонью и попросила меня сесть рядом.

Глаза ее при этом светились нездоровым энтузиазмом, и я немного приуныла, справедливо заподозрив певицу в нетрадиционных наклонностях.

Все-таки я вежливо села рядом с ней, на самом краешке, стараясь держаться от светской львицы на безопасном расстоянии.

— Вы сказали, что у вас ко мне дело, — напомнила я, удивляясь, почему мой голос звучит так робко. Точно я приняла условия этой навязанной мне игры.

— О делах потом, — засмеялась она. — Сначала мы чего-нибудь потребим внутрь… Ты пьешь мартини?

— Я пью только «Реми Мартен», — наконец-то опомнилась я.

— О, неплохой вкус у нашей Золушки, — заметила она. — Что ж, попробуем…

— Мне сказали, того «Реми Мартена» еще нет в России…

— Есть другой… Главное ведь содержимое, а не форма, — изрекла она.

— Откуда вы узнали мой телефон? — спросила я, искренне надеясь, что его ей дал не Райков.

— Спросила у твоей подруги Нади, — ответила она. — Все очень просто… А что, Сашенька, в этом есть что-то непозволительное?

— Конечно, нет, — сказала я. — Просто я немного удивилась…

— Видишь ли, у меня и в самом деле есть к тебе разговор. — сказала она. — Но вначале мы попробуем твой «Реми Мартен».

Она хлопнула в ладоши — по взгляду, брошенному на меня, я догадалась, что ей очень хочется произвести на меня впечатление. Ей было очень важно выглядеть в моих глазах этакой королевой, и осознание этого привело к появлению жалости. Я вдруг поняла, что женщина, сидящая передо мной, посвятила всю свою жизнь одной цели самоутверждению, и внешнее для нее затмило внутреннее… «Да, — подумала я. — Глупо искать скакуна среди сильных мира сего… Потому что на самом деле они слабы. И — несчастны…»

По ее «повелению-хотению» на пороге комнаты появилась девушка с неулыбчивым лицом и поставила на столик высокую бутылку и два фужера.

Я прочла на этикетке «Реми Мартен», но никаких бриллиантов не обнаружила.

— Это простой образец, — объяснила Эллина, слегка усмехаясь. — По я думаю, главное все-гаки — вкус. Инкрустация бутылки стоит на втором месте…

— Не всегда, — заметила я. — Иногда, увы, внешнее оказывается важнее содержания… Для большинства…

— Но ты-то, Сашенька, не относишься к большинству…

— Отчего же? — удивленно вскинула я брови.

Она сидела, смотря мне в глаза, и нисколько не скрывала, что в данный момент занята тем, что меня изучает. Coгласитесь, это ужасно неприятно, и я, естественно, испытала приступ бешенства — какою черта, собственно? Но, вспомнив о том, что никогда нельзя показывать своим врагам истинных чувств, я вовремя сдержалась. Улыбнувшись милой простодушной улыбкой, я сделала маленький глоток и с видом знатока проговорила:

— Замечательно…

— Я рада, — кивнула она важно. — Мне хотелось сделать тебе приятное…

Почему? — поинтересовалась я.

— О чем ты?

Кажется, я ее немного удивила.

— Почему вы так хотели сделать мне приятное?

— Потому что ты похожа на меня в юности, — усмехнулась она. — Этакий воинственный птенчик…

— Я не птенчик, — нахмурилась я. Тоже мне придумала…

— Хорошо, — кивнула она, соглашаясь. — Тебе тоже не нравятся уменьшительные суффиксы… Но ты никуда не денешься от этого, лапочка… Ты на самом деле птенчик. И храбро полезла в логово лис… Ты на самом деле полагаешь, что эта выходка останется безнаказанной?

— Я никуда не лезла, — упрямо проворчала я.

Она ничего не ответила, только долго смотрела на меня до тошноты ласковым, снисходительным взором королевы-матери.

Потом она вздохнула и поднялась с диванчика. Ей хотелось двигаться изящно, но грузная фигура не позволяла.

Подойдя к окну, она остановилась и замерла в неестественной позе. Как в идиотском кинофильме, подумала я и улыбнулась. Теперь мне и в самом деле стало любопытно, чего от меня хотят.

Я старательно держана паузу, интуитивно догадываясь, что она хочет, чтобы я заговорила первой. Ей это даст фору. «Hу, уж нет, — сказала я себе. — Мы это выдержим…»

И я выдержана… Наверное, минута молчания длилась невыносимо долго, и моей визави было терпеть собственную невысказанность куда мучительнее, чем мне. Она сдалась. Коротко рассмеялась и вернулась на прежнее место, поняв, что ее поза леди Макбет меня не тронула.

— Меня беспокоит Витя, — сказала она. — Последнее время он ведет себя немного глупо, и я догадываюсь, что все это из-за твоего влияния…

— Ну, конечно, — улыбнулась я. — Именно под моим чутким руководством он стал делать глупости… Можно поинтересоваться, какие глупости он делает? И еще — почему вас это так беспокоит?

— Хорошо, — кротко вздохнула она. — Начну со второго вопроса. Я очень близко знаю его мать. И самого Витю тоже… Его мать помогла мне когда-то, и все, что я сейчас имею, я получила благодаря ей. Сама Анна Александровна — человек далекий от реальности, но я не хотела бы, чтобы на ее голову обрушились неприятности, которые заставят ее совсем иначе взглянуть на жизнь… Сам же Витя, кажется, совсем потерял голову… Не спорю, что ты симпатичная и забавная девочка, но…

Она замолчала. Продолжая играть в доброту и задушевность, она предпочла сдержать слова, рвущиеся с ее губ, но я и так догадалась.

— Но я не то, что Витеньке нужно, — закончила я эту фразу сама. — Мордашкой не вышла…

— Никто не говорил этого, — рассерженно произнесла она, не глядя мне в глаза. — Просто ты появилась не вовремя…

— Когда смогла, тогда и появилась, — парировала я. — И вообще появилась не я. А Райков… Я сидела на своем рабочем месте.

— Какое это имеет значение? Если бы ты не захотела…

— Ну, — протянула я, — вы еще народную поговорку мне тут приведите… А потом я немного поразмыслю, почему это моя мордуленция вам так уж не подходит… Вашему «высшему обществу».

— Саша! Я не хочу тебя обидеть, но… Есть обстоятельства!

— Можно задать вам один вопрос? — сказала я, с трудом сдерживая себя. — А вы спросили об этом самого Виктора?

— Ты же понимаешь, деточка, что сейчас он плохо соображает…

— Ах да. Он плохо соображает. Я тоже плохо соображаю. А вот вы все соображаете хорошо. А может быть, «у судьи неправого в руках кривая мера»?

— Это как? — нахмурилась она. — То есть ты что этим хотела сказать?

— Это не я. Шекспир хотел вам что-то сказать, но понял, что вы слишком хорошо соображаете. Он тоже соображал хуже, чем вы.

Я встала. О, как мне хотелось выплеснуть ей содержимое стакана в лицо! Кто-то снова решал за нас, как жить… Не только за меня — за Райкова тоже.

— Вы сказали, что мы чем-то похожи, но вы ошиблись, — проговорила я. — Я в отличие от вас не рвусь в «новую элиту». Чем-то вы сами меня не устраиваете — наверное, именно выражением ваших изысканных лиц. Чего-то в них, простите, не хватает. Иногда ума, иногда души, иногда вообще ваши лица пустые. Ничего нет… Так что я и нс собиралась становиться одной из вас — поверьте, мне и в моем мире хорошо. Вы не нравитесь мне точно так же, как я не нравлюсь вам… Мне, представьте, наплевать на райковские средства — наоборот, если бы он продавал книги в подземке или воевал со старыми компьютерами, мне было бы проще. Честное слово! Я люблю его, а он любит меня. Всe так просто, неужели вы не можете этого понять?

Она внимательно выслушала весь мой монолог но, тем не менее, стала говорить совсем о другом:

— Когда мы познакомились с Анечкой, она была такой изысканной дамой… Я страшно удивилась, узнав, что она одна воспитывает сына и страшно нуждается… Мне она казалась такой возвышенной, от восхищения я буквально вставала в стойку перед ней. Мне и самой тогда было трудно, но когда я приходила к ним домой, меня окутывали теплом. И все было совсем не таким, как у нас дома. Всегда были теплые пироги, которые пекла ее мама. Всегда было домашнее вино… Квартирка, пусть и небольшая, поражала меня своей роскошью… То есть тогда мне казалось, что это и есть роскошь… Обилие книг, старый рояль, какие-то милые безделушки… И Витя. — Тогда еще совсем кроха. Вежливый, очаровательный мальчик. Он был всегда хорошо одет — только потом я узнала, что Аня просто великолепно шила и могла сделать из ничего — конфету. Она даже джинсы шить научилась — под «фирму». Ей ведь все это давалось с трудом. И все-таки она, именно она сделала для меня все. Я поступила в это чертово училище благодаря ее связям. Я стала певицей благодаря ей… И, прости меня, я никогда не допущу, чтобы эта женщина снова испытывала нужду. Сейчас она живет хорошо, и она снова сможет жить еще лучше… Знаешь ли ты, что всю свою жизнь эта женщина хотела увидеть Париж, побывать в Лондоне, посетить Вену?

— Я думаю, этого втайне желают все, — нахально заметила я. — И если вы считаете, что именно я мешаю ей это все увидеть, то объясните — отчего?

— Тебе придется понять это. Это я сделала Витьку тем, что он сейчас собой представляет. Точно так же, как когда-то мне помогла Аня, я помогла ее сыну оказаться рядом с теми людьми, которые сейчас правят бал… Эти люди могущественны. И ты, жалкий червячок, пытаешься встать у них на пути… Да они просто раздавят тебя и Витьку тоже — заодно с тобой!

— «Сатана там правит бал, — не удержавшись, пропела я. — Люди гибнул за металл…»

— Ты не хочешь меня понять…

— Не хочу, — честно призналась я. — Потому что мне кажется, что ваше рвение неоправданно… Не кажется ли вам, что мальчик в бархатном костюмчике уже давно вырос и сам вправе решить, чего он хочет? И кто вам сказал, что я собираюсь силой утащить его из бизнеса и выставить играть на скрипке в подземных переходах? Пусть остается олигархом, если ему нравится… Я думаю, что вообще каждый человек волен заниматься тем, чем ему нравится, если, конечно, это не вредит здоровью других людей. Вот если бы он был киллером, тогда я, конечно, постаралась бы отвлечь его от этого дела. Потому что убивать людей, даже плохих, нехорошо… А что касается профессии магната там или олигарха… Это мне не нравится быть олигархом, а ему нравится… Не могу же я заставлять его заниматься тем, что нравится мне самой!

— Он мог бы им стать, — грустно сказала Эллина. — Пока он всего лишь владелец одного довольно жалкого ресторана и такого же казино… Это очень мало, дорогая моя. Самое главное, что все могло бы оказаться в его руках, и вот это-то самое обидное… Он находился в одном-единственном шаге от своего блестящего будущего. А значит, и Аниного… Но тут появилась ты.

— И все испортила, — мурлыкнула я. — Какая нехорошая девочка Саша! Взяла и притащилась на работу в этот день, совсем забыв, что чьи-то интересы важнее… Впрочем, я ведь не знала. Правда не знала… Что моя попытка заработать свои жалкие триста рэ окажется роковой для какого-то богатенького буратинки… И часто у вас случаются такие проколы? Интересно ведь… Является такой же заморыш, как я, и все карты вам путает… Я. правда, пока еще не понимаю, каким образом я то умудрилась изменить историю.

Она снова посмотрела на меня с искренним сожалением и поднялась. Пройдя в глубь комнаты, остановилась возле небольшого шкафчика, сработанного под старину, открыла его и что-то искала там довольно долго — или мне показалось, что минуты ползут, как черепахи по песку?

Наконец она вернулась, протягивая мне фотографию.

— Вот, — сказала она. — Посмотри…

Это, конечно, был Райков собственной персоной. Судя по обилию новогодней мишуры, дело происходило под Новый год. Довольный Витенька обнимал за плечи ту самую девицу, которую я уже имела счастье видеть в его ресторанчике. Ту самую, которая бросилась ему на шею…

Я постаралась скрыть свои истинные чувства и вернула Эллине фотографию с деланным равнодушием.

— И что? — лениво поинтересовалась я, хотя внутри у меня теперь все дрожало. — Кто эта девушка, и какое я к ней, собственно, имею отношение?

— Это Лена, — пояснила она. — Леночка Дубченко. Дочка господина Дубченко… Ты о нем слышала, наверное…

— Ист, — честно призналась я. — Он кто?

— Как раз он-то и есть олигарх, — объяснила мне «тетя Лена». — Владелец очень мощных компаний…

— Заводов, газет и пароходов, — засмеялась я. Вроде бы я его дочурку пока не трогала.

— Трогала, — сверкнула на меня глазами Эллина. — Потому что эта девушка — невеста твоего дорогого Вити Райкова… Да-да, ты не ослышалась! У Вити есть невеста. И в отличие от тебя эта девушка изменит его жизнь к лучшему…

Глупо было думать, что после этого странного неурочного визита — кстати, она так и не открыла мне, откуда взяла мой адрес, — я смогу работать. Девочка с волком уходили от меня все дальше и дальше, прячась в серую дымку, а вместо них я видела это алое личико испорченной девочки, которая уже в восемнадцать лет хотела «разделять и властвовать», наивно полагая, что счастье тоже продается в супермаркете и папуля может его ей купить.

Мне уже не было ее жалко — меня начинала разбирать злость, потому что мне снова указывали на отведенное место, а я осмеливалась сопротивляться, и это вызывало необъяснимое раздражение.

Больше всего на свете я хотела сейчас посидеть и поговорить с нормальным человеком. Без этих загибов в мозгах. Почему-то я вспомнила притчу о Лазаре и о том богатом, которого не пускали в рай, и я поняла наконец, почему и что означает эта притча. Раньше мне только казалось, что я это понимаю, но теперь я увидела это воочию. Господи, да ведь это случается с ними постоянно!

Их постоянно не пускают в рай. Они знают, что их туда никогда не пустят, а желание попасть в рай наверняка сильно — именно от этой самой невозможности там оказаться.

Вот они и сознают себе его подобие, пытаясь заменить истинные чувства суррогатом.

Они пытаются заставить нас поверить, что можно быть счастливым и тогда, когда любовь — куплена, навязана, пришита белыми нитками, они просто изо всех сил пытаются заставить всех поверить, что эго и есть наставая счастье, настоящий рай!

А если и Райков такой же? Может быть, когда-нибудь и он попытается меня купить? Или сдастся сейчас, и я окажусь в роли этакой дурехи. Аси Клячиной, которая «любила, да не вышла замуж»?

Лю-би-ла?

Это откровение было уже сродни угару. Как будто я сама себе ответила на вопрос, давным-давно поставленный, но до сих пор не решенный.

Любила…

Я так задумалась, что не слышала, как мой телефон звонит, долго, призывно, настойчиво. Когда я наконец очухалась, он уже молчал. Я не успела.

Я была уверена, что это Райков.

Я вздохнула и призналась себе, что мне очень жалко, что я не успела.

Мне действительно хотелось сейчас услышать его голос, чтобы попытаться ответить себе на свой же вопрос, окончательно и бесповоротно. И хотя я уже предчувствовала, что я себе отвечу, я еще немного боялась.

Слишком велика становилась ответственность. И тогда все, что пока казалось игрой, пусть немного нечестной, злой и неправильной, обретало иной смысл.

Меня мучило сильное искушение самой набрать его номер — и я почти поддалась ему, но сдержалась.

Нет, сказала я себе, уже подойдя к телефону. Отдернув руку, словно обжегшись о собственные чувства, я испуганно смотрела на телефон и молилась, чтобы сейчас он снова мне позвонил. И он позвонил.

Голос его звучал теперь устало:

— Саша…

Я вспомнила «Доброе утро, любимая» — и удивилась такому резкому контрасту, но промолчала.

— Где ты была? — поинтересовался он. — Я тебе звонил…

— Не успела подойти к телефону.

— Надо бы купить тебе мобильник, — сказал он. — Ты тогда будешь всегда под рукой…

— Не надо, — отказалась я. — Говорят, мобильники плохо действуют на голову, а я ею работаю…

«Последнее время все действуют на мою бедную голову, — признала я. — Просто какая-то газовая атака…»

— Я не смогу прийти сегодня, — сказал он. — Должен приехать один человек, а я от него завишу. Так что ничего не получается…

Я почувствовала, как моя сила убывает. То есть если несколько мгновений назад я ощущала себя сильной и могущественной именно любовью и свято верила, что любовь и в самом деле сильнее всяких там денег, то теперь я в этом начала сомневаться.

— Конечно, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал беспечно, — Я понимаю… бизнес — это бизнес…

— Сашенька, я очень хочу тебя увидеть… Ты мне веришь?

Верю…

«Как верит солдат убитый, что он проживает в раю…»

Я и в самом деле сейчас напоминаю убитого солдата.

— Я тебе перезвоню, — пообещал он.

— Да. Только звони дольше… А то я снова погружусь в работу и не сразу услышу твой звонок.

Я первой повесила трубку.

Подойдя к окну, я долго смотрела, как кружатся над землей крупные хлопья снега. Я очень надеялась, что снова почувствую близость Рождества, но вместо этого падающий снег вызвал во мне грусть. И я заплакала. Потому что чертовы Гринчи похитили мое Рождество. Пусть я сама себе его вообразила, но разве я навязываю его другим? Это только мое личное Рождество…

— Что ж, — прошептала я. — Очередное утро может оказаться мудренее очередного вечера…

Тем более, что мне ужасно хотелось слать. Не зря же мама все время говорила, что безделье куда утомительнее, чем работа.

Телефон зазвонил, и я бросилась к нему, отчасти чтобы успеть раньше мамы, отчасти потому, что надеялась, что это звонит Райков.

Я схватила трубку, чувствуя себя балансирующим над пропастью канатоходцем — шаг влево, шаг вправо, но звонила мамина подруга, и я была рада, что это именно так. Может быть, мне вообще все только приснилось.

Жизнь обычна. Даже обыденна. Нет Райкова. Нет и опасностей…

Я довольно долго смотрела телевизор, думая о своем настолько глубоко, что даже не понимала, что происходит на экране. Только к концу фильма я обнаружила, что смотрю «Магнолию». И почему-то Том Круз быт вылитый Райков, хотя в общем-то никакого сходства между ними раньше я не замечала. Или мне нее теперь казались похожими на него?

Ближе к двум часам ночи я поняла — ожидание звонка бесполезно.

Он не позвонит… Финита ля комедия дель арте, как говорится. Коломбина плачет в одиночестве. Стая волков барахтается в крови, умирая от выстрелов в голову.

В душу.

Любви нет, как нет и смерти.

Или — наоборот? Если нет любви, есть смерть?

Только смерть…

По радио пели: «Белый шиповник, дикий шиповник разум отнять готов… Разве не знаешь, графский садовник против чужих цветов?

Знаю, усмехнулась я. «Что ты наделал, милый разбойник, выстрел раздался вдруг…»

Это пророчество мне совсем не понравилось.

— Он же не позвонил, — сказала я.

«Красный от крови красный шиповник выпал из мертвых рук…»

А если с ним что-то случилось?

Эта мысль заставила меня подскочить.

Боже ты мой! Какая я эгоистичная дура! А что, если…

Я бросилась к телефону и тут же заставила себя остановиться.

Завтра. То есть уже сегодня, но утром…

«С ним ничего не случилось. Неприятности обещаны тебе…» Как ни странно, на этот раз мысль сия показалась мне вполне утешительной. Я успокоилась и даже повеселела. Со своими опасностями я уж как-нибудь справлюсь…

Я постелила себе и с удовольствием погрузилась в сон. Кто знает, сколько мне еще осталось таких снов? Мои мысли были тяжелыми, но я уже уходила.

— Так иногда случается, — сонно прошептала я. — Живешь себе спокойно — и на тебе… Вляпываешься в такую гадкую историю, что даже не знаешь. как из этой ой паутины выбраться… И во всем, если подумать, виноват Райков.

С этой мыслью я и заснула…

Так, незаметно, вместе с неслышными шагами времени, вместе с крупными хлопьями снега я подобралась очень-очень близко к Рождеству. Хотя до Рождества было еще несколько недель. Я совсем успокоилась или мне так казалось?

Но однажды я услышала по радио старенькую песенку: «Если увидеть пытаешься издали — не разглядишь меня, друг мой, прощай…»

Песенка была сырой, из самой сердцевины детства, и, может быть, я внезапно остановилась посередине комнаты, слушая эти слова. Я впускала их в самое сердце — и это было моей ошибкой. Они привела вместе с собой слезы.

От слов Тагора на сердце стало грустно, как будто это было про меня и про Райкова. Это я уплывала от него, пытаясь обернуться на прощание, чтобы запомнить его таким, каким он был около филармонии… «Моя мать учительница музыки… Я очень люблю Рахманинова…» Прикосновение его рук и его глаза… Господи, почему иногда любишь человека, менее всего достойного твоей любви? В глазах предательски защипало, и я рассердилась.

— Прекрати, прошептала я. — Вам все равно не суждено быть вместе… Отправляй смело Райкова в разряд воспоминаний. Дай Бог, чтобы со временем он остался приятым воспоминанием.

И все-таки, все-таки… Его глаза не исчезали. И почему-то все время вспоминались красные розы. Оказывается, мне их не хватает, Райков. И тебя, оказывается, мне тоже не хватает…

Звонок. Мне сначала показалось, что это в моей голове что-то начинает звенеть, и я решила, что именно так начинается смерть, потому что я ведь и не знала, как она начинается…

Я проснулась.

Звенел телефон. Надрывно. Требовательно…

По радио вкрадчиво прошептали:

— Все еще только начинается…

А потом запели песню: «Любовь и смерть всегда вдвоем».

Так что пробуждение мое никто не назвал бы до конца счастливым освобождением. Точно ночной мой кошмар твердо вознамерился преследовать меня и в реальной жизни…

Я подошла к телефону и подняла трубку.

За окном было темно.

Сначала в трубке хрюкнули, причем несколько раз, а потом последовал смех, который автор почитал сатанинским.

— Идиот, — сказала я, вешая трубку.

После такого «задушевного» сна подобный звонок был как нельзя кстати.

Я вышла на кухню, искренне сожалея, что мама еще не вернулась от подруги. И Витька не остался…

Взглянув на часы, я присвистнула.

Три часа ночи.

Всего-то… В восемь мне надо будет встать, потому что от работы страшные сны и кретинские звонки не освобождают…

Но мне совсем не хотелось спать. Если говорить честно, я боялась. Как будто вся компания осталась поджидать меня там, в моих снах. Поэтому я сварила себе кофе и достала книгу. Книга называлась «Сектоведение». Моя мама, будучи учителем, постоянно сталкивалась с неизбежным появлением каких-то вероучителей в жизни своих подростков. Поэтому была вынуждена разориться на этот увесистый том. Иначе как же ей было удерживать детей над краем пропасти, если туда даже взрослые охотно валятся…

Первая же строчка повергла меня в ужас.

«Делайте деньги, делайте деньги, делайте больше денег, делайте еще больше денег, заставляйте других работать, чтобы и они производили для вас деньги…»

— Ни фига себе, — пробормотала я. — Получается, что у нас вокруг тьма этих сайентологов…

Дальше — круче.

«Наша цель не в том, чтобы быть паиньками»…

Я невольно усмехнулась. Да уж, их и в самом деле трудно так назвать… Дальше шла вообще уголовщина — если сотрудник «ишачит на всю катушку, он может смело идти на мокрое дело, а если он сачкует и нс выдает на-гора, он ответит за каждый чих».

«Это же криминал! — возмутилась я. — Чистая феня… К тому же этот их Рон явно страдает кататонией…»

Я даже немного расстроилась за Витьку: как он мог? Он-то мне казался умным человеком. Неужели и ему понравился сначала вот этот бред?

Но тут я нашла кое-что про себя. Оказывается, «любой сайентолог, не опасаясь наказания церкви, может лишить собственности всякую подавляющую личность и нанести ей любой вред. Их можно завлекать в ловушку, подавать на них в суд, им можно лгать, их можно уничтожать физически».

— Экий ты добрый парень, Рон, — пробормотала я. — Просто душка… Теперь я понимаю, какую неправильную позицию я занимаю.

Тут я вспомнила, что Том Круз и Джон Траволта тоже связались с этими ребятами, прямо как мой Витька, и серьезно загрустила. Ладно эта Эллина, ладно там Дубченки… Но мне так нравится Круз. И в фильмах он играет совсем не «позитивных»…

Я читала долго, и мне становилось не по себе.

Когда я прочла о несчастной Лизе Макферсон, члене секты, которая погибла при загадочных обстоятельствах, мне стало действительно страшно.

Она умерла по пути в клинику. А до этого ее семнадцать дней держали в запертой комнате, в сайентологическом отеле. Ее тело было покрыто кровоподтеками, а вскрытие показало, что она уже пять дней не получала жидкости. Последние же дни она находилась в бессознательном состоянии: ее конечности были обгрызены тараканами…

Я положила книгу.

— Витька, — прошептала я. — Витька, милый мой…

Страх за него был таким сильным, что я была готова мчаться к нему прямо сейчас, через весь город.

Я не могла избавиться от настойчивого видения — это Витька лежит, привязанный к кровати. Его заперли… Пока не одумается…

Я бросилась к телефону. Уже набрав номер, я посмотpeлa на часы: было только пять утра.

Никто не отвечал.

Он спит, постаралась я успокоить себя. Он просто спит. Все в порядке…

Но сердце мое отказывалось в это поверить.

Он же был — как это? — «клиром». Очищенным. Разве они простят предательство?

Я оделась и выбежала на улицу.

На улице было еще темно и пустынно. Я побежала к остановке.

На одну секунду мне показалось, что это просто продолжение моего сна: улица, застывшая в оцепенении, скрип снега под моими ногами — и полная тишина…

На остановке никого не было.

«Господи, пошли мне трамвай!» — взмолилась я, невольно поежившись то ли от холода, то ли от страха.

Трамвая не было. Наверное, Господь не был согласен с моей решимостью.

За моей спиной раздались шаги. Я невольно вздрогнула.

— Сашка, ты куда в такую рань?

Я обернулась.

Это был сосед. Парня все считали отпетым, говорили, что он был бандитом и служил где-то в «охране». Я знала его с самого детства.

— Привет, — сказала я. — А ты… откуда?

— Я-то с работы, — сказал он. — Тебя бабки напрягли притащиться с самого ранья, что ли?

— Нет, я…

Ну как ему объяснить? И поймет ли он меня? Но то, что он оказался сейчас рядом со мной, было неожиданной помощью. Страх немного притупился.

— Мой друг попал в мерзкую историю, — начала я рассказывать ему все по порядку, сама не понимая, зачем я это говорю и почему он меня слушает.

— Cлушай, ты только не плачь, а? — попросил он. — Тебя всю трясет… Хочешь, я с тобой поеду? Если они такие гады, тебе с ними в одиночку не управиться….

— Я могу в милицию…

— Ага, умно! — рассмеялся он. — Сейчас они прямо побежали… Пришла девица и рыдает, что пропал ее возлюбленный-бизнесмен… Вон трамвай… Поехали.

Раньше чем я успела возразить, он втащил меня в подошедший трамвай и теперь стоял рядом со мной, безмятежно улыбаясь.

— Тебе-то это зачем?

Он только усмехнулся.

— Интересно, — передернул он плечами. — И потом я этих козлов ненавижу… У меня была подружка, нормальная девчонка… А ее мормоны окрутили. Так что, считай, я с тобой еду в приступе мстительности… Да не дрейфь ты! Надо будет — подмогу вызовем… — Он с гордостью показал мне мобильник. — Ну кто из нас круче?

Я посмотрела на него с некоторым сомнением.

— Да не трепыхайся ты так, — дотронулся он мягко до моего плеча. — Может, ничего и не случилось… Что они идиоты, на мокрое дело идти?

— Я сама читала. — всхлипнула я. — Они обещали за каждый чих вмазать по первое число! У них с Кроули союз!

— Кто такой этот Кроули? — насторожился Леха. — Я такого чего-то не знаю… Он в каком районе главный.

— Алистер Кроули, — объяснила я. — И он уже давно умер… А был главным сатанистом. Правда, еще был Ла Вей… По Кроули более известен.

— Если он умер давно, чего его тогда бояться? — пожал плечами окончательно запутавшийся Леха. — А второй вообще китаеза…

— Послушай, эти люди на самом деле опасны, — сказала я, устав объяснять ему такие сложные вещи. — Мне надо тебе пересказать целых пятьдесят страниц мелким шрифтом, сейчас не в состоянии это сделать… Я потом дам тебе почитать эту книгу, ладно?

— Ладно, — кивнул он. — Хоть пойму, монет, почему людей в эти секты тянет… И вроде бы ли Дубченки такие крутые, а тоже неймется людям… Чего смысла искать там, где его отродясь не было?

Я хотела ответить ему, что сейчас меня меньше всего волнуют дубченковские поиски смысла бытия, но поняла, что он этой своей «философской беседой» меня немного успокоил. По крайней мере я перестала дрожать и если не успокоилась до конца, то хотя бы немного пришла в себя.

— Может быть, он вообще просто в баре засиделся, — предложил мне Леха новую версию. — Он же мужик, в конце концов… Друзья позвали, и они пивка решили полить. А как сели, так и вставать расхотелось… А ты тут по каким-то сатанистам прикололась…

— Я просто сердцем чувствую, — сказала я. — Что-то случилось… Нехорошее.

Он ничего не ответил, точно до него дошло наконец, что меня сейчас все-таки невозможно успокоить до конца.

Мы доехали.

Издалека виднелись купала монастыря, и я на секунду остановилась, глядя на них, точно они могли напрямую связать меня с Богом.

— Господи! — прошептала я одними губами — Пускай все будет по Твоей воле. Даже если посте этого мы с ним расстанемся навсегда. Пускай будет так, только пусть он останется живым. Пожалуйста, Господи, пусть он останется живым…

Вечером началась метель. Я стояла у окна и наблюдала, как кружатся над землей стаи белых волков. Сегодня я первый раз села за компьютер и долго смотрела на чистое пространство. За время моего отсутствия бедняга Федор застоялся и укоризненно ждал моих словесных экзерсисов.

— Знаешь, а ничего не получается, — пожаловалась я ему. — Может, оставим это занятие?

Телевизор все еще работал. Какая-то поп-дива отечественного розлива вопила что-то пронзительно — задушевным голосом. Все продается, подумала я, смотря на ее глупенькое лицо. Глупым продаваться даже легче, чем умным…

«Но я не хочу, — упрямо мотнула я головой. — Даже в шутку». Я шутила насчет «Реми Мартена», но, оказывается, здесь даже шутить нельзя… У большинства хронически отсутствует чувство юмора.

Прошло почти четыре часа, а его все не было… Мне было страшно, особенно когда я все-таки позвонила ему на мобильник и металлический женский голос сообщал, что «абонент находится вне зоны досягаемости». Моей досягаемости… Моя фантазия немедленно нарисовала страшные картины, одну мрачнее другой, и я снова и снова набирала его номер, но снова слышала про эту чертову «зону»…

Теперь чувство юмора отказало и мне. От страхов нередко переходишь к раздражению, пусть даже понимаешь, что в данный момент ты несправедлив.

«В конце концов, — напомнила я себе, — ты собиралась выпить кофе. Пусть даже в полном одиночестве. Пусть даже ты решила для себя, что твое одиночество не так уж и плохо».

Я уже шагнула в сторону кухни и остановилась, в мою дверь звонили.

Я бросилась открывать ее и с грохотом распахнула настежь.

Он стоял и молча протягивал мне букет роз — маленький, скромный, я такие видела на цветочном базаре. Они назывались «букет невесты».

— Спасибо, только я не выхожу сегодня замуж, — прошептала я, все еще боясь поверить в то, что он вернулся здоровым и невредимым. Мне казалось, что я вполне владею своими чувствами, но голос все же предательски задрожал…

— Саша, Сашенька! — быстро заговорил он, беря меня за руку. — Ну скажи, что я скотина. Идиот. Это ведь будет правдой. Но мне надо было это сделать именно сегодня… У меня кончились деньги на счете мобильника… Я только после это понял. Я даже не мог тебе позвонить. А потом… у меня есть хоть и слабое, но все же оправдание, — попытался улыбнуться он, старательно заглядывая мне в глаза. — Я принес тебе то, что давно обещал.

И он поставил на столик пузатенькую бутылку.

— Прости, на твоего «Луи XIII» денег не осталось, — сказал он, улыбаясь грустно. — Хватило только на это чудовище… Но тоже коллекционное. Хоть и без бриллианта…

С минуту я стоила, рассматривая бутылку. И только потом до меня дошел смысл сказанного им — «денег не осталось»…

— Витя, — пролепетала я совсем уже не своим голосом, — почему у тебя не осталось денег? — Что-то ведь надо было говорить…

Он рассмеялся:

— Денег у меня теперь нет. Я все отдал. Откупился… Я нищий. Зато теперь никто не сможет доставать нас… Hи тебя, ни меня. Просто бессмысленно…

— Боже! — выдохнула я, счастливо улыбаясь. — Kaк это хорошо… Ты нищий. Mы теперь совершенно свободны?

— Мы всегда были свободными, — рассмеялся он снова и притянул меня к себе. — Кроме того, я никак не могу считать себя нищим… У меня есть рыжеволосая маленькая чудесная девочка…

Я спрягала лицо у него на груди.

— Глупая, — заметила я. — Склонная к глупым ссорам. Обидчивая. И трусливая…

— Ну, все девочки глупые, — вздохнул он. — Особенно рыжеволосые. Особенно маленькие. Особенно любимые…

«Господи, — подумала я, разве такое счастье возможно на этой земле, в этом мире?»

— Только вот какая незадача, — сказала я, вздохнув, — нельзя мне как-то распивать коньяки… Придется отложить на некоторое время.

— Почему? — спросил он. — Я думал, мы начнем его пить прямо сейчас… Отпразднуем наше полное освобождение…

— Ничего не выйдет, — разочаровала я eго. — Придется терпеть… Так как, согласно известному предсказанию, мне снилась курица, а женщины не излечиваются oт алкоголизма…

— При чем тут курица?

— Господи, какие же олигархи, даже бывшие, непонятливые! — пожаловалась я. — Там, внутри меня, теперь кто-то еще… Судя по курице, девочка… Нельзя приучать ребенка с такого раннего возраста к алкоголю, Андэ-стенд?

Он долго таращился на меня с некоторым подозрительным испугом, и я даже отругала себя за то, что так резко опрокинула на него эту сногсшибательную новость. А если ему сейчас станет плохо?

Но он выдержал. Он даже устоял на ногах и даже поднял меня на руки. Правда, когда трезвость мышление к нему вернулась, он задал глупый вопрoc.

— А что мы будем с ней делать?

Я подумала и сказала:

— Сама не знаю… Меня куда больше волнует вопрос, что она будет делать с нами?

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.