В современной России русскими считают себя 80 % населения, однако нет-нет да и услышишь в разговоре двух абсолютно русских собеседников брошенную между делом фразу об их славянских корнях. Мы живем в XXI в., но даже через тысячу лет помним о своих этнических предках – нынешние русские действительно именовались когда-то славянами и обитали к западу от Карпатских гор, то есть совсем не там, где обитают ныне.

Часто приходится слышать, что наши предки были мирными земледельцами и не вели завоевательных войн. Я лично не понимаю, почему славяне должны были отличаться от других варваров в лучшую сторону. В конце концов, законы исторического развития одинаковы для всех. Если люди вокруг бесконечно сталкивались в войнах за право на существование, почему же славяне должны были остаться в стороне? Это очевидное умственное заблуждение, и исторические факты свидетельствуют против него. В древности славяне, может, и не блистали знаниями военной теории, зато слыли храбрыми и бесстрашными воинами. Однажды многие из них надолго забросили хлебопашество и вступили на тропу войны.

Все началось в VI–VII вв., когда они разорили половину Византийской империи, уничтожили множество греков и захватили их земли. Эти деяния мало известны широкому кругу читателей. Авторы популярных книг по ранней славянской истории часто делают вид, будто славянского экспансионизма не существовало. Именно благодаря их стыдливому молчанию многие до сих пор считают древних славян тихими деревенскими пахарями, история которых может служить образцом кротости и вселенского смирения. Давайте же посмотрим, кем в действительности были древние славяне и как они заселили добрую половину европейской территории.

На страницах византийских хроник славяне впервые появились в середине VI в. В это время византийские писатели с удивлением обнаружили их на огромном пространстве между Одером и Вислой на севере и средним течением Дуная на юге. Маврикий Стратег тревожно сообщал, что славяне («склавины» и «анты») представляют собой многочисленный народ. Прокопий Кесарийский, описывая склавинов, поражался перемене, произошедшей с ними буквально на его глазах, и называл их земли «бесчисленными». Славяне, писал Прокопий, составляют «несметные, неизмеримые племена», численность которых увеличивается. Вторил своим коллегам и готский историк VI в. Иордан. Вот как он описывал территориальную «империю» восточных славян: «…от места рождения реки Вистулы (Вислы), на безмерных пространствах расположилось многолюдное племя венетов. Хотя их наименования теперь меняются соответственно различным родам и местностям, все же преимущественно они называются склавенами и антами. Склавены живут от города Новиетуна и озера, именуемого Мурсианским, до Данастра (Днестра), и на север – до Висклы (Вислы); вместо городов у них болота и леса. Анты же – сильнейшие из обоих [племен] – распространяются от Данастра до Данапра (Днепра), там, где Понтийское (Черное) море образует излучину; эти реки удалены одна от другой на расстояние многих переходов».

Как видим, в середине VI в. славяне составляли огромную, но слабо организованную массу. Их отличительной чертой было воинственное свободолюбие. Они не признавали над собой единоличной власти и больше всего на свете не любили царей. Славянские старейшины проводили время в бесконечных распрях, подозревая друг друга в желании узурпировать власть. По этой причине у ранних славян не было лидеров, которые надолго могли объединить их в крупные союзы. Прозябая в разрозненном состоянии, славяне не могли сопротивляться более сильным и организованным народам. В этом была их слабость, за это они неоднократно были наказаны германцами, гуннами, аварами, а потом и варяго-русами.

К середине VI в. огромный славянский котел, наполнившись, кипел и выплескивался через край. Разрозненные и враждующие между собой славяне тем не менее научились объединяться ради грабительских и захватнических войн. С тем большей опаской жители Византии наблюдали, как анты и склавины все ближе подбираются к левому берегу Истра и строят временные поселки вблизи их границ. От разорительных вылазок славян уже начинали страдать правобережные районы Византии. Греки имели богатый опыт общения с варварами и знали, что рано или поздно славянские вожди поверят в свою непобедимость и двинут толпы дикарей громить и разорять византийскую цивилизацию.

Так считали в Константинополе. А что думали об этом сами анты и склавины? Неужели они действительно планировали напасть на Империю, захватить ее цветущие области и поселиться в них на праве завоевателей?

Чтобы ответить на этот вопрос, предлагаю дать слово современникам и очевидцам описываемых событий. На наше счастье, однажды византийский дипломат и историк VI в. Менандр Протектор оказался при дворе вождя антов Даврита. В это время Даврит вел сложные переговоры с послами аварского хана, который требовал от него подчинения. Менандр видел своими глазами, как анты сошлись на большое собрание и как Даврит произнес среди них зажигательную речь. Так как все сказанное слово в слово было записано византийцем по горячим следам, мы имеем уникальную возможность процитировать то, что сказал верховный вождь антов своему народу.

Итак, вот как ответил аварским послам Даврит от своего имени и от имени всех антских князей, которыми он повелевал: «Родился ли на свете и согревается ли лучами солнца тот человек, который бы подчинил себе силу нашу? Не другие нашей землей, а мы чужой привыкли обладать. И в этом мы уверены, пока будут на свете война и мечи»¹.

Если мы доверяем Менандру Протектору (а у нас нет оснований не верить этому человеку), то получается, что в своем выступлении Даврит коротко изложил военно-экспансионистскую стратегию славянской знати, а, может быть, и всего славянского народа. В его словах есть все: и ставка на силовое решение политических вопросов; и четко обозначенная захватническая политика, которую Даврит гордо и неприкрыто выражает фразой: «мы чужой [землей] привыкли обладать»; есть тут, наконец, прославление войны и культ оружия. В своей речи Даврит сформулировал программу славянской войны против всех. За его словами незримо скрывается также кровавый способ обогащения, которым пользовались анты, нападая на соседние народы, включая византийцев.

О том, что славяне давно и успешно занимаются разбойным промыслом, знали все вокруг. Собственно, потому авары и планировали подчинить, а затем и ограбить славян, что земля их, как гласила молва, изобиловала деньгами. Авары сочли несправедливым, что «склавины издавна грабили римлян», а сами же не были разорены «никаким другим народом»². Не вдаваясь пока в подробности славяно-аварских отношений, вернемся к ответу на вопрос о том, что делали и как вели себя славяне на Балканах. Сама по себе тема славянского завоевания Балкан не входит в задачу данного повествования, но мне кажется важным описать методы, с помощью которых древние славяне действовали против других народов. Поэтому предлагаю вновь обратиться к фактам.

Тревожные звонки, возвещающие о славянской опасности, прозвенели для Византии в начале VI века. Это был первый случай, когда склавины и анты сумели временно объединиться, создали большой военный союз³ и начали грабить Византию. Сплочение сил перед большой войной – хорошая тактика для тех, кто надеется на победу.

Но славяне не собирались вести войну по всем правилам ратного искусства. Для этого у них не было ни командиров, разбирающихся в премудростях военной стратегии, ни солдат, обученных тактике ведения боя, ни подходящего вооружения. Зато они располагали огромными человеческими ресурсами и томились непреодолимой жаждой обогащения.

Этого было вполне достаточно для начала бесконечной череды больших и малых вторжений, длившихся более ста лет⁴ и сотрясавших основы византийского государства. Славяне действовали дерзко и решительно, но их отвага просыпалась лишь в моменты слабости Империи, когда греки не могли им ответить, отвлекаемые другими, более опасными врагами.

Массовые нападения славян на Византию начались в период правления императора Юстиниана I (527–565). В это время грекам постоянно приходилось отбивать атаки вандалов и персов. Начиная с 535/536 г. они вели изнурительную войну с готами. У Империи не хватало сил успешно действовать на всех фронтах и прикрывать свои растянутые границы. Славяне воспользовались вынужденной слабостью Константинополя и осадили северо-византийские провинции. С тех пор несколько поколений ромеев от рождения до смерти не расставались с чувством неопределенности и страха за свою жизнь. Каждый прорыв славян за Дунай заканчивался для них мучениями, убийствами, грабежами, разорением и жестоким насилием.

До середины 530-х гг. Империя как-то сдерживала растущий славянский напор. Дела даже пошли на лад, когда во Фракию прибыл талантливый и решительный военачальник Хильбудий. (Говорят, что он сам был родом из славян⁵.) Ему удалось наладить защиту границ, и в течение трех лет, пока он командовал дунайскими войсками, славяне опасались переходить через Истр и воздерживались от грабежей. Солдаты Хильбудия, напротив, неоднократно вторгались «в земли по ту сторону реки, избивали и забирали в рабство живших там варваров»⁶. Для греков эти карательные походы были вынужденной и крайне рискованной мерой.

Однажды антам удалось подстеречь небольшой отряд Хильбудия, когда он находился на их стороне реки. Как писал Прокопий Кесарийский, «славяне … выступили против него все поголовно» и в кровопролитном сражении уничтожили своего злейшего врага. Второго Хильбудия, чтобы устрашать дерзких варваров, в Константинополе не нашлось. После его гибели никто уже не мешал славянам открыто переходить через Дунай, и «римская область» превратилась в беззащитный объект «для их вторжения»⁷.

Какое-то время в Византии надеялись, что смогут остановить славян территориальными уступками. Вскоре после убийства Хильбудия император Юстиниан предложил антам переселиться в старый римский город Туррис на берегу Истра. Город был построен при императоре Траяне (98-117), но варвары постоянно грабили и разрушали его, и теперь он лежал в руинах. Юстиниан предложил антам занять не только город, но и его окрестности, то есть, по сути, создать собственную провинцию в Империи.

Это могла быть хорошая сделка, ведь антам давался бесплатный пропуск в греческий мир с его культурой и стандартами жизни. Но их не заинтересовало предложение императора. Не позарились они и на большие деньги, которые давал им Юстиниан за мир и участие в войне против гуннов⁸. Славяне выслушали мольбу Константинополя, сделали вид, что согласились, но поступили по-своему. Оба наших источника – Иордан и Прокопий Кесарийский – дружно заявляют, что с того момента склавины и анты «чуть ли не ежегодно» совершали набеги в Иллирию и по всей Фракии, творя «непоправимое зло тамошним людям»⁹. По сведениям Прокопия, при каждом таком набеге варвары уничтожали и уводили в плен до 200 тысяч жителей, оставляя после себя голую «скифскую пустыню»¹⁰.

Империя, словно медовые соты, притягивала к себе разномастных дикарей. Славянам нападать на греков не мешали даже внутренние войны, которые анты и склавины периодически затевали между собой¹¹. Во второй половине VI в. славяне буквально осадили Византийскую империю, накатываясь на нее бесчисленными грабительскими волнами. Они пересекали ее границы, переправляясь через дунайские Клисуры и «Железные ворота», где русло реки сильно сужалось под напором Трансильванских Альп. Не встречая на своем пути сопротивления, варвары шли вглубь страны, методично грабя и разоряя все вокруг, захватывая и уводя людей в рабство.

Прокопий Кесарийский описал три опустошительных славянских похода на Византию, состоявшихся в 547, 549 и 550 годах. Славяне стали уже так сильны, что отваживались вступать в крупные сражения. Однажды они разбили многочисленный отряд императорской конницы, долго и жестоко пытали его командующего Асбада, а затем живьем сожгли на костре. После этого они хитростью захватили город Топеру поблизости от Константинополя и перебили в нем всех мужчин. По сведениям Прокопия, на тот свет было отправлено 15 тысяч человек. Дети и женщины, согласно действовавшим у славян правилам, были обращены в рабство; ценности, само собой разумеется, разграблены¹².

Захват имущества, уничтожение скота, убийство мужского населения, продажа в рабство женщин и детей – все это непременные спутники территориальной славянской экспансии. Там, где появлялись славяне, мирные греки обречены были на гибель. Как писал Прокопий Кессарийский, пришельцы «…не щадили ни возраста, ни пола, <…> с того самого момента, как ворвались в область римлян, убивали всех, не разбирая лет, так, что вся земля <…> была покрыта непогребенными телами. Они убивали попадавшихся им навстречу не мечами и не копьями…, но вбив крепко в землю колья и сделав их возможно острыми, они <…> насаживали на них этих несчастных…»¹³.

Огромные отряды славян в буквальном смысле усеяли трупами Фракию и Иллирию; они зверски казнили всех на своем пути, одних сажая на кол, других привязывая к столбам и забивая до смерти, третьих сжигая запертыми в их домах¹⁴. Размеры славянских «армий» иногда превосходили всякое воображение, колеблясь от нескольких тысяч до многих десятков тысяч человек.

В 578 г. около 100 тысяч вооруженных славян переправились через Истр и двинулись во Фракию и Элладу. По пути они занялись убийствами, насилием и мародерством, «грабя <…> местности, <…> зимуя здесь, как бы в собственной земле, не боясь неприятеля»¹⁵. В 581 г. очередной славянский «десант» высадился во Фракии, Македонии и Фессалии. Византийский автор VI в. Иоанн Эфесский с горечью и удивлением рассказал в «Церковной истории» о том, что творилось на его родине в течение четырех лет после прихода славян. В царствование императора Тиверия, писал он, «проклятый народ славяне» прошли через всю Элладу, Фессалоникию и Фракию. Они захватили города и крепости, «опустошили, сожгли, полонили и подчинили себе область», а затем «поселились в ней <…> как в своей собственной». Местное население они повсеместно «уничтожали, жгли и брали в плен». Четыре года они жили «в ромейских областях, без забот и страха». За это короткое время славяне, пишет Иоанн Эфесский, разбогатели, награбили золота и серебра, завладели табунами коней и оружием. Они научились воевать лучше ромеев¹⁶ и готовились к дальнейшим захватам.

Ставший в 578 г. императором Византии Тиверий II (578–582), родом фракиец, решил стравить между собой славян и аваров, чтобы ослабить силы враждебных Империи народов. Тиверий подговорил аварских князей переправиться через Дунай и напасть на славянские поселки. Славяне понесли от аваров тяжелое поражение, но даже после этого не перестали терзать Византию.

Лишь к середине VII в. извержение славянского вулкана стало затихать, и его лава прекратила испепелять несчастных ромеев. Славяне добились всего, что хотели. Теперь в их руках находился почти весь Балканский полуостров. Фракию, Македонию, Далмацию и Истрию полностью заселили военизированные славянские колонисты. Захватив и разграбив Балканы, истребив значительную часть мирного населения, славяне вдруг проявили милость к тем, кто случайно остался в живых. Они не стали лишать их жизни, а просто обложили налогами в свою пользу. В Мёзии они говорили выжившим фракийцам: «Выходите, сейте и жните, мы возьмем с вас только половину подати»¹⁷. Славяне, как полноправные господа, снизили царские налоги, а заодно направили их в другое русло. Раньше они шли в государственную казну, а теперь стали наполнять сундуки славянских вождей и их дружинников.

К середине VII в., когда южные славяне прочно завладели византийской землей, балканское направление их экспансии закончилось. Первое и очевидное наблюдение за его развитием состоит в том, что наши далекие предки действовали в Византии как бесцеремонные и жестокие завоеватели, для которых право сильного было единственной мерой добра и зла. Они исповедовали «гуннскую», как сказал бы Прокопий Кессарийский, идеологию завоевания, и в этом смысле ничем не отличались от большинства варваров своего времени.

В VI–VII вв. исконные земли славян между Одером, Вислой и Дунаем заметно обеднели людьми, но их массовый отток на Балканы со временем компенсировался высоким демографическим ростом. Новые поколения склавинов и антов заполнили опустевшие деревни, и славянство вновь испытало тягу к земельным завоеваниям.

Невозможно предположить, в какую сторону двинулась бы следующая волна славянской экспансии, – ведь южное направление было уже «освоено», а на севере и западе жили непомерно воинственные германцы, – если бы в ход славянской истории не вмешались два значимых обстоятельства.

Первое было связано с приходом в Центральную Европу аваров. В 565 г. они переправились на правый берег Дона, и принялись опустошать и грабить страны Восточной Европы¹⁸. Сильнее других в столкновениях с ними пострадали анты.

Византийский писатель Феофилакт Симокатта сообщает, что между 582 и 602 гг. во время войны аваров с Византией аварский каган послал военачальника Апсиха на антов и приказал ему истребить этот народ¹⁹. Был ли этот жестокий приказ выполнен полностью, не ясно. Известно только, что с конца VI – начала VII вв. упоминания об антах полностью исчезают со страниц средневековых хроник и летописей. Даже «Повесть временных лет» не знает их имени. Зато не молчит она о тяготах аварского господства.

Нестор, хотя и смутно, излагает на страницах «Повести» рассказ о жестоком отношении аваров к придунайским дулебам, над которыми они господствовали. Широко известны хрестоматийные строки летописи о том, как обры «чинили насилие женам дулебским», запрягая их в телеги вместо коней или волов²⁰. Пусть этот пример единичен, но он наглядно иллюстрирует высокую степень несвободы, в которую многие анты попали в начале VII века.

Авары серьезнейшим образом поколебали устойчивость державы антов. Многие из ее жителей были уничтожены ордами Апсиха; на других, как на дулебов, было наложено рабское ярмо. Серьезно пострадала от завоевателей антская племенная верхушка. Огромный племенной союз сжался до размеров полусвободной территории на среднем течении Днепра, находившейся в наибольшем удалении от Аварского каганата²¹. Отсюда анты могли двигаться только на восток. Западное и южное направление колонизации было для них закрыто.

Второе обстоятельство, изменившее ход древней славянской истории и подтолкнувшее славян к миграции на восток, состояло в крупных климатических изменениях, затронувших север Центральной Европы. Примерно в конце IV в. на европейском континенте началось продолжительное ухудшение климата. Пик невиданного доселе природного катаклизма пришелся на V век. В течение целого столетия славяне, обитавшие к востоку от Рейна, пережили сильнейшее похолодание²², сопровождавшееся частыми проливными дождями. Из-за ливней повысился уровень воды в реках и стоячих водоемах. Подъем грунтовых вод вызвал разрастание болот и заметное переувлажнение почвы. Сильнее всего пострадали от этого обитатели среднего течения Вислы, где рельеф местности был особенно низким. Холод и мокрая земля²³, в которой гнил урожай, не оставляли земледельцам другого выбора, кроме миграции.

Археологи установили, что в V в. средняя Висла превратилась в пустынный край без единого жителя. Нечто подобное произошло со славянами на Волыни и в районе Припяти²⁴.

Климатическая катастрофа стала тем перстом судьбы, который толкнул ободритов, лютичей и других славян венедской группы к масштабной миграции на восток. Начавшись поневоле, она длилась несколько сотен лет, то нарастая, то затихая в своем движении. Венеды неплохо подготовились к своей миссии. Судя по находкам славянских артефактов на территории Беларуси, Украины и западной части России, они обладали конницей и хорошо вооруженной пехотой. Так же как захват византийских земель доставил южным славянам новую родину на Балканах, так и уход части висло-одерского населения на восток Европейской равнины дал возможность появиться на новой земле восточному славянству. Вопрос только в том, как и на каких условиях венеды, склавины и анты, бежавшие от капризов природы и аварских сабель, получили территорию для своего зарождения?

Если внимательно вглядеться в исторические карты Восточной Европы V–VIII вв., по которым наши дети учатся в школе, можно подумать, что Восточно-Европейская равнина была свободна от населения до того самого момента, пока на ее землю не ступила нога первого славянского переселенца. Думаю, славян устроил бы такой сценарий не меньше, чем школьников. Но, к величайшему сожалению для наших предков, вся Восточная Европа была полностью заселена.

На всем пространстве от Одера до Уральских гор не имелось и клочка свободного места, где они смогли бы приткнуться со своим скарбом и завести производящее хозяйство.

Почему составители школьных атласов не желают признавать очевидного? Они уверенно рисуют в Балтии предков современных литовцев и латышей: ятвягов, аукштайтов, жемайтов, куршей, земголу и латгалу. Рядом показывают места обитания ливов и эстов, води, ижоры, корелы и веси. Двигая пальцем по бумажному листу с запада на восток, даже на ученической карте можно увидеть, что Поволжье и Приуралье испокон века заселяли чудь, удмурты, мари, чуваши, мордва и голядь. И только в ареале будущего расселения восточных славян карты упорно рисуют нам пустые девственные леса и голубые прожилки рек. Исторические карты «массового потребления» как бы говорят: посмотрите, наши предки никого не обижали, они пришли на свободную землю, дружески поделили ее между собой и занялись мирным созидательным трудом на благо будущих поколений.

Такая картина территориального заселения очень удобна для насаждения мифа об исключительно мирном характере славянской колонизации Восточно-Европейской равнины.

Было бы несправедливо полностью отказывать славянам в использовании «бесконфликтных» методов инвазии, то есть вторжения в чужое пространство. Подобные случаи могли иметь место с одной обязательной оговоркой – в VII и VIII вв. наши предки шли на восток не кланяться и не просить места на чужой земле. За свою историю они получили богатый опыт территориальных завоеваний и научились повелевать другими народами. Война и мечи помогли южным славянам захватить для себя балканскую часть Византии; эти же инструменты насилия должны были помочь восточным славянам овладеть Русской равниной. «Договариваться» с уцелевшими туземцами славяне будут потом, когда захватят их земли и утвердятся во власти.

Так что, отбросив стыдливую скромность, присущую русскому самосознанию, следует признать, что появление славян на Восточно-Европейской равнине сопровождалось массовым истреблением и длительными войнами с коренным населением.

Так кто же были те люди, что жили в бассейнах Двины, Днепра, истоков Оки и Верхней Волги в тот момент, когда первые славянские отряды готовились вступить с ними в территориальные войны? С кем пришлось встретиться пионерам восточнославянской колонизации на просторах необъятной «русской» равнины? Какую судьбу пришлось пережить этим людям, и что с ними в итоге сталось?

Основная часть народов, о которых идет речь, принадлежала к балтской языковой группе. В науке их принято называть восточными балтами. Бесспорно, что плотность их населения не была запредельно высокой. Немалая часть балтских земель пустовала, и их единственными обитателями были звери, птицы да вольный ветер, гулявший в древесных кронах, – примерно так, как представляется это современным школьным картографам. Балтов эти просторы не интересовали. Но вот что любопытно, славяне тоже не проявляли к ним особого интереса!

Здесь я обязан напомнить читателю, что большая часть земной поверхности на протяжении многих тысяч лет была непригодна для жизни человека. Да и людей было не так много, чтобы освоить гигантские просторы дремучих лесов и непроходимых болот. Древним народам приходилось предпринимать титанические усилия, чтобы расчистить небольшие площадки от дикого леса и обустроить на них подобие цивилизации. На это уходили долгие годы, и все равно лес господствовал и оставался враждебным миром для средневековых земледельцев. В лес приходили для охоты, но жить в нем категорически отказывались.

И еще один важный момент – люди древности селились около рек и озер, а безводные участки суши старались обходить стороной. По этой причине славянских переселенцев гораздо больше интересовали возвышенности, где не было болот, плодородные долины и берега судоходных рек или озер, то есть те наиболее удобные участки, оазисы, давно заселенные балтами и составлявшие их главное достояние.

От восточных балтов той поры до нас не дошло ни устных преданий, ни тем более письменных документов. Даже имена этих народов нам за редким исключением неизвестны. Косвенно этот факт указывает на жесткую конфронтацию между пришлыми славянами и туземцами, развернувшуюся в VII–VIII вв. на огромной территории современной Беларуси и России.

Чтобы рассказ о судьбе восточных балтов был максимально достоверен, предлагаю обратиться за помощью к археологам.

Представители этой почтенной науки утверждают, что на территории России и Беларуси до прихода славян обитали три племенные группировки восточных балтов: тушемлинско-банцеровская, колочинская и мощинская. Народы тушемлинско-банцеровской культуры жили в Минской, Могилевской, Витебской и Смоленской областях. Колочинская культура занимала Гомельскую, Брянскую и Курскую области. Представители мощинской культуры населяли Орловскую, Тульскую и Калужскую области, а также западную часть Подмосковья²⁵.

Как видим, основные районы будущей Киевской Руси за два века до ее возникновения были родиной совсем другого народа. Славяне пришли в эти края как мигранты и поселились в них без вида на жительство.

В середине 1950-х гг. археологическая экспедиция, копавшая в верховьях Днепра территорию тушемлинских балтов, сделала сенсационное открытие. В культурном слое VI–VII вв. археологи обнаружили многочисленные укрепления, полностью погибшие в огне страшных пожаров²⁶. Позже стало ясно, что кроме городищ огонь также уничтожил земледельческие поселки балтов. Открытие произвело в научных кругах эффект разорвавшейся бомбы, ведь даже археологи не предполагали ничего подобного. Но сюрпризы на этом не завершились.

Дальнейшие исследования показали, что в конце VII–VIII вв. восточные балты подверглись еще одной атаке с запада. В этот период они повсеместно возводили крепости-убежища, которые к концу IX в. были полностью уничтожены²⁷. Надеюсь, нет необходимости подсказывать имя людей, которые методично сжигали материальную культуру восточных балтов три века подряд. Увы, ими были братья-славяне, наши далекие предки, которых мы так любим за их неистребимый гуманизм.

На протяжении VI–VIII вв. славяне поставили под свой контроль территорию от Литвы на севере до среднего течения Днепра на юге²⁸. В IX в. никаких балтов здесь уже не было в помине: кругом стояли славянские поселки и города. За какие-то три сотни лет под давлением славянской колонизации целые народы исчезли с лица земли. А ведь в культурном отношении они мало отличались от завоевателей²⁹.

Доминирование славян основывалась не на высоком уровне труда и общения, притягательном для других культур. Они победили своих нечаянных врагов численностью и военизированной структурой, при которой каждая семья сочетала пашенный труд с военным ремеслом. Территория, занятая балтами, постепенно сузилась до крошечных размеров. Но и эти разрозненные островки исчезли к началу XII века.

Если бы славяне полностью истребили восточных балтов, то вошли бы в историю как самые кровожадные злодеи в мире. Но, к счастью, они не претендовали на это звание. Часть балтского населения, успевшая спрятаться в глухих местах, избежала физической смерти и годы спустя влилась в славянский социум в качестве рабов или зависимых данников. Изредка славяне образовывали с балтами смешанные поселения³⁰, но в них всегда господствовал славянский этнический элемент.

Славяне отняли у балтов их историю, лишили языка и стерли с лица земли как самостоятельный народ, способный участвовать в историческом процессе. Никто и никогда больше не слышал об этих людях, за исключением единственного племени, местом обитания которого, по злой иронии судьбы, была территория будущего Московского княжества.

Хроники сохранили для нас единственный пример длительной борьбы восточных балтов за их этническую и территориальную идентичность. Героический народ голядь, оказавший сопротивление славянам, занимал обширные районы в бассейне верхней Оки, заселяя, в том числе, современное Подмосковье³¹.

Из славян первыми на Оке около VIII в. появились вятичи. В ходе острых столкновений они постепенно начали выдавливать голядь с насиженных мест. В IX–X вв. вятичи последовательно заселили большие участки окского побережья и захватили устья крупнейших притоков Оки, ранее принадлежавших голяди. Балты вынуждены были отступать в самые неудобные для жизни районы.

В ХI и ХII вв., действуя на окраине чужой земли, славяне в основном старались использовать малоконфликтные способы инвазии³². Обстановка круто изменилась, когда их поселения приблизились к столице «мощинского царства», располагавшегося в бассейне Москва-реки.

При колонизации Западного Подмосковья и части смоленских земель, также принадлежавших голяди, мирные методы проникновения были полностью отброшены. Свою исконную территорию, центр своего государства и его последний оплот балтам пришлось оборонять с величайшим мужеством. Между ними и вятичами завязались длительные кровопролитные войны. К сожалению, источники сохранили для нас лишь несколько эпизодов этой мрачной эпопеи.

Так, известно, что в 1058 г. князь Изяслав Ярославич ходил на войну против голяди в Смоленскую волость и одержал над ними победу³³. Почти через девяносто лет (в 1147 г.) черниговский князь Святослав Ольгович по повелению Юрия Долгорукого снова воевал Смоленскую волость и захватил земли в бассейне реки Протвы, заселенные все той же голядью³⁴. Еще через сто лет в 1248 г. Михаил Ярославич московский «убьенъ бысть от Литвы на Поротве»³⁵. То есть был убит там, где как раз и держала оборону осажденная со всех сторон голядь, ошибочно поименованная летописцем «Литвой».

С годами интенсивность славянских нападений не снижалась, и в этом же 1248 г. другой московский князь – Михаил Хоробрит – ходил воевать балтов на Протве и также погиб там в бою с местным ополчением³⁶. Лишь в XV в., когда московские князья сменили тактику и стали окружать свою столицу городами и вотчинами, голядь просто растворилась в толчее народов, стекавшихся со всех краев и весей в Москву, и была ассимилирована москвичами³⁷.

Пример балтоязычной голяди – показатель того, как славяне прибирали к рукам Восточно-Европейскую равнину. Используя мирное давление, где и когда это было возможно, они постепенно подбирались к основным очагам сопротивления и уже после этого включали механизм военного захвата. Длительность и итоги войны с московской голядью также свидетельствуют о том, что славяне не испытывали большого интереса к сосуществованию с другими народами. В своей массе они были простыми земледельцами и думали о собственном выживании гораздо больше, чем о свободах и правах соседей-инородцев. Им были нужны земли, а не соседи. Их стратегическая цель состояла в захвате всей территории Восточно-Европейской равнины и превращении ее в нескончаемый источник пахотных земель. К VIII–IX вв. эта грандиозная задача была частично реализована.

После того, как мною был обрисован общий контур начала славянской колонизации Восточно-Европейской равнины, думаю, стоит более подробно рассмотреть некоторые из ее деталей. Для этого вернемся немного назад и вновь обратим свои взоры к антам.

После завоевания аварами анты оказались на положении людей второго сорта и, жестоко притесняемые, начали медленно отступать на восток, двигаясь в сторону Днепра и всего днепровского Правобережья. Их отход не был похож на паническое бегство. Несмотря на превосходство своих «гонителей» в силе, анты дважды (в 560-е гг. и в 630 г. после смерти Бояна) возвращали себе независимость.

Первая попытка была незначительной и практически не зафиксирована в источниках. Что же касается событий 630 г., то в этот раз антам удалось воспользоваться династическим кризисом, охватившим Аварский каганат, и выйти из-под его власти. Была ли обретенная ими свобода полной, неизвестно. Но анты, в любом случае, получили время на передышку.

В районе современной Волыни они создали славянскую «конфедерацию». Арабский путешественник и географ аль-Масуди называл ее Валинаной³⁸. Существует мнение, что Волынская конфедерация антов и примкнувших к ним склавинов просуществовала сто пятьдесят или даже сто восемьдесят лет. Считается, что в ее состав входили бужане, дреговичи, древляне, уличи и тиверцы, то есть те народы, которые известны по летописям как «исконное» население юго-западной части Киевской Руси³⁹.

Независимое положение Волынской конфедерации и враждебность Аварского каганата, угрожавшего Волыни с запада, заставляли славян внимательнее приглядываться к землям своих восточных соседей. Первые контакты между ними, видимо, имели торговую основу. Благодаря товарообмену волынские купцы проникали на днепровское Левобережье, изучали здешнюю обстановку, выявляли слабые места, искали союзников и готовились к захватам.

Территориальное давление Волынского союза на восточных балтов заметно возросло в период правления славянского царя Маджака. Видимо, при нем были приняты важные решения, касавшиеся частичного переселения в Заднепровье. При Маджаке не только купцы, но и военные вожди с их дружинами, разбойничьи шайки и мирные поселенцы стали регулярно пересекать Днепр и подолгу задерживаться на том берегу.

После смерти Маджака Волынская конфедерация распалась. Тем не менее переселенческое движение за Днепр уже сформировалось. Напротив, частые «раздоры между племенами», лишенными единого «порядка»⁴⁰, стали дополнительной причиной славянской миграции. Возвышение родовой знати и клановые войны антских князьков накаляли межплеменную обстановку: из-за этого славяне семьями и целыми родами уходили с правого берега Днепра на левый.

У аль-Масуди имеется ценное свидетельство, согласно которому первым князем, обособившимся после распада Волынской конфедерации, был некто Дир⁴¹, которого, как мы знаем, «Повесть временных лет» связывает с Аскольдом, а их обоих считает первыми князьями в Киеве⁴². Если арабский писатель ничего не перепутал, то мы получаем из его уст прямое указание на начало славянской колонизации западного и восточного Поднепровья под руководством Дира.

В самом конце VIII в. (в 796 г.) Аварский каганат был полностью разгромлен сыном Карла Великого Пипином Горбатым. Как ни странно, но ликвидация аварского владычества еще больше подтолкнула восточную миграцию славян. Возможно, они обрели свободу и не хотели больше сталкиваться с франками, которые, скорее всего, считали их союзниками аваров.

Уже в 803 г., как свидетельствует биограф Карла Великого Эйнхард, бывшее Аварское государство, на окраине которого жили анты, обезлюдело⁴³. Многие славяне покинули свои районы и переселились за Днепр. Стоявший на границе со степью скромный Киев был слабой защитой от кочевавших в низовьях Днепра степняков. Вот почему южное направление славянской колонизации, миновав Днепр, не задержалось в Киевщине, а повернуло на северо-восток, двигаясь ближе к дремучим лесам Чернигова, Смоленска, Мурома и Ростова.

Как только речь заходит о хазарах, многим из нас на ум приходят строки А.С. Пушкина о мести, которую учинил им князь Святослав. Но что, если хазары сыграли в жизни славян не такую уж негативную роль?

Некоторые историки убеждены, что именно хазары помогли славянам укрепиться на левом берегу Днепра. В VI–VII вв. его нижнее и среднее течение принадлежало болгарскому народу кутригуры. Эти кочевники славились большим могуществом и вели войны с хазарами. В VII в. они заметно ослабели, но все еще представляли опасность.

Хазары стремились выдавить их из Среднего Поднепровья. Для этого они наняли славянских князей и позволили славянам переправиться через Днепр. Славяне успешно закрепились на левом берегу Днепра. Часть кутригуров они уничтожили, часть покорили, а остальных выдавили на восток.

В награду за верную службу славяне получили от хазар в управление киевское Поднепровье с условием соблюдать интересы каганата и охранять его от кочевников. Хазары достигли тогда пика своего могущества, и славянам в чем-то могло импонировать положение подданных Хазарского каганата. О том, что киевские славяне были именно подданными, а не свободным населением Приднепровья, говорит тот факт, что они платили хазарам умеренную дань вплоть до прихода русов, то есть до середины IX века.

Победа над кутригурами позволила славянам расширить зону их присутствия на Среднем Днепре, и вскоре они уже расселились по всему днепровскому Левобережью⁴⁴.

Перед славянами открывались широкие возможности для колонизации земли, не имевшей на тот момент определенного хозяина и сильного защитника. Хазары благосклонно взирали на происходящее и не противились завоевательному порыву своих союзников. Из тех колонистов, которые расселились на землях кутригуров, образовался народ, именуемый в «Повести временных лет» полянами⁴⁵.

Освоение лесостепной полосы от Днепра до Дона шло без больших осложнений, так как оседлого населения здесь практически не было, а редкие кочевники славян не пугали. Впрочем, дойдя до междуречья Северского Донца и Дона, славяне проявили похвальную осторожность и обошли этот край стороной.

Причиной их бдительности стали кочевавшие в северских степях аланы, изгнанные сюда арабами в первой половине VIII века⁴⁶. Тем не менее Дон и Донец оставались в поле внимания славян, и, как только позволили обстоятельства, а случилось это ближе к IX в., они постарались завладеть землями до среднего течения Дона⁴⁷. Что же касается кутригуров, то часть из них, известная под именем северы, приняла участие в формировании славянского племенного союза северян. Вплоть до XVI в. их потомки жили в районе Путивля и Рыльска, называли себя севрюки-сервы и выделялись из остального населения одеждой и говором. От имени этого народа унаследовала свое название река Северский Донец⁴⁸.

Войны с кочевниками станут неотъемлемой частью дальнейшей жизни славян. Но все-таки наши предки больше тяготели к лесам и рекам Среднерусской возвышенности, чем к степным суховеям Нижнего Днепра или Придонья.

Поэтому основная масса переселенцев из Волыни пошла не в кутригурские кочевища, а двинулась вверх от Среднего Днепра, в лесостепи и леса, занятые восточными балтами.

Уже в IX в. славяне прочно держали в своих руках междуречье Десны и Сейма. В начале Х в., двигаясь вверх по левому берегу Днепра, они отвоевали у балтов долину реки Сож (нынешняя Гомельская область Беларуси), затем вышли к днепровским истокам и укрепились в верховьях Десны и Оки (в нынешних Брянской, Смоленской и Курской областях).

Главными участниками этого завоевательного марафона русские летописи называют радимичей, которым досталась долина реки Сож, и вятичей, захвативших оба берега Сейма и верховья Оки⁴⁹.

Первыми проникали в чужую этническую среду торговцы и охотники за пушниной. Вслед за ними шли дружины славянских князей. Они облагали туземцев натуральным или денежным налогом и силой подавляли малейшее сопротивление⁵⁰. Семьи и родовые кланы, которых у славян были тысячи, шли за первопроходцами вторым и третьим эшелоном.

В то же самое время, то есть в IX – начале X вв., по правую сторону Днепра на балтов наступали дреговичи. Они форсировали Припять и сильно потеснили здешних туземцев. О несомненном успехе дреговичей свидетельствуют курганы с трупосожжениями и лепной керамикой IX – начала X вв., появившиеся с их приходом⁵¹. Выжившие в столкновениях с ними остатки балтов вынуждены были покориться дреговичам, как доминирующему народу. Таким образом, Среднее Поднепровье стало первой значительной колонией, которую захватили и присвоили славяне, прибывшие сюда с Дуная, Днестра и из Западного Прикарпатья.

Освоившись в приднепровских лесостепях и навсегда закрепив за собой эту землю, славяне приступили к следующему этапу колонизации. В верховьях Днепра и Оки, в зоне густых труднопроходимых лесов вплоть до IX в. против них держали оборону балты тушемлинской и колочинской культур⁵². Мы уже знаем, что с этой задачей они не справились. Истоки Днепра и Оки стали тем местом, куда подошли два мощных колонизационных потока – южнославянский с Дуная и киевского Днепра, и северный, костяк которого составляли венеды.

Балтам нечего было противопоставить двойному натиску колонистов, и к началу IX в. материальная культура тушемлинских и колочинских поселений погибла в огне пожаров⁵³. На месте сожженных балтских построек славяне возвели собственные дома.

Археологи указывают, что строительству славянских поселений предшествовали либо пожарища, либо стерильный слой земли, нанесенный ветром на запустевшие места⁵⁴.

Благодаря численному превосходству и действиям своих князей, славяне прочно укрепились на Верхнем и Среднем Днепре, а также на его главных притоках. Обилие полноводных рек, в долинах которых они селились, способствовало их территориальному разъединению. Каждый славянский народ формировался в собственной зоне обитания. Это было очень важно для славян, так как позволило им избежать излишних ссор и столкновений в тот момент, когда они начали создавать свои варварские государства.

Северный переселенческий поток был создан, в основном, славянами венедской группы, шедшими в Восточную Европу из Висло-Одерского междуречья.

Основу венедского массива переселенцев составляли кривичи. Они были самым многочисленным из славянских народов, вторгшихся на земли восточных балтов и финнов. Еще в V в. часть кривичей завладела долиной реки Великой и заселила Псковское городище⁵⁵.

Археологи утверждают, что первые переселенцы гораздо лучше поладили с туземным населением, чем колонисты VII–VIII веков. Битвы были не столь кровопролитными, многие сохранили свою жизнь, и два народа – пришлый и местный – даже попытались слиться в единую общность⁵⁶. Следующую пару сотен лет Псков оставался крайним пограничным пунктом на пути кривичской колонизации Восточно-Европейской равнины, поддерживал связи с венедами Вислы и Одера и ждал от них подкрепления.

Однако столетия спустя первыми к ним подоспели славяне из южной переселенческой группы. Это были ильменские или новгородские славяне, чудом добравшиеся до самой северной точки славянской колонизации.

Потеснив финноязычную чудь, южане столкнулись с псковскими поселенцами. Те и другие были людьми, говорившими на одном языке и верившими в одних и тех же богов. Так как же повели себя сильные и многочисленные новгородцы, наткнувшись на кучку своих дальних родственников? К сожалению, вместо объятий и рукопожатий между антами и венедами (ильменцами и кривичами) вспыхнула непримиримая вражда, полетели навстречу стрелы, дружины ощетинились копьями и запылали пожары.

Одним из первых, кто понял, какой катастрофой обернулись ранние контакты ильменцев и псковичей, был историк XIX в. Н.И. Костомаров. Его анализ событий звучит как поминальная молитва о мифическом единении древних славян. В результате развернувшейся истребительной войны псковские кривичи были полностью уничтожены. В этом страшном деянии было поистине что-то ритуальное, и долго еще псковские земли, словно проклятые, лежали в запустении. Лишь многие годы спустя новгородцы организовали на Псковщине свою торговую колонию⁵⁷.

В VII–VIII вв. новые потоки кривичей, вытесняя и истребляя туземцев, заняли территорию современной Беларуси, основали город Полоцк, дошли до верховьев Днепра и Волги и встретились с радимичами около Смоленска.

Когда венеды приблизились к владениям ильменских славян, отношения между «братьями» вновь не заладились. Но теперь перевес сил был на стороне кривичей. Частые ссоры заканчивались их победами: не случайно данные генетики указывают на венедские корни многих современных новгородцев⁵⁸. Вспышки конфронтации между кривичами и новгородцами, о которых смутно сообщает «Повесть временных лет», стали однажды причиной, по которой на славянском севере появился русский князь Рюрик.

С Х в. в жизни ильменских славян особую роль начинает играть Великий Новгород. Сначала это был скромный городок, построенный на землях финской чуди и быстро выросший на транзитной торговле между Скандинавией и Каспием.

На первых порах у Новгорода было несколько волостей, с которых вечевой город собирал дань пушниной и другими дарами природы. Очень скоро Новгород стал процветать благодаря выгодному географическому положению. Его значение усилилось, когда к волжскому торговому пути присоединился путь «из варяг в греки», шедший по Волхову и Днепру до Черного моря. Оба маршрута пересекались в Новгороде, и перед новгородцами открылись широкие возможности, среди которых самой привлекательной была выгодная торговля данью. Новгородцы строили далеко идущие коммерческие планы, но для их воплощения нужно было завоевать как можно больше соседних земель и получать с них как можно больше дани.

Необозримый простор для действий давали Новгороду северное и северо-восточное направления, где на огромных территориях от Ладоги до Уральских гор обитали разрозненные финно-угорские племена: от чуди и корелы на севере до мери и черемисы на востоке. Финно-угры в основном занимались охотой, и это было на руку новгородским купцам.

В итоге одним из направлений территориальной экспансии новгородцы выбрали север и северо-восток европейского континента. Это не означало, однако, что из сферы их интересов выпали жители Прибалтики. Нам еще предстоит подробно рассмотреть длительную череду колониальных войн Новгорода с предками современных эстонцев и латышей.

В результате бурных процессов этнообразования к IX в. в западном и восточном Приднепровье сформировалось больше десятка славянских «племен», названия которых известны по «Повести временных лет». Мы привыкли произносить слово «племя» и подразумевать под ним массу кровных родственников, подчиненных родовому старшине. Однако в IX в. это было уже не так. То, что начальная летопись называла «племенами», в действительности являлось ранними славянскими государствами с территориальным принципом управления. (Дальше я буду называть их протогосударствами.)

Славяне VIII–IX вв. переросли узкие рамки родо-племенного строя. В процессе переселения они потеряли связь со старыми родственниками и поселились на новых землях вразнобой, кому где придется. Им заново пришлось налаживать между собой социальные связи.

Как считал видный советский историк М.И. Артамонов: «Племенной организации ко времени колонизации не было даже в областях со сплошным славянским населением, там господствовали территориальные образования с незначительными локальными различиями… Поэтому возможностей для возникновения племен в новых областях славянского расселения не было: этнические образования там формировались на территориальной основе»⁵⁹.

Говоря другими словами, к IX в. на Восточно-Европейской равнине сформировался не единый славянский народ, а возникло около полутора десятков самостоятельных народов, каждый из которых строил свое собственное протогосударство. То, что у нас до сих пор принято называть славянскими «племенами», на самом деле было зародышем территориальных княжеств с сильным земским началом в политическом устройстве. В этих зачаточных государствах власть строилась на выборной основе, мнение земель преобладало, а славянские рексы-цари были лишь верховными исполнителями воли народа⁶⁰.

Отвоевав у балтов Восточно-Европейскую равнину, славяне в целом ухитрились избежать межплеменных конфликтов и сумели сохранить мир в зоне своего обитания. Стычки кривичей и новгородских славян – это, пожалуй, единственный случай военной конфронтации колонистов, отмеченный в древних источниках. Но только не стоит думать, что остальные славяне, до крайности возлюбив друг друга, вложили мечи в ножны и навеки зареклись от пограничных столкновений. Тогда почему же они не воевали?

Первый и главный ответ на этот вопрос дает нам обширная география Восточно-Европейской равнины. Славяне просто не смогли заселить ее целиком, настолько велика была их новая родина. Они расселились по удобным местам, достаточно удаленно друг от друга, чтобы не сталкивать лбами вновь формирующиеся народы. Благодаря этому выгодному обстоятельству, восточные славяне получили время заняться мирным обустройством и потратили его на созидательную работу. В довольно короткий срок они создали дюжину самостоятельных протогосударств с политически сильным населением и подконтрольной властью выборных князей. В эпоху перемен массы всегда играют более значимую роль, чем в период политического застоя. Древние славяне почувствовали нерв времени и начали самостоятельно устанавливать для себя нормы и правила жизни. Благодаря их массовой политической активности в VIII–IX вв. сложились правила, по которым самый последний славянский «родовладыка» был фигурой уважаемой и пользовался правом голоса на вече. Вечевой строй стал прочной основой древнеславянских протогосударств. Все вожди у славян были выборные, и даже княжеская власть подчинялась вечевым устоям, важнейшие решения принимались большинством голосов лично свободных людей.

Славяне бережно относились к институту выборности и самоуправления. Их демократия начиналась на уровне отдельных поселков. Соседние поселения объединялись в сотни, сотни складывались в тысячи и на самом верхнем уровне через выборных делегатов входили в союзы племен⁶¹.

Благодаря развитому народовластию славяне создали уникальный общественный строй, который можно было бы назвать народной или варварской «демократией». На «миру», в центре общеземельного союза для решения важных дел собирались представители местных территориальных общин. «Мир» выбирал «градских старцев», старейшин и «лучших людей» – администраторов, отвечавших за порядок в городе и округе. Там же избирался князь – начальник и командующий мирскими силами обороны. На «миру» разбирали тяжбы родовых старейшин, судили провинившихся и обрекали виновных на «изгойство»⁶².

Крупный ученый, историк и археолог В.В. Седов потратил пять лет жизни на пешие экспедиции и обследование древних поселений бывшего Смоленского княжества. Он выявил, что в VIII–XI вв. смоленские славяне жили в крупных, неукрепленных поселках, занимались земледельческим трудом и почти не опасались пограничных войн.

В каждом административном центре, объединявшем несколько территориальных славянских общин, имелось лишь одно городище-укрепление⁶³, но оно никогда не использовалось для защиты от соседей. Это было место, где собиралось земское вече, где сидел князь со своей дружиной, отправлялись культовые ритуалы и где в курганных могильниках находили покой умершие сородичи⁶⁴.

Огромные пространства и непроходимые дикие леса надолго изолировали восточных славян друг от друга и спасали их от конфликтов. «Разыдеся», как сказано в Лаврентьевской летописи, «и живяху кождо с своим родом и на своих местех…»⁶⁵, древние славяне в конце VIII–IX вв. начали массово менять квалификацию и из «кочующих земледельцев» превращаться в стационарных производителей продовольствия, не теряя, конечно, связи с лесом и его огромной продуктовой базой.

Становление славянских протогосударств в качестве самостоятельных очагов мирного созидательного труда подтверждается, в том числе, методами лингвистики: филологи зафиксировали у восточных славян развитие языковых диалектов⁶⁶.

Принцип выборности создавал условия для взаимного доверия и способствовал сохранению равенства среди политического устройства восточных славян. Из-за территориального характера древнеславянской общины даже у славянской знати не было длинных родословных. В лучшем случае родственники помнили какого-нибудь дальнего предка, чем и ограничивалась их «любовь к отеческим гробам». Длинные генеалогии нужны, чтобы доказывать древность рода. Но в территориальной общине старейшины получали должности не по наследству. Они избирались⁶⁷ по текущим заслугам, и список усопших родственников мало влиял на результаты выборного процесса.

В рамках территориальной общины, да еще при наличии многоженства, распространенного у восточных славян, в основном преобладали горизонтальные связи (родственные и гражданские), а родовые (от сына к отцу) играли второстепенную роль⁶⁸. Территориальная община давала возможность славянам ассимилировать остатки завоеванных народов, но она же толкала их к замкнутости. Браки, за очень редким исключением, заключались внутри общины, делая ее более консервативной. Даже сотни лет спустя этнографы отмечали у потомков кривичей крайнюю настороженность к внешнему миру. В конце XIX в. белорусские крестьянки считали «чужой стороной» деревню мужа, если она находилась далее пяти-шести верст от места их проживания⁶⁹.

Благодаря появлению летописей, для X и последующих веков ученые получили письменную информацию о типе управления у ранних восточных славян.

Летописные источники подтвердили, что их власть строилась на делегировании полномочий по принципу пирамиды, заполняя сначала низшие уровни, а затем через цепь выборных представителей замыкаясь на городских старейшинах.

Традиция избирать «десятских», «пятидесятских», «сотских», «тысяцких» и «лучших людей» была так сильна, что в Киевской Руси с ней приходилось считаться не только славянским князьям, но и заменившим их вскоре русам. Так, в конце Х в. киевский князь Владимир I приглашал на свои пиры всех представители городского самоуправления, начиная с самой низшей ступени общественной власти⁷⁰.

Схожая картина местной автономии наблюдалась у славян северной Руси, что видно по документам более позднего времени⁷¹. Земская власть заменяла славянам бюрократию и в ее отсутствие неплохо справлялась с поставленной задачей.

Славянские протогосударства IX в. по географическим размерам превышали большинство европейских стран своего времени. При этом, как уже говорилось, они обладали большой территориальной емкостью и долго еще могли расти без пограничных столкновений с соседями.

Экономические потребности населения в ту пору ограничивались натуральным хозяйством; считалось нормой, что все необходимое для жизни дает человеку возделываемый кусок земли. Выборная славянская власть измеряла политику областными мерками и в силу своего «мирского» характера больше не ставила перед собой экспансионистских задач.

Ни в VIII, ни в IX вв. восточные славяне не предпринимали попыток объединиться в большое государство. Во всяком случае, исторической науке такие попытки не известны.

Параллельно с выборной властью у славян существовала власть князей. На первый взгляд, между народной демократией и княжеским авторитаризмом должны были возникать конфликты. Начиная со второй половины IX в., когда великокняжеская власть перейдет к Дому Рюрика, именно так и случится. Ну а пока славянские князья, близкие по крови и духу к своему народу, в целом дополняли складывающуюся картину политического народоправства.

Наши сведения по этому вопросу необычайно скудны, а их интерпретация запутана. Но в целом можно считать, что славянские племенные князья были схожи по своему положению с византийскими дуками, независимыми вождями, власть которых превышала полномочия родовых старейшин, но не достигала уровня абсолютного монарха⁷².

Арабский ученый-энциклопедист первой половины X в. Ибн-Русте указывал, что у славян существовал главный князь, именовавшийся титулом «раис раисов», то есть «старший», «наибольший правитель», «князь князей»⁷³. Другой арабский ученый, Гардизи, сообщал, что славянские князья были наделены правами вершить судопроизводство и применять меры наказания к подданным (от смерти до ссылки на границы владений)⁷⁴. Известно мнение, что славянские князья – вдобавок к другим полномочиям – обладали еще и религиозной властью. Не зря автор трактата «Худуд ал-алам» писал: «Послушание [главе славян] является обязательным, согласно религии». Титул «свет» или «свят», предшествовавший княжеским именам, означал «князя-жреца»⁷⁵. То есть славянские князья составляли отдельную ветвь власти, ведавшую обороной, военными операциями, судом и религиозными делами. При этом они не были абсолютными властителями славянских земель и делили властные полномочия с выборным вечем – полноценным древнеславянским сенатом.

Сложившаяся у восточных славян форма политического властвования, основанная на народной демократии, развивалась с участием всех социальных слоев и политических групп общества. К величайшему сожалению, уже с середины IX в. она стала разрушаться мощными силами извне и в скором времени оказалась настолько искаженной, что о ее самостоятельном развитии не могло быть и речи.

Так что же было не так в славянском мироустройстве? Почему в начале главы я задал этот вопрос? Ведь все, что в ней изложено, казалось бы, говорит об обратном: о том, что древние славяне шли по правильному пути, создавая варварские государства на территориально-общинной основе.

На самом деле в этом отношении к ним никаких вопросов нет. Славяне предоставили возможность свободно эволюционировать своим политическим институтам. Не исключено, что через сотни лет это позволило бы им объединиться в некое подобие конфедерации или союза независимых государств и обрести силу в противостоянии любому врагу. Однако в IX–XI вв. никакого общеславянского союза не существовало. В этом, собственно, и заключалась проблема славянских протогосударств VIII–IX вв. – при всей их многочисленности, они были разъединены на части и представлялись легкой добычей для сильного агрессора.

Когда колонисты из Волыни переселялись на левый берег Днепра, часть из них не пошла так далеко на восток, как это сделали радимичи, вятичи и новгородские славяне. Нашлись и те, кто бросил якорь на днепровском берегу и связал жизнь с границей между лесом и степью.

В скором времени эти люди основали город Киев и сделали его своей столицей. Здесь, в ближайшем соседстве с кочевниками Северного Причерноморья, сформировались в качестве единого народа киевские поляне. Редко кто обращает внимание на то, что поляне были пограничным народом, из-за чего часто сталкивались со степными кочевниками.

Всего в двух днях пути к югу от Киева начиналось дикое, зловещее «Поле». Этим словом русские летописи с почтением называли огромную причерноморскую степь, страшную и опасную своим беспокойным населением. Как я уже говорил, с первых своих шагов на новом месте поляне активно сотрудничали с Хазарским каганатом, который в VII–X вв. безоговорочно доминировал в Северном Причерноморье. Киевляне платили хазарам дань в обмен на покровительство, однако в целом не испытывали от этого особых затруднений. Они даже сумели обернуть недостатки зависимого положения в свою пользу.

«Неразумные хазары», победой над которыми у нас принято гордиться, лишь в начале своего господства были непобедимыми воинами и кочевниками. Очень скоро они отбросили варварские привычки и от войн и территориальных захватов перешли к более цивилизованным формам обогащения. Научившись у еврейских купцов-радхонитов азам международной торговли, хазары стали обслуживать транзит товаров в низовьях Днепра и Волги, которые, как мы помним, были частью их территориальных владений.

После расправы над кутригурами власть над славянами нужна была хазарам по двум важным причинам. Сделав их своими пактиотами (союзниками) хазары пресекли возможность славянского речного пиратства и гарантировали спокойное движение транзитных судов по Днепру и его притокам, а возложив на них дань, могли получать товары, пригодные для внутренней торговли или экспорта. Поскольку торговля приносила ощутимый доход, хазарам был выгоден рост славянской популяции. Чем больше домохозяйств появлялось в славянских поселках, тем большим становился объем хазарского оброка, собиравшегося, как сказано в летописи, с каждого дома⁷⁶.

Находясь под защитой Хазарского каганата, днепровские поляне прожили в относительном спокойствии несколько благополучных десятилетий. Благодаря миру Киев становился центром притяжения для наиболее активной части жителей соседних земель. Эта же самая причина – тишина и спокойствие мирной жизни – вызвала существенный демографический рост киево-полянского княжества.

Имеются примерные оценки Л.Н. Гумилева, согласно которым в XI в. славянское население Киевской Руси превышало пять млн человек⁷⁷. Немалая часть этих людей, скорее всего, обитала поблизости от столицы. Короче, хазарский протекторат позволил киевским славянам взять длительный тайм-аут, накопить силы, вырасти численно и уже после этого отказаться от надоевших «услуг» своих волжских хозяев.

К началу IX в. киевские поляне освободились от хазарского влияния.

Вокруг Киева стало складываться самостоятельное государство, которое вполне могло называться Киевским каганатом, учитывая, что его столица находилась в Киеве, а титул «каган» среди киевских властителей был в ходу в XI и даже в XII веке.

Сбросив с плеч хазарское «иго», киевские славяне повели себя довольно странно. Вместо того, чтобы сконцентрироваться на мирном ремесле и землепашестве, они вернулись к традициям своих предков и начали совершать опустошительные набеги в Крым, на южное побережье Черноморья и даже на острова Эгейского моря, лежащие за Босфором⁷⁸.

В середине IX в. они уже прославились между другими народами как сильные и бесстрашные моряки. К ним теперь обращались за помощью главы иностранных государств. Как свидетельствует известный арабский путешественник, географ и историк аль-Якуби, в 854/855 г. после того, как днепровские славяне опустошили берега Черного моря, к ним в столицу за военной помощью потянулись послы из кавказских стран⁷⁹.

Открытие торгового пути «из варяг в греки», пришедшееся на первую половину IX в.⁸⁰, происходило, по-видимому, при непосредственном участии днепровских славян. Важнейшим эпизодом в ходе освоения этого маршрута стал большой военный поход 860 г., организованный киевлянами на Константинополь. «Повесть временных лет» приписывает его инициативу киевским князьям Диру и Аскольду⁸¹. Арабский географ аль-Масуди называл Дира первым из славянских князей. При нем Киевское княжество имело «обширные города и многие обитаемые страны», мусульманские купцы торговали в его столице разными товарами⁸².

То, что днепровские славяне обрели независимость от хазар и в первой половине IX в. создали собственное славянское государство с явно выраженными агрессивными чертами, не должно вызывать у нас особых сомнений.

Во-первых, это подтверждается источниками. Что же касается агрессии, то она проявлялась у славян еще во времена византийских войн. То, что Дир был князем славянского происхождения, подтверждает сам аль-Масуди. Но если перейти от арабских источников к древнеславянским и, в частности, к «Повести временных лет», тут же начинают возникать неразрешимые проблемы.

Нестор называет основателями Киева братьев Кия, Щека и Хорива и, судя по всему, считает их славянами⁸³. А вот Дир и Аскольд, по версии Нестора, это варяги из ближнего окружения Рюрика, отпросившиеся у него, чтобы идти на Царьград⁸⁴. Двигаясь на Константинополь, и, соответственно, спускаясь вниз по Днепру, сподвижники Рюрика наткнулись на Киев, оценили значимость этого города, захватили в нем власть и начали «владеть польской землей»⁸⁵.

Нестор специально подчеркивал, что Аскольд и Дир были не славянскими князьями, а «боярами» князя Рюрика⁸⁶. Как видим, русский источник придерживается «варяжской» версии происхождения Аскольда и Дира, подразумевая, что изначально оба они вместе с Рюриком были призваны в Новгород из неведомых «заморских» стран. Запомним эту версию и двинемся дальше.

Как я уже говорил, в отличие от Нестора арабский ученый аль-Масуди, писавший раньше киевского летописца, осведомлен о Дире, но ничего не знает об Аскольде. Исходя из этого наблюдения, в научных кругах высказывалась догадка, что Дир и Аскольд жили в разное время и никогда друг с другом не встречались⁸⁷.

Возможно, Дир действительно был славянином и принадлежал к династии Кия. Что же касается Аскольда, то он, скорее всего, родился не в Киеве и явился на днепровские холмы как завоеватель или приглашенный воевода откуда-то с северо-запада Европы.

Более того, из источников известно, что поход 860 г. на Константинополь организовали русы, а не славяне. Следовательно, Аскольд, как его инициатор, скорее всего тоже был русом. Константинопольский патриарх Фотий, современник событий 860 г., указывал, что русы (русь), прежде чем напасть на Византию, сначала покорили окружавшие их народы⁸⁸. Может быть, в число завоеванных туземцев попали, в том числе, киевские поляне?

Однако как можно было доверять только что побежденным врагам и брать их в военный поход? На мой взгляд, дело могло обстоять вот как: славяне Дира и русские дружины Аскольда встретились около Киева, но в сражение не вступили. Они поладили дело миром и заключили договор о совместном нападении на греков. Иначе трудно объяснить, как бы потенциальные враги без трений, стычек и конфликтов могли добраться до преславного Царьграда и не перебить друг друга, скажем, при дележке богатой добычи.

В «Житии Стефана Сурожского» (XV в.) упоминается русский князь Бравлин из Новгорода, который привел русов в Крым штурмовать Сурож-Судак. Согласно «Житию», случилось это на рубеже VIII–IX веков⁸⁹.

Выходит, Аскольд был не первым и не единственным вожаком русов, ходившим в первой половине IX в. по Днепру и знавшим о существовании киевских полян. Уже во времена Бравлина русы, посещавшие средний Днепр, обладали военной мощью, сопоставимой с силами киевлян. «Повесть» сообщает, что в поход 860 г. отправилось двести кораблей, а по данным «Венецианской хроники» Иоанна Диакона, их было триста шестьдесят⁹⁰. Надо полагать, что не менее половины всех судов принадлежало русам. Ведь окажись славяне в большинстве, кто знает, как бы они поступили со своими вынужденными союзниками.

Существует мнение, что после 860 г. русы не задержались в Киеве и покинули его так же неожиданно, как и появились⁹¹. В действительности, немалая часть русов осталась господствовать в Киеве, избрав своим князем Аскольда. Славянский князь Дир к этому моменту, возможно, уже умер. Нельзя исключать, что его могли убить по приказу Аскольда. Третье предположение состоит в том, что русы мирно отстранили Дира от реальной власти. Это вполне могло случиться, если Дир был откровенно слабым правителем.

С другой стороны, идея «два народа – два князя» (дуумвират Аскольда и Дира) находит подтверждение в русских источниках. В Никоновской летописи говорится, что в 865 г. Аскольд и Дир вместе ходили на Полоцк и сотворили там много зла⁹². Согласно этой же летописи, в 867 г. Аскольд и Дир успешно воевали со степью⁹³. В 866 и 876 гг. оба князя фигурируют в летописи, как организаторы новых походов на Константинополь⁹⁴. Последним аргументом в пользу версии о соправлении славянского и русского князей является, ставшее хрестоматийным, сообщение «Повести» об убийстве Аскольда и Дира Олегом Вещим в 882 году⁹⁵.

Отдельно от Дира Аскольд упоминается в источниках в связи с убийством его сына болгарами в 864 году⁹⁶. В «Истории» В.Н. Татищева есть известие о том, как в 867 г. Аскольд победил кривичей⁹⁷. Итак, у нас имеются веские основания считать реальным присутствие русов во главе с князем Аскольдом в Киеве как минимум после 860 года.

Пока русы Аскольда обитали в Киеве, многие из них успели креститься. Крещение происходило не где-нибудь, а в самом Константинополе!

Продолжатель Феофана, говоря о нападении русов на столицу Византии в 860 г., между прочим сообщает, что вскоре русы прислали в Константинополь послов с просьбой о крещении, которая была тут же исполнена⁹⁸. Никоновская летопись относит новообращение русов к 876 году⁹⁹. Легенда сообщает, что среди крестившихся был и князь Аскольд. «Повесть» прямо указывает на его христианство, говоря, что на могиле Аскольда в Киеве некий Ольма возвел церковь Николы¹⁰⁰.

Так что первым русским князем, принявшим христианство, как элемент византийского образа жизни, была не Ольга, не ее внук Владимир, а Аскольд киевский, крестившийся под именем Николая. При нем христианство получило среди русской знати такую поддержку, что уже в 867 г. из Византии отправился к ним служить особый епископ¹⁰¹.

Крестившись, придворные князя Аскольда стали проявлять растущий интерес к высокой греческой культуре. Видимо, это они выступили коллективным заказчиком написания для них русской азбуки. Так что зря удивлялся просветитель Кирилл, когда обнаружил в Херсоне Евангелие и Псалтирь, «роусьскыми письмены писана»¹⁰². Перевод главных христианских книг на язык днепровской руси в середине IX в. мог произойти только в Киеве, центре независимого славянского княжества с утвердившейся в нем династией русов и русской дружиной во главе.

Все, кто когда-либо интересовался ранней русской историей, знают, что киевские поляне – это одно из полутора десятков восточнославянских племен, от которых в дальнейшем пошла Киевская Русь. До сих пор я и сам называл их славянами антского происхождения и не разрешал себе в этом усомниться. Однако что, если это не так? Что, если существуют сведения, способные пролить новый свет на историю возникновения полянского народа и доказать, почему русы Аскольда с легкостью получили власть над Киевом и до поры до времени пользовались поддержкой большинства киевлян?

В отечественной исторической науке существует целая традиция отождествлять русов не с северными людьми (норманнами) и не со славянами, а выводить их корень из кельтской этнической среды. Два советских историка (А.Г. Кузьмин и Е.В. Кузнецов) рискнули предположить, что отдельные группы русов (или ругов) впервые появились на юге и юго-востоке Европы еще в III в. нашей эры. По их мнению, к моменту, когда эпоха Великого переселения народов подошла к концу, на карте континента можно было насчитать более десяти «Ругий» и «Русий»¹⁰³.

В Поднепровье и Подунавье русы постепенно сблизились с местными славянами, но – обратите внимание! – их слияние нигде не было полным. Русы считали себя аристократическим слоем, сохраняли родовые привычки, нормы и традиции в неприкосновенности и держались на дистанции от славян. Одной из устойчивых особенностей сообщества русов была жесткая иерархия их социальных отношений. Причина врожденного чиноначалия русов заключалась в господстве у них кровно-родственной семьи.

Самая ближняя к нам «Русия», окруженная со всех сторон славянскими народами, располагалась в восточных отрогах Карпат. Эта полулегендарная страна принадлежала днепровской руси и называлась «Ругиландом».

Когда необходимость заставила русов и славян переселиться в район Киева, выходцы из Ругиланда заняли в новом социуме подобающее им аристократическое положение и установили свою власть в городе. Не исключено, что некоторое время они составляли большинство населения в Киеве, и это сказалось на распространении их бытовых порядков.

Такой вывод не кажется слишком надуманным, если внимательно прочитать отрывок из текста «Повести», в котором автор сравнивает брачные обычаи киевских полян и других восточнославянских народов. Из летописного рассказа видно, насколько сильной была у полян власть родителей над детьми. Брак у них был покупным и заключался отцом и матерью. У всех же остальных славян женихи и невесты сами решали свою судьбу во время ежегодных «игрищ между селами»¹⁰⁴.

И это еще не все.

Если сравнить нормы обычного права, действовавшие у полян, с нормами других народов, станет ясно, что они ближе к германским, чем к славянским порядкам. Наибольшее совпадение наблюдаются с «Баварской правдой», составленной германцами в VII–VIII веках¹⁰⁵.

Автору «Повести», жившему в Киеве на рубеже XI–XII вв., непохожесть сограждан на других обитателей киевской державы была настолько очевидна, что он трижды повторил в тексте летописи, что поляне живут особо от других славянских племен¹⁰⁶.

Совокупность приведенных сведений заставляет думать, что Нестор, описывая в «Повести» своих земляков, подразумевал под полянами не чисто славянское, а славяно-русское население, во второй четверти X в. переселившееся в Киев из Подунавья ¹⁰⁷.

В произошедшем этническом смешении ранних и новых поселенцев, а также в длительных культурных контактах славян и русов, возможно, кроется объяснение той легкости, с которой Аскольд завладел Киевом. Он и его дружинники не были чужими для киевлян людьми и могли «склонить» их к общежитию, опираясь на исторически сложившийся авторитет.

Как бы то ни было, пришли они в Киев вместе со славянами или «напросились» к ним в правители позже – в любом случае кельтская версия происхождения русов дает возможность говорить о контактах доверявших друг другу народов. При таком подходе славянские «внуки» Кия и русы Аскольда вполне могли поладить между собой миром и разделить власть пополам.

Не исключено, однако, что версия о кельтском происхождении русов уводит нас в сторону от правильного ответа. Возможно, не было никакого родства и даже отдаленного знакомства между русами и киевскими славянами. Может быть, правы те, кто, как и Нестор, считают Аскольда варягом-узурпатором, оккупировавшим славянский город и подчинившим с помощью варяжских дружин сначала киевлян, а потом и другие славянские протогосударства.

Арабские писатели из группы аль-Балхи (аль-Истахри, Ибн-Хаукаль и другие достопочтенные лица)¹⁰⁸, хорошо знали, что в середине и начале второй половины IX в. существовала страна Куявия с центром в Киеве и городами Черниговом и Переяславом на периферии. Главой этого объединения они называли руса Аскольда. Древляне, дреговичи и некоторые «колена» северян были подданными этого князя и должны были платить ему дань¹⁰⁹. Русы получали от славян в основном натуральную ренту и активно искали рынки для ее сбыта. (Не исключено, что дело обстояло иначе, и в первую очередь они искали добычу, рынки для которой были им уже известны.)

Говоря экономическим языком, русы хотели монетизировать свои конкурентные преимущества, главным из которых являлась их удивительная способность к завоеваниям. Лучшим местом для торговли награбленным были в те времена базары византийской столицы. Туда и устремился Аскольд, увлекая за собой киевских славян.

Править страной и не искать общих целей с ее населением – удел глупцов. Аскольд, видимо, нашел общий язык с киевлянами и знатью других славянских народов. Вместе с ними он пробил брешь в византийской обороне, установил с греками торговые контакты и стяжал славу победителя Империи. Договор Византии и Куявии 876 г. был подписан по всем правилам греческой дипломатии¹¹⁰, что указывает на внешнеполитический вес первого кагана славян и русов.

Следует добавить, что константинопольские походы Аскольда сопровождались грабежом и невиданной жестокостью по отношению к жителям Византии. Что касается славян, то можно ли было ждать от них чего-то иного? Они действовали в духе предков, терзавших Империю еще в V–VII веках. Но русы, эти великие воины, эти аристократы духа, люди, чье имя мы с гордостью носим, ни минуты не сомневаясь в его чистоте?! Как они вели себя на полях сражений? Что, вообще, они представляли собой? Какими были и к чему стремились?

Далее я постараюсь ответить на эти вопросы максимально подробно и покажу, что русов можно считать истинными «художниками» грабительского ремесла, многократно превосходившими славян по части войн, захватов и насилия.

Я изложил несколько версий о русах и их первых контактах со славянами совсем не для того, чтобы кому-то заморочить голову. Так я лишь хотел показать, что скудные и противоречивые источники не дают возможности сделать единственный вывод о природе Аскольдовой руси. Русы могли быть и западными славянами-ободритами и кельтами (северными иллирийцами) и скандинавами. Из-за огромных пробелов в ранней истории руси право на существование имеют самые разные версии. В том числе те, что связывают Аскольда родственными узами с Рюриком или Рагнаром Лодброком¹¹¹.

Но есть все-таки нечто общее, что мы можем вынести из исторических рассуждений о русах и взять это себе на вооружение. Кем бы ни были воинственные русичи, откуда бы они не явились, в отношении славян и других народов Восточно-Европейской равнины они являлись завоевателями, «находниками», как назвал их Нестор, и это стало отправной точкой начавшейся со второй половины IX в. русской экспансии.

Русы (они же варяго-русы) во множестве оседали в приднепровских и волховских торговых городах, наполняли их в большом количестве и со временем «образовали густой слой в составе их населения, закрывавший собой туземцев»¹¹². Русские князья могли формировать из них целые ополчения, с которыми отваживались нападать на Царьград.

По словам «Повести», новгородцы и киевляне, сначала бывшие славянами, потом превратились в варягов, «как бы оваряжились вследствие усиленного наплыва пришельцев из-за моря»¹¹³. Так было уже в середине IX века.

Если считать горожан и жителей деревни людьми из разных классов, то можно, пожалуй, сказать, что в IX в. на Руси возникло классовое общество. Только в отличие от стандартной процедуры классообразования, русы, осевшие в городах, были иноземными завоевателями, а земледельцы-славяне – завоеванными туземцами.

И если продолжать эту параллель, то можно увидеть, что IX–X вв. русы создали на Днепре, Волхове, верхней Волге и Оке империю даннического типа, захватив в ней все господствующие позиции; империю, в которой славянские протогосударства превратились в завоеванные колонии, лишились самоуправления и попали под жесткий контроль русов во главе с семейством Рюриковичей.

Сама эта идея, считать Древнерусское государство империей, не так уж и нова. Еще В.О. Ключевский в начале ХХ в. утверждал, что Киевская Русь возникла как «городовое и торговое» государство¹¹⁴, для создания которого требовалось, чтобы городские торговые классы подчинили себе славянские области и получали бы от них дань для продажи. Около тридцати лет спустя, в конце 1930-х гг. советский академик Б.Д. Греков однажды назвал Киевскую Русь «империей Рюриковичей» и попытался сравнить ее с империей Карла Великого¹¹⁵.

К сожалению, эта плодотворная мысль не нашла поддержки в академических кругах и надолго вышла из научного употребления.

Советские историки старались отождествлять русов и славян и, как могли, сглаживали их очевидные различия. Поэтому мимо их глаз незамеченными прошли целые десятилетия, в течение которых русы готовили захват власти в славянских и финно-угорских землях Восточно-Европейской равнины.

Самое первое упоминание о руси в исторических источниках относятся к 30-м гг. IX века. В «Бертинских анналах» изложена история о том, как 18 мая 839 г. к императору франков Людовику Благочестивому в город Ингельгейм на Рейне прибыли люди, утверждавшие, будто они происходят из народа «Рос». Росы сообщили Людовику, что их король именуется хаканом, и просили пропустить через земли франков.

Путь этой горстки путешественников лежал из Константинополя, где росы от имени своего короля встречались с византийским императором. Людовик начал расспрашивать их более подробно и выяснил, что все эти люди, как бы они себя не называли, на самом деле «свеи» и говорят на чистом шведском языке. Чтобы вернуться на родину, они выбрали путь через Центральную Европу и таким образом оказались на Рейне¹¹⁶.

Исходя из этих сведений, историки делают несколько значимых выводов. Важнейший из них состоит в том, что уже в первой половине IX в. на севере Восточной Европы существовало влиятельное государство русов – «Русский каганат», откуда пришли и куда возвращались росские послы. Предположительно, русы во главе с каганом базировались где-то в районе между Ладогой, Смоленском и Ростовом.

Другой вывод связан с вопросом о целях поездки русских послов в Константинополь. В самом деле, зачем они ходили в такую даль, да еще в столь тяжелый для Империи год? Ведь в это время Византия проигрывала войну арабскому халифу ал-Мутасиму и являлась легкой добычей для любого агрессора.

Есть мнение, что русы прибыли в Константинополь со шпионскими целями. Именно так расценил их появление в своей столице император Феофил. Людовик Благочестивый, к которому были переправлены гости.

В Империи отнеслись к русским послам, как к вражеской агентуре, и поспешили выдворить из бухты Золотого рога¹¹⁷. Миролюбивым с виду росам (а они явились ко двору Феофила с одними только гуслями) повезло, что их не отправили на плаху, а отпустили домой.

Как бы то ни было, но уже вскоре после возвращения посольства на родину, русы начали совершать кровопролитные грабительские рейды в Черное и Мраморное море.

В последующие годы приток русов в Черноморье будет настолько мощным, а их присутствие таким постоянным, что Черное море переименуют в Русское. В «Житии Георгия Амастридского», написанном до 842 г., имеется самый ранний из многочисленных рассказов о русской угрозе, нависшей над городами и селами Византийской империи. Автор «Жития» повествует, как русы грабили и разоряли побережье Пропонтиды, а затем вернулись в Черное море, чтобы накинуться на Амастриду – крупный торговый город на малоазийском берегу. Георгий Амастридский характеризовал русов, как народ кровожадный, находящий удовольствие в «смертоубийстве», уничтожающий людей без разбора их пола и возраста¹¹⁸.

Новгородская летопись повествует, что в 854 г. русы организовали крупный военно-морской рейд на Царьград. На столицу ромеев устремилось «бещислено кораблей»; русы сотворили в Империи много зла и убили великое множество христиан¹¹⁹.

От дальнейших страданий греков спас мощный шторм. Черное море накрыло варваров шквалом ветра и дождя, большинство их утлых судов перевернулось и затонуло, а волны поглотили души кровожадных пиратов. В итоге, как написал новгородский летописец, которому русы откровенно не нравились, «братия сии изгибоша»¹²⁰.

Более точная датировка относит это, второе по счету, нападение русов на Византию к 860 г., и мы уже упоминали о нем в связи с действиями в Киеве варяжского князя Аскольда.

Вот как описывает произошедшее «Брюссельская хроника» XI в.: 18 июня 860 г. в царствование императора Михаила в Византию прибыло 200 кораблей, с которых на берег сошло около 8 тысяч бойцов¹²¹. Армия Михаила воевала в тот момент в Малой Азии, и русы надеялись этим воспользоваться. Их коварный набег стал для ромеев горьким и неприятным сюрпризом.

Патриарх Фотий, наблюдавший этот кошмар собственными глазами, вторя Георгию Амастридскому, писал: «Горе мне, что вижу народ жестокий и дикий безнаказанно обступившим город и грабящим пригороды, все губящим, все уничтожающим – поля, жилища, стада, скот, жен, детей, стариков, юношей, – все предающим мечу, не слушая никаких воплей, никого не щадя. Погибель всеобщая!»¹²²

Фотий называет русов жестокими варварами¹²³, ранее неприметным, низменным племенем людей рабского достоинства, излившим на пригороды Константинополя потоки кровавой ненависти¹²⁴. Как писал константинопольский патриарх, русы разграбили окрестности, «разорили предместья, свирепо перебили схваченных и безнаказанно окружили весь город»¹²⁵. Фотий укорял русов в том, что они воспользовались нападением на Византию, чтобы прославиться на весь мир. Русы Аскольда (а это были именно они) даже переход в христианскую веру обставили так, что император Василий Македонянин, для того чтобы склонить «свирепых варваров» к Христу, вынужден был дать им обильные подношения золотом, серебром, шелковыми одеяниями и тому подобной роскошью¹²⁶.

Совершив тягчайший акт насилия над Империей и получив от ее царя богатые дары в качестве откупа, русы сделались известными и взошли, как писал Фотий, «на вершину блеска и богатства»¹²⁷. Варвары и «кочевники» вдруг стали если не политической величиной, то уж точно опасной силой, которую цивилизованному миру пришлось принимать в расчет.

Однако русы пока не спешили использовать свое уникальное положение. В отличие от славян VI–VII вв. они не собирались селиться на греческой земле. По возвращении в Киев Аскольдова русь занялась сугубо внутренними делами. Русы меняли старых богов на новых, воевали и облагали данью славян, вступали в конфликты с такими же, как они, искателями приключений.

Во второй половине IX – начале Х в. по Восточно-Европейской равнине бродило множество варяго-русских дружин. Аскольд, Рюрик, Олег или Игорь, как справедливо писал историк Р.Г. Скрынников, были только некоторыми из их предводителей¹²⁸. Когда древнерусские книжники сочиняли свои летописи, русь уже управлялась одной династией, и всем казалось, что это было всегда. Само собой разумеющимся считалось, что Рюрик, Олег и Игорь были родственниками, а Аскольд (и Дир) боярами из ближнего круга Рюрика¹²⁹.

На самом же деле ранняя русь делилась на множество самостоятельных враждующих группировок, которые при необходимости могли объединяться в большие военизированные отряды. Олег в договоре с Византией от 907 г. требовал выплатить дань подчиненным ему «князьям», владевшим городами Киевской Руси¹³⁰.

Из этого, между прочим, следует, что людей княжеского достоинства среди русов хватало, и у прямой родни Рюрика (я имею в виду Игоря) не было полной уверенности в том, что они смогут укоренить свою династию на киевском троне.

В средние века Византия была одним из главных центров притяжения для таких народов, как русь. Благодаря византийской дани и награбленным в Империи богатствам «кочующие», как называл их Фотий, русы получили высокий социальный статус и стали задумываться об оседлой жизни. Это доказывает пример Аскольда и его друзей, укрепившихся в Киеве.

Кроме денег и материального богатства русам нужна была власть, ибо они считали себя достойными господства. Киев нравился им своей близостью к византийской «кормилице». Славяне же как нельзя лучше подходили на роль беззащитной жертвы: их было много и они были разрознены.

То, что в 882 г. Аскольда сменил в Киеве конунг Олег, в этом смысле мало что изменило: просто одна команда «находников» вытеснила другую. Византия теперь оказалась под постоянным присмотром русов, которые, с одной стороны, вступали с ней в оживленную торговлю, а с другой, регулярными походами напоминали о даннических обязательствах.

Принято считать, что контакты русов с Константинополем в основном имели торговый характер. Но стоит ли выдавать желаемое за действительное! Великий киевский князь и его русская дружина получали из Византии богатую дань. Империя ромеев являлась самым крупным поставщиком драгоценного оброка, доставлявшегося золотом и тончайшими шелками.

Дань, собранную у славян, еще нужно было продать, а константинопольская сама просилась в сундуки. Так что торговля торговлей, а взимание дани стало частью политики «русского» Киева в отношении Византии, и русы, пока оставались язычниками, часто хаживали в гости к грекам на военных кораблях.

С 882 г. место Аскольда в Киеве занял конунг Олег – выдающийся деятель своей эпохи и азартный воин-авантюрист. В 907 г. Олег собрал вместе всю «Великую Скуфь»: варягов, славян, чудь, кривичей, мерю, древлян, радимичей, полян, северян, вятичей, хорватов, дулебов и тиверцев¹³¹. С гигантским войском численностью около 80 тысяч человек он вторгся в пригороды Константинополя и после целого ряда бесчинств, грабежей, насилия и убийств заставил греков капитулировать. На переговорах Олег, как типичный представитель ранней руси, потребовал выкуп за город, дань за победу и торговый договор сроком на тридцать лет в знак уважения к его мощи и военным заслугам¹³².

В 944 г. русский князь Игорь Старый повел на Царьград русь, полян, славян, кривичей и степных печенегов, чтобы склонить греков к миру на очередные тридцать лет, а точнее говоря, чтобы заставить все эти годы выплачивать ему дань.

Гигантское войско добралось уже до Корсуни, и бог знает, какие несчастья пришлось бы пережить городу, если бы греки не поторопились вступить с Игорем в переговоры. Понадобилось всего несколько дипломатических раутов, чтобы добиться желаемого результата. Русы получили из византийской казны центнеры золота, серебра и множество драгоценных паволок¹³³. А в следующем, 945 г. мирный договор с Византией был перезаключен к радости киевского князя, его окружения и всей русской торговой прослойки¹³⁴.

Одновременно с русью в IX–XI вв. получением грабительской ренты с развитых стран средневековья занимались хорошо известные всем норманны¹³⁵. С помощью грабежа и разорений накопленные сокровища перераспределялись между производителями богатства и паразитирующим этно-этнографическим элементом. Норманны с этого начали, но тем и закончили свою «дистрибьюторскую» деятельность.

Русы, в отличие от них, пойдут дальше и создадут огромную данническую империю, вся идеология которой будет строиться на подчинении и грабеже. Страны каспийско-черноморского пояса и Византия явились для русских конунгов учебным полигоном, где они оттачивали методы захвата и управления будущими колониями.

Сын Игоря Старого киевский князь Святослав был ярким представителем «кочевой» плеяды русов. Святослав первым из варяжских князей носил славянское имя, которое невозможно спутать с немецким или скандинавским, но при этом он был последним варягом-романтиком среди князей Рюрикова Дома.

В лето 969, сообщает Лаврентьевская летопись, Святослав обратился к своей матери, княгине Ольге, и старшим членам дружины с неожиданным признанием: «…не любо ми есть в Киеве быти, – заявил молодой князь, – хочю жити в Переяславци в Дунае, яко то есть середа земли моей»¹³⁶.

Серединой намечающейся русской империи дунайский город Переяславец мог быть только в одном случае – если считать Византию, данницу русов, ее частью. Но дело даже не в этом. Единственный сын Игоря при всей авантюрности своего характера выбрал место для новой столицы с дальним прицелом. Он знал, что в Переяславец стекались «все блага» мира, что в нем находился один из важных торговых центров Византийской империи. Расхваливая достоинства города, ради которых Святослав призывал русов покинуть днепровский берег, он говорил, что ромеи привозят сюда золото и паволоки, вина и разнообразные овощи; чехи и венгры поставляют серебро и коней; а русы обеспечивают дунайский рынок «скорой», воском, медом и челядью¹³⁷.

Скандальный призыв великого князя сменить Киев на Переяславец почти дословно записан в летописи. Благодаря этой фиксации перед нами впервые приоткрывается завеса над святая святых русской средневековой экономики. Из слов киевского князя мы наконец-то узнаем, что в международной торговле русы специализировались на поставке трех групп товаров: меха пушных зверей (скоры), продуктов пчеловодства (меда и воска) и рабов (челяди).

Учитывая известие арабских писателей о том, что русы лично никогда не занимались производительным трудом, а получали все путем жесткой экспроприации («посев их – грабеж славян», сказано в одном из арабских источников¹³⁸), уже сейчас можно более или менее ясно представить, в каких отношениях находились русичи и славяно-финское население Восточной Европы, завоеванное и покоренное этим воинственным народом.

К теме русских завоеваний мы скоро вернемся, ну а пока отметим, что Святослав в 971 г. действительно отвоевал у болгар полюбившийся ему Переяславец. Однако вместо того, чтобы начать мирную жизнь в этом центре международной торговли, он тут же объявил войну Византийской империи¹³⁹.

Святослав был истинным сыном своего народа и не мог долго жить без грабительских войн. Кроме того, он, как и его предки, претендовал на греческую дань. Константинополь подписал с ним новый пакт и подтвердил его право на добычу¹⁴⁰.

По «доброй» традиции греки обещали Святославу оплатить его военные расходы, но воспользовались случаем и подговорили печенегов расквитаться с дерзким воякой¹⁴¹.

Святослав погиб по дороге в Киев, сраженный кочевниками. Его внебрачный сын Владимир, волей судьбы занявший место отца на киевском троне, был первым, кто, кажется, перестал обирать Византию как данницу. При нем Киевская Русь стала официальным пактиотом (союзником) Царьграда и получала от него деньги только за участие в совместных войнах.

Однако в дальнейшем, как минимум однажды, русы снова пытались нажиться на Византии. Случилось это, как ни странно, при христианнейшем князе Ярославе Мудром. В 1043 г. его сын Владимир Ярославич во главе большого войска был снаряжен и отправлен воевать Константинополь. Поход получился откровенно неудачным. То ли Владимир Ярославич не обладал даром военачальника, то ли греки были настороже, но только часть русов попала в плен и была ослеплена. Остатки русского войска вместе со своим командиром, сильно потрепанные штормом, бесславно вернулись домой¹⁴².

Патриарх Фотий считал русов беспечной, неуправляемой массой, не имеющей военачальников, побеждающей своей численностью, стремительной и ужасающе жестокой¹⁴³.

В то же время внутренние источники, например новгородское летописание, указывают на русских князей как на милостивых к своему народу правителей, чьи дружины добывают корм, «воююще ины страны»¹⁴⁴.

Здесь важно не перепутать, о каком народе пишет летописец. Изначально все русы – «находники», пришедшие к новгородским славянам извне. В IX–X вв. многие русы изъяснялись по-норманнски – император Константин слышал их речи своими ушами¹⁴⁵. При князе Олеге Лаврентьевская летопись подразумевает под русью не только варягов, но также славян и прочие народы¹⁴⁶.

Это смешение началось в тот момент, когда Олег стал объединять подданных для войны с югом. Все перемешались в его войске. Наиболее достойные вошли в состав варяжского сословия. Что же касается рядовых масс, то, как только Киев был взят, варяги вновь стали варягами, а славяне славянами.

До середины XI в. варяго-русы в целом сохраняли свою этническую непохожесть, подпитываясь пришельцами из-за моря. Но одновременно они все чаще принимали в свои дружины новобранцев из местных этносов и социальных групп. По этой причине средневековые русы никогда не были этнически однородны. Для иностранных наблюдателей они казались чем-то средним между славяно-норманнской массой и военно-торговым сословием¹⁴⁷ без четкой этнической принадлежности.

Современные исследователи видят в русах то варяжский народ, то полиэтническую дружину или особую этнографическую общность¹⁴⁸. Вся эта сумятица и нечеткость мнений есть следствие бурного процесса формирования высшего социального слоя складывающейся древнерусской империи.

В итоге более чем двухвекового синтеза этнический состав руси устоялся, славянская речь стала их повседневным языком. Русь превратилась в правящую социально-политическую группу, передала свое имя Киевской земле и через несколько поколений почти полностью погибла в династических войнах Рюриковичей.

Все это случится позже, а пока русы представляют крайнюю опасность для всех, с кем сталкивает их судьба. Как уже говорилось, согласно арабским источникам, русы пренебрегали земледельческим трудом и жили за счет беспардонного грабежа других народов. Отрядами в сто и более человек они нападали на славян (арабское «сакалиба») или финнов, отнимали у них продовольствие, а население продавали в рабство в Итиле (Хозеране), Булгаре¹⁴⁹ или в Константинополе.

Археологи, работавшие в Гнёздовском городище, что поблизости от Смоленска, были поставлены в тупик тем странным обстоятельством, что в диаметре 100 км от его центра в IX в. исчезли все славянские деревни вместе с их жителями.

Ученые считают Гнёздово одним из наиболее крупных днепровских центров, где массово селились варяго-русы. Как ни ломали голову высоколобые ученые умы, в итоге им пришлось предположить, что это гнёздовцы уничтожили поселки кривичей.

Дальнейшие исследования материальной культуры показали, что русы вели себя крайне агрессивно. Они совершали регулярные вылазки из Гнёздова, охотясь на кривичей, как древние спартанцы на илотов, захватывали и продавали их в рабство, а продовольствие и имущество использовали для своих нужд.

Гнёздово было настоящим осиным гнездом в центре большой славянской округи. Практикуясь на облавах и мародерстве, русы вели себя, как грабительские банды средневековья в стране, которую вскоре полностью захватят и будут управлять ею схожими методами.

Кроме константинопольского направления древние русы с большим интересом присматривались к дороге на Каспий. Известно, что Волгу они знали как свои пять пальцев и уже в IX в. торговали на крупном торжище в Итиле. Там, в столице Хазарского царства, они разузнали, что на южном берегу Каспийского моря раскинулся цветущий Табаристан с плодородными землями и богатыми городами¹⁵⁰.

От этой новости русский мир пришел в бурное движение, и часть русов засобиралась в поход на магометан. Своей главной целью они определили крупный торговый город Абаскун, в котором сходились караванные пути Среднего и Дальнего Востока.

Согласно Ибн-Исфандийару, первые набеги русов, совершенные предположительно до 884 г., закончились для них полным провалом. Русы были истреблены Хасан бен Зайдом, главой Табаристана. Но в 909 г. новые отряды русов снова вторглись на Каспий. Пиратская флотилия из шестнадцати судов захватила Абаскун и ограбила его ближайшее побережье¹⁵¹.

Через год русы вернулись, чтобы сжечь портовые города Сари и Панджа-хазар. С добычей и толпами пленных мусульман они устремились на Гилян, желая для него той же участи. Поскольку город находился в удалении от берега, им пришлось разделиться: охрана осталась караулить суда, а большая часть пиратов устремилась в поход.

Однако защитники Гиляна проявили завидное мужество и смекалку. Под покровом ночи они пробрались на берег, перебили охрану и сожгли часть русских кораблей. Ширваншах, оповещенный о пиратских рейдах, подстроил русам морскую засаду и уничтожил оставшуюся часть флотилии¹⁵².

Мародерские набеги руси временно приостановились¹⁵³. Тем не менее до их полного прекращения было еще далеко. Русы только входили во вкус. Их не смущала гибель предшественников. Напротив, каждый новый пиратский отряд считал, что именно ему улыбнется истинная удача.

После 300 года хиджры (912/913 гг.) русы вновь дали о себе знать мусульманскому миру. На этот раз они действовали большими силами. Им быстро удалось собрать армию в 50 тысяч человек. На пятистах кораблях они двинулись грабить Джурджан, Табаристан и другие персидские страны. Добравшись по Волге до Итиля, пираты договорились с хазарским каганом об условиях прохода через его страну.

Мне кажется сомнительным, что хазары по доброй воле решились помогать русам в их неблаговидной затее. Не то чтобы хазары являлись противниками захватнических войн, просто у них были дружеские (и экономически выгодные, что немаловажно!) отношения с персидским миром. Однако когда у вас перед носом неожиданно возникает 50 тысяч вооруженных головорезов, бывает трудно отклонить их просьбу. А русы, между тем, сулили заплатить кагану половину добычи на обратном пути из Персии.

Чтобы не навлечь на страну больших неприятностей, хазарский царь согласился на явно аморальный поступок и пропустил русский флот через свою столицу¹⁵⁴.

О том, что было дальше, рассказывает осведомленный арабский источник: «И русские суда распространились по этому морю, толпы их бросились на Джиль, Дайлем, на города Табаристана, на Абаскун, <…> на Нефтяную страну и по направлению к Адарбайджану <…> И Русы проливали кровь, брали в плен женщин и детей, грабили имущество, распускали всадников (для нападений) и жгли. Народы, обитавшие около этого моря, с ужасом возопили, ибо им не случалось с древнейших времен, чтобы враг ударил на них здесь, а прибывали сюда только суда купцов и рыболовов. <…> Многие месяцы Русы оставались на этом море… После того, как они награбили и им надоела эта жизнь, отправились они к устью Хазарской реки…, послали к царю хазарскому и понесли ему деньги и добычу по их уговору. <…> Ларсия же и другие мусульмане из страны Хазар узнали об этом и сказали хазарскому царю: “Позволь нам (отомстить), ибо этот народ нападал на страну наших братьев-мусульман, проливал их кровь и пленил их жен и детей”. <…> царь послал к Русам и известил их, что мусульмане намереваются воевать с ними. Мусульмане же собрались и вышли искать их при входе в Итиль по воде. Когда же увидели они друг друга, русы вышли из своих судов. Мусульман было около 15 000 с конями и вооружением, с ними были также многие из христиан, живших в Итиле. Три дня продолжалось между ними сражение; Бог помог мусульманам против русов, и меч истребил их, кто был убит, а кто утоплен. Около же 5000 из них спаслись и отправились на судах в страну, примыкающую к стране Буртас, где они оставили свои суда и стали на суше; но из них кто был убит жителями Буртаса, а кто попал к мусульманам в стране Бургар и те убили их. Сосчитанных мертвецов из убитых мусульманами на берегу Хазарской реки было около 30 000. С того года Русы не возобновляли более того, что мы описали»¹⁵⁵.

Текст ал-Масуди, изложенный в предыдущем абзаце, красноречив и очень доходчив. В нем ярко показана необоримая алчность русов и их гиперболизированная страсть к наживе. В самом деле, 50 тысяч взрослых мужчин – как если бы они ничего не умели кроме войны и насилия – погибли в погоне за золотым тельцом.

Я уже говорил, что русы умели только воевать и ни о чем другом не помышляли. Но есть ли какие-то документальные свидетельства о том, почему это происходило?

Поищем ответ на этот вопрос в арабских манускриптах.

Русы, рассказывают нам Ибн-Русте и Гардизи, давали приданое только дочерям. Сыновья получали в наследство острый меч с напутствием примерно такого содержания: «Твой отец добыл себе богатство с помощью меча, добудь и ты свое этим же способом». Буквально у Ибн-Русте сказано: «[меч] это – твое наследство. Отец приобрел мечом свое достояние, так и ты должен поступить»¹⁵⁶.

Вот, оказывается, в чем дело! Вот к какому поприщу их готовили!

В результате воспитания в духе такой педагогики у русов вырабатывался специфический кодекс чести: чем больше людей они уничтожали, чем большим имуществом овладевали, тем более великими воинами становились.

Набег на южные страны 912/913 гг. мог оказаться далеко не последним, если бы не жесткая позиция Хазарского каганата, занятая после внеплановой расправы над русами. Хазарские цари больше не вступали в какие-либо соглашения с пиратами и перекрыли русским эскадрам доступ на Каспий.

«Я … не допускаю Русов, прибывающих в судах, нашествовать на исмаилитов (мусульман)…, – писал царь Хазарии Иосиф в письме своему испанскому адресату. – Если бы я дозволил им, то они опустошили бы всю землю Исмаила до Багдада»¹⁵⁷.

Хазары спутали русским пиратам карты на долгие годы вперед. Однако полностью перекрыть им доступ в персидские страны Хазария, конечно же, не могла. Русы, получавшие в наследство мечи и пустые закрома, жаждали обогащения, и сказочные богатства магометанского юга будили их по ночам, поторапливая собираться в дорогу.

Следующий акт каспийской драмы с участием русов разразился в 943/944 годах.

По свидетельству Ибн Мискавейха, в это время внушительный отряд русов проник на Каспий и захватил власть в азербайджанском городе Барда’а, находившемся в долине Куры.

Нападение было спланировано в момент, когда правитель города Марзбан находился с войсками в Сирии. Разграбив город, уничтожив часть его жителей, но понеся потери от вернувшегося войска Марзбана, русы тайно покинули захваченные кварталы, побросали в корабли добычу и отплыли на родину¹⁵⁸. Есть предположение, что на обратном пути они захватили хазарский Самкерц (Таматарху) и основали на Таманском полуострове Тмутараканское княжество¹⁵⁹.

Историки обращают особое внимание на этот двойной поход варяго-русов в долину Куры и на Тамань. Дело в том, что после успешного захвата Барда’а русы решили остаться в Азербайджане и основать собственную династию в этом богатом торговом городе.

Овчинка, пожалуй, действительно стоила выделки, ведь Барда’а был одним из богатейших городов мусульманского Азербайджана, в его провинциях выращивали шелк, а торговцы прибывали сюда даже из Ирака¹⁶⁰. Из этого города на берегу Куры начинались все торговые пути через Закавказье. Русы несколько месяцев управляли городом и его провинциями. Они обещали жителям свободу вероисповедания и защиту в обмен на их признание¹⁶¹. В Барда’а этот план не сработал, и русам пришлось бежать, а вот на Тамани он увенчался полным успехом.

Не странно ли это?

На дворе середина X в., уже существует Киевская Русь, а русы все еще подыскивают себе новые страны для завоевания и готовы родниться с другими народами. За этим видна какая-то неустойчивость русского мира. Как будто русы не знают, что им делать и где остановиться. Как будто у них нет настоящей родины. И даже те из них, кто уже создал свои княжества, вдруг заражались странной охотой к перемене мест.

В IX–X вв. этим отличались даже Рюриковичи. Мы видели, как Святослав, не задумываясь, покинул Киев ради дунайского Переяславца. Еще ранее Олег без сожалений оставил сначала Новгород, а потом и Киев.

В годы правления императора Романа I Лакапина (920–944) источники обнаруживают Олега-Хельга среди участников войны с хазарами, где он выступает в качестве византийского наемника¹⁶². Это более чем удивительно для человека, которого мы считаем одним из столпов русской государственности. Но для Олега и его дружины в их поступке не было ничего предосудительного. Что Олег с дружинниками, что каспийские русы-пираты – все они были одинаковы. В Х в. русичи продолжали оставаться вояками и авантюристами.

В русо-варяжской среде того времени уровень турбулентности оставался запредельно высоким. Вожди русов могли одновременно совершать несовместимые поступки – строить и разрушать, останавливаться и сниматься с места, грабить и навязываться в друзья. Новым, пожалуй, было то, что стремительное возвышение Киева показало остальным русам пример для подражания. Часть русской знати стала копировать проект днепровского государства где-нибудь в Тмутаракани или на Каспии.

И все же война оставалась их главным увлечением. Тем более, что еще не все враги были разбиты.

Из-за непреклонной позиции хазарского кагана русы не могли использовать Волгу для пиратских набегов. До сих пор не совсем понятно, как они проникли на Каспий в 943/944 году. Хазары были могущественным государством, но русов они явно недооценили.

Первый час расплаты для каганата наступил в 965 г., когда русы вернули себе доступ на Каспий и заметно обескровили своего обидчика. Второй час пробил в 968/969 годах¹⁶³, после чего счастливая звезда Хазарии бесследно закатилась¹⁶⁴. На этот раз русы добили ее окончательно и бесповоротно. Из многочисленных крепостей в Ладоге, Новгороде, Пскове, Полоцке, Изборске, на Днепре и в верховьях Волги они собрали силу, не уступавшую по величине армиям средневековых европейских королевств. Ибн-Хаукаль писал, что при их приближении многие хазары, спасаясь от неминуемой смерти и разграбления, бежали в соседние прикаспийские страны.

Оставшиеся жители каганата испытали на себе все ужасы войны на уничтожение: все, что можно было разграбить, русы разграбили, кого можно было уничтожить, уничтожили. Хазарии и ее народу был нанесен предсмертный удар. Хазары долго приходили в чувство от пережитых потрясений.

Лишь в 980 г. часть бежавшего населения вернулась в Итиль благодаря поддержке, оказанной ширваншахом Мухаммедом (981–991 гг.)¹⁶⁵. Но восстановления хазарской мощи за этим не последовало. Возможно, что именно после описанных событий византийцы стали называть русов «неодолимейшим» народом¹⁶⁶. От русской ярости Хазарию не спасла ни ее армия, ни мусульманская гвардия, служившая кагану. Не стоило бы и напоминать, что, ограбив до нитки Хазарию, русы после этого сказочно разбогатели¹⁶⁷.

Все мы учили в школе, что в 965 г. великий киевский князь Святослав разгромил Хазарию. Этот факт зафиксирован в «Повести временных лет», и его практически невозможно оспорить¹⁶⁸. После ряда победоносных сражений дружина Святослава захватила и разрушила крепость Белую Вежу, затем Святослав разбил ясов и касогов, бывших, по-видимому, союзниками Хазарского каганата.

Через три года русы с еще большими силами снова напали на Хазарское царство. Но кто был их предводителем на этот раз? Кто руководил походом 968 года?

Здравый смысл подсказывает, что этим человеком был, скорее всего, Святослав.

Однако в 968 г. киевский князь воевал с болгарами на Дунае и имел в подчинении дружину всего в 10 тысяч человек¹⁶⁹. Согласно «Повести», Святослав прерывал болгарскую войну и возвращался в Киев, чтобы снять с него осаду печенегов.

Можно, конечно, предположить, что за это время он успел съездить на нижнюю Волгу, но летопись однозначно утверждает: из Киева Святослав сразу же вернулся на Дунай¹⁷⁰. И поскольку невозможно находиться на Волге и на Дунае одновременно, следует признать, что в походе 968 года Святослав участия не принимал так же, как не ходила на хазар его измученная болгарской войной дружина.

В 968 г. на Хазарию, скорее всего, двинулась большая сборная армия, состоявшая из множества русских дружин, каждую из которых возглавлял отдельный вожак. И был среди них некто нам неизвестный, сумевший организовать второй хазарский поход. Этот человек – если только он существовал – мог бы поспорить с киевским князем за славу крупнейшего воителя своего времени. О его вторжении в Хазарию нам сообщает арабский писатель Ибн-Хаукаль, Нестор же сделал вид, что второго похода не было. Как отмечалось выше, в начале XI в., когда писались начальные строки «Повести», Рюриковичи уже господствовали над Русью; поэтому понятно их нежелание афишировать подвиги своих прежних конкурентов.

История о походах русов на Хазарский каганат показывает, что даже в Х в. русы все еще рыскали по стране, в виде шаек головорезов и разбойников, зарящихся на чужое добро¹⁷¹. Даже киевские князья, которых мы считаем великими творцами древнерусского государства, частенько сами не ведали, что творят.

Эту нелестную характеристику подтверждают последствия разгрома Хазарского каганата, учиненного русью. Без Хазарии торговля по Волжскому речному пути мгновенно заглохла. Сократился приток арабских дирхемов в Восточную Европу, что негативно повлияло на экономику Руси, у которой, кроме торговли, не было других источников получения золотой и серебряной монеты.

Но самое ужасное последствие гибели Хазарского каганата состояло в том, что, разгромив Хазарию, русы распахнули настежь ворота для миграции степных кочевников через Волгу и Дон, которую по мере сил и возможностей сдерживали хазарские цари.

Завоевательные войны древности, которыми так страстно промышляли русы, давали им обладание звонкой монетой и драгоценностями. Но одними только деньгами и блестящими побрякушками дело не ограничивалось. Вторгаясь в чужие страны, русы брали с покоренных народов выкуп, большая часть которого предназначалась для продажи. Они предпочитали торговать звериными шкурами, воском и людьми.

Торговля контрибуцией и продажа дани были их подлинной страстью и второй натурой.

Даже самый захудалый вояка из русского племени, заполучив в добычу людей или вожделенную скору (мех пушных зверей), торопился продать их на рынке. В гораздо больших размерах вела торговлю варяжская знать. Многие русы не отделяли войну от торговли. Они тратили уйму времени, перевозя завоеванное добро от Ладоги, Гнёздова и Киева до Константинополя, от Ростова до Рима и далекой страны Андалус¹⁷².

В роли богатых купцов русы были частыми гостями на Балтике, в Булгарии, в хазарском Итиле (до его разрушения) и даже на берегах Каспийского моря. По Дону их корабли спускались до Таматархи (Тмутаракани) и попадали в Черное море. Со своими товарами русы появлялись во многих труднодоступных точках Средней Азии. Иногда, пересаживаясь с корабля на верблюдов, они добирались до сказочного Багдада. Самые смелые из них везли экзотическую пушнину кочевникам гогуз-гузам и даже проникали в материковый Китай¹⁷³.

По известию Ибн-Русте, обычным товаром русских купцов были соболи, белки и другие меха¹⁷⁴. Ибн Хордадбех тоже указывал, что русские купцы возят в Рим из славянских пределов меха белок, чернобурых лисиц и, в качестве транзитного товара, франкские мечи¹⁷⁵. Из заметок, сделанных в Волжской Булгарии Ибн Фадланом, известно, что помимо пушнины и холодного оружия русы торговали «девушками-красавицами для купцов»¹⁷⁶.

Русы никогда не соглашались на бартер. Арабские авторы единодушно заявляли, что они «не продают товар иначе как за чеканные диргемы»¹⁷⁷. Эта деталь выдает в русских купцах воинов, а не коммерсантов. Деньги их интересовали больше, чем возможность перепродать заработанное обменом.

Центр русской торговли, из которого шли крупные потоки колониальных товаров, находился в северной части Восточно-Европейской равнины. На это есть указание аль-Масуди, писавшего о русах: «Ар-рус – многочисленные народы, обладающие разными разрядами, среди них некий разряд, называемый ал-лудеана; они наиболее многочисленны и ходят по торговым делам в страну Андалус, в Рум, в Кустантинию и к хазарам»¹⁷⁸.

Историки считают, что под словом «ал-лудеана» скрывается Ладога¹⁷⁹, известная своими широчайшими торговыми связями¹⁸⁰.

Хотелось бы обратить внимание на тот факт, что в VII–VIII вв. славяне не проявляли интереса к международной торговле. Об этом свидетельствует отсутствие куфических кладов в их землях¹⁸¹.

Появление на Восточно-Европейской равнине варяго-русов кардинально изменило картину. В IХ в., благодаря их влиянию, сформировался Волжский торговый путь, а в X столетии появился днепровский путь «из варяг в греки».

Международная торговля, шедшая через Волгу и Днепр, привела к возникновению и расширению географии русских городов. Помимо Ладоги, основанной не позднее 753 г., с приходом русов строится Рюриково городище в Новгороде, Гнёздовское городище на Днепре, Сарское городище возле Ростова, Тимеревское городище под Ярославлем в устье Которосли (IX в.), Супрутское городище на реке Упе близ Тулы, Вышгород около Киева, Черная могила в Чернигове (конец Х в.) и Шестовицкое городище под Черниговом на Десне (где археолог П.П. Толочко в 2006 г. раскопал захоронение «варяжского конунга»¹⁸²), а также Леплева, Левенка, Белгород и другие русские города¹⁸³.

С возведения этих укреплений началась история легендарной страны «Гардарики», в которой над поселками славян возвысились зловещие варяжские замки. Варяго-русы, чуждые местным народам, долгое время находились с ними в затяжном конфликте. О длительном взаимодействии и дружеских контактах между враждебными этносами не могло быть и речи. Напротив, русы предпочитали держаться в стороне от славян и строили свои крепости на границах их княжеств, в урочищах, где чувствовали себя в наибольшей безопасности.

Так они постепенно укрепились в бассейнах Днепра и Дона, Оки и Волги.

Используя речные пути, русы довольно быстро продвинулись на верхнюю Оку и Волгу. Пока славяне завершали колонизацию Приднепровья и ассимилировали в притоках Днепра остатки восточных балтов, русские крепости во множестве строились в стране поокских народов мери и муромы.

Опираясь на свои укрепленные замки и высылая военные отряды вглубь мерянских и муромских земель, русы обложили туземцев данью. Указывая на этот факт, анонимный автор трактата «Худуд ал-Алам», знавший по рассказам об «области русов и ее городах», писал, что она занимает большую площадь между безлюдными землями на севере и славянами на западе¹⁸⁴. По этой же причине арабские географы называли Волгу того времени русской, а не славянской и даже не финно-угорской рекой.

После захвата Олегом Киева русы перестали быть просто одной из «народностей» Восточно-Европейской равнины со своей этнографической спецификой¹⁸⁵ и уникальной экономической специализацией.

Укрепление династии Рюрика в восточнославянских землях превратило ее представителей в высший слой складывающейся дружинно-даннической империи¹⁸⁶.

С конца IX в. многие русы оставляли своих менее удачливых князей и переходили на службу в Киев. Благодаря притоку новых дружинников, Рюриковичи приобретали военный перевес над прочими варяго-русскими князьями. Киевские улицы, площади и дворцы наполнялись княжескими «отроками» и «гридями», и Киев довольно скоро превратился в средоточие русской жизни со всеми ее достоинствами и недостатками.

При Рюриковичах служилая русь стала процветающим сословием. Многие из русов совмещали военную службу с торговлей и накопили огромные состояния.

Русы кичились своим богатством. Распродавая добычу, за каждые 10 тысяч дирхемов выручки они дарили любимым женам ожерелье из золотых или серебряных монет. По свидетельству Ибн Фадлана, многие русские «дамы» носили на шее десятки золотых монист¹⁸⁷, а их мужья хранили в сундуках десятки и сотни тысяч арабских дирхемов.

Сановитость, слава и богатство киевской знати чаровали «зеленую» молодежь. Попасть в русское сообщество, стать настоящим русом было мечтой многих современников Рюрика, Олега или Игоря. С IX–X вв., то есть после укрепления русской власти в землях днепровско-волховских славян, переход в русское сословие был для них лучшей возможностью изменить социальное положение и сделать военно-административную карьеру.

Но неизмеримо богаче остальных русов были их «светлые» князья. Деньги, как известно, создают основу для почитания, а большие деньги делают человека подобным богу.

Изначально русские конунги, среди которых первую скрипку играли киевские правители, грабили слабых и беззащитных или нанимались на военную службу. Наемником, как мы помним, под старость стал Олег. Князь-воитель Святослав получил от Византии пятнадцать кентариев (почти полтонны!) золота в уплату за войну с болгарами¹⁸⁸. Существуют и другие примеры успешного заработка русов на наемничестве.

Однако чужие войны, при всей их повседневности в средневековье, не давали надежных доходов. К тому же они были связаны с риском для жизни. Поэтому русы вознамерились перейти от разовых грабительских рейдов к созданию территориальной империи. Русские крепости, повсеместно возведенные на землях восточных славян и финнов, давали им такую возможность.

Из кочующих бандитов русы решили превратиться в стационарных правителей собственной даннической империи.

Первым этот план пытался реализовать Аскольд, но завершили его потомки Рюрика. Для этого им потребовалось подчинить дюжину «периферийных» русских князей, претендовавших на самостоятельность, и покорить многочисленных славян. В конце IX – первой половине X вв. то и другое в целом было сделано.

В нашей исторической памяти не осталось сведений о русских князьях, кроме Рюриковичей. Повторю мысль о том, что киевские монахи намеренно вычистили их имена из летописей. Победители часто переписывают историю в свою пользу.

Покоренные славяне скрепя сердце повезли в Киев дань, а княжеские отроки, разосланные в Новгород, Смоленск, Ростов, Муром и другие города, принялись собирать на дорогах мытные деньги, взимать судебные штрафы и пошлины и прямиком направлять их в Киев.

Под влиянием больших денег столица Киевской Руси стала превращаться в имперский город с богатым населением и разлагающейся знатью.

Тлетворному влиянию золотого тельца поддавались и русские князья-нувориши. С каждым годом их обуревала все большая гордость, и они старались возвыситься над своим окружением, причем делая это не только в переносном, но и в прямом смысле слова. В ход шла демонстрация политического, социального и даже полового превосходства.

В подтверждение этой мысли приведу информативную цитату из Ибн Фадлана. Напомню, что ее автор в 921–922 гг. побывал на Волге и много интересного разузнал о русах. «Из обычаев русского царя, – сообщает Ибн Фадлан, – есть то, что во дворце с ним находится 400 человек из храбрых сподвижников его и верных ему людей, они … подвергают себя смерти за него. <…> Эти 400 человек сидят под его престолом; престол же его велик и украшен драгоценными камнями. На престоле с ним сидят сорок девушек (назначенных) для его постели, и иногда он сочетается с одной из них в присутствии упомянутых сподвижников. Он же не сходит с престола, а если желает отправить свои нужды, то отправляется в таз. Когда он желает ехать верхом, то приводят ему лошадь к престолу и оттуда садится он на нее, а когда желает слезть, то приводят лошадь так, что слезает он на престол»¹⁸⁹.

Не уверен, что Ибн Фадлана можно заподозрить в дезинформации. Ученый эмиссар из Багдада был фигурой непредвзятой, а к русам имел особый интерес, охвативший Восток после их нападения на Каспий в 913 году. Его рассказ рисует картину существенного отрыва и социальной дистанции между князем и его ближайшим придворным кругом – боярами и старшими дружинниками. Надо думать, что для рядовых горожан киевские князья были в то время так же недоступны, как египетские фараоны для своих крестьян и пастухов.

Но и русь в это время дифференцировалась.

Князья – прямые потомки Рюрика – становились социально недосягаемыми для обычных воинов. Их кругом общения были бояре-сподвижники, готовые, согласно Фадлану, умереть за своих господ. Бояре держались на расстоянии от младшей дружины, и все вместе русы дистанцировались от славянского плебса.

Впрочем, такое положение вещей всех устраивало. Принцип слепого подчинения (в пределах разумного, конечно) являлся основой русской дисциплины. Осуждать старших в дружинной среде было не принято. Зато никто не запрещал русам богатеть и делать карьеру. Кроме того, жизнь в оккупированной стране предполагала сохранение единства класса завоевателей. Только вместе русы могли выстоять среди враждебно настроенных к ним туземцев. Поэтому, несмотря на внутреннюю иерархичность, они очень ценили свой корпоративный дух.

Фабула средневековых милитаристских корпораций, выраженная в воле князя и беспрекословном подчинении дружины, принималась ими, как должное, и всегда оставалась в силе.

Между русами и славянами шло постепенное смешение, не стану этого отрицать. Однако их культурный, языковый и религиозный синтез происходил, в основном, в крупных княжеских городах.

Большая же часть Киевской Руси представляла собой огромное колониальное пространство, куда русы выходили с опаской и которое так и не смогли до конца освоить. Русы не стали славянами, хотя и заговорили на их языке. Они не могли ассимилироваться потому, что, образно выражаясь, были солдатами русской экспансии.

Русская власть уже в раннем средневековье находилась в конфликте с массой славянского населения.

Русам требовалось выкачивать из славянских колоний ресурсную ренту – пушнину, мед, воск, холопов, – все, что можно было конвертировать или использовать на дворцовые нужды. Остальное было вторично, в том числе и потому, что в задачу даннической империи не входил всеобщий контроль над населением.

По этой же причине русская экспансия никогда не стремилась к массовому уничтожению завоеванных народов, как это делали славяне при колонизации Балкан. Иначе русам не с кого было бы собирать дань! Откупившись от князя белкой, куницей или бобром во время «полюдья», славяне на целый год избавлялись от необходимости общаться с русами и старались держаться от них в стороне.

Благодаря редким встречам и параллельному существованию, русская власть уживалась со славянским земледельческим этносом. Две эти стихии никогда не жили единой жизнью. Русы в сложившемся тандеме господствовали, а славяне терпели их власть. Русы эволюционировали в аристократический слой даннической империи, а славяне превращались в податную массу «подлых» людей, как будут называть их русские аристократы поздней поры, числившие себя потомками варяжских конунгов и древних боярских родов.

До этого момента я старался говорить о русах, в целом подчеркивая их многочисленность, разрозненность, разбойный образ жизни и конкурентную среду существования. Хотя мне приходилось периодически припоминать Рюрика и его потомков, непосредственно ответственных за формирование русской даннической империи, я делал это для того, чтобы подчеркнуть или усилить тот или иной аспект предыдущего повествования. Пока еще Рюриковичи не были главным предметом исследования, но вот наступил и их черед.

Все, что было сказано выше, я предлагаю считать предварительным экскурсом, необходимым для того, чтобы знать предысторию и правильно понимать причины возникновения древнерусского государства Рюриковичей.

В 859 г. чудь, славяне, меря, весь и кривичи были завоеваны и платили дань варягам «из заморья». Три года они готовились к реваншу и, наконец, прогнали оккупантов. Победить варягов им помогло создание славяно-финской коалиции, которую для удобства я буду называть «северной конфедерацией», а ее членов «конфедератами».

Когда варяги были изгнаны, конфедераты перессорились между собой и вступили в длительную полосу военной конфронтации. Как сказано в «Повести», «и не было в них правды, и встал род на род»¹⁹⁰.

В этой гражданской по своему характеру войне довольно легко угадывается стремление ильменских славян к первенству среди конфедератов и их желание подчинить себе местных союзников. Чудь, меря, весь и кривичи оказали новгородцам сопротивление, и разорительная война затягивалась.

В какой-то момент стороны приняли два важных решения.

В соответствии с первым, они заключили перемирие и начали обсуждать пути прекращения конфликта. Переговоры затягивались, и тогда было принято второе решение, последствия которого перевернули всю дальнейшую историю конфедератов и не только их одних.

Переговорщики пошли на компромисс и решили пригласить для управления разваливающимся политическим союзом специалиста из-за границы – того самого Рюрика, что вскоре создаст основу древнерусской империи и запустит механизм русской экспансии.

Согласно некоторым догадкам, идея с его призванием целиком принадлежала новгородскому князю Гостомыслу, который действовал на основании родственных предпочтений.

«Родственную» версию призвания руси наиболее подробно изложил в своей книге «Славяне и русы: очерки по истории этногенеза (IV–IX вв.)» российский историк Е.В. Кузнецов. Согласно его интерпретации событий, произошедших в 862 г., средняя дочь новгородского князя Гостомысла по имени Умила была замужем за знатным варягом. И вот незадолго до своей смерти Гостомысл повелел пригласить на новгородское княжение одного из ее сыновей. Варяга – мужа Умилы – звали Годлавом, и почитался он князем «ободритов» или «ререгов». Его сыном, в свою очередь, был Рюрик (Рорик или Рерик).

По мнению Е.В. Кузнецова, немецкое написание «ререги» в славянской транскрипции должно произноситься как «рароги». В свою очередь, «рарог» – это западно-славянский диалект имени «Сварог». Сварогом, как мы знаем, звался верховный бог славян.

Таким образом, согласно излагаемой версии призвания, летописный Рюрик оказывается не только внуком Гостомысла, но и носителем имени верховного славянского божества. По-видимому, этот человек обладал кроме громкого имени значительной властью, так как смог организовать доставку большого войска из одной страны в другую.

Здесь у Е.В. Кузнецова логично появляются умелые мореплаватели «руги» или «русы», жившие на границе с ободритами. Рюрик нанял их флот для транспортировки своей дружины и пригласил принять участие в походе. «Охотников» оказалось так много, что экспедиция не только получила название русской, но и стала ею по преимуществу, если понимать слова «Повести» дословно («взяли с собой Русь всю и пришли…»)¹⁹¹.

По другой версии¹⁹² – не менее интригующей и в той же степени гипотетичной, – под именем легендарного Рюрика скрывается Рорик (Рерик) Ютландский, достаточно хорошо известный деятель середины IX в., человек тщеславный, активный, много воевавший и, к тому же, недавно лишившийся своих земельных владений во Фризии.

Гостомысл, конечно, не стал бы звать на славянский трон подозрительного датского конунга. А вот совет конфедерации, погрязший в безуспешных спорах, пожалуй, мог бы на это решиться.

Рюрик, которому предстояло вернуться на землю предков (если только он действительно был славянином), должен был хорошенько подумать о своих приоритетах.

Послы Гостомысла, скорее всего, объяснили избраннику сложность обстановки и свое конечное предложение должны были сформулировать так, как оно прозвучало в летописи: «Да поидите княжить и володети нами».

Княжить и владеть!

Мысленно Рюрик мог сделать упор на вторую часть этой формулы, фактически разрешавшей ему узурпировать власть над конфедератами.

И вот с «дружиной многой и предивной»¹⁹³ Рюрик прибывает в Приильменье. Вместе с ним плывут его братья Синеус и Трувор. Есть мнение, что их имена – простая ошибка перевода¹⁹⁴. Однако и без братьев Рюрику было на кого опереться. Его окружали представители знатных русских родов и большая, хорошо вооруженная армия наемников, способная навести порядок между враждующими конфедератами.

Когда в 862 г. от Рождества Христова Рюрик впервые появился на севере, своей столицей он выбрал Старую Ладогу¹⁹⁵, а не Новгород, в котором доживал последние дни умирающий Гостомысл. И к этому у него были веские причины.

Ладога, она же Альдейгьюборга, являвшаяся тогда фактической столицей Северного края, была построена в середине VIII в. скандинавами с острова Готланд. Затем Ладога как минимум дважды переходила из рук в руки: в 760-е гг. ее завоевали славяне, а в 830-е гг. – варяги¹⁹⁶.

Однако кому бы ни принадлежал этот город, все обладатели ценили его как важный торгово-ремесленный центр. К моменту вокняжения в Ладоге Рюрика там уже сформировался, говоря научным языком, этно-социальный субстрат жителей со значительной долей скандинавского элемента, перемешанного с местными народами финской, балтской и славянской крови.

Торговые нити связывали Ладогу с рынками Азии и Северной Европы. Основной статьей ладожской торговли была пушнина. Городские ремесленники научились производить глазчатые бусы, на которые выменивали у аборигенов драгоценную «скору».

По отношению к местным жителям Ладога долгое время выступала в той же роли, что Гнёздовское городище играло в отношении смоленских кривичей. Ладожские варяги уничтожили все поселки финно-угров на сто верст в округе и продали в рабство их жителей¹⁹⁷. Лишь со временем между варяго-русским городом и финской деревней установилось подобие хрупкого мира.

Сдается мне, что европеец Рюрик, выбирая Ладогу своей столицей, хотел оказаться в более или менее привычной для себя культурной среде. Все эти северные конфедераты, призвавшие его на службу, были для него чужими людьми.

Рюрик и не думал вступать с ними в политический диалог.

В своем уме он держал совсем другой план действий, который в корне противоречил расчетам ильменских славян и их союзников по несчастью.

Рюрик с поразительной быстротой осуществил «русскую контрреволюцию». В самое короткое время он подчинил себе финское Белозерье на северо-востоке конфедерации, славянский Изборск и варяжский Полоцк на ее западе, а также захватил власть над верхнеокской мерей и муромой.

Опираясь на княжеское происхождение, договор о призвании и большую армию, Рюрик добился огромных успехов: он простер свою легитимность на тысячу километров с запада на восток и на пятьсот километров с севера на юг. Всего за несколько лет русский князь создал новое государство – северную русскую империю.

Под овечьей шкурой европеизированного принца прятался прагматичный диктатор. Рюрик силой насаждал повсюду единоличную власть и ломал хрупкие конфедеративные устои, зарождавшиеся в славяно-финской среде.

Для этого он раздавал «грады племенем своим и мужем: овому Полтеск, иному Ростов, иному же Белоозеро»¹⁹⁸. За семнадцать лет авторитарного господства он сумел консолидировать вокруг себя русов, различные отделения славян, финно-угров и, видимо, остатки балтов, обитавших вокруг Изборска.

Ярослав Мудрый в завещании писал, что его отцы и деды русскую землю «добыли <…> трудом своим великим» (курсив мой. – С.М.)¹⁹⁹. Славянская земля воспринималась потомками Рюрика как добыча княжеского рода, а ее первым завоевателем был Рюрик.

Из Ладоги он переместил столицу в Новгород, куда перебрался сам и перевел свою дружину. По сравнению с Ладогой Новгород являлся молодым городом, в котором крепли вечевые принципы самоуправления. Новгородцы не признавали княжеской власти и встретили Рюрика с большой прохладой. Не случайно, что местом своего обитания он выбрал укрепление (Рюриково городище) в сторонке от города.

Рюрик пытался задавить новгородскую вольность административными мерами. Он также стремился лично контролировать новгородские провинции. Глухим отголоском острой социальной борьбы, вызванной приходом Рюрика, является рассказ позднейшей Никоновской летописи о двух события IX века.

Первое относится к 864 г., когда Рюрик после смерти братьев Синеуса и Трувора впервые появился в Новгороде. Не прошло и нескольких месяцев, как против него вспыхнуло восстание. «Того же лета, – говорится в Никоновской летописи, – оскорбишася Новгородцы, глаголюще: “яко быти нам рабом, и много зла всячески пострадати от Рюрика и от рода его”. Того же лета уби Рюрик Вадима храбраго, и иных многих изби Новгородцев съветников его»²⁰⁰.

Привыкшая к сильной власти Ладога, видимо, терпела авторитаризм русского правления, Новгород же сразу показал русам независимый характер.

Второе сообщение датировано 867 г. и логически вытекает из первого. В этом году от Рюрика в Киев ушло «много Новгородских мужей»²⁰¹. Летопись использует глагол «избежаша», говорящий сам за себя: в Киев к Аскольду и Диру тайно переметнулись уцелевшие после репрессий сторонники новгородской вольности.

Даже если считать этот фрагмент летописи литературной вставкой (в ранних списках информация о Вадиме храбром отсутствует), все равно к Рюрику остаются вопросы. Если через толщу веков к московским книжникам просочились, пусть даже искаженные, сведения о его конфликте с новгородцами, значит, что-то подобное случилось на самом деле. Придумывать историю древнейших времен летописцам XVI в. было не с руки.

Память народа зафиксировала политический кризис в древнем Новгороде, причиной которого являлись авторитарные действия Рюрика и его варяго-русских дружин.

Смерть Рюрика, последовавшая в 879 г., наверное, могла привести к краху и полному распаду его искусственно созданную империю. Мировая история наполнена подобными примерами. Русы, как мы уже знаем, не были в то время едины, а северные конфедераты мечтали избавиться от их господства.

Многое зависело от фигуры преемника Рюрика, а точнее от того, кто станет регентом при малолетнем принце Игоре. «Повесть временных лет» утверждает, что Рюрик лично выбрал на эту должность близкого родственника и своего сподвижника Олега²⁰².

По сведениям В.Н. Татищева, Олег приходился родным братом жены Рюрика Ефандии Урманской, а Игорю, следовательно, доводился дядей.

Мы уже сталкивались с Олегом на страницах этой книги и знаем, что он был человеком, способным выигрывать трудные партии. Больше всего в жизни он ценил приключения и военные битвы, однако при необходимости умел создавать и укреплять империи.

Приняв в свои руки бразды правления Новгородом, Олег задумал расширить границы северорусской державы, созданной Рюриком, и присоединить к ней земли по течению Днепра. Без промедления он взялся готовить большую войну. Будучи по природе воителем, Олег продолжил имперскую политику Рюрика с невиданным размахом. Его главной целью стали города на торговом пути «из варяг в греки». Ну, а в самых смелых мечтах Олег, пожалуй, мнил себя властителем Царьграда.

Первым делом Олег усмирил волнения бывших конфедератов, вызванные смертью Рюрика. Затем он начал собирать огромное войско. Из-за моря по его приглашению прибыли дополнительные отряды варягов.

Как человек, знакомый с превратностями войны, Олег позаботился о том, чтобы создать крупный перевес сил над противником. На решение этой задачи ушло примерно три года, и в 882 г., когда вся северная сторона собралась под знаменем Олега, «северяне» двинулись покорять южные «штаты» будущей Киевской Руси.

«Повесть» содержит краткий отчет о войне севера с югом, а точнее, о ходе грандиозного завоевания русами новых провинций даннической империи. Первой целью северян стал Смоленск, а точнее Гнёздовское городище, населенное варягами.

Любопытно, что в войске Олега находились смоленские кривичи²⁰³, заинтересованные в разгроме и уничтожении Гнёздова.

Победив смоленских варягов, Олег посадил управлять ими своих мужей, а сам спустился с войском вниз по Днепру и захватил хорошо укрепленный город Любеч, также назначив в нем русскую администрацию.

Киев, если верить летописи, был взят Олегом хитростью. Это спасло горожан от штурма, разорения и массовой гибели. Согласно летописанию, при овладении городом погибло всего два человека. Это были киевские князья Аскольд и Дир²⁰⁴.

После их трагической смерти Аскольдова русь по праву победителя и по общему родству русов между собой должна была перейти на службу к Олегу. Поскольку источники не сообщают о волнениях или казнях в Киеве после его захвата, видимо, так и произошло. Власть в Киеве на целые столетия укрепилась за князьями Рюрикова дома, а сам город стал центром их вотчины, которую они гордо называли «Русской землей».

По словам А.Н. Насонова, «Русская земля» в первое время ограничивалась территорией в два-три однодневных перехода от Киева. В этих границах она существовала до начала XI века.

Очень важно понимать, что для русских князей киевская земля была вотчиной, т. е. частным семейным владением²⁰⁵. Одновременно под их контролем находилась так называемая «внешняя Русь» с ее колоссальными территориями, разными народами и неисчерпаемыми ресурсами.

В переводе на имперский язык это означало, что Киев с его пригородами был метрополией, а остальные земли – колониями варяго-русов.

Приказав убить Аскольда и Дира, Олег совершил первое политическое убийство на Руси. По его представлениям, все было в рамках закона. «Вы, – говорил Олег обреченному Аскольду и Диру, – не рода княжеского, а настоящий князь вот он», и указывал на малолетнего принца Игоря Рюриковича²⁰⁶. «Голубая» кровь Игоря была индульгенцией за любое политическое преступление. Олег принес Аскольда и Дира в жертву новому принципу субординации власти внутри русского сообщества. С этого момента только Рюриковичи имели право управлять империей русов.

При новой варяго-русской власти Киев сильно изменился. Наибольшие перемены коснулись городского населения. Уже при князе Аскольде русь доминировала в его составе. При Олеге концентрация варяго-русов в Киеве значительно возросла. Киевские славяне, как писал В.О. Ключевский, постепенно «оваряжились»²⁰⁷.

Одновременно из окрестностей русской столицы стало исчезать аборигенное население, выдавленное или истребленное русами. Их место занимали новые жильцы. Многие из них оказались в вотчине русских князей не по доброй воле, а были куплены или захвачены в плен.

Другую часть обновляющейся Киевщины составляли беглые рабы. В «Хронике» Титмара Мерзебургского приведено описание войны 1018 г. между поляками и русью. Со слов немецких наемников короля Болеслава автор «Хроники» записал, что захваченный ими Киев и «весь этот край» были пристанищем «спасающихся бегством рабов, стекающихся сюда со всех сторон». Также в большом количестве город был населен «стремительными данами»²⁰⁸. Согласно Титмару, в 1017 г. Ярослав захватил Берестья и увел всех его жителей в плен²⁰⁹. Скорее всего, он поселил их в своей киевской вотчине.

Кстати, в «Хронике» Титмара говорится о колоссальном богатстве русских князей. В Киеве Болеславу были выданы их «немыслимые сокровища»: многое он раздал солдатам и еще больше отправил в Польшу²¹⁰.

Болеслав был не единственным иностранцем, которому довелось увидеть несметные сокровища киевских князей и воспользоваться их достоянием. Анонимный автор хроники «Деяния венгров» рассказывает, как венгерский князь Альмош напал на Киев во время перехода в Паннонию, состоявшегося, по некоторым оценкам, около 889 г.²¹¹, а по хронологии «Повести» – в 898 году²¹².

Альмош вынудил русов выплатить ему контрибуцию, в состав которой вошло 10 тысяч марок, тысяча лошадей с разукрашенными седлами и удилами, сто половецких мальчиков, сорок верблюдов для перевозки грузов, множество мехов ласки, белки и многие другие дары. От Владимира на Волыни венгры получили в подарок «две тысячи марок серебра, сто марок чистого золота с бесчисленными мехами и покрывалами, а также триста лошадей с седлами и удилами, двадцать пять верблюдов и тысячу волов для перевозки грузов и другие неисчислимые дары». Свои подарки преподнес венграм и князь города Галича, в котором они останавливались на своем пути.

Когда орды Альмоша, наконец, двинулись в Паннонию, дорогу через лес для них расчищали 3 тысячи галицких крестьян. Князь Галича предоставил венграм продовольствие и другие необходимые вещи «и снабдил для пропитания домашними животными в огромном количестве»²¹³.

Обладая таким богатством, русские князья все больше вживались в роль правящего семейства империи. Для грандиозной инсценировки под названием «Киевская Русь», которую они вознамерились поставить, им требовались полноценные декорации и многочисленные статисты. Какими великими князьями были бы Рюриковичи без каменных дворцов, крепостных стен, многочисленной челяди, смердов, пашущих для них землю и производящих продовольствие, ловчих, сокольников, кузнецов, ювелиров, ткачей, каменщиков, то есть десятков тысяч людей, без которых вся постановка не могла бы прийти в движение?

Русские князья охотно насыщали свои домены новыми жителями. Как только Рюриковичи и их ближний круг окончательно «сели» на землю, им потребовалась дружественная среда обитания, место, где князья, окруженные недружелюбным славянским населением, могли чувствовать себя относительно спокойно.

С этой целью русы сначала захватили Киевское княжество, а потом провели его «внутреннюю реколонизацию», частично заменив свободное славянское население на класс зависимых людей. В Киевщине методика «демографического замещения» приняла большой размах. Уже Олег начал «ставить» вокруг днепровской столицы новые города²¹⁴ и населять их перемещенным элементом.

Параллельно, в сознании Рюриковичей постепенно формировалось представление о том, что вся Киевская («Русская») земля – их собственность, которой можно распоряжаться по личному усмотрению.

Подобное представление о землях, отнятых русами у славян, распространялось и на территорию «внешней Руси».

Присоединив к себе очередное славянское протогосударство, Рюриковичи превращали его столицу в центр провинциального управления. Лучшие земли в округе они забирали себе, застраивали их княжескими городами²¹⁵, заселяли деревни пленными, холопами и рабами.

Начиная с Ярослава Мудрого, заселение пустующих земель княжеского домена из увлечения превращается в тенденцию. Целые города переселяются с места на место в угоду княжеским интересам. Одним из примеров является случай, когда князь Ярополк Владимирович насильно заселил жителями Друцка Переяславское княжество²¹⁶.

Лишь на границах со степью переселенческая тактика Рюриковичей менялась. На этом ответственном участке нужны были не рабы, а пограничные отряды. Здесь русы превращались в дипломатов и иногда добивались успеха. Ярослав Мудрый, например, уговорил поселиться в долине пограничной со степью реки Роси берендеев, торков и печенегов, чтобы прикрыть ими уязвимый Киев.

В конце IX – Х в. русская экспансионистская машина с центром в Киеве работала с высоким КПД.

После того, как Олег укрепился на Днепре, он первым делом позаботился о том, чтобы северные «союзники» Русского Дома – кривичи, весь, меря и новгородские варяги – хранили ему верность. Северяне помогли Олегу завоевать Киев и за это получили особую льготу. Князь установил для них регулярную дань («оустави дани»), но разрешил Новгороду, как бывшей столице конфедератов, самому собирать деньги для отправки в Киев. Подобный порядок действовал до 1054 года. Денежная рента Киева составляла триста серебряных гривен в год²¹⁷. Недавние союзники и бывшие конфедераты – новгородцы – были обложены данью, однако в остальном получили широкую свободу действий.

Это был редчайший случай в практике империи русов, вызванный, видимо, пониманием значимости Новгорода как крупнейшего торгового центра древней Руси. Все прочие волости включались в состав русского государства в качестве бесправных колоний и переходили в управление младших членов правящего Рюрикова Дома.

Когда отношения с северными провинциями стабилизировались и можно было не опасаться измены с их стороны, Олег приступил к делам поистине грандиозным. Он решил завоевать и покорить Киеву всех окрестных славян.

Восточно-Европейская равнина должна была стать «русской» и управляться из единого центра.

Первыми, кто подвергся нападению русов, были древляне, жившие в дремучих лесах к северо-западу от Киева. Их лесные угодья изобиловали пушным зверем, к которому русы испытывали трепетную любовь. Возможно, из-за этого богатства они и выбрали древлян своей первой жертвой.

Война Олега с Древлянской землей началась в 883 году. Большая армия, которую князь привел в Киев годом раньше, к тому моменту уже была распущена. Но ее «русский» костяк сохранился. Этих сил – по-видимому, немалых – хватило, чтобы разбить армию древлянских князей и заставить их капитулировать.

Период независимого существования Древлянского княжества на этом завершился.

Русы не стали массово переселяться на древлянские земли. Напротив, они, как и задумывалось, превратили их в свое данническое колониальное владение. Туземцев заставили платить по черной кунице от каждого дома ежегодно²¹⁸. Это давало русичам тысячи или даже десятки тысяч шкур для продажи и обогащения.

Древлянское княжество было побеждено, но сломилось не сразу. Русские летописи скудны на любые свидетельства, умаляющие силу киевских князей того периода. Однако все же известно, что древляне потом более шестидесяти лет сопротивлялись русскому завоеванию, и только княгине Ольге во второй половине 940-х гг. удалось их сломить. Ради этого ей пришлось сжечь столицу древлян Искоростень и предать смерти всех древлянских князей. Летопись сообщает, что по приказу богомольной княгини за один только раз было убито 5 тысяч знатных древлянских мужей²¹⁹.

Ровно через год после разгрома древлян Олег и его непобедимые варяго-русы устремились на восток днепровского Левобережья, в долины рек Десны и Сейма, где мирно пахали пашню славяне Северского края.

Если верить летописи, северяне покорились русам почти без сопротивления²²⁰. Сложнее оказалось захватить Чернигов – город по своим торговым функциям и засилью варяжского элемента схожий с Киевом. Олег привел войско к крепости, но не решился напасть на черниговского князя и ушел, даже не подступившись к городским стенам. Черниговские варяги долго еще сохраняли «выгодную степень автономии»²²¹ и успешно сопротивлялись киевскому влиянию. Недаром же Константин Багрянородный относил Чернигов к влиятельным городам «Внешней Руси»²²², где Рюриковичи властвовали, но не господствовали.

Тем не менее Олег вернулся в Киев довольный результатом северской кампании. Новая провинция обещала дополнительный поток контрибуций²²³. В источниках не говорится, чем северяне расплачивались с киевскими русами. Сказано только, что их дань была легче, чем у древлян («возложи на нь дань легку»)²²⁴.

Было ли это вызвано великодушием Олега и благодарностью за слабое сопротивление? Или в Северском крае не водилось столько пушнины, как у древлян? Последнее предположение кажется более подходящим для объяснения снисходительности русов к северянам. Далее мы увидим, что варяги готовы были до нитки обобрать всех, у кого, по их мнению, водились хоть какие-либо излишки.

Следующий 885 г. оказался для Олега и всего «русского дела» не менее успешным и был ознаменован бескровной победой над новым славянским народом. В копилку трофеев Варяжского Дома на этот раз попали радимичи со всеми их землями по рекам Сожи и Днепру.

Летопись излагает историю присоединения Радимичского княжества как итог мирной договоренности варягов и местной правящей верхушки. «Кому дань даете?», – спросили радимичей послы Олега. «Хазарам», – признались им славянские князья. «Не давайте хазарам, а давайте мне», – предложил Олег.

Радимичи, видимо, помятуя о поражениях древлян и северян, согласились стать данниками Киева. К этому шагу их могла подтолкнуть зависимость от Хазарского каганата, которой они, без сомнения, давно тяготились. Хотя меняли они, что называется, шило на мыло.

Так или иначе, но уже через шесть лет после захвата Киева Олег держал под своим контролем несколько новых славянских провинций, получал дань с «русского» севера и был главой мини-государства Киевская Русь, более походившего на большую великокняжескую вотчину. Согласитесь, неплохой результат для начинающего завоевателя!

Конечно, не все складывалось гладко в колониальной политике князя Олега. Случались у него и досадные осечки. Под 885 г. «Повесть» сухо рассказывает о войнах Олега с тиверцами и уличами²²⁵. Чем закончились для варяжского Киева походы на Южный Буг и в междуречье Днестра и Прута, источник не объясняет. Однако мы и без него знаем, что эти войны были русами проиграны. Оба славянских народа отстояли тогда свою независимость и сохраняли ее до 922 г., когда уже Олега не было в живых, но русы продолжали свои захваты.

Несмотря на две эти неудачи, Олегу в целом практически удалось выполнить свой план и присоединить к Киеву многие славянские уезды.

Последняя большая война князя-воителя относится к 907 году. В этот раз его целью стал Константинополь. Как и для взятия Киева, Олег собрал против греков огромное войско. Он объединил вместе с русами полян, новгородцев, чудь, мерю и кривичей, своих новых подданных древлян, радимичей и северян, а также пригласил независимых пока вятичей, хорватов, дулебов и тиверцев.

Собрав войско, где только кораблей было 2 тысячи единиц, Олег напал на окрестности Царьграда. Сама по себе эта война не так интересна для нас, поскольку не имеет прямого отношения к русской экспансии Восточно-Европейской равнины. Но все же позвольте мне привести отрывок из летописи, описывающий методы, с помощью которых Олег и его русы вели свои войны. Вот он: «И вышел Олег на брег, и начал воевать, и много убийства сотворил около города грекам, и разбил многие палаты, и пожег церкви. Многие были захвачены в плен, другие иссечены, других мучили, иных расстреливали, многих утопили в море, и другого много зла сотворила русь грекам, какое творят ратные люди»²²⁶.

Этот пример заново подтверждает, что времена, о которых я повествую, были полны безграничной жестокости. Он также демонстрирует нам «кухню» русских войн против восточных славян, ведь нет никаких сомнений в том, что, покоряя восточноевропейских аборигенов, русы применяли те же самые античеловечные методы. Они не щадили греков, так почему же должны были пощадить славян?

Обычно мы никогда не думаем об этой стороне возникновения древнерусского государства, но правде стоит посмотреть в глаза: Киевская Русь складывалась в завоевательных муках, и если славяне подчинялись русским князьям, то делали это под принуждением и после жестоких репрессий.

В чем точно можно не сомневаться, так это в том, что зачинщики сопротивления карались без всякой пощады. Из эпизода с убийством древлянских князей мы знаем, что виновных казнили безжалостно.

Олег привел в Византию 80 тысяч голодных до битв и сражений мужей. Империи пришлось выдать им жалование, на что была потрачена баснословная сумма в 960 тысяч гривен²²⁷. Она сравнима с новгородской данью для Киева, собранной за 3200 лет вперед.

Эти гигантские средства, заплаченные Византией в обмен на мир, в основном остались в Киеве. Однако немалая их часть была переправлена Олегом в Чернигов, Переяславль, Полоцк, Ростов на озере Неро, Любеч и «прочаа городы», которыми управляли «велиции князи»²²⁸.

Упоминание «Повести» о существовании при Олеге других великих князей помимо киевского приоткрывает завесу над тайной формирования власти в Киевском государстве.

Олегу приходилось договариваться с «суверенными» группировками русов и платить им за помощь и услуги. Видимо, таким образом он сделал союзниками черниговских князей, которых не смог завоевать в 884 году. По этой же схеме Олег подмасливал всех глав независимых русских городов.

Что касается славянских колоний, то в них он, скорее всего, сажал наместниками своих бояр, укрепляя этим власть Киева. Не исключено, что некоторые бояре принадлежали к второстепенным княжеским родам, то есть не были князьями из Рюрикова Дома. Последнее очевидно, ведь единственным живым Рюриковичем в то время был юный князь Игорь.

Олег изо всех сил позиционировал Игоря в качестве законного правителя Русской земли. Быть может, он это делал из благодарности к Рюрику – своему другу и боевому товарищу. Или же он действительно был уверен в незыблемости прав Игоря на киевский трон.

Для молодой великокняжеской династии это был критический момент – вся ее легитимность держалась на благорасположении единственного родственника и слабости великокняжеских амбиций младших русских конунгов. К счастью для Игоря и его потомства, Олегу удалось сохранить баланс сил внутри русского общества и самому не скатиться на путь предательства и узурпации. По сути, он выступил предтечей и сотворцом власти семейства Рюриковичей. Пока князь Игорь не достиг совершеннолетия, Олег честно служил интересам наследника и оберегал его от вражды и возможных покушений.

Мы никогда точно не узнаем, почему Вещий Олег покинул Киев и не продолжил вместе со своим воспитанником строительство русской империи. Похоже, что размеренная жизнь придворного вельможи и должность канцлера не соответствовала темпераменту и масштабу этой личности.

Олег был одним из первых практиков создания «русского мира» и организаторов колониальной экспансией русов. Удивительно, что на памятнике тысячелетия России, поставленном в Новгороде, Олегу не нашлось места рядом с Рюриком. Без него история ранней русской экспансии была бы не столь впечатляющей.

С 912 г. великим киевским князем становится Игорь по прозвищу Старый. Ему в наследство достались те сложные задачи, с которыми умел справляться Олег. Чтобы укрепить свою власть, Игорю нужно было усмирять периферийных русских «князьков», держать в повиновении подчиненных славян и постоянно расширять границы киевской державы.

Русы были воителями, и престиж княжеской власти держался, в первую очередь, на победоносных захватнических войнах. По-настоящему великим считался тот князь, который успешно покорял туземцев и облагал их данью. Такого князя любила дружина, к нему с охотой шли служить северные наемники.

В первой трети X в. киевским русам уже подчинялись поляне, северяне, радимичи, древляне, кривичи, ильменские словене, ростовская меря, мурома и, возможно, другие финские племена. Из всех восточнославянских народов только вятичи сохраняли пока независимость от Киева и предпочитали платить дань хазарам.

Формально славяне считались «пактиотами» киевского князя и обязаны были отдавать ему часть своих доходов во время «полюдья». Так называли ежегодное мероприятие, в ходе которого русский князь с дружиной собирал дань с покоренных народов, а заодно всю зиму и раннюю весну кормился за их счет.

За исключением Новгорода, откуда дань поступала своим ходом, остальные уделы «внешней Руси» вынуждены были лично встречаться с великим киевским князем или с его доверенными лицами. Как пройдет эта встреча, не могли знать не только туземцы, но и сами сборщики полюдья, поскольку никто толком не понимал, сколько и каких товаров можно требовать, а где (и когда) стоит остановиться.

Игорь получил в наследство от Олега слабую систему «налогообложения» славянских колоний. Точнее сказать, система, как таковая, просто отсутствовала. Дань устанавливалась русами, что называется, «на глазок».

Некоторое время казалось, что сложившийся порядок будет работать без своего создателя. Однако стоило только Олегу покинуть Киев, как древлянскую провинцию охватили массовые беспорядки.

Империю русов потрясло первое освободительное восстание славян.

Игорю срочно пришлось нанимать за морем большое варяжское войско – русы не рискнули опираться в борьбе с древлянами на других славян. В 913 г., на следующий год после своего вокняжения, Игорь отправился в карательный поход на Искоростень, прорубаясь к нему через непролазные дебри древлянских лесов. Русы усмирили стихийный бунт древлянского народа и, желая наказать бунтовщиков, возложили на них дань «больше Олеговой»²²⁹.

Податной гнет, может, и не придавил древлян к земле, но их возросшая зависимость от Киева подготовила почву для нового восстания.

Усмирение древлян и подавление их вспышки подстегнуло русов к новым захватам. Как сообщает В.Н. Татищев, в 914 г. правительство князя Игоря решило всерьез взяться за уличей, против которых ранее неудачно выступил Олег.

Знатный воевода Свенельд (еще одна значимая фигура древнерусского миропорядка) с крупными силами русов неожиданно напал на цветущее княжество уличей и оккупировал большую часть страны. Туземцы укрылись в столице княжества – городе Пересечен. Свенельду три года не удавалось добиться его капитуляции²³⁰. Когда же город сдался, варяжский воевода возложил на уличей дань – по черной кунице с «дыма» – и постарался наладить ее доставку. Первую партию драгоценной пушнины, собранную на месте, Свенельд потратил на жалованье наемникам.

В промежутке между 914 и 941 гг. киевские русы были отвлечены от завоевательных войн приходом печенегов. Окраинное положение русской столицы делало ее удобной мишенью для степных номадов. Игорю пришлось вести с кочевниками долгие пограничные войны. Это поубавило захватнический пыл руси, но в середине Х в. – возможно потому, что войны со степью обходились слишком дорого, – русы решили ограбить одну из своих провинций. Их выбор пал на зажиточную, хотя и беспокойную Древлянскую землю. Русы были мстительны, а древляне, по их мнению, вели себя слишком самовольно.

В 945 г. с наступлением полюдья «отроки Свенельда» отправились выполнять поставленную задачу. Когда они закончили сбор дани и, как писал летописец, «изоделися суть оружием и порты»²³¹, в дружине Игоря поднялся ревнивый ропот. Его бояре почувствовали себя обделенными и потребовали, чтобы Игорь тоже повел их «в Дерева».

Желание боевых соратников много значило для русского князя, и Игорь подчинился их воле. Вскоре голодные до чужого добра русы снова заявились к древлянам. В.Н. Татищев пишет, что пока русы выколачивали из туземцев деньги и пушнину, Игорь объявил о повышении сборов на следующий год. Древляне восприняли его налоговый маневр как «великое оскорбление»²³², но скрепились и снова промолчали, как и в прошлый раз. Терпение оккупированного народа лопнуло, когда на обратном пути в Киев Игорь с малой дружиной решил вернуться «в Дерева» и «походить» там еще.

И вот когда он вернулся, Древлянская земля взбунтовалась. Игорь и его ближняя дружина были все до одного перебиты у стен Искоростеня по приказу древлянская князя Мала²³³.

Бессистемный сбор дани, больше похожий на разорительный грабеж, на мой взгляд, отлично иллюстрирует особенности отношений между русской метрополией и ее провинциями.

Игорь дал своим людям отмашку на внеочередное полюдье в стране, которая и так платила ему слишком много. Частенько можно услышать, что русы брали со славян необременительные дани, но все это весьма относительно. Даже легкий налог может показаться тяжким бременем, если его устанавливает завоеватель. Древляне подняли восстание и решились убить Игоря из страха за свое будущее: «Если не убьем князя, он всех нас погубит»²³⁴.

С расправы над Игорем и его русской дружиной в Древлянской земле вспыхнул новый этап освободительной борьбы.

События, последовавшие за расправой над Игорем, едва не изменили историю Киевской Руси, ибо древлянский князь Мал захотел получить власть над Киевом.

Мал предложил овдовевшей княгине Ольге вступить с ним в династический брак. Это был уникальный момент, когда русская власть могла – хотя бы гипотетически – смениться на славянскую. Между прочим, Мал древлянский предложил Киеву программу политических и фискальных реформ. Он считал необходимым ограничить хищения и грабежи, вернуться к справедливому размеру дани и уважать права славянских народов²³⁵.

Именно к таким выводам приводит анализ летописных сведений о древлянском князе Мале. Однако его династии не суждено было утвердиться в Киеве. Русы (Свенельд, Асмуд, Ольга и другие) не желали отрекаться от политической власти.

Согласно рассказу «Повести», они, действуя хитростью, объявили Малу о согласии Ольги на брак. Но, когда в Киев прибыли знатные древлянские послы, русы сбросили их в яму и сожгли.

Затем Ольга приехала в Искоростень. Местная знать, не ведая еще о разыгравшейся трагедии и не подозревая о заговоре, уселась за свадебные столы, накрытые коварной киевлянкой. Когда нарочитые древлянские люди захмелели, справляя тризну по Игорю, Ольга приказала их перебить. В ту ночь погибло 5 тысяч знатнейших сынов славянского народа²³⁶. Древлянская земля оказалась обезглавленной.

Не исключено, что сцена с тризной и массовым убийством древлянской аристократии была сильно приукрашена автором «Повести». Возможно также, что древлянских послов в Киеве не сжигали, а просто убили или даже заключили в тюрьму.

Как бы то ни было, но тень исторической правды в этом рассказе велика. Дальнейший ход событий подтверждает, что русы во главе с их князьями не намерены были прощать древлянам их дерзкую выходку и готовились покончить со славянским сепаратизмом.

Мы привыкли смотреть на освободительный взрыв 945 г. глазами государственной исторической школы, для которой древлянское восстание было всего лишь досадным эпизодом в становлении Киевской Руси. Государственники считают, что историческая справедливость находилась на стороне Киева.

Удивительно, как можно не разглядеть в русско-славянских войнах и столкновениях того времени прямого указания на систематический захват русами славянских земель и превращение их в зависимые провинции с единственным предназначением – служить источником обогащения и возвышения правящего русского класса.

Малое время спустя Свенельд, Асмуд, Ольга и ее малолетний сын Святослав, собрав «вои много и храбры», окружили Искоростень.

Начался новый этап войны, в которой русы стремились узурпировать древлянские вольности, а древляне – защитить свою землю и хотя бы частично отстоять свою независимость.

Русам пришлось заново покорять древлянские города. В «Степенной книге», относящейся к XVI в., о победе над древлянами говорится, что Ольга «паки собра воинство много храбрых, и пойде с сыном своим вел. кн. Святославом на Деревскую землю; они же выидоша противу ей на бой, и побеждены быша, и побегше, затворишася во градех своих, и тамо не улучиша избавления, но взяты быша от Святослава все грады их»²³⁷.

Последним оплотом сопротивления оказался, как и полагается, стольный град Искоростень.

Русы не могли овладеть им несколько месяцев. «Повесть» утверждает, что древляне сопротивлялись целое «лето»²³⁸. Долгая осада закончилась финальным штурмом: город был завоеван и сгорел дотла. Всех мало-мальски знатных горожан казнили²³⁹. Рядовую массу «подлых», по выражению В.Н. Татищева, людей оставили, чтобы было с кого собирать дань²⁴⁰.

Учинив показательное «избиение» древлян, киевское правительство установило новые правила уплаты налогов и определило их «законную» величину. В так называемый «урок» была включена совокупность дани и повинностей.

Основываясь на сведениях Ипатьевской летописи, можно предположить, что поборы с древлян были дополнительно увеличены даже по сравнению с завышенными требованиями Игоря («и вложи на ня дань тяжку»)²⁴¹.

Несправедливость и произвол возводились русами в принцип, за который они готовы были сражаться и, если нужно, резать и убивать.

Начав с древлян, Ольга затем учредила единый порядок сбора дани с других славянских колоний.

Эти действия русской княгини принято трактовать как мудрый акт государственного строительства. Но стоит внимательней приглядеться к ходу ее «податной реформы», как сразу становится ясно, что происходило на самом деле.

Под ее вывеской Ольга, Святослав и их наемное войско продолжали русскую завоевательную политику в отношении славянских земель.

Можно смело предположить, что война древлян против Киева всколыхнула надежды других славянских народов на избавление от варяжского господства.

Не потому ли уже в 947 г. Ольге пришлось начать серию военных походов в разные концы империи, чтобы в зародыше задавить ростки народного недовольства? Во главе войска «со многими вельможами»²⁴² Ольга двинулась в Новгород, где установила дополнительные крепости-«погосты» для укрепления власти и сбора дани.

Их строили по течению реки Мсты на Волжском торговом пути, на реке Луге, впадающей в Финский залив, на Днепре и берегах Десны. Нам не известно о размерах «урока», то есть о денежном выражении дани, но что-то заставляет меня предполагать, что Ольга не преминула воспользоваться случаем, чтобы увеличить податной гнет над восточным славянством.

Русская данническая империя приближалась к расцвету своего паразитического существования на теле так и не успевшей толком сложиться славянской земледельческой цивилизации.

Престарелая княгиня Ольга (в крещении Елена) отошла в мир иной в июле 969 г. После смерти этой влиятельной фигуры русского мира действующим киевским князем стал ее сын Святослав. Формально он княжил с 945 г., но всю полноту власти получил только после смерти матери.

Несмотря на юный возраст, Святослав, кажется, понимал, в чем состояла задача главы Варяжского Дома, правителем которого он стал.

Святослав носил славянское имя, но при этом был стопроцентным русичем. В те времена, когда связь между русью и славянством была в основном антагонистичной, Святослав последовательно выражал интересы народа-завоевателя, к которому принадлежал не по имени, но по духу.

Стоило ему только «вырасти и возмужать», как молодой князь собрал вокруг себя варяжских отпрысков – таких же дерзких смельчаков, как он сам, – и вместе с ними начал развязывать жестокие грабительские войны²⁴³.

Его дружинники блистали храбростью, передвигались легко и быстро, не брали в поход ничего лишнего, спали на сырой земле и могли в любую минуту отдать жизнь за своего вождя²⁴⁴. Да и вождь был им под стать, за такого не стыдно было сложить голову в лихом бою.

С этими-то юными, жаждущими крови и славы варяго-русами Святослав еще при Ольге в 964 г. отправился в свой первый завоевательный поход в верховья Оки и Волги, чтобы подчинить русской власти очередную землю славян.

На этот раз пришла очередь вятичей.

«Повесть временных лет» больше наводит тумана, чем разъясняет, что произошло после прихода русов на верхнюю Оку.

По летописной версии, Святослав вступил с вятичами в переговоры и, узнав, что они платят дань хазарам, мирно прошел через их землю, не причинив никакого туземцам вреда²⁴⁵. Однако В.Н. Татищев утверждал обратное. Согласно его взгляду, целью Святослава в 964 г. было завоевание вятичей, чем он и закончил в итоге свой победоносный поход²⁴⁶.

Вятичи, видимо, были застигнуты врасплох и вынуждены были покориться русам. Святослав взял с них военную контрибуцию и установил ежегодную дань.

Молодой князь вернулся домой с победой и славой героя-покорителя.

Но вятичи отличались крайним вольнолюбием и сильным характером. Едва потеряв независимость, они тут же занялись подготовкой освободительного восстания. Святославу и его потомкам еще не раз придется воевать с этими гордыми людьми.

Вообще непонятно, как с таким свободолюбием вятичи терпели над собой господство хазар? Лично у меня складывается впечатление, что они просто обманули Святослава, сообщив ему ложную информацию о «хазарском иге», на самом же деле оставаясь страной свободных людей. Либо хазары (сильно ослабленные наскоками русов к середине X в.) властвовали над ними чисто номинально.

Очень может быть, что вместе с вятичами в освободительном движении против русской аннексии принимали участие верхнеокские финно-угры – старинные жители Верхнего Поочья. Не случайно же сообщение о войне 864 г. В.Н. Татищев заканчивает загадочной фразой о том, что Святослав «также и другим противящимся власти русской учинил»²⁴⁷. Ее смысл вполне можно трактовать как указание на восставших финнов, что вместе со славянами попали в русские колониальные жернова.

Отдельно или вместе с финнами, но уже через два неполных года, в 866 г., вятичи сбросили с себя киевскую власть и прекратили платить русам дань. Святославу пришлось вторично покорять взбунтовавшихся подданных и принуждать их к подчинению и строгой налоговой дисциплине²⁴⁸.

Что касается Святослава, то для него бунт на Оке не оказался неразрешимой задачей. Он всю жизнь упивался войной как любимейшим ремеслом.

В промежутке между двумя усмирительными походами на вятичей Святослав разгромил хазар, завоевал и разорил города ясов и касогов, а их жителей увел в Киев на вечное поселение²⁴⁹. В 967 г. он захватил восемьдесят городов на Дунае, заставив Византийскую империю снова почувствовать себя «данницей» Киева²⁵⁰.

Всеми своими победами юный князь доказывал, что родился и оставался настоящим русом.

В войнах Святослав действовал с выдумкой, но в его «государственной» политике нам не найти ничего оригинального. По большому счету, Святослав был всего лишь азартным представителем созданной Рюриком и Олегом русской корпорации – политической системы господства, основанной на военном превосходстве и готовности к насилию.

Византия, славяне, финны – все, кто находился в зоне досягаемости русов, становились объектами их притеснения и должны были вносить свою плату за мир.

Когда русы обнаруживали новый земледельческий оазис или охотничье племя, они нападали на них, как голодные волки на стадо овец.

«Русь, – писал о них Ибн-Русте, – мужественны и храбры. Когда они нападают на другой народ, то не оставляют, пока не уничтожат его всего»²⁵¹. Ауфи добавлял к этому, что если бы у русов были лошади, то эти люди над многими «приобрели бы господство»²⁵².

Святослав, словно услышав слова арабского писателя, впервые посадил русов на коней²⁵³ и сделал их еще более грозными воителями для соседей.

Молодой киевский князь недолго блистал на древнерусском небосклоне. После его трагической гибели на киевский стол взошел его младший сын, князь-бастард Владимир I.

При нем вятичи решили повторить попытку освободиться от русского господства.

Вообще, нужно иметь в виду, что страна вятичей была большим и потенциально могущественным конкурентом Киева. Конечно, в X в. вятичи не соперничали с ним за власть над Русской равниной, но где-то в не слишком отдаленном будущем, они, пожалуй, имели все шансы вступить с Киевом на тропу войны.

Многочисленные колена вятичей заселяли территории современных Курской, Орловской, Брянской, Тульской, Калужской и Рязанской областей. Их северо-восточные границы постепенно углублялись в Московский район, где в X в. под их влияние попала знакомая уже нам по предыдущему рассказу восточнобалтская голядь.

Освоенная вятичами территория косвенно свидетельствует об их могуществе. Пожалуй, вятичам не хватало только единства. Но и в раздробленном состоянии с ними не так легко было справиться.

Победа над ними Святослава, скорее всего, была локальным достижением и касалась одного или нескольких княжеств вятичей, но не всей их обширной земли. Возможно, Святослав победил самого сильного князя вятичей, однако эйфория по этому поводу скоро прошла.

В 981 г. в княжение Владимира I Святославича вятичи подняли новое восстание²⁵⁴.

Случайно или нет, но его начало пришлось на разгар войны Киева с Польшей. Пользуясь этим обстоятельством, вятичи прогнали русскую администрацию. Но Владимир I слишком быстро вернулся с польской войны. Лето еще не кончилось, а он уже повел свои войска на восток, где вернул вятичей под контроль Русского Дома и установил им прежнюю дань («от плуга, яко же и отец его имаше»)²⁵⁵.

В следующем 982 г. вятичи повторили попытку избавиться от власти русов.

В.Н. Татищев указывал, что сначала они пытались заключить союз против них с печенегами, но печенежские вожди, «не смея Владимира, их принять отреклися»²⁵⁶. Вятичам пришлось действовать в одиночку.

Как сказано в «Повести»: «Заратишася вятичи, и иде на ня Володимеръ, и победи я второе»²⁵⁷. В.Н. Татищев добавляет, что второй раз Владимир I возложил на вятичей «сугубую» дань, т. е. гораздо большую, чем прежде.

Киев давал вятичам понять, что в этом конфликте русы – сильнейшая сторона.

Об остроте неугасающих противоречий между русью и вятичами говорит текст «Поучения» Владимира Мономаха.

Среди многих важных дел Мономах упоминал о том, как дважды зимой он ходил к вятичам «на Ходоту и на сына его, и к Корьдну ходил первую зиму»²⁵⁸. Мономах не написал, чем закончились его походы. Однако мы можем предположить, что первый из них мог быть неудачным. Поэтому и понадобилось вторая война. В той части «Поучения», где содержится рассказ Мономаха о его жизненном пути, он пишет, что ему пришлось буквально пробираться через владения вятичей, идя на ростовское княжение: «Первое к Ростову идохъ сквозь вятич…»²⁵⁹. Для Мономаха это событие – пройти невредимым по земле враждебных к русам славян!

«Поучение» Мономаха – единственный русский источник, в котором случайно сохранилось имя князя вятичей (Ходота) и название их столицы (Корьдн/Корьден). При чтении древнерусского летописания невольно создается впечатление, что его авторы специально замалчивали имена славянских, балтских или финских князей, с которыми русы вели постоянные войны. Летописи писались по княжеской указке, и их заказчикам, видимо, не хотелось слышать имена противников, которых они не уважали и не считали себе ровней.

Самое последнее летописное известие о сопротивлении вятичей русской экспансии относится к 1152 году. В «Московском летописном своде конца XV века» есть указание на то, как Юрий Долгорукий где-то под Суздалем сражался с вятичами и заставил их выплатить ему военную контрибуцию («и прок Вятичь взял»)²⁶⁰.

С первого похода русов на вятичей до последнего летописного свидетельства об их сопротивлении прошло сто восемьдесят восемь лет, а вспышки освободительной борьбы еще не утихали!

В конце Х в. из-под власти Киевской Руси попытались выйти радимичи – обитатели белорусской реки Сож.

Впервые они были покорены Олегом в 885 году. С тех пор прошло почти сто лет, но радимичи все еще мечтали о независимости и свободе. В 984 г. или немного ранее среди них стали возникать очаги сопротивления, принявшие, видимо, массовую форму.

Для подавления беспорядков киевский князь Владимир I направил на берега Сожи воеводу по прозвищу «Волчий Хвост». В битве на реке Пищане, значение которой киевский летописец склонен недооценивать, радимичи потерпели крупное поражение. После этого к ним постарались приклеить кличку трусов, боящихся волчьего хвоста²⁶¹.

Однако радимичи нашли в себе силы выступить против могущественного поработителя и проиграли битву по объективным причинам: у них не хватило опыта и сил, чтобы победить в войне с всесильной русью.

Последнее упоминание о радимичах в русских источниках относится к 1169 году. К этому времени они потеряли остатки единства и были разделены между Черниговским и Смоленским княжествами²⁶².

У Святослава было три сына: Ярополк, Олег и Владимир.

Еще до своего бесславного похода на Византию (970 г.) отец разделил между наследниками русскую империю на три части. И вот, в 973 г., сразу после смерти Святослава, вместо одного правителя, которому привыкли служить русы и которому поневоле покорялись славяне, их стало несколько.

В Киеве, согласно воле отца, сел княжить законнорожденный Ярополк. Трон князя Мала в «Деревах» занял средний сын Олег, в Новгороде укрепился бастард Владимир – человек с подмоченной репутацией и ограниченными династическими правами.

Три брата неожиданно оказались во главе специфического государственного образования, где верхи и низы находились в этно-социальной оппозиции друг к другу и где правящий слой никогда еще не сталкивался с политическим троевластием.

Формально Ярополк получил право старшинства над остальными братьями. Олег и Владимир, по букве отцовского завещания, должны были стать младшими (зависимыми) князьями и покориться Ярополку.

Но территориальная империя, которую создали Рюриковичи, была их общим владением, общей военной добычей великокняжеского рода. «Почему тогда одни князья должны быть старше других? – думали младшие братья Ярополка. – Территория у нас общая, и княжить мы должны сообща, а поскольку это невозможно из-за отцовского завещания, тогда каждый из нас пусть княжит самостоятельно».

Думаю, что подобная реконструкция княжеских рассуждений вполне допустима. Что-то подобное наверняка вертелось в головах молодых Святославичей, когда они замышляли выйти из повиновения старшему брату. Ни Олег, ни Владимир не были готовы играть роли второго плана и стали управлять в своих землях как «самовластители, без всякой зависимости от старшего их Ярополка»²⁶³.

Как только это случилось, русская империя вверглась в зону острой политической нестабильности.

Всего пять лет братья-триумвиры соблюдали между собой номинальную мир-дружбу. Но вскоре фальшивая идиллия рухнула и завесы, как говорится, пали. В роковой для Древней Руси 977 г. Святославичи взялись за оружие. Они развязали первую из бесчисленных междоусобных войн, которые с этого момента стали постоянным спутником жизни князей Русского Дома и всего населения даннической империи русов.

Формальным поводом для перехода тлеющего внутрисемейного конфликта в острую фазу междоусобной войны стало громкое уголовное дело. Трагическое событие, о котором идет речь, случилось в 975 году. Сын киевского воеводы Свенельда по имени Лют собрал киевскую «золотую молодежь» и повел всю компанию в лес. Случайно или с тайным умыслом в голове, охотники, безрезультатно шаря по киевским перелескам, вскоре пересекли недавно прочерченную Святославичами границу и вторглись во владения древлянского князя Олега.

Говоря точнее, наглое вторжение произошло в Древлянскую землю, еще недавно управлявшуюся славянским князем Малом. Но киевские русы, как мы помним, с успехом отправили этого славного мужа на тот свет, и в конце X в. звериные ловли в богатых древлянских лесах контролировали не славянские выборные князья. Их высшим собственником был русский князь Олег Святославич, опиравшийся на русско-варяжскую дружину.

Похоже, что егерская служба в обновленном княжестве древлян работала безупречно. Олег почти с телеграфной скоростью узнал о киевских браконьерах. Лют Свенельдович был молниеносно схвачен и казнен Олегом древлянским за самовольное вторжение в его охотничьи «ловы»²⁶⁴.

Отец убиенного варяга был безутешен. Лют, собственно говоря, действовал по старинке; он пренебрег условными территориальными границами, полагая, что русам они ни к чему. Все эти варяго-русы были одного поля ягоды. Зачем же делиться? В конце концов, господствующее сословие имело право на привилегии! Пара-тройка подстреленных туров – подумаешь, какая убыль для изобильных древлянских лесов!

Свенельд не хотел учитывать новую политическую реальность и стал уговаривать Ярополка начать с Олегом войну.

Слезы отцовской ярости капали в подготовленную почву, и вскоре проросли кровавыми цветами. Ярополк колебался недолго. Инстинктивно он и сам чувствовал – настало время для действий. Державу следовало восстановить. Если не начать первым, войну развяжут родные братья. Святославичи рассуждали так же, как Лют и Свенельд. Земля русская завоевана сообща – значит, не быть ей разделенной на части.

Ярополк и Олег, каждый со своей стороны, начали готовить силы. Они созвали своих сторонников, наточили мечи и ринулись в битву. В жестком бою Свенельд, наконец-то, был отомщен. Ярополчьи варяги разгромили «древлянских» русов и убили Олега Святославича²⁶⁵.

Древлянское княжество вернулось под власть Киева. Ярополк превратился в сильнейшего русского князя. Империя воссоздавалась под его суверенной властью.

В этот момент в игру неожиданно вступил младший из Святославичей – презренный бастард Владимир. Поначалу он, испугавшийся было семейной ссоры, бросился за море к варягам, но затем круто изменил свое решение. Гены русов-завоевателей проснулись вдруг в его груди. Владимир набрал из норманнов наемное войско, вернулся с ним на Ладогу и вскоре захватил Новгород²⁶⁶.

Следующей жертвой армии северных наемников стал Полоцк. В этом городе молодой княжич совершил жестокое злодеяние, подтвердив тем самым, что древние русы грызлись и враждовали между собой не хуже членов ОПГ во время криминальных войн 1990 гг., сотрясавших постперестроечную Россию. По приказу победителя был казнен полоцкий князь Рогволд со всей его семьей. (В этом необязательном убийстве видится отзвук борьбы русских правящих кланов между собой.) В живых Владимир оставил принцессу Рогнеду – гордую дочь Рогволда, – которую он насильно взял себе в жены.

На Полоцк вместе с Владимиром и его варягами ходили новгородские славяне, чудь и кривичи²⁶⁷. Тем же составом северная армия прибыла к Киеву. Владимир осадил столичный город и начал вести осадные работы. Ему удалось выкопать глубокий ров между «Дорогожичемъ и Капичемъ», но взять Киев северяне смогли только с помощью подкупа и измены.

Согласно «Повести», некий Блуд, служивший главным воеводой Ярополка, был тайно подкуплен Владимиром и переметнулся на его сторону. Киевляне готовились поддержать своего князя, поэтому Блуд, оклеветав перед Ярополком горожан, уговорил его бежать в городок Родень в устье реки Роси. Затем он заманил Ярополка на переговоры с Владимиром, и по приказу коварного бастарда два варяга убили правящего главу Русского Дома²⁶⁸.

Что же было в этом конфликте трех братьев исключительного для русской династии и ее славянских подданных? Ответ может быть следующим.

Начиная с конца X в., русь все больше теряла свою уникальную способность объединяться для великих завоеваний. Теперь русы дробились на враждующие кланы, каждый из которых группировался вокруг одного из Рюриковичей. После смерти Святослава одни русы поддержали Ярополка, другие Олега, третьи встали за Владимира. Киев, как столица империи русов, надолго превратился в вожделенную цель для самых способных и тщеславных представителей правящего Русского Дома и их более скромных, но не менее воинственных соратников. Интрига особенно закручивалась из-за того, что на первых порах на киевский трон зарились не только отпрыски великокняжеского рода. Кое-кто из соратников – наподобие Свенельда и его сына Люта – тоже хотел славы, лавровых венков и княжеских почестей²⁶⁹.

Русскую корпорацию в этот период сильно лихорадило. Никому не дано было знать, на каких принципах она продолжит действовать и будет ли вообще существовать.

Кроме того, древнерусская империя слишком быстро поглотила почти половину Восточно-Европейской равнины и, поперхнувшись ею, долго не могла переварить слишком жирный кусок территориального пирога. Иначе говоря, русская империя жила под страхом начала антиколониальных выступлений, о которых говорилось выше. Проблемы для правящей династии были слишком серьезны, чтобы не обращать на них внимания.

Новое положение дел вынудило Рюриковичей в корне изменить способ управления своим территориальным гигантом. По смерти Святослава (и с его легкой руки) они отказалиись от услуг знатных бояр, которые ранее «сидели» на областях, и поделили всю Русскую равнину на уделы, взяв их управление в свои собственные руки.

Первый блин, как и положено, испекся комом. Святославичи благополучно перессорились и ровно на две трети сократили свою численность. И все же положительный опыт для семейства был получен. Еще недавно вольные разбойники, а теперь уже «русские князья», Рюриковичи стали понемногу свыкаться с положением администраторов, верховных судей и правителей, от решений которых зависели судьбы десятков и сотен тысяч людей. Налоги с жителей стали для них таким же важным источником существования, как дани и грабительские войны.

Вольные русы становились их верными спутниками, полностью от них зависимыми, что, впрочем, было верно и в обратном порядке. Военно-служилое русское сословие имело лишь одну важную привилегию – бояре и «рыцари» рангом пониже могли переходить на службу от одного Рюриковича к другому или даже уходить в бессрочный отпуск и эмигрировать на родину. То есть долгое время русское сословие служило всему правящему семейству, и эта диспозиция закрепилась в культурном коде каждого древнего руса.

Все это круто меняло конфигурацию отношений между князем и местной общиной, частично укрепляя положение русских городов и городского демоса, объективно заинтересованного в стабильной власти. В какой-то микроскопической мере это касалось и сельского населения. Однако в целом территориальное распределение власти Рюриковичей не принесло счастья жителям Древней Руси, ибо русские князья, словно японские самураи эпохи сёгунатов, немедленно погрязли в междоусобицах, которые сопровождались разорением городов, массовым избиением и закабалением смердов.

Понятно, что весь произвол князья творили в «чужих», а не в своих княжествах, но для населения древнерусской империи это было слабым утешением.

В истории древнерусской территориальной империи насчитывается не так уж много периодов, когда братские войны на время затихали и жизнь начинала казаться довольно сносной штукой.

Один из них пришелся на годы великого княжения недавнего изгоя, бастарда Владимира I. На счастье подданным, он управлял страной целых тридцать семь лет (978-1015 гг.), и все это время русы не поднимали оружия друг на друга. Отчасти это происходило потому, что реальные претенденты на киевский трон – родные братья Владимира Святославича – мирно тлели на погосте, отчасти же потому, что дети великого князя сначала были слишком малы для политических разборок, а позже, когда выросли и возмужали, побаивались авторитета отца. (Впрочем, скоро мы увидим, что один из сыновей князя-крестителя возроптал-таки на своего великого предка.)

Победа во внутрирусской войне с братьями, сделавшая Владимира великим киевским князем, была для него несомненной удачей. Но пока Святославичи оспаривали друг у друга власть, в движение пришли завоеванные народы. Их лидерами и застрельщиками оказались вятичи.

Владимир, прозванный впоследствии Святым, пока еще не был христианином. Пока еще он старался подчинить славянские провинции русско-варяжским богам. Похоже, они благоволили новому киевскому князю. С их помощью Владимир сумел успокоить антиколониальное брожение восточнославянских провинций.

Его отзвуком и реальным проявлением было мощное восстание вятичей, вспыхнувшее в 981 и повторившееся в 982 году. Владимир дважды покорял верхнеокскую глухомань и усмирял бунтующих повстанцев²⁷⁰. Последним эпизодом освободительной борьбы славян при князе Владимире явилось восстание радимичей 983 года, когда они безуспешно пытались выйти из-под власти русского Киева²⁷¹.

Разобравшись с провинциями, Владимир решил внести посильную лепту в создание древнерусской империи и раздвинуть границы государства на запад. С этой целью в 992 г. он совершил завоевательный поход в Прикарпатье и подчинил Киеву земли белых хорватов²⁷².

Владимир много сделал для того, чтобы укрепить древнерусскую империю. Чего стоит одно только введение христианства, с помощью которого он намеревался утихомирить русов и подружить их со славяно-финским плебсом. Но он же создал предпосылки для дестабилизации Киевской Руси. И хотя это выглядит глупо – упрекать отца семейства в излишней плодовитости, все же необходимо признать, что у великого киевского князя Владимира было немаленькое семейство. Одних только сыновей подрастало тринадцать штук, каждый из которых рассчитывал получить от жизни (и от отца) по полной программе.

Не все дети пережили Владимира. Однако те, кому выпало на долю стоять над его гробом, оказались в положении крайней неопределенности и имели все основания переживать за будущее.

В 1015 г. сразу после смерти Владимира I мир, царивший при нем на Руси, рухнул. Дети усопшего князя встали один против другого и четыре года вели разорительную междоусобную войну.

Согласно «Повести», раздоры в благородном семействе начались еще при жизни князя Владимира.

За год до его смерти Ярослав, которого летопись впоследствии назовет «Мудрым», управлял от имени отца Новгородом и неожиданно для всех отказался платить Киеву дань. Владимир заподозрил измену в действиях сына и приказал войску идти на север. Уже было велено «мостить мосты», чтобы тронуться на дерзкого строптивца Ярослава, но в самый последний момент перед началом похода великий киевский князь Владимир «разболелся» и умер²⁷³.

Историки обычно оставляют без внимания мотивы беспринципного поведения князя Ярослава. Они также часто не затрудняют себя ответом на вопрос – как оказались связаны между собой личные расчеты Ярослава Владимировича и политические интересы Новгорода? Между тем, в связи с русской экспансией оба эти вопроса обретают особую актуальность.

Новгород долго ждал случая, чтобы дистанцироваться от киевского домината и ускользнуть из-под власти южнорусских князей. В 1015 г. новгородцы использовали первую же возможность ослабить тяготившую их зависимость и объединились с Ярославом против киевской диктатуры. Именно эта решительность новгородцев и позволила Ярославу выйти из-под воли отца. Что же касается самого молодого Рюриковича, то в его непочтительности и фрондерском противостоянии киевской власти видится нам все тот же буйный русский нрав и старая традиция русов ковать железо, пока горячо. Владимир I был стар, а будущее, как отмечалось выше, не предвещало его детям блестящего «хеппи-энда». Моральное напряжение в великокняжеском семействе резко зашкаливало, и первыми нервы дрогнули у Ярослава.

Поспешная смерть главы великокняжеского семейства спасла древнерусскую империю от войны за территориальное единство, которую пришлось бы вести с Новгородом. Ренегатство Ярослава временно ушло на второй план, и центр событий переместился в Киев, где в открытой форме оголились семейные противоречия.

В столице в это время находились сыновья великого князя – Борис, его любимец, и Святополк («бе бо Святополк Кыеве»)²⁷⁴. Уже лежа тяжело больным, Владимир отправил Бориса с киевской дружиной отбивать нападение печенегов. Борис поехал в степь и больше уже не видел своего отца живым.

Святополк же, воспользовавшись смертью Владимира и отсутствием при дворе своих братьев, самовольно занял киевский трон («седе в Кыеве по отце своем»)²⁷⁵. Чтобы задобрить киевлян, он начал раздавать им дорогие подарки имуществом и даже землей («нача даяти имь именье»)²⁷⁶.

Дальнейшие события, согласно «Повести», разворачивались следующим образом.

Борислав (а именно так звучало языческое имя Бориса) прочесал степь, не встретил кочевников и отдал приказ возвращаться домой. На обратном пути его настигла весть о смерти горячо любимого отца. Дружина Владимира, с которой Борислав ходил на печенегов, и ополченцы-киевляне («вои») собрались вокруг бедного сироты и настоятельно советовали ему совершить бросок на Киев, чтобы захватить великокняжеский стол. Однако Борис принял другое решение. Он категорически отверг коварное предложение дружины, заявил, что никогда не поднимет руки на «брата своего старейшего» и без колебаний признал его вместо отца²⁷⁷.

Озадачившись миролюбивым настроением Бориса-Борислава, войско покинуло князя, и Борис остался в степи практически один, с малым числом своих «отроков».

Дальнейшие события разворачивались стремительно. Коварный и жестокий Святополк подослал к брату вышегородского боярина Путшу с товарищами. Убийцы напали на малочисленный отряд Бориса и смертельно ранили практически безоружного князя, не пожелавшего оказать им сопротивления. Затем по прямому приказанию Святополка умирающего страдальца добили два варяга²⁷⁸, которых, кстати, сначала не было среди людей Путши.

Когда весть об этих событиях достигла Ярослава, он в порыве бушевавшей в нем братской любви закричал: «Кровь брата моего вопиет к тебе, владыка! Отомсти за кровь праведника сего, как отомстил ты за кровь Авеля, обрек Каина на стеснение и трепет»²⁷⁹.

Свое торжественное обещание Ярослав выполнил через несколько лет. В 1019 г. он разбил «окаянного» Святополка в битве на реке Альте. После этого злодей и братоубийца Святополк сгинул где-то в пустыне между «Чехи и Ляхи», или, в переводе на современный русский, исчез в неизвестном направлении.

Так передает нам события начала XI в. древняя русская летопись. Можно ли ей верить? И если нет, то что тогда на самом деле случилось с детьми князя Владимира Святославича?

У профессиональных историков давно уже имеются основания подозревать летописца в намеренном сокрытии правды и в заведомо ложном изложении обстоятельств смерти Бориса-Борислава. Уж слишком много в летописном рассказе откровенных несовпадений, чтобы принять его за чистую монету.

Большую часть из них сформулировал историк И.Н. Данилевский. С его вопросами трудно не согласиться. В самом деле, как, например, можно объяснить тот факт, что в день смерти отца Святополк находился у его постели, тогда как должен был править в Турове? Ведь Святополк был туровским князем! От Киева до Турова 900 км пути. При скорости 60 верст в день, торопясь к умирающему отцу, он мог попасть в Киев не раньше 8 августа, а Владимир I умер 15 июня. Борис, если верить летописи, был убит 24 июня²⁸⁰. Следовательно, Святополк не мог видеть кончину отца и участвовать в злодейском убийстве брата.

С другой стороны, на более ранних страницах летопись сообщает, что Святополк был назначен княжить в Туров в 988 г., но при новом распределении уделов, которое состоялось после смерти старшего сына Владимира I Вышеслава, его имя среди удельных князей не упоминается. Словно из небытия Святополк всплывает в летописном тексте лишь в 1015 г., в день смерти отца и через двадцать семь лет после предыдущего упоминания²⁸¹.

Также в высшей степени любопытно, почему Святополка поддержали бояре из Вышгорода? Ведь этот город никогда не был центром самостоятельного княжества, а являлся загородной резиденцией киевских князей?²⁸² Может быть, Киев и Вышгород симпатизировали Святополку?

Неясно также, почему киевляне настаивали, чтобы Борис выгнал Святополка и стал их князем, а потом отказались принять тело Бориса, и покойника пришлось тайно хоронить в Вышгороде²⁸³, как об этом сообщает «Сказание о Борисе и Глебе».

Вызывает вопрос, зачем Святополк дважды посылал убийц к Борису и кто рассказал ему, что убитый князь еще жив? Ведь даже ратники, сопровождавшие тело Бориса, не смогли этого заметить.

Нет также объяснения, как информатор Святополка с такой молниеносной скоростью преодолел расстояние от места преступления до резиденции князя и вернулся обратно. И вообще, зачем Святополк убил Бориса, а вместе с ним и Глеба? Они же не оспаривали его старшинства и права на киевский трон. Вопросов к правдивости этой загадочной истории слишком много, чтобы не попытаться найти другое объяснение гибели младших сыновей Владимира I.

К счастью, кроме «Повести» сведения об этих событиях сохранились в «Хронике» Титмара Мерзебургского. Их очевидцем был также герой скандинавского эпоса конунг Эймунд, служивший у Ярослава в 1015–1019 годах²⁸⁴. Вот как, опираясь на эти источники, излагает альтернативную версию событий И.Н. Данилевский.

Примерно через три года после «распределения» сына в Туров Владимир I обвинил его в тайной связи с тестем, польским королем Болеславом Храбрым, вместе с которым, будто бы, Святополк намеревался захватить киевский трон. (Что более могло беспокоить князей, чем их шаткие престолы!) Вслед за этим Святополк, его жена и ее духовник, епископ Колобжега Рейнберн, были заключены под стражу²⁸⁵.

Через некоторое время Святополк сумел выбраться из заключения и бежал в Польшу, рассчитывая на помощь своего тестя короля Болеслава. Сидя в тюрьме как государственный преступник, Святополк не получил при очередном распределении уделов (вспомним смерть Вышеслава) место в Новгороде, и его занял Ярослав.

Политическая карьера Святополка была загублена. В глазах своего отца он стал изменником, предателем и политическим эмигрантом. Поэтому его нахождение в Киеве в момент смерти Владимира I выглядит абсолютно неправдоподобно. Святополк физически не мог захватить власть в Киеве и быть организатором убийства Бориса и Глеба²⁸⁶.

Из сведений «Эймундовой саги» следует, что перед смертью Владимир I назвал своим преемником Бориса и дал ему киевское княжение (Кенугард)²⁸⁷. Ярослав и другие братья выразили недовольство этим решением отца.

Как воспринял эту новость Святополк, неизвестно, ведь в 1015 г. он находился в изгнании.

Ярослав нанял варягов и готовился воевать с Борисом, у которого, в свою очередь, созрело встречное намерение выгнать брата из Новгорода. (Братья хотели выяснить отношения, как подобало русским князьям.) В 1015 г. войска Бориса и Ярослава сошлись в сражении, победу в котором одержали варяги и новгородцы Ярослава.

Борис вынужден был уступить старшему брату трон, но не оставлял надежды в скором времени отыграться. Он дважды штурмовал Киев с печенегами и в ходе второй попытки лишился не только жизни, но и головы, которую ему отрубил норвежский витязь Эймунд.

Скандинавская сага полна полунамеков, из ее текста не выведешь, по чьему приказу действовал Эймунд. Но разве он служил не Ярославу? Разве не его приказы должен был исполнять? Кстати, приблизительно в то же время при столь же подозрительных обстоятельствах были убиты Глеб и Святослав Владимировичи²⁸⁸. Дерзость и поспешность свершенных преступлений наталкивают на мысль об их едином заказчике.

Святополк находился в то время в Польше. На таком расстоянии, учитывая минимальные сроки и рудиментарные средства связи, убийства не организуешь. Но «польский зять», скорее всего, был в курсе происходивших событий. Как у старшего из Рюриковичей, у Святополка тоже были династические права, и, заручившись поддержкой Болеслава, он решился воевать за киевский стол.

Пока в Польше шли сборы, семейство Владимировичей потеряло уже трех братьев.

Лишь летом 1018 г. к Киеву подступили польско-немецкие полки во главе с Болеславом Храбрым и князем Святополком. Ярослав позорно бежал от них в Новгород, а оттуда хотел дезертировать в Швецию. Лишь гневная вспышка новгородцев, разбивших в ярости княжеские ладьи, вынудила Ярослава возобновить войну против Святополка, которую поначалу он считал бесперспективной.

14 августа 1018 г. Святополк торжественно вступил в Киев, где был встречен жителями как законный и, может быть, даже желаемый великий князь.

Через три месяца поляки и немцы вернулись домой. После их ухода к Киеву подошли варяго-новгородские полки Ярослава. В битве у Любеча северяне разбили ослабленную армию Святополка²⁸⁹.

Законный правитель Киева снова «бежал в Ляхы»²⁹⁰ и погиб там при невыясненных обстоятельствах.

Описанные выше деяния русских князей наглядно демонстрируют нам, что никакой братской любви между ними не было и не могло быть. Они, как новорожденные гиены, начинали грызть друг друга с первым прорезавшимся зубом.

И, тем не менее, убийство трех князей (Бориса, Глеба и Святослава), совершенное их родным братом, было для Русского Дома явлением экстраординарным. (На совесть Ярослава надо бы отнести также оболганного им Святополка, обреченного на смерть в изгнании, и длительное заключение брата Судислава, уцелевшего в ходе усобицы 1015–1018 гг., которого Ярослав на четверть века упрятал в застенок²⁹¹.)

Дурной пример, как известно, заразителен. Чтобы не дать ему развиться, сохранить единство и удержать власть в своих руках, Рюриковичи должны были сделать подобное явление недопустимым.

Ярослав, которого после того, что он сделал со своими братьями, следовало бы назвать не «Мудрым», а «Кровавым», понимал это не хуже остальных. Правящая династия нуждалась в защите от саморазрушения.

И вот главный виновник трагедии делает неожиданный шаг. По его приказу Бориса и Глеба канонизируют как первых на Руси христианских святых. (Ярослав словно забыл о тех христианах-варягях, которых четверть века назад растерзала языческая дружина Владимира I.) Для него было важно, чтобы Борис и Глеб получили максимально высокий статус среди загробных обитателей христианского рая, как люди, пострадавшие за стопроцентную приверженность семейным традициям.

Ярослав вознамерился внушить Русской династии идеалы филадельфийской (читай, братской) любви и родственного взаимоуважения.

Борис, Глеб и Святослав погибли не за веру. Все трое стали жертвой политического убийства²⁹². Но, в итоге, Борис, а заодно с ним и Глеб, обретают мученическую праведность за то, что предпочли «непротивление убийству, руководствуясь братской любовью»²⁹³.

Ярослав пытался утвердить в русском семействе «нормы праведного правителя», для которого верность родственному долгу превыше корыстных интересов и политической гордыни. Консолидация княжеского семейства вокруг идеи братского соправления казалась на тот момент лучшим рецептом от раздоров. Используя его, Ярослав надеялся прочертить жесткие моральные границы.

В случае удачи это позволило бы максимально сократить вспышки вражды между князьями и укрепить их влияние на подконтрольных территориях. Превращение Бориса и Глеба, павших жертвой кровавой семейной распри, в страдальцев за принципы «филадельфии» делало их сакральными покровителями династии Рюриковичей. Тем самым русские князья – по сути своей захватчики и оккупанты – превращались в охранителей семейного (или, точнее, корпоративного) спокойствия.

Одновременно, как христианские мученики, Борис и Глеб становились небесными покровителями русского православия.

Вместе с ними Рюриковичи всей семьей приобретали черты законных правителей «русской земли», понимаемой как территория без определенных границ, пространственными пределами которой были православные форпосты – монастыри, возведенные на рубежах с языческим миром и указывающие князьям направление дальнейшей экспансии.

Уже при Ярославе Мудром слова «русский» и «православный» воспринимались как синонимы, а сама христианская религия в первую очередь отождествлялась с правящим княжеским родом и его знатным окружением²⁹⁴. Славяно-финская деревня была чуждой этому «просвещенному» миру, привнесенному извне, навязанному и мало кому понятному.

И все же политическое доминирование руси и их территориальная власть делали свое дело: население постепенно приучалось видеть в русском князе законного сюзерена, а в русской княжеской корпорации – богом данную форму правления.

В любом случае, благодаря задумке Ярослава, на Руси стало возникать внешнее единство власти и общества, настоянное на христианской закваске.

После смерти Ярослава Мудрого целостность братского соправления нарушилась и принцип «филадельфии» был растоптан его сыновьями. Молодые Ярославичи схлестнулись друг с другом в новой родственной войне, на которую пошли вопреки воле отца.

Впрочем, посев, сделанный Ярославом, дал некоторые всходы. За время, прошедшее от киевского восстания 1068 г. до Любечского съезда 1097 г., у Ярославичей складывалась специфическая концепция «правильной власти».

В согласии с ней высшее положение в династии принадлежало князю, получившему божественное благословение Бориса и Глеба²⁹⁵. Остальные Рюриковичи должны были добровольно подчиняться сакральному «старейшине» и господину²⁹⁶.

К сожалению, даже такое понимание принципа «филадельфии» долго не продержалось.

Авторитет Бориса и Глеба, абсолютизированный Ярославом, все чаще использовался его детьми для обоснования своих прав на политическую власть. Чем больше времени проходило со смерти Ярослава Мудрого, тем более значимой в межкняжеских отношениях становилась воинская доблесть святого Бориса, а его братское смирение уходило на задний план²⁹⁷.

Под конец жизни Ярослав Мудрый владел всеми землями древнерусской империи, но война его сыновей показала, что великокняжеский «монархизм» был всего лишь случайностью в управленческой практике русской корпорации²⁹⁸.

Как писал Д.И. Иловайский, «государственное начало и единение Русских земель <…> поддерживались только тем, что они находились во владении одного княжеского рода и что князь, сидевший в Киеве, считался старейшиной всем князьям русским»²⁹⁹.

Стоило Ярославу умереть и сделать киевский стол вакантным, как политическая зависимость областей от Киева резко оборвалась и вся иерархия родственников пришла в движение³⁰⁰. Корпоративный принцип объединял русских князей, но внутри клана нарастали противоречия. Если бы Ярослав Мудрый захотел передать свою власть одному из сыновей, остальные не признали бы такого решения и подняли восстание. На примере междоусобных войн наследников Святослава и Владимира Святославича, мы видели, что Рюриковичи мстили друг другу и за меньшие обиды.

Однако Ярослав Мудрый не собирался совершать столь опрометчивых поступков.

В своем завещании он, в соответствии с принципом старшинства, назначил Изяслава править в Киеве, Святослава посадил в Чернигове, Всеволоду отдал Переяславль южный, Игорю – Владимир Волынский и Вячеславу – Смоленск³⁰¹.

Единственным инструментом воздействия на своих детей, которым реально обладал умирающий Ярослав, был его авторитет великого князя и отца.

Принципы «филадельфии» имели, конечно, значение. Но они рассматривались в основном как инструмент, гарантирующий князьям сохранение жизни. Корпорация не имела утвержденного регламента ротации кадров, а принцип братского соправления не давал ответа на вопрос, кто же из князей будет принцепсом?

По мысли Ярослава, таким человеком должен быть великий киевский князь. Сидя на своем троне, он обязан заменять отца для областных князей, защищать их друг от друга, помогать обиженным и тому подобное.

Боюсь, что и сам Ярослав не очень-то верил тому, что писал в завещании.

Вся эта идиллическая программа братской любви и семейной кооперации не имела под собой никаких реальных оснований ни в политике, ни в экономике русской даннической империи. Желание создать внутреннюю устойчивость в Русском Доме всякий раз вступало в противоречие с порочностью человеческой природы и нестабильностью избранной в русской корпорации групповой модели управления.

Когда в 1054 г. Ярослав Мудрый умер, его дети (видимо, по инерции, заданной отцом) сохранили территориальный мир. Но его политическая конфигурация постоянно менялась.

Младшие сыновья Ярослава – Игорь и Всеволод – очень скоро умерли, и их области без борьбы достались старшим братьям.

После добавления выморочных уделов Изяслав Ярославич завладел почти всеми уездами к западу от Днепра. Помимо Киева он также контролировал Новгород.

Святослав Ярославич, владея Черниговом, захватил власть над Северской землей, управлял страной вятичей, Муромом, Рязанью и Тмутараканским княжеством, то есть господствовал над многими землями к востоку от Днепра.

Третий брат, Всеволод Ярославич, управлял южным Переяславлем на Трубеже (левый приток Днепра) и оттуда простирал свою власть почти над всем Верхним Поволжьем. Ему подчинялись Ростов, Суздаль и Белоозеро³⁰².

В своих гигантских областях, которые территориально превосходили многие государства средневековой эпохи, старшие Ярославичи не управляли, а царствовали, по примеру своего отца.

Казалось бы, политическая погода этому благоприятствовала: кризиса, связанного со смертью Ярослава Мудрого и переделом власти, удалось избежать; восстаний податного населения не произошло; зависимые славянские земли не потребовали свободы (или летописи не сохранили для нас нужных сведений).

Старшие Ярославичи возомнили себя едва ли не абсолютными монархами. Им казалось, что они воплотили завет своего отца о филадельфийской любви, но тут против господства «стариков» выступило молодое поколение Рюриковичей. Родные и двоюродные племянники триумвиров не хотели мириться с их самозванной гегемонией. Они тоже заявили о правах на власть и территории. Так был развязан длинный ряд княжеских междоусобиц, в которых русская знать с оружием в руках делила между собой то, что войной же было завоевано предками.

Рюриковичи показали себя в грядущих конфликтах не с лучшей стороны. На Русской равнине они продолжали вести себя как захватчики, для которых уезды с их аборигенным населением были всего лишь разменной монетой в династических спорах за власть.

Первым знамя семейной борьбы младших со старшими поднял Ростислав, родной племянник Ярославичей и сын их старшего брата Владимира, княжившего до своей кончины в Новгороде.

В точности неизвестно, был ли вообще Ростислав наделен каким-нибудь уделом. По одним сведениям, он владел Ростовской землей, по другим – сразу же оказался изгоем.

Ростислав затаил на старших братьев кровную обиду. С помощью новгородцев, среди которых жили воспоминания о его отце, он захватил далекую, но выгодную в географическом отношении Тмутаракань, изгнав с берегов Керченского пролива своего двоюродного брата Глеба Святославича. Ростислав утвердился на Таманском полуострове и княжил там с 1064 по 1066 гг., пока не был отравлен греками из-за несогласия с его внешней политикой³⁰³.

Одновременно с Ростиславом удар по устойчивости правящего триумвирата нанес двоюродный племянник Ярославичей, полоцкий князь Всеслав Брячиславич. (Великому киевскому князю Изяславу он приходился внуком. Его отец, Брячислав Изяславич полоцкий, умер в 1044 году.)

Уже Брячислав считал Полоцкую область слишком незначительным уделом для своего величия. Он хотел прибавить к своей доле Новгород или хотя бы его западные окраины³⁰⁴. Старшие князья, разумеется, были против любого перераспределения власти.

Брячислав умер, не успев претворить своих мечтаний в жизнь. Но тут за дело взялся его сын. В 1065 г. Всеслав Брячиславич, как единомышленник своего отца и последователь идеи большого передела, напал на Псков и осадил этот богатый торговый город. Не сумев его захватить, князь, нужно думать, отыгрался на псковских пригородах, разграбив все, что могло пойти на оплату дружины и наемного войска. Затем Всеслав стремительно бросился к Новгороду и явился пред новгородцами столь неожиданно, что сумел застигнуть их врасплох.

Выше я позволил себе предположить, как мог действовать Всеслав в псковских пригородах. Что же касается захвата Новгорода, то здесь необходимость в предположениях полностью отпадает, так как в нашем распоряжении имеется запись Новгородской первой летописи. Согласно свидетельству летописца, Всеслав сжег часть города, разбив его защитников, взял в плен женщин и детей и ограбил церковь св. Софии, украв из нее все колокола и паникадила³⁰⁵.

Не правда ли, странный поступок князя-христианина – разорять православные церкви? В дальнейшем мы увидим, что Всеслав был не единственным из русских князей, кто отваживался на подобные деяния.

Ярославичи объединились против Всеслава полоцкого и, отправившись мстить ему за Новгород, продемонстрировали еще более циничное отношение к населению страны, которой владели и над которой безраздельно господствовали.

Когда триумвиры соединенными силами ворвались в Полоцкую землю, они не стали наказывать Всеслава лично. Нет, эти гуманные радетели земли русской захватили принадлежавший Всеславу город Минск, перебили в нем все мужское население, а жен и детей отдали в рабство дружинникам³⁰⁶.

Удивительным образом борьба между русскими князьями велась так, что все ее тяготы и ужасы испытывали на себе народы, завоеванные и эксплуатируемые русами.

В течение восьми последующих лет империя русов пребывала в состоянии напряженного мира. И вот в 1073 г. гром грянул там, где его не ждали: между собой заспорили старшие сыновья Ярослава Мудрого.

Они долго воздерживались от открытого конфликта, но преодолеть родовые изъяны русской системы наследования не смогли даже эти высоколобые мужи.

Поводом для начала войны послужили, как и следовало ожидать, вопросы власти и территориального господства.

Сговорившись, Святослав черниговский и Всеволод переяславский выгнали старшего брата Изяслава из Киева. Изяслав, не найдя иного защитника, поехал с жалобой на братьев к императору Священной Римской империи. Любопытно, что, когда в Киев прибыли послы Генриха IV с папским наказом вернуть Изяславу отнятый трон, Святослав, занявший его место, просьбы не выполнил, но преподнес посольству императора такое количество золота, серебра и дорогих тканей, какого, по словам немецкого хрониста, никогда не доводилось видеть римским придворным³⁰⁷.

Эта удивительная подробность не позволяет нам забыть о баснословных богатствах древнерусских князей, и о тех славянских данях, благодаря которым наполнялись великокняжеские сундуки.

В 1076 г. великий князь Святослав Ярославич скончался³⁰⁸. Изяслав снова вернулся в Киев и отдал брату Всеволоду Черниговскую землю. Это решение стало источником новых распрей между поколениями русских князей, так как дети Святослава не согласились мирно расстаться с отцовским наследством. Дядья предоставили им дальний Муромо-Рязанский край да Тмутаракань, для управления которой нужно было перебираться на край русской земли. Святославичи же хотели получить себе черниговские уделы и считали, что имеют на это «законное» право.

Муром – наиболее близкий к Чернигову город, куда спровадили старшие Ярославичи младших, – как на грех достался Олегу, самому беспокойному из детей Святослава. Олег объединился с Борисом Вячеславичем, еще одним обиженным Ярославовым внуком. Вдвоем они наняли отряды половцев и разбили Всеволода на реке Сожице под Черниговом.

Это было крупное сражение, в котором погибло много русской знати. Но еще больше в нем полегло русов-ратников³⁰⁹. Пополнив поредевшие дружины новыми бойцами, Олег и Борис подошли к Чернигову и стали разорять его окрестности, не щадя никого и творя много зла. Они не успокоились, пока не пролили реки крови и не загубили бессчетное количество невинных христианских душ³¹⁰.

Потерпев болезненное поражение, Всеволод бежал к Изяславу в Киев, где дядья объединились и встали на защиту друг друга, понимая, что в войне с молодыми им лучше держаться вместе.

Недалеко от Чернигова в местечке под названием Нежатина нива 3 октября того же 1078 г. состоялась очередная крупная битва, в которой столкнулись лбами представители высшего сословия древнерусской империи³¹¹. Сражение было жарким и, по традиции, унесло много жизней. В нем погибли Борис и Изяслав, племянник и дядя, как бы указывая своей кончиной, что настало время для остановки и принятия конструктивных решений.

Сражение на Нежатиной ниве завершилось победой Всеволода. Олег спрятался от своего дяди в спасительной Тмутаракани.

Справедливости ради нужно сказать, что великий князь Всеволод, ставший после гибели Изяслава главой Киевского Дома, старался прекратить войну и остановить развал русской управленческой пирамиды. Ради этого он передал детям Изяслава лучшие уделы, полагая тем самым сделать их послушными своей миротворческой доктрине. Ярополка Изяславича он посадил княжить на Волыни, а Святополка Изяславича – в Новгороде.

Однако добиться мира и согласия Всеволоду не удалось, ибо вскоре против него снова ополчились Олег и Роман Святославичи, Давид Игоревич и с ними подросшие сыновья Ростислава тмутараканского – Рюрик, Василько и Володарь³¹².

Каждый из них считал себя обделенным властью и старался получить лакомый кусок³¹³. Ростиславичи, не довольствуясь червенскими городами, стремились отнять у Ярополка часть Волыни. Давид Игоревич мечтал о Дорогобужском уезде. Из Полоцка продолжал вылазки Всеслав Брячеславич.

Состарившийся Всеволод не мог справляться с развалом семейной корпорации и часто поручал роль третейского судьи сыну Владимиру Мономаху. Но даже этот выдающийся муж не мог образумить своих горделивых родичей. Каждый из них хватался за меч при всяком удобном случае. Они мерялись знатностью и нагло сталкивали друг друга с родословной лестницы, а Русь тем временем наводняли разбойничьи отряды половцев и черкесов, конкурировавшие с княжескими воинами в грабежах и насилии. Повсеместно шастали по уездам, как выражался Д.И. Иловайский, «вольные русские дружины»³¹⁴, прибывшие из-за моря. Частенько их нанимали на службу князья, которым требовались отчаянные рубаки и авантюристы, готовые на любое преступление ради славы и наживы.

На фоне княжеских распрей на Руси постепенно исчезал мирный строй жизни. Кровавый запах бессмысленных усобиц пронизывал повседневность народного быта. В разы увеличилась опасность стать плененным, ограбленным или убитым.

Корпоративные войны русских князей становились непосильной ношей для славянских земель, на которых разыгрывались театры военных действий и совершались бесчисленные грабительские «наезды». Население приходило в ужас: все чаще задумывались люди о миграции куда-нибудь на Оку или Волгу, где можно спрятаться от русской лютости и заново начать спокойную жизнь.

Наконец, в 1093 г. умер последний из старших сыновей Ярослава Мудрого – великий князь Всеволод Ярославич. После себя он оставил двух наследников: Владимира Мономаха и Ростислава Всеволодовича.

Кончина великого князя снова подняла вопрос о главе русской территориальной империи, а также о роли и месте в ее структуре остальных князей. Согласно сложившемуся к концу XI в. принципу старшинства в наследовании и исходя из наличия живых претендентов, киевский трон должен был перейти в руки Святополка Изяславича, старшего сына Изяслава и внука Ярослава Мудрого.

Но Святополк не пользовался авторитетом у киевлян, а это было важно, так как в Киеве вечевая система играла не последнюю роль. Каждый претендент на великое киевское княжение должен был пройти процедуру всенародного одобрения, даже если бы она и носила подчас формальный характер. Те качества, которыми не обладал Святослав Изяславич, в достатке имелись у Владимира Мономаха. Поэтому киевляне хотели, чтобы в их городе княжил старший сын князя Всеволода.

Делая ставку на Мономаха, киевляне, по сути, стремились защитить имперские интересы, хотя не они создали древнерусскую империю. Парадоксально, но в этом вопросе им приходилось действовать против ее подлинных творцов. В Киеве правильно рассудили, что эскалация княжеских войн быстро приведет страну к территориальному распаду. Столица процветала благодаря своему эксклюзивному положению в русской империи, и ее богатый торгово-посадский слой был крайне заинтересован в сохранении статус-кво. Мономах, по их мнению, был единственным из Рюриковичей, кто мог укрепить пошатнувшиеся основы русского мироздания.

В итоге возникла любопытная коллизия.

Мономах, опираясь на поддержку киевлян и имея славу любимца удачи, мог узурпировать киевский трон и возглавить русскую корпорацию. Он мог исправить изъяны родового владычества или хотя бы попробовать что-то изменить в действующей модели власти.

Однако Мономах остался верен родовому принципу наследования и не стал оспаривать права Святополка на киевский трон. Мономах отказался менять принципы русского «суверенитета» и уступил Святополку место великого князя без боя. Себе он оставил второстепенный Черниговский удел.

Между тем киевляне были правы, сомневаясь в политической дееспособности Святополка Изяславича. При нем половцы, требовавшие от Киева дани, развязали кровопролитную грабительскую войну. Только через год (в 1094 г.) Святополку удалось остановить нападение степняков, но к тому времени в руинах лежала чуть не половина Киевской земли³¹⁵.

Благодаря Мономаху Рюриковичи временно вышли из внутрисемейного кризиса, но их семейный антагонизм и скрытое противоборство ослабили Киевскую Русь, открыли ее южные границы перед кочевниками и позволили половцам безнаказанно громить мирное население.

Олег Святославич, которого мы оставили отсиживаться в Тмутаракани, не подавал известий до начала половецкого вторжения. Но как только на Руси снова замаячили куманские бунчуки, он тут же привлек кочевников, чтобы напасть на Чернигов и отвоевать свое наследство у Владимира Мономаха³¹⁶.

Мономах, как всегда осторожный и осмотрительный, сдал брату город без битвы и уехал в Переяславль³¹⁷. Так Олег получил то, что хотел. Однако у него накопились долги перед половцами, и новый Черниговский князь расплатился с ними имуществом и жизнью своих подданных. Как сказано в «Повести»: «Половци же начали воевать около Чернигова, Олег не воспретил им этого делать, ибо они действовали по его повелению. <…> Затем много христиан изгублено было, других же полонили и расточили по землям»³¹⁸.

Олег принадлежал к когорте русских князей, которые первыми завязали тесные отношения со степью. Когда Святополк киевский и Мономах в 1096 г. пригласили его на переговоры о совместной защите Русской земли от «поганых», Олег уклонился от их зова³¹⁹. Слишком большую выгоду получал он от сотрудничества с «шелудивыми хищниками», как на Руси иногда называли половецких князей.

Многие Рюриковичи повторят в дальнейшем сомнительный опыт князя Олега Святославича, да и сам Мономах однажды не удержится от искушения. Пройдет немного времени, и русские князья сплошь и рядом станут нанимать на службу половецкие орды, отдавая им в качестве платы на разорение земли, над которыми они властвовали и которые, по идее, должны были защищать.

История неудачных переговоров с Олегом интересна еще одной деталью. Встречу, на которую Святополк и Мономах приглашали своего родственника, предполагалось провести в формате публичных слушаний. Святополк и Владимир написали Олегу, что в этот раз решать судьбу родины вместе с князьями будут церковные иерархи (епископы и игумены), знатные бояре («мужи отец наших») и представители городского сословия («люди градские»).

В ответ Олег Святославич высокомерно заявил, что ему не пристало сидеть за одним столом с простонародьем. К этой обширной категории он отнес всех, в ком не текла голубая кровь князей Рюрикова Дома. Буквально он сказал: «Несть мне лепо судити епископу, ли игуменом, ли смердом»³²⁰.

Это заявление Олега Святославича – одно из первых свидетельств большой перемены в умах членов русской корпорации.

Внуки Ярослава Мудрого, в отличие от их отцов и дедов, начинали отделять себя (и, значит, всю русскую династию) от тех социальных и политических групп, которые всегда были их поддержкой в завоеванной стране. Ведь знатное боярство и высшие городские слои формировались, в основном, на варяго-русской этнографической основе и были разделены с «исконным» населением даннической империи русов сословной «чертой оседлости». Наконец, и культурно они были гораздо ближе к княжеским дворцам, чем к деревенским хижинам.

Дерзкий ответ Олега Святославича спровоцировал новый всплеск княжеского противостояния.

«Так ты нейдешь ни на поганых с нами, ни на совет к нам; а замышляешь поганым помогать против нас», – возмутились Святополк и Владимир Мономах и, объединившись, выгнали Олега из Чернигова³²¹.

Святославичу пришлось бежать в Стародуб, но и там достала его карающая длань родственного правосудия: войска Святополка и Мономаха обступили город и тридцать три дня держали его в плотной осаде. Завершилась она лютой битвой и полным разгромом армии Олега³²².

Наказанный братьями, изгнанный из Чернигова и Стародуба, Олег Святославич направил стопы в Муром – еще одну наследственную отчину Святославичей, где по приказу Владимира Мономаха сидел его сын Изяслав.

Олег пришел к Мурому с остатками дружины и вызвал Изяслава Владимировича на бой. Перед битвой Олег говорил молодому Мономаховичу: «Иди в волость отца своего, в Ростов, а то (Муром) есть волость отца моего. Хочу тут сидеть и заключить с твоим отцом договор. Он меня выгнал из города отца моего. И ты ли мне здесь хлеба отца моего не хочешь дать?»³²³

В сражении Изяслав был убит, а его войско, собранное из вотчин Мономаха (Суздаля, Ростова и Белоозера), разбежалось³²⁴.

Именно после потери Мурома Олег окончательно перестал соблюдать правила династических войн и сам начал захватывать чужие вотчины. В частности, он отнял у Всеволодичей Суздальскую и Ростовскую землю³²⁵.

В Суздале, где против него вспыхнуло восстание, Олег репрессировал и ограбил поднявшихся горожан («Олег же омиривъ городъ, овы изъима, а другыя расточи, и имънья ихъ отъя»)³²⁶.

Назначив по городам Ростово-Суздальского региона своих посадников, Олег приказал им собирать как можно больше дани, а сам, по некоторым сведениям, стал готовиться к походу на Новгород, желая присоединить его и сделаться сильнейшим из русских князей.

В Новгороде планы Олега вызвали бурю недовольства, и в семейную распрю по воле веча спешно вклинился новгородский князь Мстислав Владимирович (Гарольд). «Иди ис Суждаля Мурому, – написал он Олегу грозное предупреждение, – а в чужой волости не сиди»³²⁷. Вслед за письмом к Суздалю направилось новгородское войско. Убегая от более сильного противника, Олег без сожаления сжег этот прекрасный город – истинную жемчужину Залесского края. По сообщению «Повести», после пожара от Суздаля всего и осталось, что Печерский монастырь да каменные церкви³²⁸, – все остальное сгорело.

В конце XI в. Суздаль был центром торговли и ремесла на востоке русской империи. Олег, тем не менее, предал его огню (а скорее всего, и полному разорению). Для него этот город был чужой вотчиной, и он стер его с лица земли, чтобы навредить Мономаху.

В историографии принято судить Олега Святославича за его неблаговидные поступки. А вот о преступлениях других князей историки обычно говорят с неохотой или же всячески стараются обелить их деяния, словно Олег Святославич был горемычным отщепенцем в кругу своих родичей.

Однако нам уже приходилось видеть примеры того, как Рюриковичи обходились с населением, когда дело доходило до междоусобных войн. Достаточно вспомнить, как полоцкий князь Всеслав дважды нападал на Новгород и круто притеснял новгородцев³²⁹; как князья Святослав и Ростислав нападали на Тмутаракань³³⁰; как старшие Ярославичи безжалостно уничтожили население Минска; как Мстислав Ярославич приводил армию польского короля в Киев³³¹; как Олег и Борис Святославичи нападали на Чернигов; как Мстислав новгородский третировал Муром и Рязань³³²; как в разное время были захвачены и унижены Полоцк и Смоленск; и, наконец, как Владимир Мономах, гонясь за Всеславом, привел в Полоцкую землю кочевников и опустошил ее до самого Лукомля³³³.

У современного читателя эти факты могут вызвать недоумение – уж слишком не похожи они на ту благостную картину, которую мы представляем, изредка задумываясь о древнерусской старине.

Но не спешите удивляться, ибо эти поступки – всего лишь начало великого противостояния Рюриковичей с подданными великой древнерусской империи. Мне возразят, что бедствия жителей – лишь побочный эффект межкняжеских столкновений, и что князья не стремились воевать с населением, что это получалось у них само собой, скажут, что когда рубят лес, не укрыться от летящих щепок. Но в том-то и дело, что князья рубили лес, вместо того, чтобы дать ему расти и развиваться. Они как перессорившиеся дети пакостили в комнате соседа, чтобы навредить ему и как можно больше ослабить его военно-материальную базу.

Дальнейшие страницы этой книги переполнены свидетельствами княжеских преступлений и бесчинств, которыми они сопровождались. Рюриковичи правили гигантской страной, не переставая при этом вести друг с другом династические войны. Они очень неохотно шли на сближение. Тем не менее в самом конце XI в. им все же пришлось сделать примирительный шаг, имевший значение для дальнейшей жизни княжеского семейства.

Случилось это в 1097 году.

После долгого периода разобщенности, непонимания и откровенного нежелания слышать голос разума, иногда звучавшего в их среде, потомки Ярослава Мудрого съехались в город Любеч, чтобы восстановить распавшуюся цепь управления древнерусской империей.

Святополк Изяславич, Владимир Всеволодович Мономах, Давид Игоревич, Василько Ростиславич, Давид и Олег Святославичи являлись главными действующими лицами этого важного события в жизни Русского дома.

Княжеский совет был настроен на позитивную ноту. Принято считать, что основную цель созыва Любечского съезда выразил Святополк Изяславич в словах: «Почто губим Русскую землю, сами на себе котору дающе? А половци землю нашу несуть разно, и рады суть, оже межю нами рати. Да ноне отселе имемся в едино сердце, и блюдем Русьские земли»³³⁴.

В этой интерпретации, взятой мною из Лаврентьевского летописного списка, главный акцент сделан на внешней опасности, угрожавшей империи русов. Святополк Изяславич вроде бы и говорит о пагубности междоусобных войн, но только лишь применительно к половцам и совместной борьбе со степью.

Однако если мы обратимся к другим источникам и посмотрим, как звучит фраза Святополка Изяславича, скажем, у В.Н. Татищева, то увидим нечто новенькое, что значительно изменит смысл всего обращения. Согласно версии В.Н. Татищева, взявши слово, Святополк Изяславич первым делом обвинил участников съезда во взаимном разорении и убийстве; «не имея прежних доходов, – говорил он собравшимся, – вы отнимаете друг у друга имущество и людей, чтобы увеличить свое “имение”; вы потакаете половцам, – бросал он им справедливые упреки, – нападения которых ведут к убыли населения и запустению многих мест» (курсив мой. – С.М.)³³⁵.

Пояснение В.Н. Татищева дает правильный ключ к пониманию причин и следствий кризиса русской системы власти: неразбериха в наследовании вызывала затяжную войну среди князей и вела, в свою очередь, к такому разорению, что Рюриковичам пришлось отнимать друг у друга «имущество и людей», чтобы восполнить возникший недостаток рабочих рук. Есть в татищевской версии и весьма прозрачный намек на экономическую причину усилившейся межкняжеской вражды. Святополк Изяславич указывает на усыхание «прежних доходов». И хотя экономика не является главным предметом моего исследования, укажу все же, что к концу XI в. «европейская торговля между югом и севером переместилась на запад»³³⁶. Торговый путь «из варяг в греки» хирел на глазах, на Волхове и Днепре, скорее всего, усиливалось пиратство, провинции бывшей империи замыкались на внутреннем производстве и потреблении, а нестабильность политической обстановки довершала неприглядную картину всеобщего кризиса.

Вернемся, однако, в Любеч на съезд 1097 года.

В «погибели» русской земли от страшной семейной войны был главнейший вопрос Любечского съезда. Именно поэтому его самым важным решением стало введение принципа правления по «отчинам» («кождо да держить отчину свою»)³³⁷. Таким способом архитекторы «Любеча» надеялись перекрыть границы для взаимного разбоя и сохранить империю в общей власти семейства. О пресловутом единстве Киевской Руси никто из них даже не думал. Русская правящая верхушка растащила гигантскую корпорацию на отдельные ООО, при этом сохранив полную уверенность в своем праве управлять ее бывшими провинциями на семейно-родовых началах.

Решение съезда, кажется, удовлетворило всех участников. Собственно, «Любеч» подтвердил систему территориальных уделов, намеченную еще Ярославом Мудрым. Делегаты отдали Святополку Изяславичу Киев со всею областью к западу от Днепра, Мономах получил «частный удел отца своего»: Переяславль южный, Смоленск, Ростов, Суздаль и Белоозеро. Братья Святославичи вернули себе власть над Черниговом, Муромом и Рязанью. Отцовские уделы получили князья, правившие на правобережье Днепра³³⁸.

Русская корпорация могла праздновать успех, если бы не перманентная неспособность князей мирно жить в своих гнездах. Уже вскоре не кто иной, как главный устроитель «Любеча» Святополк Изяславич, первым нарушил букву мирного договора 1097 г. и развязал новую междоусобную войну на территориях днепровского Правобережья.

Так почему же за двести с лишним лет своего господства русы оказались бессильны создать полноценное государство, в котором существовала бы система управления с обратной связью?

Лучше всего на этот вопрос ответил В.О. Ключевский. Характеризуя поколение детей и внуков Ярослава Мудрого, он писал, что, подобно своим далеким предкам, они по-прежнему оставались вождями «военно-промышленных вражеских компаний»³³⁹. Между князьями не было единства. Рюриковичи из Ярославовой ветви, как совокупный политический субъект, отвечали за судьбу Восточно-Европейской равнины. На беду, в семействе сложились неэффективные политические традиции. В.О. Ключевский образно называл их произволом «личной удали»³⁴⁰.

До Любечского съезда, который многие историки считают важной вехой на пути эволюции русской системы управления, князья и консолидировавшиеся под ними русы были лидерами и солдатами военно-фискальных подразделений великой территориальной империи, формально сохранявшей свое неустойчивое единство под властью великих князей.

Свои уделы они рассматривали в качестве плацдарма для ведения братских войн. Это были князья, не знавшие, где и зачем они княжат. В мыслях каждый из них хотел бы занять киевский трон. Зараженные имперской идеей, они проводили жизнь в династических распрях и семейных спорах. Вражда питала их поступки гораздо больше, чем иллюзорная «филадельфийская» любовь.

На такой основе трудно было сформировать платформу для долгосрочного сотрудничества. Родственные связи лишь ограничивали круг участников междоусобных войн и только. С другой стороны, они же создавали для них благодатную почву.

Во второй половине XI в., после почти сорокалетнего правления Ярослава Мудрого и его детей, в русском сознании стало формироваться понятие «отчины». Превращение временных уделов, где Рюриковичи исполняли директорские функции от лица империи, в «отчинные» владения должно было примирить семейство и по возможности укрепить его коллективную власть. Некоторые из творцов «Любеча» очень на это рассчитывали.

На практике же введение «отчинной» модели управления спровоцировало распад древнерусской империи на самостоятельные уделы.

Съезд в Любече торжественно подтвердил и закрепил волю Ярослава Мудрого, передав внукам то, что было завещано их отцам. После этого Русская земля даже формально перестала быть владением единого рода. Она превратилась в совокупность отдельных «отчин», которым наследовали разные ветви Варяжского Дома.

Русская реальность после 1097 г. изменилась, но все же некоторые детали оказались неподвластны переменам: перед расставанием князья-делегаты «Любеча» целовали крест и поклялись, что русская империя, как и раньше, будет для них общим «отечеством»³⁴¹.

Это заявление вытекает из идеи сакральности и неделимости «Русской земли», которую исповедовали все Рюриковичи. Решением Любечского съезда потомки Ярослава подтвердили, что готовы и дальше господствовать над туземным населением и владеть землями автохтонов, как своим общим достоянием.

Любечское замирение закончилось грандиозной декларацией. Она создала благоприятные условия для раздела сфер влияния между расплодившимися «гнездами» правящего дома, которые, как мы вскоре увидим, будут еще не раз пересматриваться и нарушаться. Русы, реформировав управление, сохранили власть над вотчинами и уделами, и это было для них важнейшим результатом.

Большая русская корпорация распалась, но не исчезла. На ее месте появилось множество клонов, взявших на себя ее функции.

С другой стороны, Русь после «Любеча» – это уже не просто территория, предназначенная для сбора дани и ведения династических войн.

Уделы после решения 1097 г. превратились в собственность княжеских семейств. По своей географии они нередко совпадали с границами завоеванных некогда славянских и финских протогосударств.

С точки зрения средневекового права, «отчины» были формой наследования от отца к сыну, и в этом смысле между «уделом» и «отчиной» не было разницы.

Однако у князей существовало и другое, более узкое понимание «отчины», которое соответствовало таким понятиям, как «княжеское хозяйство», «домен», «аллод», «бокленд» или «вотчина».

О вотчинах и начале их формирования мы уже говорили в главе IX. Во времена Олега вокруг Киева начали появляться первые княжеские хозяйства, создававшиеся за счет колоссальных доходов правящего дома. Экономика вотчин основывалась на принудительном труде.

После Ярослава Мудрого, с переходом к удельному владению, развитие вотчины было предопределено на долгие годы вперед. Такая вотчина/отчина, населенная холопами и связанная с городским замком и его дружинным гарнизоном, была территориально-административным центром жизни каждого русского княжества.

Она-то и олицетворяла для Рюриковичей «Святую Русь». Здесь, на этой ограниченном несвободой пространстве, развивалась русская цивилизация. Все, что лежало за пределами вотчинных (читай, личных) княжеских владений, оставалось колониальным достоянием правящего дома – проблемной территорией с варварским населением.

В свете сказанного выше о русских князьях X–XI вв. совершенно по-новому предстает вопрос об их долге и патриотизме.

На страницах летописей наши князья нередко выглядели героями. Особенно ярко это проявлялось, когда они отражали какую-либо внешнюю опасность.

Но, по мнению многих историков, совершенно неверно путать средневековые войны с патриотизмом, понятия о котором в те времена не существовало. Вступая в стычки с внешними врагами, князья всего лишь выполняли обязательства, свойственные всем завоевателям. Они защищали население в обмен на право собирать корм и дань с подчиненных уездов и областей³⁴². Князья не являлись настоящими защитниками народа, так как не были его частью и не стремились прославиться среди славяно-финского плебса. В.О. Ключевский называл такую деятельность князей «оборонительными услугами».

От себя добавлю, что это были навязанные услуги, так как находившиеся под русской властью славяне и финны не могли выбирать защитников по собственному усмотрению.

В Любече князья объединились и пошли воевать с половцами не для того, чтобы защитить Родину. Они сделали это ради сохранения подданных, без которых невозможно было княжить и повелевать. Они защищали также свои заселенные челядью отчины.

Иначе говоря, Рюриковичи X – второй половины XI вв. еще не доросли до понимания патриотизма как заботы о благе народа. То же самое относится к русским князьям XII века.

Отношения русского правящего класса с населением Киевской Руси и позднейших уделов лучше всего объясняет теория «вынужденного консенсуса» или общественного договора, но никак не взгляд на князей, как на выдающуюся плеяду патриотов, которой симпатизировали их подданные.

Русы давно уже воспринимались восточными славянами как неизбежное зло. Они требовали дани, вели на землях подданных междоусобицы и разоряли поселян воинским постоем. Лишь в редкие периоды затишья русы не вмешивались в чужую жизнь. На этом, собственно, и строился шаткий мир между завоевателями и колониальной массой древнерусской империи.

Когда Рюриковичи впадали в междоусобную горячку и начинали срывать зло на «смердах», земледельческое население переставало соблюдать негласный договор с властью и утекало на восток, к верховьям Оки и Волги.

Поскольку князья воевали практически в непрекращающемся режиме, следует признать, что продолжение славянской земледельческой колонизации Восточно-Европейской равнины во многом имело вынужденный характер, вызванный политической неадекватностью членов Рюрикова Дома.

Переход правящей корпорации в форму товарищества собственников недвижимости, в котором у каждого князя был личный кусок удельной земли, подстегнул давно уже начавшийся процесс создания русских городов. Чтобы укрепить положение князей в их уделах, одних только вотчин с холопами не хватало. Нужны были политические и экономические центры, максимально лояльные к власти, производящие предметы войны и обихода и поддерживающие князей в их начинаниях.

Сознавая это, Рюриковичи повсеместно возводили крепости-погосты³⁴³, откуда осуществляли свой узаконенный грабеж славянских и финских земель. За их толстыми стенами они устраивали свои ставки, в них квартировали княжеские дружины, там же складывался русский административный аппарат.

Сельские жители по привычке чурались этих страшноватых замков, и на ранних этапах все население княжеских городов состояло из холопов и ратников.

Русское градостроительство осуществлялось в противовес славянским городам, которые не без причины казались русам враждебными центрами оппозиции.

Напомню, что у восточных славян развитая городская жизнь существовала уже в VIII веке. Сотни мелких городков объединялись вокруг столичных центров славянских земель³⁴⁴ наподобие Киева или Искоростеня.

До нас дошли уникальные сведения баварского анонимного географа IX в., писавшего, что во второй половине IX в. бужане имели 230 городов, «многочисленный народ» уличи – 318 городов, волыняне – 70 городов и так далее³⁴⁵. В доваряжский период в них развивались ремесло и торговля, формировалась собственная система управления в лице местных княжеских династий и так далее.

Завоевывая славянские земли и опираясь на военную силу своих дружин, Рюриковичи создавали на оккупированной территории собственную сеть подконтрольных им городов.

В IX в. они возвели 25 городов, в XI в. – 64, в XII в. – 135 и в XIII в. – 47 новых городских центров³⁴⁶. По подсчетам М.Н. Тихомирова, с IX в. по 1237 г. русы построили 271 город, а их общее количество к началу монгольского периода было не менее 300³⁴⁷. Градостроительный бум пришелся на XII в., проявился в следующем столетии и был искусственно остановлен в середине XIII в. монгольским завоеванием.

У Рюриковичей накопился богатейший опыт формирования городской среды, который они приобрели, стягивая людей в окрестности Киева, Чернигова и Переяславля (то есть в «Русскую землю»).

Способов решить проблему заселения с нулевой отметки было несколько. Согласно первому, русы объявляли свободный доступ в город беглым рабам. Второй состоял в том, чтобы переселить на новое место жителей из других городов своего же удела. Третий предполагал воспользоваться военнопленными. Наконец, можно было привлечь иностранных князей с их людьми, разрешить им селиться и, соответственно, основывать города в границах своего княжества.

Все эти способы, в той или иной степени, использовались в ходе урбанизации древней Руси.

Приведу несколько примеров. «Повесть» рассказывает нам, как князь Владимир I, один из самых активных строителей конца Х – начала XI вв., в города по Десне, Востри, Трубежу, Суле и Сугне «нарубил мужей лучших от словен, от кривичей, и от чуди, и от вятич, и от сих насели грады»³⁴⁸. Так же он поступил при строительстве Белгорода в 991 г., скомбинировав его население из жителей других городов³⁴⁹. В 1032 г. пленные поляки были посажены Ярославом Мудрым на Роси, где им приказали строить городки³⁵⁰. Печенежский князь Илдей был принят Ярополком на службу и получил от него «грады и власти», населенные славянами³⁵¹. В 1259 г. при заселении королем Даниилом Галицким города Холм в мещанское сословие записывали прихожих немцев «русь» (?), ляхов и других иноземцев, а также бежавших от крымского хана мастеров³⁵².

Да и сам стольный Киев заселялся сначала полянами, потом русами и беглыми рабами, чья родословная никого не интересовала. Уже с конца Х в. было трудно определить, из каких мест прибыли в тот или иной город его жители, к какому этносу принадлежали и на каком языке разговаривали их предки.

Неожиданным результатом массовой урбанизации «по-русски» стало появление на окраинах империи независимых «холопьих» городов³⁵³. Далеко не все рабы, сбежавшие от иноземных господ, желали подставлять свои шеи под ярмо русского холопства.

Так русская власть в итоге перекроила социально-пространственную реальность бывших славянских протогосударств.

Политические центры переместились в русские города, тогда как масса славянских городищ пришла в запустение и полный упадок.

Как указывал И.Д. Беляев, строй правления в славянских землях, «еще не признававших власть русского или киевского князя, где продолжали держаться старые порядки с вечем и племенными князьями <…> по мере подчинения славянских племен <…> постепенно уничтожался, и ко времени Ярослава великого, т. е. через 150 лет от прибытия Рюрика, окончательно уничтожился, и остались только два типа правления – Новгородский в Новгородской земле и Киевский во всех других владениях Руси, или, как тогда уже называли, в Русской земле»³⁵⁴.

Новое городское население, пришлое, в большинстве своем нищее и неустроенное, во многом зависело от князей и охотно поддерживало своих благодетелей. Особенно эти отношения были характерны для восточной части Руси. Суздальцев, например, или владимирцев нередко попрекали низостью происхождения и «клеили» им унизительную кличку «плотников», намекая на рабские корни³⁵⁵.

Однако оба города успели побывать столицами Владимиро-Суздальского княжества и, при случае, всегда выступали вместе со своими князьями. Даже если и возникали трения между городским плебсом и их сиятельными патронами, все равно новое мещанство чувствовало себя в большей связи с княжеским родом, чем с «неотесанной» деревенской массой.

Финно-угры в «русском» Поволжье

В древности обширные земли в пространстве между Волгой и Окой до самой точки их слияния на волжской стрелке были заселены финно-угорским народом меря. Впервые меряне появились здесь в VII в. до нашей эры. То есть к IX в. они владели Волго-Окским междуречьем более тысячи лет³⁵⁶.

Это был многочисленный народ, занимавшийся охотой, земледелием и скотоводством, знавший литейное и ювелирное дело, ткачество и другие ремесла. В середине IX в. часть мери обитала по берегам Клязьмы, около озер Неро (Ростовское) и Клещина (Переяславское). Волга между ее притоками Мологой, Шексной и Унжей также была заселена мерянскими племенами.

Следы проживания финно-угров в центре будущей Великороссии запечатлены в тысячах названий сел, рек и урочищ Московской, Тверской, Калужской (северные уезды), Тульской и Рязанской губерний³⁵⁷. Даже в имени Москва-реки, от которого произошло название столицы России, спряталось финское слово «ва» или «вода» в переводе на русский язык³⁵⁸.

Археологи находят поселения мери около Москвы (Дьяково), под Ярославлем (Попадьинское селище), в Ярославском и Костромском Поволжье (Березняковские и Дурасово городище) и так далее³⁵⁹. По данным М.К. Любавского, собранным еще в начале ХХ в., племена мери занимали территорию Ярославской, Костромской, Московской губерний, а также северную часть Владимирской примерно до течения Клязьмы³⁶⁰.

Рядом с мерей на нижней Оке в IX в. обитал родственный ей финноязычный народ мурома³⁶¹. Мы не задумываемся над тем, что кажется очевидным, но русское слово «Ока» тоже имеет финское происхождение: «jiki», по-фински означает «река»³⁶².

Севернее Волги, на Белом озере, жили племена финского народа весь. Дальше, в Среднем Поволжье, находились земли восточных соплеменников ростовской мери – черемисов и мордвы.

До прихода славян финно-угры поддерживали торговые связи с балтами на северо-западе и ананьинскими племенами в Прикамье. Торговля в основном имела меновый характер³⁶³. Однако результаты археологических исследований подтверждают, что меряне вели торговые дела с другими странами еще до прихода к ним варяго-русов. Мерянские поселения не отличались высокой плотностью, но за тысячу лет существования финно-угры освоили большинство пригодных для жизни и ведения хозяйства участков Северо-Восточного Поволжья.

Славянская колонизация будущей Ростово-Суздальской земли длилась несколько веков и началась с севера, силами переселенцев из Великого Новгорода.

Примерно в IX–X вв.³⁶⁴ в северные районы края, который по аналогии можно было бы назвать русской Трансильванией – ибо Трансильвания буквально переводится как Залесье, Залесский край, – начали проникать колонисты из Ладоги и Новгорода. Их первое появление было отмечено в окрестностях Твери, Углича, Костромы и в соседних приволжских районах.

Первый исследователь финских древностей, граф А.С. Уваров, в далеком 1871 г. сделал вывод о том, что «…водворение славянских пришельцев, или вернее – их ославянение финского племени под напором новгородского влияния – не обошлось без кровопролитий»³⁶⁵. Современные археологические находки подтверждают эту мысль. По мнению археологов, поселки славянских колонистов с поразительной частотой возникали на месте памятников финноязычной мери или в непосредственной близости от них³⁶⁶.

Полная картина новгородской колонизации нам доподлинно неизвестна, но, скорее всего, финнам пришлось пережить те же этапы, через которые прошли когда-то восточные балты.

Как и в балтских землях Беларуси, Пскова и Смоленска, сначала среди туземцев должны были появиться славянские торговцы и отдельные смельчаки, отшельниками селившиеся в чудской глухомани. Затем очередь доходила до разбойничьих славянских ватаг, промышлявших грабежом и насилием. За ними нарастающим темпом должны были подтянуться «мирные» обозы и начаться массовое заселение финских земель.

Многие годы по окраинам мерянских уездов селились два типа переселенцев – смерды, бежавшие от неурожаев на более плодородные почвы, и охотники за пушным зверем³⁶⁷. Руководящую роль в северной колонизации играли новгородские бояре и крупные купцы, чьи интересы распространялись на землю, пушнину и рабов.

Новгородская республика была относительно небольшим государством и не могла сформировать корпус колонистов, достаточный для захвата всего Волго-Окского Залесья. Поэтому туземцы сохраняли за собой часть исконных земель. Примерно в XI в. натиск «северян» в Залесье начал ослабевать, но в это время³⁶⁸ на землю ростовской мери стали внедряться колонисты из среднего и верхнего Поднепровья³⁶⁹.

Южные переселенцы появились в верховьях Оки и Волги в период, когда империя Рюриковичей распадалась на уделы и княжеские войны полыхали в центре Киевской Руси. К XI в. стычки колонистов с аборигенами переместились в приграничную зону, где славяне продолжали теснить остатки мерянских племен.

Особо высокая конфликтность отношений наблюдалась в Костромском Поволжье: здесь сопротивление финнов было столь упорным, что их полная ассимиляция и включение костромского «уезда» в общий фонд русских земель окончательно произошли только в XII веке³⁷⁰.

Вместе с колонистами XI–XII вв., а вернее вместе с князьями и священниками, в Залесский край пришло чуждое аборигенам христианство. В «Сказании о построении града Ярославля» сохранилось упоминание о том, как Ярослав Мудрый ходил крестить язычников-мерян в селище Медвежий угол.

Судя по характеру рассказа, обращение финнов к новой религии велось с применением военной силы. Не зря «Сказание» называет мерю «злыми людьми поганой веры»³⁷¹, которых приходилось обуздывать огнем и мечом. Культурологический аспект славяно-русской колонизации требовал уничтожить языческое бытование «поганых» финно-угров. Сами они должны были превратиться в часть податной массы христианского социума.

Своеобразие ситуации, сложившейся в Залесском крае к XI–XII вв., состояло в том, что русы оказались там гораздо раньше славянских колонистов.

Ростовская меря (чудь) попала под их влияние во второй половине IX века. С 859 г. меряне платили дань варягам, с 882 г. были пактиотами и данниками руси. Однажды они даже участвовали в коллективной экспедиции на Царьград.

Когда в Залесье прибыли первые славянские колонисты, русы владели водными путями и крупнейшими городами Верхнего Поволжья. В итоге славяне во многих случаях селились на землях, хотя и занятых финнами, но находившихся под контролем русских князей.

Что касается второй волны славянского переселения, то, по сути, она явилась не внешней, а внутренней колонизацией земель, уже считавшихся частью древнерусской империи.

В XI в. влияние Новгорода в Залесье ослабло, и вся эта область полностью перешла в руки переяславских князей³⁷². Вторая волна славянской колонизации совпала по времени с переходом империи русов к вотчинному укладу, когда Рюриковичей начинают активно интересовать рабочие руки. Если ты владеешь собственным уделом, трудно отказаться от соблазна сделать его самым богатым, самым сильным и многолюдным из всех.

Вот почему в XII–XIII вв. местные князья способствовали притоку колонистов, приглашая их селиться на свободные или освобожденные от чуди места.

Несмотря на скупость русских летописей, авторы которых мало интересовались ходом славяно-русского заселения, мы все-таки знаем как минимум о двух антиколониальных выступлениях в Залесском крае, случившихся в 1024 и 1071 годах.

Оба восстания имели религиозную окраску, но их истинная подоплека лежала в сфере колониальных отношений между финнами, русью и славянскими переселенцами.

В 1071 г. дело дошло до того, что «заблудящая чудь» убила епископа Леонтия Ростовского, объявленного вскоре после этого святым.

Летопись не говорит нам о том, какими мерами подавлялось восстание, но убийство высокопоставленного священника и отказ от признания веры не могли остаться не отмщенными. Мы не погрешим против исторической правды, если предположим применение князьями, а может быть, и колонистами, методов террора и массовых экзекуций.

В «Истории о Казанском царстве» есть упоминание о черемисах, живших до прихода славян около Ростова. «История» повествует, что из-за религиозных притеснений и нежелания креститься черемисы ушли на Среднюю Волгу. Убегая от русского крещения, князья и старейшины черемисов увели свой народ в гораздо более гостеприимную Булгарию³⁷³.

Это стремительное бегство могло произойти в ходе княжеских репрессий против туземного бунта.

Кульминация славянского давления на поволжских финно-угров пришлась на XI век. Не случайно, что и последнее упоминание мери, как самостоятельного этноса, в летописях относится к концу этого же столетия.

Уже в следующем веке имя этого народа полностью исчезает из источников. В Ярославском Поволжье до XV в. будут вспоминать о какой-то мери, жившей здесь до прихода славян, обожествлявшей медведя, видевшей в утке прародительницу мира, поклонявшейся «синему» камню на берегу Плещеева озера и славянскому идолу Волосу, которого меряне позаимствовали у своих гонителей³⁷⁴.

Академик В.О. Ключевский считал, что исторически встреча славян и финнов была предопределена всем ходом предшествующих событий.

С его мнением трудно не согласиться. Сомнение вызывает другое.

Наш выдающийся историк описал встречу славян и финнов в мирных тонах. Опираясь на русские народные предания, в которых «не сохранилось памяти об упорной повсеместной борьбе пришельцев с туземцами»³⁷⁵, В.О. Ключевский выстроил концепцию формирования великорусской народности, положив в ее основу принцип бесконфликтного слияния дружеских этносов.

На самом же деле финны были просто задавлены хлынувшими на них колонизационными потоками с севера и юга.

Когда на окраинах расширявшегося Ростово-Суздальского княжества шли пограничные бои с отступающей мерей, вокруг Ростова и Суздаля, Владимира и Ярославля финны уже подвергались массовой ассимиляции. В XI в. в Ростове оставался лишь один район, населенный финноязычной чудью. Не исключено, впрочем, что к этому времени он просто назывался «чудским концом», но имел уже смешанное население.

В.О. Ключевский был прав в том, что коренные народы Ростовского края, пережив волнения Х-XI вв., в дальнейшем снизили накал сопротивления и покорно везли свой «урок» на погост в «Арсу»³⁷⁶, как называли они город Ростов³⁷⁷.

Надо думать, что именно к этому периоду относятся замечания исследователей о «доступности» финских женщин, сильно помогавшей метизации³⁷⁸. Исчезая, меряне навсегда оставили свои черты во внешнем облике, и особенно в лице занявшего их место великоросса.

«Наша великорусская физиономия, – писал В.О. Ключевский, – не совсем похожа на общеславянский тип; другие славяне, признавая в ней общеславянские черты, однако отличают и некоторую чужую примесь. Так, например, скуластость великорусского лица, его смуглый цвет и всем известный великорусский нос луковицей, покоящийся на широком основании, признаются чертами, приобретенными от финских туземцев»³⁷⁹.

Финский колорит вошел и в великорусский язык с его откровенным «аканьем» и другими отличиями от языковой нормы восточных славян. Благодаря финнам в славяно-русской мифологии закрепился языческий культ леса и воды с его лешими и водяными.

Культура великороссов восприняла от финнов нормы язычества и совершила шаг назад по сравнению с киевским христианством³⁸⁰. В преданиях великорусских святых, писал В.О. Ключевский, встречаются «плохо прикрытые христианскими формами» следы поклонения камням и деревьям, взятые великороссами у финнов³⁸¹.

Финским народам Верхнего Поволжья суждено было стать одной из двух групп великоросского населения Ростово-Суздальской земли, сформировать основу ее так называемого «сельского класса»³⁸².

Великоросс, как новый этнографический тип, сформировался в деревенской глуши из смеси финской и славянской крови. Без преувеличения можно сказать, что просторы Залесского края стали колыбелью новой породы людей – полукровок без роду и племени, привыкших опираться на собственные силы и уповать на волю своих полухристианских-полуязыческих богов.

Культура великоросса формировалась в условиях, когда его жизненное положение оставалось неопределенным и весь ход истории Северо-Восточной Руси толкал его к бродячему образу жизни и ведению «кочевого» хозяйства. Удивительным образом события поворачивались так, что великорусская деревня становилась опорой русской экспансии, а русские князья – его главной движущей силой.

Согласно «Повести», Муромский край с его финно-угорскими племенами был присоединен к Новгороду Рюриком в 862 году³⁸³. Русы захватили тогда Муром на Оке и ассимилировали его ближайшую округу.

Остальная часть края, обложенная данью, в относительном спокойствии прожила до начала XI века. Природная жизнь муромы протекала в размеренной системе координат.

Согласно археологическим данным, в их семьях царило равноправие, женщины и дети пользовались уважением и не считались собственностью отцов и мужей, как это было заведено у славян. Мужчины совмещали хозяйственную работу и обязанности по защите семьи от врагов³⁸⁴.

Археологи повсеместно находят в Муромском крае следы зажиточности³⁸⁵. До прихода славян здесь было развито кузнечное и литейное дело, мужчины в свободное время занимались шорным, столярным и скорняжным ремеслами; женщины изготавливали войлок, пряли пряжу, делали ткани и рогожу³⁸⁶.

Муромские купцы торговали со странами Востока, Юга и Запада³⁸⁷. Из каспийских стран в Муром поступали «богатые шелковые ткани, дорогие серебряные наборы ремней, удила…, круглые стремена, бусы, серебряные бусы и значительное количество серебряной монеты»³⁸⁸. От славян мурома получала пряслица из красного шифера, производимые в Волыни³⁸⁹.

Тягаться с отрядами воинственных славян или дружинами русов мирные обитатели Муромского края не могли. Поэтому уже к концу XI в. наблюдатель увидел бы здесь ассимилированное население, в котором доминировали пришельцы, тяготеющие к торговле и речному разбою. В.Н. Татищев писал, что в это время на Волге и Оке случалось множество нападений, убийств и грабежей, которым подвергались иностранные купцы³⁹⁰.

Муромский край не обладал плодородными землями, что встречались в опольях Ростова и Суздаля.

Как писал местный географ XIX в., «…сыпучие пески покрывают всю эту волость; ближе к Оке они то скатертью выходят прямо на поверхность, то сменяются болотами, заводями, луговыми землями и бесплодными лысинами, изрытыми ямами и испещренными жалкими зарослями ивняка; только вдоль Оки на некотором расстоянии от нее, в виде отдельных оазисов, расположился ряд деревень, окруженных полями, а дальше за ними хвойные леса, прерываемые торфяниками, торфянистыми болотами, скрывают те же желто-белые пески»³⁹¹.

При таких почвенных условиях деревни в один-два двора были самой подходящей формой расселения на окском Левобережье. Именно так с древности здесь селились туземцы, так же, подражая исчезающей муроме, жили на Оке русские крестьяне вплоть до конца XVII века³⁹².

Как писал В.О. Ключевский, жители таких мини-деревень изыскивали место для пашни, рубили и жгли лес, чтобы в образовавшейся золе вырастить несколько урожаев³⁹³. Через пару-другую лет, когда плодородие почв резко ухудшалось, они переходили на новое место, чтобы заново начать земледельческий цикл. Такие приемы обработки земли «сообщили подвижной, <…> кочевой характер <…> хлебопашеству»³⁹⁴.

Именно по этой причине славянская колонизация Муромской области имела более цивилизованный характер, чем в земледельческих оазисах Ростова и Суздаля, ведь здесь не нужно было выдавливать туземцев из плодородных ополий. Археологические исследования подтверждают факт мирного сосуществования и культурной диффузии между пришлыми кривичами и туземной муромой³⁹⁵.

Год за годом, десятилетие за десятилетием двигались славянские колонисты на северо-восток, пока не уткнулись в естественную преграду, очерченную нижним течением Оки и верхней Волги.

На этом рубеже славянская народная колонизация завершилась.

Понадобилось время, чтобы на обширной территории Залесского края окончательно сформировался новый великорусский этнос, переваривший в своем чреве новгородцев, кривичей, вятичей, мерю, мурому и другие финские народы.

Вся дальнейшая история территориальных захватов, которая вскоре ознаменуется вторжением в Нижегородское Поволжье, будет результатом деятельности великорусского народа и правящих им русских князей.

Генетически Ростов тянул к Новгороду, и вначале опирался на поддержку Новгородской земли, жадно впитывая ее республиканские традиции. По мере выделения Ростова из других залесских городов, он все больше тяготел к сепаратизму.

Синтезировав функции торгово-ремесленного посада, княжеско-административного центра и столицы территориального округа³⁹⁶, Ростов стал средоточием большой власти, часто лишь номинально зависящей от Киева.

Деньги, водившиеся у ростовских бояр, подкрепляли эту власть материально. Природа и география дали Ростову важные преимущества. Удобное расположение на берегу рыболовного озера, близость соляных источников, связь с Волжским торговым путем и плодородные земли Ростовского ополья – все эти факторы работали на его процветание.

На ростовских, а вместе с ними и суздальских боярах стоит остановиться особо.

Судя по источникам, в обоих городах сформировались сильные городские общины с развитым вечевым строем.

Из летописей и «Русской правды» с трудом, но все-таки извлекаются сведения о ростово-суздальской аристократии – так называемых «градских старцах», составлявших костяк местного (земского) боярства. Их предки были новгородцами, что только усиливало вечевые предпочтения залесских городов.

Богатые северные колонисты скупали плодородные участки ростово-суздальских ополий и сажали на них вольных (и не только) выходцев из Новгорода – людей, близких им по духу и всегда готовых поддержать своих «патронов». Благодаря прочным связям с низшими слоями города ростово-суздальские бояре обладали колоссальным влиянием³⁹⁷ и держали в своих руках нити политической жизни едва ли не всего Залесья. Мнение этих людей учитывалось в решениях вечевых сходов.

В.О. Ключевский, много занимавшийся северным самоуправлением, считал, что «промышленная партия» была одной из влиятельных сил в Ростовской области, могущая на равных конкурировать со служилой аристократией. «Промышленники» (читай, земские бояре) существовали в Ростовской земле уже при Юрии Долгоруком, который, в силу некоторых причин (разговор о них еще будет), умел находить с ними общий язык³⁹⁸.

В конце Х – начале ХI вв. Ростов превратился в центр Залесского края, став третьим по значимости городом Киевской Руси. Вокруг него по берегам озера Неро выросло около двадцати крупных поселений-спутников³⁹⁹.

По сути, это была большая колония, переросшая свой зависимый статус и готовая к борьбе за самостоятельность.

Схожая картина наблюдалась в Суздале и ряде других северных городов.

Крупный разлад в семействе Рюриковичей, оформленный Любечским съездом, уже с конца XI в. создавал условия для выхода Ростовского края из-под власти Киева.

Ростовские элиты мечтали о политической свободе, но для решения сложных организационных задач, для того, чтобы сплотить вокруг идеи независимости большие массы людей, им требовался общепризнанный лидер. По условиям того времени, на эту роль мог претендовать только князь.

Здесь-то и начинались проблемы для ростовского земства с его идеей территориальной независимости. Известно, что уже при детях Мономаха Ростовский край попал под сильное влияние князей. Логика исторического развития подталкивала Мономаховичей и ростовское боярство к совместным действиям против устаревшей киевской власти.

Но вот вопрос: к одинаковым ли целям стремились ростовские горожане и северорусские князья? Посмотрим, какой ответ дают на него источники.

Первый русский наместник Ростова, расположенного на месте легендарной Арсы⁴⁰⁰, был назначен Рюриком⁴⁰¹. При Олеге Вещем «в Ростове сидел князь под Олегом суще»⁴⁰², не Рюрикова рода. После смерти Олега в 912 г. территория Ростовского края на некоторое время вышла из-под контроля русских князей, но уже при княгине Ольге ее зависимость от Рюриковичей была восстановлена. Ростов перешел в прямое подчинение Киеву, что подтверждается податной реформой 947 года, коснувшейся его в том числе⁴⁰³.

При Владимире I наместником Ростова впервые был назначен природный Рюрикович. Им был сын великого киевского князя Ярослав Мудрый⁴⁰⁴, управлявший городом и краем более десяти лет. Затем в Ростове некоторое время княжил Мстислав Владимирович, сын Владимира Мономаха⁴⁰⁵. И хотя в остальное время столицу Залесья возглавляли княжеские наместники, все же эпизодическое появление в Ростове русских князей свидетельствовало о значимости и перспективах Северного края.

Первым самостоятельным правителем Ростово-Суздальской земли был сын Владимира Мономаха, князь Юрий Владимирович Долгорукий (1113–1157). Благодаря его настойчивости, а еще больше с подачи его даровитых сановников, Ростово-Суздальское княжество пополнилось новыми колонистами, военнопленными и другими категориями пришлого населения.

Демографические изменения, произошедшие к середине XII в., были настолько значительны, что всего лишь через пятьдесят лет сын Юрия Долгорукого, Всеволод III, по праву считался сильнейшим русским государем, обладателем множества земель, богатств и командиром непобедимого войска. Образно сила Всеволода III выражена в «Слове о полку Игореве», автор которого утверждал, что при желании русский князь мог веслами «раскропити» Волгу, а Дон вычерпать «шеломами»⁴⁰⁶. Авторская гипербола, видимо, имела под собой реальные основания.

Строй княжеской власти Ростово-Суздальской земли тоже претерпел заметные изменения.

В отличие от центральных земель Киевской Руси, здесь значение князя среди родственников определялось не старшинством, а богатством и величиной удела. Как писал В.О. Ключевский о северных князьях, «чем богаче был удел, тем выше становился князь среди родственников, независимо от степени старшинства»⁴⁰⁷.

Мы еще вернемся к объяснению этого парадокса. Пока же отметим, что обратной стороной этого явления стал новый кризис княжеской корпорации, лишившейся из-за него и принципов, и регламента, и организационной структуры, с помощью которых несколько веков Рюриковичи удерживали власть над своей территориальной империей.

Пройдет еще полторы сотни лет, и в XIII–XIV вв. северорусские князья, оставаясь родственниками по крови, окажутся непримиримыми конкурентами по целям и задачам. Благородные жесты среди них уйдут в прошлое: никому уже не придет в голову мысль уступить старшему место на троне.

Мономаховичи превратятся в «беспорядочную толпу», в которой уважением будут пользоваться только сила и материальное богатство. Каждый из них будет лелеять мечту о неограниченной власти, о богатом и большом княжестве, которое можно получить в наследство, а можно и силой отнять у ослабевшего родственника⁴⁰⁸.

Такое отношение к жизни сильнейшим образом мотивировало русских князей на внутритерриториальные захваты, а также на экспансию еще не покоренных народов.

Мономаховичи были потомками завоевателей и сами отличались воинственностью.

Удельное раздробление открывало перед ними новые возможности и альтернативы. Они могли, как прежде, продолжить управлять страной милитаристскими методами или же имели возможность объединиться с городами и укреплять земские начала.

Нетрудно догадаться, что в конечном итоге верх взяла старая привычка к единоначалию и опоре на военную силу.

Рюриковичи всегда подозрительно относились к инициативам с мест: меч в ножнах, кольчуга на груди и верная дружина за спиной казались князьям куда надежнее альянсов и дружбы с простонародьем. Обе тенденции – княжеско-монархическая и земская – крепко столкнулись в городах Ростово-Суздальского княжества.

Впрочем, пока существовала формальная зависимость от Киева, у городского земства и Мономаховичей имелись общие точки соприкосновения.

Князь Юрий Долгорукий первым столкнулся с фрондой Ростова и Суздаля⁴⁰⁹. Ощущая силу городов и нуждаясь в их поддержке, он вынужденно взаимодействовал с местным самоуправлением, но никогда не чувствовал себя в безопасности, находясь в гостях у ростовских или суздальских бояр. Внешним проявлением несовпадения интересов князя и горожан стало возведение Юрием укрепленной усадьбы не в Суздале, которому он благоволил больше, чем Ростову, а в пригородной Кидекше. Юрий стремился обособиться от городского земства, но в то же время хотел держать его в своих руках.

По мере того, как Мономаховичи укреплялись на Русском Севере, противоречия между княжеским двором и земством только усиливались: ни Ростов, ни Суздаль не хотели отдавать свою власть пришлым князьям.

Чтобы сбить спесь с «чумазой» знати, незадолго перед смертью Юрий Долгорукий приказал отстроить новый княжеский двор во Владимире. Князь стремился «отмежеваться от боярских кругов и найти новую точку опоры»⁴¹⁰ в городах, не зараженных бациллой свободолюбия.

Сын Долгорукого, Андрей Юрьевич Боголюбский, гораздо решительнее своего отца продвигал в жизнь монархические ценности. Этим он сильно разочаровал земских бояр, а заодно разошелся со служилым классом ростово-суздальского общества.

Проблема состояла в том, что Андрей, как и его отец, «по заведенному порядку … должен был сидеть и править в старшем городе своей волости при содействии и по соглашению с его вечем»⁴¹¹.

К его услугам на выбор были Ростов и Суздаль.

Но Андрей Юрьевич покинул обе столицы, выразив этим свое пренебрежение к вечевым традициям Севера, и основал княжеский двор в «маленьком пригороде Владимире на Клязьме, где не были в обычае вечевые сходки…»⁴¹².

Вскоре, однако, оказалось, что во Владимире тоже есть боярская партия, готовая оппонировать самовластию князя. Тогда Андрей перенес свой стол в городок Боголюбов под Владимиром. Там он окружил себя «молодшими людьми», или «малыми отроками», и задался целью создать из них лично преданное ему «служилое сословие»⁴¹³.

Долгорукому и его потомкам сильно повезло в том смысле, что главные города русского Залесья были разобщены между собой и остро соперничали за первенство.

Будучи, по сути, независимыми городами-республиками, во всех делах они, выражаясь фигурально, варились в собственном соку, с подозрением относясь не только к варяжским князьям, но и к своим соседям.

XII в. не был временем широкой интеграции и социального сотрудничества. Люди средневековья умели находить общий язык на городском вече, но чтобы надолго объединиться с другими городами, для этого им не хватало глубины взаимных интересов. На вечевых сходах в Ростове, Суздале или Владимире торжествовал вредный для общеземского дела местечковый патриотизм. (Впрочем, однажды эти города соединят свои силы для общего похода, но рассказ об этом ждет нас впереди.)

Конкуренция между городами ставила их в зависимость от князей во всем, что касалось военного дела. Кроме того, княжеская благосклонность, а тем более наличие собственного князя, защищали город от притязаний других Рюриковичей. Словом, вечевые города не любили князей, но не могли без них обойтись.

Другой проблемой для городского быта северной Руси была, как это ни странно прозвучит, все та же славянская колонизация, с завидным постоянством поглощавшая залесские ополья. Укрепление городов и уплотнение сельских районов создавали объективные предпосылки для возникновения новых территориальных округов с новыми городскими центрами.

С годами в Ростовской земле все заметнее становилось стремление так называемых «пригородов» к независимости, росло их желание выделиться в самостоятельную волость со своим князем, переманить его из старшего города или, на крайний случай, построить у себя княжескую резиденцию⁴¹⁴.

Источники дают нам общее представление об этом процессе.

Изначально высшим авторитетом в регионе обладал Ростов, потому и прозванный современниками «Великим». Но уже в летописании времен Юрия Долгорукого заметно, как Ростов все больше начинает попадать в тень Суздаля. Иногда даже создается иллюзия суздальского главенства в Северо-Восточной Руси.

На самом же деле возвышение Суздаля было результатом искусной политики Юрия Долгорукого, который оказывал ему знаки внимания, чтобы «осадить» высокомерие ростовских кругов.

Именно с попустительства князя на севере сложился политический паритет Ростова и Суздаля, каждый из которых был силен, но ни один не имел исключительного права на старшинство. По словам И.Я. Фроянова, «княжеский стол для Ростова и Суздаля стал общим достоянием, а ростовская и суздальская общины, поделив верховную власть», обрели неофициальный статус соправительниц Русского Севера⁴¹⁵.

Князь переезжал из одного города в другой, поддерживая между ними баланс интересов, а мог, обидевшись на всех, уехать в Кидекшу или в «плотницкий» Владимир, чтобы хорошенько напугать земских нобилей.

Юрий Долгорукий откровенно маневрировал между обеими городскими общинами и ждал момента опрокинуть каждую из них по отдельности или обе вместе. История не предоставила ему такого случая, отложив русскую антимуниципальную революцию на более позднее время. Но пока этого и не требовалось. Уравненные права ростово-суздальского политического класса значительно снижали накал его борьбы за право считаться центром и княжеской ставкой.

Благодаря хитрости Юрия Долгорукого, при нем оба города обходились одним князем и, кажется, привыкли делить его между собой. Не потому ли, когда в 1157 г. Юрий Долгорукий умер, ростовцы и суздальцы совместно посадили на единый княжеский стол Андрея Юрьевича Боголюбского⁴¹⁶.

Русские князья и земские бояре извлекли несомненную пользу из соправления Ростова и Суздаля: возведение Андрея «на отен стол» сразу в двух столицах Северной Руси предотвратило раздробление волости. Андрей Боголюбский господствовал над значительной территорией Залесского края, а Ростов и Суздаль обеспечивали себе «командное положение среди пригородов»⁴¹⁷.

Теперь самое время вернуться к причине, по которой удерживался утлый мир и сохранялось непрочное согласие между Юрием Долгоруким и ростово-суздальским земством.

Напомню, что во второй половине XII в. Залесский край стремился избавиться от власти Киева и сбросить с себя колониальное ярмо. Ростов и Суздаль откровенно тяготились платить дань южным князьям и не хотели больше посылать военную помощь «Русской земле»⁴¹⁸. Самостоятельно города, конечно, не могли решиться на открытое выступление, иначе на них ополчилось бы все правящее русское семейство.

Но вот, как только Ростово-Суздальская область получила в князья Юрия Долгорукого, «особый круг интересов Суздальской политики»⁴¹⁹, как выразился А.Е. Пресняков, пришел в движение. Для Ростова и Суздаля это было антиколониальное движение. Для князя Юрия, скорее всего, не более чем эпизод семейной жизни княжеского дома.

Первая попытка северян начать антиколониальную войну с Киевом относится к 1154 г., когда днепровской столицей правил Ростислав Мстиславич смоленский. Как сообщает летопись, в то лето пошел Юрий «с Ростовци и с Суждалци и со всеми детми в Русь».

Поход оказался неудачным: из-за начавшейся эпидемии войско северян остановилось в земле вятичей. Где-то возле Козельска Юрия разыскали половцы, нанятые им для войны с Киевом, но даже вместе с наемниками сил было слишком мало. Посовещавшись «с мужи своими и з детми и с Половци», Юрий решил возвратиться в Суздаль⁴²⁰.

Второй поход состоялся в том же 1154 году. Долгорукий снарядил на «Русь» своего сына Глеба, черниговского князя Изяслава Давыдовича и охочих до грабежа половцев. Вместе союзники разбили слабую армию Ростислава Мстиславича, но киевский стол ускользнул от северян, так как его поспешно занял черниговский князь Изяслав.

Северу пришлось организовать третий поход на Киев. На сей раз Ростов и Суздаль не обращались к соседям. Они укомплектовали войско из жителей волости. (Присоединились ли к ним половцы, мы не знаем.) Юрий Долгорукий лично привел ополченцев под Киев.

Изяславу Давыдовичу был выставлен ультиматум, в котором Юрий предъявил свои права на киевский трон («мне отчина Кыевъ а не тобе»)⁴²¹. Видимо, войско северян было столь внушительным, что Изяслав уступил и заключил мир на продиктованных условиях⁴²². Долгорукий заполучил Киев и, утвердившись, роздал киевские волости своим детям, вместе с которыми разошлись по южным селам и городам ростовские и суздальские советники⁴²³.

Ненавистная метрополия лежала у ног победителей, слабая и беззащитная.

Долгорукий назначил сына Андрея княжить в Вышегороде, у самых границ Киева, Бориса посадил в Турове, Глеба в Переяславе, а Васильку отдал «Поросье»⁴²⁴.

Эти назначения не касались Ростова или Суздаля и остались в них незамеченными. Север сильно взволновало другое решение великого князя: отдать после его смерти оба города младшим детям, Михалке и Всеволоду Юрьевичам.

Скрытое недовольство раздирало Ростов и Суздаль во время крестоцелования, к которому Юрий привел жителей⁴²⁵. «Ростов как старший город вовсе не считал себя собственностью князя, – писал С.М. Соловьев, – пренебрегал его завещанием и считал себя вправе выбирать из княжеского рода кого хотел»⁴²⁶.

Были у северян и другие причины для страха. В Ростове и Суздале подозревали Юрия в желании восстановить в Залесском крае власть Киева. Думали, что после смерти он передаст киевский стол сыну Андрею и восстановит выплату киевской дани.

Однако в этот самый момент князь Андрей нарушил планы отца и «без отне воле» бежал из Вышгорода в Суздаль⁴²⁷.

На решение Андрея Боголюбского уехать из «Русской земли» большое влияние оказали бояре Кучковичи, прямые агенты ростовского земства, «лестью поднявшие» Андрея и сопроводившие его в Ростов⁴²⁸. «…Андрей, по совету шурьев своих Кучковичей, – писал Н.М. Карамзин, – удалился в землю Суздальскую, менее образованную, но гораздо спокойнейшую других. Там он родился и был воспитан; там народ еще не изъявлял мятежного духа, не судил и не менял Государей…»⁴²⁹

Старейшие северные города остановили выбор на князе Андрее, зная его нерасположение к киевской Руси и привязанность к родным местам. Ростово-Суздальская олигархия сделала ставку на этого человека, видя в нем образец защитника областных интересов. Андрей, со своей стороны, понимал, что идет против воли отца, но желание перенести «великое княжение в Суждаль и Ростов» пересилило в нем проблески сыновнего почтения⁴³⁰.

Отчасти Юрий Долгорукий сам способствовал бегству наследника. По отзыву современников, основатель Москвы был человеком морально неустойчивым, отличался страстью к разгулу и часто проводил время в пьяных увеселениях. За это, как писал В.Н. Татищев, все вокруг на него «негодовали»⁴³¹. Так что, Андрей имел сыновье право покинуть отца, «с горестью видя народную к нему ненависть…»⁴³².

Но все же у молодого князя имелись и другие резоны, чтобы сменить Киев на Залесье.

Еще Н.И. Костомаров указывал, что Андрей Боголюбский «был слишком властолюбив, чтобы поладить с тогдашним складом условий в Южной Руси, где судьба князя постоянно зависела и от покушений других князей, и от своенравия дружин и городов»⁴³³.

Желание единоличной власти, навязчивое стремление к монархизму, – вот что, прежде всего, руководило поступками Андрея Боголюбского.

Этот сорокалетний человек, привыкший безвыездно жить на окраине⁴³⁴, направил стопы в Суздаль, чтобы осуществить монархический замысел и укрепить на севере русскую великокняжескую власть, ослабевшую на юге. Кучковичи лишь подтолкнули Боголюбского к поступку, на который он внутренне всегда был готов.

По словам С.М. Соловьева, князь «Андрей прибыл на север вовсе не в угоду старым городам; он бежал от старых городов с юга, для того чтобы на севере, среди новых, установить новый порядок вещей»⁴³⁵. Боголюбский вознамерился укоротить городскую демократию Севера и заменить ее единоличной властью князя-монарха.

Юрий Долгорукий был первым из Мономаховичей, кому Ростово-Суздальская земля досталась в наследство. Ростов и Суздаль боролись между собой за его внимание, но, как уже говорилось, при этом стремились к самостоятельности.

Без их ведома Долгорукий мог распоряжаться лишь той частью княжества, которую они не успели освоить сами; и он воспользовался правом вотчинника, чтобы наполнить их переселенцами.

Неожиданно для всех, кто близко знал этого гуляку и страстного женолюба⁴³⁶, Юрий Долгорукий оказался выдающимся «хозяином» и организатором колониального движения. (Если, конечно, все это делал он сам!) Бурный всплеск его созидательной деятельности В.Н. Татищев относит к 1152 г., когда Юрий был вытеснен киевским князем Изяславом Мстиславичем из Поднепровья.

Явившись в Суздаль, «и видя себя Русской земли совсем лишенным, от великого княжения отщетясь, [Юрий] основал престол в белой Руси, рязанских и муромских князей к оному приобщив»⁴³⁷. Вслед за этим он начал строить в своей волости города, называя их теми же именами, что и в южной Руси, «хотя тем утолить печаль свою, что лишился великого княжения русского»⁴³⁸. Для их заселения Долгорукий призывал отовсюду людей, давал им «немалую ссуду» и другие льготы для обзаведения хозяйством.

Согласно В.Н. Татищеву, в Ростов и Суздаль приходило множество волжских булгар, мордвы, венгров «кроме русских», «и пределы его многими тысячами людей наполнились»⁴³⁹. Юрий добился расширения границы своего удела за счет подчинения Муромской и Рязанской областей. При нем Ростово-Суздальская земля пополнилась такими городами, как Переславль-Залесский, Юрьев-Польский, Кснятин, Тверь, Кострома, Дмитров, Кидекша, Звенигород, Дубна и многие другие, часть их которых была реконструирована, а часть построена заново⁴⁴⁰. Был среди новоделов Юрия Долгорукого и скромный городок Москва.

Умелая колонизационная политика Долгорукого быстро дала положительные результаты. Боярин Громила из ближнего круга Юрия так говорил своему князю о его деяниях: «Се же имеешь во своем владении полей и лесов изобильно, а людей мало. Ты весьма изрядно рассудил, что начал городы строить и людей населять. И в твое малое время сколько оные князи войнами своих земель опустошали, столько тебе, в покое бывшему, они своими людьми земель населили. Понеже к тебе, слыша тишину и благоденствие, а паче правосудие в земле твоей, идут люди не токмо от Чернигова и Смоленска, но колико тысяч из-за Днепра и от Волги пришед, поселились, и людей, следственно всяких доходов и обилий каждогодно умножается, и затем еще полей и лесов много»⁴⁴¹.

Эти слова мудрого старца, сохраненные до нас пером В.Н. Татищева, подтвердились впоследствии находками археологов. В середине XII в. в ростово-суздальские ополья массами стекалось население центральной и южной Руси.

Именно в XII в. летопись впервые удостоила Ростов титулом «Великий»; из-за бурного роста населения он быстро перешел в разряд крупнейших городов русского мира. Суздаль превратился при Юрии Долгоруком в центр большого района с округой диаметром в 110 километров⁴⁴². (Примерно такой была по размеру территория «Русской земли» при Олеге Вещем.) Плоская как блин поверхность суздальского ополья активно урбанизировалась. Новые ростово-суздальские города по площади могли соперничать с южными старорусскими городами⁴⁴³.

Долгорукий обеспечил бурное развитие Ростово-Суздальской области. При нем в верховьях Волги и в Волго-Окском междуречье забурлила жизнь великорусского народа, очертились границы и начали формироваться зачаточные институты нового государства.

В то же время при Юрии Долгоруком на Русском Севере начался переход к новому типу колонизации, в котором политическая воля князей и потребность земледельцев в пашне опирались на экономическую мощь ополий, покрытых городами и княжескими вотчинами.

После избрания князем Андрей Юрьевич Боголюбский предстает перед нами в образе хлебосольного соседа и усердного строителя. В этом он полностью копирует политику своего отца, с той разницей, что для Долгорукого Залесский край был колонией, а для Боголюбского – родной стороной.

Пока другие князья воевали, он собирал мирную жатву. К нему, как ранее к его отцу, бежали деревенские и городские обыватели, спасаясь от неустроенности, долгов, половецкой чумы и воинственного пыла Рюриковичей. К 1170-м гг. Ростово-Суздальский край впервые превзошел густотой населения остальные районы Руси⁴⁴⁴.

Андрей Боголюбский отказывается лавировать между Ростово-Суздальским центром. Он делает столицей княжества Владимир на Клязьме. Он украшает его грандиозными церквями, строит новые монастыри, передает им «купленные слободы с данями, и лучшие села, и десятины в своих стадах…»; сюда же направляется десятая часть всех торговых доходов⁴⁴⁵. Украденную в Вышгороде икону Божьей Матери, впоследствии названную «Владимирской», он превращает в местную святыню. Князь Андрей мечтал «отнять у Киева и Южной Руси церковное старшинство», и только отказ константинопольского патриарха не позволил учредить во Владимире собственную митрополию⁴⁴⁶.

При Андрее Боголюбском Ростово-Суздальский (Владимиро-Суздальский) край на некоторое время превратился в независимое удельное государство с монархической формой правления. Центр политической власти из Киева фактически переместился к берегам озера Неро и речки Клязьмы.

В своей внутренней политике Андрей Боголюбский действовал как безупречный правитель, заботы которого сводились к росту народонаселения, обеспечению покоя и процветания великорусской нации.

И совершенно иначе великий владимирский князь проявлял себя в делах политики внешней.

Через четыре года после прихода к власти Андрей Боголюбский приступил к исполнению задуманного им плана. Его первой частью было полное развенчание Киева – города, в котором он мог быть князем и которому Север испокон века кланялся, как своему господину.

Стараниями Андрея весной 1168 г. на Днепр отправилось большое коалиционное войско. В строках Суздальской летописи, сохранившей для нас описание войны с Киевом, можно угадать тот великий накал ненависти, который испытывали северяне к древней столице империи.

Союзниками Андрея Боголюбского выступили десять удельных князей. Его сын – Мстислав Андреевич – стоял во главе грозного войска. По самым скромным подсчетам на Киев двинулось не менее 12 тысяч человек. «Суздальцы» (так я для краткости буду называть объединенную армию князя Андрея) готовились взять Киев штурмом. В марте они замкнули его в плотное кольцо.

Киевский князь Мстислав Изяславич укрылся за крепостными стенами и, как сказано в летописи, крепко держал оборону⁴⁴⁷.

Древние стены Киева пережили много нападений, но еще ни один русский князь не задумывал распять священный город на своем щите. Штурм крепостных стен длился три дня. Еще три дня и три ночи захватчики бесчинствовали на киевских улицах, грабя, унижая и убивая жителей⁴⁴⁸.

Киев впервые за свою историю испытал столь страшное унижение. Опустошению подвергся не только княжеский терем, дома и торговые лавки горожан: также были разграблены церкви и монастыри. Суздальцы не пощадили даже Софийский и Десятинный соборы⁴⁴⁹.

После этого инцидента бывшая столица Киевской Руси навсегда потеряла свое первенствующее значение среди русских городов. Андрей поступил с Киевом, как циничный и жестокий завоеватель поступает с чужим достоянием⁴⁵⁰.

После совершенного злодейства Владимир на Клязьме стал главным центром русской власти на территории бывшей Киевской Руси. Отсюда, по мысли Андрея, должна была начаться новая, самодержавная история обновленной русской империи.

К концу 1169 г. Андрей Боголюбский повелевал князьями рязанскими, муромскими, смоленскими, киевскими и даже волынскими. Ближние волости – Ярославская, Тверская, Московская, Тульская, Калужская – принадлежали ему на правах верховного владельца. Из всех русских земель Андрею не подчинялись только Черниговское и Галицкое княжества, да еще Новгородская республика с трудом открещивалась от его притязаний⁴⁵¹.

Боголюбский «деклассировал» Киев, низведя его на уровень второстепенного центра своей державы.

До этого киевские князья получали дани от всех русских земель, и самый большой куш платил им Новгород. Теперь предназначение новгородских денег сделалось открытым.

Владимирский князь рассчитывал, что Новгород станет его данником.

Еще в 1160 г. он намеревался «искать Новгорода добром и лихом». Новгородцы сошлись на большое вече и сговорились не признавать Боголюбского своим «отцом»⁴⁵². Андрей болезненно воспринял эту дерзость, однако до поры до времени оставил ее без ответа.

Поквитаться с новгородцами он решил в 1169 г., на следующий год после разгрома Киева. Князь Андрей чувствовал свою силу и искал повод вступить с республикой в войну. Для этого он самовольно забрал у нее белозерскую волость и начал самвольно собирать с нее дань.

С этой целью из Суздаля на Белое озеро прибыл отряд из ста пятидесяти «данников». Новгородцы направили против них группу в пятьсот человек, и те разгромили да к тому же и ограбили малый суздальский отряд⁴⁵³.

Если верить Новгородской первой летописи, суздальцев было не 150, а 7 тысяч человек, а новгородцев всего четыреста, и, тем не менее, сражение закончилось разгромом низовских полков. По новгородским источникам, потери республики составили 15 человек, а суздальцев – 1300⁴⁵⁴. Выиграв сражение, новгородцы собрали две дани: одну с финноязычной еми, а другую с «суздальских смердов»⁴⁵⁵.

После этого инцидента Новгороду была объявлена настоящая война.

К берегам Волхова выступила армия Мстислава Андреевича, сына и военачальника, однажды уже испытанного Андреем в подобных делах.

Агрессию Андрея Боголюбского вынужденно поддержали вассальные дружины смоленских, муромских, рязанских и полоцких князей. Православные христиане, обязанные любить и прощать ближнего, снова отправились грабить, жечь, убивать и обращать в рабство своих единоверцев.

Переступив границы Новгородской республики, первым ударом суздальцы сокрушили Великие Луки и Торжок, оставив после себя пепел и сожженные развалины⁴⁵⁶.

Затем началось мучительное для местных жителей продвижение армии Мстислава к центру республики. Суздальцы, как писал летописец, «пришед в землю их [новгородскую] много зла створили, села все взяли и пожгли и людей по селам посекли, а жен с детьми, имущество и скот захватили»⁴⁵⁷.

Новгороду была уготована судьба страшнее киевской.

Дружины Мстислава и его союзников уже поделили между собой кварталы и улицы торгового гиганта, готовясь к их тотальному грабежу⁴⁵⁸. Оставив за собой на 300 км пути «один пепел и трупы», низовские⁴⁵⁹ войска, наконец, обступили Новгород⁴⁶⁰.

Однако на этот раз республике удалось выстоять. Как ни старались объединенные полки Мстислава – пройти сквозь стены города им не удалось. Жители стойко сопротивлялись их натиску, и суздальцы потеряли при штурме множество своих людей.

Изменчивая богиня войны на сей раз отвернулась от князя Андрея. К тому же в ограбленной и разоренной стране кончилась еда и корм для лошадей.

Мстислав вынужден был снять осаду и начать отступление. По дороге жестокий голод и лишения выкашивал его ряды⁴⁶¹.

Окончательное поражение наступило, когда новгородцы догнали и разгромили остатки армии Мстислава. Множество суздальцев полегло в неравном сражении. В плен попало столько людей, что, как сказано в новгородском летописании, на рынке суздальца можно было купить за «две ногаты», то есть всего за пару мелких монет⁴⁶².

Победа Новгорода укоротила честолюбивые планы князя Андрея. Республика сражалась с ним за древние вольности и свободы. Под стенами Новгорода русская самодержавная идея столкнулась с непреклонной волей города, не желавшего становиться бессловесным придатком низовской монархии.

Но у Андрея в руках оставался неиспользованный козырь: Новгород не мог существовать без импорта низовского хлеба.

Зная это, Андрей перекрыл новгородцам подвоз продовольствия. Из-за угрозы голода Новгороду пришлось просить его о мире и принять к себе в князья суздальского княжича Юрия Андреевича⁴⁶³.

Война политических антагонистов закончилась вынужденным миром. Новгород задыхался без продовольственной торговли с Ростовом и Суздалем, а Боголюбский, видимо, понял, что пока Северная республика ему не по зубам.

Русское самодержавие еще не вышло из пеленок. Да и сам князь, как вскоре выяснилось, оказался «колоссом на глиняных ногах».

Переезд Андрея Боголюбского во Владимир вызвал бурю возмущений в высших ростово-суздальских кругах. Стольные города требовали не нарушать сложившегося порядка вещей.

Андрею пришлось подчиниться их воле и жить в основном в Суздале, лишь изредка отлучаясь во владимирский кремль⁴⁶⁴.

Великий князь тяготился ролью марионетки и старался вырваться из-под влияния старых городов. Ростово-Суздальское земство, со своей стороны, опасалось его настойчивости: городам не по нраву было чрезмерное укрепление княжеской власти.

Сложилось шаткое и крайне неустойчивое положение, выход из которого искали обе стороны.

На виду у всего «мира» в 1162 г. Андрей отправил в изгнание своих младших братьев – Мстислава, Михаила, Всеволода и племянников, сыновей умершего брата Ростислава.

Причина, толкнувшая Боголюбского на этот шаг, вполне очевидна. Его младшие братья согласно завещанию Юрия Долгорукого имели права на самостоятельные уделы, в которых Андрей им категорически отказал.

Что же касается племянников, то они могли претендовать на высшую власть в княжестве, исходя из наследования по лествичному праву. В.Н. Татищев считал, что Андрея подбили на этот поступок некие «клеветники»⁴⁶⁵. А вот согласно Н.М. Карамзину и С.М. Соловьеву, причина изгнания заключалась в страхе Андрея перед законными наследниками ростово-суздальских уделов.

Боголюбский был узурпатором и княжил в Суздале, нарушив волю своего отца⁴⁶⁶. Зная за собой этот грех и чувствуя неправоту, он боялся заговора со стороны «меньших» родственников⁴⁶⁷.

В Ростове и Суздале к поступку князя Андрея отнеслись неодобрительно, но он был их ставленником, и им пришлось смириться. Что же касается новых северорусских городов, построенных Юрием Долгоруким, то их отношение к Боголюбскому ухудшилось.

Лишив своих младших братьев и племянников законных прав на наследство, он потерял политическую и моральную поддержку половины княжества. В отличие от Ростова и Суздаля пригороды дали твердую клятву Юрию Долгорукому «принадлежать только младшим его сыновьям», а потому «с негодованием смотрели <…> на <…> нарушение воли завещателя»⁴⁶⁸.

Самодержавная политика Андрея Боголюбского толкала его на конфликт с новыми городами. Но это еще было не все.

Добиваясь абсолютной власти, Андрей решил также избавиться от бояр Юрия Долгорукого, своих «тайных», как он считал, «неприятелей»⁴⁶⁹ и советчиков, мешавших ему царствовать и повелевать. «Бояре русских князей, – читаем у С.М. Соловьева, – …пользуясь своим положением, нуждою, какую имели князья в храбрых товарищах, сохраняли прежний характер дружинников, братски живших с вождем своим, привыкли обращаться с князьями, как с товарищами, присутствовать при всех советах князя, видеть, что князь ничего не делает без их ведома и согласия…»⁴⁷⁰

Монархический стиль власти, наоборот, предполагал, чтобы князю не было равных при его дворе. Разгон старой служилой аристократии стал вторым по счету деянием князя Андрея, вознесшим его на вершину самодержавного величия.

Как сказано в Ипатьевской летописи, «се же створи хотя самовластец быти всей Суждальской земли»⁴⁷¹. На некоторое время он действительно добился желаемого и правил единолично, «обкатывая» в своем княжестве невиданную ранее на Руси систему власти.

Монархическая идиллия Андрея Боголюбского продлилась до 1174 г., пока против нечестного, по их мнению, распределения власти не выступили потомки великого киевского князя Ростислава Мстиславича.

Наиболее активный среди них, Мстислав Ростиславич Храбрый, проявил себя как самый рьяный поборник старых принципов родо-корпоративного устройства. Конфликт разгорелся после того, как Андрей Боголюбский приказал Ростиславичам убираться из Киева в Смоленскую землю. Не хотите «в моей воле» быть, писал он одному из Ростиславичей, так идите «вон из Киева», Вышгорода и Белгорода, «ступайте все в Смоленск и делитесь там, как хотите»⁴⁷².

Боголюбский обращался с князьями, словно они не были ему ровней, не хотел оказывать им почестей и уважения. Он направил армию и силой выгнал Ростиславичей из Киева. Однако вскоре они вернули город под свою власть.

Боголюбский потребовал от Мстислава навсегда исчезнуть из пределов «Русской земли». Мстислав посмеялся над этим и публично оскорбил Андреева посла.

Закончилось все тем, что под Вышгород, где укрепился Мстислав Храбрый, прибыло 50-тысячное войско Андрея Боголюбского⁴⁷³. Вместе с суздальским самодержцем на Ростиславичей пришли полки из Смоленска, Полоцка, Турова, Пинска, Гродно, Киева, Переяславля, Чернигова, а также «разные степные народцы». Всех подчиненных Андрею князей было больше двадцати⁴⁷⁴.

Военные действия продолжались девять недель, в течение которых Мстислав мужественно оборонялся и доказал, что не зря считался храбрецом: в многочисленных сражениях под Вышгородом гигантская армия Андрея не смогла одержать над ним верх и ушла в Суздаль, так и не исполнив своего предназначения⁴⁷⁵.

Любопытно, что проигрыш в войне с Мстиславом Храбрым легко обошелся суздальскому правителю. Князья, которых он согнал под Вышгород, легко могли бы свергнуть его с престола. Вряд ли они подчинялись ему в добровольном порядке.

Однако возмущения не произошло. Способность княжеского рода к единству и согласию была безвозвратно утеряна. Князья потеряли ее в застарелых спорах и обидах, разобраться в которых они уже не умели и не хотели.

Большая часть XII в. проходила в княжеских распрях. В рассыпавшейся на части древнерусской империи шла нескончаемая борьба «за три разных порядка вещей».

Потомки Олега Святославича, оттесненные с первых ролей Мономаховой ветвью, боролись за возврат своего влияния и прикрывались благородной целью восстановить «нераздельность целого рода Ярослава».

Наследники Мстислава Великого «хотели исключить Ольговичей из старшинства и владения Киевом», а с другой стороны, противостояли усилению власти старших Мономаховичей в лице Юрия Долгорукого и Андрея Боголюбского.

Юрьевичи же (Мономаховичи), действуя против всех, старались «заменить родственные отношения государственными» и превратить «младших князей» в «подчиненных правителей»⁴⁷⁶.

Это был клубок противоречий, помещенный в ящик Пандоры: распутать его было невозможно, не получив смертельного укуса. Так что, если судить здраво, для перспектив сохранения русской власти на востоке распавшейся империи политика Юрьевичей являлась панацеей от многих бед. Но для истории самих восточных окраин Руси зарождавшийся в их недрах политический монополизм не предвещал ничего хорошего.

Субботней ночью 29 июня 1174 г. Андрей Боголюбский был убит группой заговорщиков из его ближнего круга. Князь расстался с жизнью на 63-м году от рождения, не успев завершить восстановление русской империи в новом – самодержавном – формате.

В то время, когда Андрей Боголюбский грезил о Северо-Восточном царстве со столицей на Клязьме, его окружение дрожало от страха перед жестоким тираном и боялось репрессий. Родные братья, племянники, знатные вельможи уже были принесены в жертву самодержавного величия князя. Кто должен был стать следующим, и каких мер приходилось ждать от ослепленного бесконтрольной властью Андрея?

Часто заговорщиков обвиняют в намеренном самообмане – будто бы они испугались фантомов и миражей и казнили князя за поступки, о которых он не помышлял. Однако, скорее всего, им было чего опасаться.

Заговор составился в течение одного дня и был приведен в исполнение ночью. Накануне, в пятницу, Андрей казнил брата Якима Кучковича, своего «возлюбленного» слуги.

Это было очень похоже на начало репрессий. Яким собрал всех, кто так же, как и он, мог оказаться княжеской жертвой, со словами: «Днесь того казнил, а нас заутра; а промыслим о князе сем»⁴⁷⁷.

Андрей жизнью поплатился за свой беспредел. Заговорщики убили его, чтобы сберечь свои головы от топора и плахи. Возможно, что они поторопились. Но все же у этих людей имелись причины покрываться ночами холодным потом. Андрей все больше входил в роль кровавого деспота: он воевал с соседями, подчинял их земли, повелевал князьями⁴⁷⁸ и рубил головы своим советникам.

Среди его клевретов вперемешку подвизались суздальские бояре Кучковичи, обиженные сначала Юрием, а потом и самим Андреем, безродные иноземцы, такие как Анбал Ясин и Ефрем Моизич, полностью зависящие от воли своего господина, и много других подозрительных фигур. Причудливая смесь социальных страт, сословий и групп при дворе Андрея Боголюбского не была случайной. Он окружал себя помощниками по принципу личной преданности или рабской зависимости. Анбал и Ефрем, призванные им из самых низов, были «восточными рабами»⁴⁷⁹ и, по идее, не должны были поднять руку на человека, возвысившего их сверх всякой меры.

Но ведь известно, как непостоянна рабская любовь!

Другое дело Кучковичи. Они оказались в княжеском окружении из-за сомнительной истории с их матерью, которую соблазнил Юрий Долгорукий, и отца – знатного боярина Кучи – которого Долгорукий зарубил.

Андрей старался сгладить семейную вину перед сыновьями покойника и даже женился на их сестре. Но в один прекрасный момент все благодеяния пошли прахом, и виной тому был сам великий князь.

Властитель Русского Севера, он заподозрил Кучковичей в измене, о которой они вряд ли помышляли. Карая одного из них и оставляя другого напоследок, Андрей не усомнился в своем праве на самосуд. Не случайно же, когда стали его убивать, закричал он в изумлении: «Нечестивцы! <…> Какое я вам зло сделал?»⁴⁸⁰

Будто и не было в его поступке никакого зла.

Даже в нынешнее время, сотни лет спустя, мы понимаем, что Боголюбский превысил свои властные полномочия. Казнить бояр в те времена было не принято, но при дворе Андрея на этот запрет наложили другое вето. Андрей был виноват перед двором в том, что создал атмосферу страха и неопределенности вокруг княжеского трона. Русский монархизм а-ля Андрей Боголюбский не находил сочувствия даже в кругу его обласканных деньгами и подачками низкородных слуг.

Даже рабы Андрея, и те не захотели прийти к нему на помощь.

Напротив, когда весть об убийстве тирана распространилась за стены дворца, они тут же присоединились к заговорщикам и вместе с ними разграбили несметные сокровища села Боголюбова, с такой заботой собранные убиенным князем⁴⁸¹.

«Горожане же Боголюбские, – сообщает Никоновская летопись, – и дворяне его разграбили его дом, взяли все богатства и имение, также разграбили богатство и имение его посадников и тиунов и прочих»⁴⁸².

Лаврентьевская летопись дает дополнительные сведения о ходе и масштабах стихийных погромов. Согласно ее тексту, княжеские холопы набросились на золото, серебро, одежды, дорогие ткани и имущество, заполнявшие хоромы и подвалы боголюбовского замка. Все вымели подчистую из княжеских клетей. Ограбили даже мастеров, приглашенных князем ко двору для какого-то важного дела⁴⁸³. Растащив княжескую резиденцию, челядь кинулась потрошить сельскую вотчину князя Андрея.

Сдержанность проявили только зажиточные города. Ростов и Суздаль вовсе остались в стороне от беспорядков – свобода добавляет людям благородства, а городской воздух и достаток делает их умней. Во Владимире грабежи прекратились, не успев начаться. Достаточно было священникам выйти из церкви с иконами в руках, чтобы бросившаяся на улицу толпа образумилась⁴⁸⁴.

Челядь Боголюбского отплатила своему господину лихом за добро. Городские «буржуа» восприняли убийство князя со смирением.

Но как повел себя в дни политического кризиса простой народ? Как отреагировали на смерть «монарха» сельские и ремесленные массы ростово-суздальской земли? Ответ на эти вопросы важен для понимания того отношения, с каким складывающаяся нация великороссов взирала на монархический эксперимент Андрея Боголюбского.

Когда весть о смерти великого князя разнеслась по округе, толпы деревенских смердов бросились вслед за холопами и вместе с ними стали грабить дворец, растаскивать дома княжеских тиунов и посадников. На городских окраинах вышел из повиновения промышленный люд⁴⁸⁵.

Как сказано в летописи: «И великъ мятеж бысть в земли тои, и велика беда, и много паде головъ, яко и числа нету»⁴⁸⁶. «Неустройство, смятение господствовали в областях Суздальских». Народ, по меткому выражению Н.М. Карамзина, был как бы обрадован «убиением государя» и влился в густую толпу грабителей и убийц, предаваясь «всякого рода неистовству…»⁴⁸⁷.

В.Н. Татищев, указывая на причины народного бунта, писал, что великий князь Андрей «возгордел», «в правлении не довольно был прилежен и неосторожен, и в военных походах на Болгар и Новгород доброго распорядка не доставало, более же о ловлях и увеселениях прилежал, для того, может, по смерти как духовные, таки мирские о нем мало сожалели»⁴⁸⁸.

Казалось бы, Андрей Боголюбский был идеалом для своих подданных – он и набожен, и благотворитель, щедрый для бедных, вдов и сирот; его слуги постоянно развозят по улицам и темницам (!) «мед и брашна» с княжеского стола⁴⁸⁹. Ну, чем не икона для всеобщего поклонения?

И все же чего-то не хватало простому человеку в этом царстве показного благолепия.

Переселившись в Суздальский край больше по необходимости, чем по доброй воле, бывшие киевские, черниговские, переяславские и смоленские люди нашли здесь совсем не то, что искали.

Переселенцы несли вместе с собой традицию вольной городской жизни и самоуправления, развившуюся к XII в. в Южной Руси. Но оказалось, что правители Севера, заманивая их льготами и фальшивой добротой, не жалуют местное земство; что на восточной окраине русского мира общество в основном делится на господ и рабов; что местные князья уверовали в свою особую политическую миссию и почитали всех вокруг себя низкородными «холопами».

Заговор против Андрея Боголюбского совершили люди из его ближнего круга – высшие аристократы и крупные чиновники, на которых он опирался в своей политике и которым в целом доверял.

Удивительно, но действия знати были поддержаны масштабным бунтом рабов, населявших княжеские вотчины.

Выходит, что антимонархический бунт, вылившийся в массовые убийства и грабежи, созрел и свершился на территории несвободы – в княжеских покоях и холопских деревнях.

Не показатель ли это того, что аристократы и холопы оказались одинаково бесправными перед растущим самодержавием Андрея? Из села Боголюбова и его окрестностей, где царило беззаконие и пренебрежение правами личности, и вырос этот неожиданно мощный социальный протест. Свободное население края не было его инициатором, но поддержало восстание, внутренне ощущая для себя опасность русского монархизма.

После смерти Андрея Боголюбского его держава просуществовала недолго и вскоре распалась.

Заговорщики разбежались кто куда, спасаясь от наказания и унося награбленное.

Владимир – город, созданный и возвышенный Андреем, – быстро подхватил вирус безволия: «…без князя, в неизвестности о будущей судьбе, не привыкшие действовать самостоятельно», его горожане «не могли ничего предпринять решительного»⁴⁹⁰. Суздаль затаился, а ростовцы тут же двинули войско на свой бывший пригород, то есть Владимир, и семь недель держали его в осаде, пока городу не удалось найти себе князя-защитника⁴⁹¹.

Андрей умер, но идея монархического правления уже не покидала пределов Северо-Восточной Руси.

Шагая по стопам своего отца, Андрей Боголюбский блестяще справился с колонизацией Ростово-Суздальского края. Но вот незадача: окопавшись в верхневолжских лесах и опольях, плотно забив их земледельческим населением, он даже теоретически перестал быть прежним князем – перекати-поле.

Потомок легких на подъем русов, он оказался вдруг собственником колоссальной недвижимости, земельных и человеческих ресурсов, которые привязывали его к месту прочнее железных цепей. Андрей Боголюбский, по определению В.О. Ключевского, превратился в «князя-вотчинника», наследственного оседлого землевладельца⁴⁹².

Эта метаморфоза закрепилась в родовых генах всех Юрьевичей, которые уже вот-вот переберутся царствовать в Москву. «Этот новый владетельный тип (формулировку, пожалуй, стоит запомнить. – С.М.) и стал коренным и самым деятельным элементом в составе власти московского государя»⁴⁹³.

При Андрее Боголюбском «княжеское старшинство, оторвавшись от места, получило личное значение, и как будто мелькнула мысль придать ему авторитет верховной власти»⁴⁹⁴.

После Андрея прекратилась беготня князей по уделам. Волости стали терять родовое значение, переходя постепенно в личное достояние. В лице Боголюбского на историческую сцену впервые выступил со своей ролью князь-великоросс, хотя, как подметил В.О. Ключевский, его выступление нельзя было «признать удачным»⁴⁹⁵.

Была ли политика Андрея Боголюбского «обдуманным началом ответственного самодержавия» или «самодурством», в любом случае его мировоззрение могло сформироваться только в приграничной имперской колонии, где нормы и принципы, пригодные для метрополии, перестают действовать или принимают искаженную форму.

Политические понятия Андрея Боголюбского и его «правительственные привычки» сформировались под воздействием особой среды колониальных городов с «соотношениями и понятиями, которых не знали в старых областях Руси»⁴⁹⁶.

Русская правящая корпорация, олицетворявшая собой костяк «киевского государства», в отличие от династий западных империй, не знала централизованной власти. Раздробленность властных полномочий перекочевала из киевской старины в удельный период.

Поэтому в русских землях XII–XIII вв. не могло быть единого законного правителя «с притязаниями на монополию политической власти»⁴⁹⁷.

Для того чтобы право первородства пустило корни в средневековой Руси, должны были сложиться соответствующие условия. Однако ни знания римского права, ни постоянного дохода от промышленности⁴⁹⁸, чтобы почувствовать и закрепить свою силу, у русских князей не было. Привычка к семейственности въелась в княжеское сознание, стала традицией и нормой правящего рода.

Князья, как заботливые отцы и блюстители устаревших традиций, продолжали делить свое имущество между наследниками мужского пола⁴⁹⁹. Благодаря этому в каждой волости сидел родственник, с которым вести осмысленный диалог можно было только опираясь на семейные нормы и ценности.

Во Владимиро-Суздальской Руси княжеские уделы тоже имели характер наследственного держания и передавались от отца к детям в «бессрочное пользование»⁵⁰⁰. Для «самодержавства» Андрея Боголюбского не наступил еще подходящий срок. Проживи он дольше, Андрей все равно не смог бы переломить вековую традицию, в которой скрывался глубокий смысл семейного территориального управления.

Тем не менее у его дела нашлись способные и влиятельные продолжатели. Первый среди них – Всеволод III Большое Гнездо, заступивший на владимирское княжение в 1176 г., очень хотел канонизировать Андрея Боголюбского как небесного покровителя Залесской Руси. Не случайно в «Повести об убиении» этого князя из его противоречивой фигуры был создан образ идеального государя-мученика.

Позвольте начать издалека.

Когда вдовствующая княгиня Ольга просила Святослава принять христианство, он отказался от ее предложения, ссылаясь на внешние обстоятельства.

Из текста Начальной летописи следует, что лично Святославу было все равно, какому богу молиться. От христианства же он отказался, опасаясь поссориться с дружиной, в которой верховодили варяги-язычники. В Х в. далеко не все русы готовы были последовать примеру Аскольда и Дира и принять новый религиозный культ.

Владимир I стал свидетелем острой религиозной распри внутри своей дружины и был этим до крайности смущен. После удачной войны с ятвягами в 983 г. варяги решили отблагодарить своих истуканов самой страшной жертвой, на какую только способен отуманенный верой человеческий ум. Они бросили жребий на собственных детей (отроков и девиц), и приготовились зарезать тех, кому выпадет «почетная» доля жертвы.

Жребий пал на отрока Иоанна, но мальчик и его отец были крещеными христианами, принявшими веру в «Греческой земле». Не вдаваясь в подробности дальнейшего рассказа, красочно изложенного в «Повести временных лет»⁵⁰¹, скажу только, что отец и сын были убиты разъяренной дружиной за отказ подчиниться бесчеловечной религиозной норме.

Возможно, именно в этот момент Владимир I понял, что наступило время провести идеологическую переподготовку своих бойцов. Дело касалось не только ближней дружины князя.

Численность аппарата управления в киевских колониях постоянно росла, и для него нужно было создать какой-то единообразный кодекс поведения. Все слуги великого князя должны были иметь религиозный маркер, подтверждающий их единство с главой корпорации.

Славянские подданные варяго-русов тоже нуждались в общей идеологии: в конце концов, империя не может существовать без единого символа веры. Киевская Русь росла в основном за счет военных приобретений, и религиозное единство было хорошим способом сплотить вместе тот территориальный конгломерат, который создавали русы.

Скорее всего, именно так думал великий киевский князь Владимир Святославич, готовясь к религиозной реформе.

Первая попытка создать единый комплекс религиозно-моральных правил поведения была предпринята им в 980 году⁵⁰². Многие знают, что она быстро провалилась. Владимир ошибочно поставил на злодея Перуна и других языческих богов. Многим дружинникам это не понравилось. У них были свои божества, которым они поклонялись с детских лет.

Лично великому князю языческий пантеон абсолютно индифферентных к распутству и другим формам аморального поведения богов был крайне удобен. С их молчаливого согласия он мог и дальше предаваться неистовому разврату, ибо, как сказал о нем летописец, был он закоренелый блудник, растлитель жен и незамужних девиц⁵⁰³.

Но интересы сохранения единства дружинного сословия, без которого Владимир I не мог оставаться главой древнерусской империи, перевесили тяжесть его личных пороков. В 988 г. казавшийся неисправимым грешник «прозрел», чтобы заставить русь подчиняться не только праву сильнейшего, но и указанию небес.

К тому же, приняв христианство из рук константинопольского патриарха, Владимир I вошел в политическую элиту тогдашнего цивилизованного мира.

Вслед за этим новообращенные русы насильно крестили киевлян, новгородцев и жителей иных славянских городов.

Киевляне не сильно удивились, оказавшись поутру стоящими в днепровской воде под надзором варягов князя Владимира I. Население столицы было настроено прагматично и многие сочли выгодным быть на одной волне с русскими князьями. Но в других городах обращение неофитов пришлось проводить, применяя грубую силу. Реальный ход христианизации славянских народов растянулся на многие сотни лет.

Мог ли Владимир I не понимать, что дело, которое он затеял, не одномоментная акция, а длительный процесс, до конца которого лично он, скорее всего, не доживет? А может быть, он об этом не думал? А если и думал, то далеко не в первую очередь?

Становясь христианином, Владимир I прежде всего заботился об авторитете правящего рода, к которому принадлежал и от силы которого зависел. Для него было важно закрепить права Рюриковичей на господство в русской империи. «Язычество не подошло? Что ж, попробуем христианство» – мог рассуждать Владимир Святой. Все-таки, как-никак, мировая религия с центром в Царьграде! Не будем же мы всерьез думать, что русь клюнула на учение Иисуса из-за его терпимости к пьянству, как о том говорится в старых текстах⁵⁰⁴.

Мысль, вытекающая из сказанного, такова, что в конце X – первой половине XII вв. христианство в Киевской Руси было «в основном … верой аристократического общества»⁵⁰⁵.

С этим утверждением согласны и церковные писатели. Некоторые из них признают, что в те времена простой народ не участвовал в управлении церковью, епископат был деспотичен и претенциозен, среди архиереев и священников водилось много недостойных сана людей, а духовная жизнь монашества пребывала в упадке⁵⁰⁶.

Один из основателей Киево-Печерской лавры – монах Антоний, – придя в Киев из Афона, обошел все местные монастыри и, «не возлюбив» ни один из них, поселился в пещере святителя Илариона⁵⁰⁷.

Что же так не понравилось святому Антонию в киевских обителях?

Оказывается, что из шестидесяти восьми монастырей, возведенных в домонгольский период, около 2/3 были «ктиторскими», то есть построенными знатью для личных целей. Их основными владельцами являлись русские князья и крупные бояре. Третьей группой ктиторов в рейтинге показного благочестия числились богатейшие горожане⁵⁰⁸.

Большая часть церквей в ранней Руси также была построена частными лицами аристократического происхождения. Потому-то безродному Антонию и не нашлось места в кельях привилегированных обителей, куда попадали только по протекции их знатных собственников.

Владимиру I и его потомкам пришлось постараться, чтобы приучить окружение к новой вере.

Лишь во второй половине XI в. христианство по-настоящему начинает овладевать умами и сердцами древнерусских аристократов⁵⁰⁹. И только начиная с XII в. дом Рюриковичей и вся правящая корпорация полностью переходят на новый религиозный лексикон, научившись воспринимать себя христианами не только на словах, но и на деле.

Когда в 1071 г. в Новгороде вспыхнул «мятеж», организованный волхвами, обличавшими господскую сущность христианства, город целиком перешел на сторону возмутителей спокойствия («вси яшя ему [волхву] веру и хотяху погубити епископа»). Только киевский наместник князь Глеб и его русская дружина встали на защиту брошенного простолюдинами креста⁵¹⁰.

Быть христианином для рядового жителя древнерусской империи не имело ни выгоды, ни особого смысла. Другое дело, если кто-то собирался посвятить себя административной или военной службе.

В этом случае христианский крест на шее приобретал значение волшебного ключа. Принадлежность к вере становилась «входным билетом» в русскую корпорацию и открывала перспективы для карьеры.

Для остальных жителей русской империи христианство было безразлично. Не случайно среди «простых людей» даже в конце XI в. бытовало устойчивое мнение, что освящать брак (венчаться) в церкви не нужно, что это только боярская и княжеская забота («но бояром токмо [и] князьям венчатися»)⁵¹¹.

Иногда кажется, что в X–XII вв. русская знать, группировавшаяся вокруг великокняжеского рода, намеренно обособлялась от покоренной славяно-языческой массы.

Русы управляли славянскими народами, но не хотели становиться их частью. Они говорили на древнеславянском языке, но не спешили создавать со славянами одинаковую культуру. Они были знатью без клиентов, отцами без собственных детей. Их окружали славянские пасынки, с которыми русская аристократия не намеревалась родниться ни физически, ни духовно.

Создавая церковь для решения корпоративных задач, русы на всем протяжении домонгольского периода удерживали руководящие церковные посты в своих руках. Да и в более поздние времена, в конце XV в., Иосиф Волоцкий со свойственной ему страстностью подчеркивал, что именно голубой цвет крови русских иерархов спасает веру от гибели: «А коли не было честных старцев и благородных, ино вере было поколебление»⁵¹².

Привнесенная извне и насильно насаждаемая, христианская церковь являлась значимым элементом структуры русского колониального управления.

С ее помощью русы внедряли свою идеологию и могли «законно» эксплуатировать колонии. На жителей империи дополнительным бременем легла обязанность отдавать церковную десятину.

Простонародье воспринимало ее как обременительный платеж в пользу церковного клира. Славяне привыкли к тризнам, гуслям и скоморохам, а их заставляли молиться и бить поклоны в христианских «божницах».

Монастырское землевладение множилось с прямого попущения князей.

Часто к монастырям отходили лучшие земли той или иной округи. Достаточно сказать, что все архиерейские кафедры в древней и средневековой Руси представляли собой высокодоходные «кормления». Многие претенденты на церковные должности добивались высоких мест с помощью коррупции, пуская в ход взятки и «посулы» киевским князьям⁵¹³.

Епископство быстро окупалось, а если возникали проблемы, архиереи могли прибегнуть к шантажу, вымогательству и даже пыткам.

Здесь, пожалуй, уместно будет коснуться вопиющих дел, творившихся в ростовской церкви в годы княжения Андрея Боголюбского.

Главами епархии побывали в то время разные люди. Были среди них епископы Нестор и Леонтий (Леон) – фигуры с весьма сомнительной репутацией. Их корыстолюбие и ненасытное стяжательство стали притчей во языцех. Только под народным давлением Андрей Боголюбский согласился удалить от дел обоих епископов⁵¹⁴.

Архиерейство Леонтия, в частности, закончилось антицерковным бунтом 1159 года⁵¹⁵. Этот, с позволения сказать, «епископ» ввел в Ростовской земле церковную симонию. Северо-Восточная Русь стала при его епископстве чемпионом по количеству православных обителей на душу населения. Однако церкви возводились Леонтием с корыстным расчетом: он специально открывал новые приходы, чтобы продавать в них должности («попов умножал на мзду»). Можно ли было ждать иного от человека, который сам приобрел себе место за взятку?⁵¹⁶

Но в буквальном смысле чудовищный случай церковных преступлений связан с приходом на Ростово-Суздальское епископство некоего Феодора, будто бы рукоположенного в Константинополе в обход киевского митрополита.

Этот честолюбивый и злобный человек оказался настоящим уголовным преступником. Пользуясь церковной властью и расположением Андрея Боголюбского, он мучил людей в подвластных митрополии селах: палил людям головы и бороды, распинал, выжигал свечами глаза, резал языки, живых людей рассекал пополам и «жен богатых в котлах варил», чтобы присвоить их достояние⁵¹⁷.

От злодеяний Федора доставалось даже знатным боярам и князьям. Так, по его приказу был распят постельничий князя Андрея, у которого Федор пожелал «восхитить» его богатство⁵¹⁸. Лишь в тот момент, когда Федор возвысил голос на самого князя, обратившись к нему с поруганьями и укоризнами, Андрей Боголюбский велел арестовать смутьяна и отправить в Киев на митрополичий суд⁵¹⁹.

В Киеве Федор был казнен. Как злодею и еретику, ему отрезали язык, выкололи глаза, отрубили правую руку и с камнем на шее бросили в море⁵²⁰.

Любопытно, что суд митрополита в первую очередь казнил Федора за отступничество от веры и лишь потом за его чудовищные преступления. Еретик для церкви был страшнее уголовника!

Кто-то скажет, что по крайностям нельзя судить о целом. И это действительно так.

Мне не приходит в голову утверждать, что все священники были извергами или что все они торговали должностями. Бывали среди них и настоящие подвижники. Я также готов согласиться, что христианство год от года становилось все более привычным явлением в Ростово-Суздальском крае.

Но все же деяния ростовских епископов лишний раз доказывают, что церковь долгое время казалась великороссам чужеродной новинкой, насаждаемой русской администрацией.

Более привычные на востоке Русской равнины языческие колдуны или волхвы никогда не поступали так со своими единоверцами. Они не могли совершать преступления внутри своей религиозной группы, поскольку сами являлись ее неотъемлемой частью. Иное дело – христианские епископы, люди в основном пришлые, посвященные в сан каким-то мифическим, никем и никогда не виданным патриархом.

Высшие церковные клирики были инородными фигурами в северорусских селах и городах. Сдается мне, что и многие священники, купившие приходы за деньги, казались пастве проходимцами, а не истинными адептами веры.

С другой стороны, приведенные примеры показывают, что церковь и княжеская власть выступали заедино.

Конечно, епископ Федор казнил княжеских слуг и дерзил великому князю, но это все же редчайший случай, который можно считать исключением. Обычно между светской и церковной властью царила полнейшая гармония, чего не скажешь об отношениях князей и церкви с народом.

Ростово-Суздальский край пережил несколько бунтов, направленных против светского и церковного домината. Последний из них имело место 29 июня 1174 г. в селе Боголюбове.

Церковь служила князьям и состояла в антагонизме к народу. Верхи и низы слишком по-разному смотрели на мир и предъявляемые им блага.

Христианство подходило князьям. Низам же было ближе родоплеменное язычество. Церковь платила власти услугой за услугу, поддерживая и оберегая ее авторитет, прославляя князя в своих молитвах, доказывая пастве, что ее сюзерен – помазанник божий и, следовательно, фигура неприкосновенная.

У Андрея Боголюбского не было прочной опоры в народе. Лишь церковь могла помочь ему в идеологической работе с населением. Однако разгул народного недовольства после его гибели показал ошибочность ставки на ускоренное насаждение культа.

Откровенно клерикальная политика Андрея Боголюбского, который закрывал глаза на «шалости» священников, не принесла желаемого результата.

Епископа Федора в Киеве подвергли страшной казни, в первую очередь, как закоренелого еретика. Поводом к жестокому наказанию послужили его спорные высказывания в адрес Иисуса Христа и Девы Марии. За это кощунство он был подвергнут пытке и казнен.

Подобные расправы над людьми, облеченными властью, считаются нехарактерными для домонгольской Руси. Жестокость совершенного деяния обычно объясняют греческим происхождением киевского митрополита Константина⁵²¹. Обличая ересь ростовского епископа, Константин опирался на аксиому: «От века так было, что не кающиеся богохульники бывают избиваемы. И в новом законе богохульники от святых апостолов и от святых отцов смерти предаются. Ибо говорил Господь, горе тому человеку, кто соблазнит единого от малых сих верующих в меня, да обяжется жернов на шее его и потоплен будет в море»⁵²².

В этих словах много неожиданного для нас, современников, смысла. Оказывается, что средневековая православная доктрина обладала выраженными чертами религиозной нетерпимости. Летописные и другие источники не донесли до нас сведений о том, как церковь поступала с язычниками на Руси. Но сверхжесткий настрой митрополита Константина наводит на грустные мысли.

Почему же так произошло, что религия смирения и всеобщего прощения стала инструментом насильного обращения к вере Иисуса Христа? Давайте вместе поищем ответ на этот вопрос.

Владимир I крестился в Корсуни и формально связал русскую церковь с константинопольской патриархией. Однако стоит иметь в виду, что наряду с Царьградом и Римом в тогдашнем христианском мире имелись и другие религиозные центры.

Немалой популярностью среди них пользовалась ирландская церковь.

Именно ее учение признавалось в славянских странах Придунавья, в том числе в Моравии, откуда в Русскую землю пришли азбука и Псалтирь. Оттуда же вместе с грамотностью на Русь проникли свойственные ирландской церкви традиции.

Перенимая христианский опыт, Владимир I позаимствовал его начальные образцы не в Константинополе, а в просвещенных ирландских монастырях. В ирландской традиции принято было читать библейские тексты на языке оригинала (иврите, греческом или латыни). В то же время для обычных прихожан ирландские миссионеры делали переводы на их родные языки, чем способствовали широкому распространению священных книг. У ирландцев восточная мистика переплеталась с западным практицизмом, и «закон» стоял выше «благодати», что так оскорбляло в середине XI в. киевского митрополита Иллариона. В Ирландии аббат монастыря считался выше епископа. Этот же принцип использовался вначале на Руси.

Владимир I создавал в Киеве монастырскую церковь⁵²³, в которой было отведено место и высокой учености (знание языков), и автономии церковных единиц от пастырского единоначалия.

Христианским центром Киевской Руси при Владимире I стала Десятинная церковь святой Богородицы. Ей великий князь пожертвовал церковную десятину и другие привилегии⁵²⁴. С нее в эпоху Владимира I в русском христианстве берет начало «оптимистическая» кирилло-мефодиевская традиция вероучения. Она не требовала особых усилий от человека для спасения души, поскольку привилегия быть спасенным приобреталась верующим в момент крещения⁵²⁵. Ее сторонники не признавали внешней церковной зависимости и в целом были ориентированы на свободу самовыражения.

При Владимире I клир Десятинной церкви проповедовал культ римского папы Климента, убитого в Корсуни в начале II века. К созданию этого культа прямое отношение имел просветитель Кирилл (Константин Философ)⁵²⁶. Для ранней русской церкви почитание римского папы не казалось смертным грехом. Все христиане были подчинены князю, как креатуре бога на земле, признавали власть патриарха и митрополита и одновременно имели свободу действий в монастыре или в церковной округе.

Такая конструкция неплохо подходила для объединения русской правящей партии под дланью единого бога и великого князя.

Однако полвека спустя, благодаря инверсии (отрицанию) Ярослава Мудрого, древнерусская империя получила в пользование другую модель христианства, в которой церковные свободы попали под запрет. В противовес Десятинной церкви Ярослав возвел в Киеве храм святой Софии и на его основе в 1037 г. учредил митрополию во главе с греком-митрополитом, присланным из Константинополя. Десятинный храм через два года был переосвящен – этим актом официально перечеркивалась его предшествующая деятельность⁵²⁷.

При Ярославе Мудром в Киев в окружение великого князя, а оттуда по всем городам и весям древнерусской империи из Византии потянулись греческие миссионеры-фанатики – аскеты и пессимисты, отличавшиеся ограниченным кругозором, боявшиеся своих страстей и естественных потребностей⁵²⁸. Богословские споры, как продукт и процесс умственной деятельности, не были их стезей.

Объективности ради стоит сказать, что в киевскую глухомань нелегко было заманить образованных монахов из Царьграда⁵²⁹. Сюда ехали в основном исихасты, то есть люди, для которых гуманистическая культура Византии не имела ценности, зато крещение варваров казалось делом исключительно важным⁵³⁰.

Об их интеллектуальной подготовке можно судить по отзывам архиепископа Феофилакта Болгарского. По воле рока заброшенный в город Охриду, что в современной Македонии, он характеризовал своих «сослуживцев»-греков как самых невежественных людей, с которыми ему когда-либо приходилось встречаться⁵³¹.

Культурный кругозор греческих эмиссаров, прибывавших на Русь, принципиально ничем не отличался от того, что увидел Феофилакт Болгарский в Охриде. Чтение по складам, да заучивание молитв и Псалтири – этим, видимо, исчерпывалось содержание того формального образования, которое они насаждали в Киеве под видом «великой учености»⁵³².

Оказавшись на Руси, греческие миссионеры приступили к непримиримой борьбе с любыми проявлениями религиозного инакомыслия. На первом этапе их главной целью стала «латинская ересь» ирландских монастырей, хотя Владимир I вводил ее как истинно христианскую веру. При Ярославе Мудром русское «латинство» было отправлено на свалку истории вместе с язычеством⁵³³.

С этого времени в сознании русской элиты начинает активно формироваться религиозный антилатинизм. Катехизическое, по своей сути, христианство, получившее развитие со времен Ярослава Мудрого, поставило могильный крест на церковном гуманизме, до которого русская аристократия с их князьями-крестителями так и не смогла дорасти.

В этом одна из причин того, что первокрестителя Руси князя Владимира I канонизировали лишь во второй половине XIII в., когда прочно забылся его церковный «уклонизм» и политнекорректное преклонение перед Западом⁵³⁴.

Церковная реформа Ярослава Мудрого и его греческих советников имела далеко идущие последствия. Из-за нее стала заметно ослабевать связь между Киевской Русью и христианскими государствами Средней Европы – Чехией, Польшей, Венгрией – и скандинавскими странами⁵³⁵.

По мнению В.М. Живова, до 1054 г. в Средней и Восточной Европе шло формирование самостоятельной славянской христианской культуры. Это был процесс, запущенный просветителями Кириллом и Мефодием⁵³⁶. Общеславянский мир, расположенный на периферии христианского влияния, не так остро ощущал грядущий раскол церкви, как западно– и южноевропейские страны.

Возможно, славяне имели исторический шанс выработать единую духовную практику, следование которой могло бы облагородить облик правящего Русского Дома.

Но после Великой схизмы 1054 г., когда восточная и римская церкви раскололись на два непримиримых лагеря, былая общность славян стала разрушаться, культурные связи ослабели, и не без прямого влияния греческого духовенства к началу XII в. Slavia Christiania (славянская христианская общность) распалась под влиянием конфессиональных противоречий.

В итоге, начиная с XII в. русская церковь обретает черты самостоятельной православной конфессии.

Охристианившиеся русы усваивают идею богоизбранной императорской власти и умственно переносят ее на своих великих князей.

В 1157–1174 гг. Андрей Боголюбский впервые попробовал примерить на себя самодержавие византийских басилеев. В церкви, обновленной и обласканной Ярославом Мудрым, подвижничество все больше заменяется рутинной службой.

Обросшие материальным и политическим жирком, бывшие исихасты начинают откровенно завидовать силе и богатству русского боярства. Им было на что позариться – в XII в. повсюду на Руси усиливалось боярское землевладение, росло боярское влияние и множились боярские привилегии⁵³⁷.

С простыми людьми у православной церкви отношения складывались непросто. Их приходилось вытаскивать из глубокой трясины языческих заблуждений. На этой почве между священниками и народом часто возникало острое непонимание.

С высшей знатью, как уже сказано, церковь тоже находилась в конфликте: бояре были ее главными конкурентами в борьбе за место в политической пирамиде.

И лишь князья являлись истинными союзниками православия, источником его политического могущества и материального благополучия. Вот почему реформированная Ярославом Мудрым церковь держалась за князей, как за спасительный якорь, и во всем стояла на их стороне. Догмат о божественном происхождении власти князей как нельзя лучше помогал христианской церкви отстаивать свои земные интересы, а заодно укреплять в правящей династии представление о ее важной роли в русском историческом процессе.

До этого момента я старался как можно реже употреблять в тексте слово «государство».

Я пытался обойтись без него, описывая территориальные союзы, образованные славянами в Восточной Европе. С этим было справиться легко – мне помог термин «протогосударство», потому что у древних славян не было государства в прямом смысле этого слова. В дальнейшем я старался быть осторожным и останавливал себя, чтобы слово «государство» не часто звучало применительно к русской даннической империи IX–XII веков.

Теперь настало время объяснить, почему я упорно пренебрегал столь важным для русского менталитета термином.

Начну с того, что политический институт, который мы – русские – называем «государством», в других культурах имеет иное название, значение и историческое происхождение.

В англоязычных странах «государство» звучит как «штат» (state) и означает организованное политическое сообщество. У немцев используется слово «ланд» (land), что значит страна или самоуправляющаяся земля. В понимании древних греков государство – это «полис» (polis) или городская гражданская община.

Исчерпывающее разъяснение о том, как и почему возникает государство, дал древнегреческий философ Аристотель. В своей «Политике» он вывел формулу, согласно которой государство появляется в тот момент, когда у людей, живущих вблизи друг от друга, возникает потребность урегулировать общественные отношения.

Для формирования аристотелевского государства достаточно, чтобы рядом возникло несколько селений. Если их обитатели – свободные люди, они сами начнут вырабатывать правила совместной жизни, ибо «человек по природе своей есть существо политическое» и, следовательно, «…всякое государство» – «продукт естественного возникновения».

Основой государства, утверждал Аристотель, является семья. Но не одна-единственная, как в случае с Рюриковичами, а множество семей, созданных всеми свободными гражданами («…каждое государство слагается из отдельных семей»). Такие государства, по Аристотелю, являются «правильными», ибо «имеют в виду общую пользу».

Если же государства пренебрегают общественными интересами и заботятся только о «благе правящих» – они, по мнению Аристотеля, «ошибочны и представляют собой отклонение от правильных»⁵³⁸, то есть от установленной древнегреческим философом нормы.

Получается, что «полис», «земля» или «штат» – это государства, построенные людьми в их собственных интересах. Как только государство возникает, оно неизбежно становится самостоятельным политическим институтом. Государство возвышается над обществом, но в то же время находится под его непосредственным контролем.

Восточные славяне до прихода русов шли по пути создания государства аристотелевского типа. Для этого у них были все необходимые предпосылки: единая племенная территория; многочисленные селения и домохозяйства; один язык; общая культура и выборные князья.

Мы видели, как в IX – начале X вв. возникали славянские протогосударства, основанные на территориальном самоуправлении. Но видели мы и то, как эти слабые политические общности подверглись нападениям русов, как погибала под пятой русского завоевания зарождающаяся славянская государственность, как с помощью череды превентивных и карательных войн колониальные власти из Киева проводили политику «стерилизации» славянского политического самосознания.

Русы разрушили основы, необходимые для создания в их стране правильного государства. Но что они создали взамен?

По замечанию И.Н. Данилевского, в домонгольскую эпоху Русь являлась «негосударственным государством»⁵³⁹. Что это значит? Как следует понимать такое странное определение? Чем на самом деле была Киевская Русь и наследовавшие ей удельные земли периода раздробленности?

Отличительными чертами Киевской Руси были даннические отношения власти с населением, отсутствие равенства перед законом, а с момента появления «Русской правды» при старших Ярославичах – еще и юридически оформленное превосходство высшего русского сословия над податным населением⁵⁴⁰.

В русском «государстве» князья опирались на вотчины – «рабовладельческие оазисы», основанные на невольничьем труде, параллельно эксплуатируя полусвободных смердов и изгоев⁵⁴¹.

Море крестьянских дворов, что разливалось по деревушкам вокруг княжеских и боярских владений, входило в состав этого специфического «государства», как колониальное владение. Деревенские смерды формально были свободны, но расплачивались за это состояние выплатой дани. Они также жили под постоянным страхом оказаться невинной жертвой княжеских междоусобных войн, ведение которых в государстве аристотелевского типа было невозможно.

Русы не создали государство-землю, то есть такой политический организм, в основании которого лежал бы контракт между властью и обществом. Я уже отмечал, что они даже не стремились к политическому синтезу или социальной дружбе с туземным населением. Вся их «внутренняя политика» противоречила теории правильного государства Аристотеля.

Русы (или «русины», как называет их «Правда Ярослава»)⁵⁴² вместо этого укрепили свою власть и построили данническую империю огромных размеров, чтобы вести себя в ней как потомки гордых завоевателей.

Из случая с древлянским князем Малом или вятичем Ходотой мы знаем, как русы поступали со славянской знатью, сопротивлявшейся их господству. Что же касается славянского, а позже великоросского простонародья, то они никогда не признавали его прав на политическое представительство в стиле древнегреческих полисов или ранней общины древнего Рима.

Все государство сводилось у русов к поиску волшебного эликсира, с помощью которого можно было бы примирить враждующие департаменты их семейной корпорации и удержать власти над покоренным народом.

Словом, до монгольского нашествия Русь пребывала в мучительном состоянии «негосударственности», заменив подлинную государственность семейной корпорацией под управлением Рюриковичей.

Русское негосударственное государство с его княжеским семейным подрядом было прямо-таки запрограммировано на территориальное расширение.

Вначале русы захватили огромную часть Восточно-Европейской равнины. Но этого оказалось мало.

Когда в конце XI – начале XII вв. их данническая империя стала разваливаться на части, они смогли создать на ее месте систему соподчиненных, относительно независимых княжеств с центрами в Киеве, Чернигове, Переяславле, Полоцке, Смоленске, Суздале, Рязани, Муроме, Галиче, Владимире Волынском, Овруче, Неринске, Берлади и так далее⁵⁴³.

Бывшие периферийные уделы со временем становились великими княжениями. И новые великие князья, следуя старой программе с ошибочным алгоритмом, резали для подросших сыновей на части свои великокняжеские уделы.

Растущему семейству географически не хватало земли, чтобы передавать ее в наследство. Князья, получавшие окраинные уделы, вынуждены были расширять их за счет соседних территорий. Захват Мономаховичами Ростово-Суздальского края – живое свидетельство развития русской территориальной экспансии.

После гибели Андрея Боголюбского великим ростовским князем ненадолго стал его племянник Ярополк Ростиславович. Ярополк прославился тем, что в борьбе старых и новых городов принял сторону Ростова и много зла сотворил городу Владимиру.

В летописях подробно описано, как Ярополк и его родственники, приглашенные на княжение в Ростовскую землю, своевольничали и раздавали города своим ставленникам («Русьскым дедьцким») в посадничество.

Княжеские правители видели в горожанах объект обогащения и нанесли им огромный урон несправедливыми «продажами и вирами»⁵⁴⁴. Князь и его бояре невзлюбили богатые ростовские города и под выдуманными предлогами расправлялись с зажиточными бюргерами. Ярополк и его ближнее окружение покусились даже на сакральное достояние владимирской религиозной общины: они разорили главную владимирскую церковь Богородицы, забрав из нее все золото и серебро, а затем отняли ее владения («городы ея») и дани⁵⁴⁵.

Русское боярство (ведь это дружинная знать направляла деятельность малолетнего Ярополка!), не заботясь о последствиях, наносило болезненные удары по стабильности северных городов. Русы грабили даже христианские церкви, если только они принадлежали чужому городу⁵⁴⁶.

Вообще княжение Ярополка Ростиславовича выглядит как тщательно скрывавшаяся до этого в летописях, но вдруг прорвавшаяся наружу нелюбовь русов к земле, над которой они довлели. На мой взгляд, во время краткого правления Ярополка Ростиславовича наиболее выпукло и откровенно прорисовались типичные язвы русского политического господства, выражавшиеся в пренебрежении интересами земства в угоду собственной власти.

Юный князь Ярополк недолго продержался на своем месте. Оскорбленные до глубины души владимирцы отвернулись от него и пригласили в князья Михалку, вскоре, впрочем, умершего, и Всеволода III Юрьевича, вернувшихся из ссылки, в которую их отправил Андрей Долгорукий.

В начале 1177 г. Всеволод Юрьевич, действуя уже один, разбил армию Ярополка в битве при Колокше и укрепился на владимирском троне.

При взгляде на княжение Всеволода III ясно вырисовывается яркая особенность его внешней политики. Всеволод был деятелем, характер которого полностью сформировался на «новых северных понятиях»⁵⁴⁷. Воодушевленный примером Андрея Боголюбского, он тоже хотел быть сильнейшим князем на Руси. Он также считал, что все русские князья обязаны безоговорочно подчиняться его старшинству⁵⁴⁸.

Однако к концу XII в. русская корпорация уже не была целостной управленческой структурой. Рюриковичи разбились на самостоятельные семейно-родовые кланы, укрепили власть по территориальному принципу и начали самостоятельно править в своих «мини-империях».

Всеволоду нужно было либо последовать их примеру и заняться внутренними делами своей земли, либо приступить к захватническим войнам.

Владимирский князь выбрал политику захватов и начал прибирать соседние земли к своим рукам. Потомок Долгорукого, он пытался воссоздать и расширить угасающую империю предков, насадив ее на более жесткую вертикаль власти. Всеволод Юрьевич продолжал своей политикой новое, монархически-собирательное начало.

Если раньше русы вместе подминали под себя чужеродцев (имея в виду славян и финнов) и превращали их земли в колонии, то теперь, после распада Киевской Руси, Всеволод начал превращать в колонии княжества, во главе которых стояли такие же Рюриковичи, как и он сам.

Прошло десять лет с памятной битвы при Колокше, и вот в 1187 г. Всеволод напал на Рязанскую землю и страшно ее разорил⁵⁴⁹.

Рязанское княжество занимало часть бывшей страны вятичей – воинственных и непокорных людей, склонных к вольности и сепаратизму. На ближайшие двадцать лет между Владимирским и Рязанским княжествами установились натянутые отношения. Рязанцы ждали агрессивных шагов Всеволода и готовились к отпору.

Однако Всеволод не торопил события. Лишь летом 1207 г. он продолжил начатое двадцать лет назад. Он захватил в плен часть рязанских князей и начал наступление на Рязанщину, оккупируя города и сажая везде своих посадников, чем, как писал С.М. Соловьев, «обнаруживал намерение укрепить их за собою»⁵⁵⁰.

На целый год рязанская земля попала под власть Всеволода III. Рязанцы обязаны были принять к себе на княжение Ярослава Всеволодовича, но в 1208 г. подняли восстание против его администрации. В ответ на это Всеволод захватил столицу Рязанского княжества и выжег ее дотла. Жителей Рязани и пригородного Белгорода он приказал расселить по разным городам⁵⁵¹.

На юго-западе Всеволод III вторгался в черниговские земли, желая отнять у Чернигова Переяславль южный. В 1208 г. его стараниями был сожжен город Серенск в Черниговской земле⁵⁵². Смоленского князя Мстислава Романовича Всеволод запугал до такой степени, что тот через епископа просил у владимирского князя прощения за нечаянный союз с Ольговичами⁵⁵³.

Но самый значительный конфликт у главы Владимирского княжества возник с Новгородской республикой.

Всеволод III вступил в конфронтацию с Новгородом по нескольким причинам.

Во-первых, новгородцы обещали признать над собой его власть, но нарушили данное обещание. Во-вторых, Новгород обидел Всеволода тем, что не оказал ему помощи в войне с Глебом Рязанским.

Но самая главная причина враждебных настроений князя скрывалась в его представлениях о месте и роли княжеской власти в новгородском крае.

Русские князья всегда помнили, что Новгород был первой добычей Рюрикова Дома и долгое время считался важнейшей и богатейшей частью древнерусской империи.

После 1136 г., с переходом к удельному периоду, Новгород обрел самостоятельность, однако владимирские князья не торопились ее признавать. Еще Андрей Боголюбский считал необходимым включить Новгород в сферу своего влияния. Всеволод Юрьевич, по сути, шел по его стопам.

Новгородцы принимали князей по контракту, как военачальников, служащих интересам республики, и могли прогнать любого, кто нарушал заключенный с ними договор. Согласно же взгляду Юрьевичей, такое положение вещей было политической аномалией. Они считали, что Новгород является частью русского мира и что князья должны в нем править не по прихоти горожан-«вечников», а по праву завоевания. Андрею Боголюбскому не удалось объяснить новгородцам эту азбучную истину. Теперь за их обучение взялся Всеволод III.

Вскоре после вступления на владимирский трон, а точнее в 1178 г., Всеволоду удалось навязать новгородцам в посадники некоего Жирослава и заставить их принять на княжение Юрия Всеволодовича. Но этого оказалось мало, и следующим шагом Всеволода стала осада важнейшего для новгородской торговли города Торжка.

Источники рассказывают, что князь не хотел причинять зла горожанам. Требовалось было лишь, чтобы город перешел в его подданство и платил ему дань. План князя почему-то не заладился.

Летопись считает, что сбой произошел из-за своеволия дружины. Неожиданно бояре потребовали взять город приступом. Всеволод будто бы подчинился их мнению. В результате Торжок был захвачен и полностью сожжен, а жители (не погибшие при штурме и пожаре) связаны и отправлены во Владимир⁵⁵⁴.

Дружина, конечно, могла оказывать давление на князя, но Всеволод не походил на человека, подверженного чужому влиянию. Дальнейшие события показали, что гибель Торжка целиком лежала на его совести.

После учиненной над городом расправы Всеволод подверг такой же участи Волок Ламский. Жители успели покинуть дома до прихода суздальцев. Зато был схвачен волоколамский князь Ярослав Мстиславич.

Всеволод явно шел на обострение, отторгая у Новгорода окраины. Новгородцы обратились за помощью к смоленскому князю Роману Ростиславовичу. Только после этого войско низовцев, нагрузившись огромной добычей, вернулось во Владимир⁵⁵⁵.

Эти события заставили новгородцев изгнать Юрия и в дальнейшем выбирать себе князей из черниговских Ольговичей да смоленских Ростиславичей. Они также искали поддержки в Киеве и вместе с киевским князем Святославом вступили в борьбу с Всеволодом.

Камнем преткновения между Новгородом и владимиро-суздальским князем все чаще становился зажиточный Торжок, чудом возрождавшийся после каждого разгрома. Чтобы удержать его за собой, новгородцы посадили княжить торжковской волостью черниговского князя Ярополка Ростиславовича⁵⁵⁶. Однако Всеволод подошел к городу с большими силами и пять недель держал его в голодной осаде, периодически вступая в стычки с защитниками.

В одном из этих столкновений Ярополк был ранен. Торжок выбросил белый флаг. Приняв сдачу города, Всеволод увел «с собой в оковах Ярополка, вывел и всех его обитателей с женами и детьми, а город их сжег»⁵⁵⁷.

Дважды повторившееся истребление богатого Торжка, столь важного для Новгорода своей посреднической торговлей и бывшего, между прочим, частью новгородской территории, впервые после войны с Андреем Боголюбским показало новгородцам, что перед ними выросла опасность, против которой будет сложно найти противоядие. Собственными силами Новгород не мог долго сопротивляться военной мощи Всеволода III. Чернигов, на который новгородцы рассчитывали, также не мог помогать им вечно.

И тогда республика как бы покорилась низовскому властителю, согласившись принимать князей, которых назначал им владимирский князь Всеволод.

Наступил этап скрытого противоборства между двумя важнейшими центрами средневековой Руси, один из которых олицетворял земскую и областную свободу, а другой выражал интересы господствующей русской корпорации. Опираясь на покорных князей, посаженных им в Новгороде, Всеволод мог, не прибегая к открытой войне, влиять на состояние дел в республике и укреплять в ней свой авторитет, играя на внутренних новгородских противоречиях.

Всеволод был сильнейшей политической фигурой Руси своего времени, но полностью уничтожить вольные традиции Новгорода не мог даже этот великий человек. Тем не менее в Новгороде у владимирского князя были свои агенты. Благодаря их влиянию ему удавалось играть с новгородцами в свою игру. Так, в 1187 г. близкая к Всеволоду партия посадника Михаила Степановича помогла вернуть на новгородский стол любимца Всеволода – князя Ярослава Владимировича, перед этим изгнанного сторонниками древних новгородских вольностей⁵⁵⁸.

В последующие годы Ярослав Владимирович много нервов попортил новгородцам своими выходками. Лишь в 1195 г. они решились просить Всеволода о замене немилого им Ярослава на одного из великокняжеских сыновей.

Так Новгород пытался защитить себя от нараставшего в городе произвола, корни которого тянулись во Владимир. Раньше новгородцы обычно изгоняли неугодных князей, не церемонясь с ними и не спрашивая их разрешения. На сей раз Новгороду пришлось проявить гибкость, опасаясь вызвать начало большой войны. Попытка заполучить в князья одного из сыновей Всеволода говорит о желании новгородской оппозиции сгладить противоречия и загасить пульсирующий конфликт.

Всеволод же увидел эту ситуацию совершенно в ином свете. В действиях новгородских послов Мирошки и Бориса Жирославича с товарищами, неофициально прибывших во Владимир жаловаться на Ярослава, он усмотрел злостную крамолу и засадил их в темницу.

Всеволода встревожило наметившееся непокорство богатой торговой республики.

Длительное задержание Мирошки и Иванки (остальных отпустили раньше) рассердило сторонников новгородской старины. В порыве патриотических чувств они разорвали договор с Ярославом Владимировичем, выгнали его вон и пригласили в князья черниговского Ярополка Ярославича.

«Но прошло то время, когда изгнанные князья уезжали из Новгорода, не думая о мести»⁵⁵⁹. Ярослав Владимирович – надо думать, не без ведома Всеволода – засел в Торжке и стал брать дань по всему новгородскому верху, по Мсте и даже за Волоком, а Всеволод начал перехватывать новгородцев и не выпускать их из Владимира⁵⁶⁰.

Черниговский князь Ярополк Ярославич просидел в Новгороде всего шесть месяцев. В конце этого срока новгородцы сдались и снова приняли к себе Ярослава Владимировича. Понимание того, что «вражда с владимирским князем <…> не могла быть выгодна для новгородцев»⁵⁶¹, постепенно овладевало их умами.

Любопытно, как повел себя Ярослав Владимирович, когда новгородцы приехали к нему в Торжок с нижайшими извинениями. Он не отправился с ними прямо в Новгород, а поспешил сначала во Владимир ко двору Всеволода, который не собирался давать новгородцам право «ссориться и мириться с князьями без его ведома».

Возвращение изгнанного Ярослава в Новгород состоялось только после того, как к Всеволоду явились лучшие новгородские люди («передние мужи») и сотские. Как выразился С.М. Соловьев, «там из рук Всеволода приняли они Ярослава». Возвратился вместе с ним и посадник Мирошка, два года томившийся в застенке за свой родимый Новгород⁵⁶².

После этих знаменательных событий влияние Всеволода в Новгороде усилилось еще больше. В 1205 г. он прислал княжить на Ярославов двор своего старшего сына Константина⁵⁶³, которому не было еще восемнадцати лет. Одновременно Всеволод отдал посадничество Мирошкиничу – сын умершего Мирошки⁵⁶⁴.

Играя на неопытности Константина и «опираясь на силу Суздальского князя», Мирошкинич «с братьею и приятелями <…> захотел обогащаться насчет жителей и позволяли себе такие поступки, которые восстановили против них весь город»⁵⁶⁵. Недовольство обратилось и на суздальских «кураторов» Мирошкинича.

Возмущенными новгородцами руководил некий Алексей Сбыславич. Страсти накалялись, и Мирошкинич – чего никогда не случилось бы в старом Новгороде – выпросил у Всеволода санкцию на политическое убийство.

Казнь Алексея Сбыславича была проведена в нарушение старинных новгородских традиций: он был лишен жизни без объявления причин, или, как сказано в новгородском летописании, «без вины»⁵⁶⁶. Этот скромный герой пал жертвой политических репрессий, характерных для полицейского, а не республиканского государства, каковым, с поправками на эпоху, являлся Новгород. «Обычного условия с князем – не казнить без объявления вины – не существовало более».

Могло показаться, что низовский князь Всеволод уже превратился во всесильного правителя Новгорода⁵⁶⁷.

Случилось так, что вскоре Всеволод привлек новгородские полки для войны против Рязани.

Встретившись лицом к лицу c князем, новгородские бояре пожаловались ему, что его ставленники творят в городе неладное. Дальнейшее нарастание произвола могло вызвать в городе бунт. Понимая это, Всеволод решил пожертвовать незначительными фигурами, чтобы выиграть всю партию. По окончании похода он щедро одарил своих новгородских «друзей» и дал им «волю всю и уставы старых князей», как хотели новгородцы⁵⁶⁸. «Кто вам добр, любите, а злых казните»⁵⁶⁹, – сказал им князь.

После такого напутствия справедливость, казалось бы, должна была восторжествовать. И действительно. Вернувшиеся домой новгородцы собрали вече. Мирошкинича с братьями обвинили в коррупции и призвали к ответу. Им вменили в вину то, что те брали с новгородцев излишнее «серебро», по волостям собирали «куны», то есть устраивали лишние поборы, купцов заставляли платить «дикую виру» и возить «повозы»⁵⁷⁰. Припомнили и многое другое – «все зло», как сказано в летописи⁵⁷¹.

Новгородская демократия имела крутой нрав. Вече повелело расправиться с Мирошкиничами: двор посадника был сожжен, его «имение», села и рабы распроданы, сокровища найдены и разделены между горожанами по справедливости («по 3 гривны по всему городу»)⁵⁷². Долговые записи, которым, как пишет летописец, «не было числа»⁵⁷³, оставили князю⁵⁷⁴.

Сторонники независимости ликовали и праздновали победу. Но самые дальновидные не спешили радоваться.

Вместо скомпрометированного Константина в Новгород прибыл княжить сынок поумнее. Им был князь Святослав Всеволодович. Поспешная княжеская рокировка выглядела уступкой новгородскому вечевому строю. Еще большей уступкой казалось молчаливое согласие Всеволода с публичной казнью Мирошкиничей.

Но все это не меняло сути дела.

Новгород прочно увяз в политических сетях Всеволода. Его сын, писал С.М. Соловьев, «как бы он ни назывался, Константин или Святослав, не мог обходиться с новгородцами, как обходились с ними прежние князья из Юго-Западной Руси»⁵⁷⁵. Из-за этого в 1210 г. в Новгороде поднялась очередная волна недовольства.

Противники растущего владимирского авторитаризма вступили в сношения с торопецким князем Мстиславом Удатным, – сыном знаменитого Мстислава Храброго. Они страстно мечтали, чтобы он избавил Новгород от «суздальских притеснений»⁵⁷⁶.

Оба эти князя – Мстислав Мстиславич Удатный и Мстислав Ростиславич Храбрый – выделялись из общекняжеской массы обостренным чувством справедливости. Историки XIX в. называли таких, как они, «южными» или «прежними» князьями, теми, для кого старорусские принципы корпоративного устройства многое значили в их жизни.

Южным князьям были не по нраву «деревенские» манеры их владимиро-суздальских «кузенов», считавших грубую силу и давление основным фактором политического процесса. Новгород виделся Мстиславу Мстиславичу отчиной всего княжеского рода. Именно эту позицию «старого порядка» он и взялся защищать, откликнувшись на приглашение новгородцев.

Для начала Мстислав Удатный захватил Торжок и «заковал» в цепи слуг (дворян) и сторонников Всеволода III. После этого он объявил, что готов защитить Новгород от притязаний великого владимирского князя. Обрадованные новгородцы тут же арестовали Святослава и его дружину.

Конфликт стремительно переходил в острую фазу. Всеволод начал хватать у себя новгородских купцов и сажать их под арест. Своих сыновей во главе большой армии он отправил к новгородским границам⁵⁷⁷. Мстислав Удатный выступил к ним навстречу из Новгорода. Театром боевых действий опять становился злосчастный Торжок с его ближней округой.

Вот-вот должна была начаться кровопролитная война. Однако Всеволод неожиданно сбавил обороты. Он напомнил Мстиславу, кто из них старший среди Рюриковичей, попросил отпустить на волю Святослава с дружиной и отдать захваченные ценности, чтобы в обмен сам он смог отпустить новгородских гостей и их товары⁵⁷⁸.

Вече разрешило Мстиславу дать согласие, и между враждующими сторонами установился непрочный мир⁵⁷⁹. Когда в 1211 г. Мстислав Удатный выдворил из Новгорода архиепископа Митрофана⁵⁸⁰, считавшегося ставленником Всеволода, от того не последовало внятной реакции. Как справедливо утверждал С.М. Соловьев, «Великий Всеволод» под конец жизни, подобно брату Андрею, потерпел неудачу в своей антиновгородской политике.

При поддержке князей «старой Руси» Новгород дважды спасся от неминуемой гибели: войска Андрея Боголюбского «бежали со стыдом от Мстислава-отца, Всеволод должен был уступить Новгород Мстиславу-сыну, должен был заговорить с ним его языком»⁵⁸¹.

В современных учебниках по ранней истории России события 1216 г. отражаются слабо и односторонне, но чаще всего информация о них попросту отсутствует. Между тем, разразившаяся тогда война между владимиро-суздальскими князьями и Новгородской республикой была последним в домонгольскую эпоху этапом борьбы новгородцев за самостоятельность.

По неведомым нам причинам новгородцы рассорились с Мстиславом Удатным. Оставшись без его поддержки, они – не по доброй воле, полагаю, – связались с Ярославом Всеволодовичем. Владимирский трон после смерти отца занимал Юрий Всеволодович – он-то и снарядил своего брата к новгородцам.

Очень скоро новгородское княжение Ярослава ознаменовалось для обитателей республики подлинной катастрофой. Своими действиями против новгородской старины залесский князь вызвал гражданский раскол в городе и, сам испугавшись содеянного, переехал в Торжок, а в Новгороде посадил наместника⁵⁸².

Положение усугубилось тем, что Ярослав оставил Новгород без хлеба, перекрыв его поставки из «Низовской земли»⁵⁸³. В Новгороде разразился страшный голод. Многие умерли, многие оставляли дома и спешно покидали зону страшного бедствия.

Горожане, хватаясь за последнюю надежду, снова послали за Мстиславом Удатным. Он прибыл к ним 11 февраля 1216 года⁵⁸⁴. Мстислав вновь оказался человеком, благодаря которому Новгородская республика выжила в этот невероятно тяжелый для нее период. Если бы не его помощь, новгородские уветы гораздо раньше достались бы северным князьям, чем это случилось на самом деле.

Мстислав собрал ограниченные силы Новгорода в единый кулак и убедил свое жалкое войско насмерть стоять за вечевые идеалы. С силами в пятьсот человек он выступил против Ярослава Всеволодовича, своего зятя, который с 10-тысячной армией беззаботно осаждал Ржевку.

Через некоторое время ряды обеих армий пополнились подкреплением. К Мстиславу пришли Владимир Рюрикович смоленский и Константин Всеволодович ростовский. Благодаря этому новгородское войско увеличилось примерно на тысячу человек. Что же касается суздальских Всеволодовичей, то все они (кроме князя Константина) объединили свои полки и обладали многократным перевесом над Мстиславом. Ярослав Всеволодович, похваляясь, заявлял, что на сто его ратников приходится один новгородец⁵⁸⁵.

Мстислав Удатный трижды обращался к Всеволодовичам с предложением мира и трижды получил отказ. «Отпусти мужей новгородских и новоторжских, – писал Мстислав Ярославу, – верни захваченные волости новгородские, Волок верни. А с нами возьми мир, целуй нам крест, а крови не проливай»⁵⁸⁶.

Тем не менее Ярослав и Юрий Всеволодовичи, «видя у себя силу великую», свято верили в свою звезду и не слушали робких предупреждений об опасности войны с Мстиславом⁵⁸⁷. Кто-то из Юрьевых бояр точно высказал общее настроение, царившее во владимиро-суздальском «генштабе». «Князья Юрий и Ярослав, – сказал этот умник, – не было того ни при прадедах, ни при дедах, ни при отце вашем, чтобы кто-нибудь пришел с войной в сильную Суздальскую землю и вышел цел. Хоть бы и вся Русская земля пошла на нас – и Галичская, и Киевская, и Смоленская, и Черниговская, и Новгородская, и Рязанская, – но никто против нашей силы не устоит. А эти полки – право, седлами их закидаем»⁵⁸⁸.

Не добившись цели мирным путем, армия Мстислава перешла в наступление. Новгородцы просочились на тверскую землю и принялись хозяйничать в Верхнем Поволжье. Ярослав, услыхав, что враг стоит у него за плечами, бросился назад и занял оборону в Твери.

Однако это не помешало Мстиславу Удатному и его союзнику – смоленскому князю Владимиру – продолжить марш по низовским землям. Новгородцы тревожили владения ростово-суздальских князей по Волге, Шоше и Дубне. Смоляне взяли город Кснятин и пожгли княжеские села в остальном Поволжье⁵⁸⁹.

Партизанская, по сути, война, которую первоначально вел Мстислав Удатный, не могла продолжаться вечно. Мстислав был не из тех, кто все время прятался от врага, да и суздальские князья стремились скорее в бой. Как свидетельствует летопись: «И были полки у них очень сильны: муромцы, бродники, городчане и вся сила Суздальской земли; из сел погнали даже пеших»⁵⁹⁰. Все шло к решающему сражению.

Всеволодовичи накануне битвы настраивали своих бояр не брать новгородцев живыми, даже если это будут знатные воины. За каждого убитого они обещали заплатить двойную цену: «Да не оставим ни одного в живых. Если кто и убежит из боя не убитый, а мы его захватим, прикажем одних повесить, а других распять. А о князьях, когда будут в наших руках, потом решим»⁵⁹¹.

В начале XIII в. ростово-суздальские великороссы, похоже, уже считали себя отдельным народом, стоящим против всей Русской земли, – как об этом заявлял знатный суздальский боярин в приведенной выше цитате и как думали в Залесском крае многие представители его класса.

Из всех ростово-суздальских обывателей только Всеволодовичи помнили, что они наследники древнерусской империи, и на то у них были веские основания.

Могущество, завещанное Всеволодом III, давало его детям реальный шанс захватить все древнерусские земли, начиная с Новгорода. Всеволодовичи отлично почувствовали сложившуюся конъюнктуру: наказав войскам разделаться с новгородцами, они уединились «с братиею» и стали распределять между собой куски предстоящей добычи. Юрий захотел взять себе Владимирскую и Ростовскую землю, Ярослав – Новгород, Смоленск отдали «брату» Святославу, Киев – черниговским князьям, а Галич – «нам же»⁵⁹². На том целовали крест и написали грамоты, чтобы не отступиться от своего решения.

Мираж воссоединенной империи с центром во Владимире витал в тумане над суздальским лагерем.

Наутро князья пришли к Липицам, где должен был состояться бой. Мстислав в третий раз обратился к ним с предложением мира, но снова получил отказ. В войске Юрия и Ярослава было семнадцать стягов – грозная сила против крошечной новгородской армии. Суздальцы готовились одержать легкую победу.

Наконец затрубили в трубы и ударили в барабаны. Сражение началось. Новгородцы, по примеру предков, вступили в бой босыми и налегке. Они сражались с отвагой, потому что защищали независимость родины, чего нельзя было сказать о противной стороне. С самого начала стало ясно, что Всеволодовичи переоценили свою непобедимость. Битва, которую они распланировали до победного конца, пошла по чужому плану и обернулась крахом для всей низовской армии. Полки Юрия и Святослава, по определению летописца, падали на поле боя «как колосья на ниве». Потерявшие веру в победу, владимиро-суздальские князья «обратились в бегство». Они мчались, загоняя по дороге коней, увлекая за собой меньших братьев и муромских саттелитов.

Так, на вторую неделю после Пасхи в четверг 21 апреля 1216 г. были побеждены сильные суздальские полки⁵⁹³. На том побоище из новгородцев погибло всего четыре (!) человека, потери же суздальцев были несоизмеримы. Как сказано в летописании, «убитых воинов Юрия и Ярослава не может вообразить человеческий ум». По некоторым подсчетам, суздальцы не досчитались в своих рядах 9233 человек⁵⁹⁴. В плен к новгородцам и смолянам попало 60 знатных суздальских мужей.

Воинский талант Мстислава Удатного и отвага новгородских «вечников» совершили невероятное чудо.

Сходя с ума от невиданного позора, Ярослав решил отомстить новгородским плебеям. Прискакав в Переяславль «на пятом коне, четырех загнав», он затворился в городе и велел хватать новгородцев и смолян, находившихся в его стране по торговым делам. Одних новгородцев заточили в тесные погреба, других запихали в гридницу, где они задохнулись «от скопления множества людей». Часть купцов Ярослав «велел загнать в тесную избу и удушил их там – сто пятьдесят человек»⁵⁹⁵.

Судьба простонародья – пусть даже и купеческого звания – мало интересовала русских князей. Поэтому Мстислав Мстиславич Удатный оставил без внимания жестокость своего зятя Ярослава, списав ее на горечь поражения. Вместо того чтобы спросить с владимиро-суздальских князей за их кровожадность, он продемонстрировал в действии принцип братской «филадельфии», о котором многие в Залесском крае крепко забыли.

Вместе с Владимиром смоленским и Константином ростовским Мстислав принял капитуляцию Всеволодовичей, даровал им мир и распределил по новым уделам. Юрия он отправил в пограничный Городец Радилов, Ярослав остался в Переяславле. Во Владимире «на отчем столе» сел, как и ожидалось, союзник Новгорода князь Константин⁵⁹⁶. Заключив мир, «князья разошлись в разные стороны: Константин ко Владимиру, а Мстислав к Новгороду, Владимир к Смоленску, а другой Владимир к Пскову, победив сильные полки и добыв себе честь и славу»⁵⁹⁷.

Так закончилась эта бесславная страница в истории русской экспансии.

Новгород выстоял и даже взял верх над северо-русскими князьями, продлив свое независимое существование в соседстве с грозным и бесцеремонным семейством Всеволода III. Летопись, перечисляя силы, участвовавшие в войне 1216 г., указывает: «Пошли сыновья на отцов, а отцы на детей, брат на брата, рабы на господ, а господа на рабов»⁵⁹⁸. Рабами летописец, по-видимому, величал новгородцев, а господами русских князей.

Однако в следующих главах мы увидим, что Новгород и сам выступал в роли господина и вел изнурительные колониальные войны к западу от своих границ.

Что ж, настало время отвлечься от перипетий суздальско-новгородских отношений и мысленно перенестись в ранний Новгород, а точнее на его границы. Не секрет, что в средние века на востоке они простирались почти до Уральских гор.

Так было на востоке.

А кто подскажет, что происходило на западном направлении новгородского колониального фронта? Да и существовал ли он, этот фронт, вообще? Для массового сознания эти вопросы могут показаться странными. На западных рубежах, – скажет уверенный в своей правоте читатель, – России всегда угрожала смертельная опасность со стороны католической Европы, а Новгород стоял на страже общерусских интересов и один за всех отбивался от вражеских атак.

Если вы будете допытываться дальше, вам приведут в пример победоносные войны с крестоносцами и тевтонами, а также расскажут историю, как новгородцы и благоверный князь Александр Невский разбили в устье Ижоры шведов, а на Чудском озере немцев.

Однако действительность была намного сложней, а роль Новгорода в истории стран Балтии далеко не такой однозначной.

Исторический Новгород вел активную захватническую политику не только на северо-востоке европейского континента. Им была развязана бесконечная череда захватнических войн в Эстонии, Латвии и даже в Литве.

В учебниках и научных трактатах сложно найти упоминания об этой странице новгородского колониализма. Об этом стеснялись писать раньше, не пишут и сейчас. Как следствие, для целых поколений тема новгородских войн в Балтии остается закрытой, а потому кажется несуществующей.

На самом же деле Новгород был государством-агрессором и представлял колоссальную опасность для балтийского региона. Новгородская дань, как тугая сеть рыболова, стократ забрасывалась в «чудскую» землю и приносила республике богатый улов.

Русские князья играли не последнюю роль в балтийских войнах, но все же их подлинным инициатором была Новгородская республика. Поэтому с некоторой долей условности можно говорить, что это была, по преимуществу, славянская или, в крайнем случае, славяно-русская колониальная экспансия. Русский дом эксплуатировал Балтию косвенным путем, получая долю через богатый новгородский «выход». Князья, сидевшие в Новгороде, дополнительно зарабатывали на грабеже и балтийских контрибуциях. Но основным бенефициаром балтских даней был великий и ужасный Новгород.

Впрочем, давайте по порядку.

В недатированной части Начальной летописи среди «языцев», издавна платящих дань «Руси», летописец уверенно перечисляет балтские народы «ямь», «литву», «зимиголу», «корсь», «норому» и «либь»⁵⁹⁹. Главным предметом экспорта русских варягов с самого первого их появления на севере была драгоценная пушнина⁶⁰⁰. Из «Повести» известно, что варяги до Рюрика брали дань с чуди, новгородских славян, мери, веси и кривичей «по беле и веверице от дыма»⁶⁰¹.

Изгнание варягов из Ладоги в 862 г. было напрямую связано с борьбой местных этнотерриториальных групп за установление контроля над экспортной торговлей. Вокняжение Рюрика в Ладоге, а затем перенос его столицы в Новгород открыли широкое «окно возможностей» для ильменских славян. Великий Новгород действовал при Рюрике как торговая варяжская фактория. Одновременно с варяго-русами в нем росла собственная торговая элита полиэтнического состава. Все вместе – разноязыкие варяги и новгородские купцы, общавшиеся на языке больших денег, – остро нуждались в дополнительной пушнине для экспорта.

Новгородцы знали, что к северо-западу от Новгорода по Неману и Западной Двине вплоть до берегов Балтийского моря жили «эсты» и латышско-литовские народы, чьи земли обладали огромным контрибутивным потенциалом. Из-за многочисленности балтов, их воинственного духа и труднопроходимой местности завоевание этого региона превращалось в неподъемную задачу для торгово-купеческого города.

Однако после того как Новгород сыграл ключевую роль в войне Олега Вещего с югом, его верхи заручились поддержкой великих киевских князей и с тех пор постоянно пользовались их военной силой. Само собой разумеется, что русские князья с готовностью помогали своей «новгородской отчине». Начиная с 882 г., когда Олег, опираясь на новгородцев, захватил киевский трон, старшие сыновья киевских Рюриковичей княжили в Новгороде и успешно воевали за его колониальные интересы.

По известиям скандинавских саг, в которых, к сожалению, нет точных датировок, некий норманн, служивший в дружине Владимира I, где-то в последней четверти X в. собирал от его имени дань с жителей Эстонии. Сосолы, о которых идет речь, скорее всего, обитали в районе Уганди (Унгавнии) на юго-востоке Эстонии. С.М. Соловьев считал, что этот район мог быть подчинен Новгородом еще до Владимира I и его новгородского наместника Добрыни⁶⁰². Думаю, не будет большой ошибкой предположить, что начало массированной новгородской атаки на южную Эстонию относится к 970–980-м годам.

С конца Х в. и далее в течение всей домонгольской эпохи отношения Новгорода с эстами больше походили на бесконечный военный сериал, в котором Новгород исполнял роль захватчика, а эсты вели против него освободительную борьбу.

Балты, как правило, придерживались оборонительной тактики и не совершали нападений на русские земли. Иначе строила свою политику Новгородская республика.

Первый крупный поход русских войск в юго-восточную Эстонию из тех, что надежно зафиксирован в источниках, состоялся в 997 году. Это случилось после того, как Киеву удалось сбить градус печенежской опасности, грозившей «Русской земле» с юга. Отогнав печенегов, киевский князь Владимир I моментально переключился на новгородские проблемы и бросил часть дружины из Киева в Прибалтику; как сказано у В.Н. Татищева, «умыслил идти на Чудь». Поход киевских русов походил на акт усмирения бунтующих данников, с которыми Новгород не мог совладать. Эсты войну 997 г. проиграли⁶⁰³. Их колониальная зависимость от республики сохранилась.

Территориальные интересы Новгорода на северо-западной границе долгое время представлял город Изборск⁶⁰⁴. Первоначально это был самый дальний форпост славяно-русского вторжения в Прибалтику. К западу от него лежала балтская «terra incognita». Для ее дальнейшего завоевания Новгороду требовалось завладеть западным берегом озера Пейпси, именуемого славянами «Чудским». На его берегах новгородцы мечтали построить сильную военную базу.

Приступить к выполнению этой задачи удалось в 1030 году.

В Ипатьевской летописи содержится запись о том, как Ярослав Мудрый, объединявший на тот момент новгородский и киевский столы, вторгся вглубь эстонских земель и оккупировал центральную часть Уганди. Здесь, на месте древнего эстонского поселения на берегу реки Эмайыги Ярослав построил город и дал ему имя Юрьев⁶⁰⁵. В дальнейшем, в зависимости от того, кому он принадлежал, город назывался Юрьевом, Дорпатом (Дерптом) или Тарту.

По сведениям В.Н. Татищева, Ярослав велел сосолам приносить в «оный» град дань от всей их земли⁶⁰⁶. Новгородская колония в Уганди получила столь необходимую ей опору и могла теперь безболезненно отодвигать свои границы на запад, поглощая новые эстонские земли. И действительно, с 30-х гг. XI в. Юрьев постоянно угрожал спокойствию ближних и дальних эстонских границ, полностью оправдывая роль центра колониального новгородского фронтира⁶⁰⁷.

Постепенно вокруг пограничной крепости селились славянские колонисты. Когда из них сформировался достаточно плотный пригород, «юрьевская волость» превратилась в отдаленную, но очень важную в колонизационном отношении провинцию Новгорода.

Отпочковываясь от Юрьева, в восточной части Балтии стали появляться другие пограничные крепости. Они разбрасывали вокруг себя густую сеть погостов и занимались сбором эстонской дани. Новгород нанимал для этого особых людей, которых новгородские источники именуют «послами» или «гонцами». Эти же люди в случае малейшего недовольства со стороны эстонских общин срочно вызывали из Новгорода карательные войска⁶⁰⁸.

Стремясь увеличить подвластные территории и обезопасить себя от эксцессов, новгородские власти применяли не только силу, но также старались опираться на местную знать, чем, несомненно, способствовали ее политической консолидации⁶⁰⁹. С другой стороны, частичный коллаборационизм балтских элит ослаблял общий фронт борьбы против новгородских колонизаторов.

В 40–50-х гг. XI в. Новгород в своей балтийской политике неожиданно испытал конкуренцию со стороны Пскова. Новгородское боярство нейтрализовало активность своего пригорода с помощью Ярослава Мудрого. Великий киевский князь не забыл об услугах, которые новгородцы оказали ему в борьбе за престол.

В противостоянии двух соперничающих сторон он выбрал Новгород и нанес Пскову чувствительный удар. Ярослав спалил все городские постройки и на долгие годы упрятал псковского князя Судислава, своего младшего брата, в застенок⁶¹⁰.

В итоге за Новгородом прочно закрепился статус важнейшего центра русской колониальной державы и «законного» владельца балтийского края. Ощутив упрочившееся положение, новгородцы с еще большим азартом устремились вглубь Эстонии.

Растущая новгородская экспансия вызвала у балтов новую волну сопротивления. Закономерно, что ее первая вспышка случилась в земле сосолов. Вторая по счету война с ними состоялась в 1054 году. В Киеве тогда умер Ярослав Мудрый⁶¹¹, и слух о его кончине послужил сигналом к началу беспорядков среди эстов.

Освободительное движение быстро набирало силу. Новгородцы, недолго думая, обратились за помощью к старшему сыну Ярослава – новгородскому и туровскому князю Изяславу Ярославичу, вступавшему на киевский трон. По их призыву Изяслав отложил коронацию и вместо намеченных торжеств срочно поспешил на Волхов⁶¹² – спасать новгородскую отчину от колониального кризиса.

Новгородцы тем временем решили не дожидаться князя и сами отправились в южную Эстонию карать восставших данников. Посадник Остромир, управлявший Новгородом на общественных началах, набрал среди горожан охотников до легкой добычи, ибо новгородцы намеревались не только наказать эстов, но и взять с них большую контрибуцию – особую дань победителя, да еще и сопроводить ее мародерством и грабежом.

Слух о предстоящей поживе с быстротой молнии разнесся по Новгороду и его уветам, так что не было отбоя от желающих попасть в войско Остромира. Ополченцы спешно двинулись в поход и где-то на южном берегу Чудского озера неожиданно наткнулись на войско эстов. В битве эстонцы нанесли им сокрушительное поражение. Посадник Остромир и множество его горе-сподвижников погибли в жестоком бою⁶¹³. Грабеж колонии не удался.

Трагическая гибель Остромира и разгром первого новгородского ополчения не изменили, тем не менее, колониальную политику Новгорода: торговые аппетиты республики росли слишком быстро, чтобы идти на попятный даже после такой крупной неудачи. Урок, извлеченный из нее новгородцами, показал, что в одиночку, без профессиональных княжеских дружин, вторгаться в эстонские земли по-прежнему опасно.

Когда Изяслав прибыл на Волхов, вече субсидировало сбор нового ополчения, после чего добровольцы и княжеская дружина отправились мстить за посадника Остромира. Согласно Софийской первой летописи, Изяслав в сражении разбил армию эстов и захватил у них крупный город Осек-Декипив⁶¹⁴. Победители восстановили уплату дани и казнили зачинщиков бунта.

Около 1060 г. сосолы вновь подняли крупное восстание.

Новгородцы поспешили к Изяславу, уже не смея самостоятельно лезть на рожон. В том же году Изяслав Ярославич вторично «ходил на сосолов» в беспокойную страну Уганди⁶¹⁵. Военные действия продлились недолго. Русская дружина разбила повстанцев, и, согласно неписаному праву победителя, Изяслав сопроводил свой триумф показательными казнями, поджогами, грабежом и захватом пленных. (Других сценариев завоевательная политика русского средневековья практически не знала.)

Война 1060 г. закончилась для эстонцев провалом. Изяслав заставил сосолов выплачивать ему 2 тысячи (!) гривен ежегодной дани⁶¹⁶. Часть этой немалой суммы предназначалась Новгороду. В стране эстов восстанавилась новгородская колониальная администрация.

После заключения мира с эстами Изяслав поторопился увести войска в Киев. Но уже ближайшие события показали, что он сильно недооценил свободолюбие и «коварство» балтийских туземцев. К тому же Изяслав перегнул палку с размером дани, непомерно большой и разорительной для маленькой эстонской страны.

Как только великий князь вернулся в свою столицу, в разоренной колонии вновь вспыхнуло восстание. Эсты прогнали из своей страны ненавистных сборщиков дани. Ближе к лету они осадили и сильно пожгли Юрьев. Затем, «творя много зла» и «воюя» русские поселения, сумели приблизиться к Пскову.

Новгородцы решили оказать помощь «младшему брату», и на берега реки Великой срочно прибыли сборные новгородские полки. Это был редкий случай единства Новгорода с Псковом, двух соперничающих торгово-колониальных гигантов. Лишь объединившись между собой и привлекая дружины своих князей, они смогли остановить движение эстов и подавить вспышку «колониального бунта».

В крупном сражении новгородцы потеряли до тысячи человек убитыми. Эсты пострадали гораздо сильней. Согласно Софийской первой летописи, «бесчисленное множество» их пало в битве с русскими войсками⁶¹⁷. После поражения под Псковом сосолы, скорее всего, были примерно наказаны. От репрессий могла пострадать вся местная родо-племенная верхушка. Эстам надолго пришлось смириться с колониальным статусом и стать данниками Новгорода. В республику, укрепляя ее благополучие, снова потекли богатые эстонские подати⁶¹⁸.

После памятного поражения 1060 г. вплоть до начала XII в. юго-восточные эсты покорно терпели господство Новгорода. За это время, пользуясь их спокойствием, новгородцы всемерно развивали свою колониальную систему. Они подчинили влиянию республики балтские народы «торма», «ерева» и латгальскую «очелу»⁶¹⁹.

Чем больше колоний захватывал Новгород в Прибалтике, тем больше росло недовольство покоренных народов и увеличивалась опасность новой освободительной войны. Никому не хотелось вечно жить под иноземной властью. И вот в начале XII в. северные эсты и их ближайшие соседи латгалы подняли крупное антиновгородское восстание и сбросили с себя колониальное ярмо.

Волнения тут же перекинулись на колонии Новгорода в юго-восточной Балтии – угандийские сосолы присоединились к общему антиновгородскому движению и в короткое время сумели захватить Юрьев.

Новгороду снова пришлось взывать о подмоге к русским князьям и устраивать совместные карательные походы. Лишь в 1113 г., как следует из Новгородской первой летописи младшего извода, новгородцы вместе с Мстиславом киевским сумели вернуть себе Юрьев⁶²⁰. В состоявшейся вскоре битве «на Бору» остатки повстанческой армии сосолов потерпели поражение от армии Мстислава⁶²¹ и были полностью рассеяны.

Новгородцы с трудом удерживали власть над прибалтийскими колониями, но все же продолжали вести захватническую политику. Без колониальных владений Новгороду неоткуда было собирать вожделенную дань⁶²². Торговый гигант поглощал целые потоки даннических поставок. Для процветания ему нужны были новые земли, новые дани и новые объемы экспорта. Новгородский триумвират: посадник, князь и тысяцкий – какие бы сложности не возникали в их отношениях – четко придерживался линии на захват и эксплуатацию человеческих и природных ресурсов Балтии.

Начиная с 1110-х гг. Новгородом была спровоцирована длинная череда войн, которые он методично развязывал в отдаленных землях Эстонии, Латвии и Литвы.

В 1111 г. новгородцы под командованием князя Мстислава Владимировича ограбили и вторично покорили латгальский народ «очелу»⁶²³. В 1116 г. ими была оккупирована Ливония – область литовского народа «ливы» («либь»), лежавшая к югу от Уганди. Тогда же под новгородскую оккупацию попал значительный ливонский город Отепя (Оденпе, Медвежья Голова)⁶²⁴. В.Н. Татищев утверждал, что в нем находилась столица ливов.

С падением Отепя ливонское сопротивление стало слабнуть, и вскоре Ливония стала новгородской колонией со всеми вытекающими из этого статуса последствиями. В завоеванной стране победители вели себя жестоко и бесцеремонно. Мстислав во время нападения на ливов разорил «бесчисленное множество погостов» и всюду захватывал пленных⁶²⁵. Завершая войну, новгородцы увели с собой многочисленные ливонские «полоны»⁶²⁶. Пленных обращали в рабство и продавали на невольничьем рынке.

Разорительный по характеру военный поход в Эстонию новгородцы спланировали и провели зимой 1130 года. Скорее всего, он был вызван перебоями в поставках дани. Новгородская летопись рассказывает, что воины под командой князя Всеволода «иссекли» множество туземцев, пожгли их «хоромы», «а жен и детей привели домой»⁶²⁷.

В январе 1131 г. Новгород вторично вторгся в Эстонию. На сей раз эсты сумели дать им отпор. Как сетовал новгородский летописец-патриот, при встрече с эстами «створися пакость велика»: «много новгородцев, добрых мужей было избито»⁶²⁸. Воодушевившись победой, эсты перешли в наступление. В 1131/1132 гг. они снова захватили и отняли у новгородцев Юрьев. Республике пришлось потратить несколько месяцев, чтобы вернуть себе этот стратегически важный колониальный пункт⁶²⁹.

В XII в. борьба Новгородской республики за удержание и расширение балтийских колоний продолжалась. Ее кульминация пришлась на вторую половину 1170-х годов.

В 1176 г. Мстислав Ростиславич Храбрый, сын смоленского князя Ростислава Мстиславича и правнук Мономаха⁶³⁰, собрал внушительное войско численностью в двадцать тыс. человек, и с этими силами вторгся в «Чудскую землю». Согласно С.М. Соловьеву, русские сразу принялись жечь и уничтожать поселения эстов на своем пути. Оно и понятно, ведь поход совершался с карательными и грабительскими целями. Завоеватели набрали среди безоружных балтов огромное количество «челяди и скота» и возвратились домой, где их встретили с великой «славою и … честью»⁶³¹.

В.Н. Татищев, описывая эти события, дает более развернутую картину случившегося. Он сообщает, как новгородцы пригласили к себе на княжение смоленского князя Мстислава Ростиславича специально для нападения на Чудскую землю. «Он же … ведая, что Новгородцы весьма охотно в Ливонию на войну желали, тотчас созвал вельмож на совет, объявил им, что имеет охоту идти для взятия дани с Ливонии, которой они несколько не платили (курсив мой. – С.М.). Новгородцы охотно соизволили, и не медля велели войска собрать, и совокупя 20 000 пошел Мстислав с оными в Чуцкую землю, и пришед послал к старейшинам их объявить, чтобы немедленно собрав дань, что повинни вывезли к нему; но как те, яко безглавные, не имея Князя, согласиться не могли, и послов напрасно удержали: то Мстислав вшед в землю их, всюду разорял, пленил и жег до моря и реки Трейдеръ, имея с ними три раза бой, и всюду ово храбростью, ово хитростью побеждал»⁶³².

На рубеже реки Трейдер, о которой упомянул В.Н. Татищев, новгородское войско неожиданно столкнулось с объединенными силами ливонцев, либи, семигалов, куршей, тормы и еревы. Вся балтийская «земля», как пишет В.Н. Татищев, укрепилась «засеками» и ощетинилась стрелами и копьями.

Новгородцы не знали, что предпринять, но были спасены военной прозорливостью Мстислава. По его приказу воеводы совершили обходной маневр, неожиданно вышли в тыл оборонявшимся балтам и выбили их из укрытий. Когда туземцы побежали, полки Мстислава бросились за ними вдогонку и преследовали до самой Двины, разоряя по пути встречные села и города.

После завершения активной фазы военных действий новгородцы перешли к будням, заполняя их тотальным насилием и грабежом. С иных, как сказано у В.Н. Татищева, они взяли «великий окуп», неплатежеспособных обратили в рабство и, набрав множество скота, возвратились домой⁶³³.

Сразу после этого балты по горячим следам организовали ответный поход в северорусские земли. Не имея достаточных сил, чтобы идти на Новгород, они напали на Псковскую землю и дали армии Мстислава крупное сражение. В нем обе стороны понесли большие потери. Новгородцы не досчитались троих знатных бояр, несколько фигур помельче и множества рядовых ратников. Убитых среди балтов счесть было некому. Разгромленные, они отступили⁶³⁴, неся большие потери.

Кампания 1176 г. осталась, по сути, незавершенной. Но Новгород сохранил стратегическое преимущество, и его колониальный механизм продолжал успешно работать. Спустя три года новгородцы нанесли смертельный удар латгальской «очеле» – народу, впервые покоренному во второй половине XI века. Вместе с дружиной Мстислава Храброго новгородское ополчение выжгло всю очельскую волость от края до края. Целый народ должен был бежать из родных мест к берегам Финского залива, опасаясь полного истребления⁶³⁵.

Почему новгородцы действовали в этот раз с чрезмерной ожесточенностью? Скорее всего, истребление «очелы» было отзвуком неудачной войны 1176 г., после которой Новгород восстанавливал колониальный порядок и примерно наказывал «бунтовщиков».

Не исключено также, что латгалы упорнее других отказывались повиноваться и платить Новгороду колониальные поборы. В отместку новгородское вече применило к ним позорную тактику геноцида.

В 1190-х гг. в Эстонии сформировались условия для начала следующего этапа антиколониальной борьбы.

По водам Чудского озера эсты из северных провинций спустили лодочную флотилию к Пскову, намереваясь штурмовать этот город, но еще на подступах потерпели поражение и были разбиты псковичами⁶³⁶.

На следующий год, когда новгородцы были отвлечены грабительским походом на Финляндию⁶³⁷, эсты снова взялись за оружие и захватили Юрьев, справедливо считая его символом новгородского колониального господства. Насколько безрассудным с их стороны был этот героический поступок, показывают последовавшие события.

Новгородцы собрали крупное ополчение, подключили войска из Пскова, привлекли к делу других союзников. Зимой 1191 г. новгородский князь Ярослав Владимирович с союзниками подступил к Юрьеву. Эсты не имели возможности сопротивляться сильному противнику, и после недолгого штурма город был взят. Разобравшись с его защитниками, новгородцы огненным рейдом прошлись по эстонской земле, оставляя после себя дымящиеся руины и захватывая в плен всех, кто попадался им на пути⁶³⁸.

Как сообщает неутомимый В.Н. Татищев, в 1191 г. новгородцы еще раз наведывались в «Ливонию».

Их спешное возвращение было вызвано заминкой в сборе дани. Обобранные до нитки, ливонцы не спешили раскошеливаться. Казалось бы, после того выгребания карманов, которое устроили люди Ярослава истекшей зимой, ни о каких долгах не могло быть и речи. Но в Новгороде считали иначе – грабеж грабежом, а дань, как говорится, данью. Такие рассуждения плохо согласовывались со здравым смыслом, зато полностью отвечали интересам новгородского купечества.

Армия Ярослава явилась к эстам во всеоружии. Князь с дружиной расположился в Юрьеве, где вел себя как полновластный хозяин, собирающий мзду с нерадивых подданных.

Чтобы избежать карательных акций, эсты наспех собрали дань «от всех волостей», а «достальное», что не успели вовремя подвезти, обещали прислать позже. Ярослав получил контрибуцию и, «не учиняя им (эстам. – С.М.) никакого вреда» (ведь он недавно полностью разорил их страну), отвез добытое имущество в Новгород⁶³⁹.

После ухода Ярослава эсты, видимо, так и не выплатили Новгороду недостающий остаток долга. (Наивные, кого они хотели перехитрить!) Новгород ответил на их забывчивость в излюбленной манере.

В 1192 г., направляясь воевать в Семигалию (Земгалу), новгородцы и псковичи проходили мимо Юрьева. Ярослав воспользовался случаем и отправил часть подразделений в сторону от основного маршрута. На Петров день, когда у христиан принято молиться за святых мучеников, карательные отряды Ярослава сожгли эстонскую Отепя (Медвежью Голову)⁶⁴⁰.

Столица эстов сгорела, потому что Новгород не терпел, когда с ним играли в «кошки-мышки». Колонии завоевывались не для того, чтобы оказывать им филантропическую помощь. Когда балты начинали мешкать с уплатой дани, на берегах Волхова включалась тревожная кнопка и заводилась карательная машина. Как минимум дважды уничтожая Отепя за последние семьдесят шесть лет, новгородцы демонстрировали, кто в прибалтийском доме хозяин.

Похоже, что 1192 г. стал завершающей датой в затянувшейся антиколониальной войне конца XII века. Новгородцы сначала победили повстанцев, а затем расквитались с теми, кто посмел их поддержать. Новгородская дань была восстановлена, а Юго-Восточная Эстония усмирена.

К концу XII в. народы ерева, очела, торма, город Юрьев, провинции Уганди с городом Отепя, Вайга и Вирумаа, – словом, все эсты, проживавшие между Чудским озером и Балтикой, – надолго превратились в новгородских данников и поставляли ресурсы для великой новгородской торговли⁶⁴¹.

В Новгороде были довольны успехом; купцы спокойно собирали с туземцев дань и через незамерзающие эстонские порты везли ее в Северную Европу.

С 1192 до 1212 гг. войны с Эстонией временно затихают. В это двадцатилетие русские хроники пестрят другими событиями, но о столкновениях Новгородской республики с чудью не сообщают.

Положение резко меняется в 1212 г., когда иллюзорный мир разрывается вспышками новой войны. Новгородская летопись, как основной источник сведений о колониальной политике Новгорода, утверждает, что никаких внешних причин для ее начала не было. Балты вели себя осмотрительно и старались не дразнить новгородцев, то есть не поднимали восстаний и покорно выплачивали дань.

Недовольство было спровоцировано самим Новгородом, где местная чернь и знать договорились напасть на собственные колонии. Князем в Новгороде в то время был Мстислав Мстиславич Удатный. Как известно, это был великий воин, победивший сильнейших Владимиро-Суздальских князей. С его участием дело казалось выигранным, да и сам он не отказывался от похода. Словом, новгородцы решили ограбить и разорить своих данников, полагая, видимо, что за двадцать мирных лет балты существенно поправили материальное положение.

Первым делом решено было идти на эстонскую «торму», жившую к северо-западу от Юрьева, а потом наведаться в многострадальный город Отепя.

Согласно Новгородскому летописанию, события разворачивались следующим образом. Армия Мстислава Удатного и его брата Владимира без видимого сопротивления опустошила владения тормы. Тысячи аборигенов попали в плен и были обращены в рабство. Продуктивный скот эстов был полностью конфискован («скота бещисла приведе»)⁶⁴².

Удачно завершив этот грабительский поход, той же зимой Мстислав повел своих людей на недавно восстановленный балтами Отепя. Если верить летописи, город принял решение сдаться на милость победителя. Не желая штурма и всерьез опасаясь поголовного истребления, горожане выслали парламентариев и заплатили Мстиславу выкуп. В Новгородской первой летописи говорится, что князь взял с них дань и дело закончилось миром. Однако та же летопись сообщает, что в ходе переговоров почему-то сильно пострадали пригороды («села») Отепя, большинство из которых новгородцы буквально стерли с лица земли⁶⁴³.

С.М. Соловьев, опираясь на осведомленный немецкий источник, вносит в этот подозрительный сюжет необходимые объяснения. Оказывается, эстонская крепость сдалась Мстиславу не сразу. Балты затворились в своем городе, и князю понадобилось восемь дней осады и сражений с эстами, чтобы принудить их к сдаче. Главной причиной капитуляции явилась угроза голода, начавшегося среди защитников Отепя. Новгородцы, которые на сей раз грабили, а не наказывали бунтовщиков, сняли осаду, как только увидели на ее башнях белый флаг. Они дали эстам мир и ушли, взяв с них «400 марок ногат» выкупа.

Немецкая хроника пишет также, что русские крестили некоторых эстов в свою веру и обещали прислать священников для дальнейшей христианизации края, чего, однако, не сделали. С.М. Соловьев справедливо заключает, что Новгород не проявлял «надлежащего внимания к делам эстонским»⁶⁴⁴. Распространение русской культуры и религии среди колониальных народов не входило в круг его первейших намерений. Для Новгорода важнее было, чтобы старейшины эстонских племен поклонились князю и покорились республике⁶⁴⁵.

Взыскав по «долгам» с тормы и ограбив защитников Отепя, новгородцы отправили князя Мстислава к берегам Балтийского моря, в эстонскую провинцию Харьюмаа, туда, где уже давно волновалась непокорная и непокоренная еще «ерева».

Поход на Балтику состоялся в 1214 году. В.Н. Татищев, подчеркивая дерзость замысла и масштаб исполнения, называл эту вылазку новгородцев не иначе как «Ливонской войной»⁶⁴⁶. Опираясь на его мнение, я поступлю также. Вместе с Мстиславом на ереву, что «дани платить не хотели», подвизались идти псковский князь Всеволод и торопецкий князь Давыд, каждый со своими отрядами⁶⁴⁷. Мстислав собрал достаточно сил, чтобы начать большую завоевательную кампанию.

Вторжение в Северную Эстонию задумывалось с далеко идущими целями. Новгород торопился завершить покорение отдаленных балтских земель, пока этого не сделал Ливонский орден, обосновавшийся в Прибалтике в начале XIII века. Мощь объединенных северо-русских дружин должна была сокрушить сопротивление еревы, после чего Новгород смог бы присоединить их край к своим балтским колониям.

Ливонская война 1214 г. началась с планомерного разорения русскими районов Центральной Эстонии. Крепости («осеки»), в которых спешно прятались эсты, русские брали с боем и предавали огню; города и села повсеместно разорялись. С неутомимостью, достойной лучшего применения, русская армия проследовала до конечной цели своего похода и окружила столицу Харьюмаа, город Варболу (Герсике, Воробьин). Через своих старейшин эсты передали Мстиславу просьбу о пощаде и изъявили князю свою покорность. Взяв с еревы клятву («роту») о верности Новгороду, Мстислав победоносно возвратился в новгородскую ставку⁶⁴⁸.

Мстислав Удатный чувствовал себя триумфатором – благодаря его военному таланту богатая провинция Харьюмаа пополнила список новгородских земельных достояний. Трофеи, доставшиеся победителям, с трудом умещались на подводах. Деньги, изъятые у эстов в виде контрибуции, были распределены между участниками похода «по справедливости». Две части добычи получили новгородцы, третья пошла в пользу Мстислава и его «дворян». Такова была обычная схема дележа. Все, что помимо этого самостоятельно награбили псковичи и торопчане, новгородский князь милостиво даровал им без раздела с другими полками.

Уходя из Эстонии русские, по обычаю, взяли большое число пленных и толпами вели их за собой⁶⁴⁹. После этой войны многие домовладельцы в Новгороде и соседних землях обновили состав рабов в своих хозяйствах.

С XIII в., вследствие широкого распространения новгородской дани, колониальные войны республики становится невозможно описывать, выделяя по отдельности эстонское, латвийское или литовское направление. Сами новгородцы этого никогда не делали и видели в Балтии единый плацдарм для развертывания своих захватнических операций. Поэтому и нам теперь придется описывать войны Новгорода на всем прибалтийском театре действий, двигаясь вслед за его колониальными аппетитами.

Южная часть Латвии впервые попала в подчинение к Новгороду через Псков не позднее середины XI века. В своей «Хронике» Генрих Латвийский частенько упоминает о псковских сборщиках дани, действовавших в районе Толовы⁶⁵⁰. Сюда же, в случае надобности, захаживали на подмогу псковичам отряды из новгородских Великих Лук⁶⁵¹. Более западные племена «ливов», «зелов» и «летов» первоначально имели дело с полоцкими князьями⁶⁵², и это обстоятельство затрудняло проникновение в Западную Латвию новгородского колониализма. Полоцкие князья владели землями по Двине почти до Балтийского моря и полностью контролировали дань с этих мест⁶⁵³.

В начале XIII в. в католической церкви созрела идея христианизации Прибалтики. Для ее исполнения в 1201 г. епископ Альберт из знатного рода Буксгевденов прибыл в устье Западной Двины со скромным отрядом тевтонских пилигримов. Несмотря на свою малочисленность, тевтоны сломили сопротивление ливов, на чью землю они ступили, и основали город Ригу – будущий центр немецкой Ливонии. Отсюда новоявленный «тевтонский остров» стал широко распространяться по землям Балтии, поглощая окрестные латышские племена.

У братьев-пилигримов были грандиозные цели, ибо они пришли в Балтию, чтобы крестить язычников и навсегда приобщить их к европейским ценностям. Крестоносцы встретили в Ливонии острейшее сопротивление – балты вооружались против католического креста и отказывались расставаться с языческими богами. Казалось бы, новгородские «акции» должны были вырасти в цене. Но колониальная политика Новгорода никогда не импонировала балтам.

В итоге, при всех минусах католической христианизации «огнем и мечом», немцы предлагали Балтии более широкие исторические перспективы, чем Новгород, который фискальные цели ставил выше задач культуртрегерства. Для рыцарей Тевтонского ордена (в религиозном и культурологическом плане) важно было сделать балтов такими же, как они, европейцами. Для Новгорода важнейшей задачей было покорение во имя «золотого тельца». Как только балты хоть на йоту осознавали себя католиками, они тут же отворачивались от Новгорода с его неконкурентной колониальной доктриной и чуждой им православной культурой.

Первый «межкультурный» контакт русских и немцев на эстонской территории, которую одни хотели удерживать в данницах, а другие включить в свое религиозное пространство, состоялся в 1206 году. Как и следовало ожидать, встреча произошла не за дружеским столом, а на кровавом поле боя. В этом году полоцкий князь («король») Владимир собрал большие силы, чтобы выбить немцев из Риги и Гольма.

По сведениям Генриха Латвийского, кроме полочан в военной кампании принимали участие отряды «соседних королей», союзников Владимира⁶⁵⁴. Скорее всего, это были дружины и люди из Новгорода и Пскова. Жители Торейды в этот раз поддержали русских⁶⁵⁵, видимо напуганные миссионерским пылом рижского епископа и сверхнабожных католических рыцарей. Поход на Ригу не принес удачи полоцкому королю, и после одиннадцати дней осады русские ушли с побережья Балтики, понеся большие потери⁶⁵⁶.

Католики-тевтоны и православные русские были историческими противниками в Прибалтийском крае. Однако в начальный период присутствия немцев в Балтии случались весьма удивительные вещи. Иногда непримиримые соперники, позабыв о конфессиональных нестыковках, собирались вместе и начинали карательные войны против балто-языческих племен.

Один из таких случаев, произошедший в 1210 г., подробно описан хронистом Генрихом Латвийским. Первыми идею совместного военного похода язычников высказали рижские немцы. Это было время, когда эсты еще конфликтовали с ними на почве культурной идентичности. С приближением Рождества, когда морозы сковали ливонские болота, из Риги был брошен клич по всей Ливонии и Лэттии собираться на месть «эстонским племенам». Призыв рижских «старейшин» докатился до Пскова. Город на тот момент находился в мире с Орденом, и псковское вече сочло возможным принять сомнительное предложение. В Ригу был выслан «очень большой отряд русских» на помощь католической армии⁶⁵⁷.

Большое православно-католическое воинство, подкрепленное толпами ливов и лэттов, двигаясь днем и ночью по берегу моря, вышло к границам эстонской области Зонтаган. Сторожа, караулившие подступы к дорогам, бросились врассыпную. Сообщить о смертельной опасности было некому.

Союзники незаметно подступили к деревням эстов. Воспользовавшись фактором неожиданности, немецко-русское войско «разделилось <…> по всем дорогам и деревням», чтобы начать массовое истребление жителей. Как писал Генрих Латвийский, нападавшие «перебили <…> повсюду много народа». Эстов преследовали «по соседним областям», захватывая женщин и детей в плен и убивая мужчин. В течение трех дней солдаты обходили окрестности и «разоряли и сжигали» все, на что падал их безжалостный взгляд. Только крупного рогатого скота было угнано 4 тысячи голов, «не считая коней, прочего скота и пленных, которым числа не было».

Эсты пытались спастись бегством, устремляясь в леса или на морской лед, и погибали там от холода.

На четвертый день рижане и псковичи взяли и сожгли три эстонских замка и отступили из Зонтагана, отяжеленные непомерной добычей. Разорение приморской провинции закончилось. Победители «поровну разделили захваченное» добро и, обменявшись рукопожатиями, пошли молиться каждый своим богам⁶⁵⁸.

Что касается ливов и лэттов, то их участие в нападении на Зонтаган было актом возмездия за пролитую кровь: их братья приняли христианство и мученически умерли за новую веру от рук эстов-язычников. Схожие резоны (помимо банального грабежа) имелись и у рыцарей Ордена, ведь они дали обет крестить Балтию любым способом. И только псковские «богатыри» громили балтские волости без идеологического подтекста. Как истинные «художники» меча и топора, они пустили в дело свое оружие исключительно в меркантильных интересах.

После разорения Зонтагана Ливонию охватила культуртрегерская лихорадка. В 1210–1230-х гг. магистр братьев «Христова рыцарства» Фольквин покорил многих эстов и эзельцев, наложил на них дань и заставил принять католичество. В битве при Вильянди 21 сентября 1217 г. он отвоевал у южных эстов – а значит, и у Новгорода – провинцию Сакала, укрепил замки Феллин и Ревель, построил в них каменные башни и окружил глубокими рвами. Стараниями Фольквина были возведены укрепления около Юрьева-Дерпта и Оденпе⁶⁵⁹.

Два этих города были новгородскими центрами в землях эстов, и их захват Фольквином прозвучал как громкая пощечина республике, терявшей «исконные» балтские колонии. От Новгорода также ускользала Сакала, которую новгородцы облюбовали в начале XIII в., вплотную подойдя к восточным границам этой земли. Расположенная в непосредственной близости от Юрьева, Сакала была обречена стать очередным новгородским приобретением. И вот все планы рушились из-за магистра Фольквина.

Реальная угроза потерять все свои западные колонии принудила Новгород, а вместе с ним и Псков, разработать программу ответных действий. Новгородцы объявили Ордену негласную войну и вели ее многие годы, несмотря на монгольское нашествие и другие перемены в жизни республики.

Первый раз сразиться с немцами за единоличное обладание Балтией новгородцы собрались еще в конце 1212 года. Эта попытка увенчалась успехом, хотя Новгород не получил того результата, на который мог бы рассчитывать. Князь Мстислав Удатный мобилизовал для похода на Орден 15 тысяч ратников и двинулся с ними в Эстонию, желая изгнать оттуда «захватчиков». Мстислав осадил противника в замке Варбола в эстонской области Гервен (Гариэн), бился с ним несколько дней и вынудил немцев капитулировать.

Логично предположить, что новгородский князь должен был потребовать от них навсегда очистить Гервен от своего присутствия. Но события пошли по другому сценарию. Прежде чем сдаться, немецкие рыцари предложили Мстиславу 700 «марок ногат» за окончание войны и возвращение в Новгород⁶⁶⁰. Стоило этому произойти, как воинственность Мстислава куда-то улетучилась, он тут же прекратил осаду, принял от тевтонов указанную сумму и… отступил. Новгород не возроптал на своего князя, а, напротив, разделил с ним 700 полновесных марок по традиции и по справедливости.

Пятью годами позже Новгородская республика была уже не так податлива на денежные посулы рыцарей. После потери южной Эстонии в 1217 г. новгородцы старались восстановить заметно пошатнувшееся влияние в Балтии. С этой целью в Ливонию вторглись новгородские отряды князя Владимира Мстиславича. Они внезапно появились под стенами Оденпе. Жители города и округи не успели толком подготовиться к защите. Тем не менее они затворились в крепости и приняли осаду.

Новгородцы проявили завидную смекалку, вынуждая угандийцев к сдаче. Они, например, забросали воду у подножия горы, на которой стоял Оденпе, разлагающимися трупами убитых эстов, так что из реки невозможно было пить. Пока шла осада, новгородцы «причиняли вред, какой могли, разоряя и выжигая всю область кругом»⁶⁶¹.

Эсты разыграли перед русским князем сцену покорности. Для отвода глаз они начали собирать для него новгородский выход, но тайно «послали к Немцам» за помощью.

Рыцари не заставили себя долго ждать. Они подошли к Оденпе и готовились к совместному с эстонцами нападению на Владимира Мстиславича. В.Н. Татищев сообщает, что новгородцы успели напасть первыми и разгромили стан своих врагов. Новгород одержал важную победу над силами Ордена. Жители Уганди, чьей столицей был город Оденпе, лишились немецкой поддержки и подверглись репрессиям со стороны новгородцев. Владимир Мстиславич приказал арестовать всех, кто был замешан в организации сопротивления, а также их близких и дальних родственников. Судя по всему, таковых среди эстов оказалось немало. Генрих Латвийский, а вслед за ним и В.Н. Татищев, сообщают, что новгородцы взяли в плен «множество чуди» и разграбили «все их богатство»⁶⁶².

Владимир Мстиславич принудил южных эстов к заключению мирного договора. Согласно его статьям, Оденпе и вся страна Уганди брали на себя торжественные обязательства никогда не предаваться немцам⁶⁶³. Новгороду удалось вернуть себе старую колонию и восстановить приток эстонской дани.

Оставалось урегулировать отношения с тевтонами и рижским архиепископом Альбертом.

В следующем 1218 г. новгородцы вступили с Ригой в мирные сношения по поводу Уганди и Сакалы. Однако они вели двойную игру. Одновременно они «сговаривались с эстами, обдумывая способы, как бы раздавить тевтонов и уничтожить ливонскую церковь»⁶⁶⁴.

Судя по дальнейшим событиям, переговоры новгородцев и эстонских язычников завершились успехом, и в 1219 г. новгородцы перешли в наступление. Желая единовластно управлять Ливонией, они напали на немцев, разбили их передовой отряд и даже осадили замок Венден, где базировалась резиденция магистра.

Однако после двух недель топтания под стенами замка, напрасно потратив время и силы, новгородцы сняли осаду и свернули неудачную кампанию⁶⁶⁵. Республике не хватило сил, чтобы одним ударом расправиться с немецкими миссионерами. Но этим дело не кончилось.

В ответ на коварные действия новгородцев рижский архиепископ и братья Тевтонского ордена сами перешли в наступление и нарушили мирный договор 1218 г., заключенный между Ригой и Новгородом. Они объявили себя самостоятельными владельцами Сакалы и Уганди. Сразу же после этого немцы ввели туда свои войска.

Интересы Новгорода были полностью проигнорированы. Немецкое католическое мессианство и новгородский меркантилизм уперлись лбами посреди балтийских сосновых лесов. Орден черпал силы со всей Европы, новгородцы решили ответить тем же и обратились в стан своих злейших врагов. В 1221 г. послам Новгородской республики удалось договориться с великим князем владимирским Юрием Всеволодовичем об общем походе на Ливонию. Как верховный сюзерен обширного края, Юрий в короткое время собрал армию в 12 тысяч человек. Неожиданными союзниками Новгорода в этой войне стали литовцы, присоединившиеся к ним уже в землях Ливонии⁶⁶⁶.

Удивительным образом благородная война с Орденом стала перерастать во что-то до боли знакомое. Оставив Венден с его неприступными стенами в стороне, русско-литовская армия перешла Койву и принялась грабить и разорять ливонскую область Торейду. Генрих Латвийский пишет, что вся она была опустошена до последней захудалой избушки, люди взяты в плен или перебиты, хлеб, лежавший собранным на полях, сожжен вместе с окрестными деревнями. Литовцы шли за русской армией и уничтожали все, что случайно уцелело после ее прохода⁶⁶⁷. На своем пути отряды Юрия Всеволодовича разрушали все латинские церкви и монастыри⁶⁶⁸.

В следующий день и ночь грабежу и сожжению подверглась область Икевальдэ и население Имеры. Наконец союзники прибыли в Уганди и здесь, в более спокойной обстановке, не опасаясь погони рыцарей Ордена, четыре дня методично стирали с лица земли и опустошали эту область⁶⁶⁹.

Возможно, что страшное разорение Прибалтики, учиненное русскими в 1221 г., стало своеобразной точкой невозврата, пережив которую многие балты начали гораздо более враждебно относиться к Новгороду. Это замечание в первую очередь касается ливов, латышей, жителей Уганди и Сакалы, перешедших в католичество.

Знаменательное событие в этом отношении произошло в том же 1221 г., когда толпы вооруженных туземцев перешли русскую границу и опустошили земли республики, дойдя почти до самой ее столицы⁶⁷⁰. Раньше вооруженных балтов невозможно было встретить в Новгородской земле, теперь же они повели себя как единая антиновгородская сила.

Единение эстов произошло при значительном, если не сказать определяющем, влиянии католического рыцарства. Оккупировав Уганди и Сакалу, рыцари крестили местное население и насадили среди аборигенов европейские порядки. Орден модернизировал на своих землях судебную систему, упорядочил сбор податей, выстроил для эстов и существенно укрепил военные замки, окружив их водоемами и усилив новейшим вооружением (баллистами и другим оружием). Братья-крестоносцы пригласили крещеных балтов жить вместе с ними⁶⁷¹, вселив в них веру в новые церковные идеалы. В 1221 г. жечь новгородские поселения во множестве шли христианские прозелиты. Но и эсты-язычники рады были случаю поквитаться со своим давним врагом.

Случай же, о котором идет речь, состоял в том, что в этот крайне опасный для себя момент Новгород оказался без защиты. Князь Всеволод неожиданно убежал из города со своим двором и дружиной, а прибывший ему на смену Ярослав переяславский враждовал с «вечниками» из-за чрезмерного властолюбия и корысти. Защищать новгородские провинции от ярости балтов в тот момент было некому⁶⁷².

В итоге отряды из Сакалы и Уганди беспрестанным потоком потянулись в «Руссию», мстя новгородцам и псковичам за долгие годы угнетения. Они использовали те же приемы и методы, что и новгородцы: убивали виновных и невинных людей, брали огромные полоны, захватывали добычу⁶⁷³.

В середине зимы 1221 г. старейшины Уганди и Сакалы поочередно организовали вторжение в Ижорскую землю (Ингрию). Новгороду пришлось на собственном опыте испытать, что значит нападение жестокого, безжалостного врага. Эсты карали всех без разбора, «перебили много мужчин, увели массу пленных обоего пола», а скот, что не могли захватить с собой, истребили. «И воротились они, – пишет Генрих Латвийский, – с большой добычей, наполнив Эстонию и Ливонию русскими пленными, и за все зло, причиненное ливам русскими, отплатили в тот год вдвойне и втройне»⁶⁷⁴.

Что могло быть ужасней, чем этот страшный сон, в котором данники бунтуют и убивают своих господ? Новгород не мог уже, как раньше, влиять на эстонские колонии, а эсты, хлебнувшие свободы и осознавшие свою значимость, заметно активизировались и начали действовать непредсказуемо.

В 1223 г. они подняли восстание против Ордена и заключили договор – подумать только – с Новгородской республикой! Эсты допустили русских в Юрьев, Феллин и другие замки, чтобы вместе сражаться против тевтонов и всех латинян⁶⁷⁵. Новгороду нежданно-негаданно снова улыбнулась удача: не успели его жители оплакать потерю южной Эстонии, как она сама бросилась к ним в объятия! Вдобавок и соседняя Сакала торжественно отреклась от католичества.

Все возвращалось «на круги своя».

Но времена уже были не те: вместе с этими «кругами» возобновились массовые войны «на всем пространстве Эстонии»⁶⁷⁶, и Новгород быстро растерял еще даже не установившийся контроль над своей бывшей колонией.

Восстание 1223 г. началось как антизападное, однако в Прибалтике нашлось немало сторонников католической веры. Братья Ордена объединились вместе с ливами и лэттами, чтобы «биться с эстами» и силой вернуть их в лоно Христово.

Эсты понадеялись на Новгород, хотя и понимали, что в случае победы торговая республика скорее всего лишит их независимости и свободы. Слишком разными были цели у этих временных союзников. Возможно, поэтому реального взаимодействия между повстанцами и их бывшими «сюзеренами» не получилось.

В любом случае Новгороду не удалось оказать эстам достойную помощь. Из «Хроники» Генриха Латвийского известна судьба последнего новгородского отряда, находившегося в Эстонии в 1223 году. Это небольшое подразделение участвовало в обороне крепости Вилиендэ от крестоносцев. Когда ее защитники сдались, все новгородцы были повешены «на страх другим русским» за помощь «вероотступникам»⁶⁷⁷.

Усмирение южных эстов и их насильственный возврат в лоно католической церкви вызвали бурю недовольства в Сакале. Эту провинцию Новгород не так давно рассчитывал присоединить к своим колониальным владениям.

Теперь же, узнав о начавшихся там волнениях, новгородцы задумали заключить с Сакалой союз против тевтонов. Однако ее старейшины отправили послов «с деньгами и многими дарами» не в Новгород, как того бы хотелось местным обывателям, а во владимирскую «Руссию», чтобы призвать себе на помощь влиятельных русских «королей».

Стремясь не оказаться в стороне от решения судьбы своих эстонских колоний, Новгород поддержал инициативу Сакалы и постарался защитить свои позиции в начавшихся переговорах.

Подарки эстонских старейшин, богатая добыча в предстоящей войне и роль главного борца с «латинством» подтолкнули владимиро-суздальского князя Юрия Всеволодовича к «великому» походу на Балтию. С этой целью он направил к эстам армию, собранную со всех городов Низовской земли. Вместе с присоединившимися полками из Новгорода и Пскова ее численность достигала 20 тысяч человек⁶⁷⁸.

Грозной силой союзники вторглись в Уганди и молниеносно захватили Юрьев. Новгородцы старались играть в походе заглавную роль. Действуя через князя Ярослава переяславского, сидевшего у них на княжении, они закрепили Юрьев за собой, а затем, сопровождаемые разбойниками из числа угандийцев, повели армию в разорительный рейд по центральным и северным провинциям Эстонии.

Пока русские полки отсутствовали, мятежная Сакала подверглась нападению рыцарей Ордена. Два ее замка были захвачены, а их русские защитники повешены (инцидент в Вилиендэ).

Обнаружив это, Ярослав, как пишет Генрих Латвийский, пришел в такую ярость, что «срывая гнев свой на жителях Саккалы», приказал «истребить всех, кто уцелел от руки тевтонов». Спастись, по свидетельству того же автора, удалось весьма и весьма немногим⁶⁷⁹. Не разбирая правых и виноватых, новгородцы перебили остатки жителей Сакалы вместо того, чтобы освободить их от власти тевтонов и укрепить дружеские отношения с этой страной.

Новгородское войско и низовские князья поступили с балтами, как поступают со строптивыми иностранцами жестокие завоеватели. Сакала, еще даже не ставшая русской колонией, получила от Новгорода и владимиро-суздальских великороссов урок на будущие времена.

Частью кампании 1223 г., предпринятой Новгородом и князьями Северо-Восточной Руси, стало их вторжение в самую дальнюю эстонскую землю Рявала и осада крепости Линданисе. Русские называли ее Колыванью, а сейчас это город Таллин.

Новгородцы не впервые оказались в тех местах. Уже в начале XIII в. они начали хозяйничать в окрестностях будущей эстонской столицы. Однако в 1219 г. Рявалу захватили датчане, построили в Линданисе крепость, переименовали ее в Ревель и основали герцогство Эстляндское.

«Даны», пренебрегая правами Новгорода, как первого завоевателя Эстляндии, выгнали отовсюду русских «заборщиков» дани и запретили туземцам вступать ними в контакты⁶⁸⁰. Эти события и послужили поводом для вторжения русских в Рявалу, начавшегося сразу же после расправы над Сакалой.

Русско-новгородское войско окружило датский замок Ревель⁶⁸¹. Четыре недели длилась его осада. Русским не хватило навыков взятия укрепленных крепостей и современного военно-технического арсенала, чтобы сломить сопротивление Ревеля. «В замке, – как сообщает Генрих Латвийский, – было много балистариев, убивавших немало русских и эстов. Поэтому в конце концов король суздальский в смущении возвратился со всем своим войском в Руссию»⁶⁸².

Русские источники и, в частности, «История» В.Н. Татищева дают более подробную и, скорее всего, более верную картину событий.

Согласно В.Н. Татищеву, после четырех недель осады Ярослав потребовал от Ревеля дать ему откуп золотом, серебром и богатыми товарами⁶⁸³. Лишь после этого русское войско ушло прочь от города. Однако прежде, чем покинуть Эстляндию, владимиро-новгородские полки изгоном прошли по ее территории. Они сожгли и разрушили жилые дома, изъяли все драгоценности и деньги, которые эсты не успели унести с собой или спрятать, а самих жителей провинции интернировали. Только тогда Ярослав приказал трубить отбой и вывел из Эстляндии свою грозную армию⁶⁸⁴.

Как видим, в начале 1220-х гг., когда Балтия испытывала мощное давление со стороны Запада и сотрясалась антикатолическими восстаниями, Новгород не оставался в стороне от событий. Несколько раз новгородцы даже поддержали восставших в их освободительной борьбе, но, в конце концов, скатывались к более привычному для них колониальному грабежу.

В отличие от Новгорода, Орден меченосцев действовал более последовательно. Тевтоны продолжали насаждать в Балтии культурную гегемонию, то есть старались планомерно превратить всех местных язычников в христиан.

После ухода из Уганди русских войск рыцари Ордена вторглись в эстонскую Харьюмаа (Ерева или Гервен), восставшую против их господства.

Новгородцы должны были следить за этой новостью с особым интересом, ведь не так давно (в 1214 г.) Мстислав Удатный завоевал Ереву для Новгорода, и эта область в течение нескольких лет являлась его колонией.

Тевтоны были религиозными фанатиками и считали в порядке вещей резать, жечь и убивать за грех вероотступничества. По этой причине многие гервенцы сильно пострадали от их вторжения; многие были убиты, другие захвачены в плен. Однако никто из них не поспешил за помощью в Новгород. Этому не способствовали вести о зверствах Ярослава и новгородцев в Сакале, Эстляндии и других местах.

Видя мучения своего народа, старейшины Гервена выбрали из двух зол меньшее и отправили мирное посольство в Венден к магистру Ордена. Их послы клятвенно обещали «вечную верность тевтонам и всем христианам»⁶⁸⁵. Область Гервен стала доступной для немецкой колонизации; многие туземцы крестились и приняли католичество.

Из-за этих событий Новгород практически потерял для себя северную часть Эстонии, но за южноэстонские земли готов был еще побороться.

Как раз в это время на берегах Волхова оказался подходящий для этой цели человек. Это был князь Вячко, незадолго до того изгнанный тевтонами из его отчины в эстонском Кукейносе. Вячко был непримиримым врагом Ордена и к тому же отличался воинскими дарованиями.

Новгородцы дали ему двести дружинников и, снабдив на первое время деньгами, заслали управлять Юрьевом⁶⁸⁶. Когда новый «король» явился в замок, эстонское население приняло его с радостью. Многие загорелись надеждой выступить вместе с Вячко против Ордена (стать «сильнее в борьбе против тевтонов»)⁶⁸⁷.

При Вячко Юрьев обрел славу прибежища для врагов католической Эстонии⁶⁸⁸. По словам немецкого летописца, Вячко начал с того, что восстановил сбор дани со всех эстонских областей, до которых сумел дотянуться, а затем стал вести разорительные войны с теми, кто ему не подчинялся. «Против тех, кто не платил податей, он посылал свое войско, опустошил все непокорные ему области от Вайги до Виронии и от Виронии вплоть до Гервена и Саккалы, делая христианам зло, какое мог»⁶⁸⁹.

В Новгороде могли гордиться его успехами, но к великому разочарованию новгородских бояр, летом 1224 г. Вячко был убит, его дружина повешена, а Юрьев перешел во власть Ордена.

Смерть героя из Кукейноса произошла в ходе штурма юрьевской крепости, организованного ливонским епископом Германом и его союзниками ливами и лэттами. Юрьев, где собрались противники латинства со всей Эстонии, пал после упорнейшего сопротивления⁶⁹⁰.

Его потеря была критичной для новгородской дани: теперь Новгород вновь лишился контроля над Уганди, Сакалой, Гервеном и Виронией, на краткое время покоренных князем Вячко.

Согласно В.Н. Татищеву, новгородцы поспешили собрать большое войско, чтобы защитить свои права на юго-восточную Эстонию. Скорым маршем они прибыли в Ливонию. Но как только пересекли границу, то, по старой привычке, решили начать дело с грабежа и распустили войско «в загоны» по окрестным деревням. Немцы же в это время объединились с ливонцами и почти полностью истребили русское войско, так что мало кто из них возвратился домой⁶⁹¹.

Итогом военных действий 1224 г. стало заключение в Риге мира между епископом Германом, с одной стороны, и Новгородом, с другой. Новгород просил вернуть ему подати с латышского племени «толова», на что получил согласие рижского епископата. Однако большая часть эстонцев и лэтты перестали подчиняться Новгородской республике⁶⁹².

В течение ближайших десяти лет после описанных событий Новгород вынужденно соблюдал условия рижского договора. Но из этого не следовало, что республика простилась со своими колониями. Как только представился случай, новгородцы поспешили нарушить сложившийся баланс интересов и в 1234 г. нанесли силам Ордена сокрушительный удар.

В Новгороде в это время княжил знакомый уже нам владимирский князь Ярослав Всеволодович. Источники не сообщают сведений о каких-либо особых обстоятельствах, вызвавших нападение русских войск на Юрьев именно в 1234 году. Видимо, сама эта дата во многом оказалась случайной. Закономерным же было сохранение новгородских колониальных претензий и обычай русских князей зарабатывать на грабительских войнах. В новгородско-псковском летописании говорится: «Иде князь Ярослав с новгородцы и с полки своими на Немцы под Юрьев и ста не дошед города, и пусти воя своя в зажития воевать»⁶⁹³.

Как видим, новгородские и суздальские полки с первого дня войны приступили к грабежу туземного населения. Немцы из Юрьева и из соседнего Отепя (Медвежьей Головы) вышли, чтобы защитить людей от разорения, но были разбиты Ярославом, и многие из них, выдавленные на хрупкий лед реки Эмайыги, утонули, провалившись в воду. Остатки рыцарей укрылись в своих крепостях⁶⁹⁴, потеряв способность к сопротивлению. В битве погибло несколько знатных крестоносцев и очень много эстов, воевавших на их стороне.

Сражение на реке Эмайыге было довольно крупным для средневековья событием. В.Н. Татищев, например, по сходству некоторых деталей сравнивал его с Ледовым побоищем. И хотя масштабы последнего преувеличены русскими источниками, все же для Новгорода одержанная под Юрьевом победа имела большое значение.

Орден временно потерял способность сопротивляться, и немцам пришлось едва ли не вымаливать у Ярослава мир, одаряя его за это щедрыми подарками. Как сказано в летописи, «и поклонишася Немцы князю и смирившеся отъидоша»⁶⁹⁵.

Летопись сообщает, что Ярослав Всеволодович взял от них «богатые дары и возвратился в Новгород почти без потерь»⁶⁹⁶. Республика снова обрела власть над южной Эстонией.

Через пару лет Ордену меченосцев суждено было пережить еще более страшную катастрофу. Во время вторжения в Литву немецкие рыцари и крещеные в «латинство» эсты (а также псковичи числом в двести человек) потерпели сокрушительное поражение в битве под Шауляем. Случилось это 22 сентября 1236 года⁶⁹⁷.

Хитроумные жемайтийские князья обманули крестоносцев и заставили биться в болотистой местности. Тяжелая немецкая кавалерия застряла в вязкой жиже и превратилась в легкую мишень для врага⁶⁹⁸. В битве под Шауляем погиб великий магистр Ордена Фольквин, сорок восемь рыцарей и множество эстов. Почти все псковичи тоже пали в этой, в общем-то, чужой для них войне⁶⁹⁹.

Поражение меченосцев вызвало панику во всей Ливонии⁷⁰⁰, и только поддержка Тевтонского ордена спасла немцев от полного истребления. В 1237 г. остатки меченосцев объединились с тевтонами. Крупные поражения немцев на Эмайыге (1234), при Шауляе (1236) и при Дорогичине⁷⁰¹ (1237) вдохнули новые силы в новгородскую колониальную политику.

Когда берешься описывать события, в которых принимал участие столь значимый для русского самосознания человек, как князь Александр Ярославич Невский, поначалу охватывает священный ужас или нечто очень близкое к этому состоянию. Тем большую ответственность чувствуешь, если из-под твоего пера должен выйти объективный анализ личности Невского и связанных с ним событий, а не очередной панегирик несгибаемому патриоту, принципиальному борцу с Западом, другу православных христиан и последовательному оппоненту Золотой Орды.

Но после первой же панической атаки начинаешь понимать, что долг требует от тебя забыть о том гигантском мифе, который построен вокруг деяний и жизни этого, в сущности, обычного человека, пусть и наделенного талантами, но зато и не лишенного крупных недостатков. Одно следует признать за Александром Невским бесспорно – он был крупным военачальником. За это его и ценили в Новгороде. Поэтому новгородское вече и призывало его обратно после того, как оно же само изгоняло князя прочь с шумом и криками проклятий.

Александр Ярославич Невский княжил в Новгороде в то время, когда его отец – Ярослав Всеволодович – сидел на великом владимирском княжении. В 1220–1230-е гг. Ярослав и юный Александр частенько оказывались во главе новгородских полков⁷⁰².

Александр рано проявил свои военные таланты. Но Новгороду он запомнился не только этим.

Будучи новгородским князем, Александр изыскивал любые способы для захвата новгородских земель и даней, для сманивания из Новгорода в свой родовой Переславль-Залесский купцов, горожан и крестьян⁷⁰³. Невский недолюбливал новгородский демос и презирал его вечевую сплоченность. Но особенно его раздражала верхушка новгородского общества. Он самовольно отнимал у бояр земли и покосы⁷⁰⁴. Нарушая договор, запрещавший князю вершить суд в республике, он от своего имени выносил спорные судебные решения⁷⁰⁵. В Торжке и Волоке князь Александр, действуя через верных ему тиунов, принимал под свою опеку, то есть, по сути, подчинял своей сеньориальной власти, «закладников» из простонародья⁷⁰⁶.

Был случай, когда он отнял у своих работодателей обширную волость Тре, или Терскую сторону, откуда новгородцы получали значительную часть своей пушнины. Чтобы обеспечить ее вывоз в Переславль, Александр возложил на Новгород обязанность давать его конвоям по всему пути следования «корм и подводы»⁷⁰⁷. Суздальской знати, своим приспешникам и любимцам, он разрешил покупать новгородские села⁷⁰⁸, то есть покусился на новгородскую самостоятельность.

Частыми были случаи, когда Александр Ярославич не только грабил боярскую элиту, но и вешал недовольных им «вечников», действуя не хуже штатного палача. Не только обыватели, но и видавшие виды политические зубры могли бы содрогнуться от княжеского самоуправства, нередко перераставшего в массовые казни его противников⁷⁰⁹.

Парадоксально, но факт: воюя за Новгород и находясь у него на службе, Александр предпринимал все возможное, чтобы уничтожить его независимость и подчинить Владимирскому княжеству⁷¹⁰.

Новгородские бояре долго вспоминали лютые несчастья, пережитые за шестнадцать лет (1236–1252) Александрова правления. Князь Александр все делал не так, как хотелось Новгороду. Даже сторонники побаивались крутизны его характера.

Все годы своего новгородского «служения» он потратил на разрушительные для основ республики эксперименты. Он был одним из первых и, без сомнения, самым ярким из владимирских князей, показавшим Новгороду истинные цели Ярославичей. Именно его буйства и развязанный террор заставили республику вернуться к краткосрочному найму князей.

При заключении договоров с родственниками и потомками Александра новгородские бояре чуть ли не впадали в кому от кошмарных воспоминаний. Одному из них они говорили: «А что, княже, брат твой Александр делал насилие на Новгороде, а то ся, княже, отступи»⁷¹¹. И даже через семьдесят лет после кончины благоверного князя-победителя уже его внуку новгородцы все еще напоминали: «А што будеть дед твой сильно деял… того ти не деяти»⁷¹².

Как бы то ни было, новгородские бояре нуждались в военном руководителе, способном бить любого врага. Ярослав, став великим князем, забросил военную практику и передоверил северо-западное направление сыну Александру. Таким образом, Новгород и Псков превратились в объект его постоянной опеки.

В отличие от таких значимых фигур новгородского колониализма, как Мстислав Удатный или его отец Мстислав Храбрый, воевавших с новгородскими врагами, князь Александр Невский в основном отбивался от чужих атак. Собственных походов при нем Новгород почти не совершал, и к этому имелась серьезная причина.

Литва, окрепшая при князе Миндаугасе и его потомках, превратилась тогда в реальную угрозу для республики. Начиная с 1238 г. «молодые волки» Миндовга (настоящие «литовские варяги») бесконечно терроризировали Полоцкое, Туровское, Пинское княжества и периодически собирали контрибуцию с пограничных районов Новгородской земли. Свои истинные таланты военного стратега и полководца Александр Невский проявил, отражая литовскую агрессию в земли Новгорода.

Удачным эпизодом в военной карьере князя Александра явилось сражение с крупным отрядом шведов, мурман и финнов⁷¹³, явившихся, чтобы заявить права на Карелию и, может быть, защитить Финляндию⁷¹⁴от новгородских притеснений.

Речь идет о всем известной битве на Неве 1240 года.

Новгородское летописание утверждает, что шведы стремились завоевать всю Новгородскую землю⁷¹⁵. Однако все было не так. Для решения столь грандиозной задачи им потребовались бы гораздо большие силы, чем те, с которыми шведы высадились в устье Невы.

Да и князю Александру не удалось бы разгромить иноземное войско в первой же стычке, будь оно так велико, как этого требовала поставленная задача. В отряде Невского, собиравшегося второпях, кроме малой дружины были только немногочисленные новгородцы и ладожане. Сотня-две-три, не больше.

О скромном масштабе сражения свидетельствуют потери новгородцев. Летопись называет в числе убитых двадцать человек. Жертвы со стороны противника новгородским летописцем сильно преувеличены. По новгородским летописям, шведы – почему-то действовавшие без своих союзников мурман и финнов – потеряли в битве воеводу, епископа и столько знатных рыцарей, что их телами заполнили два крупных морских корабля, отплывших на родину⁷¹⁶.

В принципе, даже в такую сказочную историю можно было бы поверить, имей она подтверждение в других источниках. К сожалению, этих подтверждений нет. Древнейшая шведская «Хроника Эрика» умалчивает о Невской битве, словно ее никогда не бывало. Не рассказывается в «Хронике» и об убитом епископе Спиридоне. (Все крупные церковные деятели Швеции того времени благополучно пережили 1240 год.)

Словом, боестолкновение, случившееся в устье Ижоры 15 июля 1240 г. – если это не вымысел, – раздуто апологетикой Александра Невского сверх всякой меры.

На самом же деле в устье Ижоры новгородцы вместе с их князем приняли участие в давнем, вялотекущем споре со шведами за ингерманландские колонии. Конфликт враждующих цивилизаций⁷¹⁷, как об этом довольно часто пытаются писать и говорить, здесь отсутствовал. Новгород просто защищал свои колониальные владения от захвата.

Примерно в то время, когда Александр Ярославич зарабатывал в устье Ижоры славу Александра «Невского», произошла катастрофа в Пскове.

На театр событий вышли тогда западные противники Новгорода – немцы и южные эсты: юрьевская чудь, «медвежанцы» и «вельядцы». Началось с того, что псковский князь Ярослав Владимирович переметнулся к Тевтонскому ордену.

Вместе с тевтонами и чудью он сначала завладел Изборском, потом разгромил псковскую рать, шедшую ему навстречу, и осадил Псков. Русский князь, тевтоны и южные эсты начали грабить Псковщину; запылали богатые посады и церкви, разоренными были многие окрестные села⁷¹⁸.

Здесь бы и проявиться патриотическому чувству Александра Невского. Удивительно, но, сидя в Новгороде, он не выказал ни малейшего интереса к этим событиям, словно Псков и его судьба были для него чем-то совершенно посторонним.

Псков вполне мог бы сопротивляться агрессору, но его посадник Твердила вступил с бывшим князем в сговор и сдал ему город.

Армия тевтонов, католики-эсты и дружина Ярослава Владимировича с развернутыми знаменами торжественно проследовали в псковский кремль. Тевтоны на ближайшие полтора года получили военно-политический контроль над ресурсами всего Псковского края. Ну а Новгород временно потерял сателлита и союзника, без которого не мог надежно защищать свои юго-западные границы. Немцы вплотную приблизились к западным новгородским уездам и начали их грабить.

В этом деле им охотно помогала антиновгородски настроенная часть псковичей⁷¹⁹.

Вернуть Псков в свою политическую орбиту было важно для всего Новгорода кроме одного человека, и этим человеком был князь Александр Невский. В 1240 г., как раз после невской баталии, Александр вдрызг рассорился («роспревъся») с новгородцами и в гневе ускакал от них в Переславль вместе с матерью, женой, дружиной и всей военной администрацией⁷²⁰.

Как только Новгород остался без князя, немцы и их союзники эсты вторглись в Водскую пятину (пошли «на Водь»)⁷²¹. Это случилось зимой 1240 года. Затем они захватили Копорье, начали брать с него дань и учинили свой погост; потом обосновались в городе Тесов и, кажется, захватили Лугу и Саблю. Момент крайнего беспокойства наступил, когда вражеские отряды появились в 30 км от Новгорода, свободно разгуливая и побивая новгородских «гостей»⁷²².

Тогда влияние «русской» партии в Новгороде резко пошло в гору, и под ее нажимом новгородцы взмолились перед Ярославом назначить им в князья сына Андрея.

Медлить было нельзя. Пока шли переговоры, в Новгород потянулись грабительские шайки из Литвы, Ливонии и «Чюди». В считанные дни долина реки Луги была обобрана ими до нитки, так что крестьянам не на чем было сеять и пахать. Жизнь лужан буквально остановилась из-за наплыва разбойников⁷²³.

Ярослав подумал и вместо Андрея вернул новгородцам Александра⁷²⁴. Сторонники сильной руки в Новгороде возликовали, противники же погрузились в уныние.

Ревнители новгородской свободы и вечевого строя оказались в патовой ситуации после такого решения. Для них триумфальное возвращение князя-тирана было подобно смерти. Кто-кто, а они точно знали, что памятливый Александр не простит им недавних обид.

И действительно, придя от отца своего Ярослава в Новгород, Невский жестоко расправился с оппозицией, перевешав «многие крамольники», как будто это были не люди, а бумажные куклы. Разбив немцев в Копорье и освободив от них Водскую пятину, князь вернулся к прерванной «работе» и воздвиг новые виселицы для очередной партии своих недругов из числа вожан и чуди⁷²⁵.

Следующий удар Александра Невского пришелся по Пскову. Это было ожидаемое решение, поскольку Новгород не оставлял надежду вернуть этот пригород под свою опеку.

Но вряд ли точно так же видел положение дел Александр Невский, вместе с которым воевать Псковщину шли владимиро-суздальские полки. Не представлялось ли ему, что Псков следует не только наказать, но и отнять у Новгорода и подчинить власти владимирских князей?

Такой подход полностью совпадал с желанием потомков Всеволода III восстановить русскую империю под общей эгидой правящего семейства.

Возможно, что именно с этой мыслью в уме Александр Невский в 1242 г. повел свои войска из Новгорода в Псков. В короткое время он вынудил город к капитуляции.

Выше я описывал, как ливонцы (тевтонские рыцари и эсты) разоряли окрестности Пскова. Теперь точно так же поступил с ними Александр Невский. Он перекрыл все дороги в Псковской земле и подверг оккупированные земли грабежу («изгони князь Плесковъ») и насилию. В Пскове были схвачены знатные немцы и эсты. Их заковали в цепи и заточили в Новгороде⁷²⁶.

Расправившись с Псковом, Александр развернул армию на север и вторгся в Дерптское епископство. Под этим именем – напомню читателю – скрывалась многострадальная эстонская страна Уганди. Собственно говоря, Псков был лишь первым пунктом на пути Александра Невского в «Чюдьскую» землю, куда его влекли новгородские интересы и собственные побуждения.

Переступив эстонские границы, Александр, подобно своим предшественникам, распустил войска в мародерские рейды⁷²⁷. Опасаться ему было некого: после захвата Пскова Дерпт остался без союзников, так что никаких врагов поблизости не ожидалось.

Александру неоткуда было знать, что дерптский епископ Герман объявил в своем крае мобилизацию и отправил отряд из ливонцев и немногих рыцарей навстречу русской рати.

Столкновение противников произошло у селения Мосте («у моста»)⁷²⁸. Ливонцы с легкостью разбили отряд новгородского боярина Домаша Твердиславича, чьи воины, как стыдливо писал Н.М. Карамзин, «рассеялись для собрания съестных припасов»⁷²⁹. Летопись, в отличие от русского историографа, не стесняясь, указывает, что они находились «в разгоне», т. е. грабили окрестности⁷³⁰.

Командир отряда и многие новгородцы погибли или попали в плен. Небольшая группа уцелевших доставила Александру скверную весть⁷³¹.

Продолжением этих событий стала знакомая каждому школьнику битва на Чудском озере, более известная как «Ледовое побоище». Если стычка со шведами на Неве подается у нас как эпохальное событие, то о битве на Чудском озере принято рассказывать, как о главнейшем акте бескомпромиссной войны добра и зла. Но что на самом деле произошло на льду озера Пейпси, как называют его эстонцы? Чего добивались участники сражения? Какое значение исход этой битвы имел для Новгорода, его территориальной целостности и колониальных претензий?

Летописцы из Великого Новгорода, составлявшие старший и младший списки Новгородской первой летописи, очень сильно разошлись в цифрах, когда подсчитывали убыль рыцарей в битве на Чудском озере, состоявшейся 5 апреля 1242 году.

В летописи старшего извода говорится, что убитых было четыреста, а в летописи младшего извода – пятьсот⁷³². Так сколько же их было на самом деле? «Ливонская рифмованная хроника», написанная раньше новгородских летописей, указывает, что рыцарей, погибших в сражении, было только двадцать, да еще шестеро попали в плен. (Обе новгородские летописи говорят о 50 пленных)⁷³³.

Перед нами какая-то странная арифметика! Неужели так сложно было подсчитать количество жертв величайшей битвы средневековья и не разойтись в оценках? Четыреста, пятьсот или двадцать убитых тевтонов – так сколько же их было на самом деле?

Давайте разбираться в цифрах, а заодно и в версиях случившегося.

Итак.

По сведениям русских средневековых источников, 5 апреля 1242 г., как раз в день поминовения святого мученика Клавдия, два христианских войска встретились на подтаявшем льду Чудского озера.

Немцы шли в наступление на Новгород, чтобы покорить и обратить в римско-католическую веру его жителей, а новгородский князь Александр Невский вывел против них войско, чтобы спасти Русь от потери религиозной идентичности.

Не давая потомкам малейшего повода для сомнения в значимости битвы, авторы поздней Никоновской летописи специально оговариваются, что на озере в плен попали не какие-нибудь рядовые кнехты или скромные немецкие сермяжники. Нет, это были «нарочитые мужи, сильные воеводы»⁷³⁴. Следовательно, погибшие четыреста или даже пятьсот немецких рыцарей составляли цвет Ливонского ордена.

С. Эйзенштейн, ставя свой легендарный фильм «Александр Невский», нисколько в этом не сомневался. В кульминационных кадрах картины показано, как спесивая ливонская знать с эмалированными ведрами на голове тонет в холодных волнах пограничного эстонского озера.

Вслед за гениальным режиссером не сомневались в страшной немецкой опасности миллионы и миллионы советских граждан. Киношный образ так сильно завладел их умами, что даже в середине ХХ в. для многих советских историков сталинско-эйзенштейновская версия событий все еще оставалась единственной.

Вот как оценивалось в книге о «Ледовом побоище» будущее Новгорода, если бы в начале 1240-х гг. победили шведы и немцы: «Победа шведов на Неве в 1240 г. и победа немецких рыцарей на Чудском озере в 1242 г. означали бы падение Новгородского княжества, закабаление населения северо-западной Руси шведскими и немецкими феодалами, – иными словами, уничтожение остававшихся еще свободными от монголо-татарского нашествия русских княжеств». И далее: «Победа, одержанная 5 апреля 1242 г., спасла от ужасов повального разграбления население новгородских и псковских земель»⁷³⁵.

Давайте теперь посмотрим, как эта история изложена писателями с «той стороны». Больше других осведомлен о ходе сражения автор «Ливонской рифмованной хроники». Вот его версия событий, начиная со взятия Изборска.

Дерптский епископ Герман начал враждовать с русскими, выступавшими против католического христианства. Они причинили много зла епископу, и он, осознавая, что в одиночку с ними не справиться, попросил помощи у магистра Ливонского ордена и датского короля, владевшего в то время Северной Эстонией.

Оба властителя откликнулись на отчаянный призыв Дерпта и прислали в поддержку епископу крупные боевые отряды. С этим войском Герман двинулся на Русь. Приступом он захватил пограничный Изборск, и «ни одному русскому» не удалось уйти от него «невредимым». То есть все защитники города были взяты немцами в плен или убиты. В изборской земле «повсюду начался великий плач».

На помощь Изборску выступили войска из Пскова. Псковичи, которых автор «Хроники» называет людьми «очень крутого нрава», «грозно» прискакали к Изборску. С ними было много лучников, псковские бояре были закованы в блестящую броню и сверкали шлемами. Начался жестокий бой, в котором особенно отличился епископ Герман со своим отрядом. Русские проиграли тевтонам и «мужам короля», восемьсот человек из них пали на месте сражения. Началось их беспорядочное бегство и преследование.

Когда облава докатилась до Пскова, войска Германа осадили город и начали подготовку к штурму. Братья Ливонского ордена мечтали получить лен в Псковской земле и ради этого готовы были рискнуть жизнью. Когда псковичи заметили, что «многие отряды готовятся к штурму», они сдались на их милость, не имея больше сил и мужества сопротивляться.

На переговорах был заключен мир на условии, чтобы псковский князь «по своей доброй воле оставил замки и хорошие земли в руках братьев-тевтонцев, чтобы ими управлял магистр». После этого немецкое войско заторопилось в обратный путь. В Пскове осталось два рыцаря в качестве судей-фогтов и с ними небольшой военный гарнизон.

Прознав об этом, новгородский князь «со многими отрядами» «собрался против Пскова», привел к нему «много русских» и изгнал немецкую администрацию. Псковичи «от всего сердца обрадовались» освобождению Пскова.

Новгородский князь ушел в свою землю, но вскоре явился суздальский князь Александр (тут в «Хронике» ошибка, потому что новгородский и суздальский князь – это один и тот же Александр Невский. – С.М.). Почему это произошло? «Русским были обидны их неудачи», в том числе, наверно, из-за религиозных соображений. Невский собрал на низу большую армию и вторгся «в землю братьев-рыцарей».

«В Дерпте узнали, что пришел князь Александр с войском…, чиня грабежи и пожары». Епископ и рыцари, которых оставалось немного, решили «атаковать русских» и «начали с ними бой». (С этого момента идет описание битвы на Чудском озере. – С.М.). Засверкали мечи. «С обеих сторон убитые падали на траву». Немецкое войско было окружено. «Русские» имели огромную рать, и немцам пришлось очень туго. «Часть дерптцев вышла из боя» и этим спаслась. Всего «было убито 20 братьев-рыцарей, а 6 было взято в плен»⁷³⁶.

Попробуем теперь синтезировать информацию из разных источников, чтобы понять, что же все-таки в действительности произошло в день 5 апреля 1242 г. на южном берегу Чудского озера?

Начнем издалека. В 1224 г. эстонский епископ Герман Бальк принял решение о переносе своей резиденции в Юрьев-Дерпт, бывший тогда частью рижского архиепископства.

Переселение Германа в южную Эстонию было вызвано необходимостью, так как пограничная зона, в пределах которой находился Дерпт, подвергалась постоянным нападениям русских и нуждалась в крепкой защите.

Переезд немецкой администрации в Юрьев негативно восприняли в Новгороде и Пскове. Новгородцы все еще хотели восстановить свой контроль над Эстонией, и появление самостоятельного епископства в Дерпте путало их планы.

Герман вначале пытался в одиночку противостоять вылазкам псковско-новгородских ватаг, но быстро осознал непосильность этой задачи. Вопрос, видимо, встал ребром – или начать войну и защитить епископство или истекать кровью в череде нескончаемых стычек с новгородцами и псковичами с перспективой оказаться в абсолютном проигрыше. Тогда Герман призвал на помощь Ливонию.

В практике средневековых пограничных споров всегда срабатывала аксиома – если хочешь реже видеть соседей по ту сторону границы, отодвинь ее как можно дальше от своего дома. Примерно такой вариант имел в виду епископ Дерпта, когда созывал братьев-рыцарей и королевских мужей со всех уголков Ливонии. За оказанную услугу Герман обещал рыцарям предоставить ленные владения в Псковской земле.

Из этого, между прочим, следовало, что Псков немцы хотели завоевать всерьез и надолго. Но о захвате Новгорода они не помышляли.

В короткое время Германа поддержало множество людей. Он собрал большую армию, и под его руководством ливонцы напали на изборскую крепость и самым жестоким образом уничтожили ее защитников.

Нападение на Изборск было исторически запрограммировано. Находясь в 100 км от Дерпта, Изборск был главным координирующим центром, откуда шли атаки на земли епископа. Ему и достался первый удар.

Псковичи молниеносно примчались спасать свой пригород от беды, и это косвенно указывает на их причастность к перманентной интервенции районов Дерпта. У Пскова было хорошее войско, но ливонцы оказались сильней и полностью уничтожили его уже в первом сражении.

Далее сильная и боеспособная ливонская армия подступила к Пскову. Защитники города, скорее всего, долго не могли решиться, что им предпринять, но верх одержали сторонники капитуляции. В итоге город сдался Герману практически без боя.

И действительно, после гибели армии шансы псковичей выдержать штурм экстремально стремились к нулю. Заключив с Псковом мир, почти все немцы ушли воевать в Пруссию, оставив свою новую провинцию практически без защиты. Городом управляло не более сотни рыцарей-фогтов⁷³⁷. Этого было явно недостаточно, чтобы удержаться в завоеванном крае. Тем не менее в течение полутора лет немцы управляли Псковом.

Как же им это удавалось?

Разъяснение может быть следующим. В Пскове имелась сильная «немецкая» партия, ориентированная на торговые, культурные и политические связи с Ливонией. Так же как и в Новгороде, ее приверженцы не хотели войны с епископом по той простой причине, что войны мешали им торговать.

До поражения под Изборском эта группа знатных горожан была в меньшинстве и старалась держаться в тени событий. Но когда сторонники войны были перебиты, тогда сторонники «торговли и мира» взяли политический процесс в свои руки и заключили с епископом и магистром Ордена мирный договор. На стороне псковских «пацифистов» стоял даже их князь, которому впоследствии сильно досталось от российских историков за «предательскую» роль в сдаче неприступного города.

Именно в этот момент в ход событий вплетается суздальский след. Александр Ярославович и его брат Андрей, прибывшие на театр войны из русского Залесья, подвели к псковской крепости всю свою армию, и при одном только ее виде псковичи, сильно смутившись, поспешили сдаться (или, если угодно, с радостью приняли освободителей).

По свидетельству хрониста Бальтазара Рюссова, при взятии Пскова Александром Невским «погибло 70 рыцарей со множеством простых орденских ратников»⁷³⁸. Говоря о воинах Ордена, Рюссов ничего не сообщает о гибели псковичей. Видимо, они постарались уклониться от боя с Александром Невским, понимая, что будут за это повешены после его победы. С другой стороны, немецкая власть могла им уже наскучить.

Опасения псковичей были не напрасны, поскольку армия братьев Ярославичей, объединявшая новгородские и «низовские» полки, в совокупности составляла 20 тысяч человек⁷³⁹. Ее численность не шла ни в какое сравнение с немецким гарнизоном Пскова. Да и дерптскому епископу не с чем, в принципе, было выйти против русской громады. Спасшиеся в Чудской битве немцы утверждали, что на каждого из них приходилось около шестидесяти русских⁷⁴⁰. Мудрено было не выиграть битву при таком перевесе сил над противником.

Теперь обратимся к самой битве на Чудском озере.

Как мы уже знаем, после «замирения» с Псковом магистр Герман Бальк ушел с основными силами Ордена в Пруссию. В Эстонии остался командовать небольшим отрядом тевтонов младший офицер Генрих фон Грюнинген. По своей неопытности он разделил силы на две части и одну из них увел воевать в землю куршей. Другую Грюнинген поручил малоопытному Андреасу фон Вельвену. В его распоряжении имелось всего несколько десятков рыцарей. Разгромив отряд новгородского боярина Домаша Твердиславича, люди Вольвена объединились с легким десантом из Дерпта⁷⁴¹. Однако даже после этого их численность не шла ни в какое сравнение с русским войском.

Возможно, что Александр Невский не знал, сколько тевтонов ему противостоит. Возможно, что ему было бы интересней сразиться с большой армией, а не с малой. Но случилось то, что случилось. На берегу Чудского озера он встретил сильного, умелого, но малочисленного врага, ведомого слабым командиром. И разбил его, что называется, в пух и прах. Двадцать рыцарей погибли в кровопролитном сражении и шестеро попали в плен. Остатки немецкого отряда отступили в большом смятении. Части, сформированные Германом из эстов, пострадали особенно сильно ввиду своей недостаточной выучки и слабости вооружения.

Источники скупы на сведения о судьбе дерптского десанта. Однако преувеличенный рассказ новгородского летописания о массовых потерях среди тевтонских рыцарей, может быть, как раз и указывает на чрезвычайные потери дерптских эстов, многочисленных, но мало боеспособных?

Андреас фон Вельвен, в отличие от князя Александра, в военных тонкостях разбирался не так глубоко, как требовалось. Вместо того чтобы провести рекогносцировку и определить наличие сил у противника, он решил развить успех, полученный при Мосте и направил своих людей прямо в засаду, устроенную на берегу Чудского озера.

Угодив в окружение, отряд Вельвена был почти полностью уничтожен. Примерно из ста тевтонских рыцарей, обитавших в то время в Ливонии, половина увязла в войне с пруссами. Вторая половина упокоилась на льду Чудского озера. (Кстати, о том, что сражение происходило на льду, а не на берегу, говорится только в псковском летописании. Новгородская и Ливонская летописи ничего об этом не знают⁷⁴².)

Итак.

Анализ источников не дает нам оснований считать события 5 апреля 1242 г. крупной, а уж тем более «крупнейшей битвой раннего европейского средневековья»⁷⁴³. На самом деле на Чудском озере разыгрался важный эпизод долгого колониального конфликта из-за Юрьева-Дерпта и бывших новгородских колоний в Уганди.

После Ледового побоища Псков восстановил независимость от Ордена и укрепил связи с Новгородом. Новгород отвел опасность от своих западных границ. Что же касается Ливонии и Дерпта, то они весной 1242 г. оказались во власти Александра Невского и его непобедимого войска.

Новгородцы склонили армию Ярославичей двинуться на захват Эстонии, желая восстановить в ней свои колониальные порядки. Но уже через короткое время от этой идеи пришлось отказаться – Александр Невский срочно уехал во Владимир, где великокняжеский трон остался без присмотра. (Как раз в это время Ярослав Всеволодович был вызван в Золотую Орду⁷⁴⁴.)

Князь Александр сослужил Новгороду отличную службу: он сумел расчистить зоны немецкого и шведского влияния в Копорье, в устье Невы и в Пскове⁷⁴⁵. Но как только низовские полки ушли из Эстонии вместе со своим выдающимся командиром, стало очевидно, что легковес Новгород не может уже один на один противостоять целенаправленному немецкому вторжению в Балтию.

Летом 1242 г. Новгороду пришлось официально отказаться от претензий на Южную Эстонию. Между республикой и Ливонским орденом был подписан мирный договор. Водь, Луга, Лотыгола были возвращены Новгороду на безвозмездной основе. А вот с эстонскими колониями Новгород расстался раз и навсегда. Отныне в русских источниках бывший Юрьев стал называться только Дерптом, а земля вокруг него – немецкой.

Более или менее урегулировались отношения Новгорода с мятежным Псковом⁷⁴⁶. Господство над ним вроде бы было восстановлено, но уже не давало такой радости как встарь. Виной тому был Александр Невский. Укоротив амбиции новгородских бояр, он строго наказал псковичам принимать на княжение только владимирских князей⁷⁴⁷.

Это означало установление политической зависимости Пскова от всесильной династии Ярославичей.

В 1256 г. затих очередной политический конфликт между Новгородской республикой и семейством князя Александра. Замирение антагонистов совпало по времени с нападением шведов и финнов (сумь и емь) на устье Нарвы. Инцидент был исчерпан быстро и совершенно бескровно. Тем не менее Новгород обратился за помощью к Александру Невскому. Пока он собирался, захватчики, не дожидаясь поражения, спешно уплыли «за море»⁷⁴⁸.

Ближе к зиме, когда разговоры о нарвских событиях полностью затихли, в Новгород прибыл Александр Невский с грозными владимиро-суздальскими полками. Собираясь в поход, низовцы понесли материальные издержки, и теперь кто-то должен был возместить им затраты и ожидаемый барыш от войны. Новгород раскошеливаться не желал, но и низовские войска не расходились по домам.

Все взоры обратились на север.

Финляндия, в чью сторону смотрели ратники Александра Невского, была той землей, которую Новгород, будь у него силы, давно присоединил бы к своей колониальной системе. От завоевания финнов спасало удаленное положение и близость шведского королевства, также претендовавшего на их территорию.

Александр Невский шведов не боялся, а с финнов решил взять большую контрибуцию. Новгородцы во множестве присоединились к его войску. Они не могли позволить, чтобы владимиро-суздальский князь отдельно от них пошел воевать страну, считавшуюся зоной новгородского влияния.

Зимний поход на финскую емь выдался чрезвычайно тяжелым.

В условиях суровой полярной ночи многие в войске Александра Невского погибли от холода и лишений. Когда же армия вышла к намеченной цели, измученные солдаты дали волю своей ярости. Такие эпизоды обычно умалчиваются в биографиях великих людей. Вот и Новгородская летопись сообщает о деяниях русских солдат скупым набором штампов: многих жителей русские избили, многих взяли в плен и многих привели в Новгород для продажи в рабство. Не преминул летописец отметить и то, что победа в походе одержана была «силою честнаго креста и святыя Софъя»⁷⁴⁹.

Потеря Новгородом южно-эстонских колоний не означала, однако, что новгородцы полностью отказались от их возврата. В 1250-е гг. Александр Невский все больше занимался делами великого Владимирского княжества и все меньше помогал новгородцам в их войнах.

Но они и сами действовали решительно. Ради восстановления власти над Дерптом многие готовы были пойти на риск.

Один из эпизодов борьбы Новгорода за его старую колонию относится к 1262 году. Новгородцы сумели тогда добиться мира с Литовским княжеством. Это было не так-то просто, ведь Литва считалась главным врагом Новгорода и вела с ним разорительные войны. И все же ради совместного похода на Дерпт злейшие враги на время помирились и стали друзьями.

Новгородцы также привлекли к нападению полоцких и владимиро-суздальских князей. Согласно Новгородской летописи старшего извода, завоевывать Дерпт отправились: «новгородцы с князем Дмитрием Александровичем»; приглашенные низовские князья Константин и Ярослав «со своими мужи»; полоцкий князь Товтовил, «с ним полочан и Литвы 500, а новгородьского полку бещисла, только бог весть»⁷⁵⁰.

Тогдашний Дерпт казался неприступным из-за каменных стен в три ряда и множества защитников. Но, как подчеркнул летописец, «честнаго креста сила <…> низлагает неправду имеющих».

Иначе говоря, из-за огромного перевеса в числе и храбрости нападавших Дерпт, на горе его жителям, пал после первого же штурма. Русские и литовцы ворвались в город. Начались массовые убийства, дома сжигались вместе с женщинами и детьми, все товары, которым не имелось счета, были отняты и разделены между солдатами, множество дерптцев попало в плен⁷⁵¹. Новгородский летописец сожалел о погибшем при штурме крепости добром муже Петре Мясниковиче. Увы, ему не пришло в голову оплакивать тела убиенных жителей Дерпта.

К сожалению для новгородцев, падение Дерпта не принесло им иных доходов кроме грабежа. Город быстро восстановился. Южная Эстония снова вернулась под власть дерптского епископа.

Тогда Новгород решил отыграться на северной части Эстонии. Собрав большие силы, новгородцы двинулись в район города Везенберга, известного по русским летописям как Раковор. В XIII в. эта прибрежная полоса эстонской земли, что в 300 км от Новгорода, включала области Вирумаа и Харьюмаа и принадлежала датскому королю⁷⁵².

Любопытно посмотреть, как новгородское вече выбирало направление предстоящего похода. Брать Раковор было решено не сразу. Мнения участников веча поначалу разделились. Одни хотели ограбить Литву, другие Раковор, а третьи – только представьте! – призывали напасть на русский Полоцк⁷⁵³.

По большому счету, новгородцам было безразлично, кого грабить. Полочане, литовцы, эсты – все годились для разбойного налета.

После злейшей «распри» решено все же было двинуться в Северную Эстонию. Новгородцы увидели перед собой цветущий, полный изобилия край. Они с жадностью разорили эстонские деревни, но взять города не смогли, так как плохо подготовились к походу и не имели при себе стенобитных машин. Да и сил для штурма у них не хватало.

Вернувшись домой, новгородцы послали весть о богатых ракоборских городах во Владимир и Суздаль, а сами занялись починкой штурмовых орудий на владычном дворе, изыскав для такого случая умелых мастеров⁷⁵⁴.

Новое русское войско, готовое к походу в Северную Эстонию, доходило до 30 тысяч человек⁷⁵⁵.

Рига, Дерпт и другие ливонские города старались предупредить новгородцев, что в Прибалтике в последнее время налаживается выгодная торговля, война же может разрушить крепкие экономические связи, от чего пострадает и сам Новгород. Прозвучал голос разума, но его призыв не был услышан.

В феврале 1268 г. объединенные силы Новгорода, Пскова и низовских князей вторглись на территорию Северной Эстонии. Армия разделилась на три потока («разделишася на три пути») и приступила к захвату эстонских поселений («много множество их воеваша»)⁷⁵⁶.

Воевали, в основном, с мирными жителями.

В новгородской летописи и у В.Н. Татищева имеется описание страшного по своей откровенной жестокости поступка, совершенного новгородцами в отношении местных жителей. Множество эстов укрылось от них в пещере. Русские три дня думали, как заставить туземцев сдаться, и природная смекалка подсказала решение.

Из соседней реки новгородцы прокопали рукав и направили воду в пещеру. Находившиеся в ней люди бросились к выходу и падали, зарубленные русскими мечами. Как сказано в летописи: «Они же избегоша из пещеры, и тако их всех иссекоша».

Зачем нужна была такая жестокость, спросите вы? Источники дают лишь одно объяснение – эсты укрылись в пещере вместе со своим богатством. Теперь же после их «иссекновения» все ценности убитых достались новгородцам («а богатство их все взяша и пойдоша к Ракобору»)⁷⁵⁷. Так интерпретирует события В.Н. Татищев. Новгородская летопись уточняет, что взятые у эстов «товары» пошли на оплату участия в войне низовской армии («товар новгородцы князю Дмитрию весь даша»)⁷⁵⁸.

18 февраля 1268 г. под Раковором состоялась крупнейшая битва объединенных новгородских и низовских полков с немецкими крестоносцами. Она закончилась «пирровой» победой русской стороны. «Бысть сила велика русских князей, им же числа несть», – писал В.Н. Татищев. Битва была страшной, и русских погибло так много, что из их тел образовались целые кучи. В стане нападавших боялись, что настал их конец, но в последний момент немцы дрогнули и побежали⁷⁵⁹. Преследовать их не было ни сил, ни желания.

Русская армия потеряла под Раковором шестую часть личного состава (5 тысяч убитых) и вернулась в Новгород, ограбив Северную Эстонию до нитки, но не сумев превратить «датских» эстов в своих данников.

После этого знаменательного события продвижение Новгорода в страны Балтии остановилось.

В 1269 г. немцы с большим войском («в силе велице») напали на Псков и захватили часть псковско-новгородских территорий на границе с Эстонией.

В ответ новгородский князь Ярослав Ярославич начал собирать низовское войско на Колывань. Помимо сонма владимирских князей к Ярославу присоединился великий владимирский баскак Амранаг с другими татарами. Участие ордынцев в предстоящем походе показалось немцем плохим знаком, и они спешно заключили с Новгородом мир.

Пограничные споры были разрешены. Нарва с округой, из-за которой возникали частые распри, получила статус новгородской провинции⁷⁶⁰. За Новгородом остались его основные, исконные, если можно так выразиться, земли, но дорога в Прибалтику была для новгородцев перекрыта⁷⁶¹. Потерпев поражение на западном направлении колонизации, торговая республика сосредоточилась на расширении своих северных и восточных владений.

Последнее, на что хотелось бы обратить внимание в этой главе, это вопрос о культурной специфике новгородского колониализма в Прибалтике.

Новгород не стремился решать, как сказали бы сейчас, цивилизационные задачи в своих колониях. Торговая республика искала в окрестных странах источники сырья, пригодные для экспорта, и занималась грабежом соседей, что в целом укладывалось в концепцию даннической территориальной империи, воспринятой новгородцами от русов.

Мне уже приходилось отмечать, что ни в IX, ни в X, ни в XI вв. новгородцы не занимались «окультуриванием» народов Балтии. Они гордились своей православной верой, но делать православными «поганых» балтийских язычников не собирались.

Изменения произошли в начале XIII в., когда в Балтию пришли крестоносцы и стали силой насаждать католичество. Именно тогда Новгород частично пересмотрел свою культурно-религиозную доктрину и попытался навязать балтам русский вариант христианства.

Первый из таких случаев был зафиксирован в 1207 г., когда Новгород и Псков насильно ввели в латвийском Талове православие⁷⁶². В 1210 г. они проделали тот же опыт с эстами⁷⁶³. В 1227 г. князь Ярослав Всеволодович насильно крестил почти всех «корел»⁷⁶⁴. Это тоже могло быть сделано в новгородских интересах. В самом конце 30-х гг. XIII в. новгородцы решили «окормить» латгалов из православного котелка. Но надежды на их религиозную лояльность не оправдались, и «лотыгала» поспешила покинуть неуютное лоно русской церкви. Латгалы перешли под власть немцев, чье отношение казалось им, видимо, менее циничным.

Другие народы Балтии разными способами и путями тоже оказались в числе католических прихожан. Новгород проиграл крестоносцам духовную битву за души балтов точно так же, как проиграл им битву за прибалтийские дани и земли.

Давая общий обзор новгородским колониальным достижениям, известный историк В.Т. Пашуто писал, что до середины XII в. Новгородская республика безраздельно господствовала в Восточной Балтии. Новгород контролировал Финский залив с его эстонским и карело-финским побережьем. В Финляндии Новгород захватил территорию между Хельсинки и рекой Кюммене, населенную народом емь, из которого впоследствии сформировался финский этнос⁷⁶⁵.

В это время Новгород достиг пика колониального могущества. В дальнейшем его успехи будут не столь заметны. Балтия полностью отойдет немцам, а на востоке и юго-востоке своих колониальных владений Новгород столкнется с еще более мощной экспансией низовских князей и падет под ее давлением.

Посмотрим, не происходило ли здесь что-то похожее на события, описанные в двух предыдущих главах. Возможно, нам удастся увидеть, что низовские князья не меньше, чем славные новгородцы, третировали своих соседей набегами, захватами и принуждением к уплате дани.

Мы оставили Суздальское ополье, Ростов и Владимир в конце XII в., когда эти территории, возглавляемые отпрысками Владимира Мономаха, бурно развивались как сельскохозяйственные, ремесленные и торговые центры.

К началу XIII в. Владимиро-Суздальская земля была большой по меркам средневековья страной. На севере ее границы упирались во владения Новгородской республики, на западе натянутой струной проходили вдоль влиятельного Смоленского княжества, на юге ее пределы, очерченные Клязьмой, соприкасались с Черниговским, Рязанским и Муромским княжествами.

И только на востоке, куда не кинь, обитали чуждые языческие племена.

По этой причине восточное направление открывало перед владимиро-суздальскими князьями широчайшее перспективы для ярких колониальных прорывов.

Одна только опасность подстерегала русского первопроходца в восточных краях: где-то там, близко к низовьям Волги свило себе гнездо опасное в своей непредсказуемости, агрессивное Булгарское царство, от набегов которого частенько страдали русские земли.

Но так ли уж страшны были волжские булгары на самом деле? Не является ли мнение об их агрессивности распространенным историческим мифом? Возможно, историки ошибаются, утверждая, что русское расширение на восток было вызвано угрозой, исходившей от волжских булгар?⁷⁶⁶

Словом, необходимо выяснить, какие в действительности отношения складывались у Руси с этим народом и кто для кого представлял настоящую, а не выдуманную опасность.

Начать следует с того, что Волжская Булгария являлась торговым партнером Руси еще с тех времен, когда русы только-только захватывали власть в славянских землях.

В 30-е гг. IX в. Булгария уже существовала как самостоятельное, этнически более или менее однородное государство. Арабский писатель IX в. Ибн-Даста уже тогда называл всех жителей страны булгарами⁷⁶⁷.

Булгария занимала прибрежные полосы по обе стороны Волги от Самарской луки до устья реки Камы⁷⁶⁸, но ее центральные районы располагались на левобережье Волги в нижнем прикамском углу⁷⁶⁹.

Важно отметить, что низовья Камы оставались северной границей Булгарии вплоть до ее завоевания татарами в 1236 году⁷⁷⁰. Неизменность булгарских границ на протяжении сотен лет подтверждается автором «Казанского летописца», современника и очевидца взятия Казани⁷⁷¹.

О чем говорит эта многовековая территориальная стабильность, как не о том, что булгары не имели серьезных экспансионистских намерений и уж тем более не собирались расширять свое государство за счет русских земель. В отношениях с соседями Булгария напоминала Новгород: оба государства воевали ради даней и уникальных природных ресурсов, в число которых земля как таковая не входила.

Булгария слыла богатой страной. Причиной ее экономического процветания был Волжский торговый путь с его насыщенным международным транзитом. Со второй половины IX в. вдоль Волги и Камы начинают быстро расти булгарские города Сувар, Биляр, Ошель, Булгар, Джукетау (Жукотин)⁷⁷². Некоторые из них, как, например, Булгар или Биляр, были средневековыми гигантами от 7,5 до 10 км в окружности. Вокруг них вырастали густо населенные ремесленные пригороды⁷⁷³.

Как минимум с XI в. земледелие полностью удовлетворяло внутренние потребности страны и давало излишек зерна на экспорт. Подобная ситуация оставалась неизменной до середины XIV века⁷⁷⁴.

Между булгарами и Русью существовало естественное распределение торговых зон и операций. Булгары вели закупку пушнины у народов Северного Приуралья⁷⁷⁵ и продавали ее арабам. На участке Волги от Камы до Оки и в заокском регионе, населенном славянами, булгары появлялись для перепродажи арабских товаров или для сбыта произведенного в Булгарии продовольствия.

В задачу этой книги не входит идеализация народов, попавших под каток русской территориальной экспансии. Касается это и Волжской Булгарии.

Булгары тоже показывали характер и нередко конфликтовали с соседями. Источники знают об их частых войнах с буртасами, о стычках с башкирами и так далее. По мнению Б.Н. Заходера, исламизированная булгарская знать рассматривала грабительские войны с «неверными» (в том числе с тюрками) как священную войну, разрешенную мусульманским правом⁷⁷⁶. Великая Пермь, белозерская весь (народ «вису»), предки современных хантов и манси (йура-югра) не по доброй воле платили булгарам унизительный «харадж» – налог, налагавшийся на завоеванные немусульманские народы.

Там, где доминировали интересы коммерции, булгары действовали с абсолютно трезвой головой. Однако тот же самый здравый смысл неизменно подсказывал им, что волго-окское направление с его беспокойным славяно-русским населением не годилось для завоеваний и сбора дани. Разросшаяся до гигантских размеров Киевская Русь в сравнении с карликовой Булгарией (если не включать в ее состав поволжские народы-сателлиты⁷⁷⁷) выглядела как вышедший на охоту медведь в сравнении с кроликом.

Повторюсь, Булгарии незачем было конфликтовать с торговыми контрагентами. По этой причине внешняя политика Волжской Булгарии в отношении сильных стран строилась на принципах дружбы и взаимовыгодного нейтралитета.

Доминиканский монах Юлиан, посетивший Булгарию в первой половине XIII в., описал ее как «царство с богатыми городами»⁷⁷⁸. В это время в Булгарии было около тридцати «мегаполисов» и порядка шестидесяти городов меньшего размера⁷⁷⁹.

Добавлю к этой картине экономического процветания ложку дегтя: окруженные земляными валами деревянные крепости⁷⁸⁰ Булгарии отличались слабой фортификацией и идеально подходили для нападений и грабежа.

Имеется любопытное сообщение еще одного арабского писателя Ибн-Хаукаля, относящееся к X в., в котором повествуется об активной торговле русов с булгарами.

Русы, пишет Ибн-Хаукаль, привозили в Булгар драгоценные меха из своей страны и соседних стран и продавали их там до тех пор, пока не разрушили город в 968 году⁷⁸¹.

Разорение Булгара русами было частью большой хазарской войны, но нам важно уяснить другое. Уже в X в. Волжская Булгария рассматривалась русскими князьями в качестве привлекательного объекта для нападения.

Как бы подтверждая эту мысль, в 974 г. киевский князь Владимир I совершил завоевательный поход в устье Камы⁷⁸². Исследователь Волжской Булгарии А.П. Смирнов считал, что военные действия киевского князя имели характер «случайного феодального набега» и не были связаны с «враждебной политикой русских по отношению к булгарам»⁷⁸³.

Но разве частые феодальные набеги не являются наглядным проявлением враждебности?

Владимир I как минимум еще раз повторил нападение на Булгарию в 997 году⁷⁸⁴. Явление, что называется, стало перерастать в тенденцию, и лишь в начале XI в. булгарам удалось временно остановить русов и склонить к мирной торговле.

В.Н. Татищев описывает в своей «Истории», как в 1006 г. из Биляра в Киев к Владимиру I прибыли послы с большими дарами. Булгары предложили русам отказаться от конфронтации и ввести между двумя странами принцип «свободной торговли». Особенно им хотелось торговать в городах по Волге и Оке.

Русы тоже нуждались во внешних рынках, и Владимир I, подумав, принял их предложение.

Стороны заключили торговый пакт, в соответствии с которым Владимир I повелел дать булгарам «во все града печати, дабы они везде и всем вольно торговали». Взамен и «Руские купцы с печатями от Наместников в Болгары» начали ездить «с торгом … без опасения». Согласно договору 1006 года, прибывшие в Русь негоцианты (равно как и приехавшие в Булгарию) продавали товары оптом местным купцам, и у них же покупали «что потребно» для вывоза⁷⁸⁵.

Более ста лет русы соблюдали условия договора 1006 года. Крутые перемены начались в 1120 г., когда Юрий Долгорукий совершил неожиданный набег на булгар, открыв тем самым длинную череду русско-булгарских войн, полыхавших в XII и в начале XIII века⁷⁸⁶.

Накануне нападения в Булгарии был коварно отравлен кипчакский хан Аепа, приходившийся Юрию Долгорукому тестем⁷⁸⁷. Пользуясь этим совпадением, историки часто объясняют войну Юрия против булгар мотивами личной мести.

Безусловно, это убедительный предлог. Но он совсем не согласуется с фактами. Например, с тем, что брат Юрия Долгорукого – Ярополк Владимирович в момент убийства Аепы ходил громить кыпчаков-половцев⁷⁸⁸. Будь Мономаховичи действительно оскорблены гибелью тестя, им логичнее было бы вместе с кипчаками ударить по булгарам. Однако никто из них этого не сделал.

Оплакивать смерть кочевника и мстить за него владимирские князья не собирались.

Отправляясь в устье Камы, Юрий Долгорукий преследовал другие цели, которые проявились сразу же после одержанной им победы. (В дальнейшем мы увидим, что практически все войны с булгарами русские выигрывали с большим перевесом.) Разгромив соперника, Юрий распустил облаву по булгарским селам и городам, оказавшимся в театре военных действий.

Началось их массовые разорение.

Закончив тотальный грабеж, не обошедшийся, скорее всего, без пыток и насилия, и расплатившись с войском достоянием зажиточных булгарских бюргеров, Долгорукий увел во Владимир множество пленных⁷⁸⁹. Часть этого большого «полона» была продана в рабство, другая превратилась в княжеских холопов.

Кроме добытого мародерством, Юрий, скорее всего, взял с Булгарии богатый выкуп – иначе русские князья, воюя с соседями, не поступали.

Фундаментальная, как выражаются в академических кругах, причина княжеских войн с булгарами состояла не в обидах, а в том, что в XII–XIII вв. Залесский край ослабевшей империи Рюриковичей перерастал в самостоятельный центр существования.

Ветвь Мономаховичей, правившая в Залесской земле, следуя родовым традициям, искала себе жертву, подходящую для систематического грабежа. В этом плане Волжская Булгария лучше всего соответствовала их долгосрочным запросам.

Собирателями и созидателями русские князья еще не стали, а вот материально поддерживать престиж власти и кормить дорогостоящую дружину им приходилось регулярно. В границах земледельческих княжеств с их ограниченным натуральным ресурсом эта задача решалась недостаточно эффективно.

Так что сама судьба толкала гордых потомков Мономаха на большую дорогу беспардонного разбоя и грабежа.

Между тем булгары продолжали ценить мир с Русью и, по возможности, не обращать внимания на необязательность и опасный ход мыслей владимирского двора. Как минимум дважды они протягивали руку помощи русским княжествам, спасая их от голодной смерти.

В первый раз, а было это в 1024 г., булгары поставили десятки пудов хлеба Суздалю, переживавшему великий голод: «…и идоша по Волзе вси людие въ Болгары, и привезоша пшеницу и жито, – сообщает Никоновская летопись, – и тако ожиша»⁷⁹⁰. В 1129 году голод угрожал большинству русских городов по Волге и Оке, и болгары снова «возили жито … во все грады русские и продавали и тем великую помочь сделали»⁷⁹¹. Лично великий князь Юрий получил «в дар» от булгарского царя тридцать барж отборного зерна.

Булгары, конечно же, помнили о ранах, полученных от князя Юрия, но изо всех сил старались показать, что ставят мир выше самых смертельных обид.

Во Владимире это поняли и по-своему оценили. Князь Юрий даже ответил булгарам взаимными подарками⁷⁹². Но, как говорится, понимать ценность добродетели, это одно, а удовлетворять потребности и следовать укоренившимся традициям – совершенно другое.

Сказанное выше вроде бы способно убедить любого скептика в полной адекватности волжских булгар и их осознанном нежелании ссориться с могущественными русскими князьями. Тем не менее русское национальное сознание продолжает рождать страшилки о волжских булгарах.

На чем же они основаны?

Давайте разбираться.

Начать нужно с того, что булгары действительно воевали с Русью и несколько раз вторгались в русские владения. С 1088 по 1218 гг. в летописях отмечено шесть таких случаев.

Сразу хочу обратить внимание на последний из них, относящийся к 1218 году. Лично я не рискнул бы отнести его к разряду антирусской иноземной агрессии, как это подчас делают историки. В то лето булгары ходили воевать на Устюг и Унжу, причем Устюг они взяли «лестью», а «унжан» одолеть и вовсе не смогли⁷⁹³.

Все, кто знаком с русской исторической географией, подтвердят, что оба эти района – Устюг и Унжа – находились в сотнях километров к северу от центра русских земель, составляя пространство, которое «русским» можно было назвать с очень большой натяжкой.

По рекам Сухоне и Югу, в месте слияния которых в начале XIII в. был основан Устюг, проходил Северо-Двинский торговый путь, за контроль над которым боролись тогда новгородцы, вятчане, владимирские князья и волжские булгары. Конфликт 1218 г. был частью длительного противоборства за сферы влияния, в которое булгары вступили значительно раньше иных охотников за данью.

Так что, если отбросить «устюжский» инцидент, как не имеющий оттенка «агрессивности» в отношении русской земли, для разбора у нас остается пять значимых эпизодов: 1088, 1107, 1155, 1184, 1209 год.

Кстати сказать, после устюжского дела, где булгары проявили способность брать неприступные крепости с помощью подкупа, они и их наследники казанцы не появлялись в Северо-Восточной Руси вплоть до 1429 года⁷⁹⁴.

Перерыв в агрессивной политике на 220 лет как-то не вяжется с образом опаснейшего врага. Но и остальные булгарские войны с Русью тоже имели занятную специфику, из-за которой называть цели булгар захватническими не поворачивается язык.

При более подробном взгляде на эти войны невольно бросается в глаза любопытнейшая деталь: каждый раз «бохмиты», как презрительно называли булгар русские летописцы, нападали только на два русских города – Муром или Рязань.

Лишь однажды, в 1107 г., они приходили воевать Суздаль, но взять его не смогли и были перебиты защитниками города⁷⁹⁵. Мурому и Рязани в этом смысле повезло меньше, и каждый из этих городов хотя бы раз подвергся булгарскому разорению.

Итак, возникает вопрос: чем привлекали к себе булгарских генералов два города на окраине русской земли?

Мы не знали бы ответа, если бы нам на помощь не пришел наш хороший знакомый тайный советник и астраханский губернатор В.Н. Татищев. На страницах его «Истории» сохранилась важная для нас информация. По В.Н. Татищеву следует, что все пять эпизодов так называемых «булгарских войн» с Муромом и Рязанью в действительности были чем-то вроде актов возмездия и принуждения Руси к сотрудничеству.

Первый раз булгары подвергли Муром опустошению в 1088 году⁷⁹⁶. По имеющейся информации, их нападение было вызвано разгулом речного пиратства на Оке и Волге, центр которого, по мнению булгар, находился в Муромском княжестве. В 1155 г. (то есть через 67 лет после первого похода) по той же причине булгары повторно воевали Муромскую, а вместе с ней и Рязанскую землю⁷⁹⁷.

Речной разбой, убийства и грабежи по-прежнему процветали на волго-окском торговом пути, существенно затрудняя важные торговые операции, так что причина очередного булгарского набега более чем очевидна.

Этот вывод полностью подтверждается событиями 1184 г.⁷⁹⁸, в течение которого булгары совершили одно из наиболее масштабных нападений на окраину Восточной Руси. Самое время дать слово В.Н. Татищеву, подробно описавшему его причины: «Болгары Волские с Белой Русью имея непрестанный торг множество привозили, яко жито, тако разных товаров и узорочи, продавая в городах Руских по Волге и Оке; но Руские многие собрався тайно по Волге купцов болгарских грабили, а потом по Волге села их и города разоряли»⁷⁹⁹.

Из этого сообщения видно, что булгары в очередной раз мстили речным пиратам и защищали свои приграничные районы от смертельной опасности. Они также хотели, чтобы действовал торговый договор начала XI в., о существовании которого на Руси через 200 лет после его подписания многие позабыли.

Каждый раз, когда уровень речного пиратства начинал резко зашкаливать и чаша терпения переполнялась, булгары, тем не менее, старались придерживаться правил хорошего тона.

Как минимум в двух из пяти случаев (в 1088 и 1184 гг.) они не шли сломя голову опустошать приокские районы. Оба инцидента начинались с письменных уведомлений о творящихся беспорядках, адресованных высшим должностным лицам Руси.

В 1088 г. булгары, как выразился В.Н. Татищев, «не получили управы»⁸⁰⁰ от русских князей, и лишь после этого начали вооруженное наступление.

В 1184 г. Всеволод III – главный охранитель русских границ того времени – дважды отмахнулся от жалоб булгарских «басурман». Разбойники, – объяснял великий владимирский князь бестолковым «бохмитам», – люди из Рязани, Мурома или еще каких-то неведомых городов, а потому управы на них он учинить не может и ловить их по Волге своих людей не пошлет⁸⁰¹. Лишь после этого булгары, поставленные в безвыходное положение этим ответом, собрали войско, приплыли под Муром и сделали свое черное дело⁸⁰².

Хвалить булгар за их злодейство я, пожалуй, не стану. Однако правда и то, что русские князья сами провоцировали их на подобные действия.

К 1209 г. относится последний из карательных походов булгар против Рязани. Силы, осадившие в тот раз столицу окольного верхнеокского княжества, были небольшими. Булгары скорее демонстрировали намерения, чем вели настоящий штурм. Видимо, поэтому осада не задалась и они решили вернуться домой. Как только это свершилось, вдогонку за отступавшими погнался тысяцкий Матвей Андреевич с наскоро собранным отрядом. Под Кадомом в жестоком бою неудачливые искатели правды и справедливости были уничтожены⁸⁰³.

С тех пор булгары не повторяли военных попыток принудить Русь к торговой кооперации. Да в этом уже и не было необходимости: из-за речных пиратов взаимная торговля по Оке и Верхней Волге резко пошла на убыль.

В конце XI в. Булгарию отделяла от грабительских аппетитов русских князей тысяча с лишним верст трудно проходимого пути по малым и большим рекам Поволжья. В конце XII в. между границами Суздаля и Биляра (древняя столица Булгарии) было всего пятьсот верст широкой водной глади, и Волга, веками доставлявшая булгарам богатства, вдруг превратилась в столбовую дорогу для любителей легкой наживы.

Муромские да рязанские каперы были первой ласточкой. За ними потянулись меченосные русские дружины и безжалостные новгородские ушкуйники.

Одинокой Булгарии нечего было противопоставить натиску русских земель кроме принципов мира и сотрудничества.

В 1229 г., после того, как монголы напали на приуральские районы Волжской Булгарии⁸⁰⁴, ее дипломатам удалось склонить великого князя Юрия Всеволодовича к заключению краткосрочного мира и обмену пленными⁸⁰⁵.

Булгары надеялись, что дружба с русскими князьями перерастет в военный союз против татар, но сильно переоценили русскую договороспособность. Мономаховичи продолжали кичиться своей непобедимостью и оставались глухи к внешним угрозам. До последних мгновений перед монгольским нашествием Булгария воспринималась Северо-Восточной Русью как страна враждебная по вере и исторической судьбе.

Теперь настало время обратиться к войнам, которые с завидным успехом вели против Булгарии русские князья.

Первая из них, как уже говорилось, произошла в 1120 году.

Ранее я называл в числе людей, ответственных за ее начало, Юрия Долгорукого. В действительности ее инициатором и истинным вдохновителем был не Юрий, а его отец – великий киевский князь Владимир Мономах.

Властитель Киева не строил злокозненных планов против волжских булгар и не мстил им за политическое убийство Аепы. Он всего лишь задумал грабительский поход «за зипунами» – для обогащения и военной практике своих сыновей.

По его приказу княжичи Юрий и Глеб внезапно напали на Булгарию с «Ростовскими и Суздальскими войсками». До чужих границ добирались по Волге⁸⁰⁶. «Болгары же, – описывает события В.Н. Татищев, – встретили [русские войска] во множестве водою и сухим путем, на которых Юрий, храбро наступая, по жестоком бою их победил, и множество полона и богатства взял, с честию и славою великою возвратился»⁸⁰⁷.

Если бы вторжение в булгарскую землю было вызвано важными внешнеполитическими целями, это отразилось бы в летописях. Но летописные источники молчат о большой политике. Все, что в них есть, передано в цитате В.Н. Татищева. Захват иноземцев в плен, присвоение чужого богатства, приобретение великой славы и чести среди других русских князей… Как видим, иной цели Мономаховичи в той войне не преследовали.

Следующее нападение на булгар организовал владимирский князь Андрей Боголюбский в 1164 год.

Еще ранние историки затруднялись вразумительно объяснить истинные причины похода Боголюбского на Каму.

Князь М.М. Щербатов, например, выдвинул смелую гипотезу о колонизации булгарами приокских земель. По его мнению, они так сильно продвинулись вверх по правобережью Волги, что к середине XII в. заселяли сердцевину будущей Нижегородской губернии с центром в районе Арзамаса⁸⁰⁸. Опасная концентрация «бахмитов» около русских границ будто бы и вынудила князя Андрея нанести по ним срочный удар.

Однако вот незадача – вплоть до монгольского нашествия в указанном регионе обитала Пургасова мордва, финно-угорская по крови и языческая по обычаям⁸⁰⁹. Это, что называется, надежный исторический факт. Доказано также, что из своих исконных мест мордва исчезла под влиянием русской, а не булгарской колонизации, и случилось это уже после княжения Андрея Боголюбского.

Итак, князь Андрей не имел видимых причин начинать войну с Булгарией ни в 1164 г., ни в каком-либо другом. Об этом красноречиво свидетельствует текст Тверской летописи. Князь, говорится в ней, «Убиен бысть… от своих бояр, от Кучковичей, по научению своея ему княгини. Бе бо Болгарка родом, и дрьжаше к нему злую мысль, не про едино зло, но и просто, иже князь великий много воева с ним Булгарскую землю и сына посыла и много зла учини Болгаром»⁸¹⁰.

Летописец не скрывает от нас историческую правду – Андрей Боголюбский, как и его отец Юрий Долгорукий, были злейшими врагами Булгарии и причинили много несчастий этой стране.

Выражение «много воева с ним Булгарскую землю» наталкивает на мысль, что между 1120 и 1164 гг. были еще какие-то войны с булгарами, не замеченные русскими летописцами.

Что же руководило Андреем Боголюбским? Что толкнуло его двинуть войско на Нижнюю Волгу? Неужели опять это были мотивы разбоя и грабежа, почитаемые князьями за доблесть и подвиги?

Попробуем разобраться, исследуя ход дальнейших событий.

Из летописей известно, что в 1164 г. Андрей Боголюбский с сыном Изяславом, братом Ярославом и неким муромским князем внезапно вторгся в северные районы Булгарии.

Дружина булгарского царя, вышедшая им навстречу, была уничтожена в сражении, многих булгар «посекли», захватили их флаги, а сам булгарский царь поспешно скрылся в Великом городе (Биляре), едва успев захлопнуть за собой ворота.

Судьба была так благосклонна к суздальцам, что у князя Андрея, если верить источнику, в сражении не пострадал ни один человек⁸¹¹. Летописец утверждает, что русским помогли одержать победу «Бог и святая Богородица», но это заявление, пожалуй, лучше оставить на его совести.

Андрей был вправе выбрать любой сценарий развития событий.

Он мог заключить с булгарами почетный мир, обсудить территориальные вопросы, если бы таковые имелись, и взять с них большую контрибуцию. Или он мог, по примеру киевских русов, ходивших на Константинополь, перезаключить с булгарами торговый договор 1006 г., выговорив для своих купцов максимальные привилегии и льготы.

Нет сомнений, что в этом случае такие города, как Ростов, Суздаль, Владимир или Ярославль, получили бы заметный импульс к развитию, а его собственная казна имела шанс пополниться налогами и таможенными сборами.

Был у него и третий вариант, наиболее неприглядный и не слишком дальновидный – ограбить захваченные территории и оставить восстанавливаться до своего следующего прихода.

Думал ли об этих вариантах князь Андрей или нет, мы не знаем. Зато нам известно, какой выбор он сделал.

Долгосрочным расчетам о пользе «отечества» Боголюбский предпочел сиюминутную выгоду, подтвердив этим истинную цель своего прихода в Булгарию.

Не встречая сопротивления на своем пути, люди князя Андрея последовательно разграбили и уничтожили в пылающем огне три булгарских города и подступились в четвертому.

Суздальцам открылся вид на красивейший город Булгарии – торговый гигант Бряхимов – широко известный своими богатствами во всем средневековом мире. На Руси о нем знали и называли не иначе как «славным» городом⁸¹².

Трудно сказать, как долго продолжалась его осада. Зато мы точно знаем, чем она закончилась. Летом 1164 г. Бряхимов был взят войсками князя Андрея и испытал на себе злую участь жертвы грабительской войны. Его жители были полностью разорены, их дома порушены и преданы огню. Лишь только после уничтожения Бряхимова русские дружины зачехлили оружие и на отяжелевших ладьях повезли по домам захваченную добычу.

Город вместе с населением исчез, словно его и не существовало.

Должно быть, в памяти князя Андрея приятным воспоминанием отложилось «бряхимовское дело». В 1172 г. Боголюбский затеял новую победоносную войну против волжских булгар.

Для этой цели он привлек муромских и рязанских охотников. Великого владимирского князя не смутил альянс с речными разбойниками. В конце концов, они были для него гораздо более близки, чем чуждые булгары-нехристи.

Случилось так, что из-за суровой зимы муромо-рязанские полки опоздали к назначенному сроку и разорять Булгарию отправился только Мстислав Андреевич (сын Боголюбского) с владимирской дружиной.

Это обстоятельство спасло жизни многим булгарам, но, увы, далеко не всем. Шесть сел и один город были атакованы Мстиславом Андреевичем. Владимирцы вырезали всех мужчин в зоне нападения, а женщин и детей увели на Русь для продажи⁸¹³.

Как знать, сколько еще разорительных походов совершил бы Андрей Боголюбский на Нижнюю Волгу, если бы не его насильственная смерть.

В заговоре против князя была замешана его жена – булгарская принцесса. Досужий ум, возможно, увидит в этом знак тайного участия Булгарии в убийстве князя Андрея. Поди угадай, сколько в этом предположении правды, а сколько вымысла.

Андрей Боголюбский играл в опасные игры и многих настроил против себя. Я бы вовсе не удивился, узнав, что собственная жена предала его и встала на защиту родного края, против которого князь Андрей действовал с непримиримой жестокостью.

Но все это, конечно, только догадки.

После убийства Боголюбского великим владимирским князем стал Всеволод III.

Он дважды отказался выполнять требования булгар о наведении порядка на Волге и защите речной торговли. Однако после карательного похода на Муром, который организовали рассерженные булгары, Всеволод Юрьевич словно очнулся от спячки и срочно вступил в военный альянс против Булгарии с киевским князем Святославом.

Еще недавно Всеволод III жаловался булгарам на свою неспособность приструнить речных пиратов. Теперь же у него нашлось все необходимое для войны: множество ратников, десятки знатных бояр и дюжина князей, готовых сообща обрушиться на «нечестивых» булгар, ибо они, как всем известно, «суть вельми богаты»⁸¹⁴.

В том-то и была скрыта заводная пружина готовящегося ратного «подвига», чтобы в очередной раз поживиться за счет этих богатств.

Еще несколько месяцев назад великий князь Всеволод III не захотел приложить и сотой доли усилий, чтобы привести в спокойствие восточные границы Руси. Он также не пожелал заблаговременно собрать сильное войско, а не задним числом, как вышло на деле, посылать на булгар куцый отряд в несколько сот человек. Никто не выставил на Волге дальние дозоры, чтобы предупредить население Мурома и Рязани о возможном нападении.

В полноценном государстве такая халатность расценивалась бы наравне с изменой. Но Залесский край полноценным государством не являлся. Объединить конфликтующие интересы русских князей (да и то на короткое время) могла только какая-нибудь экстравагантная идея. Например, грабительский поход на Волжскую Булгарию с ее нехристианским населением и слабо защищенными городами.

Святослав киевский одобрил план войны против булгар и прислал к «брату» Всеволоду войско во главе с сыном. Своих людей прислали на Клязьму Ярослав черниговский и Игорь северский, лично явился Давид переяславский, прислал сына Мстислава с войском Давид смоленский⁸¹⁵.

Собирались неспешно, при встрече обильно пировали, понимали, что добыча от них не уйдет, и только в конце мая выступили одновременно по воде и по суше. Когда прибыли на место, невзначай наткнулись на половцев, но враждовать с ними не стали, а, наоборот, объединились для общего грабежа⁸¹⁶.

Булгары не позаботились о защите. Наверно, им казалось невозможным, что едва ли не вся Русь прибудет к ним мстить за приволжских разбойников.

Конечно, разорение Мурома было чрезмерным наказанием, но ни Киеву, ни Чернигову со Смоленском, ни даже Переславлю с Владимиром не было нанесено никакого ущерба. В конце концов, русские сами частенько нападали друг на друга, и Муром не единожды страдал от вторжения русских князей.

С точки зрения булгарской торговой верхушки, их действия по искоренению речного каперства осуществлялись в общих интересах. Но, как говорится, у каждого своя правда в этой жизни.

Все, что имелось в распоряжении булгар, – это слабые передовые отряды, но их русичи смяли в первой же стычке.

Для булгар наступил момент истины – угроза была для них столь колоссальной, что царь Булгарии немедленно выступил с предложением о мире. В течение десяти дней, пока великий князь Всеволод III стучался в ворота булгарских городов, царские вельможи повторяли ему мирное предложение⁸¹⁷.

И вот случилось чудо!

Всеволод III согласился прекратить смертоносную войну. Согласно летописной версии, он сделал это из-за смертельной раны, нанесенной Изяславу Глебовичу переяславскому.

Что ж, может быть и так. Но булгарам пришлось заплатить за смерть переяславского князя богатейшими дарами. Можно только догадываться, насколько увесистыми были сундуки с подарками для Всеволода III. И ни слова о торговле, ни слова о границах или зонах влияния между Владимиром и Биляром. Просто получили выкуп и ушли.

Единственным благородным поступком Всеволода III было освобождение соплеменников, томившихся в булгарском плену⁸¹⁸. Впрочем, благородные порывы не помешали князю на обратном пути страшно разорить земли заокской мордвы ⁸¹⁹, с которой он находился в союзнических отношениях.

Два года булгары благодарили Аллаха и удивлялись своему чудесному спасению. Но во Владимире, Ростове и Суздале царили совершенно иные настроения. Там никак не могли взять в толк, почему великий князь проявил к «бахмитам» такое милосердие?

Да и Всеволоду III быстро наскучила роль благородного миротворца, и в 1186 г. он снова вспомнил о Булгарии и приказал готовиться в поход. Вместе с военными в Булгарию отправилось множество «городчан» – явление редкое, но случавшееся на Руси, когда добыча казалась легкой, а опасность незначительной.

Видит бог, булгары не сделали ровным счетом ничего, чтобы навлечь на себя гнев великого князя. Тем не менее воеводы Всеволода III и примкнувшие к ним городские обыватели разорили и разграбили северные булгарские провинции. Множество булгарских сел было предано огню и мечу.

Летописи не сообщают о сопротивлении булгар. Следовательно, русское войско воевало с мирными жителями и занималось циничным разбоем и грабежом населения. Не случайно летописец указал, что домой ратники и горожане возвратились «со многим имением и полоном»⁸²⁰.

Период между 1186 и 1205 гг. в отношениях между Северной Русью и Волжской Булгарией ознаменовался временным затишьем.

В это время булгарские негоцианты даже перестали жаловаться на речных пиратов, а русские князья словно позабыли о богатых булгарских городах. Если и случились тогда какие-то инциденты на Волге, то вести о них не достигли ушей летописцев. Не известно о них и иностранным источникам.

Но в 1205 г. сцена вновь оживилась, и мрачные тучи снова сгустились над Волго-Камским междуречьем.

Немолодой уже князь Всеволод III решил тряхнуть стариной и незадолго до смерти организовал свой последний булгарский поход. По его приказу была собрана «не малая» рать. На речных судах ее участники спустились по Волге к устью Камы и, не вступая в излишние переговоры, приступили к грабежу.

На этот раз отряды Всеволода III углубились в булгарские земли дальше обычного (дошли, как пишет летопись, до «Хомол»). Шагая по чужой земле, как по своей собственной (будто знали, что когда-то ее завоюют), грабили купцов и присваивали их товары, людей покрепче и помоложе брали в плен, остальных беспощадно секли мечами⁸²¹.

По известию В.Н. Татищева, в этом походе досталось не только булгарам: грабежу подверглись черемисы, мордва и степные «комоны»⁸²².

Простодушный князь М.М. Щербатов, рассказывая об этом эпизоде в своей «Истории», выложил всю правду как есть. Великий князь Всеволод III, писал он, будучи всемогущественным правителем Северной Руси, «весьма старался, дабы иноверные народы живущие в круге России истребить, или отогнать». Для этого он развязывал против них войны, которые ослабляли Булгарию и ее поволжских союзников, но «ни искоренить, ни прогнать их прочь» пока еще не мог⁸²³.

М.М. Щербатов честно написал о том, что ныне многих приводит в смущение. Между тем свое мнение он черпал из русских летописей.

Насколько жестокость русских дружин была вызвана действующей средневековой нормой, а насколько подсознательным желанием очистить земли для будущей колонизации, решить сложно. Булгарию русские князья грабили, но не уничтожали⁸²⁴.

Что же касается тех поволжских народов, которые к началу XIII в. По-настоящему попали «в круг России» как, например, приокская эрзя, то с князем М.М. Щербатовым необходимо согласиться. Всеволод III уже в 1184 г. истребил немалую часть эрзянского народа, о чем имеются неопровержимые свидетельства в русских летописных источниках⁸²⁵ и о чем речь у нас пойдет впереди.

Пропуская незначительный инцидент 1210 г., случившийся через несколько месяцев после булгарского нападения на Рязань (тогда воевода князя Всеволода III Козьма Радшич, действуя зимой, не смог нанести булгарам серьезный урон)⁸²⁶, спешу перейти к событиям 1220 года.

Великим владимирским князем теперь был Юрий Всеволодович, третий сын Всеволода III Большое Гнездо. К этому времени район волго-окского междуречья практически уже являлся сферой русского влияния и рассматривался как плацдарм для дальнейшего завоевания и колонизации. Уже в 1221 г. Юрий распорядится о строительстве нижегородской крепости в месте, где доживала свой век старая булгарская фактория⁸²⁷, и повелит заселять мордовские селища вдоль Волги. В силу этих обстоятельств беспокойный русский мир еще ближе придвинулся к волжским булгарам.

Юрий Всеволодович не входил в число крупных полководцев своего времени. Не был он и выдающимся организатором. Тем не менее именно он, как старший в «отчине», начал собирать войско для одного из самых кровавых походов на Волжскую Булгарию.

Наступление началось с двух сторон. С основными войсками из Городца Радилова выступил князь Святослав Юрьевич городецкий; полки из Ростова и Устюга отправились «камским» маршрутом, чтобы соединиться со Святославом в устье Камы. Продвижение ростовцев по левому притоку Волги на всем протяжении сопровождалось массовыми погромами булгарских сел⁸²⁸.

После соединения войск на Каме обе группировки подступили к булгарскому городу Ошель, являвшемуся основной целью похода.

Булгары не приняли бой и укрылись в крепости, надеясь таким образом пересидеть опасность. Это было странное решение, поскольку их войско, по словам В.Н. Татищева, численно превосходило силы русских⁸²⁹. Объяснить эту чрезмерную осторожность можно только психологической слабостью булгарских воевод, внутренне разуверившихся в возможности победы.

Итак, булгары закрылись в крепости, однако отсидеться не смогли. Святослав отдал приказ о штурме.

Пехота с секирами и огнем, стенобойные «самострелы», швыряющие «великие каменья и огонь», стрельцы и копейщики приступили к делу⁸³⁰. Русские действовали самоотверженно. В.Н. Татищев описывает, как братья Ермила и Вавила ценой собственных жизней сумели поджечь затаившийся город.

На улице был июнь, погода стояла жаркая, с Волги дул сильный ветер. Пламя быстро перескакивало с одной крыши на другую, и весь город превратился в сплошной незатухающий пожар. Пока огонь жадно глотал деревянные строения, русская армия уничтожала пришедших в ужас жителей и грабила их дома.

Святослав покинул город лишь после того, как его войско обременилось добычей.

Вслед за русскими полками понуро брели на север закованные в кандалы пленники. После разгрома Ошеля булгары не имели сил преследовать противника. Стоя на высоком берегу реки, они только и могли смотреть, как русские ладьи увозят на чужбину их родственников.

Когда зимой того же года Юрий Всеволодович стал вторично (теперь уже сам) собираться на болгар «с большим войском», они не выдержали и, подгоняемые страхом, прислали к нему послов.

Источник, которым пользовался В.Н. Татищев, сообщает, что булгары предложили Юрию выгодные условия мира⁸³¹. Но великий русский князь повел с ними хитрую игру. Почему бы и нет? Булгарам все равно некуда было деваться. На одной из аудиенций Юрий Всеволодович огорошил послов требованием ежегодной дани. Удивительным было даже не само требование, а его размер. Сумму источники не называют, но послам она показалась разорительной. Лишь с третьей попытки булгары согласились поставить подписи под условиями князя.

Для Юрия это была дипломатическая победа, а для Булгарии – позор и унижение. Усиливалось оно тем, что булгарский царь, как бы в благодарность за проявленное Юрием «понимание», вынужден был осыпать его «многими дарами и преизящными вещами»⁸³².

Следующий этап отношений русских князей с булгарами целиком приходится на сложный в международном отношении 1232 год.

В степях Южного Приуралья в это время появились монголы и начали покорять союзных булгарам саксинов, половцев и башкир⁸³³. «Нижние болгары» убедительно просили великого князя Юрия совместно выступить против общего врага и обещали щедро заплатить за убытки.

Юрий Всеволодович собрал на совет своих «братьев и сыновцов», на котором участники единодушно решили: булгарам в военной помощи отказать и спокойно ждать гибели нижне-волжского государства.

Чутье не обмануло княжеских советников: в одиночку булгары стали легкой добычей для монгольских полчищ и через несколько лет были полностью завоеваны Батыем. Вся их страна подверглась страшному разорению⁸³⁴ и лишилась политической самостоятельности.

Так завершилась непростая история русско-булгарских отношений.

Все ее события показывают смехотворность утверждений о булгарской угрозе для Владимиро-Суздальской Руси. Булгары искали мира и добивались выгодных условий для торговли. Все их военные походы на Муром и Рязань – всего лишь неуклюжие попытки направить отношения с Русью в приемлемое русло.

Совсем другое дело русские князья. Вот кто действительно угрожал Булгарскому царству!

Именно из-за постоянной русской угрозы булгары в XII в. вынуждены были поменять местоположение своей столицы и перенести ее из Булгара в Биляр⁸³⁵. Непомерно часто по историческим меркам русские князья грабили, уводили в плен и истребляли жителей этой богатой страны.

Мы слышали непредвзятые оценки дореволюционных русских историков, считавших русские войны в Поволжье «истребительными»⁸³⁶. Мы видели, что не булгарские правители, а русские князья брали с булгар дань, получая таким образом грабительскую ренту от эксплуатации торгового пути по Оке и Волге.

В 30–40-е гг. XIII в. по территории Волжской Булгарии тяжелым катком прокатилось монгольское завоевание. Булгария, как и Владимирская Русь, стала улусом Золотой Орды⁸³⁷, и все претензии, которые были к булгарам у владимиро-суздальской знати, отпали сами собой.

Теперь, после того, как была описана русская агрессия на Нижней Волге, мне остается сказать совсем немного.

Выше я не раз подчеркивал относительную военную слабость волжских булгар; да и сами они своим поведением показывали, что Русь для них слишком сильный соперник.

Однако давайте взглянем на некоторые интересные факты.

В 1223 г. на реке Калке состоялась крупнейшая битва между монголо-татарами, с одной стороны, и русскими и половецкими князьями, с другой. У монголов, по разным подсчетам, было от 30 до 50 тысяч человек, у русских и половцев – 100 тысяч, и они – русские и половцы – были разбиты. Одних только киевлян в этой мясорубке полегло до 10 тысяч человек.

Одержав крупную победу, монголы некоторое время разоряли кыпчакские степи, а затем повернули к Булгарии. Кочевники имели порядка 30 тысяч воинов, но булгарский правитель Ильгам-хан, обладая меньшими силами, разбил и уничтожил их войско.

Пусть временно, но эта победа освободила половецкую степь от власти завоевателей⁸³⁸. Она, как считают историки, более чем на десять лет задержала монгольское нашествие на Русь⁸³⁹.

Весной 1229 г. равночисленное монгольское войско в сопровождении покоренных народов снова двинулось на запад, и опять булгары смогли остановить его у своих восточных границ⁸⁴⁰.

Глядя на эти факты, казанский историк А.Х. Халиков сделал вывод о том, что у Булгарии имелась сильная армия⁸⁴¹ и неплохое военное руководство. Победы над монголами, находившимися тогда в зените славы, наглядно убеждают, что известный татарский ученый мог быть прав.

Но как тогда объяснить слабость булгар на противоположном фронте – там, где они встречались с Русью?

На мой взгляд, объяснение здесь одно – булгары не желали большой войны с владимиро-суздальскими князьями, о чем я уже неоднократно высказывался. Без мира с русскими городами невозможно было торговать по Оке и ее притокам, а без торговли Булгария не могла существовать.

Русская же торговля, напротив, не слишком нуждалась в булгарском посредничестве. Объективно Булгария была лишним звеном на пути русского экспорта (в основном пушного) в прикаспийские страны.

В дальнейшем русские князья периодически доказывали правоту этого утверждения.

В XIV в. наиболее яркий пример относился к 1370 г., когда суздальско-нижегородский князь Дмитрий Константинович сверг булгарского царя Асана и посадил управлять Казанью русского ставленника⁸⁴². В XV в. булгары продолжали терпеть русские набеги. Известно, например, как в 1431 г. некий князь Федор Пестрый разорил и «попленил» всю землю волжских булгар⁸⁴³.

В 1438 г. Волжская Булгария частично возродилась в составе Казанского царства. Вскоре и русские князья нашли в себе силы сбросить зависимость от Золотой Орды. После этого искусственно прерванный (но полностью незатухавший) конфликт между двумя странами возобновился. Его конечным итогом стала гибель Казанского царства в 1552 г., всего через 114 лет после начала его самостоятельного существования.

Если ретроспективно смотреть на булгарский вопрос в русской завоевательной политике (что мы, собственно, и делаем), то, с точки зрения взаимоотношений булгар с Русью, у них не было исторических шансов избежать давления Руси и остановить физический приход русских в Поволжье и Приуралье.

Пока русские князья раз за разом третировали Волжскую Булгарию, территория между Владимирской Русью и устьем Камы оставалась вне их пристального внимания. Кардинальные изменения произошли в начале XIII в., когда славянская колонизация и русская экспансия единым фронтом двинулись осваивать земли древнего народа «морденс».

Страна с этим именем была известна готскому историку Иордану в VI в. нашей эры. В X в. о «Мордии» писал византийский император Константин Багрянородный⁸⁴⁴. За этими названиями скрывались мордовские племена «эрзи» и «мокши», обитавшие на обширном правобережье Оки и Волги с их притоками Сурой, Пьяной, Тёшей, Мокшей, Сатисом, Цной и Кудьмой.

До прихода великороссов мордва довольно плотно заселяла южную часть нынешней Нижегородской области с наибольшей концентрацией за реками Тёшей и Пьяной, где до сих пор преобладают мордовские географические названия⁸⁴⁵. На северо-востоке границы мордовского расселения достигали устья Оки.

На этих пространствах от Волги до Цны и развернулась цепь исторических событий, итогом которых стал переход мордовских земель во владение великоросского этноса.

Один из устойчивых мифов русского исторического сознания, поддерживаемый в том числе научной литературой, гласит, что русская колонизация мордовского правобережья Оки проводилась мирным путем. Это мнение настолько распространилось, что в него верит даже часть современной мордвы.

Однако весь массив исторических фактов, доступный исследованию, опровергает это явное заблуждение. Исторические документы и находки археологов позволяют с высокой степенью достоверности реконструировать отдельные вехи завоевания страны Мордия и одновременно показать методы русской военной экспансии, которая предшествовала земледельческой колонизации «подготовленных» земель.

Первый тревожный звонок для мордвы прозвенел, когда на правый берег Оки стали переселяться остатки финно-язычной муромы, бежавшей с окского левобережья под натиском русской колонизации⁸⁴⁶.

Плотность населения Владимиро-Суздальского княжества в XII – начале XIII вв. постоянно росла. Есть данные о том, что левый берег Оки был буквально усеян русскими городками, теснившимися в километре друг от друга. Когда земельная плотность достигла критического предела, за муромой через реку начали переправляться первые русские колонисты.

Их более-менее заметное вкрапление в мордовскую среду обитания краеведы датируют началом XII века. Тогда же состоялись, видимо, и первые «неприязненные» столкновения русских переселенцев с мордвой⁸⁴⁷.

Во всяком случае, арзамасскому мещанину и краеведу-энтузиасту конца XIX в. Н.М. Щеголькову, предполагавшему подобный сценарий в своих исторических штудиях, такая формула аккультурации двух народов, как стычки и межэтническая вражда, не казалась выдумкой или искусственной натяжкой.

Русскую земледельческую и промысловую инфильтрацию на окраину Мордовии сопровождали редкие поначалу княжеские военные походы. Летописные известия не связывают их с поддержкой крестьян-колонистов, и понятно почему: на тот момент князья не были инициаторами славянской миграции.

Первый княжеский поход на мордву состоялся 4 марта 1103 года. Ранней весной войска рязанского князя Ярослава Святославича вторглись с юга в мордовские земли, однако встретили неожиданный отпор. Князь «на великом бою побежден был от сопротивных»⁸⁴⁸.

Неудачный опыт, судя по дальнейшей манере поведения, был учтен, и русские князья никогда больше не ходили на мордву в одиночку. Каждый раз собирая достаточные силы и действуя заедино, Рюриковичи в довольно короткие сроки подавили мордовское сопротивление.

Это случилось в период между 1103–1125 годами.

Начальная дата покорения мордвы – это неудачный поход в Мордовию рязанского князя Ярослава, а конечная – последние годы правления в Киеве Владимира Мономаха.

Такой вывод следует из чтения «Слова о погибели Русской земли». Вскоре после Батыева нашествия ее автор ностальгически вспоминал, что «буртаси, черемиси, вяда и моръдва бортьничаху на князя великого Володимера», то есть Мономаха⁸⁴⁹.

Из этого же источника мы узнаем, с какой целью Мономах подчинял себе мордву. Его еще не привлекали новые земли на востоке, зато интересовали «оброчные» доходы. В номенклатуре даннических повинностей мордве досталась поставка Киеву пчелиного меда и воска.

Во второй половине XII в. право на мордовскую дань от Киева перешло к Ростово-Суздальскому княжеству. По сведениям «Слова», мордва вместе с буртасами и черемисами оставалась подвластной северо-русским князьям вплоть до правления Всеволода III⁸⁵⁰.

В период между 1125–1183 гг. большая часть русских князей была занята междоусобной борьбой.

Возможно, княжеские распри стали одной из причин неизменности в отношениях с мордвой, до которой у князей просто не доходили руки. Иногда даже казалось, что в складывавшихся мирных контактах намечается перспектива добрососедства и этнокультурного сближения. В этом смысле наиболее показателен пример Юрия Долгорукого, при котором в Суздальское княжество перебрались тысячи мордовских переселенцев⁸⁵¹.

Долгое время такое положение вещей устраивало русскую метрополию. Более 100 лет мордовские племена являлись объектом ее экономической эксплуатации. Похоже, за это время мордва притерпелась к своей роли и стала свыкаться с положением зависимого брата, которого заставляли работать, но не сажали с собой за общий стол.

Резкий поворот в отношении мордвы совершил сын Юрия Долгорукого, великий князь Всеволод III. В 1184 г., возвращаясь из успешного похода на Волжскую Булгарию, Всеволод неожиданно развернул конницу на запад от Волги и приказал начать массовое разорение мордовских поселений⁸⁵².

Это выглядело довольно странно, ведь в начале похода против булгар он заключил с мордовскими князьями мир и даже предоставил им право поставлять своей армии провиант⁸⁵³.

Тем не менее Всеволод III нарушил данное мордве слово и преступил, как сказали бы моралисты, грань дозволенного. Его конное войско прошло «огненным» рейдом сотни километров от берега Суры (тогда еще Суруи) до побережья Цны⁸⁵⁴. Как сказано у В.Н. Татищева, воеводы великого князя, «…пришед в Мордовскую область, много сел их до реки Цны разорили, и со многим полоном возвратились»⁸⁵⁵.

Каким бы резонам не следовал Всеволод III, отдавая этот сомнительный в этическом плане приказ, своего он добился: мордва была устрашена и деморализована, а численность мордовского населения заметно сократилась.

Иногда пишут об участии мордвы в антирусских «интригах» Волжской Булгарии⁸⁵⁶ и этим подспудно объясняют обрушившиеся на нее ужасы 1184 года. Что тут сказать? Я уже разбирал вопрос о русско-булгарских отношениях и показал беспочвенность утверждений о реальном влиянии Булгарии в мордовском крае.

В действительности мордве не на кого было рассчитывать в борьбе с русской экспансией. Даже если бы булгары хотели прийти к ним на помощь, они не стали бы этого делать из опасения рассердить русского медведя и дать ему предлог для очередного нападения.

С 1184 по 1220 гг. Мордовия находилась в положении провинившейся «падчерицы», отдаленной полупровинции русского территориального конгломерата. В эти 36 лет не происходило активных завоевательных действий, зато окончательно сложились условия для начала массовой колонизации мордовских земель.

В первой четверти XIII в. активная часть славяно-русского населения стала воплощать мечту о привольном житье в мордовском Заочье, и в это же время русские князья всерьез задумались о присоединении этих земель⁸⁵⁷.

Старт завоевательной политике был дан в 1221 г., когда великий князь Юрий захватил стратегически важную часть мордовских территорий и основал в месте слияния Оки и Волги (двух величественных рек с финскими именами) город-крепость Нижний Новгород⁸⁵⁸. «Нижегородский летописец», устраняя всякие сомнения, прямо указывает, что до прихода русских к устью Оки «владели той землею поганые Мордва»⁸⁵⁹.

Новая приволжская столица взяла на себя функции центра военной экспансии мордовских земель. По сути, с 1221 г. начался период военно-территориального захвата лакомых областей страны «Мордия», или, выражаясь яснее, период кровопролитных и беспощадных русско-мордовских войн, в которых роли были расписаны наперед и победить в которых могла только одна сторона.

Однако нужно ответить на вопрос: что так неожиданно заставило суздальских князей отказаться от получения дани и перейти к прямой аннексии эрзянской части Мордовии?

Чтобы сдвинуть русских князей с места, одних только крестьянских чаяний было мало. Окончательная ставка на расширение в юго-восточном направлении была сделала после того, как на своих западных окраинах суздальские князья столкнулись с соперничеством возросшей Москвы⁸⁶⁰. В этом противостоянии великорусских земель, а не в надуманной угрозе со стороны булгар или мордвы, заключалась главная политическая причина военного завоевания Волго-Окского междуречья в 1220–1230-х годах.

На смену даннической полуавтономии к мордве пришла русская военно-земледельческая колонизация с ярко выраженным курсом на массовое вытеснение мордвы вглубь ее исконных территорий, а часто направленная и на ее физическое истребление.

Именно эту неприглядную сторону русской колонизации имел в виду Г. Перетяткович, когда указывал, что Суздальско-Нижегородское княжество возникло искусственно на землях чуждых Руси «инородцев», где «еще недавно всецело господствовали мордовские князья»⁸⁶¹. «Если прежде столкновения северо-восточных князей с мордвой были редки и имели вид случайных, то после основания Нижнего Новгорода они … становятся гораздо серьезнее – борьба принимает характер истребительный»⁸⁶².

Центром обороны мордовского народа эрзя, на землях которого укрепился Нижний Новгород, была известная по источникам «Пургасова волость», располагавшаяся в междуречье Тёши и Мокши. Застигнутая врасплох и отступающая по всем фронтам эрзя спешно возводила здесь фортификационные сооружения. По данным археолога В.Н. Мартьянова, всего эрзянами было построено и окружено земляными валами семь укрепленных «твердей». Значение этих оборонных объектов, «как укрепленных пунктов в борьбе против феодальной колонизации со стороны русских князей» не вызывает сомнений у ученого, лично занимавшегося их исследованием⁸⁶³.

Испытать эрзянскую оборону на прочность армия великого князя Юрия Всеволодовича явилась уже вскоре после основания столицы Нижегородского края. В 1226 г. князья Святослав и Иван Всеволодичи, исполняя волю старшего брата, разорили «множество сел» Пургасовой мордвы⁸⁶⁴.

К 1227 г. Суздальско-нижегородская экспансия эрзи достигла больших успехов.

По сообщению Нижегородского летописца, за шесть лет с основания нижегородской крепости Юрий отогнал «поганую мордву, … жилища их и зимницы разорил, … и повеле русским людям селиться по Оке и по Волге и Куме рекам, и на мордовских жилищах, где кто похощет»⁸⁶⁵.

Кроме нижегородского кремля на захваченной территории близко к Пургасовым владениям была поставлена крепость Кадом (первое упоминание в 1209 году)⁸⁶⁶.

Стратегическая задача массовой колонизации, как понимал ее на тот момент суздальский великий князь, отнюдь не ограничивалась частичными захватами заокских и приволжских территорий. Об этом наглядно свидетельствуют события 1228 г., когда мордовские поселения снова подверглись русскому натиску⁸⁶⁷.

На этот раз Юрий вознамерился целиком уничтожить Пургасову волость, чтобы покончить с эрзей к юго-западу от Нижнего Новгорода. Победа в предстоящей кампании означала бы покорение почти всей эрзи, и давала возможность начать широкую колонизацию земель по Пьяне, Тёше и Мокше.

В военной операции участвовал сам великий князь Юрий, присутствовали его братья Ярослав и Всеволод (В.Н. Татищев называет еще и Святополка), князь Василько Константинович, князь Юрий муромский и Давыдовичи с их воеводами⁸⁶⁸. Судя по списку знатных участников, войско было внушительным.

Владимирские полки вторглись во владения князя Пургаса 14 января 1228 года. Удивительно, но летописи не рассказывают о каких-либо сражениях с мордовским князем в течение всей кампании. Но что же тогда делала крупная военная группировка на вражеской территории, если не участвовала в битвах с врагами?

Ответ может быть только один – с самого начала серьезных сражений с мордвой не предвиделось. Акция готовилась с истребительными целями.

Тяжелейший урон зимой 1228 г. понесли не отряды Пургаса, побитые годом раньше, а рядовые обыватели мордовской волости. Княжеские «мужи» деловито уничтожали население, жгли деревни, травили хлеба, истребляли скот и захватывали в плен молодых и работоспособных людей. Остальных, кто не успел укрыться в лесах или твердях, младшая дружина Юрия, по сообщению Никоновской летописи, безжалостно уничтожила.

Вот как описаны события летописцем: «И вошедше в землю Мордовскую в Пургасову волость, и жита пожгоша и потравиша, а скот избиша, а села пожгоша, живущих же в волости Пургасове посекоша мечем нещадно, а прочих в плен поимаша и послаша в свояси. Мордва же слышавшее вбегоша в лесы и тверди свои, а которые не убегоша и тех избиша»⁸⁶⁹.

В свете описанных событий совершенно иначе предстает организованное Пургасом в 1229 г. ответное нападение на Нижний Новгород. Это была бессильная месть патриота за невинную кровь своего народа. Как известно, сам город при этом нападении ничуть не пострадал. Осада мордвы была спешно ликвидирована, и разбитые нижегородцами мордовские «дружины» бежали прочь⁸⁷⁰.

В то же время или чуть позже, но только до конца 1229 г., Пургас понес тяжелейшее поражение от объединенных сил половцев и князя Пурейши – своего оппонента и коллаборациониста, имевшего контакты с великим князем Юрием. Половцы были едва ли не куплены на золото Юрия и своим присутствием резко усилили Пурейшу.

В сражении почти все войско Пургаса погибло, а имя мордовского князя навсегда затерялось в анналах истории. Булгары, пошедшие было на помощь Пургасу, узнали, что в мордовских лесах стоит русское войско, и спешно поворотили домой⁸⁷¹.

После трагических событий 1228–1229 гг. организовывать сопротивление эрзянского народа русской экспансии было уже некому.

Завершающий этап покорения эрзи пришелся на 1232 год.

Вместо того, чтобы оказать помощь волжским булгарам в их борьбе с монголами, о чем упоминалось выше, Юрий Всеволодович начал новый разорительный поход на мордву. В этом «благом» деле его сопровождали муромские и рязанские князья.

По лапидарному сообщению Никоновской летописи, русское воинство «воеваша мордву, и волости и села пожгоша»⁸⁷². По сообщению Лаврентьевской летописи, в тот год русские войска «много мордвы побили»⁸⁷³. Главным результатом этой военной кампании стало присоединение к русским княжествам обширных мордовских земель по рекам Мокше, Цне, Тёше и Кудьме⁸⁷⁴.

По справедливому замечанию нижегородского историка Е.В. Кузнецова, дальнейшее освоение нижегородского Поволжья растянулось на 400 лет пограничной жизни со всеми ее невзгодами и тревогами. «Едва ли не в каждом доме орало и меч ценились одинаково дорого, … на селе и среди горожан в равной мере чтилось искусство владения боевым топором и топором плотницким…»⁸⁷⁵

Нижегородская крепость приобрела ярко выраженное наступательное значение. Острием своих территориальных претензий она нацелилась на среднее нижегородское Поволжье, плодородные земли Присурья и бассейна Пьяны⁸⁷⁶. Военное присутствие владимирских дружин в Нижнем Новгороде поощряло и поддерживало дальнейшую колонизацию мордовской земли⁸⁷⁷. Уже к середине XIV в. ее ближайшим итогом стало отвоевание у мордвы долины реки Сундовик, бассейна Пьяны и левого берега Суры.

Продвинувшись к югу от сурского устья, русские колонисты основали Сару Великую, и в 1372 г. построили на берегу Суры пограничную крепость Курмыш⁸⁷⁸. От Нижнего Новгорода ее отделяло 180 километров бывшей мордовской земли.

В 1378 г. неожиданно (для летописца) суздальско-нижегородский князь Дмитрий Константинович послал своего брата Бориса и сына Семена ратью на мордву. Москва тоже не осталась в стороне, и от Дмитрия Ивановича в подмогу нижегородцам прибыло войско московского воеводы Свибла.

Две армии принялись «воевать» мордовскую землю: все мордовские волости, села, погосты и зимницы были разграблены; мужчины перебиты; женщины и дети уведены в рабство. Как сказано далее в Никоновской летописи: «…и землю их всю пусту створиша; а коих живых приведоша в Новгород, тех казниша смертною казнию и травиша их псы на леду на Валзе»⁸⁷⁹.

Великоросская колонизация окского Поволжья закончилась для мордвы этно-национальной катастрофой.

Эрзянский народ ослаб и поредел. Мокшане, обитавшие в бассейне реки Мокши, смогли выжить только за счет максимального удаления от центров русской колонизации нижней Оки и ожесточенного сопротивления русскому экспансионизму.

Дальнейшая судьба нижегородской мордвы складывалась при постоянном русском присутствии. «Из всех народов … чудского или финского племени, обитающих в России, – писал П.И. Мельников-Печерский в 1867 г., – ни одно так не обрусело в настоящее время, как мордва, особенно же та ее часть, которая живет в Нижегородском уезде и называется терюханами»⁸⁸⁰.

Культурная ассимиляция нижегородской мордвы была объективно предопределена численным перевесом русских. К середине XIX в. в Нижегородской губернии мордва составляла всего 9,7 % населения⁸⁸¹. Подавляющее большинство жителей губернии были потомками великороссов, для которых Юрий и его «братья и сыновцы» так усердно расчищали жизненное пространство в начале XIII века.

От легендарной страны «Мордия» остались только воспоминания и развалины оказавшихся бесполезными эрзянских «твердей».

Войны, в XII–XIII и последующие века периодически потрясавшие мордовское Поволжье, отнюдь не казались русским несправедливыми или неправедными. Суздальско-нижегородское население вполне усвоило некоторые удобные для «внешнего» применения нормы. Важнейшее из них гласило, что народы, не признающие православие и, следовательно, противящиеся христианству, не достойны сочувствия или жалости. Формула: «Дай бог … нам сотворити на поганыя»⁸⁸² имела универсальный характер и являлась моральной индульгенцией, которая, в конечном счете, могла оправдать любые деяния против инородного элемента.

Даже просвещеннейший С.М. Соловьев во второй половине XIX в., описывая в своей «Истории России» поход Пургаса на Нижний Новгород, все еще продолжал называть мордву «варварами»⁸⁸³. Что же говорить о средневековых великорусских обывателях и их светлейших князьях! Для них войны с «погаными» были чем-то обыденным и само собой разумеющимся.

Но вот с востока на Русь явились несметные полчища невиданных ранее «варваров». Это были монголы. Они надолго обосновались в половецких степях и резко изменили историю Русского правящего дома, дав новое направление русской экспансии.

В течение 1237–1242 гг. монгольская армия полностью завоевала Северо-Восточную Русь⁸⁸⁴. В 1236 г. под ее давлением в одиночестве пала Волжская Булгария. Мордовская земля, на которую вступили было суздальские переселенцы, сдалась татарам в 1239 году⁸⁸⁵. В 1240 г. орды Батыя штурмом взяли Киев и на сотни лет вычеркнули его из списка значимых русских городов.

От Монголии на востоке до Чехии на западе воцарилась гигантская территориальная империя монголов.

После смерти в 1241 г. императора Угедея основная часть его армии отступила на восток. Большое завоевание закончилось, и для русской княжеской корпорации наступили тяжелые времена. Страна «орусов» вместе с мордвой, булгарами, кипчаками и населением Северного Кавказа отошла к улусу хана Бату⁸⁸⁶.

Владения Батыя имели гигантские размеры. Их населяли разноязыкие народы Западной Сибири, Хорезма, Ирана, северной Руси и Кавказа⁸⁸⁷. Такой территорией было сложно управлять, но монголы нашли ключ к решению сложной задачи. Вместо того, чтобы рубить головы местным князьям, как это делали русы со славянской знатью, кочевники включили ее в свою управленческую структуру.

Для русских князей это был удачный выход, но для их собственного имперского проекта региональная политика монголов означала полный крах. О самостоятельной власти нужно было забыть и начать приспосабливаться к условиям политической неволи. При этом следовало поторопиться: монголам нельзя было давать малейшего повода к подозрениям в сепаратизме, иначе все могло кончиться гибелью династии.

Но северорусские князья проявили завидную выдержку: они не стали рисковать жизнью, чтобы спасти родину от злейших врагов, а вместо этого скопом устроились к ним на службу.

Первым из Рюриковичей, кто решился на сотрудничество с оккупационными властями, был новый великий князь Ярослав Всеволодович, которого мы хорошо знаем по новгородским делам.

Похоронив убитого в битве на Сити (1238 г.) брата Юрия, Ярослав начал проводить большую восстановительную работу в разоренном крае. Он распорядился упокоить тела погибших и, как сказано в летописи, обновил всю «землю Суждальскую»⁸⁸⁸.

Судя по его поступкам, Ярослав поначалу думал, что монгольская опасность для Руси миновала. Видимо, поэтому уже в следующем 1239 г. он спокойно отправился в поход на город Каменец⁸⁸⁹, чтобы продолжить незаконченную войну с Михаилом черниговским. Затем его дружины пошли под Смоленск, в чужую для него землю, где одержали блестящую победу над «Литвой». Попутно Ярослав посадил в Каменце угодную себе администрацию⁸⁹⁰. Затем он послал в Новгород сына Андрея воевать немцев и искренне радовался, что с Плескова озера к нему приходят благие вести⁸⁹¹.

Ярославу словно было невдомек, что творится вокруг него. Он как будто не видит, как монголы захватывают и жгут Переславль, грабят церкви, убивают священников и уводят в рабство тысячи русских людей⁸⁹². На глазах великого князя уничтожается старейший город Чернигов⁸⁹³, татары захватывают Мордовию, сжигают Муром, ожесточенно воюют на Клязьме, стремятся к Киеву.

По всей русской земле, как пишет летописец, стоит страшный переполох, люди бегут кто куда, не ведая пути и не зная, где остановиться⁸⁹⁴, а великий владимирский князь словно пребывает в летаргическом сне. Кажется, он убежден в скоротечности происходящего, в том, что кочевники вот-вот уберутся в степи, а жизнь наладится и пойдет своим чередом.

Под влиянием этих мыслей Ярослав самостоятельно распределяет удельные земли между своими братьями. Святослава он сажает в Суздале, а брата Ивана в Стародубе. Ярослав словно демонстрирует окружающим, что ничего страшного не произошло, что 1238 г. – всего лишь эпизод бренной жизни, идущей своим чередом, и что бог спасет Русь от разорения, а княжеский род от его противников.

На самом же деле великий владимиро-суздальский князь не был так наивен, как это может показаться, читая летописи.

Заняв свой ответственный пост, он сразу же обнаружил элементы политической гибкости. После битвы на реке Сити – в которой он, кстати, не участвовал – Ярослав никогда не вступал в открытое противостояние с монголами. В течение нескольких лет после 1238 г., пока кочевники завершали покорение русских земель, он мог себе позволить отдельные вольности в отношении русских, но не монголов. Ярослав явно опасался за свою жизнь.

И вот в 1243 г. ему приказали ехать в Орду. Этот вызов и то, с какой безропотностью Ярослав согласился его принять, означали, что русская правящая корпорация, во главе которой он формально находился, потеряла свои политические права. Во Владимире Ярослав Всеволодович был все еще первым среди равных, но где-то там, в Сарае или далеком Каракоруме, стояли более высокие троны, и те, кто на них восседал, держали нить его жизни в своих руках.

Ярослав окончательно осознал шаткость своего положения на пути в ханскую ставку. Ни минуты не сомневаюсь в том, что гордость его была уязвлена и внутренне он кипел от негодования.

Однако его выбор был невелик: принять предложение хана и стать его подданным или отказаться и быть убитым. Можно представить, как, качаясь на волжских волнах, Ярослав старался решить для себя эту тягостную дилемму. А может быть, он все уже рассчитал заранее и, приехав в Орду, сразу преклонил перед Батыем колени, чтобы снискать милости себе и всему княжескому роду.

Дальнейшие события показали, что Ярослав не был безрассудным героем и не претендовал на посмертные лавры мученика.

«Никто не дерзал» тогда «противиться» Батыю, писал Н.М. Карамзин, оправдывая решение князя. «Государи старались смягчить его смиренными посольствами и дарами. Батый звал к себе великого князя. Искушение казалось Ярославу неблагоразумным в тогдашних обстоятельствах России, изнуренной, безлюдной, полной развалин и гробов»⁸⁹⁵.

Вторит ему и такой гигант исторической мысли, как С.М. Соловьев. «Татары, – пишет он, – оставляли в покое только те народы, которые признавали над собой власть их: противиться им не было сил у великого князя. … надобно было покориться, надобно было изъявить эту покорность лично перед ханом»⁸⁹⁶.

Именно так Ярослав и поступил.

Однако хотелось бы спросить, разве в 1236 г. все это не было ясно? Разве тогда не было известно о «полумиллионной» (Н.М. Карамзин) армии кочевников, способной победить любую страну? Разве тогда уже забыли о 70 тысячах русских бойцов, погибших от монголов на Калке? Разве пример только что уничтоженной Волжской Булгарии не мог навести русских князей на мысль о бесполезности сопротивления? Так почему же они сопротивлялись, а Ярослав этого не делал?

При ответе на этот вопрос патриотическое чувство требует поставить на первое место беззаветную любовь русских князей к родине. Но давайте не будем разбрасываться громкими словами. Единственной общей причиной княжеского сопротивления монголам в 1223 г. могло быть их естественное желание защитить себя и свою власть над русской землей от иноземной узурпации.

Говоря короче, князья взялись за оружие, чтобы сохранить жизнь и власть над своими вотчинами, селами и городами. В битве на Калке Мономаховичи защищали свое корпоративно-монопольное право владеть русскими землями. Со времен первых варягов они были единственным семейством верховных правителей, и пока еще никто не оспаривал их суверенных прав на Русь.

Русичи были воинственным сословием. Чтобы отрезвить их головы, кто-то должен был преподать князьям страшный урок. К концу 1240 г. княжеский «ликбез» закончился: на Руси погибли почти все Рюриковичи, способные умирать за древние родовые идеалы.

Им на смену пришли наследники с покладистым характером. На пост заступила генерация князей-подручников. В истории русской правящей фамилии произошел крутой перелом.

Духовник, наставлявший князя Михаила черниговского перед отъездом в Орду, где тот вскоре погиб за веру, говорил, что князья, поклонившиеся Батыю, погубили свою душу и тело, прельстившись «славою света сего»⁸⁹⁷. Ярослав был из этой категории князей.

В Сарае его встретили неласково. Сначала Батый повелел Ярославу быть старшим «в русском народе»⁸⁹⁸, но скоро изменил мнение, отправил русского князя в Каракорум, где тот через три года умер⁸⁹⁹ при невыясненных обстоятельствах. Францисканский монах Плано Карпини, в одно время с Ярославом Всеволодовичем оказавшийся в Каракоруме, полагал, что его отравили⁹⁰⁰. Монголы словно играли с русскими князьями, то милуя их властью, то карая смертью.

Тем не менее своим поступком Ярослав, образно говоря, проторил дорогу остальным русским князьям.

Вслед за ним в ставке монгольского хана побывали все его знатные родичи, чтобы лично поклониться и поднести дары новому политическому руководству. Батый каждому из них поручил управлять отдельной частью страны, которую он по праву победителя рассматривал как свою собственность⁹⁰¹.

Русский княжеский дом перешел в его полное подчинение.

Состав русской правящей корпорации образца 1243 г. был сохранен, но с тою поправкой, что великие русские князья и все их меньшие братья надолго превратились в винтики грандиозной машины чужеродного управления. Заплатив татарам свободой, «государи наши, – писал Н.М. Карамзин, – торжественно отреклись от права народа независимого и склонили выю свою под иго варваров»⁹⁰².

Вы обратили внимание, что Н.М. Карамзин назвал русский князей «независимым народом»? Они и вправду мало от кого зависели в Русской земле. Но с приходом монголо-татар этот «независимый народ» превратился в команду услужливых ябедников и подпевал. Высшие позиции в «совете директоров» заняли монгольские кандидаты. Свершился жесткий рейдерский захват, который русские князья «проглотили», не поперхнувшись, и переместились на позиции людей, в сущности, ничтожных и презираемых, которых можно было травить ядом, разорять взятками и наказывать смертью.

Плано Карпини красочно описал положение зависимых от монголов князей: «Они [ханы] посылают… за государями, чтобы те явились к ним без замедления; и когда они придут туда, то не получают никакого должного почета, а считаются наряду с другими презренными личностями, и им надлежит подносить великие дары как вождям, так и их женам, и чиновникам, тысячникам и сотникам; мало того, все вообще, даже и сами рабы, просят у них даров… Для некоторых они находят случай, чтобы их убить, как было сделано с Михаилом и с другими; иным же они позволяют вернуться, чтобы привлечь других; некоторых они губят также напитками или ядом. … У других же, которым они позволяют вернуться, они требуют их сыновей или братьев, которых больше никогда не отпускают. Как было сделано с сыном Ярослава <…> и весьма многими другими»⁹⁰³.

Русские князья теперь обязаны были беспрекословно подчиняться ханским наместникам. При их малейшем неповиновении монголы вырезали целые провинции и уничтожали города⁹⁰⁴.

Русский княжеский дом и раньше не отличался излишней заботой о подданных. Почему же сейчас, оказавшись в унизительном положении, князья вдруг стали бы торговаться за права социально чуждого им простонародья?

Думаю, перед Ярославом такой вопрос даже не стоял.

Наоборот, владимирский князь купил ханский ярлык, расплатившись за это введением дополнительных налогов. Он разрешил монголам ежегодно уводить в рабство тысячи молодых людей. Он дал также согласие использовать русское войско в монгольских войнах.

Став «другом» и подданным императора монголов, Ярослав закрыл глаза на обычай, по которому каждый монгол, оказавшись на Руси, становился «как бы владыкой» над ее жителями и мог забирать у них «без всякого условия золото и серебро и другое, что угодно и сколько угодно»⁹⁰⁵.

Более того, после поездки Ярослава в Орду, монголы получили негласное право нарушать свои же собственные обещания и наносить людям вред всеми доступными способами⁹⁰⁶.

В подтверждение этого Плано Карпини описал чудовищный, но, видимо, не единственный случай из тех, что происходили теперь на Руси. Назначенный Батыем в «Руссию» наместник стал уводить у состоятельных людей каждого третьего сына, захватывал всех мужчин и женщин, не состоявших в браке, выселял бедняков, обрекая их на нищенство и смерть. Остальных, включая годовалых детей, он обложил непомерным налогом и всех, кто не мог платить, отводил в «Татарию» для продажи в рабство⁹⁰⁷.

С 1242 по 1430 гг., то есть за 188 лет политической «неволи», русские князья семьдесят раз ездили в Орду по вызову монгольских царей⁹⁰⁸.

Кроме «плановых» поездок каждый князь примерно один раз в два года самостоятельно отправлялся в ханскую ставку, наводить справки о своей судьбе.

Опасность этих экзотических «командировок» была так высока, что некоторые по дороге умирали от нервного стресса⁹⁰⁹. Убийство могло ожидать любого князя – не зря же перед отъездом со слезами на глазах они писали и переписывали посмертные завещания.

С каждой поездкой на Волгу княжеские карманы катастрофически пустели. На подарки скидывались всем двором. Крупный ростовский боярин Кирилл (отец Сергия Радонежского) так обеднел, сопровождая своего князя в Орду, что бросил службу и уехал жить в дремучий подмосковный лес⁹¹⁰.

Возникает вопрос, чем, по сути, являлся этот странный «княжеский туризм» в столицу монгольского улуса? И в каком качестве ездили в Орду русские князья?

Историк В.В. Похлебкин утверждал, что это были визиты людей без полномочий, не представлявших ничьих интересов. Князья даже не отвечали за самих себя, будучи, вроде бы, «монархами» в своих отчинах⁹¹¹. Их истинная роль сводилась к роли заложников. А сама традиция постоянных поездок в Орду была ничем иным, как действенной формой контроля монголов над Русью.

Сменяя друг друга в ставке монгольских царей, князья Рюрикова Дома жизнью гарантировали вассальную зависимость от кочевников и выказывали политическую лояльность ордынским ханам.

Духовный подвиг черниговского князя Михаила, принявшего мученическую смерть за веру, оказался большинству русских князей не по плечу. Многие в душе не одобрили бессмысленную жертвенность Михаила. Зато они быстро вошли в роль подручников.

В ней было много недостатков, но при должном подходе из «национального» предательства можно было извлекать высокие дивиденды.

Осознав, что ордынские ханы, в общем и целом, им не враги, если только честно играть по их правилам, Мономаховичи тут же вернулись к делам семейственным. В промежутках между стрессогенными поездками в Орду, куда они отправлялись, как камикадзе в последний полет, русские князья продолжили сводить между собой династические счеты, отнимать друг у друга вотчины и попутно «добивать» лежащую на боку «национальную» экономику.

Приметой времени стало участие в межкняжеских распрях ордынских войск. Пообтесавшись в Орде, князья быстро поняли, какие выгоды дает им благоволение монгольских ханов, и стали наперебой приглашать татар ходить с ними на семейные «разборки».

Начиналось все с банальных запугиваний, к которым прибегали братья, устрашая друг друга татарским пришествием. Однако русские летописи хранят и другие свидетельства.

Выше я огульно обвинил всех Мономаховичей в предательстве общерусских интересов. Но справедливость требует объективности: в середине XIII в. нашлось как минимум три русских князя, готовые дать монголам решительный отпор. Одним из них был великий владимирский князь Андрей Ярославич, которого ордынцы опрометчиво посадили на владимирский трон в 1247 году. Среди своих Андрей открыто высказывался против сотрудничества с татарами и вел подготовку к восстанию⁹¹².

Этим-то и решили воспользоваться его родственники и ярые недоброжелатели, среди которых главную скрипку играл Александр Ярославич Невский.

Великий князь Андрей Ярославич приходился Александру Ярославичу младшим братом. Это значило, что у Невского имелись преимущественные права на владимирский трон.

И вот в 1252 г. Невский решил передать монголам секретную информацию о замыслах брата и занять его место. С этой целью он встретился с ханом Сартаком. По его доносу Сартак направил во Владимиро-Суздальскую землю карательное войско царевича Неврюя («Неврюеву рать»)⁹¹³.

Андрей и его сторонники попали в облаву. 23 июля 1252 г. между ними и монгольским царевичем произошло сражение, в котором монголы разгромили отряды Андрея и его союзника тверского князя Ярослава Ярославича. Затем Неврюй подверг русские княжества разорительному набегу, которого могло бы не быть, не прояви Александр Невский столь странную для патриота инициативу.

Не знаю, как для князя Андрея, но для его брата Александра Невского разорение земщины Неврюем не стало особым откровением.

Навлекая на Русь татар, будущий православный святой открыто демонстрировал аристократическую оторванность Русского Дома от народных масс. Их судьба была Невскому безразлична, ибо, как справедливо замечают адепты святого князя, понятия «Родины», а стало быть, и народа в XIII в. еще не существовало⁹¹⁴.

Князья жили и правили в большой территориальной колонии. В этой книге я часто называю ее империей, но в том-то и дело, что русская территориальная империя была равна своим колониям.

Мозаичное вкрапление метрополии в колониальное пространство, выразившееся в существовании множества имперских столиц (Киев, Ростов, Суздаль, Владимир), создавало условия, при которых князья были одновременно представителями городской цивилизации и главами колониальных администраций. В свою очередь, каждое княжество состояло из вотчин с их холопским населением и слабо контролируемой округи, по территории которой, как писал В.О. Ключевский, бродила неприкаянная сельская масса.

По этой причине неокультуренное (в основном деревенско-черносошное) колониальное пространство, лежавшее за пределами княжеских вотчин, не обладало юридическим правом на защиту, и их разорение не считалось князьями преступлением.

Самые страшные события из серии княжеских войн, приведших к массовым погромам северорусских земель, произошли в конце XIII века.

В 1281 г. сын Александра Невского городецкий князь Андрей Александрович побывал в Орде и искусными интригами сумел отнять ярлык на великое княжение у старшего брата Дмитрия Александровича. (История Андрея и Александра Ярославичей повторилась в зеркальном отражении.) Сгонять брата с места Андрей – да не покажется это кому-то странным! – пришел в Ростов и Переславль с большим монгольским войском.

Вместе с ордынцами сын великого героя атаковал и захватил Переславль, выжег и опустошил десятки селений и городов, захватил много пленных и имущества. Расплатившись с ордынцами деньгами и достоянием разоренных сограждан, сделавшийся великим князем Андрей еще долго бесновался и «много зла учинил» в Суздальской земле⁹¹⁵.

К 1291 г. Дмитрию удалось вернуться на великое княжение, и это стало поводом для начала нового этапа интриг и злодеяний со стороны Андрея.

По одним источникам в 1292 г., а по другим в 1291 и 1293 гг.⁹¹⁶ по его вине Северо-Восточная Русь вторично пережила кошмар монгольского нападения. По степени испытанного ужаса 1291–1293 гг. можно сравнить с погромом Батыя конца 1230-х годов.

Андрею удалось собрать вокруг себя большую группу влиятельных единомышленников. В нее входили: Дмитрий ростовский, Константин угличский, Федор ярославский и смоленский, Михаил Глебович городецкий, Иван Дмитриевич ростовский, а также ростовский епископ Тарасий. Все эти люди по разным причинам недолюбливали Дмитрия и желали его отставки. Они написали донос хану Туда-Менгу, обвинив Дмитрия в самовольстве и (о, ужас!) неподчинении ханской власти⁹¹⁷.

Благодаря этой жалобе Дмитрий был отрешен от управления страной, и его место снова занял Андрей городецкий. Возвращаясь из Орды, Андрей, как и десять лет назад, привел с собой толпы монголов. По одним сведениям, это были войска татарских нойонов Кавгадыя и Алчедая⁹¹⁸. По сообщению Воскресенской летописи, сгонять Дмитрия с места был послан чингизид Деденя «со множеством рати»⁹¹⁹.

Дальше произошла странная вещь. Князь Дмитрий поспешно бежал в Псков, где спрятался и переждал опасность. Казалось бы, инцидент был исчерпан. Великокняжеский трон освободился, и Андрей мог беспрепятственно въезжать во Владимир.

В действительности же был разыгран другой сценарий, в ожидании которого инстинктивно заметалась от страха «вся земля Суздальская»⁹²⁰. Вместо мирной смены власти Андрей и его приспешники – те самые княжата, что под его диктовку писали клеветнические жалобы, – спровоцировали страшнейшее разорение Владимиро-Суздальской земли. Безжалостному разграблению подверглась столица княжества город Владимир, сгорели в огне города Суздаль, Юрьев, Переяславль, Дмитров, Москва, Коломна, Можайск, Волок, Угличе Поле и еще четыре города. Избежала разорения только Тверь, да еще новгородцы вовремя откупились от карателей «множеством бесчисленных даров». Вся остальная территория северной Руси была превращена в пустыню («и всю землю пусту сотвориша»)⁹²¹.

Теперь более четко нужно ответить на вопрос – кто совершил это страшное преступление против народа и причем тут князья-жалобщики? Быть может, я совершаю ошибку, возлагая на них ответственность за случившееся?

Главные русские летописи описывают нашествие 1293 г. как дело одной только монгольской «рати». В обыденном сознании закрепилось именно это представление. Русские князья вроде бы не имели к погрому 93-го года прямого отношения. Однако давайте обратимся к «Истории» В.Н. Татищева, которая не раз выручала нас в сложных ситуациях.

Ордынский хан, пишет В.Н. Татищев, намеревался было вызвать к себе Дмитрия для объяснений, но передумал и приказал царевичу Тудану (др. – рус. Дедене) сопроводить Андрея на Русь. Буквально у В.Н. Татищева сказано: «и отпусти с ними брата своего Деденя со множеством вои, и пойде из орды с Татары на брата своего старейшего великого Князя Дмитрия, брат его меньший Князь Андрей, и Князь Федор Ростиславич Ярославский, с ними же и иные Князи…»⁹²²

В этом отрывке важны расставленные акценты: в намечающемся походе татары лишь сопровождают русских князей, желающих свести личные счеты с их владимирским старейшиной, а заодно со всей Суздальской землей.

Понятно, что ордынцы не остались в стороне от погромов, разорения и грабежа. Но и княжескую лепту в этом злодеянии преуменьшать не стоит.

Русская семейная корпорация продолжала пребывать в состоянии перманентной борьбы за власть. Бойня 1293 г. лишний раз подтвердила, что семейство Рюриковичей не растеряло своих ментальных качеств. И даже теперь, когда его «недружественно поглотила» более мощная военно-политическая группировка монголов, Русский княжеский дом продолжал культивировать свою отчужденность от земских интересов.

Выражаясь яснее, между населением и династией Мономаховичей зияла непроходимая пропасть, и никто не стремился ее заполнить. Корпоративная модель власти, в которой действовал неэффективный механизм наследования, толкала русских князей к внутрисистемным войнам. Братья становились врагами, а плети хлестали по спинам их подданных. Приходится с сожалением признать, что со времен первых междоусобных войн в поведении русских князей мало что изменилось.

Для монгольского периода у меня, например, нет однозначного ответа на вопрос, кто представлял для населения Владимиро-Суздальской Руси большую опасность – монголы или русские князья?

Для тех и для других формирующийся великорусский народ не имел субстанциального значения. И те, и другие стояли по отношению к нему в позиции завоевателей. Разница была лишь в том, что одни появились раньше, а другие позже. Своими семейными войнами князья размазывали население по Восточно-Европейской равнине, не давая ему надолго осесть, пустить земские корни и хотя бы отчасти почувствовать себя «гражданами», а не скитальцами и лесовиками.

Из-за междукняжеских войн Русь внутри своих границ оставалась объектом внутреннего завоевания⁹²³. В.О. Ключевский, высказываясь на эту тему, говорил, что область колонизации в России расширялась вместе с ее территорией⁹²⁴. То есть внутри русских границ она (колонизация) никогда не прекращалась. Русские князья были повинны в том, что Русь продолжала существовать в раздвоенном состоянии: как империя и как гигантская внутренняя колония под управлением эгоистичного семейства.

Ну а что татары? Они, – понятное дело, – чужеземцы и завоеватели и на роль отцов русской нации не претендовали. Татарам раздрай в княжеском доме импонировал, и они активно помогали Рюриковичам дестабилизировать жизнь великорусских областей.

В связи с монгольским завоеванием два слова, пожалуй, нужно сказать о той роли, которую русская церковь играла теперь в тандеме с княжеским домом.

Во время нашествия монголов церковь находилась в состоянии фрустрации и ожидала близкого конца света. Самые преданные делу Христа монахи исповедовали стоическую мысль о смерти. В момент осады Владимира ее ярко выразил епископ Митрофан: «Дети, – сказал горожанам духовный пастырь, – не побоимся соблазна от нечестивых, не будем думать об этой тленной и скоропроходящей жизни, но о той <…> жизни позаботимся, чтобы жить с ангелами. Если наш город захватят приступом и нас предадут смерти, то я ручаюсь вам, дети, что вы примите нетленный венец от Христа бога»⁹²⁵.

Никто не думал тогда покоряться врагу. По крайней мере, в памятниках призывы к смирению не зафиксированы.

Но по прошествии нескольких лет мысль о «нетленном венце» потеряла вдруг прежнюю актуальность, а император «нечестивых» монголов на долгое время стал «своим» человеком в каждой русской церкви. В церковных верхах опять вспомнили о земном и начали возвеличивать тех русских князей, которые сотрудничали с монголами. И хотя по примеру Александра Невского они вели за собой смерть из Орды, зато поддерживали ту власть, которая, в свою очередь, возвеличивала могущество русской церкви.

Ведущую роль в налаживании взаимовыгодных контактов с Ордой во второй половине XIII в. сыграл митрополит киевский и владимирский Кирилл.

В литературной апологетике митрополита Кирилла за его церковное служение именуют «даром Божьим»⁹²⁶. И в этом утверждении много правды. Кирилл был истинным заботником православной церкви.

Ради ее спокойствия и сохранения духовной целостности он отказался поддерживать Даниила галицкого, который готовил союз против монголов с католическим Западом.

Ради ее будущего он пошел на сближение с Александром Невским – главным «почвенником» своего времени.

Киевский митрополит Кирилл много времени проводил на территории Владимиро-Суздальского княжества. Ордынская власть, повторял он в своих проповедях, пришла к нам надолго, и нужно учиться жить с ней в ладу.

Венцом его монгольской апологетики стала полученная от Батыя «Жалованная грамота» русской церкви. Вручив ее Кириллу, огнепоклонник Батый автоматически превратился в негласного патрона русского православия. «Жалованная грамота» сохраняла за церковью все ее богатства, многочисленные земли, монастырских крестьян и холопов. Татары брали на себя обязанность «злой смертью» казнить противников христианства. Церковь была освобождена от уплаты дани.

Словом, «Жалованная грамота» Батыя, будто манна небесная, спасла русскую церковь от зловещей неопределенности.

Но неужели монголы не потребовали за все эти милости никакой платы от митрополита Кирилла и его церкви?

Увы, потребовали, и эта плата была немалой. В ярлыке Менгу-Тимура от 1 августа 1267 г., выданном татарами Кириллу, предписывалось: не брать с русской церкви мзду и никакой пошлины «занеже о нас молитву творять»⁹²⁷.

Вот так.

Материальное благополучие и свобода отправления культа были куплены русским митрополитом за обязанность «правым сердцем молиться богу за нас (монголов. – С.М.) и за наше племя и благословлять нас»⁹²⁸.

Для состояния церкви в бытность Кирилла ее пастырем показательной является встреча, которую митрополит Киевский и всея Руси устроил Александру Невскому в 1252 г. в момент прибытия князя из Орды. Кирилл организовал пышную церемонию его восшествия на владимирский стол⁹²⁹.

Никого не смутило при этом, что санкцию на помазание князя выдал монгольский хан и язычник Батый.

Церковь удачно встроилась в систему новых властных отношений, заняв в ней место активного защитника и легального помощника русских князей-коллаборационистов. За эту роль церковный клир был готов смиренно благословлять монгольских ханов в своих молитвах.

Однако для нас важно знать не только это.

Благодаря таким людям, как митрополит Кирилл и Александр Невский, в монгольский период восстановилась и окрепла связь княжеской власти с русской церковью.

Объективно это говорило о том, что миф о богоизбранности княжеского дома снова получил церковную поддержку. Привязанность к Невскому в свою очередь означала, что не все Рюриковичи, а только владимиро-суздальские князья воспринимались церковью как истинные защитники веры.

Те же, кто оглядывался на Запад и контактировал с Папой, ища у него поддержку для борьбы с Ордой, хотя и не предавались анафеме, но считались вероотступниками.

И еще одно.

Со второй половины XIII в. началось переосмысления княжеской роли в политической системе управления на Руси.

Ордынского хана в церквях теперь величали «царем», хотя раньше этот титул («басилевс») принадлежал византийскому императору.

С приходом монголов византийское влияние на Руси заметно упало, и ромейский император превратился в лицо важное, но мало значащее в текущей политике. Модным стало почитание ханов.

В итоге понятие царской власти вошло в оборот русской политической действительности XIII века.

При монголах церковь не называла русских князей царями, да и сами они воздерживались от неуместных сравнений. Однако царский титул стал частью привычного обихода, получил дополнительные обертона от монголов и витал где-то в вышине, услаждая слух своей самодержавной мощью.

Говоря яснее, в монгольский период русские князья привыкли видеть себя слугами иноземного царя, чьей деспотической власти они искренне завидовали.

История подыскала корпоративному управлению русов достойную альтернативу. Пусть не царь-вседержитель, но хотя бы полный единовластец своей земли⁹³⁰. В союзе с церковью и при оглядке на Орду политическая структура правящей русской корпорации обретала новые идеологические краски.

Но какими бы бликами не отсвечивала княжеская витрина, реальные возможности Мономаховичей были еще слишком слабы, чтобы их царские аллюзии в ближайшие пару столетий могли воплотиться во что-либо реальное.

После ужасов монголо-татарского нашествия территория Владимиро-Суздальской Руси пребывала в плачевном состоянии.

Бывшие признанные центры русского севера, такие как Ростов, Суздаль, Владимир, Переяславль или Юрьев, потеряли былое значение. Выжившие в катаклизме горожане бежали из старых «мегаполисов» на лесные окраины. Во второй половине XIII в. – в том числе благодаря княжеско-ордынским вторжениям на Русь – отток населения из центральных районов Владимиро-Суздальской земли продолжился. Археологические исследования владимирской, суздальской, переяславской и юрьевской областей указывают на их запустение не позднее XIII века⁹³¹.

В калейдоскопе стремительных территориально-демографических пертурбаций периода 1238–1300 гг. на северо-восточных окраинах Руси возникло шесть новых княжеств, охвативших с запада, севера и востока территорию древней Суздальщины⁹³². Их центрами стали Тверь, Кострома, Галич, Белоозеро и Городец Радилов на Волге.

Была среди них и неприметная поначалу Москва.

Самостоятельный статус Московское княжество обрело в 1272 г., когда стало личным уделом младшего сына Александра Невского – князя Даниила Александровича. Как и другие периферийные земли, Москва приобретала силу за счет крупного притока беженцев. В забурлившем с новой силой внутриколонизационном брожении московские лесные урочища пользовались спросом и постепенно заселялись колонистами.

В 1276 г. после кратковременного княжения умер великий Владимирский князь Василий Ярославович. Вместе с ним, как подметил С.М. Соловьев, сошло с исторической сцены старое поколение владимиро-суздальских князей.

С уходом старших Мономаховичей стало быстро исчезать понятие родового старшинства⁹³³. Великие владимирские князья все еще обладали политическим весом, имели дипломатические и военные прерогативы, но прежней власти над Русским Севером у них теперь не было. Реально они могли управлять только Владимирским княжеством, заметно сузившимся к последней четверти XIII века⁹³⁴.

Слабость формального главы правящей корпорации явилась причиной раздоров, смут и междоусобиц, разгоревшихся между потомками Александра Невского. С одной стороны, все они стремились завладеть титулом великого князя, а с другой, отказывались уважать его носителей, сумевших присоединить «к своему уделу Владимирскую область»⁹³⁵.

Свершился крупный переворот в сознании и политической практике княжеского семейства. Титул великого князя стал переходить из рук в руки вместе с владимирским уделом, а не наоборот, не как раньше, когда он был прочно привязан к владимирской земле.

Не последнюю роль в настройке этого механизма сыграли властители Золотой Орды. Они, по сути, первыми узаконили самостоятельность великокняжеского титула и оторвали его от владимирского стола. Стать великим князем теперь мог любой отпрыск из рода Мономаха, стоило лишь получить на это ханский ярлык. «Править» Русью теперь можно было из своего удела, не выезжая на жительство во Владимир.

Обладание заветным титулом давало также право – пусть и не прописанное в документах – увеличивать собственные владения, отхватывая лакомые куски от других княжеств.

Теперь, когда корпорация управлялась монгольскими ханами, не оставалось никакого смысла в семейном княжеском подряде. Теперь не было больше старших князей, чтобы поддерживать традиции корпоративного управления, но не было и младших (в их прежнем смысле), чтобы подчиняться и слушаться старины.

«Внешнее» монгольское управление нанесло смертельный удар династической модели русского господства. Принцип силы брал верх над остатками братского почитания и сыновнего уважения. Родственные связи забывались и рвались. У каждого князя был один только выбор: стать «жертвой сильнейшего или других сделать жертвой своей силы»⁹³⁶. Не случайно в конце XIII – начале XIV в. частыми становятся временные союзы младших князей между собой или с Новгородом против «носителей великокняжеского титула и великокняжеских притязаний»⁹³⁷.

В этих-то условиях и вступает в межкняжескую борьбу московская ветвь потомков Невского.

В 1294 г. Даниил московский уже участвует в борьбе за владимирский стол как руководитель коалиции против брата Андрея Александровича городецкого. Факт – ярко свидетельствующий о пробуждении в Москве великокняжеских настроений.

Даже еще не имея ханского ярлыка, Даниил включился в гонку за тем, что ему вовсе не принадлежало.

В одном из первых «забегов» он разбил войска рязанского князя Константина и отнял у него стратегически важный город Коломну. В 1302 г. Даниил получил права на выморочный Переславль-Залесский, и под его контроль перешла вся долина Москва-реки.

Слабое периферийное княжество заметно разрослось. Наследники Даниила сделают еще больше для усиления своей отчины.

Однако как на Боровицком холме чувствовала себя корпоративная модель управления? Как и во что она трансформировалась? Ведь, как мы уже сказали, ставка князей на силу вместо почитания долга и традиций заметно поколебала и без того неустойчивые основания русской родо-семейной власти.

Правильный ответ на эти вопросы был найден уже историками конца XIX – начала XX века. Московские князья, писал В.О. Ключевский, «правили свободным населением своих княжеств как государи и владели их территориями как частные собственники со всеми правами распоряжения, вытекающими из такой собственности»⁹³⁸. Теперь уже не только княжеский домен, но и вся земля включалась в понятие государевой собственности.

Согласно новой парадигме, принадлежность к Рюрикову Дому была лишь входным билетом в мир авторитарных удельных собственников и правителей.

С этого психологического по своей сути момента начался ускоренный перезапуск русского управленческого проекта. Корпорация из патримониальной системы стала превращаться в секулярную. Наконец-то русские князья избавились от чувства ответственности за княжеский род. Теперь каждый стоял за себя. Все прочие были конкурентами и врагами.

Из-за этого в XIII–XV вв. русская «данническая империя», существенно искаженная удельным периодом, окончательно распалась на множество территориальных осколков, каждый из которых являлся отдаленной копией сошедшего со сцены оригинала.

После освоения северо-западных и восточных окраин Суздальской земли новые русские княжества почувствовали территориальный голод. Скучившись на ограниченном пятачке Русского Севера, они настойчиво теснили друг друга своими границами. Аппетиты князей распространялись на все соседние земли, будь то владения таких же, как они, Рюриковичей или заселенное инородцами «заграничье». Выгоды можно было извлечь там и там. С присоединенных великорусских уездов князья собирали подати, а с новых инородческих колоний – контрибуцию и дани.

Но не одни только князья мечтали о новых просторах. Для свободного великорусского элемента – земледельца, торговца, ремесленника и служилого человека – «подвижность» была сутью жизненного уклада.

Истощив старые земли, истребив вокруг себя зверя и выловив рыбу, стесненный приходом соседей великоросс начинал собираться в дорогу, периодически становясь колонизатором окрестных и далеко не всегда свободных от населения мест. Как подчеркивал все тот же В.О. Ключевский, прекрасно знавший суть вопроса, «чтобы создать на верхневолжском суглинке пригодную почву для … оседлого земледелия», требовались усилия нескольких поколений. Гораздо проще было вести «полукочевое хозяйство на нови, переходящее с одного едва насиженного места на другое, нетронутое»⁹³⁹.

Так складывался странный симбиоз русских князей и скитающихся великороссов.

Как только князья выигрывали войны и отнимали у соседей их земли, туда сразу же устремлялся великорусский колонист-земледелец, закладывал на «нови» делянку, строил избу и начинал эксплуатировать природные ресурсы. Ремесленник шел следом за земледельцем. На границе ставил свои дворы служилый люд, потребность в котором с тех пор только возрастала.

Пройдет не так много лет, и Московское княжество станет новым центром территориальной русской экспансии.

Ну, а пока Москва стоит на пересечении миграционных потоков, принимая к себе крупные отряды колонистов. Три больших тракта и особенно «великая дорога владимирская»⁹⁴⁰ в ближайшем будущем сделают Москву одним из самых многолюдных центров Северо-Восточной Руси. Здесь в XIII–XIV вв. накопится избыточная масса «великорусского племени»⁹⁴¹.

Вместе с податным населением Москву наполняла служилая знать из Мурома, Ростова, Смоленска, Чернигова, Киева и Волыни⁹⁴².

Все складывалось благополучно.

Однако могущество Московского княжества укреплялось не только благодаря переселенцам. Занявшись описанием впечатляющего роста Москвы, я совершенно забыли о связях Даниловичей с монголо-татарами. И зря, потому что без их ведома в XIII–XIV вв. и облако не проплывало над Русской землей.

У наследников Даниила Александровича московского не было шансов занять владимирский стол и возглавить княжеское семейство, если бы их не поддерживала ордынская верхушка.

Это значило, что Москва, как влиятельный центр русской территориальной экспансии, формировалась с опорой на ордынских царей. В общении с ними московская династия демонстрировала настоящие чудеса лести, изворотливости и неприглядного подхалимства.

Началось все с Юрия Даниловича московского, возглавлявшего княжество с 1303 по 1325 год.

Юрий первым из московских князей получил ярлык на Владимирское великое княжение. Он также первым начал использовать ордынский фактор в борьбе против своих врагов.

Главным из них была Тверская земля и ее князь Михаил Ярославович.

Самостоятельно бороться с Тверью Юрию мешала военная слабость. Да и ордынцы пока еще только приглядывались к московским князьям. Чтобы заручиться их поддержкой, требовалось нечто экстравагантное. Нужно было совершить прорыв в отношениях.

Юрий Данилович добился успеха при помощи больших денег и личного обаяния. В жизни он часто впадал в неконтролируемый гнев, но при татарах умело скрывал свои недостатки и приукрашивал достоинства. В совершенстве освоив приемы восточного царедворства, он начал игру и сорвал невиданный куш. Правда, для этого ему пришлось долго ждать своего часа.

Звезда Юрия взошла в 1317 г. с началом укрепления в Орде хана Узбека. Московский князь два года прожил при его дворе.

За это время он сумел войти к хану в доверие и жениться на его сестре Кончаке⁹⁴³. Породнившись с Чингизидами, Юрий стал членом величайшего в мире семейства и шурином ордынского царя.

Стоит ли удивляться тому, что на правах близкого родственника он получил от Узбека ярлык на Владимирское княжение. Воистину это был щедрый свадебный подарок! На Русь новый великий князь вернулся с молодой женой и грозным ордынским войском⁹⁴⁴.

Михаил тверской поначалу встретил приход хваткого конкурента в штыки, но в стоянии под Костромой сдался и признал главенство Москвы⁹⁴⁵.

Это случилось летом, но уже осенью Юрий решил, что Тверь следует уничтожить.

Пользуясь правом старшинства и благодаря поддержке Орды, он призвал на войну суздальских князей и повел их против Михаила.

Юрия с охотой поддержали тогда новгородцы, у которых имелись веские причины недолюбливать тверского князя, мечтавшего захватить над ними власть⁹⁴⁶. (Видно, всем Рюриковичам Новгород стоял поперек горла.) Что же касается суздальских князей, то можно только гадать, была ли война с Тверью в их интересах. Очевидно лишь то, что они не смели отказать зятю монгольского царя, вместе с которым на Михаила тверского выступил ханский эмиссар Кавгадый с целой армией монгольских конников.

Вторжение в Тверское княжество состоялось зимой 1317 года. Угроза нависла уже над Тверью, когда Михаилу удалось разбить русско-татарские полки в битве у села Бортенево⁹⁴⁷.

Финал этой истории разыгрался в Орде, куда годом позже оба князя – Юрий и Михаил – прибыли решать междоусобный спор.

Юрий был уверен в ханской поддержке и поэтому еще до отправки в Орду казнил тверского посланника Александра Марковича, присланного к нему с просьбой о замирении⁹⁴⁸. Уже при ханском дворе Юрий и его сторонник Кавгадый возвели множество поклепов на Михаила. Они огульно обвинили его в укрытии ордынского выхода, в стремлении уйти в «немцы» и оказать неповиновение хану.

За это Орда осудила тверского князя, его признали виновным и после жестокой пытки казнили⁹⁴⁹. Убийство произошло на глазах Юрия московского и при его прямом пособничестве. Ножевые удары, от которых князь Михаил скончался, были нанесены двумя слугами Юрия в присутствии многих русских бояр и новгородских послов, находившихся в ставке хана⁹⁵⁰.

На суде Михаил заявлял, что главная причина его разногласий с Москвой в том, что Юрий не соблюдает старых принципов престолонаследия и постоянно идет на него войной⁹⁵¹.

Действительно, за годы княжения Юрий Данилович воевал не с одной только Тверью. В разное время его войска стояли и под Рязанью, и под Нижним Новгородом. Войны не слишком удавались Юрию, и его единственным территориальным приобретением было Можайское княжество, доставшееся ему в 1303 году.

Однако за время своего «беспримерного» правления Юрий дал Москве нечто большее, чем просто кусок бывшей черниговской земли. При нем Москва испытала наслаждение властью, а московская династия навсегда уверовала в свое право беспрекословно повелевать в Залесском крае.

Победой над Михаилом тверским Юрий был обязан ордынской помощи и той приязни, которую испытывали к нему князь Кавгадый и хан Узбек.

Но откуда эта необычная любовь ордынцев к русскому человеку? Чем она подпитывалась? Не существовало ли помимо брачных уз и выгодного родства что-то, что укрепляло ее сверх всякой меры? Нечто важное для Орды и выгодное для Юрия? Что-то такое, в чем Юрий был надежней других русских князей?

Увы, я не зря задаю эти вопросы. Орде очень требовался свой человек, которому можно было бы доверить сбор дани со всей Северо-Восточной Руси. И Юрий подкупил ордынцев готовностью взяться за это дело.

«Не имевшая гордости, небогатая, несильная, а потому казавшаяся татарам не опасной, [Москва] взяла на себя функцию по сбору дани с покоренной Руси для завоевателей»⁹⁵².

Юрий стал главным фискалом Узбека во всем Залесском крае и верно служил ему эту службу. Впрочем, под конец жизни он потерял осторожность и утаил часть сумм, предназначенных Орде⁹⁵³.

Его политический враг и кровник Дмитрий Михайлович тверской настрочил о краже донос, а встретившись в Орде, не сдержался и зарубил великого князя, отомстив ему за смерть отца. Ханский ярлык временно оказался в Твери.

Брату и наследнику Юрия – Ивану Даниловичу Калите – пришлось начинать все с начала. Титул великого князя, без которого нечего было и помышлять о большой политической карьере, с 1325 г. находился в Твери.

Но не бывает, как говорится, худа без добра. После смерти Юрия из всех Даниловичей Иван остался единственным наследником, остальные потомки Невского из младшей ветви поумирали бездетными. Поэтому Калите досталась Московская волость целиком⁹⁵⁴.

По долгу службы еще при живом Юрии Иван Калита бывал в Золотой Орде. Находясь среди татар, этот дальновидный человек подготавливал почву на будущее и заводил связи между ордынскими вельможами.

Летописи зафиксировали, как в 1322 г. он привел на Русь из Орды некоего Ахмыла. Летописцы называют его «послом», но действия ордынского гостя Калиты заставляют усомниться в его миротворческом интересе.

Приехав на Русь, Ахмыл понаделал много страшного («много сотворил пакости в Низовской земли»)⁹⁵⁵. На его счету числятся массовые убийства и захваты людей. Стараниями татарского «чудо-дипломата» почти целиком был сожжен город Ярославль⁹⁵⁶.

Как видим, Иван Калита без дрожи в сердце жертвовал селами и целыми городами, чтобы заручиться расположением Орды.

В 1327 г. в критический для северной Руси момент Калита сорвал невиданный куш в кровавой игре, которую ордынцы затеяли с Тверью. В Лаврентьевской летописи имеется краткая запись, что в том году тверичи убили монгольского посла Шевкала⁹⁵⁷. Это убийство дорого обошлось русским землям.

Шевкал, как сообщают Воскресенская и Никоновская летописи, был двоюродным братом хана Узбека и прибыл в Тверь с планами таких грандиозных преобразований, которые до него не приходили в голову ни одному ордынскому царевичу. Летописание по пунктам излагает реформаторскую программу Шевкала: он хотел уничтожить тверских князей, сесть на княжение в Твери, рассадить татарскую знать «по Русским городам, а христиан … привести в Татарскую веру»⁹⁵⁸.

То есть ордынский царевич возжелал уничтожить Тверское княжество, провести насильственную мусульманизацию населения и создать на его месте новое исламское государство. Теперь понятно, почему с приездом Шевкала в Твери вспыхнуло массовое народное восстание. Понятно также, почему его возглавил великий тверской князь Александр Михайлович.

Между тверичами и татарами состоялась битва, в которой Шевкал и множество его ратников погибли. Возмущение тверичей было так велико, что истреблению подверглись даже безоружные ордынские купцы.

Узбек рассвирепел, узнав о судьбе погибшего родственника. Первой жертвой его гнева пал рязанский князь Василий, находившийся с визитом в Орде⁹⁵⁹. Узбек готов был уничтожить всех русских князей в отместку за смерть Шевкала, но вот кого он точно не хотел убивать, так это своего московского сборщика дани Калиту.

По одним сведениям, Узбек через посыльных приказал ему срочно явиться в ставку. По другим, Иван сам прибыл в Золотую Орду, почуяв невиданную удачу⁹⁶⁰.

В обратный путь Иван Калита выехал, наделенный широчайшими карательными полномочиями. Вместе с ним для расправы над русскими землями шло огромное ордынское войско с пятью темниками во главе⁹⁶¹. По мнению Н.П. Павлова-Сильванского, громить Тверь стремилось 50 тысяч ордынских всадников⁹⁶². В подручниках с ними шел суздальский князь Александр Васильевич⁹⁶³.

Сначала монголы до основания выпотрошили Тверь и город Кашин. Затем сожгли другие тверские города, волости и села. Рядовые жители княжества в ужасе разбежались по лесам. Не успевшие спрятаться были либо убиты, либо уведены в Орду⁹⁶⁴.

Таким образом, Москва надолго избавилась от своей главной соперницы – Твери.

На следующий год Иван Калита вернул себе ярлык на великое княжение⁹⁶⁵ и с удвоенной силой начал преследовать тверского князя Александра, скрывавшегося в Пскове. Приложив много усилий, Калита в итоге добился своей цели. В 1339 г. Александр Михайлович и его юный сын Федор были схвачены и казнены Узбеком по навету их московского недоброжелателя⁹⁶⁶.

После их казни Иван отпраздновал полную победу над Тверью. Домой он вернулся с великим пожалованием от хана⁹⁶⁷. Калита торжественно снял большой колокол с тверского Спасского собора и перевез его в Москву.

Тверь была для Москвы самым опасным соперником. Однако запросы Калиты коснулись и других княжеств.

В 1330 г. он насильно посадил своих воевод в Ростове и позволил им чинить всяческие насилия над жителями славного своей историей города. Всех потрясла казнь, устроенная москвичами знатному ростовскому боярину Аверкию⁹⁶⁸.

С Новгорода Калита старался получить «закаменьское» серебро, нападал на новгородские волости⁹⁶⁹ и вел себя в отношении торговой республики, словно ее природный господин и владыка.

По воле царя Узбека Иван Калита ходил войной на непокорный Смоленск и наблюдал, как ордынцы опустошали Смоленскую область⁹⁷⁰.

Есть верные свидетельства того, что на Калиту за его бесчинства негодовали даже близкие родственники, как, например, его зять Василий Давыдович Грозные Очи⁹⁷¹.

Калита не стеснялся притеснять северорусских князей и потому имел все основания опасаться заговора или навета. Чтобы обезопасить себя от их жалоб, он никогда не забывал умасливать Орду и периодически переправлял хану огромные суммы денег. (Все это, конечно, помимо ордынского выхода.) В 1339 г. Калита подговорил Узбека вызвать в Сарай всех своих недругов, чтобы продемонстрировать им прочность его связи с Ордой.

Северная Русь переживала при князе Иване черные времена.

Но это никак не касалось Москвы и Московской области. Тут дела уверенно шли в гору. В московских владениях Калиты от первого до последнего дня его долгого правления «Бысть тишина христианам и престаша татарове воевать Русскую землю».

Надеюсь, после всего сказанного о разорении Твери и давлении на другие княжества нет необходимости пояснять, что под «Русской землей» летописцы подразумевали только Владимирское и Московское княжения⁹⁷², непосредственно подчиненные Калите. На остальных территориях о мире и тишине могли только мечтать.

В важных международных документах Калита приказывал титуловать себя великим князем всея Руси⁹⁷³. В этом титуле нетрудно разглядеть его сознательное стремление к общесемейному доминированию.

Впоследствии литовские князья, заключая договоры с Москвой, требовали убрать из документов этот титул, так как половина Руси находилась под властью Литвы⁹⁷⁴ и московский князь, по логике вещей, не мог быть главой целого, управляя его частью.

Тем не менее на востоке бывшей империи Рюриковичей «московизация Руси», как назвал этот процесс Г.П. Федотов⁹⁷⁵, уже началась.

Смысл этой политического действа состоял в том, что с XIV в. под руководством Москвы крупнейшие русские города сначала превратились в места для сбора татарской дани, а затем, когда наметилось противостояние Москвы с Золотой Ордой, стали собирать дань в пользу Москвы⁹⁷⁶. Московские Даниловичи отдавали торговые города – бывшие центры независимых княжеств – своим боярам «на кормление», выкачивая из них деньги не только для татар, но и для собственных нужд.

Москва с большим размахом грабила Северную Русь, мало чем отличаясь в этом отношении от ордынцев⁹⁷⁷. Ну и, конечно, повсеместно устанавливались московские политические порядки с доминирующей ролью великого князя над всеми слоями общества.

Смерть Ивана Калиты (1340 г.) была воспринята в княжеских кругах с известным душевным подъемом, ведь Московский великий князь был для многих опасен своей волей к тотальной власти.

Князья из Ярославля, Ростова и Суздаля поспешили в Орду напомнить о своем существовании и своих политических правах. Но все их тайные надежды рухнули, когда ярлык на великое княжение достался Семену Ивановичу Гордому. Доверие хана к Калите перешло на его детей. Семен Гордый, подобно отцу, с той же настойчивостью продолжал именовать себя великим князем всея Руси. Его формальное право на это подкрепляла ханская грамота на Владимирское великое княжение.

«Московизация» Руси при Семене Гордом затронула внутреннюю жизнь правящей фамилии.

Семен заметно ущемил права своих младших братьев⁹⁷⁸. Возросший уровень несвободы великокняжеской родни виден из текста семейного договора, по которому меньшие братья обязывались называть Семена своим господином. Владельцы крошечных уделов – они теперь очень боялись, чтобы государь не отнял у них последнее имущество⁹⁷⁹.

Задавив потенциальный сепаратизм братьев, Семен Гордый обратился к внешним аспектам московского господства. Ему не терпелось продолжить начатое дядей и отцом покорение великорусских земель.

Однако на этом пути Семену предстояло столкнуться с существенными проблемами. К 1340-м гг. восстановилась разоренная Тверь, в качестве самостоятельных государств существовали Смоленск, Рязань и Нижний Новгород. Новгородская республика⁹⁸⁰ с ее крамольным духом свободы смущала княжескую Русь опасными политическими традициями.

За пределами владимирского княжения с недавних пор образовалось Литовское государство. Подчинив себе южные области бывшей киевской державы, Литва Гедимина и Ольгерда сумела вырвать их из татарской зависимости⁹⁸¹.

Москву такая политика Литвы приводила в бешенство, ведь ордынская дань и прочный союз с Ордой являлись той важной скрепой, без которой московское главенство на Руси было пока невозможным.

Тем временем литовское государство оказывало растущее влияние на русские земли. В 1330-х гг. смоленские князья признали верховенство Литвы и, опираясь на ее поддержку, порвали отношения с ханом.

Этот союз больно бил по основам московской политики. Стратегия коллаборационизма, выстраданная Даниловичами за годы унижений, теперь уступала первенство литовскому напору и решимости уничтожить влияние Орды силой.

Контраст между двумя центрами средневековой Руси становился все более очевидным.

В 1349 г. Семен Гордый писал царю Джанибеку: «Ольгерд опустошил твои улусы и вывел из них в плен, теперь то же хочет сделать и с нами, твоим верным улусом (курсив мой. – С.М.), после чего, разбогатевши, вооружится и на тебя самого»⁹⁸².

Многие современники князя Семена откровенно не понимали, как можно бороться со злом, фактически находясь на его службе? Тем не менее в смоленском вопросе московские князья встали на сторону Орды.

Первым воевал смолян вместе с татарами Иван Калита. Теперь его старший сын продолжил дело отца-«патриота». В начале 1340-х и 1350-х гг. Семен Гордый по приказу Орды дважды нападал на Смоленщину⁹⁸³. В ответ на московско-ордынский единый фронт Ольгерд в 1362 г. разбил ордынцев при Синих водах и освободил от них Подолию.

В письме Джанибеку Семен клянется, что Москва по доброй воле хранит Орде свою верность.

В этом утверждении много неправды – Семен Гордый не был в восторге от роли покорного ордынского улусника, но он вынужден был с ней соглашаться в угоду московской централизаторской политики.

Парадоксальным образом московское «собирание земель» основывалось на дружбе и заискивании перед Ордой. Москва имела в лице монгольских ханов крепкую защиту. У других русских князей таких заступников не было.

Выше я говорил о формальной независимости русских земель друг от друга. (В данном контексте их общая подчиненность Орде не в счет.) Но при Семене Гордом русский земельный сепаратизм заметно поубавился. Титул великого князя использовался им для повсеместного распространения московской политической власти. «Все князья русские даны были под руки Симеона», – в один голос говорят старые летописи. «Князей же всех, – вторит им В.Н. Татищев в рассказе о Семене Гордом, – рязанских, тверских и ростовских только подручными себе имел, которые все делали по его приказу, и новгородцы не смели что-либо противное его наместнику говорить»⁹⁸⁴.

Семен, созывая князей на съезды, напоминал им, что Русь тогда только была сильна, когда все князья беспрекословно повиновались старшему, и что теперь они только таким беспрекословным подчинением ему, Семену, могут освободиться от татарского ига⁹⁸⁵.

Сладкие речи Семена Гордого не могли никого обмануть: князья знали разницу между прежним и нынешним отношением. Знали, к чему поведет их безропотная покорность. И, несмотря на это, они повиновались Москве, не смея возразить ее великому князю и его защитнику Джанибеку.

Первый раз Семен Гордый столкнулся с Новгородом из-за Орды. Причиной конфликта послужила, как можно догадаться, ордынская дань, сбор которой был теперь его прямой обязанностью. Но дело было не только в ненавистных налогах.

Семен отправил сборщиков в Торжок. Московиты заполонили город и стали притеснять его жителей. Мы не ошибемся, предположив, что московские поборы существенно превосходили размер ордынского выхода. Новоторжцы пожаловались на злоупотребления москвичей столичному вече. Новгородская рать, не долго раскачиваясь, явилась в город наводить порядок – наместник великого князя и сборщики дани вместе с их женами и детьми были арестованы. В Москву князю Семену новгородцы послали сказать: «Ты еще не сел у нас на княжении, а уже бояре твои насильничают»⁹⁸⁶.

Инцидент, вспыхнувший в Торжке, вскоре едва не разросся до размеров большой московско-новгородской войны. В Москве по приказу Семена срочно собрался съезд русских князей, которым было приказано вооружаться против Новгорода. На войну засобиралась вся Низовская земля. Вместе с паствой пошел даже митрополит Феогност⁹⁸⁷, словно воевать предстояло не с братьями по вере, а с иноземными «супостатами».

Известие о «крестовом» походе на Новгород, организованном Москвой, вызвало в городе настоящий переполох. Произошли крупные волнения. Его зачинщики от страха перед московской местью перебили многих новгородских бояр, разграбили их дворы и выслали к Семену Гордому своих парламентариев.

Московское войско уже подходило к Торжку, когда начались переговоры. Семен потребовал передать ему право собирать дань с новгородских земель. Он также потребовал, чтобы в Новгороде княжили только московские князья. Таким образом, Москва надеялась установить над республикой фискальный и политический контроль.

Мир в целом был заключен по старым новгородским грамотам. Однако с тех пор в Новгороде исчезло понятие «княжеских сторон», так как новгородцам нельзя было больше выбирать себе князя⁹⁸⁸. Все назначения диктовал теперь московский княжеский двор.

Московскому князю удалось также взять с Новгородской волости черный бор и еще тысячу рублей штрафа с Торжка⁹⁸⁹.

Семен Гордый неслыханно унизил новгородских послов. По свидетельству В.Н. Татищева, великий князь заставил новгородского посадника и тысяцкого прийти к нему босыми и на коленях молить о пощаде⁹⁹⁰.

Москва указала «лапотной» республике ее подчиненное место.

Главным недостатком старого русского корпоративизма (родовой модели управления) была его политическая нестабильность. Москва всеми силами старалась ликвидировать прежние корпоративные устои, но в других княжествах их принципы сохранялись.

В середине XIV в., когда Семен Гордый держал родных братьев в крепкой узде, в Твери разгорелась крупная ссора между родственными холмским, тверским и кашинским князьями. Убийства и притеснения на почве межродственных конфликтов случались в Рязанском княжестве⁹⁹¹ и многих других местах.

Историческая канва XIV в. ставила перед великорусским народом дилемму: терпеть распри местных князей и поддерживать старорусскую модель семейного управления или выбрать Москву с ее централизацией власти и относительно спокойной жизнью, которую гарантировал статус Москвы, как верного ордынского «улуса».

Многие выбирали беспокойную жизнь на родной стороне, как сделали это тверичи после 1349 года. Но были и те, кому нравилась московская стабильность. Для них московские Даниловичи являлись отцами-благодетелями, а их княжество стало родным домом.

Семен Гордый старался, как и его отец, Иван Калита, всячески охранять мир и спокойствие московской земли и так же, как Калита, мало заботился о прочих русских областях.

В годы его правления ордынцы только раз (в 1347 г.) приходили в Московию и разорили город Алексин. В остальное время о татарских опустошениях, насилиях баскаков или послов здешние люди не знали.

Спокойствие московской земле давалось, однако, большой ценой. (В этом смысле со времен Калиты тоже мало что изменилось.) Чтобы сохранить стабильность, а также свое влияние и власть, Семен Гордый пять раз ездил в Орду с огромными дарами для хана и его двора⁹⁹². Оплачивало этот гигантский выкуп податное население Московского государства.

В 1352 г. в возрасте 36 лет Семен Иванович Гордый умер от эпидемии «черной смерти». И вот опять неожиданная удача. Не для князя Семена, конечно, и не для его осиротевшего семейства. Это была удача для Московской Руси. Страшная болезнь унесла жизни многих людей, среди них были сыновья великого князя и его брат Андрей.

Благодаря скорбному стечению обстоятельств Москва снова выиграла – все ее земли с незначительными исключениями достались последнему из сыновей Ивана Калиты – Ивану Красному⁹⁹³.

Радость наследника престола омрачалась, впрочем, привычным для Москвы обстоятельством – князья соседних земель, как и раньше, в случае с Семеном Гордым, отказали ему в поддержке.

Все вместе, не позабыв пригласить новгородских послов, они срочно отправились в Орду, просить хана за кого угодно, только не за московского князя. Кем бы он ни являлся – Семеном, Андреем или Иваном, – они надеялись, что ханский ярлык минует род Калитичей. Князьям не хотелось заново пережить московские притеснения; опыт же подсказывал им, что москвичи продолжат гнуть свою линию⁹⁹⁴.

Главой антимосковской партии в борьбе за ханский ярлык был суздальский князь Константин Васильевич. Летописи говорят, что он честно правил своей землей и грозно оборонял ее от татар и Москвы⁹⁹⁵. Именно этого кандидата поддерживала княжеско-новгородская оппозиция, но хан снова выбрал московского ставленника⁹⁹⁶, презрев страхи Русской земли и просьбы князей о политических переменах.

По сравнению с отцом и братом Иван Красный был личностью слабой и незаметной⁹⁹⁷. Он правил недолго и умер в 1359 г. в 33-летнем возрасте⁹⁹⁸.

Но как бы ни был никчемен московский великий князь, Москва, тем не менее, сохраняла при нем свой высокий политический авторитет. Удельные князья вынуждены были прислушиваться к словам московского государя⁹⁹⁹. По мнению Н.М. Костомарова, к которому скромно присоединимся и мы, значение Москвы для русских князей держалось в княжение Ивана Красного «временною милостью хана» к его персоне¹⁰⁰⁰.

Десятилетия стабильности, обеспеченные ордынской лояльностью и услужливой политикой князей, изменили жизнь московского населения. Мир и процветание породили зажиточный слой бюргеров и подтолкнули формирование, как сказали бы сейчас, гражданских запросов.

У людей появились политические интересы, и это касалось даже низших московского общества. Считается, что главным их выразителем был боярин и тысяцкий Алексей Петрович Хвост. Горожане хотели быть услышанными, так что люди наподобие Алексея Хвоста могли либо использовать их в своих интересах, либо по-настоящему выражать их мнение и доносить его до княжеских ушей.

Влияние «тучных» лет породило в Москве спрос на зачаточные формы демократии. Москва рванулась впереди других русских земель по пути политического развития, но желание народа получить право на самовыражение уткнулось в глухую стену непонимания со стороны крупного московского боярства.

Кульминацией интриги стала трагическая смерть боярина Алексея Хвоста. В 1357 г. на самой заутрене он был найден мертвым в Кремле посреди площади. Обстоятельства этого заказного убийства остались некоторое время невыясненными. Летописец, знавший городские слухи того времени, описывал тайну преступления в следующих словах: «Убийство его дивно и незнаемо, словно ни от кого же и никем же, но токмо найден был на площади лежа. Некие же глаголют, что втайне совет сотворили и … так всех бояр общею думою убиен бысть, да якоже Андрей Боголюбивый от своих раб от Кучкович, тако и сий от своей дружины пострадал»¹⁰⁰¹.

Опираясь на эту информацию, С.М. Соловьев считал, что причиной смерти Алексея Хвоста могли стать противоречия боярских группировок, борющихся за влияние на городской плебс¹⁰⁰². Позиция тысяцкого в городе и в ополчении была непререкаемой, и это могло раздражать сторонников сильной княжеской власти. Кроме того, боярин Хвост пользовался поддержкой великого Московского князя. Еще при Семене Гордом он выступал на стороне Ивана Красного, за что был наказан и выслан из Москвы, но затем помилован при восшествии Ивана на московский трон.

В Москве, по-видимому, сложилась ситуация скрытого противостояния, когда старое боярство было недовольно слабым князем; князь, чувствуя это, опирался на верного ему Алексея Хвоста, а тот, будучи популярным среди горожан человеком, использовал свое влияние на московский плебс, чтобы укрепить власть великого князя.

Возник классический пример трехстороннего межсословного конфликта, разрешить который можно было, предоставив некоторые свободы городскому земству, припугнув тем самым обнаглевшие боярские круги. Иван Красный мог стать первым московским князем-реформатором и ввести в политический обиход прямую народную демократию.

Конечно, все это – мои личные домыслы. И скорее всего, они весьма далеки от реальности. Но все же московское общество середины XIV в. выглядело сложнее, чем это кажется нам сейчас. Не случайно смерть Алексея Хвоста вызвала бурю негодования: стихийный народный протест москвичей вылился в массовый мятеж¹⁰⁰³, и направлен он был против московского старобоярства.

Дело раскрылось к концу февраля. Народ не удивился, узнав, что организаторами убийства оказались Вельяминовы – родовитые московские бояре, заправлявшие делами при Семене Гордом и владевшие ранее постом тысяцкого. Той же зимой «по последнему пути большие бояре московские того ради убийства» отъехали в Рязань со своими женами и детьми и дальше бежали в Орду¹⁰⁰⁴. Через несколько лет они сумели помириться с Иваном Красным и вернулись в Москву, хотя прежнего влияния не имели вплоть до его кончины.

Описанный выше эпизод является редким указанием на существование городского класса в растущем и укрепляющемся Московском государстве. В нашем повествовании Москва описана в основном как центр возрождающейся русской империи, город великокняжеских амбиций, пропитанный идеей общерусского господства и широкого территориального доминирования.

Но мы не должны забывать о его населении, о многих тысячах людей, у которых имелись собственные политические интересы и представления о своей роли в жизни складывающегося государства. Княжеско-боярская Москва не давала им возможности высказаться, подавляла любые ростки земского самоопределения.

Нельзя, конечно, утверждать, что в Московском княжестве не работали социальные лифты. Однако они никогда не поднимали людей до самых высших этажей. Политическое бесправие выражалось в редких пока еще народных бунтах, вспыхивавших в моменты острых социальных противостояний, каковым явилось убийство тысяцкого Алексея Хвоста.

Однако вернемся к основной теме повествования.

После смерти Ивана Красного, последовавшей в 1359 г., Москва вполне могла лишиться первенства в Северо-Восточной Руси¹⁰⁰⁵. Наследник престола – девятилетний мальчик Дмитрий Иванович московский – в силу своего возраста не был способен к самостоятельному управлению.

Московская диктатура вступила в период кризиса. В Орду, как и после смерти Семена Гордого, поскакали многие претенденты на ханский ярлык. Среди них наиболее влиятельным был суздальский князь Дмитрий Константинович – сын Константина Васильевича, соперничавшего не так давно с Иваном Красным.

Тем временем в Сарае в это время тоже было неспокойно. После нескольких убийств и переворотов в Золотой Орде воцарился полководец Навруз. Самозванный ордынский хан не имел тесных связей с Москвой и с легкостью отдал великокняжеские права Дмитрию суздальскому¹⁰⁰⁶.

Нового великого Владимирского князя радостно поддержали новгородцы. Да и все, кому была не симпатична Москва, испытывали чувство облегчения.

У Суздаля появился шанс возвратить отнятое у него первенство¹⁰⁰⁷ и, возможно, начать объединение Руси на принципах равноправия между удельными князьями. Но причудливое стечение обстоятельств сложилось так, что московские Даниловичи вскоре вернули себе все, что потеряли.

Далее я постараюсь показать, как это произошло, рассмотреть, кто и зачем помог малолетнему Дмитрию Ивановичу сесть на великий владимирский трон, и выяснить, как случилось, что московский князь – хороший человек, но далеко не выдающийся правитель – победил всех своих врагов в борьбе за власть.

Словом, далее я продолжу рассказ о том, как во второй половине XIV в. происходило перерождение русской корпоративной модели управления в авторитарную структуру власти.

Дмитрий Иванович Донской – один из наиболее известных князей русского средневековья, равный по популярности Александру Невскому. Его фигура олицетворяет для нас борьбу русского народа против ордынского ига. Победой на Куликовском поле он навсегда заслужил славу национального героя.

Как писал Н.И. Карамзин: «никто из потомков Ярослава Великого, кроме Мономаха и Александра Невского, не был столь любим народом и боярами, как Дмитрий, за его великодушие, любовь ко славе отечества, справедливость, добросердечие»¹⁰⁰⁸.

С.Ф. Платонов характеризовал Дмитрия Донского как патриота всей русской земли: «Один московский князь, собрав свои силы, решился дать отпор Мамаю и притом не на своем рубеже, а в диком поле, где он заслонил собой не один свой удел, а всю Русь. Приняв на себя татарский натиск, Дмитрий явился добрым страдальцем за всю землю Русскую; а отразив этот натиск, он явил такую мощь, которая ставила его естественно во главе всего народа, выше всех других князей. К нему, как к единому государю, потянулся весь народ. Москва стала очевидным для всех центром народного объединения, и московским князьям оставалось только пользоваться плодами политики Донского и собирать в одно целое шедшие в их руки земли»¹⁰⁰⁹.

В популярном очерке по истории России авторы пишут: «Дмитрий Иванович успешно продолжал дело своего деда – крепил могущество Москвы. В этом он был настойчив и непоколебим. Его отличительной чертой была воинская доблесть»¹⁰¹⁰.

Вот еще одна хвалебная характеристика: «Московского великого князя Дмитрия Ивановича в памятниках русской письменной традиции называют «первоначальником русской славы». Он заслуженно занимает свое место в ряду прославленных полководцев Древней Руси – Владимира Всеволодовича Мономаха и Александра Ярославовича Невского»¹⁰¹¹.

В этих добрых и абсолютно лицеприятных словах чувствуется, тем не менее, какая-то недосказанность. Перед глазами встает образ любимца народа, великодушного, справедливого и добросердечного христианина, скромного страдальца, человека, наделенного личной воинской доблестью и так далее.

Но где же здесь великий государственный муж? Не только «прославленный полководец», но и крупный политик? Да и был ли у князя Дмитрия полководческий талант?

На страницах русских летописей он выглядит как истинный харизматик. Невероятно крепкий, великий и широкий телом, плечистый и мужественный. Всех поражал он черными волосами, густой бородой и необычайно дивным взглядом¹⁰¹². Вся его фигура обличала в нем лидера, одним лишь словом способного поднимать людей на великие подвиги. Общего впечатления не портил даже огромный живот князя – деталь, которую зачем-то подчеркнул летописец, указавший, что Дмитрий был непомерно велик чревом¹⁰¹³.

С учетом последнего обстоятельства московский князь скорее походил на этакого русского Портоса, чем на Наполеона или Александра Македонского, чьи полководческие достоинства неоспоримы. В Куликовской битве Дмитрий Донской участвовал как активный, доблестный ратник, но не как военачальник. Он в первых рядах вступил в сражение, хотя бояре отговаривали его от этого шага. Своим советчикам князь говорил: «да как же я буду перед людьми оправдываться: подвизаемся, братья, крепко на врага идти, а самому стоять назади и лицо свое укрывать»?¹⁰¹⁴

Лучше других выразил суть исторической коллизии Н.И. Костомаров. «Личность великого князя Дмитрия Донского, – писал он, – представляется по источникам неясной. Мы видим, что в его отрочестве, когда он никак не мог действовать самостоятельно, бояре вели дела точно в таком же духе, в каком бы их вел и совершеннолетний князь. Летописи, уже описывая его кончину, говорят, что он во всем советовался с боярами и слушался их, что бояре были у него, как князья; так же завещал он поступать и своим детям. От этого невозможно отделить: что из его действий принадлежит собственно ему, а что – его боярам; по некоторым чертам можно даже допустить, что он был человек малоспособный и потому руководимый другими, и этим можно отчасти объяснить те противоречия в его жизни, которые бросаются в глаза: то смешение отваги с нерешительностью, храбрости с трусостью, ума с бестактностью, прямодушия с коварством, что выражается во всей его истории»¹⁰¹⁵.

Солидаризуясь с Н.И. Костомаровым, я бы сказал, что Дмитрий Донской был слабым и несамостоятельным правителем, ген нерешительности к которому перешел от его отца Ивана Красного¹⁰¹⁶. По этой причине, в дальнейшем говоря о Москве и ее политике, я буду пользоваться понятием «правительство Дмитрия Донского» для того, чтобы нам с вами не путаться и не подозревать Дмитрия Ивановича во всех грехах, которыми были полны годы его княжения.

Итак, летом 1359 г. после краткого правления Ивана Красного московский трон перешел к его малолетнему сыну Дмитрию Ивановичу (Донскому).

Тем же летом в Сарае другой сын по имени Бердибек убил своего отца – царя Золотой Орды Джанибека¹⁰¹⁷. С этого злодейства в Орде началась двадцатипятилетняя смута, к окончанию которой ханская власть растеряла почти весь свой авторитет. Великие ханы менялись на троне, как в калейдоскопе, и даже ордынцы не утруждались запоминать их имена.

Да в этом и не было особой нужды, ибо подлинным властителем агонизирующей державы был вплоть до 1380 г. темник Мамай, занимавший высокую должность беклярбека (премьер-министра) при царе Джанибеке. После его гибели Мамай стал истинным «кингмейкером», сажавшим на трон и смещавшим с него потомственных чингизидов.

Если бы Бердибек не поднял руку на своего отца, история княжения Дмитрия Донского была бы в корне иной. Но преступление, совершенное за сотни километров от русской границы одним монголом против другого, поколебало всю расстановку сил в Москве и других русских городах.

Противники Москвы окрепли духом, понимая, что у ее князя теперь нет безоговорочной поддержки среди татар, как это было во времена Юрия Даниловича и Ивана Калиты.

Наибольшее стремление к общероссийскому первенству проявил в то время Суздаль с его влиятельным князем Дмитрием. Самопровозглашенному хану Наврусу требовался надежный центр для сбора русской дани, и суздальцы вызвались сыграть для него эту роль. Московский князь был ребенком, и в Орде сочли благоразумным назначить главным фискалом взрослого человека, с которым можно было иметь дело и с которого можно было спрашивать, в случае необходимости, по полной программе.

Так ярлык на Владимирское великое княжение ускользнул от московских Даниловичей и перешел к суздальскому князю Дмитрию¹⁰¹⁸. Трудно подобрать слова, чтобы описать эффект, произведенный этим назначением в правительстве Дмитрия Донского. Однако шок оказался недолгим – вскоре Наврус был убит Кульпой, а Кульпа полководцем Хидырем¹⁰¹⁹. Московские бояре во главе с митрополитом Алексием срочно прибыли в Орду, прихватив с собой князя Дмитрия, сундуки с деньгами и драгоценные подарки. Подкупленный огромной взяткой хан-однодневка отозвал ярлык из Суздаля и возвратил его Москве.

Правительству Дмитрия Донского хотелось восстановить долговременное сотрудничество с Ордой, как это было налажено до середины XIV века. Хотелось, чтобы все шло по старине. Но времена стремительно менялись. «Тихий, кроткий и смиренный» царь Навруз, более других подходивший на роль московского друга, лежал в земле¹⁰²⁰. Вскоре после его убийства Волжская Орда распалась на две части: в одной укрепился ставленник Мамая хан Абдул, а в другой – хан Амурат, поддержанный сарайскими князьями.

Резкое ослабление монгольского государства пробуждало на Руси патриотические чувства, но Москва пока предпочитала водить с ханами дружбу. К 1362 г. правительство Дмитрия Донского заполучило ярлыки обоих ордынских царей. Это был до крайности необычный прецедент – не один, а два ярлыка от двух ордынских владык давали москвичам право господствовать на Руси.

Боярскому правительству Донского приходилось выказывать чудеса политической изворотливости, чтобы угождать ордынским царям, и это не всегда сходило им с рук. Когда хан Амурат узнал, что Дмитрий московский покорился Абдулу, он разорвал с ним отношения и переслал свой ярлык в суздальскую землю.

Но тут, впервые в своей истории, Москва ослушалась хана и, опираясь на существенное военное превосходство, заставила Дмитрия Константиновича отказаться от данной ему привилегии и лишила Суздаль шанса на политическое возрождение¹⁰²¹.

Прежде Орда отреагировала бы на московское самовольство грозным предостережением, но теперь инцидент сошел правительству Донского с рук, ведь с ханом Абдулом и могущественным Мамаем Москва сохраняла подданнические отношения.

По прошествии двухлетнего перерыва гегемония Москвы над северной Русью восстановилась.

Ханский ярлык предоставлял правительству Донского право повсеместно притеснять удельных князей, чем оно немедленно воспользовалось. Опираясь на силу этого документа, в 1363 г. московские бояре выгнали владельцев галицкого и стародубского княжеств из их наследственных отчин. Ростовскому князю Константину Москва приказала «быть в точной и совершенной зависимости» от Дмитрия Донского¹⁰²². И трудно было ослушаться.

Угнетаемые князья искали было защиты в Суздале у Дмитрия Константиновича, но тщетно. Суздальскому князю пришлось примириться с Москвой, и он не спешил им на помощь¹⁰²³.

Жаловаться и искать защиты больше было не у кого. Русский Дом становился похож на казарму, где все обязаны беспрекословно подчиняться начальнику, или, точнее, на одну большую вотчину, поглощающую менее удачливых конкурентов. Так, мало-помалу искоренялась удельная система на Руси.

В Московском княжестве даже кровные родственники Дмитрия Донского лишались старых привилегий. Знаковым стало произошедшее в 1364 г. лишение Владимира Андреевича серпуховского – двоюродного брата великого князя – права покупать земли в чужих уделах, самостоятельно распоряжаться ордынским выходом и вступать в союз с московскими недоброжелателями¹⁰²⁴.

В 1367 г., когда юному Дмитрию было всего семнадцать лет, стараниями его правительства на берегах Москва-реки вырос величественный каменный кремль. Укрепив могущество столь явным образом, Москва стала еще решительней приводить русских князей под свою волю¹⁰²⁵.

Отдельно стоит, пожалуй, остановиться на роли москвичей в начавшемся интеграционном процессе.

Не секрет, что московское население во многом формировалось за счет притока беженцев из других земель, о чем уже говорилось выше. Обосновавшись в Москве и почувствовав ее политическую и военную силу, новоявленный московский народ вдруг ощутил себя находящимся в центре важнейших событий. Люди внутренне чувствовали, что происходит нечто важное – на их глазах формировался новый русский мир, во главе которого не просто стоял их князь и его бояре, но и сами они возвышались над русскими окраинами вместе с доминирующей Москвой.

Москвичи середины XIV в. по большей части были потомками пришлых людей и не принадлежали к Москве по происхождению. Однако именно это обстоятельство превращало их в рьяных сторонников московской экспансии. Они явились в Москву как пришельцы и нашли себе в ней «общее отечество». При этом историческая память связывала их с большинством удельных русских княжеств.

Эти-то люди и «ополчились дружно за первенство Москвы над Русью»¹⁰²⁶. Аристократов, купцов, ремесленников и всех простолюдинов объединяла не только общая признательность матери-Москве, но и великий дух московизации, которым они пропитывались в ее воинственной среде.

Московское «собирание» с самого начала было пропитано духом территориального господства. Москва упорно воевала со всеми русскими землями и вела себя с их народами с надменностью и высокомерием¹⁰²⁷. Она возвышалась как военно-политическая сила, черпающая энергию в противостоянии с соседями.

Что бы ни говорилось о единении Руси в битве на Куликовом поле, это было преходящее чувство, направленное против внешнего врага, с которым ранее так дружила Москва. Во внутренних делах все обстояло иначе – Москве помогали, но старались держаться подальше от ее тирании.

Московская администрация захватывала власть и распоряжалась в русских землях, как в колониях или недружественных юрисдикциях. Укрепление административного диктата на окраинах гулко отзывалось в самой Москве ростом имперских настроений. Московские бояре и простолюдины стремились играть самостоятельную роль в деле московизации, но чем более влиятельной становилась Москва, тем больше крепла политическая власть великого московского князя.

Так, незаметно для себя, москвичи сами подготавливали почву для появления сильного московского единоначалия. Дмитрий Иванович Донской не был монархом по призванию, и потому московские обыватели не имели повода задуматься об опасности монархического пути.

Москвичи выиграли борьбу за общерусское первенство с Суздалем. Но рядом крепила свое могущество Тверь – противник гораздо более сильный, с которым Москва неоднократно сталкивалась ранее и от которого жаждала избавиться.

Надо сказать, что Тверь заметно ослабла ко второй половине XIV века. Но за ее спиной стояла могучая Литва, охранявшая в силу династических браков спокойствие и независимость тверских князей.

До поры до времени литовские правители не претендовали на общерусскую гегемонию. И если бы не московская агрессия против Твери, москвичам не пришлось бы пережить страшное разорение их земель, причиненное литовскими войсками.

Для первого нападения на Тверь москвичи воспользовались острым кризисом, поразившим Тверскую землю.

В тяжбе из-за выморочных владений, возникшей между тверским князем Михаилом Александровичем и кашинским князем Василием в 1368 г., они приняли сторону Василия и предоставили ему войска для борьбы с Тверью. Вместе с кашинцами москвичи напали на Тверскую волость и сильно разорили ее погосты¹⁰²⁸. Они подступили уже к самой Твери, когда Михаил Александрович вернулся из Литвы с крупным войском. Василию пришлось отступить перед грозной иноземной силой и целовать крест на тверских условиях, а москвичам – убираться восвояси¹⁰²⁹.

Потерпев неудачу, московские бояре сговорились с митрополитом Алексеем и решили действовать хитростью. Они пригласили Михаила Александровича на третейский суд в Москву, действуя под честное слово митрополита, обещавшего ему безопасность.

Но стоило лишь тверскому князю показаться на Боровицком холме, как он тут же был схвачен и упрятан в темницу. Летописи сообщают, что в заточении тверской князь пребывал в великой истоме¹⁰³⁰.

Без сомнения, его дни были сочтены, но тут, к досаде москвичей, за Михаила Александровича заступилась Орда. Убоявшись ханского гнева, московские бояре взяли с пленника крестное целование повиноваться их князю и отпустили в Тверь¹⁰³¹.

После этого случая Михаил Александрович невзлюбил великого московского князя, а еще больше митрополита Алексея, заманившего его в смертельную ловушку. Вторично попадаться на боярские уловки он бы теперь не стал, и московское правительство задумалось о новой войне.

Стоит обратить внимание, что тверской князь Михаил, хотя и осерчал на московских интриганов, но квитаться с ними не собирался. Инициатором нападения выступила Москва. Как сказано в летописи, «того же лета князь великий Дмитрий, собрал вои много, и послал на князя Михаила тверскаго»¹⁰³².

Это нападение дорого обошлось москвичам.

Михаил бежал в Литву к своему зятю великому князю Ольгерду и снова привел литовцев на Русь. Последних поддержали оскорбленные Москвой смоляне¹⁰³³. Смяв сторожевой московский полк, войско Ольгерда остановилось в 100 км от Москвы, в которой затворились от него Дмитрий Донской и митрополит Алексей¹⁰³⁴.

Нападавшие спалили московский посад, разрушили монастыри и церкви, разграбили и сожгли села, убили и увели в плен великое множество людей¹⁰³⁵. «По известию современников, Москва потерпела от Ольгерда такое бедствие, какого не испытывала со времен нашествия Батыя.

Таковы были последствия неловкой московской политики: хотя москвичи и действовали в духе, указанном Калитой, но способами до крайности неудачными; думая сломить силу опасного тверского князя, они сделали его еще опаснее для себя и легкомысленно навлекли на свою землю беду от нового врага, который, до этого времени постоянно занятый другими войнами и делами собственной страны, не делал никаких покушений на Московскую землю»¹⁰³⁶.

Москва своей недальновидностью сама натравила на себя литовцев. Нашествие Ольгерда было первым вторжением неприятеля в Московскую область за последние сорок лет¹⁰³⁷.

Унижение Михаила Александровича было отомщено. Конфликт с Тверью перешел в фазу противостояния, в котором участвовала третья (литовская) сторона.

К сожалению, Ольгерд не мог оказывать Твери постоянную поддержку – ему слишком часто приходилось воевать с немцами на западе своих границ. Без литовского войска Тверь становилась гораздо более уязвимой для московского влияния. То же касалось Смоленского княжества, с которым москвичи хотели свести счеты за его сотрудничество с Литвой.

В 1369 г., когда Ольгерд воевал с Западом в районе Ковно, москвичи улучили момент и разорили смоленские волости¹⁰³⁸, добравшись до самого Брянска¹⁰³⁹, недавно присоединенного к Литве.

В следующем 1370 г. Москва уже достаточно окрепла, чтобы продолжить войну с Тверью. В августе Дмитрий Донской сложил с себя крестное целование к тверскому князю Михаилу и послал на Тверь «многую рать». «Извоевавше» ненавистную землю вдоль и поперек, москвичи взяли в плен множество людей, захватили их богатство и домашний скот¹⁰⁴⁰.

Половина Тверской земли лежала в руинах, «но это была только еще часть рати», как выразился С.М. Соловьев.

3 сентября 1371 г. Дмитрий Иванович Донской лично повел полки на Тверскую землю, намереваясь положить конец ее существованию. По дороге москвичи уничтожили крупные тверские города Зубцов и Микулин. Все, что не было разорено или успело восстановиться после предыдущего нашествия, сметалось с лица земли. Как указывал летописец, после двух московских вторжений вся Тверская земля лежала в запустении: поселения были сожжены, люди, их богатство и скот уведены в Москву¹⁰⁴¹.

Михаил Александрович тверской переждал оба страшных катаклизма в Литве, где снова искал поддержки у Ольгерда. Не сумев склонить его к решительным действиям, Михаил решился на крайний шаг и уехал в Орду.

Дерзость Москвы, самовольно воевавшей русские княжества, сильно беспокоила Мамая. Некогда ручная и послушная, как домашний питомец, Москва становилась опасным зверем даже для Волжской Орды. Михаил тверской предложил Мамаю альтернативу и нашел в нем согласие. С ханским ярлыком и татарским подкреплением он выехал на Русь.

Однако московские бояре отказались подчиняться распоряжениям ордынского хана. Они разослали на все дороги заставы и приказали служилым схватить Михаила-изменника. Тверской князь с трудом пробрался в Литву и снова начал молить о помощи Ольгерда¹⁰⁴².

На Филиппово говение, 25 ноября 1371 г., литовский великий князь Ольгерд вторично напал на Москву¹⁰⁴³.

В этот раз он не хотел воевать и предложил заключить московско-литовский вечный мир, подразумевая, что Тверь после этого навсегда будет оставлена в покое. Но москвичи, поддержанные серпуховскими, рязанскими и пронскими князьями, на условия Ольгерда не согласились. Литве пришлось ограничиться кратким перемирием¹⁰⁴⁴.

Донской и его правительство даже не думали оставлять Тверскую землю в покое. Политика московизации требовала ее поглощения.

В отчаянии Михаил тверской снова уехал в Орду и летом 1372 г. вернулся в Тверь с новым ханским ярлыком¹⁰⁴⁵. Одновременно Мамай предложил ему возглавить большое татарское войско, и вместе с ним ехать на Русь.

Но князь Михаил не решился подвергать отечество разорению. Иначе, как замечает Н.И. Костомаров, он возбудил бы к себе всеобщую ненависть народа¹⁰⁴⁶, а Михаил этого, конечно, не хотел. Из Орды он прибыл в сопровождении одного лишь ордынского посла Сары-ходжи. С такой поддержкой нечего было и рассчитывать победить всесильную Москву.

Правительство Дмитрия Донского срочно разослало по большим и малым русским городам своих эмиссаров. Во Владимире москвичи привели к целованию бояр и черных людей, чтобы им «не даваться великому князю Михаилу тверскому» и не пускать его к себе на княжение¹⁰⁴⁷. Владимирцы вынуждены были подчиниться давлению Москвы и закрыть перед Михаилом тверским ворота.

К Переславлю Донской вместе с братом Владимиром Андреевичем привел целую рать, чтобы не пустить туда Михаила¹⁰⁴⁸. Ордынскому послу Сары-ходже, пригласившему Дмитрия во Владимир «к ярлыку», московский князь дерзко ответил: «К ярлыку не еду, Михаила на княжение Владимирское не пущу… а тебе, послу, путь чист»¹⁰⁴⁹.

Москва не собиралась ссориться с Волжской Ордой. Вместе с письмом москвичи прислали Сары-ходже богатые дары и пригласили к себе. Там его одарили еще более щедрыми подарками и окружили такой лаской и вниманием, что тщеславный и сребролюбивый татарин окончательно забыл о цели своего приезда. Более того, в благодарность за оказанное уважение Сары-ходжа уговорил московского князя ехать к Мамаю и обещался за него хлопотать¹⁰⁵⁰.

Михаил Александрович был унижен и оскорблен. В ярости он разорил Кострому, Мологу, Углич, Бежецкий Верх, посадил в них своих наместников и закрылся в Твери. В Орду от своего имени он направил сына Ивана.

«Несмотря на то, что Дмитрий уже раздражил Мамая, – писал Н.И. Костомаров, – еще не трудно было приобресть его благосклонность, потому что Мамай был милостив к тому, кто давал ему больше»¹⁰⁵¹. Но у Твери образовались перед ордынским двором долги, из-за которых миссия молодого князя Ивана оказалась трудновыполнимой¹⁰⁵². Для тверских князей наступила черная полоса.

В это время, по общему соглашению бояр с митрополитом, к Мамаю прибыл Дмитрий Донской со всем правительством. Благодаря десятилетиям безупречной службы ордынским царям, Москва накопила много богатств, ибо «сбор ханских выходов обогащал ее казну»¹⁰⁵³.

В Орде московские бояре принялись задабривать татарских вельмож, начиная с Мамая, хана, ханши и многочисленных князей. Под конец они заплатили 10 тысяч рублей серебра за тверского княжича.

Этой откровенной демонстрацией московское правительство твердо укрепилось в своей власти и, как писал летописец, посрамило своих врагов¹⁰⁵⁴. Большие деньги стали главным аргументом, заставившим Мамая отказаться от поддержки Твери.

Вернувшись из Орды, первым делом Дмитрий Донской освободил захваченные Тверью города. Затем Москва приступила к атакам на Тверь и грабежу тверских волостей¹⁰⁵⁵.

Рейд по чужим тылам был в самом разгаре, когда на Москву с юга неожиданно напал рязанский князь Олег. Еще только что Рязань поддерживала Москву против Литвы, и вот теперь вдруг выступила против. Политика московизации наткнулась на новую точку сопротивления.

Причина, толкнувшая рязанского князя к войне, в общем и целом очевидна. Горячие и гордые рязанцы¹⁰⁵⁶ тяготились зависимостью от Московского княжества. Москвичей они презирали за трусость и подчинение ордынским царям. Их союз с Москвой держался на принуждении и аннексии рязанских земель. Достаточно было малейшего повода, чтобы Рязань взбунтовалась.

И вот повод нашелся.

В декабре 1371 г. Олег рязанский захватил и ограбил южные уезды Московского княжества. Когда-то они принадлежали вятичам. Рязань считала их своей территорией, а в Москве видела захватчика.

Уровень противостояния двух русских народов нашел любопытное отражение в летописи. Рязанцы, передает Никоновская летопись, величали москвичей трусами и хотели голыми руками переловить и перебить всех до единого. Москвичи не отставали в своем презрении и именовали жителей Рязани «полоумными и безумными людищами»¹⁰⁵⁷.

После срочной перегруппировки войска Дмитрия Донского выступили против Рязани. Уже 14 декабря большая московская рать встретилась с полками Олега. В бою при Скорнищеве рязанцы были разбиты.

Читая летопись, невольно приходишь к мысли, что они, и правда, пришли на поле боя с ремнями и конскими вожжами вместо мечей¹⁰⁵⁸. Как писал летописец, «Господь низложил гордых, в злой сече рязанцы пали, как снопы, и сам князь Олег едва спасся бегством с небольшой дружиной»¹⁰⁵⁹.

Москвичи свергли непокорного Олега и посадили на рязанский стол пронского князя Владимира Дмитриевича. Однако через короткое время Олег восстановил в Рязани свою власть¹⁰⁶⁰.

Возведение на рязанский трон Владимира пронского было первой попыткой Москвы подчинить себе Рязань, но время для этого еще не пришло.

Восстановить власть над Рязанью Олегу косвенно помогла Тверь: вскоре после того, как москвичи разгромили рязанскую армию, Михаил Александрович тверской снова привел на Москву литовцев.

Здесь я вынужден на минуту прерваться и напомнить, что одна из главных целей этой книги состоит в том, чтобы показать завоевательную сущность князей Рюрикова Дома, их антиземское, антинародное, говоря современным языком, содержание.

Вот тверской князь Михаил Александрович, которого мы едва не возлюбили за его радение к Русской земле и отказ вести ордынцев на Москву. Но так ли уж он достоин нашего восхищения?

В Михаиле как будто бы проявляется общерусский патриотизм, понимание того, что монголов нельзя приводить на Русь. Но что мы видим с другой стороны? Вырываясь за пределы Тверского княжества, Михаил Александрович ведет себя, как прирожденный Рюрикович – оторванный от земли князь-аристократ, господствующий над покоренными языками. Он бесчинствует и разоряет русские земли не хуже какого-нибудь наемника или золотоордынца.

Мы уже видели некоторые примеры. Рассмотрим теперь новые.

Весной 1372 г. Михаил тверской вместе с Кейстутом и Витовтом захватил новгородский пригород Торжок, ворвался в Московию и начал грабить ее города. Нападению подверглись Дмитров, Переславль и пограничный с Тверью Кашин. Михаил Александрович сжег городские посады, разорил волости и села, захватил бояр и множество простых людей. Пленные были выведены в Тверь или отправлены в Литву¹⁰⁶¹. Оставшиеся в живых заплатили карателям денежный выкуп ¹⁰⁶².

В мае того же 1372 г. новгородцы вернули Торжок под свой контроль, не преминув при этом жестоко расправиться с тверским наместником¹⁰⁶³. Что же Михаил? Он наголову разбил новгородское войско и сжег несчастный Торжок вместе с его защитниками, укреплениями, домами и церквями¹⁰⁶⁴.

Тех новоторжцев, кто попадался в плен к воинам Михаила, мучали и убивали с особой жестокостью. По словам летописца, тверичи обнажали женщин и девушек и «заставляли их от стыда бросаться в воду»¹⁰⁶⁵.

Москва могла вступиться за гибнущий город, но предпочла остаться в стороне. Лидерство в русском мире, видимо, не предполагало даже словесной демонстрации гуманизма.

Москвичи выказали безразличие к массовым убийствам в Торжке, однако они не собирались отдавать Твери (или Новгороду) этот важный центр хлебной торговли. Над Тверью вновь нависла угроза московского нападения.

Чтобы этого не случилось, тверской князь умолил Ольгерда спасти его от гнева Москвы. Пока Михаил Александрович свирепствовал в Торжке, из Литвы к московским границам подошла хорошо вооруженная армия. Ольгерд решил в последний раз спасти своего зятя и добиться от Москвы уступок в тверском вопросе. Он поддерживал Михаила тверского из родственных соображений, но Литве, в конечном счете, было выгодно иметь своего агента в сердце рождающегося Московского государства.

Дружба Литвы с Тверью ограничивала быстрый рост Москвы. Но в битве под Любутском армию Ольгерда постигла неудача: московские войска разбили его передовой отряд и заставили остановиться.

По условиям временного мира Михаил тверской должен был подчиниться Москве. От него требовалось вернуть награбленное имущество, вывести из московских волостей наместников и строго соблюдать перемирие¹⁰⁶⁶. Два великих князя – литовский и московский – договорились, не спрашивая мнения Твери.

Михаил Александрович оказался в изоляции, выйти из которой ему помог случай.

В 1374 г. в Москве умер тысяцкий Василий Васильевич Вельяминов¹⁰⁶⁷. Его сын Иван надеялся получить место отца, но московские бояре поспешно упразднили должность тысяцкого.

Тысяцкий избирался землей напрямую помимо воли великого князя. Он был представителем земли и опорой вечевого строя (при всей половинчатости его существования в Москве). Как писал Н.И. Костомаров, «эта старинная должность с ее правами стояла вразрез с самовластными стремлениями князей; она также не по сердцу была и боярам, которые окружали князя, хотели быть его единственными советниками и разделять с ним управление землей, не обращаясь к воле народной громады»¹⁰⁶⁸.

Не допустив Ивана Вельяминова к выборам, правительство Москвы нанесло существенный удар по представительным правам московского плебса. Обиженный на бояр Иван вместе с сурожским купцом Некоматом бежал в Тверь и склонил Михаила Александровича выступить против Москвы.

Для этого складывались благоприятные возможности, так как у Дмитрия Донского резко ухудшились отношения с Мамаем¹⁰⁶⁹. Возможно, на них повлияло убийство в Нижнем Новгороде ордынского посла Сарай-аки (Сарайки), в отместку за которое в 1375 г. ордынцы разорили берега Теши и Пьяны.

Но в первую очередь Орду волновало московское своеволие.

Пользуясь моментом, Иван Вельяминов и Некомат Сурожанин отправились на Волгу и сумели добиться для Михаила ханского ярлыка¹⁰⁷⁰. Тверской князь на всякий случай съездил к Ольгерду и получил от него уверения в поддержке, хотя с большей радостью получил бы литовское войско.

Имея на руках формальный повод для борьбы с Москвой и надеясь на помощь с востока и запада, Михаил Александрович объявил правительству Донского войну. Он снова посадил своих наместников в Торжке и захватил Углич¹⁰⁷¹. Тверской князь надеялся сокрушить Москву «силами Орды и Литвы», но он жестоко обманулся¹⁰⁷².

Объективно Михаил Александрович задумал благое дело, так как хотел освободить Тверскую землю от московского диктата.

Между Москвой и ее соседями: Тверью, Новгородом, Рязанью, Смоленском и другими русскими областями отношения были напряженными. В середине XIV в. это были независимые и вполне самостоятельные государства. В каждом существовала собственная внутренняя жизнь, и все вместе они ненавидели московский гегемонизм.

Однако, как это ни странно, Михаил Александрович не нашел в их лице поддержки своему начинанию. Более того: «Русские князья, как и вообще русские люди в то время, негодовали на тверского князя за то, что он поднимает смуту, призывает на Русь литовцев и, главное, возбуждает Мамая: уже тогда на Руси созрело сознание, что приходит пора не кланяться татарам, а померяться с ними силами»¹⁰⁷³.

Обратившись за помощью к Литве и Орде, Михаил тверской восстановил против себя всех своих соседей. По призыву Дмитрия московского против него поднялись князья нижегородские, серпуховские, городецкие, ростовские, ярославские, белозерские, смоленские, брянские, новосильские, оболенские, тарусские и так далее. Всего не менее шестнадцати князей. К ним также «пристали» новгородцы, желавшие отомстить Михаилу за разоренный Торжок. В Волок Ламский стало стекаться огромное воинство¹⁰⁷⁴.

Выходило так, что война доминирующей Москвы с обреченной Тверью, ведущаяся московским князем за первенство на Руси, приобрела черты национальной борьбы русских с ордынской и литовской опасностью. Москва ловко дискредитировала принцип тверского суверенитета, представив Михаила князем-отщепенцем и национальным предателем. Себе же она стяжала славу борца с иноземными врагами Руси. Отправляясь громить Тверскую землю, русские удельные князья добровольно копали яму своему праву на самостоятельность.

Поход на Тверь вылился в сплошную череду насилия, убийств и массовых разорений. 29 июля 1374 г. Москва и ее союзники переступили тверские границы и предались неистовому разбою¹⁰⁷⁵. В первый день августа они взяли Микулин, а уже 5-го числа вышли к Твери.

Русское войско простояло под Тверью месяц, опустошив за это время всю Тверскую землю. Как сказано в летописи: «все волости учиниша пустые». Города Зубцов, Белгород, Градок и множество других были завоеваны, люди перебиты, скот и имущество растащены. Москвичи травили хлеб на полях, чтобы уморить население голодом.

Союзники оградили Тверь огромным острогом, перекинули через Волгу два деревянных моста и возвели штурмовые башни. Город был заключен в круговую осаду, но надежда на помощь еще теплилась в душе Михаила Александровича. Под руководством своего князя тверичи несколько раз выходили за ворота и бились с противником¹⁰⁷⁶. Время шло, силы тверских защитников таяли, но обещанная помощь не появлялась.

Литовская рать не решилась вступить с Дмитрием Ивановичем в бой и, не дойдя до цели, повернула обратно. Мамаева Орда тоже не выполнила данных обещаний. «Видя свое изнеможение, понеже вся Русская земля возста на него», Михаил сдался на полной воле московского великого князя. Летопись сообщает, что он принял это решение, «не восхотя» разорения града и кровопролития христиан¹⁰⁷⁷.

К этому моменту вся Тверская земля лежала уже в руинах.

Капитуляция Михаила Александровича поставила крест на самостоятельности Тверского княжества.

Нельзя сказать, что Литва или Орда вовсе не отреагировали на унижение Михаила. За «измену» Ольгерд Гедеминович разорил Смоленское княжество. Ордынские татары опустошили за участие в войне с Тверью Новосильский удел ¹⁰⁷⁸. В 1377 г. царевич Арапша по поручению Мамая напал на Нижегородскую землю¹⁰⁷⁹.

Но все это не могло спасти Тверь от московской неволи. Михаилу Александровичу пришлось признать себя «младшим братом» князя Дмитрия и за весь свой род на веки вечные отказаться от притязаний на Москву, Владимир и Великий Новгород. Кашинское княжество было аннексировано у Тверской земли и переподчинялось Москве, что еще больше ослабляло тверские позиции. С особенной горечью Михаилу пришлось отказаться от союза с Литвой¹⁰⁸⁰. Все споры между московским правительством и Тверью отдавались на третейский суд Олега рязанского¹⁰⁸¹.

Тверь сохранила внешние черты территориально-политической самостоятельности, но, оторванная от поддержки Литвы, вынуждена была полностью подчиниться правительству Дмитрия Донского.

Москва уже тогда могла ликвидировать Тверское княжество. По сути, именно это и произошло. Но формально оно продолжало существовать. Буквальным присоединением Твери Дмитрий Донской рисковал потерять поддержку русских князей, которые готовы были терпеть его превосходство в обмен на сохранение своих суверенных прав.

Великий князь Дмитрий Иванович оказался на Куликовом поле не случайно. Его привела туда захватническая московская политика, пропитанная духом политической гегемонии и территориального экспансионизма. В душе Дмитрий, несомненно, был патриотом в том смысле, что был бы рад освобождению Руси от ордынского ига¹⁰⁸².

Сейчас не важно, что взамен монгольской неволи москвичи предлагали удельным землям вхождение в собственную империю на правах полузависимых колоний. Важнее то, что после разгрома Твери – а это выглядело как открытое пренебрежение ханской волей – Москве было не избежать крупного столкновения с Ордой. Татары обязаны были восстановить на Руси порядок или потеряли бы важную часть своих колоний.

Думал об этом Дмитрий Иванович, воюя Тверь, или нет, бог весть. Однако его патриотизм резко пошел на убыль, когда в Кремле узнали о готовящемся походе Мамая на Москву.

От этого известия великий князь впал в оцепенение и плакал горькими слезами. Он не прочь был, пожалуй, откупиться от Мамая крупной взяткой, как это часто бывало с князьями раньше. Но прегрешения московские перед Ордой нельзя было уже оплатить никакими богатствами, ведь Москва, подчиняя себе русские княжества, покусилась на стабильность Монгольской империи. За такими вещами неизбежно следует кара.

Приводить великого князя в чувство пришлось лично митрополиту Киприану¹⁰⁸³. В дальнейшем Дмитрий Иванович не поддавался уже эмоциям в столь острой форме и действовал со своим правительством заодно.

Первый сигнал из Орды поступил в 1378 г., когда на север двинулось пробное войско мурзы Бегича. Москвичи собрались с силой и разбили его на реке Воже¹⁰⁸⁴, после чего конфронтация с Ордой естественным образом обострилась. Следующим шагом Мамай потребовал резко увеличить ордынский выход с русских земель. Москва отказалась. «Будем ли мы в мире с татарами – это зависит от нас, – заявлял осмелевший Дмитрий Иванович своим боярам. – Дадим ли выход – это зависит от нас; не захотим дать – это зависит также от нас»¹⁰⁸⁵.

Дмитрий Иванович высказался глубокомысленно, но не определенно. По-видимому, он, как всегда, счел за благо переложить бремя государственной ответственности на своих бояр, и те решили рискнуть.

Москва не только не увеличила платежи, но и вовсе перестала отправлять в Орду золото и серебро. Деньги, стекавшиеся в Кремль из удельных княжеств и предназначенные для татар, москвичи вдруг стали считать своими. Московским правящим классом овладел азарт, которого князь и его бояре никогда ранее не испытывали. Им показалось, что с ордынцами можно разделаться, как с каким-нибудь Михаилом тверским. Жесткая позиция московского правительства по ордынскому «выходу» стала последней каплей, приведшей Русь на Куликово поле.

Непомерная храбрость москвичей явилась, помимо прочего, закономерным следствием длительного мира между Ордой и Московским княжеством, существовавшего с начала XIV века. Почти за восемьдесят лет в Московской земле сменилось несколько поколений, никогда не встречавшихся с монголами и не боявшихся Орды. Как минимум с княжения Ивана Калиты москвичи мало слышали об ордынцах и никогда их не видели¹⁰⁸⁶.

Неведение рождает надежды и дарит героям силы в борьбе. Дмитрий Иванович Донской сам принадлежал к поколению непуганных храбрецов, и бесстрашие неведения одержало в нем верх над врожденной осторожностью. В дальнейших переговорах с Мамаем он старался вести себя так, будто был равен ему по всем статьям.

Было еще нечто важное, что развязывало москвичам руки в борьбе с Ордой. В мае 1377 г. в Литве умер великий князь Ольгерд Гедиминович. При его слабом наследнике Ягайле Вильно погряз в трениях и междоусобицах. Смута в стане потенциального союзника помешала Мамаю выработать с литовским великим князем союз против Москвы и дала ей «возможность беспрепятственно управиться с татарами»¹⁰⁸⁷.

О том, как происходила битва на Куликовом поле написано много и красноречиво, так что я не буду повторять то, что хорошо известно. Я даже не стану заострять внимание на летописных сообщениях о Дмитрии Донском, подвергающих сомнению его активное участие в сражении.

Все это не столь важно. Вместо этого я сразу перейду к последствиям Куликовской битвы и буду рассматривать их в той степени, в которой они оказали воздействие на дальнейшее положение Москвы и отразились на ее экспансионистских устремлениях.

Куликовское сражение завершилось «пирровой победой» для Руси.

Большая российская энциклопедия считает, что с русской стороны в нем участвовало от пятнадцати до 20 тысяч ратников¹⁰⁸⁸. Однако большинство исследователей думают иначе.

В.Н. Татищев считал, что Москва выставила против татар около 60 тысяч человек, из которых 20 тысяч были «малой ратью» Дмитрия Донского и еще 40 тысяч собралось на подмогу со всех концов Русской земли¹⁰⁸⁹. Согласно Л.Н. Гумилеву, у Дмитрия московского было 150 тысяч человек¹⁰⁹⁰. Известный историк В.В. Каргалов настолько затруднялся с определением численности русских войск, что даже не назвал ее в своей книге о Куликовской битве¹⁰⁹¹.

Наконец, самую большую цифру указывает Никоновская летопись. Ее составители считали, что Дмитрию удалось привести с собой на битву 400 тысяч ратников, из которых в живых осталось всего 40 тысяч¹⁰⁹².

Если считать потери Куликовской битвы по максимуму, как это делает Никоновская летопись, то получается, что каждые девять человек из десяти погибли в сражении. То есть исчезло практически все русское войско. Среди павших было двенадцать князей и четыреста восемьдесят три боярина¹⁰⁹³.

Потери были столь велики, что в ближайшие годы у Москвы не было сил противиться врагам. Не случайно же летописец завершил свой рассказ о Куликовской битве словами: «Оскудела вся земля Русская воеводами и слугами и всеми воинствами, и о сем был страх великий по всей земле Русской»¹⁰⁹⁴.

По свидетельству летописцев, в походе Мамая на Русь принимали участие мордовские князья и буртасы¹⁰⁹⁵. В этом слышится явный отзвук русских колонизационных войн в Поочье и Поволжье.

С другой стороны, вместе с Дмитрием московским против татар воевали Андрей и Дмитрий Ольгердовичи – братья великого литовского князя Ягайло, союзничавшего с Мамаем и Олегом рязанским. Согласно «Сказанию о Мамаевом побоище», они привели на битву 46 тысяч «кованой рати»¹⁰⁹⁶.

В сентябре 1380 г. Москва на короткое время стала главным центром борьбы русских колоний против ордынской метрополии, средоточием противостояния христианских областей и татарского магометанства. Не случайно оба Ольгердовича были православными христианами! Не случайно также, что мордва и буртасы оказались на противоположной стороне.

Битва явилась кульминацией мощного религиозно-национального напряжения, охватившего Русь и ее окрестности. Но как только она закончилась, наступило прозрение. Эмоции иссякли, и стало ясно, что Дмитрий Донской и его бояре переоценили свои возможности. Они, конечно, сделали большое дело, но не довели его до логического конца. Шторм прошел и волны успокоились. Москва стояла беззащитной, и в страхе ожидала мщения.

Куликовское сражение также показало, что самостоятельные удельные князья на Руси не желали московского возвышения и не видели в Москве политического лидера.

Перед началом сражения московский князь собрал вокруг подвластных ему ростовских, ярославских и белозерских князей. Все они являлись подручниками Москвы и повиновались ей в силу вассальной зависимости.

Что же касается прочих великих князей, то помощи от них Москва не получила. Скромным участием ограничился Великий Новгород. Рязанский князь Олег перешел на сторону Мамая¹⁰⁹⁷. Русские историки оправдывают его решение тем, что татары могли разорить Рязанское княжество. Но это лишь часть всей правды. Другая же состояла в том, что Олег опасался Москвы не меньше, чем Золотой Орды. В канун Куликовской битвы из двух зол он выбрал меньшее.

Всего через два года после сражения на Куликовом поле на Московию обрушился новый властитель Орды хан Тохтамыш, и москвичам пришлось в одиночку отбиваться от его атак. Дмитрий Донской срочно выехал из Москвы в Коломну, бросив подданных на произвол судьбы¹⁰⁹⁸. Вслед за ним пустились бежать знатные бояре.

В городе вспыхнули массовые беспорядки, распространились грабежи, убийства и пьянство среди черни. Захмелев от крепких напитков, выгруженных из боярских подвалов, самые храбрые выкрикивали хулу на Орду и ее нового хана. Порядок в городе пришлось наводить горожанам, во главе которых стоял литовский князь Остей, случайно оказавшийся в Москве. Защитники затворили ворота и решили держать осаду. Уголовников и предателей подвергли смерти и лишили имущества.

Москву окружал крепкий каменный кремль, и город нелегко было взять штурмом. Тохтамыш три дня провозился под его стенами, но победить москвичей сумел только хитростью. Два нижегородских княжича помогли ему выманить Остея и его воевод из города.

Войдя в Москву, Тохтамыш перебил всех ее жителей общим числом более 24 тысяч человек. До своего разорения Москва считалась наиболее крупным и самым богатым городом на Руси¹⁰⁹⁹. Каменным строительством, боярскими хоромами, купеческими домами, великокняжеским дворцом и прочими достопримечательностями она олицетворяла собой величие московского дела и теперь лежала в руинах.

Вслед за ней Тохтамыш разорил Серпухов и распустил свои войска по всей «земле Русстей», воевать великое княжение. Ордынцы побывали во Владимире, Звенигороде, Можайске, на Волоке, в Юрьеве и в Переславле. Всюду они оставляли после себя горы трупов и великие пожарища. Переславль был взят ими штурмом, горожане, пытавшиеся уплыть на озеро в лодках, перебиты. В прочих волостях татары уничтожили тысячи «крестьян», множество людей угодило в ордынскую неволю¹¹⁰⁰.

Московское княжество было разграблено и сожжено, Москва унижена и лишена власти.

Невероятное, немыслимое падение Москвы молниеносно разбудило политические амбиции тверского князя Михаила Александровича. Тохтамыш не тронул его владений и в скором времени дал Михаилу ярлык на великое княжение¹¹⁰¹.

Так в 1382 г. могла начаться новая эра развития государственности на Руси. При верховенстве дряхлеющей Орды и общем контроле тверских князей русские удельные княжества могли бы, возможно, укрепить свою самостоятельность и в то же время составлять единство в противостоянии ордынской власти. Михаил Александрович тверской гораздо больше, чем любой из московских Даниловичей, придерживался старокняжеских представлений о правилах семейно-родового управления.

Однако московская дипломатия сумела обойти тверичей даже на этом крутом и опасном для нее повороте.

Москва применила к Тохтамышу проверенную годами тактику лести и беспардонного подкупа. Уже в 1383 г. Дмитрий Донской направил в Орду княжича Василия, а с ним послал старейших и наиболее верных своих бояр тягаться с тверским князем о Владимирском и Нижегородском великом княжении.

Москвичи целый год ублажали хана дорогими подарками и, в конце концов, вернули его расположение. Тохтамыша они убедили в том, что Куликовская битва была досадной случайностью, да и бились они там с самозванным темником Мамаем – злейшим Тохтамышевым врагом.

Наслушавшись верноподданнических речей, Тохтамыш так объяснил Михаилу Александровичу перемену расположения к московскому князю: «я улусы свои сам знаю, и каждый князь русский на моем улусе, а на своем отечестве живет по старине, а мне служит правдою и я его жалую; а что неправда пред мной улусника моего кн. Дмитрия московского – и я его поустрашил, и он мне служит правдою и я его жалую по старине в отчине его, а ты поди в свою отчину, в Тверь, и служи мне правдою, и я тебя жалую»¹¹⁰².

«Должно быть, – справедливо считал Н.И. Костомаров, – Тохтамыш рассчитал, что Дмитрий, заявивший себя таким малодушным трусом во время нашествия татарского хана на Москву, управляя разоренною землею, менее представлял опасности, чем предприимчивый и упрямый тверской князь»¹¹⁰³.

В целом Москве понадобилось три года, чтобы втереться в доверие к Тохтамышу и вернуть себе ханскую милость.

Эта иезуитская тактика оплачивалась высокой ценой. Два сына Дмитрия Ивановича – Василий и Александр – все три года просидели в ордынских заложниках. С подвластных Москве княжеств была взята тяжелейшая дань – наместники собирали по полтине с каждой деревни. Новгород заплатил за московское возвышение тягостным «черным бором». Податной гнет был особенно тяжек из-за огромных людских потерь. Дмитрий Иванович не скоро мог уплатить Тохтамышу гигантский откуп. Княжичу Василию пришлось даже тайно бежать из Орды¹¹⁰⁴, не дождавшись внесения полной суммы залога. Однако Тохтамыш ввязался в упорную войну с Тамерланом, и ему стало не до русских недоимок. Ослабление Орды заметно облегчило московское положение и упрочило влияние Москвы среди подручных и удельных князей.

Как бы там ни было, Орда уже не так ярко играла роль повелительницы народов, и многие дальновидные умы в Москве стали использовать это в своих интересах.

Возвратившись в Москву после ухода Тохтамыша, Дмитрий Донской увидел вместо царственного града руины и море непогребенных трупов¹¹⁰⁵. Жизни погибших были платой за авантюрную политику Москвы, за ее жадность и стремление к гегемонии.

Мы привыкли к другому анализу событий. В нем Москва ценой тяжких мучений берется за спасение Руси от монгольской зависимости и жертвует своим благополучием.

Но это лишь одна сторона медали.

Под личиной общерусского патриотизма и беспокойства скрывалась мелочная расчетливость и страсть к доминированию. Для борьбы с ослабшей Золотой Ордой требовался всеобщий крестовый поход, но чтобы его организовать, московскому князю пришлось бы дать гарантии неприкосновенности Рязани, Твери, Нижнему Новгороду, Смоленску, другим княжествам, Новгороду и той же Литве.

Гораздо проще было действовать на основании силы и привитого Ордой права директивно распоряжаться в ее северорусских «улусах».

Приучившись к большим деньгам, стекавшимся в Москву благодаря ордынскому покровительству, пропитавшись привычкой к власти над соседними уделами, московские князья думали, что все это даровано им свыше. Как царь небесный управлял паствой, не спрашивая советов, так и Москва без спроса навязывала русским землям свое господство. Город рос и богател на сборе ордынского выхода. Вместе с богатством и властью крепли его имперские привычки. Спаситель Отечества – за свои услуги он требовал обезличивания и подчинения.

Дмитрий Иванович, наверное, плакал, видя перед собой руины былого величия. На мгновение могло показаться, что все кончено.

Но вот свершилось чудо, и в мертвый город потянулись новые жильцы. Они приходили бог знает откуда с той же высокомерной уверенностью в своих правах, что была свойственна погибшим москвичам.

Военные победы и территориальные захваты московских князей притягивали людей с бурлящей кровью, как магнит притягивает железную стружку. Л.Н. Гумилев называл их «пассионариями».

Шли те, кому хотелось побеждать и пользоваться плодами побед. Московская «пассионарность» стала выражением духа московизации. Ее носители восстановили зловещий город мертвецов и снова превратили его в центр великорусской гегемонии. Чем больше Москва наполнялась людским гамом и шумом, тем настойчивее становились московские князья в претензиях на то, что им пока не принадлежало.

После Куликовской битвы пошатнулось положение Рязанского княжества.

Из-за «измены» князя Олега правительство Донского получило моральное право делать с ним все, что заблагорассудится. В чем провинился Олег рязанский? Он не поддержал Москву в битве с Мамаем и даже встал на сторону ее противника, но формально у него не было обязанности помогать Москве, не будучи связанным с ней союзами и политическими договорами. Рязанское княжество было самостоятельным государством и имело право на собственную внешнюю политику.

Нам она не нравится, но это потому, что события прошлого мы воспринимаем с точки зрения исторического московоцентризма. Но, как мы теперь знаем, не везде Москву считали прирожденным центром Руси. Залесский край еще обладал потенциалом земской самостоятельности, и больше других это касалось Рязанской земли.

Однако московские бояре и их великий князь рассуждали иначе. Лишь временное ослабление Москвы после битвы с Мамаем помешало москвичам сразу разделаться с Рязанью. И вот для нее настал час расплаты.

Вступив с рязанским князем в переговоры, бояре Дмитрия Ивановича в ультимативной форме потребовали от Олега принять условия политической кабалы. Вместо независимости и свободы от Москвы, на что рассчитывал Олег, вступая в союз с Мамаем, в один момент он превратился в «младшего брата» Дмитрия Донского. Ему пришлось признать территориальные потери Рязани и новые границы московского гегемона¹¹⁰⁶.

Олег старался вырваться из положения, в которое попал по воле своего московского «брата». Кое-что ему сделать удалось. В 1382 г. он поддержал Тохтамыша и указал ему путь на московский Серпухов, после чего татары подвергли город страшному разорению¹¹⁰⁷. В 1385 г. Олег попытался вернуть отнятую у него москвичами Коломну¹¹⁰⁸. Рязанские войска разбили небольшую московскую рать и угрожали дальнейшими действиями. Москве, не восстановившейся еще от нашествия Тохтамыша, пришлось лавировать. Бояре Дмитрия Донского заключили с Рязанью «вечный» мир, подкрепив его династическим браком, в котором юный Федор Олегович рязанский женился на дочери Дмитрия Донского¹¹⁰⁹.

Тем не менее в 1389 г., лежа на смертном одре, Дмитрий Донской в своем завещании, уже без оглядки на Орду и ее ханов, передал сыну Василию в качестве семейных «промыслов» многие новые земли, которыми ранее никогда не владел. В их число вошло неподвластное ему Нижегородское княжество, область мещеры и мордвы, а также татарские места, приобретенные нижегородскими князьями¹¹¹⁰.

В летописном тексте, посвященном смерти Дмитрия, упоминается, что великий князь московский именовал себя «Русской земли царем»¹¹¹¹. В предсмертной речи Дмитрий и сам говорил, что «царствовал» на Руси, а не княжил¹¹¹². Что значило это царствование для русских земель, мы видели на примере с Тверью и мелкими удельными князьями.

Дмитрий был добрым князем для москвичей и грозным царем для соседей…

Одним из уделов, которым Москва давно стремилась обладать, был Великий Новгород. Москвичи завидовали богатству новгородских обывателей, а московские власти стремились поправить дела за счет новгородской казны.

Случай сам предоставил Москве повод для нападения. Новгородские «младые дворянчики», как называет летопись тамошних ушкуйников, без ведома веча пристрастились самовольно грабить и бить московских гостей. Они сильно разгулялись по волжским городам. Дважды бандиты разорили Кострому, терроризировали Ярославль, Нижний Новгород и Вятку, хватая и продавая в рабство людей¹¹¹³.

В 1386 г. Дмитрий Донской разгневался вдруг на их гнусные проделки и разорвал с Новгородом мирные отношения¹¹¹⁴. Разбойники и государство, в котором они живут, – совсем не одно и то же явление. Однако Новгород, по мнению Москвы, не предпринял нужных действий, чтобы прервать расцвет речного бандитизма. Для правительства Донского его вина была доказанной.

Двадцать девять русских городов присоединились к московскому войску, чтобы отомстить Новгороду¹¹¹⁵. Это было время, когда Москва погрязла в долгах перед Ордой. Война с новгородцами должна была обогатить правительство Дмитрия Донского и предоставить источник для платежа ордынского выхода.

Новгород фактически проигнорировал Куликовскую битву, и это стало дополнительным поводом, чтобы нанести по нему удар. Не забудем также, что залесские князья традиционно считали Новгородскую землю частью их родовых владений. В перспективных планах московской власти Новгородская республика числилась будущей колонией. Так они с ней и поступали.

На Филиппов день перед Рождеством москвичи вторглись в Новгородскую землю. Приказ был грабить все села и погосты на своем пути. Новгородцы попытались откупиться и предотвратить массовое кровопролитие¹¹¹⁶. Но армия Дмитрия Донского продолжила наступление.

В начале января 1387 г. москвичи разбили лагерь в 15 верстах от новгородской столицы.

Предвидя неминуемую гибель, новгородцы пошли на отчаянный шаг. Готовясь к штурму, они сожгли все ближние посады, вывели из строя церкви и окрестные монастыри. Летопись называет их действия следствием «переполоха», спровоцированного страхом перед московскими войсками¹¹¹⁷.

Как бы то ни было, на москвичей их решительность произвела впечатление. Им показалось, что город готов умереть, но не сдаться. На четвертый день после Крещения конные и пешие новгородцы высыпали на бранное поле. Вот-вот должно было начаться столкновение, и невозможно было предсказать его итоги.

Москвичи стушевались, и эта заминка спасла Великий Новгород от гибели. Когда Дмитрию били челом два новгородских архимандрита, священники и житьи люди от всех концов города, он согласился на их мирные условия, добавив к ним черный бор в пользу Москвы. Три тысячи рублей новгородцы выплатили ему сразу, а 5 тысяч обещали собрать с Заволочской земли, чьи дворяне были виновниками разорения Костромы и грабежа московских гостей¹¹¹⁸.

«Заключив мир на таких условиях, – пишет Н.И. Костомаров, – великий князь повернул назад, но посещение его тяжело отозвалось на всей Новгородской земле: много мужчин, женщин и детей увели москвичи в неволю, много ограбленных ратными людьми и выгнанных из своих пепелищ новгородцев погибло от стужи»¹¹¹⁹.

При Дмитрии Донском в Москве случилось много интересных событий, так или иначе связанных с укреплением княжеской единоличной власти. Даже если иметь в виду, что Дмитрий не был самостоятельной политической фигурой, объективно все, что происходило с ним или вокруг него носило отпечаток доморощенного цезаризма.

Крайне любопытны в этом смысле его отношения с церковью. При Донском долгие годы во главе русской митрополии стоял Алексей Бяконт. Считается, что этот человек уже при Иване Красном являлся фактическим главой московского правительства и руководил всеми делами. Дмитрий Иванович – когда не мешали другие советчики – особенно прислушивался к его подсказкам¹¹²⁰. При Алексее авторитет церкви в Москве был незыблем. Однако после кончины святителя в феврале 1378 г. Дмитрий вступил с ней в конфронтацию.

Началось с того, что великий князь не выполнил желание почившего митрополита и не похоронил его «вне церкви за олтарем», как того хотел Алексей¹¹²¹. Казалось бы, мелочь – не исполнить волю умершего человека. Но Дмитрий пошел еще дальше. По своей прихоти он назначил на митрополию некоего Митяя, к которому испытывал личное расположение.

С Митяем этим (Михаилом) вышла целая история. Дмитрий упорно добивался, чтобы Алексей официально назначил его своим преемником. Он делал это лично и через своих бояр. Но Алексей противился, обвиняя Митяя в порочности¹¹²².

Очень многие люди в Москве, в число которых входили священники, были с ним полностью согласны. Но Дмитрий остался неумолим, и Митяя избрали главой церкви. Решение великого князя вызвало широкий общественный резонанс. Много разговоров и негодований слышалось тогда на Москве¹¹²³.

Лишь воля случая спасла народ и церковь от недоброго пастыря: если бы не преждевременная смерть Митяя на пути в Константинополь, кто знает, как долго и с каким успехом он правил бы московской митрополией. Что же касается Дмитрия Донского, то для него было в порядке вещей управлять церковью, как одной из княжеских служб, и пренебрегать мнением церковного клира.

Дмитрий и дальше демонстрировал вздорность характера и широту своих авторитарных замашек. Среди недовольных самоуправством московского князя был суздальский епископ Дионисий. Не будучи согласен с диктатом светской власти над церковью, он решил искать управы на Дмитрия Донского в Константинополе. Дмитрий, узнав об этом, впал в бешенство и повелел арестовать злодея. Лишь хитростью опальный епископ выпутался из затруднений и улизнул в Царьград¹¹²⁴.

В 1383 г. Дмитрий Иванович московский рассорился с новым митрополитом Киприаном, взревновав его к тверскому князю Михаилу Александровичу. Киприан в страхе убежал из Москвы, и спрятался в Киеве¹¹²⁵ под крылом литовского князя Ягайло. На его место Дмитрий посадил тверского пленника – митрополита Пимена¹¹²⁶. Однако уже в 1384 г. князь вспомнил о Дионисии. По его приказу тот прибыл в Константинополь и был там поставлен на русскую митрополию при живом митрополите Киприане¹¹²⁷.

Неприкрытое вмешательство московского князя в дела церкви привело к тому, что в 1385 г. из повиновения московской митрополии вышли новгородцы. Обязанности митрополичьего суда перешли к новгородскому владыке¹¹²⁸. Нет сомнений, что это решение было вызвано церковным двоевластием, авторитарным давлением на церковь князя Дмитрия и его интригами в Византии.

По мнению новгородцев, истинным главой церкви оставался Киприан. Новгород не желал подчиняться марионеточным «владыкам» Дмитрия московского. При Дмитрии Донском, писал Н.И. Костомаров, «в первый раз является произвол великого московского князя в духовных делах. Он, как самовластный государь, считает себя вправе выбирать себе по нраву кандидатов в митрополиты, отправлять в заточение, возводить их на кафедру снова, когда захочет почтить их своей милостью, и опять подвергать опале»¹¹²⁹.

При Дмитрие Ивановиче Донском в Москве было проведена первая на Руси публичная казнь. После капитуляции Твери Иван Вельяминов и Некомат Сурожанин несколько лет где придется скрывались от московского «правосудия».

Никоновская летопись сообщает, что в 1379 г. Вельяминов был обольщен и обманут москвичами, обещавшими ему княжеское прощение. Поверив хитрым послам на слово, он прибыл в Серпухов, был схвачен и привезен в Москву. В конце августа, на память святого мученика Феликса, в четыре часа дня повелением Дмитрия Донского Иван Вельяминов и его товарищ Некомат были обезглавлены на Кучковом поле возле Москвы.

За казнью наблюдали толпы народа, и многие прослезились, оплакивая «благородство» и «величествие» Ивана Вельяминова¹¹³⁰.

Тот, о ком так плакали москвичи, не был просто мятежным боярином. С именем Вельяминовых москвичи связывали земскую власть на Москве. И вот теперь, вместе с повинной головой Ивана исчезала для них надежда на восстановление потерянных вечевых прав.

Странное это дело, чтобы люди оплакивали смерть предателя.

Летописец видел в этом пассивное неповиновение князю. Первая на Руси публичная казнь лишила головы не только конкретного человека; вместе с боярином Иваном была обезглавлена вековая традиции испрашивать у города согласия с решением князя.

Впрочем, и самим москвичам жить оставалось недолго – кто-то погиб в Куликовской битве, кто-то расстался с жизнью при нападении Тохтамыша. Уже в 1382 г. от старой Москвы не осталось и следа. Вместе с погибшим населением надолго утихли и горькие сожаления об ущемленных правах и свободах.

Дмитрий Донской впервые ввел в Москве принцип преимущества престолонаследия сына над братом, т. е. установил право первородства по нисходящей линии¹¹³¹. Для этого ему пришлось поссориться и помириться на новых условиях с братом Владимиром Андреевичем¹¹³². Кроме того, в своем завещании Дмитрий сделал «неслыханное прежде распоряжение»: он благословил старшего сына Василия Владимирским великим княжением, как своей отчиной.

Этим жестом Дмитрий узурпировал высшую политическую власть на Руси¹¹³³. Владимирское княжество стало вотчиной его потомков. Высшие политические прерогативы вышли из-под общего контроля Мономаховичей. В правящей русской корпорации закончился внутренний переворот. Теперь среди сонма больших и малых удельных князей появились политические гиганты – великие московские князья, наследники двух линий иноземного господства: древнерусской власти и ордынской неволи.

Вместе с этим переворотом в Северо-Восточной Руси возникли новые реалии. Разрушив миф о Владимирском великом княжении, князья-москвичи открыли в русской истории страницу политической неопределенности.

Важнейшим «правовым институтом», закрепляющим факт территориального владения в Залесском крае стал с этих пор московский произвол. Для Москвы это означало, что она, как главная политическая доминанта среди удельных княжеств, могла постепенно наращивать свою экспансию, захватывать собственность ослабевших княжеских семей и инкорпорировать ее в свой имперский континуум.

Москвичи так и поступили. Они занялись уничтожением остатков старорусской даннической империи и созданием невиданного ранее проекта, модель которого они частично позаимствовали у своих азиатских хозяев.

Для мелких московских князьков перемены начались уже в конце XIV века. В завещании Дмитрий Донской приказал им жить в Москве и находиться при дворе великого князя. Княжеская свита увеличивала блеск московского двора, но на взгляд окружающих, да и в своих собственных глазах, новоявленные князья-подручники стали обычными слугами великого князя¹¹³⁴.

Уже при Василии Темном из этой знатной прослойки выделятся так называемые «служебные» князья. А со временем из вотчинных и служебных князей образуется новое московское боярство¹¹³⁵, гораздо более зависимое от своих патронов. Дмитрий Иванович Донской сознательно стремился к ослаблению сильных соседей и безжалостно выкорчевывал мелкие удельные княжения. Он добивался централизации власти и видел будущее Москвы в единодержавии¹¹³⁶. Из-за недостатка лидерских талантов Дмитрий Иванович временно возвысил вокруг себя московских бояр, но его наследники исправят эту невольную ошибку.

Под конец жизни у Дмитрия Донского оставалось два крупных соперника – Тверь во главе с князем Михаилом и суздальско-нижегородские Константиновичи. Две эти болячки не давали покоя умирающему князю. Были, конечно, еще Новгород и Псков со Смоленском, но до них пока не доходили руки. Что же касается Орды, то Москва продолжала, пока было возможно, пользоваться ее расположением.

Раз уж речь зашла о Смоленске, хотелось бы ненадолго остановить внимание на одном из эпизодов, связанных со смоленским князем Святославом Ивановичем, княжившим в 1359–1386 годах. История, которую я расскажу, покажется, без сомнения, дикой, но за непомерной жестокостью князя Святослава скрывалась не только его патологическая страсть к насилию. В ней, в этой истории, отразилась многовековая привычка русской власти к социальному господству. Состоит она в том, что русские князья отличались природной враждебностью к низшему сословию. Для них – и Святослав Иванович это подтвердил – важно было повиновение и верность черни своему сюзерену. В противном случае князья давали волю своему негодованию, и вот к чему это могло привести.

Преступление, инициатором которого стал смоленский князь Святослав, произошло в апреле 1386 года. Вместе с двоюродным братом Иваном Васильевичем и своими детьми Глебом и Юрием Святослав решил отвоевать у Литвы бывший смоленский город Мстиславль и наказать переметнувшихся на литовскую сторону обывателей.

По дороге к Мстиславлю смоляне, как пишет летописец, «много зла, идуще, учинили земле литовской». Иных литовских мужей они хватали, мучили разными способами и убивали; иных мужей, жен и младенцев сжигали в избах; других, разобрав стену храма от верха до основания, ставили тесно от угла до угла, вложив их руки меж бревен, так что люди висели на зажатых руках по всем четырем стенам до самого верха. Разъяренные каратели жгли эти храмы огнем. Младенцев они натыкали на копья, других, подцепив, вешали на жердях.

После этих немыслимых для нормального человека поступков смоляне подошли к Мстиславлю¹¹³⁷. Черные тучи сгустились над жителями города, но, на их счастье, через одиннадцать дней осады к Мстиславлю подоспели литовские князья Скиргайло, Корибут, Лугвен (все трое – дети Ольгерда от тверской княгини Ульяны Александровны) и Витовт. Войско смолян было разбито. Святослав смоленский и его брат Иван погибли в сражении¹¹³⁸.

Преступления против человечности сами по себе вызывают отвращение. Не потому ли русские историки предпочитают замалчивать подобные события? Уж очень ярко они контрастируют с героическим ореолом, которым ученые наделяют русских князей. Вот как, к примеру, описывает инцидент под Мстиславлем словарь Брокгауза и Ефрона: «Святослав Иванович был одним из самых энергичных князей; все время его княжения прошло в непрестанной борьбе то с Москвой, то с Литвой; он и его сын употребляли геройские усилия, чтобы спасти самостоятельность Смоленского княжества, но безуспешно: они погибли в сражении под Мстиславлем»¹¹³⁹. А вот цитата из другого русского словаря: «За Иваном Александровичем следовал сын его Святослав Иванович, все княжение которого наполнено геройскими, но безуспешными усилиями спасти независимость Смоленского княжества. Мстиславльская битва, в которой погиб Святослав Иванович, поставила Смоленскую землю в полную зависимость от Литвы»¹¹⁴⁰.

Как видите, Святослав смоленский предстает в этих отрывках патриотом и героем своего народа.

На мой взгляд, патологическая жестокость смоленских князей и их русских дружин свидетельствует об обратном. По старой русской традиции, Святослав Иванович вымещал злобу против своих личных врагов (в данном случае против Литвы) на «подлом» сословии, с которым у русов и их сановитых потомков редко когда складывались добрые отношения. Летопись называет казненных Святославом людей литовцами, но это не так, ведь его карательная экспедиция двигалась по бывшей Смоленской области. Свои жуткие злодеяния смоленские князья совершали на русских землях, лишь недавно захваченных Литвой. Иными словами, они уничтожали собственный народ!

Святослав смоленский проявил непомерную жестокость даже по меркам своего негуманного времени. Но и другие русские князья – далекие потомки русов-завоевателей – тоже прибегали к злодеяниям. Русская правящая корпорация заметно изменилась к концу XIV в.: в ней усилились авторитарные тенденции, произошло расслоение княжеского рода и так далее. Но в отношении к податному населению Руси, к ее великорусскому народу у русской знати сохранялись прежние традиции господства и аристократического презрения.

Как уже говорилось выше, в своем завещании Дмитрий Донской распорядился Русской землей, как своей отчиной, и на этом основании передал все территории, на которые имелся ханский ярлык, старшему сыну Василию I в наследство.

С.М. Соловьев назвал поступок Донского неслыханной для своего времени вольностью. Но факт оставался фактом, после вокняжения Василий Дмитриевич стал обладателем множества завоеванных, купленных, присоединенных и не присоединенных Москвой земель. Кроме наследного Московского удела ему подчинялись Звенигородское и Галицкое княжества (через брата Юрия), Можайск и Белоозеро с его обширными волостями (через брата Андрея), Дмитров и Углече Поле (через брата Петра), Переславль и Кострома (через княгиню Евдокию)¹¹⁴¹.

Василий Дмитриевич, не будучи испорчен высокой моралью, заметно превосходил своего отца умом и уже в начале княжения показал, на что способен человек с творческим подходом к делу. Василий чтил заветы отцов-основателей Московии¹¹⁴², каждый из которых внес посильную лепту в строительство московского авторитаризма. И точно так же, как и его досточтимые предки, новый московский князь обладал удивительной способностью втираться в доверие к ордынским царям. При первой же встрече он так очаровал (и озолотил, конечно) Тохтамыша, что кроме ярлыка, за которым он прибыл на Волгу, получил от него земельные подарки в виде Нижнего Новгорода, Городца, Мещеры, Тарусы и Мурома¹¹⁴³. Однако обо всем по порядку.

На следующий год после того, как прибывший из Орды татарин Шахмат возвел Василия I на Владимирский трон – формальности, как видим, еще были в чести – молодой князь поехал на Волгу налаживать связи и оплачивать коронование.

В ходе этой поездки помимо прочего решилась судьба Нижегородского княжества. Остро нуждаясь в деньгах, Тохтамыш продал Василию Дмитриевичу права на нижегородское княжение, хотя ранее с тем же успехом уступил их нижегородскому князю Борису Константиновичу¹¹⁴⁴, родному дяде Василия. В Москве знали о сделке с Борисом, но осознанно шли на конфронтацию. Василий с самого начала мнил себя властелином русских земель, а Нижний Новгород должен был стать первым из его колониальных приобретений.

В Нижнем известие о переходе под власть Москвы восприняли двояко. Князь Борис Константинович хотел воевать с племянником. Он обратился к дружине за поддержкой, но местные бояре его предали.

При подходе к Нижнему московских войск их старейшина Василий Румянец обманом уговорил князя открыть город и принять вражеских послов. Как только это случилось, нижегородские аристократы, понурив головы, заявили Борису: «Господин князь! не надейся на нас, мы уже теперь не твои, и не с тобою, а на тебя»¹¹⁴⁵. Бориса Константиновича арестовали, разлучили с семьей и выслали на поселение в Суздаль. Все нижегородские князья рангом помельче были изгнаны со своих земель¹¹⁴⁶.

Это случилось в 1392 г., и уже вскоре полупокупка-полузавоевание Нижегородского княжества получило свое продолжение. Василий I снова поехал в Орду и сумел выпросить – разумеется, не бескорыстно – Муром, Городец, Мещеру и Тарусу¹¹⁴⁷. Одним махом еще четыре князя лишились отчин и четыре независимых княжества достались Москве.

Ранее купить можно было только выморочные земли. Однако после ликвидации Нижегородского удела правила изменились. Москва пользовалась тем, что в конце XIV в. ордынские цари относились к продаже ярлыков как к прибыльному делу. Будут ли они на своем месте завтра – никто из них не знал, а сегодня нужно было заботиться о нынешнем дне.

Укрепившись в Волго-Окском междуречье, Василий I лично прибыл в Нижний Новгород и устроил расправу над местной знатью в духе колониального империализма. Он ввел в городе наместничье управление, а сторонников князя Бориса приказал заковать в железные вериги, разослать по городам и держать в «велицей крепости»¹¹⁴⁸.

Таковым было истинное лицо московского доминирования.

Княжество с перспективами самостоятельного развития в одночасье превратилось в провинцию новой империи, получило внешнюю администрацию и испытало на себе тяжесть политических репрессий. Борис Константинович, как это часто бывает с неугодными пленниками, умер вскоре после заточения. Его смерть должна была избавить Москву от лишней головной боли, но вместо Бориса за власть в Нижегородском княжении вступились его племянники – Василий, по прозвищу Кирдяпа, и Семен Дмитриевичи – приходившиеся Василию московскому дядьями по материнской линии.

Это были те самые князья, из-за лживых обещаний которых пала в 1382 г. Москва. Оба они коротали дни в хиреющем Суздале, со всех сторон обложенные Москвой. Смерть Бориса пробудила их ото сна, и Дмитриевичи тайно уехали в Орду – просить ярлык на великое княжение в своих исконных отчинах: Суздале, Нижнем и Городце¹¹⁴⁹. Василий I послал за беглецами погоню, но догнать не успел.

В 1393 г. мятежные братья, по-видимому, вернулись в Нижний Новгород с какой-то доброй для них вестью. Привезли они ханский ярлык или нет, не ясно. Известно, однако, что в тот год Василий I ходил ратью к Нижнему, воевать братьев Кирдяпу и Семена, которых летопись называла нижегородскими князьями¹¹⁵⁰. Дмитриевичи сумели-таки на какое-то время вернуть власть над Волго-Окским краем. Лишь на следующий год, если верить В.Н. Татищеву, Василий I выдворил из Нижегородского княжества своих дядьев и дал им в управление Шую¹¹⁵¹.

Дмитриевичи отправились в шуйскую ссылку, но пробыли в ней недолго. В том же 1394 г. они снова бежали в Орду, ускользнув от бдительности Василия¹¹⁵². Второе хождение братьев к Тохтамышу показало, что искать ярлыки под Москвой – дело неблагодарное. Оба, возможно, думали, что Тохтамыш снова захочет сыграть на противоречиях между княжескими кланами, но хан поддержал Василия I, отличая его услужливость и туго набитый кошелек.

К концу XIV в. Василий Кирдяпа сходит с исторической сцены. По некоторым сведениям, примирившись с племянником, он умер в Городце в 1403 году. Летописи иногда называют его городецким князем, но надо же понимать, что Городец в это время полностью принадлежал Москве¹¹⁵³.

Далее с Москвой конфликтовал только князь Семен Дмитриевич. В 1396 г. летописцы находят его в Булгарии, где Семен подыскивает себе помощников-татар во главе с царевичем Ектяком и захватывает вместе с ними Нижний Новгород. Договариваясь с московскими воеводами о капитуляции, Семен давал им клятву обойтись без эксцессов, да и сам должен был понимать, как нужно вести себя в родном городе. Татары, тем не менее, разграбили в Нижнем все богатые дома¹¹⁵⁴. Опять в действиях русского князя проявилась необязательность к собственному народу. Семен оправдывался тем, что татары не слушали его увещеваний, но это было слабое утешение для побитых и раздетых до нитки горожан.

Василий I воспользовался этим нападением, чтобы самому напасть на волжских булгар. Скорее всего, это было сделано, чтобы выбить опору из-под ног Семена Дмитриевича, но не следует забывать и о традиции русских князей беззастенчиво грабить Волжскую Булгарию, которой они следовали в прежние времена. Орда ослабла и плохо контролировала свои пределы. Зная это, Василий Дмитриевич послал большое войско к устью Камы. Московские полки захватили Казань, Булгары, Жукотин, Кеременчух «и иных много городов», воевали булгарскую землю три месяца, пленили ее всю и вывезли в Москву целое состояние¹¹⁵⁵.

Это было словно дежавю, перенесшее нас в XI или XII в., когда суздальцы также глумились над булгарами, побеждая и разоряя их города.

После ухода из Нижнего Семен попал в персоны нон грата и прятался в Орде и мордовских лесах. Он все еще мечтал вернуть себе нижегородскую отчину, но его возможности были сильно подорваны. В 1401 г. Василий I послал двух воевод с приказом изловить Семена, его жену, детей и горстку верных ему бояр. Сначала Москва отняла у нижегородского князя землю, а теперь покушалась на свободу и жизнь. Московизация на глазах меняла принципы отношений в русском княжеском доме. Жену князя Семена княгиню Александру поймали в Мордовии, ограбили и вместе с детьми привезли в Москву. После этого Семен перестал сопротивляться и покорился великому московскому князю. Василий I сослал его в Вятку, где Семен в скором времени умер¹¹⁵⁶ при загадочных обстоятельствах.

Распря Василия Дмитриевича с нижегородскими князьями тяжело сказалась на положении местного населения. Нижний Новгород был разграблен. Игумен Белозерского монастыря Кирилл, более других старавшийся примирить московского князя с дядьями, указывал Василию в своем послании: «Смущение великое между тобой и твоими сродниками суздальскими князьями. Ты, господин, свою правду доказываешь, а они – свою, а из-за этого, господин, между вами христианами кровопролитие великое чинится…»¹¹⁵⁷ Под великим кровопролитием Кирилл подразумевал, разумеется, судьбу паствы, а не только враждующих князей.

Покончив с Дмитриевичами, Василий I мог бы считать захват Нижегородской земли завершенным, если бы их место не заняли подросшие сыновья Бориса Константиновича – Иван и Даниил.

С ними был связан следующий этап борьбы за Нижегородское княжество.

После смерти их отца Василий I из милости дал княжичам какие-то земли вокруг Городца на Волге, где они числились удельными московскими князьями. Тайно от Василия к началу 1411 г. они сумели вступить в коалицию с булгарскими и жукотинскими сеидами¹¹⁵⁸ и привели на Русь много татар. В январе 1411 г. между коалицией нижегородских Борисовичей и объединенным войском Москвы, Ростова, Ярославля и Суздаля состоялась «злая» сеча с множеством геройских подвигов и большим количеством смертей. Победа досталась нижегородцам¹¹⁵⁹.

Негативным последствием разгрома московских сил стало нападение Даниила Борисовича на Владимир. Вместе с ордынским царевичем Талычой он тайно вторгся во Владимирскую землю. Никоновская летопись подробно описывает злодеяния, сотворенные нижегородско-ордынским войском, которым командовал воевода Семен Карамышев.

Ордынцы – о людях Карамышева летопись скромно умалчивает – уничтожили имущество, перебили и взяли в плен огромную массу людей. Дорогих вещей было награблено столько, что целые кучи добра возвышались над землей, словно большие копны. Не имея возможности забрать их с собой, нападавшие предали вещи огню. Золотых и серебряных монет было изъято столько, что при дележе их меряли мерками для сыпучих тел. Страшную смерть от ордынцев претерпел священник Патрикей, которому за свои убеждения пришлось испытать нечеловеческие муки¹¹⁶⁰.

Разорением Владимирского удела Даниил и Иван Борисовичи преподнесли Орде подарок, за который намеревались получить награду. И действительно, то ли Тимур, то ли Джелал-ад-Дин – ханы тогда менялись слишком часто – вернул братьям ярлык на их нижегородскую отчину¹¹⁶¹.

Но «один ярлык давно уже потерял значение на Руси»¹¹⁶².

В том же 1412 г. Василий I с вельможами приехал в Орду и лично повстречался с Джелал-ад-Дином Тохтамышевичем (Зеленей Салтаном русских летописей)¹¹⁶³. До воцарения в Орде Джелал-ад-Дин некоторое время гостил у Василия I. Говоря точнее, он прятался у него после свержения Тохтамыша¹¹⁶⁴. Деньги, подарки, преданность Москвы и личное признание хана перевесили предательство и подлость нижегородских князей, и власть в Нижнем Новгороде снова вернулась к москвичам.

Развязка в истории с поглощением Нижегородского княжества наступила около 1416–1418 годов. После смерти Джелал-ад-Дина Василий I, видимо, снова заручился ордынской поддержкой и еще больше укрепился в Нижегородском крае. Кажется, суздальско-нижегородские князья поняли тогда, что проиграли свою борьбу.

С тех пор они больше не ездили на Волгу выпрашивать ярлыков, а, наоборот, зачастили в Москву, признавая ее центром государства. В 1416–1417 гг. на Боровицком холме побывали Иван Васильевич Кирдяпа, Даниил и Иван Борисовичи. Сын Ивана Борисовича – Александр жил в Москве уже с 1414 года. В 1418 г. Даниил и Иван Борисовичи сбежали из Москвы¹¹⁶⁵, но за Нижний больше не боролись и довольствовались властью над Суздалем.

Присоединение обширного Нижегородского княжества было одной из первых демонстраций того факта, что Москва в конце XIV в. реально превращалась в великорусскую империю, в которой отменялись удельные княжения, упразднялось понятие отчины и наследование престолов, а ставка делалась на верную службу подданных великому московскому князю.

При Василии Дмитриевиче Москва продолжила притеснять Новгород.

Из множества причин, годившихся для давления на новгородцев, выбор пал на проблему церковной подсудности. Северяне настаивали на самостоятельности своего епископального суда, Москва же требовала признать верховенство Киприана. Восстановление в республике власти митрополита давало ему право получать с Новгорода дань «по старине».

Само по себе это уже было проблемой. Однако за ширмой переговоров о церковно-судебных делах скрывалась еще одна важная тема. Василий I настаивал на том, чтобы Новгород платил ему со своих волостей «черный бор»¹¹⁶⁶, то есть налог по своему характеру исключительный, предназначенный для экстраординарных выплат Орде. Теперь Москва хотела получить его для себя, да еще и на постоянной основе. Оба требования, каждое по-своему, устанавливали зависимость республики от московского князя и не могли быть выполнены по доброй воле.

Переговоры завершились полным отказом Новгорода от грабительских претензий Москвы. Не получив искомого, в 1392 г. Василий I разорвал мирные отношения с республикой и приказал своему дяде Владимиру Андреевичу вместе с братом Юрием разорять Торжок и другие новгородские волости.

Поначалу действия Москвы напоминали типичную грабительскую акцию, какими испокон века славились русские князья. В летописи записано, что москвичи много зла сотворили «сущим»¹¹⁶⁷, то есть жителям новгородских окраин. Зримым итогом нападения 1392 г. стал захват Торжка и установление московского контроля над частью торгового пути из Низовской земли в Новгород.

Новгородцы никогда не питали излишнего пиетета к Москве и на каждый ее выпад старались дать соразмерный ответ. Москвичи захватили Торжок зимой, а уже весной новгородские полки напали на Великий Устюг, повоевали и пожгли его волости, сотворили много кровопролития, убили и взяли в плен московских людей¹¹⁶⁸. В 1393 г. при подстрекательстве Новгорода торжане свергли московского наместника боярина Максима.

Василий I приказал подавить восстание и примерно наказать бунтовщиков. Участников мятежа изловили и доставили в Москву, чтобы замучить нечеловеческими пытками.

Новгородцы в отместку за казнь патриотов вторично взяли Великий Устюг, ограбили, сожгли и попленили весь город¹¹⁶⁹.

Василий I ответил захватом новгородских пригородов Волока Ламского и Вологды. Грабежу подверглось множество городов, сел и деревень. Согласно Никоновской летописи, на московские рынки стекалась тогда богатая добыча¹¹⁷⁰.

Новгородцы собрали в ответ на московские злодейства большую рать, объединились с литовскими и белозерскими князьями и в великой силе перешли в атаку. Разорив московские города Кличен и Устюжну¹¹⁷¹, они в течение месяца прочесывали леса в поисках уцелевших жителей и под пытками вымогали у них деньги и ценности. Людей, скот и добро отправляли в Новгород¹¹⁷².

С обеих сторон московско-новгородская война 1392–1393 гг. сопровождалась запредельным насилием, массовыми убийствами, грабежом и обращением в рабство.

Всего этого могло и не быть, если бы Москва не спровоцировала ее начало.

В 1393 г. новгородцы не выдержали противостояния, «смирились» с московскими требованиями и поклонились митрополиту Киприану.

Усмирение Новгорода дорого стоило московским окраинам. Однако для Василия I несчастья тысяч подданных были меньшим злом по сравнению с приобретенной выгодой: новгородские волости стали крупнейшим источником денежных поступлений в московскую казну. Уже вскоре Новгород заплатил великому князю черный бор, которого московиты так добивались¹¹⁷³.

Проиграв Москве, Новгородская республика попала в стесненное положение. Ее самостоятельности был нанесен существенный урон. Противники сближения с Москвой стали искать помощи на Западе и нашли союзников в ливонской стороне. К 1398 г. мы находим Новгород в тесных сношениях с Ливонией. Ливонцы не требовали от Новгорода даней и привилегий. Им не нужны были новгородские земли. Для них Новгород являлся торговым партнером, тяжбы с которым из-за Балтии ушли в прошлое.

Тем сильнее проявилось недовольство этим союзом со стороны Москвы. Опираясь на Литву, Василий I попытался мирно отколоть Новгород от Ливонии и потребовал, чтобы республика разорвала с нею дипломатические контакты.

Новгородское вече, однако, заявило, что город сам волен решать, с кем и какие договоры подписывать. «Новгород, – писали Василию I с берегов Волхова, – держит старину древнюю, как пошло от начала исперва»¹¹⁷⁴. Но именно эта старина больше всего раздражала князя Василия I. И он придумал, как отомстить строптивым новгородцам.

В том же 1398 г. Василий I приступил к воплощению своего плана, главная задача которого заключалась в аннексии северо-восточных провинций Новгорода, а именно заволоческих и задвинских земель.

Москвичи пошли на хитрость и вторглись в Подвинье не как захватчики и завоеватели – изображая миротворцев, они делали вид, что защищают жителей от притеснений Новгорода¹¹⁷⁵. Двинские бояре вынуждены были целовать крест Москве и признать над собой власть Василия.

В результате молниеносно проведенного захвата Заволочье и Вологда в одночасье оказались московскими уделами. Прихватив дальние районы, Москва решила поживиться ближними. «И князь великий, – сказано в летописи, – у Новгорода отнял Волок Ламский с волостями, и Торжок с волостями, и Бежецкий Верх»¹¹⁷⁶.

Новгородцы взмолились о пощаде. Посольство, отправленное из Новгорода в Москву, просило Василия I вернуть отнятые уезды и восстановить границы по старине, но Василий Дмитриевич отказался пойти этим просьбам навстречу¹¹⁷⁷.

Ничего не оставалось новгородцам, как снова браться за оружие. Они собрали большое ополчение и пошли возвращать отнятое Москвой. Основные силы Василия I к этому времени уже покинули район боевых действий, и новгородцы быстро восстановили контроль над Белоозером, Кубенкой, Вологдой и Устюгом. Они даже отважились напасть на Галич и московский городок Орелец. Заволоцкие воеводы Иван и Конан с их дружинниками, поторопившиеся сдаться Москве, были преданы смерти с особой жестокостью¹¹⁷⁸.

В следующем, 1399 г., откликнувшись на инициативу Новгорода, Василий I заключил с республикой мир¹¹⁷⁹. Территориальная проблема, кажется, была временно разрешена.

Однако не стоит думать, что московский великий князь отказался от своего захватнического плана. Он сразу довел бы дело до логического конца, если бы не объективные обстоятельства, среди которых были и гигантские северные расстояния, и ужасные дороги, и низкая мобильность средневековых войск. Разбить неприятеля в сражении – на это у Москвы силы имелись, но постоянно держать под контролем обширные провинции Севера – тут нужны были такие ресурсы, какими Москва Василия I не располагала.

Но и новгородцы были в том же положении. Это уравнивало возможности противников и пробуждало в Москве желание довести дело до логического конца. Вот почему через два года после подписания мира Василий Дмитриевич выждал подходящий момент и начал новое наступление.

Московский князь решил примерно наказать жителей Подвинья, находившихся согласно договору 1399 г. в юрисдикции Новгорода. Московские ратники в Заволочье учинили массовые экзекуции, карая северян за «измену» государю. Пикантность положения заключалась в том, что в 1401 г., о котором идет речь, Москва состояла с Новгородом в мире, и заволочские территории считались новгородскими. Не обращая внимания на подобную мелочь, Василий I продолжил проводить казни и репрессии против местного населения. Москвичи «воевали и пленили» за Волоком многих людей, разграбили их церкви и монастыри, секли христиан мечами, вешали на деревьях и творили множество черных дел.

Захватив посадников для пыток и публичной казни и пленив множество людей, московская армия вместе с полоном и награбленным добром ушла¹¹⁸⁰, преисполненная чувством выполненного долга. Новгородцам удалось отбить у них своих воевод, но Василий I тут же направил полки в Торжок, где москвичи с той же кровожадностью разделались с мирным населением¹¹⁸¹.

В последующие шестнадцать лет Василий I ослабил свою хватку и не беспокоил Новгород нападениями или войнами.

Международное положение Новгорода в эти годы было сложным. Отношения новгородцев с Ливонией и Литвой колебались то в худшую, то в лучшую сторону. В 1409 г. у республики возник конфликт с немцами¹¹⁸², в 1413 г. – с Литвой. Новгородский князь Семен (Лугвен) Ольгердович ушел из Новгорода в Литву по тайному зову Витовта и Ягайло и свел с новгородских пригородов своих наместников¹¹⁸³.

Разрыв отношений с Литвой произошел из-за дипломатической головоломки, которую не смогли решить новгородцы. Литва хотела заполучить их в союзники против Ливонии, а новгородцы не чаяли, как сохранить мир с теми и другими. В ответ на «разметные» письма Ягайло и Витовта, главенствовавших в Польше и Литве, Новгород заявил о своем нейтралитете и отказался воевать с дружественной ему Ливонией¹¹⁸⁴.

Оценивая эти события, внимательный читатель, я думаю, подметит внешнеполитическую слабость Новгорода. Его западные соседи – Польша, Литва и Ливония – были бы хорошими союзниками против Москвы, если бы между ними всегда царил мир, чего обычно не доставало.

По этой причине Москва могла играть с Новгородом, как кошка с мышью. Василий I пользовался этим и время от времени навязывал республике в князья своих ставленников. В 1407 г. в Торжке княжил представитель Москвы, смоленский князь Юрий Святославич¹¹⁸⁵. В 1408 г. наместником Новгорода был Константин Дмитриевич, брат великого московского князя¹¹⁸⁶.

Через своих людей Москва старалась держать руку на новгородском политическом пульсе, подготавливая почву для нового конфликта.

Утлое перемирие между республикой и великокняжеской Москвой сохранялось до 1417 г., до тех пор, пока Василий Дмитриевич не вздумал напомнить Новгороду о своих территориальных правах.

Великий князь снова отправил войска в новгородское Заволочье и опустошил его до самых Холмогор¹¹⁸⁷. Московские полки, усиленные отрядами устюжан, действовали по заведенной схеме – жгли и грабили все, что горело и представляло ценность.

Новгородцы ответили злодейством на злодейство. Они с боем отбили пленных, собрали уцелевших заволочан и повели их на Устюг, воюя, сжигая и пленяя правых и виноватых¹¹⁸⁸. Как писал С.М. Соловьев: «Это было последнее столкновение Москвы с Новгородом в княжение Василия Дмитриевича, который первый ясно показал намерение примыслить к Москве Заволоцкую волость…первая попытка была неудачна; но Московский князь, верный преданиям своего рода, не теряет надежды на успех, повторяет попытку, не упускает из виду раз намеченной цели»¹¹⁸⁹.

Подвинье было древней колонией Новгорода, но приближалось время, когда оно должно было перейти к Москве. Московизация начинала перерастать задачи воссоединения корпоративной земельной собственности, решавшейся захватом русских княжеств. Теперь Москва прощупывала почву в дальних окраинах, примеряясь к роли единственной колониальной державы всей Северо-Восточной Руси.

Под конец жизни Василий I помирился с Новгородом. Присоединение Заволочья осталось его нереализованной мечтой. Более того, он отказался от Бежецкого Верха, Волока и волоцких мест. В обмен на это новгородцы взяли обязательство регулярно платить Москве все княжеские пошлины («княжчины») «где ни есть»¹¹⁹⁰.

Укреплению «добрососедства» с московским великим князем способствовал, между прочим, заключенный Новгородом в 1421 г. вечный мир с Ливонией. Мир с немцами помимо новгородского посадника и князя (им снова был Константин Дмитриевич!) заключал также князь Федор Патрикеевич – полномочный наместник из Москвы¹¹⁹¹. И трудно было угадать, кто на самом деле руководил тогда политикой боярской республики – ее знаменитое вече или московские администраторы.

Захват московскими властями Верхнего Поволжья в районе Галича и Белоозера нашел активную поддержку великорусского населения.

Новгородцы, ранее владевшие севером, почти не сопротивлялись московской земледельческой колонизации. Москвичам стали доступны широкие лесные просторы по берегам Шексны с ее притоками, по рекам, впадающим в Белое и Кубенское озеро, по течению верхней Сухоны.

Относительная безопасность северных территорий, их богатая промысловая база, удаленность от власти и всяческой мирской суеты привлекала многих колонистов.

Первопроходцами колонизационного движения с конца XIV в. явились монахи московских монастырей, и в первую очередь Троице-Сергиевой лавры. Углубляясь в костромские и вологодские леса, они основывали там скромные обители, вокруг которых со временем селились переселенцы-крестьяне. Через несколько лет скиты обрастали десятками мелких деревень, из них формировались новые волости.

Активный переселенческий поток, шедший с территории Костромского края и Вологды, укреплял уверенность московских правителей в том, что они «вправе считать своими … волости, заселявшиеся выходцами из московских владений»¹¹⁹².

С конца XIV в. в орбиту московского влияния попадает Псковская республика. Новгород в это время охладел к своему младшему брату и не оказывал ему должной поддержки.

Как писал С.М. Соловьев: «Угрожаемые Немцами и Литвою, оставляемый без помощи Новгородом, псковичи начинают осознавать неизбежность и примиряться к политической зависимости от Москвы. Псков необходимо должен был обратиться к сильному князю Московскому, который теперь имел возможность заняться его делами, оборонять отчину Св. Ольги…»¹¹⁹³

И, действительно, уже в начале XV в. псковичи начинают смиряться с зависимостью от Москвы. Они все чаще пускают к себе править московских князей. За первую четверть XV в. Василий Дмитриевич так прочно утвердил влияние свое среди псковичей, что вплоть до 1510 г., когда Псков формально стал провинцией Москвы, никто в Кремле ни на йоту не усомнился, чем закончится псковская эпопея.

После смерти князя Василия I в 1425 г. на московском троне опять оказался ребенок, девятилетний мальчик Василий II¹¹⁹⁴, которого после ослепления современники и летописцы будут звать Темный.

Сразу после его интронизации суздальский князь Дмитрий – представитель старшей линии детей Ярослава Всеволодовича¹¹⁹⁵, – опираясь на родовое право старшинства, о котором в Москве почти позабыли, вдруг заявил о своих правах на великое княжение. Политические амбиции суздальского князя выглядели анахронизмом на фоне бесспорных успехов московизации. Бояре Василия II заставили замолчать суздальского «выскочку», но за первой ласточкой потянулись птицы покрупнее. Не нижегородские или тверские завистники, а прямые потомки Калиты выступили против кровного родственника и подняли в Москве семейный бунт.

В симптомах этого противостояния опять проявилась старорусская княжеская болезнь; недуг, которым страдали все Рюриковичи от зарождения рода. Это был семейно-корпоративный или, как сказал бы С.М. Соловьев, родовой способ политического господства. Да, московизация делала успехи, территория Московии росла, московское единодержавие укреплялось, но семейственность власти, когда-то узурпированной Рюриковичами, оставалась их ахиллесовой пятой. Обиженные, неправедно отстраненные, затертые на задворках политического небосклона, мечтающие занять московский трон князья-подручники оказались перед искушением. Особенно трудный выбор пришлось делать дядьям и братьям юного московского монарха.

Формально распря потомков Калиты началась из-за Владимирского стола, но в действительности на кону стояло гораздо большее – спор шел за Московское великое княжение в целом, за власть над всей Московской державой.

Поводом для крупной размолвки послужило завещание Василия I, в котором он передал Москву и Владимир своему старшему сыну помимо родных братьев¹¹⁹⁶. Так поступил в свое время Дмитрий Донской, отдавший великое княжение Василию I. Так же поступил и сам Василий I, наградив Московской землей своего старшего сына.

Василий Дмитриевич, похоже, хотел превратить этот способ наследования в незыблемую традицию. Однако как только он отправился на тот свет, возмущенные родственники возроптали. Они стали говорить, что в завещании Дмитрия Донского, по которому наследовал Василий I, нет указаний на то, кто станет наследником после его смерти.

За эту зацепку и ухватился один из самых ярких князей своего времени – Юрий Дмитриевич звенигородский – брат умершего князя и дядя Василия II Темного. Узнав о том, что московский трон завещан племяннику, Юрий Дмитриевич отказался признавать законность престолонаследия от отца к сыну¹¹⁹⁷.

Опасаясь эскалации событий, вдовствующая княгиня Софья обратилась за помощью к отцу, литовскому князю Витовту¹¹⁹⁸. Из-за этого Юрию пришлось отказаться от своих намерений¹¹⁹⁹. В 1428 г. он официально признал себя «младшим братом» Василия II и обязался никогда не искать под ним великого княжения.

Однако через два года Витовт умер, и его место на литовском троне занял Свидригайло – свояк и побратим Юрия звенигородского. Из гаранта московской неприкосновенности Литва превратилась в стороннего наблюдателя, и уже в 1431 г. Юрий, изменив своему слову, отказался признавать верховенство племянника¹²⁰⁰.

Кроме Свидригайло суздальскому князю в то время симпатизировал могущественный татарский мурза Тегиня¹²⁰¹. Все складывалось удачно, и Юрий Дмитриевич решил поставить династический спор на твердую «правовую» основу. Высшим арбитром для русских князей все еще оставались тогда ордынские ханы. Поэтому Юрий попросил организовать третейский суд в Орде, чтобы доказать свою правоту и «законно» получить ханский ярлык. Вскоре в Сарае, куда пришлось ехать москвичам, начались слушания по московскому делу¹²⁰².

Василий II обладал скудным умом и слабой волей; он был способен на злодейства и вероломные поступки¹²⁰³, но совершенно не умел мыслить политическими категориями.

К счастью для него, в то время решения в Москве принимали другие люди. Главным среди них был умный боярин, ловкач и хитрец Иван Дмитриевич Всеволожский. Он сумел сохранить за Москвой великое княжение. Юрий ссылался перед ханом на свое старейшинство и перечислял ему примеры, когда другие ханы предпочитали дядей племянникам, как старшими возрастом и степенью родства¹²⁰⁴.

Совсем другую тактику выбрал Иван Всеволожский. Пока Юрий в подробностях пересказывал хану свою родословную, московский боярин потихоньку собрал татарских мурз и буквально на пальцах показал им, что при великом князе Юрии, у которого большие связи в Литве, в Золотой Орде всю власть получить его друг и сторонник Тегиня. Мурзы, у которых внезапно открылись глаза на правду жизни, бросились к хану и уговорили его отдать ярлык Василию II.

Страх перед союзом Москвы с Литвой и шкурный интерес ордынских вельмож – вот два конька, усевшись на которые Иван Всеволожский выиграл победу в жарком споре.

В выступлении перед ханом он без видимых внутренних колебаний предал русскую старину с ее лествичной системой наследования. В противовес Юрию он говорил Махмету, что Василий II уже облагодетельствован ханской милостью, что он уже великий князь по воле хана, и воля эта должна быть выше каких-то нелепых дедовских церемоний; что хан по своей воле должен отдавать свой улус. «Князь Юрий, – шептал он на ухо татарину, – ищет великого княжения по завещанию отца своего, а Василий – по твоей милости; ты дал улус свой отцу его Василию Дмитриевичу, и тот, основываясь на твоей милости, передал их сыну своему, который уже столько лет княжит и не свергнут тобой, следовательно, княжит по твоей же милости»¹²⁰⁵.

Тонкая лесть, сочившаяся из уст хитрого боярина, попала на благодатную почву, и ордынский царь оставил Василия II великим князем¹²⁰⁶. Чтобы смягчить обиду проигравшего, Махмет передал Юрию в отчину Дмитров, пустовавший после смерти брата Петра в 1428 году¹²⁰⁷.

Боярин Всеволожский ездил в Орду, чтобы выклянчить ярлык на великое княжение, не только потому, что был патриотом Москвы. Всеволожский мечтал выдать за Василия II свою дочь, сделаться княжеским тестем и управлять за него Московским княжеством. Поэтому он пренебрег завещанием Дмитрия Донского и доказывал, что Василий II обязан своей властью воле ордынского хана.

Однако в этом деле не все так просто, как кажется. Историк А.А. Зимин, крупный знаток эпохи русского средневековья, указывал, что, в отличие от адвокатов Москвы, князь Юрий искал великого княжения, опираясь на духовную грамоту своего отца Дмитрия Донского, с чьим именем на Руси связывали победу над татарами¹²⁰⁸.

«Борьба за наследие Дмитрия Донского, – писал А.А. Зимин, – которую вели галичские князья, была вместе с тем борьбой против татарских поработителей. Образ Георгия Победоносца (Юрий и Георгий – одно и то же имя. – С.М.) особенно почитался на Севере Руси – в Новгороде, на Двине и в Вятке. Ему посвящались церкви. Воспевался он в духовных стихах. Этот культ как бы связывал воедино образ змия (под которым подразумевали татар) и образ блистательного князя Юрия Дмитриевича, основателя могущества галицких князей, истинного наследника Дмитрия Донского»¹²⁰⁹.

Понимать слова историка нужно так, что своими действиями в Орде Москва, по сути, отреклась от победы на Куликовом поле. В угоду сиюминутной выгоде москвичи выпустили из рук общероссийское знамя борьбы с монгольским игом.

В русском великокняжеском семействе созрел раскол. Сторонники решительных мер, во главе которых стояли галицко-звенигородские князья, считали, что восстановить полноту власти над Русью можно только борясь с Золотой Ордой, к тому времени уже значительно ослабшей.

Их противники из московского лагеря, напротив, продолжали политику пресмыкания и союза с ордынскими царями. Благодаря талантам Ивана Всеволожского московская партия в 1431 г. взяла верх над противниками компромисса.

Для судьбы русской княжеской династии это имело существенные последствия. При наличии на троне слабого, практически недееспособного князя к власти в Москве снова пришло крупное боярство. Под давлением аристократических группировок московская власть временно обретала черты сословно-монархического предприятия. В Москве продолжилась традиция княжить, опираясь на знатных вельмож, и, в случае необходимости, призывать на помощь ордынского царя вместо того, чтобы прислушиваться к голосу собственного народа и укреплять контакты с земством.

Московская власть замыкалась в узких рамках княжеско-аристократического управления и готовилась пережить тяжелейший период междоусобных войн.

Историки обычно относят начало московской («феодальной», как ее называли раньше) войны к 1425 г., но ее истинной рубежной датой стала первая половина 1430-х годов. До этого острые вопросы возникали, но решались мирным путем.

Настоящая «замятня» началась после 1433 года. Междоусобица разразилась из-за дележа территорий. По духовной грамоте отца за Василием II числилась Москва, Коломна, Нижний Новгород, Муром и другие «промыслы». Этого было достаточно, чтобы чувствовать себя на вершине счастья, но только не при сложившемся состоянии дел. Немалая часть русского Севера, и в том числе промышленные Галич и Вятка, были закреплены за Юрием Дмитриевичем звенигородским. Московское княжество распадалось на уделы. Север обосабливался и превращался в независимую страну.

Претендующая на роль общерусского гегемона, Москва не могла смириться с самораспадом, подтачивавщим ее устои изнутри. Политика московизации, от принципов которой Василий II отказываться не собирался, предполагала, что все уделы, «по старине» передававшиеся дядьям или младшим братьям великого князя, должны были в итоге – и неважно, каким способом, – войти в великокняжеский удел. Василий I терпел брата Юрия в роли удельного князя и пользовался его талантами. Василий II боялся многоопытного дядю и думал, как отнять у Юрия земли и суверенные права.

Первый удар по самостоятельности Галицкого и Звенигородского уделов, – не считая выигранного спора за ярлык, – Москва нанесла в 1425 году. Тогда Василий II, наученный боярами, запретил дяде принимать к себе служебных московских князей. Он также повелел, чтобы Юрий по первому требованию регулярно присылал галицкие и звенигородские полки для защиты Москвы от врагов¹²¹⁰. Чуть позже Василий II отнял у Юрия город Дмитров, пожалованный тому Мехметом. Стоило только дяде выехать на время в Галич, как московский князь выгнал из Дмитрова его наместников («а иных поимал») и присвоил город себе¹²¹¹.

В 1433 г., восемнадцати лет от роду, Василий II женился на внучке Владимира Андреевича серпуховского Марии Ярославовне¹²¹². На свадьбу были приглашены дети Юрия звенигородского – Василий Косой и Дмитрий Шемяка. Здесь-то и произошел случай, положивший начало затяжной московской междоусобице.

Василий Косой явился на свадьбу в богато украшенном поясе, бросавшимся в глаза своей роскошью. Этот пояс был когда-то украден воеводой Дмитрия Донского, и Василий Косой, скорее всего, не знал, что владеет украденной вещью. Однако на свадьбе пояс опознали, и разразился скандал. Косой был опозорен. От него тень пала на все семейство Юрия звенигородского. Сгоряча пояс, кажется, даже пытались силой отнять у его владельца.

Разобидевшись на хозяев пиршества, Косой и Шемяка покинули свадьбу и, поспешая к отцу в Галич, по дороге разграбили московский город Ярославль («и казны всех князей разграбиша»)¹²¹³. После этого случая Юрий решился открыто выступить против Москвы¹²¹⁴. Вместе с ним воевать племянника двинулся еще один дядя Василия II – удельный князь Иван Дмитриевич¹²¹⁵.

Наступление дядьев на племянника и законного суверена оказалось полной неожиданностью для московских элит. Князь и его бояре совершенно расслабились, гуляя на свадьбе, и были не готовы к войне. У Василия II при себе имелась только куча пьяных гостей. Ополченцы, срочно организованные тысяцким, тоже были навеселе. Летопись сообщает, что, сопровождая своего князя на битву, хмельные москвичи захватили с собой побольше выпивки («мед, что пити еще»)¹²¹⁶. Василий II не на шутку испугался и безуспешно просил своих дядьев о перемирии.

25 апреля 1433 г. Юрий и Иван Дмитриевичи разбили войско племянника¹²¹⁷. Веселая свадьба закончилась для жениха изгнанием и потерей власти. Василий II, проиграв битву, не видя ниоткуда помощи, вместе с матерью и женой бежал из Москвы в Тверь, а оттуда в далекую Кострому.

В Москве у князя Юрия имелся влиятельный союзник. Им был знакомый нам по поездке в Орду боярин Иван Всеволожский, обиженный на великого князя из-за его свадьбы. Еще в Орде Василий II обещал Всеволожскому взять в жены его дочь. Однако позже изменил свое мнение и женился на другой. Снедаемый обидой, Всеволожский вел тайные переговоры с князем Юрием и подговаривал его отнять у племянника московский стол¹²¹⁸. Так иногда опрометчиво данное слово может круто изменить судьбу человека!

От Всеволожского Юрий знал, что в Москве много сторонников удельной старины. Поддержка общественного мнения вселяла в звенигородского князя уверенность в своей правоте. Юрий начал войну за возврат к старой модели корпоративного устройства с наследованием братьев и независимостью княжеских вотчин.

Одновременно звенигородский князь воспринимался многими современниками как борец с растущей московской бюрократией, противник засилья боярской власти и московского авторитаризма. Многие видели в нем ревнителя старорусских княжеских порядков и охранителя территориальной независимости.

Передача престола от отца к сыну была принципом московского политического устройства и в корне противоречила родовым установлениям Рюриковичей. По сути, в апреле 1433 г. на поле битвы русская старина столкнулась с новизной. В последующие двадцать лет в московской «замятне» решались две главные задачи: судьба проекта Дмитрия Донского, сузившего список претендентов на высшую власть до старших сыновей великого князя, и возможность существования на Руси множества независимых самостоятельных княжеств-государств.

Галич и Вятка безоговорочно поддержали Юрия в борьбе с Москвой. В этой поддержке было много схожего с тем, как суздальцы некогда встали на сторону Юрия Долгорукого в его разорительном походе на Киев. Север не любил Москву и был счастлив любому ее унижению.

Другое дело москвичи. После бегства Василия II они без сопротивления впустили Юрия Дмитриевича в город. Не стоит забывать, что Москва была тогда прекрасно укреплена, и если бы народ не захотел смены власти, Юрию пришлось бы преодолевать ее каменные стены.

Все это значило, что Юрий звенигородский сел на московский трон, имея широкую поддержку в городах Северо-Восточной Руси и в разных слоях населения. Залесский край давал ему карт-бланш и ждал перемен в своем положении.

Первым делом Юрий Дмитриевич двинулся на Кострому и арестовал Василия II. Великий князь со слезами и с плачем, как сказано в летописи, просил милости у своего дяди.

За московского пленника усиленно хлопотал звенигородский боярин Семен Морозов, о котором речь пойдет впереди. По его совету Юрий пощадил племянника, дал ему в удел Коломну, наградил многими дарами, устроил в его честь пир и отпустил вместе с боярами к новому месту жительства.

Многим в окружении Юрия, в том числе его брату Ивану Дмитриевичу, такое решение казалось опрометчивым¹²¹⁹. Юрий и сам вскоре понял, что совершил роковую ошибку, но, как представитель старины, он был наивным романтиком и верил в клятвы, хотя сам же их нередко нарушал.

В Москве Юрий начал устанавливать «старые» порядки. И тут вдруг выяснилось, что вся его старина была не настоящей. Все, за что он брался, оборачивалось подделкой. Князья, бояре, воеводы, дворяне и слуги, сочувствовавшие ему в первые дни переворота, испытали разочарование и уходили в Кострому.

Формальным поводом для общего недовольства послужило быстрое возвышение при новом московском дворе Семена Морозова¹²²⁰. Вместо надоевших московских бояр и юного князя Василия теперь Москвой управлял сомнительный «заезжий гость», а недавний герой толпы Юрий звенигородский доверился ему в своих делах. В чем была разница?

Очутившись под новой властью, москвичи быстро осознали, что от добра добра не ищут и что свой слабый князь, может быть, не хуже пришлого боярина с диктаторскими замашками. Юрий Дмитриевич оказался не тем кандидатом, который мог бы надолго сплотить вокруг себя сторонников перемен. Величие цели и слабость исполнительского мастерства – такое часто случается в жизни.

При дворе Юрия Дмитриевича возникло нечто вроде двоевластия. С одной стороны, сам князь и боярин Морозов, с другой – дети Юрия, его родной брат Иван и другие князья.

Кончилось тем, что Василий Косой, Дмитрий Шемяка и князь Дмитрий Красной подстерегли и убили Морозова, взвалив на него ответственность за ропот и недовольство москвичей. После этого братья ушли в Кострому. Юрий остался без родственной поддержки. Москва отвернулась от своего недавнего кумира, и он вынужден был сдать Москву племяннику. Юрий написал Василию II письмо с приглашением вернуться на трон, а сам поспешно ускакал в Галич¹²²¹.

С этого момента московская война вступает в острую фазу, в которой параллельно с княжескими счетами отчетливо проявляется борьба Русского Севера с Москвой.

Юрий Дмитриевич и его дети Шемяка и Василий Косой, помирившиеся друг с другом, будут находить устойчивую поддержку и опору в Галиче, Вологде, на Белоозере, где с началом княжеских междоусобий укрепилось желание избавиться от московского господства. Первый раз северяне поддержали своих князей при свержении Василия II. Вторично они встали под их знамена в битве на реке Куси возле Костромы, в которой Косой и Шемяка разбили москвичей¹²²².

К сожалению для северян, эта победа не давала им больших преимуществ. Воеводы Василия II вскоре явились под Галич с новой ратью; захватили город и предали его огню. Многие галичане угодили в плен и были проданы в рабство. Галич подвергся разграблению. Как сказано в летописи, москвичи много зла сотворили той земле¹²²³, поступая с галичанами по законам военного времени.

Звенигородско-галицкие князья бежали тогда на Белоозеро. Это был не самый смелый поступок с их стороны, но Север простил князьям минутную слабость в надежде на будущие победы и независимый статус.

Весной 1434 г. Юрий Дмитриевич с детьми и многими силами при поддержке вятчан разбил Василия II в Ростовской области в местечке у Николы Святого на горе. Василий бежал и спрятался в Новгороде¹²²⁴.

Москва снова предалась Юрию звенигородскому, то ли ожидая от него милостей, то ли подчиняясь ходу непреодолимых событий. Юрий сел на великое княжение в среду на Светлой неделе. Теперь он не был расположен щадить племянника и, узнав, что Василий II из Новгорода переместился в Нижний и далее метил в Орду, приказал Шемяке и Красному догнать и схватить его во что бы то ни стало.

Что должно было случиться дальше, какие порядки стал бы устанавливать Юрий в Московском государстве и как бы они отразились на положении Севера – на все эти вопросы в нашей истории нет ответа. В ожидании вестей о поимке племянника, сидя на московском троне, Юрий неожиданно умер на 59-м году жизни, повергнув московский народ в великий страх и уныние. Было неизвестно, что предпримет Василий II и как поведут себя наследники покойного. Развернувшиеся вскоре события показали, что опасения московских обывателей имели под собой веские основания.

После некоторой заминки старший сын Юрия Дмитриевича – Василий Косой самовольно взошел на московский трон. Так Василий Юрьевич стал первым русским самозванцем.

Братья отказались признавать его великое княжение, ибо Василий Косой нарушил принцип старины: он оттеснил от престола дядю – Ивана Дмитриевича, и внес дополнительный раздор в ряды Юрьевичей. «Если богу не угодно, чтобы княжил отец наш, то тебя сами не хотим» – таков был приговор князей старшему брату. Выбора у них не осталось, и младшие Юрьевичи сделали ставку на Василия II. Их гонцы поскакали в Нижний Новгород звать князя на великое княжение¹²²⁵.

Василий Косой просидел в столице ровно месяц. На большее его авторитета не хватило, и он скрылся в Орду, желая найти покровителей и защитников среди татар.

Между противоборствующими сторонами наступило затишье. Юрий звенигородский умер. Василий II вернулся в родные пенаты. Василий Косой прятался в Орде, а его братья Шемяка и Красной были теперь московскими союзниками.

Кто-то из ближних бояр подсказал великому князю щедро наградить Шемяку и Красного. Первый получил от него в удел Углич и Ржев, а второй – Бежецкий Верх с волостями¹²²⁶. При этом Василий II запретил Шемяке вступать в сношения с Вяткой, «воинственное народонаселение которой давало постоянно деятельную помощь Юрию»¹²²⁷.

Звенигородский удел Василия Косого был приписан к Москве, а сам Василий Юрьевич оказался на положении беглеца и опального изгнанника.

Москва награждала Юрьевичей за благоразумие, но одновременно отнимала у них опору для дальнейшей борьбы за трон – без отчинных уделов и сепаратизма северных земель нечего было и думать о реванше. Так княжеские семейные споры ослабляли положение Русского Севера в его противостоянии с Москвой. Однако пока Василий Косой находился на свободе, не все еще шансы были потеряны.

В Орде Василий Юрьевич Косой пробыл недолго. Не получив должного приема у хана, он вскоре перебрался на Север и снова начал собирать силы против Василия II¹²²⁸.

Недовольство Москвой среди северян было столь велико, что Косому в короткое время удалось сколотить вокруг себя большую антимосковскую коалицию. В 1435 г. он вышел с войском из Костромы и двинулся на захват Москвы. Люди Василия II ждали северян на дороге у Ярославля.

На реке Которосли 6 января 1435 г. две русские армии встретились в кровавом бою. Победа досталась москвичам. Василий Косой бежал в Вятку. Горожане собрали вече и снова поддержали мятежного князя.

Под Костромой противники встретились и изготовились к бою, но в сражение так и не вступили. Потери обеих сторон были слишком велики, чтобы рисковать последними силами. Двоюродные братья сделали вид, что помирились. Василий Косой получил от великого князя город Дмитров, но уже через месяц нарушил мирный договор и сбежал на Север¹²²⁹.

Противостояние возобновилось через год. В 1436 г. Василий Косой вместе с вятчанами занял Устюг. Осада продолжалась девять недель и завершилась казнью устюжского воеводы Глеба Оболенского. Вместе с ним были обезглавлены или повешены все, кто симпатизировал Москве¹²³⁰. Косой обещал устюжанам мир «на условиях»¹²³¹, однако, войдя в город, устроил подлинный террор. Не исключено, впрочем, что убийство сторонников Москвы было инспирировано вятчанами. Север твердо стоял за независимость и ненавидел «предателей».

Видимо, не зная, как ему реагировать на захват Устюга, Василий II арестовал Дмитрия Шемяку, который, не ведая о вылазке брата, прибыл в Москву приглашать великого князя на свадьбу¹²³².

Идея с задержанием Шемяки оказалась не слишком удачной – Василий Косой не обратил на него внимания и в третий раз повел северян на Москву.

Косой еще не знал, что это его последняя кампания в жизни. В сражении под Ростовом при селе Скорятине северная армия была разбита, а ее руководитель захвачен в плен.

Побежденные и оттого еще более злые на Москву, вятчане захватили великокняжеского воеводу Александра Брюхатого, взяли с него огромный откуп и все равно увели с собою в Вятку¹²³³. Говорят, что именно после этого известия московский князь приказал ослепить Василия Юрьевича на один глаз, а Дмитрия Шемяку выпустить из оков и облагодетельствовать¹²³⁴.

Давно уже Рюриковичи не лишали друг друга зрения. С XII в. не слышно было на Руси о слепых князьях. С.М. Соловьев объяснял поступок Василия II остротой положения, в котором оказались соперники за власть в Московском государстве. Торжество одного из них грозило близкой гибелью другого¹²³⁵.

Что ж, возможно, все было именно так. Однако трудно не заметить, что после смерти Юрия Дмитриевича благородство среди московских князей заметно снизилось в цене. Его дети были, скорее, одинокими искателями удачи без джентльменских привычек и без чувства локтя, которое удерживало Рюриковичей от семейного краха. Таким же авантюристом был и Василий II. Времена менялись, и люди менялись вместе с ними.

Последующие несколько лет предстают временем глубокого затишья в московской войне. Василий Косой, судя по молчанию русских летописей, пребывал в неизвестности (возможно, томился в темнице). Дмитрий Шемяка состоял на службе у Василия II, низкопоклонствуя и скрывая глубину своего коварства.

Этот период можно было бы выпустить из поля зрения, если бы к нему не относился характерный для московской власти эпизод, показывающий ее глубочайшее презрение к жителям окраин.

В 1438 г. царь Большой орды и будущий основатель Казанского царства Улу-Мухаммед с небольшим войском занял русский город Белев и спрятался в нем от своего брата Кичи-Ахмета.

Василий II послал освобождать захваченный город Дмитрия Шемяку, Василий Красного, «прочих князей множество и с ними многочисленные полки». Огромная русская армия вступила в пределы Белевской волости и начала разорять русские же – белевские – земли. Как писал летописец: «все пограбиша у своего же православного христианства и мучаху людей из добытка, и животину, биющу, назад себе отсылаху, и неподобнаа и сквернаа деяху»¹²³⁶.

Какая была в том необходимость, чтобы русские солдаты грабили и истязали таких же, как они, православных христиан? И почему князья-военачальники не остановили и не покарали преступников и мародеров? Ведь пограничный Белев случайно оказался в поле зрения москвичей. Это был не Галич или Вятка с их жесткой антимосковской позицией. Тем не менее княжеским мозгам не достало ума понять то, что с такой ясностью понимал русский летописец, осуждая зверские преступления москвичей.

Этот эпизод – один из многих в истории московского экспансионизма. Москва строила вокруг себя империю, и это строительство было густо замешано на крови, слезах и человеческих страданиях. Московским князьям не было разницы, на кого нападать, кого наказывать и кого приводить в повиновение. Московское княжество не являлось этническим государством, созданным великороссами для великороссов, что можно было бы как-то понять и оправдать. Москва узурпировала власть в соседних землях и насаждала в них военный и административный произвол. Не случайно Русский Север так активно поддерживал борьбу своих князей против московского засилья.

Осенью 1442 г. Василий II решил покончить с Дмитрием Шемякой. Правду, видно, говорили те, кто подозревал в великом князе мелкого и мстительного человека.

Как сказано в летописи, Василий «взверже нелюбовь на князя Дмитрия Юрьевича Шемяку и поиде на него к Угличу». Шемяка убежал от опасности в Бежецкий Верх, отсиделся в этой новгородской вотчине и через некоторое время сумел выпросить у Василия II прощения¹²³⁷, хотя и не чувствовал себя виноватым.

Нельзя исключать, что действия Василия были вызваны его ревностью к Шемяке, которого, в отличие от московского князя, очень любили на севере Руси¹²³⁸. Василий II был обделен талантами государственного деятеля, но амбиции гордеца и завистника у него несомненно имелись. Желая подражать своему отцу, он видел себя единственным русским князем, достойным всеобщей любви и почитания. Шемяка мешал ему играть эту роль, хотя очень старался держаться в тени и быть незаметным. С другой стороны, в Москве опасались начала новых выступлений северян, которых Шемяка, теоретически, мог возглавить.

Размирие Василия II с Шемякой вскоре получило неожиданное продолжение.

В 1445 г. татары Улу-Мухаммеда заняли Нижний Новгород. Василий II послал против них своих сыновей, а сам встал под Суздалем ждать подкрепления. Неожиданно татар заметили переходящими Нерль, и Василий II решил атаковать их с силами в полторы тысячи человек. Согласно летописи, он мужественно бился с врагами, так что попал в плен весь израненный¹²³⁹. (Редкий случай для столь трусливого человека!) Дмитрий Шемяка от участия в сражении уклонился и не стал поддерживать великого князя¹²⁴⁰. Василий II попал в плен 7 июля, а 14 июля вся Москва сгорела в огромном пожаре. В страшном огне погибло множество людей, купцов и товаров, так как город ожидал нападения и был переполнен жителями обширной московской округи¹²⁴¹.

Государство осталось без руководителя, однако летом 1446 г. Улу-Мухаммед совершил неожиданный поступок и выпустил Василия II на свободу. Курмышское сидение великого князя – а Василий II содержался на Волге в Курмыше – продлилось около года.

Этого хватило, чтобы Шемяка начал действовать. Ставки сильно возросли, когда казанский царь вступил с ним в переговоры за спиной Василия II. Шемяка решил, что это знак судьбы. Он направил к Улу-Мухаммеду верных людей, предлагая навеки удержать великого князя в плену («чтобы великому князю не выйти на великое княжение»).

Но в последний момент сделка с Казанью сорвалась.

Улу-Мухаммед даровал Василию свободу и взял с него слово заплатить выкуп такой величины, какую князь сам пожелает за себя назначить. Василий II немедленно согласился и вскоре уже сидел в Переславле в кругу семьи и верных ему бояр.

Шемяке пришлось свернуть тайные переговоры и от греха подальше укрыться в Угличе¹²⁴². Мечта о триумфе превратилась в тягостное ожидание кары за государственную измену. Но Шемяка не стал безропотно ждать расплаты, и в этом ему невольно помог казанский царь.

Нетипичный для средневековья жест Улу-Мухаммеда был воспринят на Руси с подозрением. Казалось невозможным, чтобы Василий II был отпущен просто так, без залога, за выкуп будущих лет.

Шемяка воспользовался всеобщим недоумением. В тайных письмах он убедил князей в том, что Улу-Мухаммед задумал стать царем над русскими землями, а Василия II, согласно их уговору, посадить на княжение в Тверь.

Эти измышления показались правдивыми для подозрительного русского ума. Новости, последовавшие за ними, только подлили масла в огонь. Василий II прибыл домой в сопровождении целой свиты казанских мурз и князей. В новгородском летописании говорится, что татар в его свите было пятьсот человек. Каждый из них получил в награду золото, серебро, доспехи, порты и лошадей, обещанных в Курмыше.

Еще большее уныние воцарилось в Московском государстве, когда узнали сумму татарского выкупа – Василий II обязался дать за себя 200 тысяч полновесных рублей. Сумма немыслимая по тем временам! Были и другие обещания Улу-Мухаммеду¹²⁴³, возмутившие людей, к какому бы сословию они ни принадлежали.

Шемяка не угадал замыслов казанского царя, зато добился своей цели. Иван можайский, Борис тверской, другие князья и бояре приняли его сторону. Политический успех Шемяки подтверждается летописно: «Мнози же и от Москвы в думе с ними бяху, бояре же и гости, бе же и от чернецов в той же думе с ними»¹²⁴⁴.

Опьяненный свободой, Василий II не подозревал, что против него плетется коварный заговор. Прозрение наступило в день, когда великий князь выехал на богомолье в Троице-Сергиев монастырь. Вечером того же дня заговорщики прошли через открытые для них ворота и завладели Москвой.

Переворот вызвал волнения черни, но они были направлены против сторонников Василия II. Тогда Иван можайский и Дмитрий Шемяка приказали схватить великого князя и заключить под стражу. Та же участь ожидала многих московских бояр¹²⁴⁵.

Шемяка объявил себя великим князем¹²⁴⁶. Василий II горько плакал и унижался перед братом, но был ослеплен и сослан в ссылку. Палачи перед казнью говорили великому князю: «чему еси татар привел на Русскую землю и городы дал еси им, подавал им в кормление. А татар любишь и речь их паче меры без милости, и злато и сребро и имение даешь татаром»¹²⁴⁷.

Местом пребывания Василия II Темного стало Углече Поле. Туда же были сосланы его жена и дети¹²⁴⁸. Его мать, великую княгиню Софью, отправили томиться в Чухлому. Большинство московских бояр и князей присягнуло на верность Шемяке.

Исключений было немного. Князья Василий Ярославич и Семен Иванович Оболенские бежали после ослепления великого князя в Литву. Боярина Федора Басенка заковали в железо, но он сумел утечь сначала в Коломну, а затем тоже подался в литовскую сторону¹²⁴⁹.

Очень скоро Дмитрий Шемяка почувствовал, как переменчива толпа к тиранам. Еще недавно в нем признавали защитника Отечества, непримиримого борца с Ордой и Казанью, а теперь с подозрением и опаской говорили, что не по-христиански выкалывать глаза брату, каким бы ничтожным правителем он ни был.

Многих возмутило откровенное коварство Шемяки, обещавшего детям Василия II богатые уделы, но вместо этого загнавшего их в ссылку вместе с ослепшим отцом.

Особое недовольство Шемякой выказывали князья Ряполовские. Они первыми стали думать, как свести его с княжения. Против Шемяки объединились все, кто невзлюбил его жестокосердность и коварство. В ходе переворота в Москве пострадало много состоятельных горожан¹²⁵⁰, близких ко двору Василия II или просто нелюбимых плебсом. Все они, без сомнения, поддерживали идею избавиться от самозванца.

Шемяка осознавал растущее вокруг него недовольство. Тревоги прибавило сражение, проигранное князьям Ряполовским. За первым поражением могли последовать и другие. Надежды князя-самозванца на сторонников таяли, и, загнанный в угол обстоятельствами, Шемяка согласился выпустить Василия II и дать ему «отчину, на чем бы мощно ему быти»¹²⁵¹. Он сам поехал в Углич и, публично каясь и прося прощения, выпустил из заточения Василия и его детей¹²⁵².

В ответном слове Василий Темный много плакал, признавался в беззаконии и преступлениях, брал на себя вину и каялся перед православным христианством, что много его изгубил «и еще изгубити хотел есмь до конца». Под нескончаемые потоки слез он договорился до того, что за свои грехи достоин «главныя казни», то есть смерти¹²⁵³.

Присутствующим было удивительно такое смирение Василия II, и, глядя на него, все тоже плакали¹²⁵⁴, сами не зная почему.

После пира в честь освобождения несчастного слепца Шемяка дал ему в отчину далекую северную Вологду, куда Василий Темный уехал со всей семьей.

Через некоторое время опальный великий князь решил посетить Кириллов монастырь на Белом озере, чтобы раздать братии милостыню¹²⁵⁵. Там он, между прочим, встретился с настоятелем монастыря и получил от него то, зачем в действительности прибыл в такую даль. Священник произнес над его головой молитву и отпустил князю будущие грехи, среди которых было нарушение клятвы жить в мире и согласии с Шемякой.

Теперь Василий вновь мог претендовать на отчий стол¹²⁵⁶. Прошло время лить перед Шемякой показные слезы. Василий знал, что настроения в Московском княжестве изменились и общественное мнение теперь на его стороне. Вологда стояла за него горой; повсеместно раздавались голоса, что не дело «такому государю в такой дальней пустыни заточену быти». И многие бояре, дети боярские и простые люди перебежали к нему от Шемяки и от князя Ивана можайского¹²⁵⁷.

Из монастыря Василий Темный направился к Твери. Тверской князь Борис Александрович, еще недавно симпатизировавший Шемяке, поклялся ему в верности. Союз княжеств был скреплен браком московского княжича Ивана и тверской княжны Марии.

За время пребывания в Твери от Шемяки к Василию Темному ушло множество московских бояр¹²⁵⁸. Из Литвы к нему поспешили Василий Ярославович и князья Ряполовские. Около Ельны они столкнулись с татарами Улу-Мухаммеда, шедшими на выручку Василия II из «Черкас с царевичами Махметовыми»¹²⁵⁹, и объединились с ними¹²⁶⁰.

Шемяка и Иван можайский покинули Москву и стояли на Волоке. Василий II воспользовался этим. С помощью небольшого отряда он завладел столицей¹²⁶¹. Близких к Шемяке и князю Ивану людей схватили, начали ковать и грабить, а граждан привели к крестному целованию на верность Василию II Темному¹²⁶².

Шемяка бежал от этих известий в Галич, Чухлому и Каргополь, захватив с собой мать великого князя Софью. Положение его тем временем становилось критическим. К Василию II продолжали стекаться простые люди, ратники, а Борис тверской прислал ему свои пушки. С этими силами Василий II Темный смог захватить Углич и потребовал отпустить княгиню Софью домой, что и было сделано. Шемяка отправил ее в Москву вместе с Михаилом Сабуровым, который больше к нему не вернулся¹²⁶³.

В 1448 г. Василий II заключил с укрывшимся в Галиче Шемякой мир и заставил его отказаться от претензий на великое княжение¹²⁶⁴. Однако клятвы о верности не спасли Шемяку от скорой смерти, а северные города от расправы.

Как я уже говорил, московская война второй четверти XV в. шла не только за обладание троном. Это также была война Москвы с Русским Севером, сохранявшим древние вольности в борьбе с московской экспансией и централизацией. Шемяка добился перемирия с Москвой, но не изменил ее намерений. Захват Севера и восстановление своей власти над его городами стояли на московской повестке дня.

В 1450 г. московские войска нарушили мир и напали на Галицкую землю. Шемяка и галичане были разбиты. Василий II посадил в городе своих наместников. С тех пор Галич с его уездом уже не отделялся от московских владений¹²⁶⁵.

Двумя годами позже, в 1452 г. москвичи вместе с татарским царевичем Ягуном двинулись на Кокшенгу, где прятался от них Шемяка. После его бегства в Заволочье и Новгород московские войска подвергли население огромного края истреблению и грабежу. Москвичи разорили («поимаша») все городки Кокшенги, перевернули землю и увели жителей в плен. С этой же целью они ходили до Усть-Ваги и до Осинового поля. Как передает летопись, воинство возвратилось назад в здравии, «со многим пленом и корыстью»¹²⁶⁶.

Бурная эпопея Шемяки закончилась его «напрасной» смертью в июле 1453 г. от «лютого зелья», подсыпанного по приказу Москвы¹²⁶⁷.

«Смертью Шемяки завершилась кровавая московская драма с ее ожесточенной усобицей, ослеплением, отравлениями, предательствами и насилиями»¹²⁶⁸.

С ее завершением обычный уклад межкняжеских отношений окончательно ушел в прошлое. Вызванные усобицей захваты чужих отчин, лицемерные «пожалования», торг волостями, пренебрежение клятвами, бессмысленно жестокие расправы, интриганство князей, бояр, купцов и даже монахов, легко предававших великого князя и возвращавшихся под его защиту, – все это разрушило в русском обществе обычный «уклад отношений и воззрений. Удельно-вотчинный строй оказался разрушенным, подорванным и морально оплеванным»¹²⁶⁹.

Московская княжеская семья была разрушена.

Дядья и двоюродные братья Василия II отправились в мир иной. Удельных вотченников в Московском княжестве почти не осталось. Как писал А.Е. Пресняков, борьба со смутой и стремление вырвать ее корни перешла в стремление Москвы «добыть вотчин своих недругов». Великорусское княжение вступило в стадию активной перестройки и превращения в Московское государство на началах «вотчинного единодержавия»¹²⁷⁰.

Смута второй четверти XV в. окончательно разрушила устои родовой княжеской корпорации. С прекращением войны в Москве решили, что выгоднее управлять наемными служаками, даруя им подарки и вотчины, чем вступать в шаткие компромиссы с удельными князьями. Вот почему в последние годы жизни Василия II Темного его правительство – сам он был уже малодееспособен – повсеместно приводило к покорности князей и княжат, внушавших Москве опасность¹²⁷¹.

Первым после Шемяки, кому сполна пришлось заплатить за оппозицию Москве, стал можайский князь Иван Андреевич. Еще в 1446 г. под арест попал его брат Никита, тот самый, что схватил Василия II в Троицком монастыре перед его ослеплением. Никите удалось бежать, но уже тогда часть можайских земель была конфискована и перешла под власть Москвы¹²⁷².

Последний час существования Можайского княжества пробил в 1454 г., когда Василий Темный выступил в поход против Ивана Андреевича за «его неисправление»¹²⁷³, как деликатно выразились московские летописцы. Слепой Василий мстил можайскому князю за свои обиды¹²⁷⁴, и, как знать, может, и Иван Андреевич лишился бы зрения, а то и самой жизни, не сумей он вовремя скрыться в Литве¹²⁷⁵.

После его бегства Можайск был захвачен. Великий князь, как сообщает Никоновская летопись, «умилосердився на вся сущая в граде том, пожаловал их и, наместники своя посадив»¹²⁷⁶. Зимин А.А. иронизирует над формулировкой летописи. Можно представить, – сомневается историк, – как «пожаловал» можаичей великий московский князь¹²⁷⁷.

После ликвидации можайский удел разделили на части. Бежецкий Верх и Звенигород были дарованы подручному князю Василию Ярославичу серпуховскому, который, по договору, обязан был почитать «старейшим братом» не только Василия II, но и всех его детей¹²⁷⁸.

В том же году в «великое говение» из Новгорода в Литву бежал сын Шемяки Иван Дмитриевич. Формально ему принадлежало Стародубское княжество с городами Рыльском и Путивлем¹²⁷⁹. Теперь оно окончательно превратилось в обычную волость Москвы.

Когда в 1454 г. Василий II Темный и его сын Иван заключали мир с Тверью, тверской князь Борис Александрович взял на себя обязательство не принимать к себе московских перебежчиков Ивана можайского, Ивана Шемякина и других братьев, «который … згрубит». Формулировка, пишет А.А. Зимин, крайне размытая: грубостью великий князь мог назвать любой проступок или даже подозрение в каком-то деянии¹²⁸⁰.

Как механизм московской подозрительности работал на самом деле, стало ясно ровно два года спустя. В 1456 г. Василий Темный без видимой причины заподозрил своего верного слугу серпуховского князя Василия Ярославича в измене и сослал его в Углич. Княгиня и сын Василия от первой жены Иван поспешно бежали в Литву¹²⁸¹.

Василий Ярославич не был простым слугой в Москве. Он входил в ближайшее окружение Василия II и долгое время считался неприкасаемой фигурой. Его сын Иван жаловался потом, что великий князь схватил отца «безвинно», нарушив крестное целование, а его самого незаконно выгнал «из отчины и дедины»¹²⁸².

У Василия Ярославича имелись серьезные заслуги перед Василием II Темным. Это он, находясь в Литве в далеком 1446 г., организовал сторонников княжеского освобождения и много сделал для победы над Шемякой. И вот теперь после десяти лет безупречной службы Василий II упрятал его в застенок¹²⁸³.

Арест Василия Ярославича в Москве встретили глухим ропотом. Все случилось так неожиданно и выглядело так нелепо, что даже у летописца не нашлось слов оправдать столь необычную опалу. Но, может быть, нам удастся найти ее объяснение?

А.А. Зимин полагал, что Василий Ярославич пал жертвой превентивных мер великого князя, опасавшегося новых заговоров¹²⁸⁴. Василий Ярославич состоял в родственных связях с рязанскими князьями, только что попавшими под эгиду Москвы, и это тоже могло беспокоить Василия II¹²⁸⁵.

Московская великокняжеская власть к середине XV в. поднялась на недосягаемую высоту. Неврастеник и слепец Василий Темный поневоле чувствовал себя на этой вершине избранным одиночкой в окружении стаи завистников и врагов. Ирония судьбы состояла в том, что ощущения неуравновешенного князя в целом соответствовали действительности. За исключением разве что способности княжеского окружения составлять успешные заговоры. После отравления Шемяки охотников на такие дела при московском дворе не осталось.

У серпуховского князя имелись защитники, но это были всего лишь служившие ему боярские дети, то есть дворяне. В 1462 г. они задумали идти «изгоном» к Угличу, чтобы спасти своего князя и бежать с ним подальше от Москвы.

Показательна та жестокость, с которой поступили москвичи, узнав про их сговор. Серпуховских дворян перехватали по дороге к месту «преступления» и подвергли истязаниям: иным резали руки и носы, других секли кнутом, а главным заговорщикам отрубили головы¹²⁸⁶. По сообщению Ермолинской летописи, перед смертью несчастных протащили «коньми» через город и по всем торгам и только после этого лишили жизни¹²⁸⁷.

Бесчеловечная казнь произвела на москвичей гнетущее впечатление. Ее свидетелями стали бояре, великие купцы, священники и простые люди, собравшиеся или собранные перед плахой. Поступок власти многим казался кощунством, вызывал «ужас и удивление, и жалостно зрение, яко всех ибо очи бяху слез исполнены, яко никогда же такого ниже слышаша, ниже видешав Русских князех бываемо, понеже бо и недостоино бяще православному великому осподарю … такими казньми казнити…»¹²⁸⁸. Многих покоробило, что немилосердная казнь состоялась в великий пост¹²⁸⁹.

«Так страшными казнями завершилось время княжения Василия II. Они были предвестниками того, что принесет с собой образование единого государства тем, кто не хотел мириться с этим фактом или вызывал чем-либо другим неудовольствие державного правителя»¹²⁹⁰.

Так складывалась московская система вотчинного самодержавия, умевшая уничтожать своих лучших слуг, как злейших врагов, и наводившая ужас на столичных обывателей своей непредсказуемостью.

Московское княжество все более превращалось в территориальную империю, которой нужно было как-то управлять. В новоприобретенных землях требовалось наладить охрану границ, администрирование, суд, налоговую и финансовую систему. «Все эти задачи нельзя было осуществить без строительства нового государственного аппарата…»¹²⁹¹

Административным символом колониального устройства ранней Московской державы стали ее наместники, посаженные управлять «уездами». Так назывались новые территориальные единицы, присоединенные к Москве¹²⁹². В период с 1425 по 1462 гг. в их состав входили: Переславская, Коломенская, Ростовская, Угличская, Костромская, Суздальская и Владимирская земли, полностью потерявшие независимость и составившие первый круг московских колониальных владений. Управлять ими были посажены бояре Василия II, доказавшие свою верность в борьбе со звенигородскими и галицкими князьями. После победы над Шемякой наместники появились также в Галиче, Можайске и других русских городах¹²⁹³.

На протяжении почти всего XV в. (до 1488 г.) колониальная московская администрация чинила в провинциях откровенный произвол, опираясь в своих действиях не на закон, которого не существовало, а на грубую силу. Отчасти это было вызвано войной, княжескими раздорами¹²⁹⁴ и затянувшейся борьбой Москвы с северо-русскими республиканскими городами.

Наместничья власть развращающе влияла на людей. Возникшая тогда система «кормлений» возлагала на местное население обременительный налог в пользу наместника и его аппарата. В обязательный «корм» входили два натуральных побора – на Рождество и Петров день – мясом, хлебом, сеном или деньгами. Через наместника в московскую казну поступали судебные пошлины, за счет которых можно было неплохо поживиться, и, что самое важное, наместники обогащались за счет «посулов», то есть обычных взяток¹²⁹⁵.

У русской коррупции прочные исторические корни. Колониальное устройство Московского царства способствовало их укоренению в национальной почве уже во второй половине ХV века.

В годы княжения Василия II Темного вотчинное московское единодержавие прочно соединилось с боярским классом через структуры и формы корпорации нового типа, в которую (немыслимое дело!) были допущены социальные низы. Не с вольными городами русского Севера, не с их вечевыми сходами и коллективным разумом, не с богатыми купцами и зажиточными ремесленниками, а с аристократами и рабами стали возводить здание русской государственности московские князья.

Перестройка московского Государева двора началась в середине 1440-х годов. Уже вскоре этот важный орган управления разделился на две отдельных части. Дворец ведал административно-хозяйственными вопросами и обеспечивал нужды великого князя, а Двор, все более превращаясь в военно-административную машину, становился центром формирования вооруженных сил княжества. Его возглавляли видные военачальники своего времени – князья Оболенские, Федор Басенок и другие. В нем ковались военные победы и складывался милитаристский облик Московского государства.

Но подбор военного персонала не был единственной задачей Двора: одновременно он являлся кузницей кадров для всей администрации Московского княжества¹²⁹⁶. Бояре и дети боярские несли на своих плечах воинскую повинность, но также использовались для выполнения государственных поручений.

Через Двор в состав московской администрации попадали потомки бывших удельных князей¹²⁹⁷.

Для всех здесь находилась работа. Поскольку Москва отказалась сотрудничать с гражданским обществом в вопросах государственного строительства, высшие слои московской администрации комплектовались военными людьми, привносившими в управление прямолинейность и солдафонский стиль.

Поначалу гражданское население получило доступ лишь к низовым административным должностям, обслуживающим текущий документооборот. Для его ведения при Дворе была создана княжеская канцелярия. В ней трудились дьяки, казначеи, прочая чиновная мелкота.

Следует иметь в виду, что эти административные ниши заполнялись, в первую очередь, княжескими и боярскими холопами, то есть людьми по определению несвободными. Что же касается вольных людей, то из них в канцелярии служили выходцы из торговой или духовной среды. Любопытно, но Двор не делал разницы между русскими и инородцами. Так, при Василии Темном среди казначеев трудился предок графа Аракчеева Остафий Аракчеев, родом из татар¹²⁹⁸.

Постепенно укрепляя свои служебные позиции, дьяческое сословие стало самым последовательным сторонником усиления Москвы. Холопы, иноземцы или полулюмпены по рождению – дьяки полностью зависели от милости великого князя. Им не нужно было объяснять, что их карьера и будущность целиком зависят от верной службы московскому единодержавию. Поэтому, например, не кто иной, как дьяк Алексей Полуектов больше всех во Дворе хлопотал, чтобы при распределении земель князья, не дай бог, не сели в свои бывшие отчины¹²⁹⁹ и не вспомнили бы об удельной старине.

В середине XV в. Москва столкнулась с рядом трудностей в своих новых колониях. Бывшие княжества заметно обезлюдели из-за длительной гражданской войны. Особенно тревожное положение сложилось в волостях, стоявших ранее за Дмитрия Шемяку, а также во владениях некоторых удельных князей.

Чтобы стабилизировать обстановку, Двор начал задабривать Галич, Углич, Бежецкий Верх, Радонеж и другие земли податными льготами. По идее Москвы эти меры должны были выправить положение. Московское правительство гарантировало северянам освобождение от уплаты дани и других налогов. Конкретно льготы были адресованы бежавшим от войны «старожильцам», возвращавшимся на пепелища, и новым переселенцам из других княжений, то есть из московской заграницы.

Впрочем, этих самых других княжений становилось все меньше на Руси, и льготы практически некому было давать. Чтобы удержать на своих местах тех, кто еще оставался, Москва больше действовала кнутом, а не пряником. Вводились запреты на переход крестьян «во все дни, кроме Юрьева», запрещалось принимать на новых землях великокняжеских «серебряников», устанавливался возврат ушедших тяглецов и прочее¹³⁰⁰. Московская колониальная политика довела бывшие самостоятельные – и вполне процветающие – княжества до обезлюдения и нищеты. Общая тенденция XV в. вела Северо-Восточную Русь в сторону явного сокращения прав и свобод податных сословий.

В разгар зимы 1456 г. Василий II Темный обратился к решению новгородской проблемы, с которой так или иначе сталкивались все московские князья. Как и его предшественники, он тоже мечтал уничтожить новгородское своеволие¹³⁰¹.

Поводом для начала войны послужили, как сказано в летописи, новгородские «неисправления»¹³⁰², а точнее, старое правило Новгорода принимать беглецов из Руси. Перед Василием новгородцы провинились тем, что в смутные годы укрывали у себя его недругов¹³⁰³, симпатизировали Шемяке и его сторонникам.

Доказательства новгородской враждебности были налицо. Примешивались к ним и опасения, что Новгород, не дай бог, станет центром борьбы Запада с Москвой и начнет войну за ее северные уезды. Русские эмигранты в Литве наверняка поддержали бы эту фантастическую идею¹³⁰⁴. Кроме прочего, Василий II, по семейной традиции, считал Новгород неполноценным государством, а его республиканство – ересью и крамолой.

Летописные сведения недвусмысленно указывают на серьезность намерений Василия II.

Мы еще более убедимся в этом, узнав, что с собою он позвал в поход казанского царя Момотяка (Махмуда) «с татарскою силою»¹³⁰⁵. У Москвы и своих полков было довольно, но с татарами вместе они становились гораздо более опасным врагом. На самом деле на войне солдат мало не бывает. Москва хотела круто расправиться с Новгородом, и казанские татары должны были сослужить ей верную службу.

Кстати, тот факт, что казанцы приняли участие в разорении Новгородской республики целиком лежит на совести Василия Темного и его правительства. Само по себе Казанское царство (прошу не путать с Золотой Ордой) не проявляло к русским землям интереса и в целом придерживалось той политики, которая была характерна для Волжской Булгарии прежних лет.

На Волоке, там где обычно собирались московские полки, чтобы идти на север, состоялась их встреча¹³⁰⁶. Новгородские просьбы о мире были отклонены. Московский князь отказался сменить свой гнев на милость и не принял новгородского «челобитья». Москва подготовила республике другую повестку дня.

Войдя в Новгородскую землю, Василий послал «изгонную рать» на Русу. Бок о бок шли грабить и разорять рушан московские князя и казанские царевичи¹³⁰⁷. Пятитысячный отряд мстителей за Васильевы «обиды» начал действовать так, будто на дворе стоял кровопролитный XII век.

Руса не ждала нападения и была к нему совершенно не готова: никто не скрылся, не спрятал своих ценностей и товаров. Из-за этого московская добыча оказалась непомерно высокой¹³⁰⁸. Москвичи не погнушались – ведь для них это было не впервой – вынести из церквей драгоценные оклады, серебряную и золотую утварь. Они хватали рушан, били и «сочили» их животы, то есть грабили и под пытками вырывали признания о тайниках и схронах¹³⁰⁹. «Гнались же за ними, – сказано в летописи, – воеводы великого князя и воинство, бывшее с ними, бьюще, грабяще и в плен ведуще; и так возвратились и пришли к своему государю великому князю…»¹³¹⁰ Награбленного было так много, что из 5 тысяч солдат 4800 человек вместе со всеми лошадьми были заняты вывозом добычи в Москву.

На следующем этапе москвичи с легкостью разбили новгородское ополчение. Войска Василия II одерживали одну победу за другой – профессиональная армия Москвы с успехом громила северных дилетантов. Москвичи осадили Яжелбицы в 150 верстах от Новгорода, с боем взяли Молвотицы и захватили новгородский город Стерж¹³¹¹.

К этому времени из Новгорода вынуждена была скрыться вдова Василия Шемяки Софья. Его дочь Мария умерла в середине февраля¹³¹². Эти обстоятельства облегчили новгородцам переговоры с Василием Темным. Спустя несколько дней в Яжелбицах был заключен мирный договор. Новгородцы заплатили Москве около 200 тысяч рублей откупа¹³¹³. Они также согласились взять к себе князем-наместником из Москвы Юрия Васильевича. Он пробыл в должности всего две недели, но и этого хватило, чтобы символически подчинить Новгородскую республику московскому великому князю¹³¹⁴.

По Яжелбицкому миру Новгород номинально сохранил независимое положение. Новгородцы вроде бы защитили свою «старину», однако республика многое потеряла из того, что ранее определяло ее государственную самобытность. У нее было отнято право составлять вечевые грамоты («а вечным грамотам не быти»), новгородские печати заменялись на великокняжеские, новгородцам запрещалось укрывать у себя противников Москвы¹³¹⁵. Своими запретами москвичи поставили законодательную и административную деятельность Новгорода под свой неусыпный контроль.

Проигранная война показала новгородцам реальное положение вещей.

Теперь московские воеводы, не занятые распрями и усобицами, могли в любую минуту нарушить мирный договор и втянуть их в новый конфликт¹³¹⁶. Положение становилось патовым. Царевич Юрий покинул город, но режим «совместного управления» республикой вместе с великим князем, ранее действовавший только в отдельных волостях Новгорода, сохранился¹³¹⁷.

Все было для Новгорода из рук вон плохо. Одно только радовало горожан – во всем, что не затрагивалось статьями Яжелбицкого мира, строй их жизни остался прежним. Что же касается неудовлетворенных аппетитов Москвы, то историки, в частности А.А. Зимин, объясняют половинчатость Яжелбицкого мира тем, что у Василия II не хватало сил, чтобы уничтожить республику целиком и сделать ее московской провинцией. Уклончивая позиция Пскова показывала, что среди союзников великого князя в этом вопросе не было единства¹³¹⁸. Прежде чем завоевать Новгород, Москва должна была подчинить себе других – более слабых – соседей.

На севере одним из таких соседей была непокорная Вятка, как и Новгород, отличавшаяся республиканским строем жизни. В 1458 г. Василий II Темный решил отомстить вятчанам за их поддержку Дмитрия Шемяки. По договору 1435 г. Вятка вместе с Бежецким Верхом и Ламским Волоком переходила от Новгорода к Москве¹³¹⁹. Этот договор давал московскому князю формальный повод гневаться на вятчан.

Первый московский поход в Вятскую землю, возглавленный князьями Иваном Горбатым и Григорием Перхушковым, был остановлен крупной взяткой, получив которую корыстолюбивые воеводы повернули войска домой¹³²⁰.

На следующий год боевые действия возобновились. Теперь командование было поручено воеводам и князьям Ивану Патрикееву и Дмитрию Ряполовскому. Эти служаки были менее корыстны и вскоре отвоевали у Вятки крупные города Орлов и Котельнич. Под Хлыновым – так называлась столица Вятской земли – сражения затянулись. Наконец сопротивление вятчан было сломлено: они капитулировали, и воеводы привели Вятскую землю «к целованию за великого князя»¹³²¹. Как и в случае с Новгородом, Вятка сохранила кое-что из прежних свобод, но вторжение Москвы стало важным сигналом, предвещавшим печальную судьбу северорусских демократий.

В своей новгородской политике Василий II Темный успешно чередовал кнут и пряник. В январе 1460 г. он прибыл в Новгород «с миром», однако перепуганные вечники держались «на стороже», ожидая для себя больших неприятностей. Василий же всячески выказывал к ним любовь: низко кланялся новгородским святыням, улыбался всем «волным» новгородским мужам. Однако перед отъездом он все же заставил новгородцев выплатить «черный бор» и попутно навязал Пскову княжича Юрия в наместники¹³²².

Один случай показывает подлинную остроту отношений между московской метрополией и ее полупровинцией. Знаменитый московский воевода Федор Басенок как-то раз задержался в гостях у новгородского посадника и поздно ночью шел в Городище на ночлег. С ним была небольшая свита. По дороге загулявшие москвичи подверглись нападению местного криминала, и у них завязалась драка с новгородскими «шильниками».

Поднялся шум. Услышав его, новгородцы собрались всем городом «на великого князя к Городищу». Как сказано в летописи: «чаяли, что князя великого сын пришел ратью на них» и едва успокоились, узнав, что тревога была ложной¹³²³. Поспешность, с которой новгородцы повскакали с кроватей посреди глубокой ночи, лучше любого описания указывает на их боязнь Москвы и ее экспансионистских настроений. В ту ночь они всерьез решили, что Василий II Темный замыслил покончить с Новгородом¹³²⁴.

Остаток январской ночи 1460 г. новгородцы спали спокойно. Все обошлось, если не считать пережитых страхов и денег, ушедших на подарки великому князю¹³²⁵.

И все же Великий Новгород не оставлял Василия II Темного в покое. В январе 1462 г. он посылал туда людей для переговоров. О чем они велись и чем закончились, к сожалению, неизвестно. Но перед смертью Василий II Темный гневался на новгородцев за их отказ продолжить начатый разговор в Москве¹³²⁶.

Походы на Новгород войной и «миром», осуществленные в 1456–1460 гг., были предвестниками падения новгородской вольности. Пройдет совсем немного времени, и наследник Василия Темного – Иван III – захватит Новгород и превратит его в одну из провинций Московского государства¹³²⁷. Самолюбивая и гордая своим прошлым республика станет колонией низовского царя.

За год до смерти Василия II Темного произошел резкий сбой в отношениях Москвы с Казанским царством.

Царь Казани Махмуд, вместе с которым Василий II еще недавно терзал новгородские волости, выпал из числа московских фаворитов. В 1461 г. Василий II Темный решил идти на Казань войной. Московские войска уже стояли во Владимире, когда к Василию явились казанские послы и подписали с ним мир. Москва взяла тогда с Казани крупный выкуп¹³²⁸.

За что Василий Темный так невзлюбил казанского царя? Зачем ему понадобилась война с его верным союзником?

На мой взгляд, перемена настроений произошла оттого, что Казанское царство за двадцать лет мирного существования укрепила свое положение. Москва не терпела сильных союзников, и казанские успехи начинали ее раздражать.

В оправдание Василию II Темному можно предположить, что его несостоявшийся поход на Казань был отложенной местью за тот старый выкуп, заплаченный Улу-Мухаммеду. Но слишком уж долго он ждал своего случая. Да и вообще, поход ведь не состоялся. И, следовательно, Василий II остался неотмщенным.

Мы скорее придем к истине, решив, что казанскую войну затевал уже не Василий II, а его сын и наследник Иван III Васильевич, который впоследствии много времени уделит подчинению Казани.

Предоставим слово казанскому историку М.Г. Худякову. Лучше, чем он, не расскажешь о том, что произошло с Казанским царством в середине XV в., и не объяснишь, почему в Москве с такой ревностью отнеслись к успехам Казани, достигнутым в годы правления царя Махмуда (Махмутека).

«Мирные отношения между русскими и казанцами в течение всего царствования хана Махмуда ни разу не нарушались, и двадцатилетие 1446–1466 годов следует считать тем временем, в течение которого преимущественно окрепли торговые связи Казанского ханства с Россией, и когда Казань стала окончательно центром международной торговли на Волге. Выгодный договор с русским правительством, заключенный в 1445 году, давал приток из России денежных средств, которые оставались в Казани и давали возможность расширять торговые предприятия. Ежегодный “выход” дани из России в Казань вливал в страну новые и новые капиталы – “дань эта была действительно выходом, ежегодным изъятием из народного обращения значительной части капитала, успевшего за это время накопиться в стране”. Казанцы стали усиленно развивать свою деятельность на поприще международной торговли, и город Казань стал первоклассным центром товарообмена в Восточной Европе. Сюда стекались товары и съезжались купцы из Средней Азии, Сибири, из Персии, Закавказья, со всего Поволжья и из России. Ежегодная ярмарка, происходившая в Казани, имела то же значение огромного международного рынка, какое раньше имела Булгарская ярмарка, а впоследствии получило Нижегородское “всероссийское торжище”»¹³²⁹.

И далее. «Военное могущество Казанского ханства, составлявшее надежную гарантию спокойной торговле, привлекало сюда значительное число переселенцев. “Казанский летописец” отмечает, что “начаша собиратися ко царю мнози варвары от разных стран, ото Златыя Орды и от Асторохани, от Азуева и от Крыма, и нача изнемогати время то Великая Орда Золотая, усиляти и укреплятися вместо Золоты Орды Казань новая орда”. В этот период, по всей вероятности, столица ханства особенно обогатилась, разрослась до размеров крупного города, стала многолюдным средоточием мусульманской культуры»¹³³⁰.

В 40–50-е гг. XV ст. Казанское царство сумело восстановить экономические позиции, утраченные Волжской Булгарией. Казань, подпитываясь денежным выходом из Руси, за двадцать лет мирной жизни совершила колоссальный рывок в развитии.

Говоря современным языком, хан Махмуд вполне мог считаться творцом казанского экономического чуда. Трудно сказать с точностью, завидовали в Москве такому успеху или нет. Скорее всего, легкая зависть существовала, но не в ней была главная причина позднейших нападок на Казанское царство.

Московскому правительству было не по нраву платить казанцам дань и быть от них в формальной зависимости. Времена покорного соглашательства, свойственного ранней Москве, стремительно уходили в прошлое. Золотая Орда распалась, а с ее преемниками москвичи не хотели больше считаться. Казанские князья (в отличие от татарского народа) все были потомственными чингизидами. Это тоже бесило московскую знать. Думая о Казани, они невольно вспоминали былые унижения от ордынских царей. Во второй половине XV в. генетическая связь Казани с Ордой вызывала на Руси раздражение.

Было ли у великих русских князей желание отнять у Казани роль главного торгового центра на Волге? Если и да, оно не зафиксировано на бумаге. Единственным городом, подходившим на роль конкурента Казани, был Нижний Новгород, но в XV в. москвичи вряд ли хотели его усиления. Как-никак Нижний до недавнего времени числился их политическим конкурентом.

Москва неожиданно оказалась свидетелем рождения на Волге сильного торгового государства, влияние которого постоянно росло. Москвичи испугались повторного издания «ига». Никто не должен был соперничать с Москвой в зоне бывшей Золотой Орды. Так легче всего было избежать ненужных проблем в будущем. Обжегшись на молоке, московские князья старательно дули на воду.

И наконец, говоря о московских князьях, не следует забывать, с кем мы имеем дело. На протяжении всей своей истории Рюриковичи были воителями и захватчиками. Войны считались у них лучшим способом обогащения. Они грабили единоверный Новгород и северо-русские княжества, так почему бы не сделать то же самое с Казанским царством? Если ваш сосед несметно богат и успешен, кто сказал, что его нельзя немного «раскулачить»?

Как ни парадоксально, но мотив большого ограбления являлся одним из важнейших при будущем завоевании Казанской земли.

В XIII–XIV вв. Тверь была вторым по значимости княжеством в Русской земле. В противовес конформистской Москве в то время она являлась центром активного сопротивления Золотой Орде. Тверские князья первыми присвоили себе титул великих князей всея Руси. Тверь при Михаиле Ярославиче (1271–1318) стремилась к руководству политической жизнью всех русских земель. В той или иной степени все тверские князья старались придать своему княжеству гораздо большую роль в исторических событиях Восточной Европы¹³³¹.

Однако усиление Москвы, опирающейся на Орду, вызвало в Твери крен в сторону Великого княжества Литовского. Великий князь Борис Александрович тверской заключил договор с Витовтом, по которому становился вассалом Литвы. Василий II Темный в договоре с королем Казимиром (1449) подтвердил, что все тверские князья «в его стороне», то есть являются политическими союзниками Литвы и Польши¹³³².

Для тверичей это, видимо, был ошибочный выбор, хотя сама по себе связь с Литвой позволяла Твери сопротивляться экспансии Москвы. Плохо было то, что союзом с католической Литвой тверские князья нарушили древние отеческие заветы и заметно ослабили свою политическую роль.

Теперь не Тверь, а окрепшая Москва объективно превращалась в центр борьбы с внешними врагами, будь то ордынцы или Литва, в которой усиливались иноземные и иноверные традиции¹³³³. Как писал А.Е. Пресняков: «Тверская великокняжеская власть закончила свою внутреннюю строительную работу в такой исторический момент, когда оказались разрушенными основные условия ее значения и самостоятельного существования»¹³³⁴.

К тому моменту, когда Москва вышла победителем из княжеской смуты второй четверти XV в. и стала подчинять своему влиянию окрестные земли – «вышла на новые пути великорусского государственного строительства», – тверскому князю пришлось заключить с Василием союзный договор, о котором упоминалось выше. В нем Тверь и Москва обязывались друг другу «добра хотети во всем … без хитрости» и помогать всей силой против Литвы, Ляхов и Немцев¹³³⁵.

Нет особой нужды пояснять, кто играл в дуэте двух княжеств первую роль. Открестившись от Литвы, Тверь потеряла внешнюю опору в борьбе с Москвой и вошла в круг московской политики в зависимом положении. По букве договора, тверские князья становились «меньшими» братьями Василия II и формально вступали к нему на службу. Двойственность положения Бориса Александровича тверского облегчила его удельным княжатам и боярам переход из Твери в Москву¹³³⁶.

Когда в 1461 г. тверской князь Борис Александрович умер, и власть перешла к его сыну Михаилу, ближнее окружение юного правителя Твери составили незначительный зубцовский князек Иван Юрьевич и холмский князь Михаил Дмитриевич, брат московского воеводы князя Даниила Холмского. Остальные уже служили московскому великому князю и были счастливы званию московских служебных князей.

Бегство тверской знати в Москву привело к прекращению в Тверском княжестве междоусобных войн. Так что, когда придет время (а ждать осталось недолго), Тверская земля войдет в состав «всех государств российского царства» цельным куском или, как выразился А.Е. Пресняков, «тверским государством»¹³³⁷.

На южной окраине Московии все еще существовало Рязанское великое княжество. Его самостоятельность в основном держалось не за счет собственной силы, а благодаря поддержке все той же Литвы, на которую до поры до времени опиралась Тверь, и слабости перед ней великорусского центра¹³³⁸. Литва оберегала Рязань в противовес Москве.

Чтобы не ссориться с литовскими князьями, москвичи щадили Рязанскую землю и сами старались опекать ее князей. Их как будто бы устраивала покорность слабого соседа и меньшого брата, пока он не был орудием враждебных Москве сил¹³³⁹.

Литва находилась далеко и не могла контролировать московскую политику в рязанском вопросе так, как ей бы хотелось. Поэтому Рязанское княжество все более попадало в зависимость от Москвы. В 60 гг. XV в. вся его внутренняя жизнь состояла под крепким контролем и руководящим надзором московского Двора. Так же как и в Твери, в Рязанском княжестве к середине XV в. произошло значительное укрупнение княжеского удела. Москва сыграла в этом процессе не последнюю роль.

По словам А.Е. Преснякова: «Безраздельно господствуя над Рязанской землей, московская власть, видимо, сама содействовала концентрации Рязанской украйны, вероятно, в связи со стремлением взять в свои руки оборону южных окраин»¹³⁴⁰. Все сходилось к тому, что под давлением Москвы Рязанская земля переживала последние годы своей формальной политической самостоятельности.

Рязанский великий князь Иван Федорович умер в 1456 году. На княжении остался его малолетний сын Василий. Понимая всю шаткость положения наследника, незадолго до своей кончины Иван Федорович сам «дал его на руки» Василию II¹³⁴¹. Когда рязанский князь повзрослел, Иван III выдал за него свою сестру Анну и отпустил молодую чету в Рязань¹³⁴², княжить под его надзором. До этого Рязанской землей восемь лет управляли московские наместники.

«Великое княжение» Василия Ивановича в Рязани продолжалось девятнадцать лет, но все это время он был у Москвы на коротком поводке. После смерти Василия в январе 1483 г. Рязань возглавил его сын Иван. При нем во всем великом княжестве оставался только один удельный князь – его младший брат Федор, управлявший Перевитском и Старой Рязанью¹³⁴³.

Братья по мере своих сил и разумения пытались защитить Рязанскую землю от давления Москвы. Они заключили договор, по которому после смерти Ивана его владения должны были перейти к Федору, и наоборот, владения Федора в случае его смерти отходили бы к Ивану.

Это была хитрость, шитая белыми нитками.

Никакие соглашения и уловки рязанских князей не могли остановить ход московской политики, упорно проводимой Василием II, а вслед за ним и Иваном III¹³⁴⁴. С момента ликвидации московской смуты и устранения Дмитрия Шемяки рязанским князьям только и оставалось, как быть «покорными слугами» Москвы. Иван Васильевич рязанский с первых дней княжения признал над собой «старейшими братьями» Ивана III и его сына Ивана Ивановича, клялся ходить с ними на Литву и на татар, отказывался в пользу Москвы от всех земель к югу от Оки¹³⁴⁵.

Иван рязанский умер в 1500 г., а его брат Федор в 1503. Перед смертью Федор «дал свою отчину» – Перевитск и Старую Рязань – Ивану III, а тот пожаловал ее сыну Василию¹³⁴⁶.

Наследником большей части Рязанского княжества стал пятилетний Иван Иванович – сын умершего князя Ивана. При нем Рязань окончательно потеряла шансы на независимость и самостоятельное развитие, хотя последний рязанский князь пытался вернуть ей и то, и другое. В малолетстве Ивана Ивановича Рязанью управляла его бабка, московская княжна Анна, и мать; обе – безоговорочные сторонницы Москвы. «Когда великий князь Рязанский вырос, то увидал себя не больше как наместником великого князя Московского; ему оставалась на выбор: или добровольно снизойти на степень служебного князя, или отчаянными средствами попытаться возвратить прежнее значение; он решился на последнее»¹³⁴⁷.

В 1516 г. Иван Иванович рязанский попытался отделиться от Москвы и восстановить независимость Рязани. По некоторым сведениям, он отнял власть у матери, опираясь на поддержку Крыма. Согласно С. Герберштейну, Иван вступил в переговоры с Москвой и требовал от Василия III позволения самостоятельно властвовать над Рязанским княжеством¹³⁴⁸. Одновременно, чтобы укрепить свои позиции, Иван Иванович замыслил вступить в более прочный союз с Крымом. В Москву прибыл донос о его намерении жениться на татарской принцессе. Тогдашний московский князь Василий III вызвал Ивана к себе. По-видимому, приглашение было составлено в мягких тонах, чтобы обмануть бдительность юного князя. Вольную или невольную помощь Москве оказал приближенный боярин Ивана рязанского – Семен Крубин (Трубин). Он уговорил князя встретиться с Василием III. В Москве Ивана без лишних церемоний схватили и заключили под стражу.

Вслед за тем московские войска вступили в Рязанскую землю. Мать князя Ивана за плохое рвение к Москве была свергнута и отправлена в монастырь.

Завладев княжеством, Василий III опасался, как бы рязанцы не подняли восстания. Чтобы предотвратить возможный бунт, он, как пишет С. Герберштейн, «распределил значительную их часть по разным колониям», чем обессилил все княжество¹³⁴⁹. С.М. Соловьев замечает по этому поводу: «С рязанцами, которые отличались смелым, непреклонным характером, было поступлено так же, как с новгородцами и псковичами: многочисленными толпами переселяли их в другие области»¹³⁵⁰.

С этого момента рязанской автономии больше не существовало. Во все рязанские города были посажены наместники из Москвы. Рязань превратилась в зависимую московскую провинцию, с чужими правителями во главе и с полным бесправием рязанских элит.

История Ивана Ивановича рязанского, завершившаяся упразднением целой страны, была, в сущности, историей «крамолы» подручного князя против всесильной Москвы, безраздельно владеющей всем управлением и всей ратной силой Рязани¹³⁵¹. Иван Иванович был заключен под стражу в 1520 г. Вскоре ему, однако, удалось бежать. Не принятый в Переславле, он ушел по обычному для русских диссидентов маршруту в Литву, где обосновался в Ковенском повете и умер через тринадцать лет, всеми забытый и никому не нужный¹³⁵².

Готовясь отправиться в мир иной, Василий II составил предсмертное завещание. Сим документом он окончательно уготовил Московскому княжеству судьбу единодержавного государства.

Новый великий князь Иван III Васильевич получил в наследство третью часть Москвы и шестнадцать крупнейших городов, каждый из которых еще недавно был столицей самостоятельного удельного княжества. Не стоит и упоминать, что вместе с городами Ивану III достались пригороды, села, погосты и деревни с их тягловым населением. Теперь они прочно вошли в состав великокняжеских владений.

Братьям Ивана III всем вместе было отдано двенадцать городов – самых мелких и небогатых.

Кроме детей Василия Темного, других претендентов на наследство больше не было. Это означало, что к 1462 г. единый род Калиты перестал существовать¹³⁵³. Над ближайшими родственниками, как гигантский колосс, возвышался великий князь Иван III. И хотя удельная система в Москве не исчезла, эти так называемые уделы принадлежали теперь очень узкому кругу лиц. Степень зависимости братьев от великого князя Ивана III была неизмеримо большей, чем между Василием II и его родственниками¹³⁵⁴.

Политическое укрепление Москвы в XV в. и сопутствовавшее ему территориальное расширение были вызваны династическими интересами московских князей, ради которых шло «и внешнее усиление их княжества, и внутреннее сосредоточение власти в одном лице»¹³⁵⁵.

Никаких планов о будущем России московские князья не строили и не вели о нем глубокомысленных разговоров. Все, что ими двигало, – это обычная для княжеской среды борьба за власть, те самые корпоративные проблемы, с которыми мы сталкивались, исследуя раннее русское средневековье.

Однако своими хаотичными действиями русские князья вызвали важную химическую реакцию. Жители увеличившейся Московской земли ощутили нужду «в сильном национальном лидере», который смог бы объединить «народные интересы всего северно-русского населения»¹³⁵⁶. По мнению В.О. Ключевского, даже смута второй четверти XV в. выглядела, как шумное проявление этого ожидания. Фамильные устремления московских князей как будто встретились тогда с народными нуждами и стремлениями¹³⁵⁷.

Ни Галич, ни Вятка, ни тем более Смоленск или Новгород не хотели терять свободу и превращаться в придаток централизованного московского монстра. Однако В.О. Ключевский прав в том, что княжеские войны и набеги ордынцев, которых тащили на Русь наши князья, до предела измотали ее жителей. У населения действительно возникла потребность в политической консолидации после того, как в течение 234 лет (1228–1462 гг.) людям пришлось пережить девяносто внутренних усобиц и около ста шестидесяти внешних войн при непрекращающихся эпидемиях, неурожаях и частых пожарах¹³⁵⁸. Лишь в этих условиях «фамильный своекорыстный интерес» московских князей был поддержан населением северной Руси, как совпадающий «с общим добром всего … православного христианства»¹³⁵⁹.

Однако важно иметь в виду, как в действительности проявилась эта поддержка и была ли она на самом деле таковой.

У В.О. Ключевского, мне кажется, возникает путаница, когда он пытается доказать наличие межсословной симфонии, будто бы сложившейся в Северо-Восточной Руси во второй половине XV столетия. Если бы интересы княжеского рода и рядовых жителей совпадали, разве стали бы последние массами уходить из ростовских, суздальских, ярославских, тверских и даже московских уездов в другие, более спокойные места?

Сам же В.О. Ключевский писал, что с конца XIV в. началось усиленное переселенческое движение из Волго-Окского междуречья за Верхнюю Волгу. Переселенцы бежали от московских князей в те северные районы, где еще царила вечевая свобода и можно было жить без оглядки на княжеский кнут.

Здесь, на верхней Волге у беглецов и местных жителей постепенно начали вырабатываться общие правила и нормы поведения. Они освоились в новой для себя среде, приобрели одинаковые привычки и нравы, ассимилировали инородцев, «и из всех этих этнографических элементов, прежде рассыпанных и разъединенных, к половине XV века среди политического раздробления сложилась новая национальная формация…завязалась и окрепла в составе русского населения целая плотная народность – великорусское племя»¹³⁶⁰.

Согласно ошибочному мнению В.О. Ключевского, великороссы внутренне поддержали Москву в клановой войне ее князей потому, что устали от внешних угроз и внутренних потрясений, разрушавших плоды их созидательного труда. Они хотели политической устойчивости, твердого государственного порядка, выхода из удельных неурядиц и избавления от власти Орды¹³⁶¹.

По этой, будто бы, причине, «все влиятельное, мыслящее и благонамеренное в русском обществе стало за него…», за Василия Темного. Великорусское общество видело недостатки московского князя, но считало его своей единственной надеждой. «Как скоро население северной Руси почувствовало, что Москва способна стать политическим центром, около которого оно могло бы собрать свои силы для борьбы с внешними врагами, что московский князь может быть народным вождем в этой борьбе, в умах и отношениях удельной Руси совершился перелом, решивший судьбу удельного порядка…», и московский князь был вознесен «на высоту национального государя Великороссии»¹³⁶². Так думал и писал великий русский историк В.О. Ключевский в начале XX века.

Но сумел ли Василий Темный стать настоящим народным вождем для жителей своей страны? Был ли он и его боярское правительство спасительным якорем для ее многострадального населения, центром освобождения от тягот и многих бед?

Увы, но Москва боролась не за их интересы; не ради их спокойствия и процветания Темный и его бояре сражались с звенигородскими да галицкими родственниками. Если бы дело обстояло иначе, тогда Москве пришлось бы провести популярные в массах реформы, освободить податные сословия от налоговых тягот и политического бесправия.

Ничего же этого не случилось. Те великороссы, что поддержали Москву (они, конечно же, существовали – рядовые сторонники московского князя), сильно обманулись в своих ожиданиях. Московская правящая династия пренебрегла их скрытыми чаяниями. Никаких послаблений, никакой заботы, никаких реформ. Русские князья продолжали жить за чужой счет, господствовать над черной массой, отплачивая ей презрением и высокомерностью.

Мне можно возразить, что аристократия Московского государства заметно изменилась со старых времен. Теперь князья были уже домоседами, а не перекати-полем, как раньше; они прониклись христианским идеалом дружбы, любви и милосердия и сочувствовали попавшим в беду христианам, любили свой народ, но держали его в нищете потому, что им мешали обстоятельства; им нужно было концентрировать силы для борьбы с ордынским игом, с казанской, литовской и немецкой опасностью и так далее, и тому подобное.

И тем не менее я настаиваю, что русские князья и их знатные вельможи всегда оставались народом в народе, его высшей правящей верхушкой, малочисленной, но безмерно влиятельной группой, опирающейся на вотчины с рабами и преданные им дружины.

Московское общество благодаря этим князьям было разделено на неравнозначные сословия. Какому из них должен был отдать предпочтение московский князь? Ответ очевиден: конечно высшему! Но высшее сословие существовало благодаря подневольному труду холопов и дани подлых людей: так что выбирая одних, приходилось жертвовать другими.

И последнее в этой главе. В.О. Ключевский верно подметил, что формирование великорусской нации происходило на фоне многочисленных княжеских войн и иноземных вторжений. Как нация, великороссы всегда осознавали себя людьми с военным прошлым и настоящим. Они жили в окружении реальных и мифических врагов. Московским князьям оставалось только поддерживать народные страхи и использовать их для решения экспансионистских задач.

Великий князь Иван III (1462–1505 гг.), о котором пойдет дальнейшее повествование, продолжил территориальную политику своих предшественников. Он неустанно расширял границы, поглощал уделы, княжества, республики, вольные города и степи. При нем Московская Русь стала одной из крупнейших стран средневековой Европы. В начале XVI в. Москве подчинялись все земли, населенные великороссами. На севере ею были завоеваны карелы, саамы-лопари, коми, ханты и манси, на юго-востоке – мордва и удмурты¹³⁶³.

Внешне могло показаться, что Иван III создает русское многонациональное государство¹³⁶⁴, как выразился однажды А.А. Зимин. Однако истина в том, что Московское княжество Ивана III было крупнейшей для своего времени территориальной империей с русскими князьями во главе и многонациональными колониями на окраинах. Даже великороссы не чувствовали себя по-настоящему дома в этом разноязыком территориальном конгломерате.

Иностранцы, иногда попадавшие в «Московию» – как они называли государство Ивана III, – поражались увиденному. В XV–XVI вв. Западная Европа быстро урбанизировалась, во многих городах развивались современные формы коммерции, ремесленное производство заменялось мануфактурой. У нас же преобладала сельская жизнь, а главным занятием людей оставалось хлеборобство¹³⁶⁵. В Западной Европе создавались картели, вырастали финансовые корпорации, применялся кредит и вексельное обращение, зарождалась колониальная торговля, на предприятиях работали наемные рабочие, наука и искусства проникали в общество¹³⁶⁶. Что же касается Москвы, то она отвечала полным безразличием к развитию мировой экономики и культуры.

Иван III заботился об укреплении власти и считал опасным просвещать население. Не потому ли в годы его великого княжения Москва опустила вдоль своих границ железный занавес и стала закрытым государством?

Польский путешественник и ученый Матвей Меховский, побывавший в Московском княжестве в 1517 г., указывал, что оно «отовсюду охраняется стражей, чтобы не только рабы или пленные, но и свободные туземцы или пришлые не могли без княжеской грамоты выйти оттуда»¹³⁶⁷.

При закрытых границах никакие новшества технического, агрономического или культурного свойства не могли проникнуть в Москву и ее пределы.

Матвей Меховский подметил еще кое-что: «…в государстве москов, – писал он, – как и в землях турок, людей перебрасывают с места на место и из области в область для заселения, а на смену им посылают и размещают других»¹³⁶⁸. При такой динамике и географии населения как можно было создавать передовую экономику, перенимать лучшие образцы ведения хозяйства, заимствовать новые формы управления, кредита и так далее?

Не случайно поэтому, что земледелие, бывшее при Иване III экономической базой Московского государства, оставалось крайне примитивным. Куда ни кинь, везде господствовала огневая подсека. Вырубать новые площади под пашню крестьянам приходилось в дремучих и заболоченных местах. Это отнимало у них уйму времени, сил и здоровья.

Подсечно-огневое земледелие имело экстенсивный характер. Раз в три-четыре года крестьяне забрасывали старое поле и шли вырубать и жечь новую делянку, чтобы превратить ее в плодородную, но, увы, недолговечную ниву¹³⁶⁹.

Известно, что во второй половине XV в. во Владимирском, Вологодском, Звенигородском, Дмитровском, Коломенском, Костромском и Московском уездах – то есть в наиболее населенных и экономически развитых частях Московского княжества – начался переход к трехполью¹³⁷⁰.

Историки привыкли считать трехпольный севооборот передовой технологией по сравнению со старинной подсекой. Однако обращение к нему было вызвано, скорее всего, уничтожением лесов в центре Московского государства и существенным истощением пашни. Трехполье – хороший выход из положения для зажиточных дворов. Но если в хозяйстве одна лошадь и одна корова, где взять достаточно удобрений для подкормки полей? У большинства крестьян их хронически не хватало¹³⁷¹.

Короче, трехполье не спасло центральные московские районы от падения урожайности. По этой причине подсечно-огневая система оставалась для большинства великорусских крестьян незаменимой формой земледелия. Не стоит забывать и то, что в непосредственной близости от леса – куда толкало их подсечно-огневое хозяйство – крестьяне могли заниматься промыслами, охотиться, рыбачить, добывать воск и мед¹³⁷².

По мере того как центральные районы Московского княжества беднели природными ресурсами, богатая флора и фауна его окраин процветала. Чтобы подтвердить это, еще раз сошлюсь на Матвея Меховского.

«В Литве и Московии, – писал он, – много <…> крупных рек и озер, куда в бесчисленном множестве впадают малые реки и ручьи. Все они в высшей степени обильны рыбой. <…> Рыбных садков и прудов с искусственно разводимой рыбой там не устраивают за ненадобностью. Скот у них самый разнообразный, а диких зверей больше, чем во всем христианском мире. Рощи, пустыни и леса в этой стране огромны: они тянутся иногда на десять, пятнадцать и даже двадцать пять миль. По окраинам пустынь и лесов встречаются деревни и жители. Так как леса там большие, то во множестве попадаются и ловятся крупные звери: буйволы и лесные быки, которых они на своем языке зовут турами или зубрами; дикие ослы и лесные кони, олени, лани, газели, козы, кабаны, медведи, куницы, белки и другие породы зверей. Кроме того, там много птиц, и между прочим <…> прилетают дрозды, жиреют и бывают вкусны для еды»¹³⁷³.

Матвей Меховский красочно описал богатства неосвоенных московских просторов. Из-за их существования в Московском государстве XV–XVI вв. не было ни одного человека, кровно заинтересованного в интенсификации крестьянского труда. Все знали, что спасение от голодной смерти следует искать в колонизации окраин¹³⁷⁴, а если нужно, то и в захвате пограничных территорий.

Земля не была для великоросса – начиная от простого крестьянина и заканчивая великим князем – особой ценностью. Ее пахали и боронили наскоро «без применения железа», засыпая посеянные зерна древесными ветками. Недозревший из-за частых ранних морозов урожай косили, досушивали в избах, выдерживали до зрелости и молотили»¹³⁷⁵ в хлевах и амбарах.

Еще более беззаботно относилась к своим наделам растущая как на дрожжах московская служилая знать. Один из знатоков русского средневековья, С.Б. Веселовский, писал, что русская аристократия, «все эти Минины, Бутурлины и прочие дети боярские не вели в своих владениях никакого земледельческого хозяйства: вся их деятельность выражалась в эксплуатации природных богатств самыми примитивными способами – в бортном пчеловодстве, ловле рыбы и охоте на зверя и птицу»¹³⁷⁶.

В государстве Ивана III никто не собирался вечно сидеть на одном месте. Для великорусских крестьян желанной перспективой была земледельческая и лесная колонизация, а для великих князей и знати – военная экспансия чужого земельного фонда.

Крестьяне в этой расстановке сил выступали обычно на вторых ролях. Они осваивали то, что присоединял к Москве великий князь, находивший все больше вкуса в территориальном расширении.

По этой причине Иван III, подражая предкам, продолжал взращивать вокруг себя культ войны и ратного дела. Ратник, округляющий московские владения захватом соседних земель, становился героем своего времени. Военные всегда находили работу в Московском княжестве. При Иване III они составят привилегированный слой населения огромной страны. Правительству некогда будет думать о мирной жизни: вместо этого начнется новая череда завоеваний, захватов и покорения соседей.

При Иване III московская экономика обретет ярко выраженные милитаристские черты. Он построит централизованную империю, где всем будет указано их место; империю, в которой бесправие станет главным признаком и отличительной чертой жизни народов. Великороссы при Иване III разделятся на три социальные группы: одни, как прежде, будут холопами и рабами, другие понесут государево тягло, а третьи станут воевать за имперские интересы. Жизнь при великом князе Иване изменится: централизованное Московское государство быстро скатится под откос вседержавного своеволия, растущего беззакония и системных злоупотреблений.

Когда 28 марта 1462 г.¹³⁷⁷ Иван III сел на трон, жизнь Московского государства не была еще до конца свободной от груза накопившихся в княжеском семействе проблем.

Иван III родился в 1440 г. и захватил лишь последний этап войны своего отца с звенигородско-галицкими князьями, да и тот наблюдал детскими глазами. Однако в последние годы княжения Василия Темного он был уже достаточно взрослым человеком, чтобы осознать опасность династических смут.

По этой причине с самого начала своего правления Иван III делал все необходимое, чтобы окончательно подорвать и ликвидировать остатки удельно-вотчинного строя. В этой борьбе ему бесспорно помог отец, передавший старшему сыну основную часть московских владений¹³⁷⁸. Надел Ивана III отличался компактностью, тогда как его младшим братьям достались земли вперемешку и без общих границ¹³⁷⁹. Эта бросающаяся в глаза несправедливость была частью плана Василия Темного и его двора. Вряд ли стоит сомневаться, что к его созданию Иван III имел самое непосредственное отношение.

Существенное укрепление великокняжеского удела предопределило дальнейший ход действий великого князя в отношении братьев. При нем родственные связи продолжили эволюционировать из символа власти в тягостную и даже опасную обузу. Всех близких родственников – не говоря уже о прочем окружении – князь Иван низвел до уровня личных слуг, а сам возвысился до положения подлинного автократора.

Первым делом он ограничил права родственников на выморочные уделы. В конце 1470-х гг. младшие братья великого князя – Борис и Андрей Большой – жаловались друг другу: «Неслыханное насилие должны терпеть мы…; старший брат князь Юрий умер – князю великому досталась вся его вотчина, а нам не было никакого подела»¹³⁸⁰.

Надеюсь, вы обратили внимание на эмоциональную сторону переписки – действия Ивана III воспринимались родней как «неслыханное» притеснение! Однако Иван пошел дальше: он перестал давать братьям доли в завоеванных землях и обращался с ними неподобающим образом. «Новгород Великий с нами взял, – продолжали жаловаться князья, – но все досталось ему одному, нам не дал жребия; а теперь уже <…> ставит нас ниже бояр своих, позабыв отцовское завещание»¹³⁸¹.

После того как в 1484 г. умерла княгиня-мать Марфа, разорвался «последний и самый крепкий узел между братьями». Из детей Василия Темного в живых к тому времени кроме великого князя оставались лишь наши жалобщики – Борис и Андрей Большой.

Уже через два года после похорон матери Иван III снял с них все наследственные привилегии. Под его нажимом они отреклись от претензий на Новгородскую, Псковскую и Тверскую области, завоеванные их общими усилиями, дали слово никогда не сноситься с польским королем Казимиром, с изгнанными тверскими князьями, с литовскими панами, с новгородской и псковской оппозицией¹³⁸².

Подписавшись под этими пунктами, братья великого князя действительно сравнялись в положении с московским боярством.

Что было им толку в родстве с Иваном III?

Что касается Андрея Большого, то его родственные связи вскоре привели к гибели. В 1492 г. Ивану донесли, будто брат плетет против него интриги и тайно склоняет к себе москвичей¹³⁸³. Одних только слухов оказалось достаточно, чтобы засадить Андрея в темницу, где он провел остаток своих дней.

Говорят, что Иван Васильевич сожалел о его аресте, но, несмотря на жалость, заключил вместе с ним под стражу двух его сыновей. Андрей Большой вскоре умер в застенке; детям же его долго еще пришлось впитывать науку покорности вместе с тюремной похлебкой.

Жаль мне брата моего, говорил Иван III анонимному собеседнику, и не хочу его погубить, но если его пожалею, то после моей смерти он внесет раскол в мое семейство, поссорит внука Дмитрия и сына Василия, и станут дети мои воевать между собой, придут татары грабить русскую землю, видя ее «нестроение», прольется невинная христианская кровь, и «вы будете рабы татарам»¹³⁸⁴.

Казалось бы, железная логика руководила мыслями и действиями великого князя.

Однако мне его рассуждения кажутся искусственными. Если думать, как он, тогда всю ближнюю родню Ивану пришлось бы душить в колыбели или сажать под арест. Почему он вдруг решил, что внук Дмитрий и сын Василий в будущем не поссорятся между собой без участия Андрея Большого? После смерти Ивана III они могли начать войну без всяких подсказок с чужой стороны! Да на подсказчиков Москва всегда была богата. Турецкие султаны были в этом вопросе последовательнее Ивана – они истребляли всех своих родственников по мужской линии, однако все равно не спасались от борьбы за власть.

Иван III легко находил оправдания своим поступкам, ибо все они были направлены к одной и той же цели. Возвышаясь в своем единодержавии, Иван создавал вокруг своей фигуры вакуум доверия.

Андрей Курбский писал, что великий князь всегда советовался с боярами, принимая важные решения. Но это только половина дела. Бояре боялись его гнева, и мало кто из них решался давать советы, не совпадающие с мнением великого князя. Малейшего подозрения было достаточно, чтобы лишиться свободы или жизни.

Приведу самые яркие примеры. При Иване III показательной казни подвергся князь Семен Иванович Ряполовский. Морозным февральским днем на Москва-реке ему прилюдно отрубили голову. Иван Юрьевич Ряполовский и его сын Василий Кривой были пострижены в монахи и сосланы в северные монастыри¹³⁸⁵. В Галич заточили Федора Бельского, заподозренного в симпатиях к Литве¹³⁸⁶. В опалу попали два мезецких князя¹³⁸⁷. С.М. Соловьев рассказывает, как Ивану III не угодил князь Иван Оболенский Лыко. Раздосадованный на своеволие великого князя, Оболенский отъехал к его младшему брату Борису волоцкому. По старым правилам боярин имел право сменить своего хозяина. Но в царстве Ивана III действовали другие законы. Когда Борис отказался выдать ему беглеца, московский князь отдал тайный приказ схватить Оболенского, как безродного холопа, сковать и привезти в Москву¹³⁸⁸. Расправа также постигла бывших фаворитов Василия Темного – Федора Басенка и митрополита Феодосия¹³⁸⁹.

Так Иван III строил монолитное самодержавное государство.

Для успешной борьбы с вотчинами «молодой великий князь нашел сильное средство для укрепления своей власти», начав «превращение измельчавших удельных князей в московских бояр, а их вотчин – в поместья»¹³⁹⁰.

Приструнив братьев, расправившись с фаворитами отца и наиболее влиятельными оппозиционерами, он обрушился на удельную аристократию. Первыми от его рук пострадали ярославские князья.

Весьма показательно, что инициатором их падения источники считают московского дьяка Алексея Полуэктова¹³⁹¹. Безродные выскочки при Иване III приобретали гораздо больший вес, чем старая родовая знать.

Ярославских князей было несколько сотен. Они жили в укрепленных усадьбах, содержали вооруженную свиту и представляли бы опасность в случае сплочения¹³⁹². Но никто из них не имел храбрости сопротивляться тирану. Когда пробил их час, они покорно подчинились воле московского самодержца. Как сказано в летописи, «простилися со всеми своими отчинами навек, подавали их великому князю Ивану Васильевичу»¹³⁹³.

Это, конечно, не означало, что ярославские князья пошли по миру с сумой. Иван III дал им другие владения, хотя и поскромней, и взял доселе вольных потомков Рюрика к себе на службу. Вскоре в Ярославскую землю по его приказу прибыл московский дьяк Иван Агафонович – сущий дьявол, как называла его летопись¹³⁹⁴. Этот человек должен был окончательно уничтожить княжеско-боярские гнезда.

Коронный дьяк и его худородные помощники набросились на ярославских бояр и детей боярских, служивших ранее своим князьям. Начались массовые земельные конфискации в пользу великого князя. У бояр отнимали их села и деревни, а самих приписывали к Москве («а кто будет сам добр боярин или сын боярский, ин его самого записал»)¹³⁹⁵.

Действуя с полной бесцеремонностью и частыми злоупотреблениями, администрация великого князя Ивана поверстала всю местную знать в московское войско. Уже в 1495 г. многих ярославских князей можно было видеть в свите Ивана III¹³⁹⁶.

Так, действуя на опережение, великий московский князь подавлял ростки княжеского сепаратизма¹³⁹⁷ и боярского неповиновения, подчиняя себе периферийную знать на правах сильнейшего русского князя.

Следующей жертвой Ивана III после «пленения» ярославцев стали ростовские князья с детьми и братаничами. В 1475 г. они продали ему свою отчину – «половину Ростова со всем»¹³⁹⁸, что ее окружало.

Пусть нас не смущает цивилизованная форма отъема собственности – это была сделка, от которой ростовским Рюриковичам нельзя было отказаться.

Наконец, в 1486 г. Иван получил в наследство Верейско-Белозерский удел, принадлежавший до этого князю Михаилу Андреевичу, внуку Дмитрия Донского. Михаил Андреевич единственный сохранил свой удел при Василии Темном.

Иван III терпел его формальную независимость до 1465 г., а затем потребовал отдать Москве несколько волостей. Не остановившись на этом, Иван потребовал от Верейского князя признать себя моложе даже самых младших великокняжеских братьев. В 1482 г. он вынудил Михаила Андреевича уступить ему Белоозеро. Михаил соглашался со всеми требованиями, опасаясь, как бы московский князь не отнял у него Верею.

Ивану III нужен был для этого какой-нибудь, пусть даже самый нелепый, предлог, и он вскоре нашелся.

У Михаила Андреевича был сын Василий, женатый на племяннице великой княгини Софьи. Узнав, что Софья отдала в приданое за свою родственницу некоторые вещи, принадлежавшие его первой жене, Иван приказал вернуть в Москву все приданое целиком и пригрозил посадить Василия вместе с женой в заключение. Василий от страха убежал в Литву. Старик Михаил Андреевич остался один и покорно ждал своей участи.

Иван III отнял у него Верейский удел, а затем пожаловал им старого князя на правах условного держания и с обязательством передать его после своей смерти обратно великому князю. Умирая, Михаил выполнил волю московского самодержца и первым из удельных князей назвал великого князя «государем»¹³⁹⁹.

На этом, в общем, заканчивается краткий список территориальных приобретений, покупок и дарений, совершенных под политическим давлением московского великого князя. Далее начинается череда военных интервенций и завоеваний, которые с завидным успехом осуществляли воеводы московского самодержца.

Прежде чем перейти к их описанию, хотелось бы отметить, что история, случившаяся с братьями великого князя и верейскими князьями, во многом поучительна.

Князь Михаил Андреевич и его сын Василий не представляли реальной угрозы Ивану III, и все же он их очень боялся. Окажись мы во второй половине XV в. при московском дворе, мы увидели бы царившую там атмосферу неуверенности, страха и болезненной подозрительности.

Чем больше правил великий князь Иван, тем сильнее мучился он синдромом смутных лет, пережитых в юности. Он боялся повторить судьбу отца и по этой причине часто впадал в дикие крайности.

Иностранцы, посещавшие Москву, свидетельствовали, что Иван III не считался с жизнью и собственностью людей из ближнего круга. Это была разительная перемена с правлением Василия Темного, который не мог, да и не хотел шага ступить без верных советников. Теперь же наблюдатели видели, как государь делался «все недоступнее для подданных»¹⁴⁰⁰.

Причину отдаления и высокомерности московского самодержца нередко объясняют влиянием на него второй жены, византийской принцессы Софьи Палеолог. Для этой особы было абсолютно недопустимо панибратство монарха с вассалами.

Другую причину появления «нестерпимой надменности московских государей» историки находят в освобождении от «ига татар»¹⁴⁰¹. После стояния на реке Угре Иван III, если угодно, почувствовал себя заместителем татарского царя на Руси и стал вести себя, как его полноправный преемник.

Какое из объяснений не оказалось бы более правдивым, в любом случае результат был налицо и фигура Ивана III все больше возвышалась над его ближним и дальним кругом.

Один из крупных завоевательных походов своего времени Иван III совершил в 1472 г. для завоевания Великой Перми.

Руководство войском было возложено на воеводу князя Василия Пестрого. Пестрый начал свое наступление с Усть-Черной реки. С ее берегов московская пехота и конница на плотах переправилась под город Анфаловский и разделилась на два больших отряда. Перед каждым стояла задача покорять пермяков и приводить их к московской присяге. Каждый очаг сопротивления предписывалось уничтожать.

Двигаясь раздельно, отряды прошли по верхним и нижним пермским «городкам», захватывая и сжигая их на своем пути¹⁴⁰². На реке Колве «пермичи» дали Пестрому крупное сражение («и бысть им бой меж собою»), в котором защитники севера были разбиты. Их князь и воевода Кач попал в плен.

На следующем этапе войны Федор Пестрый срочно двинулся к главной крепости верхней земли Искору, осадил и взял ее штурмом. Пермские князья Бурмот, Ичкин и Зынар пополнили список военнопленных.

Сопротивление в целом удалось сломить, но московское войско стояло в Великой Перми еще целую зиму. В устье Почки при ее впадении в Колву Федор Пестрый построил крепость, ставшую центром московского присутствия.

Весной, когда московская рать закончила приводить туземцев к присяге, пленные пермские князья отправились на государев суд в Москву. С ними ко двору прибыли вещественные трофеи. Среди них особенную ценность составляли шестнадцать сороков соболей и соболья шуба¹⁴⁰³. Этими дарами Пермь подтверждала статус поставщика качественной, дорогостоящей пушнины.

Как это часто бывало в истории русских завоеваний, вскоре пермяки, не пожелавшие терпеть московскую власть, подняли восстание. Согласно летописи, зимой 1472 г. Великая Пермь взбунтовалась.

Пестрому снова пришлось собираться в дальний поход, «воевать их за их неисправление»¹⁴⁰⁴. Летописи не уточняют, как протекала новая кампания в Перми, но отрицать, что она имела выраженный карательный характер и закончилась погромами, я бы не рискнул.

После двух лет, проведенных в состоянии оккупации и военного давления, Великая Пермь затихла, опасаясь дальнейших репрессий.

В Москве же, напротив, думали, как навсегда успокоить новую колонию и усилить в пермяцких землях свое присутствие. Помимо мер административного и карательного характера, на которые Москва никогда особенно не скупилась, было решено обратить пермский народ в христианство.

Как писал Матвей Меховский, Иван III «принудил» пермяков «принять крещение по русскому или греческому обряду». Воцерковление неофитов происходило под жестким контролем властей и московского войска. В Перми был поставлен православный епископ, но после ухода военных насильно крещеные язычники «содрали с него кожу заживо и умертвили. Князь, воротившись, побил их и снова поставил им другого главу, под духовной властью которого они…» наконец успокоились¹⁴⁰⁵.

Христианизации были подвергнуты все народы Великой Перми. Епифаний Премудрый (XIV в.) перечисляет семнадцать племен, ставших жертвой религиозной реформы¹⁴⁰⁶.

Сбылось предсказание верховного волхва коми-зырян Пама сотника. Ближе к концу XIV в., когда на север впервые явился крестить пермяков святитель Стефан, между христианским подвижником и религиозным лидером язычников состоялся примечательный разговор, в котором финно-угорский колдун предупреждал земляков, что новая религия усилит в Перми иноземную власть, с приходом которой край постигнут великие беды. «А от Москвы может ли добро придти? – говорил Пам сотник Стефану. – Не оттуда ли к нам тягости приходят, дани тяжкие и насилие, тиуны, и доводчики, и приставы?»¹⁴⁰⁷

Начиная с 1472 г., все это стало обыденностью для народов Великой Перми, к которым москвичи относились с плохо скрываемым презрением.

Колонизация Пермского края принесла Москве большие дивиденды. Однако не пермские финно-угры с их драгоценной данью, а Господин Великий Новгород стал главной мишенью, в которую полетели острые московские стрелы.

После заключения Яжелбицкого мира 1456 г. новгородцы попали в политическую зависимость от Москвы. На всех документах республики стояли теперь московские печати. Новгород потерял Волоколамск, Бежецкий Верх и Вологду. Иван III бесцеремонно нарушал территориальную целостность соседнего государства: благодаря предвзятым судебным решениям, утвержденным на Боровицком холме, московские бояре массово получали имения в Новгороде. Новгородцы жаловались великому князю на судебный произвол. Москва отвечала упреками в крамоле. В течение пятнадцати лет со дня подписания мира отношения между странами только ухудшались.

Во второй половине XV в. Новгород все еще оставался территориальным гигантом, простиравшим свои границы от Нарвы до Уральских гор¹⁴⁰⁸. О его богатствах в Москве слагались легенды. Северные колонии служили новгородцам неисчерпаемым источником развития¹⁴⁰⁹.

Однако из-за низких налогов на торговлю и предпринимательство новгородской казне всегда не хватало денег. Республика не могла содержать постоянную армию. По сути, Новгород располагал только земским ополчением, ни в какое сравнение не шедшим с профессиональным войском Москвы.

Самоуправство Ивана III, проявившееся в судебном крючкотворстве его дьяков и изъятии чужих земель, поставило новгородское вече перед выбором – мириться с московским произволом и окончательно лишиться, в итоге, независимого существования или искать помощь на Западе?

Новгородцы встали на «предательский» путь, как восприняли это в Москве, и избрали второй вариант. Последовало их обращение к польскому королю и великому князю литовскому Казимиру IV¹⁴¹⁰. По соглашению сторон в 1458–1459 гг. новгородские пригороды Ладогу, Копорье, Ям, Орешек, Корелу и Русу¹⁴¹¹ охранял от Москвы литовский князь Юрий Семенович. Его краткосрочное присутствие не смогло, тем не менее, спасти Новгородское государство от краха, и вскоре Иван III от мелких уколов перешел к ударам посильнее.

Конфликт двух русских миров обострился в 1471 году. После смерти владыки Ионы новгородцы избрали архиепископом монаха Феофила. Согласно Яжелбицкому договору его назначение следовало подтвердить в Москве.

Иван III подписал необходимые бумаги и в них, между прочим, назвал Новгород своей «отчиной», что полностью соответствовало представлением московского самодержавия о его политической роли среди русских земель.

Однако в Новгороде «фамильярность» великого князя вызвала бурный протест. В защиту суверенных прав республики выступила влиятельная группа новгородских бояр во главе с кланом Борецких. Марфа Борецкая и ее сыновья стремились отколоть Новгород от Москвы и как можно прочнее сблизиться с Литвой. На вече Борецкие и их сторонники кричали: «не хотим за великого князя московского, ни зватися вотчиною его, волны есмя люди Великий Новгород; а Московский князь велики многи нам обиды чинит, но хотим за короля Польского и великого князя Литовского Казимира»¹⁴¹². В Новгороде едва не разразилась гражданская война, ибо Литва манила гарантией от произвола, но порывать с Москвой было страшно. «И велико нестроение бяше в них, – писал летописец, – и меж себе ратяхуся, сами на ся въстающе»¹⁴¹³.

В этой малой новгородской смуте верх взяли противники московского диктата. К Казимиру IV выехало посольство просить защиты и литовского подданства. В челобитной новгородцы указывали королю, что они люди вольные¹⁴¹⁴, и просили дать им князя «из своей державы» к ним на службу.

Казимир IV откликнулся присылкой в Новгород Михаила Олельковича киевского, человека православного, приходившегося Ивану III двоюродным братом¹⁴¹⁵. Польский король не стремился к политическому обострению. Но Новгород не заметил его осторожности. Новгородцы тут же схватили и сослали московского наместника князя Василия Горбатого «в Заволочье, в заставу на Двину»¹⁴¹⁶. В застенок его не упрятали, но Москве дали понять, что они теперь под надежной защитой.

Было ли обращение новгородцев к Казимиру ошибкой? Или у них действительно не оставалось другого выхода? Как бы то ни было, но бурные события в Новгороде подтолкнули Москву к расправе.

Иван III даже в мыслях не допускал отдавать Новгород Литве, и когда шпионы донесли ему о том, что новгородцы склонились к «измене», тут же последовал приказ о подготовке к войне. Яжелбицкий мир больше не устраивал великого князя. Он приготовился больно ударить по его основанию, чтобы полудружбу-полувражду соседних государств заменить военной аннексией.

Как человек с явными дипломатическими задатками, Иван III сначала попробовал метод переговоров и отеческих убеждений. Был ли это спектакль, разыгранный на время мобилизации войск, или московский самодержец действительно что-то хотел доказать новгородцам, мы не знаем. Однако для нас полезно ознакомиться с его аргументами – все они построены на принципах русского экспансионизма.

Вы, «люди новгородские», писал Иван III в Новгород, моя личная отчина, и так повелось «изначала от дед и прадед наших, от великого князя Владимира, <…> от правнука Рюрикова, первого великого князя земли вашей, и от того Рюрика даже и до сего дня знали <…> един род тех великих князей, прежде киевских <…> даже до меня, род их мы владеем вами, и жалуем вас, и бороним отвселе, а и казнить вольны же есмы, коли на нас не по старине смотрити почнете»¹⁴¹⁷.

Стоит ли что-то добавлять к этим словам князя Ивана? По его мнению, законная власть на русских землях принадлежит Дому Рюрика, русское господство держится на праве сильного и русские князья по своему хотению вольны наказывать всех, кого завоевали когда-то их далекие предки.

Удовлетворив свою потребность в самовыражении и заново обосновав русскую экспансионистскую доктрину, Иван III с легким сердцем двинулся на Новгород, чтобы теперь уже на деле показать, что значит его потомственное право казнить непокорных.

Князь Михаил Олелькович покинул Новгород незадолго до московского вторжения¹⁴¹⁸. По сказанию одной из летописей, он пытался укрепить позиции Казимира IV в республике и даже предлагал Марфе Борецкой выйти замуж за одного из польских вельмож, чтобы вместе с ним управлять делами от имени короля¹⁴¹⁹. Но брак, как известно, не состоялся. Новгородцы не решились на столь крутые перемены в своей судьбе. Они всё еще хотели самостоятельности.

Насколько были нерешительны новгородцы в начале войны, настолько же твердо своих намерений держался князь Иван III. В короткое время он мобилизовал все военные силы Московского государства, отправил в Новгород разметные грамоты, уличавшие дерзких вечников в их «неисправлении», тверским князьям – пока еще независимым от Москвы – он вежливо предложил принять участие в новгородском походе, в Псков от его имени поехал дьяк Якушка Шабалцов с просьбой-приказом отказаться от присяги Новгороду и поддержать Москву¹⁴²⁰.

Уничтожение Новгородской республики началось с захвата Заволочья (Двинской земли). Эта старинная колония Новгорода по экономической значимости была сравнима с Пермской землей и потому в первую очередь привлекла внимание Москвы.

Двинская кампания началась 31 мая 1471 г. и завершилась в середине лета захватом всего Заволочья. Москвичам помогали наводить порядок устюжские, вятские и вологодские рати. Окончательная победа произошла 17 июля. В этот день Иван III получил сообщение о том, что воеводы великого князя в упорном сражении с 4-мя тысячами ратников разбили троекратно превосходившее их двинское войско¹⁴²¹.

В четверг 6 июня 1471 г., на троицкой неделе, Иван III двинул свои основные силы на Новгород¹⁴²². Погода стояла жаркая. Пока московские ратники шагали в Новгород, утираясь от пота и поднимая тучи пыли¹⁴²³, Иван III отправился по церквям совершать молебен¹⁴²⁴, как будто и взаправду шел воевать со злым супостатом. Впрочем возможно, что так он и думал. Не зря же позднейший московский летописец сравнивал поход Ивана III на Новгород с хождением Дмитрия Донского на «безбожного Мамая»¹⁴²⁵. На Москве новгородцев считали неискренними христианами, так сказать, людьми с другой группой крови.

На Предтечево Рождество 24 июня 1571 г. Иван III прибыл на Волок, чтобы лично встать во главе армии¹⁴²⁶. Здесь вместе с русскими полками в ожидании облавы стояли татары Даньяровой орды, лично приглашенные Иваном III¹⁴²⁷. Довольный тем, что никто не ослушался его приказа и все, кого он звал на войну с Новгородом, прислали свои полки, московский князь отдал приказ о наступлении.

Движение началось сразу в нескольких направлениях. Охватив разрозненными потоками весь фронт наступления, московские войска начали истреблять новгородские села и города так, как если бы действительно воевали с ордынцами. «Братья же великого князя все с многими людьми, – сказано в летописи, – каждый из своей отчины, поидоша разными дорогами к Новугороду, пленующе и жгуще, и люди в плен ведуще; такоже и князя великого воеводы таже творяху, каждый на свое место послан»¹⁴²⁸.

Впереди войска шли воеводы великого князя Данило Дмитриевич и Федор Давидович. Сметая все на своем пути, они распустили воинов «на многие места», чтобы жечь, пытать, забирать в плен и казнить «без милости…». В таком режиме, оставляя после себя трупы и пожарища, передовые силы москвичей дошли до Русы, опустошили город и повернули к Ильмень-озеру¹⁴²⁹.

Здесь под стенами города Коростыня на берегу реки Шелони москвичей встретила новгородская судовая рать. Увы, большинству ее участников суждено было пасть в сражении. Но те, кто остался в живых, позавидовали мертвым. Москвичи подвергли их жестокому поруганию. Страшно писать, но они отрезали им носы, губы и уши и в таком виде прогнали домой. Москвичи изломали доставшиеся от пленных доспехи, демонстрируя свое превосходство над Новгородом¹⁴³⁰. Оно и вправду становилось очевидным, особенно когда потерпела поражение еще одна рать, присланная новгородцами в подмогу первому эшелону¹⁴³¹. Над республикой нависла смертельная опасность.

Преамбула начавшейся войны была написана Москвой яркими красками, но в тот момент, когда наступил решающий день и силы противников еще раз сошлись на Шелони, вдруг показалось, что Новгород сможет изменить ход событий.

Все войско Ивана III на тот момент насчитывало не более 5 тысяч ратников: остальные были разосланы по новгородской земле для карательных операций и грабежа. Новгороду же удалось собрать на битву 40 тысяч человек¹⁴³². Перевес в силах был настолько очевиден, что исход сражения предугадывался заранее.

Но, увы, как это часто бывало, новгородцам не хватило воинского умения. Несмотря на численность, их гигантское войско было слабым и небоеспособным. Мало того, что многие ополченцы никогда не держали в руках оружие и в жизни не садились на боевого коня, часть из них была мобилизована насильно под страхом смерти и конфискации имущества¹⁴³³.

С этими-то плотниками и гончарами, как презрительно называли их в московском стане, предстояло сразиться закаленным в битвах ратям Ивана III. Вдобавок москвичам помогло сверхжаркое лето – в Новгородской земле с мая палило солнце и не было дождей. От жары Шелонь пересохла, и московские полки легко перешли ее вброд, чем удивили и испугали суеверных новгородцев.

От первого же натиска огромное войско северян рассыпалось на неуправляемые группы. Ругаясь и топча друг друга в давке, они начали беспорядочно отступать. Москвичи стреляли по ногам новгородских лошадей, и те сбрасывали с себя неумелых всадников¹⁴³⁴. В битве на Шелони новгородцы потеряли 12 тысяч человек убитыми, да еще 2 тысячи попали в плен¹⁴³⁵. Двадцать верст гнали и секли новгородцев московские полки.

Шелонская победа была одержана Иваном III 14 июля. Новгород сложил оружие и перестал оказывать Москве военное сопротивление. Было бы логично предположить, что москвичи тоже прекратили свои атаки на собратьев. Но Иван III не дал такого распоряжения своим полкам. По его приказу армия продолжила оккупацию и расправу над мирным населением. Солдаты московского государя разграбили новгородские уезды до «Немецкого рубежа» на Нарве, «поплениша и пожгоша» все вокруг¹⁴³⁶.

Крайне некрасиво в сложившейся ситуации повели себя псковичи. Выслуживаясь перед Москвой, они стали грабить и жечь, запирая в «хоромы», жителей новгородских уездов. Услыхав об их «подвигах», великий князь не нашел ничего лучше, как послать к ним Севастьяна Кулешова на подмогу¹⁴³⁷.

Иван III не скрывал искренней радости от итогов войны. Ему первому удалось сделать то, о чем мечтали целые поколения русских князей. Москва получила в распоряжение все новгородские территории и их богатства. Теперь несносные новгородцы никогда больше не смогут противиться слову великого князя и не посмеют считаться независимым от Москвы уделом.

В честь шелонской победы Иван III приказал построить церковь во имя апостола Акилы¹⁴³⁸. Отдав богу богово, князь-победитель занялся великим правежом, и 24 июня, как раз «на память святых великомучеников Бориса и Глеба», приказал казнить новгородских посадников. Дмитрий Борецкий, Василий Селезнев, Еремей Сухощек и Киприан Арбузьев были обезглавлены при большом стечении народа. «Заговорщиков» рангом помельче оставили в живых, но раскидали и заточили по дальним тюрьмам¹⁴³⁹.

В тот же день новгородцы избрали угодное Москве правительство и умоляли великого князя прекратить казни, грабежи, поджоги и аресты. Они выплатили Москве контрибуцию в 16 тысяч серебряных рублей. Большие суммы получили братья Ивана и знатные бояре, которых новгородцы просили «печаловаться» о них перед великим князем. Лишь после того, как город основательно раскошелился, Иван III изъявил побежденным свою милость и простил им былые ошибки. Карательная кампания прекратилась, пленные вышли на свободу и разошлись по домам¹⁴⁴⁰.

Мы до сих пор считаем Ивана III вершителем исторической справедливости, называем его «собирателем Руси» и рассматриваем уничтожение Новгородской республики как закономерный этап складывания единого русского государства. Однако для новгородцев война 1471 г. была полной катастрофой. Все земли республики от южных границ до Балтийского моря были опустошены. Как написал летописец, «не бывала для них такова война и как земля их стала»¹⁴⁴¹. В политическом отношении Новгород потерял еще больше, сделавшись полуколонией Москвы.

Прошу обратить на это внимание! Не областью с местным самоуправлением и автономными правами, а полуколониальным придатком с искусственно расшатанной экономикой и ослабленной демографией. В XV в. по территории и уровню экономического развития Новгородская республика ни в чем не уступала Московскому государству¹⁴⁴². Завоевав ее земли, Москва вдвое укрепила свои позиции и создала благоприятные условия для роста военного могущества.

Уже первые годы политического господства Москвы над Новгородом показали, что у московской модели колониального управления имеются существенные недостатки.

В силу ее излишней централизации рутинные обязательства по суду и администрированию новгородских дел возлагались на московский аппарат и самого великого князя. С 1471 по 1476 гг. Ивану III постоянно приходилось принимать новгородские делегации, доносившие ему о произволе московских чиновников¹⁴⁴³. Жалобы и обвинения в насилии, грабежах и захвате имущества за этот период были поданы более чем на двадцать три высокопоставленные персоны из обновленного новгородского правительства¹⁴⁴⁴.

Раньше новгородцы сами находили на себя управу. Теперь же все их обиды и споры должен был решать московский великий князь. В 1476 г. Иван III прибыл в Новгород с инспекторской проверкой. Лишь благодаря его присутствию большая гора мертвых дел сдвинулась с места. Впрочем, нам никогда не узнать, с какой мерой справедливости Иван III судил своих и наказывал чужих.

Завершив судебную расправу, Иван III позволил себе расслабиться.

Нужно сказать, что московский великий князь был известен как страстный почитатель Бахуса, то есть, иными словами, любил заложить за воротник. В Новгороде ему захотелось, что называется, тряхнуть стариной. Но даже гуляя и пьянствуя, он продолжал третировать бывшую республику, заставляя местных бояр и купцов дрожать, низко кланяться и нести дорогие подношения.

В течение декабря великий московский князь не менее десяти раз ездил на пиры к новгородским нобилям, каждый раз возвращаясь от них с кучей добра. В январе череда шумных гулянок продолжилась¹⁴⁴⁵. Пока московский государь упивался заморским вином, все более или менее знатные и состоятельные новгородцы нескончаемым потоком несли ему деньги, украшения, пушнину. Это была коллективная новгородская взятка страшному в своей непредсказуемости государю.

Так формировалась традиция управлять колониями, основанная на поборах, произволе и коррупции. Посадники и тысяцкие, что не успели учинить великому князю пиров, выстраивались в очередь, чтобы лично вручить ему заготовленные дары. Так же поступали купцы и все лучшие «житьи люди». Как сказано в летописи, в целом Новгороде не осталось никого, кто не поднес бы Ивану подарка¹⁴⁴⁶. 26 января, вдоволь нагулявшись и собрав богатый урожай подношений, Иван III устроил Новгороду ответный обед и уехал в Москву¹⁴⁴⁷.

В одном лишь вопросе новгородцы хотели получить от Ивана III уступку, но столкнулись с глухой стеной непонимания. Как ни просили они пощадить арестованных в 1471 г. бояр, московский князь остался глух к их просьбам. Не помогли и дополнительные дары, привезенные в Москву владыкой Феофилом¹⁴⁴⁸.

Ясно, конечно, что Иван III ездил в Новгород не для того, чтобы наводить порядок и исправлять колониальную администрацию. Произвол, творящийся в покоренной республике, его вполне устраивал. И он совсем не удивился, когда на следующий год с берегов Волхова на него посыпался град новых судебных дел.

В 1477 г. в Москву толпами ходили новгородцы – от знатных посадников до житьих людей – жаловаться друг на друга и искать у Ивана правды¹⁴⁴⁹. По словам очевидцев, такого не видано было от начала Новгорода¹⁴⁵⁰.

Но иначе и быть не могло. Москва уничтожала в провинциях центры земской власти, создавая вместо них бюрократические канцелярии, открывая простор наместникам и их слугам наживаться на человеческих нуждах. Это было одним из родимых пятен московской территориальной империи, от которого ей никогда не суждено было избавиться.

Русские князья не были искусными управленцами. Разделение властей, делегирование полномочий, областное самоуправление, ассамблеи и парламенты, политика сдержек и противовесов – даже малейшей доли этого не могло вырасти из единодержавия, укреплявшегося в Москве.

Новгородцы острее других чувствовали свое ущемленное положение. В марте 1477 г. они вновь попытались вырваться из медвежьих лап Ивана III. Это была их последняя попытка, и она закончилась катастрофическим провалом.

Весной 1477 г. к Ивану III явились новгородские послы Назар подвойский и вечный дьяк Захарий. От имени всей земли они просили Ивана III отказаться от титула новгородского «господаря» и называться, как встарь, «господином»¹⁴⁵¹.

Следует пояснить, что между этими терминами имелась принципиальное различие: если «господарем» или «государем» встарь называли владельца, собственника земли и имущества, то обращение «господин» ничего не значило и ни на что особое не претендовало. Это была обычная фигура речи, вежливое обращение и не более того.

Посольство, по сути, предлагало вернуть Новгороду самостоятельность. Иван III воспользовался случаем и направил на Волхов своих послов с вопросом: «какова хотят государства их отчина их Великий Новгород?»¹⁴⁵²

Но дальше начались необъяснимые, на первый взгляд, странности. Новгородцы, словно передумав на середине пути, отвечали ему, что никаких послов в Москву не посылали и требований не требовали¹⁴⁵³.

За этой непоследовательностью решений скрывался внутренний раздор в новгородском обществе. В Новгороде обострилась борьба московской и литовской партий, ни одна из которых не могла одержать верх.

Противостояние в гражданском обществе завершилось вспыхнувшим в мае 1477 г. мятежом. Пролитовски настроенные горожане собрали вече и отказались признавать Ивана III своим государем. На площади перед Софийским собором произошел публичный разрыв старых обязательств – разъяренная толпа прикончила Василия Микифорова за то, что целовал крест великому московскому князю на Новгород без их согласия¹⁴⁵⁴.

Иван III с усмешкой наблюдал за разгоравшейся смутой – именно так он расценивал вспышку освободительного движения в Новгороде. Теперь, когда новгородцы сами вызвали его на разговор о политическом статусе Новгорода в Московском государстве, он лишь ждал удобного момента, чтобы выложить свои козыри.

Наконец, 30 сентября 1478 г. Иван сложил с себя все обязательства перед новгородской стороной и объявил подготовку к войне. Уже 9 октября москвичи двинулись «казнить войною» новгородских отступников за их преступление¹⁴⁵⁵. Иван III основательно подготовился к любым непредвиденным случаям. В Никоновской летописи одно только перечисление князей, земель и городов, пославших к нему полки громить Новгород, занимает целую страницу¹⁴⁵⁶.

Война могла разразиться в любую минуту.

Здравомыслящие люди понимали, что сопротивление Москве теряет смысл. В Новгороде начались колебания. Среди обывателей нарастал ужас перед тем наказанием, которое мог наложить на них великий московский князь. Но даже этот непомерный страх не мог пересилить в них приверженность к старине и победить любовь к политической свободе.

Не желая терять лица, новгородцы приготовились к худшему, и когда низовские войска подступили к их столице, они скорее потребовали, чем попросили Ивана III сложить с них «нелюбье», унять свой гнев и выпустить из тюрьмы новгородских бояр. Они также хотели, чтобы Иван ездил в Новгород один раз в четыре года, брал с них только тысячу рублей, отменил вызовы в Москву и вернул судебные дела в новгородскую юрисдикцию. От московского наместника требовалось прекратить вмешательства во владычные и посадничьи суды¹⁴⁵⁷.

Как видим, новгородцы не отказывались (уже) от власти Москвы. Но они хотели порядка в отношениях, хотели существовать хотя бы как значимая территориальная единица с автономным режимом. Это был максимум из того, что в действительности могла получить от Ивана III бывшая вечевая республика, если бы в Москве умели слушать и идти на компромиссы.

Иван III воспринял новгородские предложения как вызов лично себе и всему московскому делу. Как только закончились переговоры, он приказал войскам пересечь замерзшее Ильмень-озеро, захватить новгородское Городище и все пригородные монастыри¹⁴⁵⁸.

Получив этот недвусмысленный сигнал, новгородцы, тем не менее, все еще не отступали. Они упросили владыку Феофила быть их посредником, но к его доводам Иван III тоже не прислушался. Напротив, в присутствии Феофила он во всеуслышание объявил новгородцам свою волю.

«Раз уж ты сам, владыка, и вся наша отчина Великий Новгород передо мной, великим князем, признаете себя виноватыми, – гордо произнес Иван III, – сами на себя свидетельствуете и спрашиваете, какому государству быть в моей новгородской отчине, объявляю вам, что я, великий князь, хочу государства своего: как есть у меня на Москве, так хочу, чтобы было на отчине своей Великом Новгороде»¹⁴⁵⁹. Этими словами он поставил жирную точку в историческом споре между русским княжеским авторитаризмом и вольностью древнего торгового государства.

Свою решимость навсегда покончить с новгородским особнячеством Иван III подкрепил грохотом пушек и пролитой кровью. Он приказал артиллерии беспрестанно обстреливать город и нанес ему крупный урон. Многие новгородцы были убиты градом московских ядер¹⁴⁶⁰. По приказу своего князя москвичи возвели мост через Волхов и взяли город в круговую осаду¹⁴⁶¹. В январе среди осажденных начался сильный голод и мор. В это время из Новгорода к Ивану III переметнулся князь Шуйский. Часть московского войска, не занятая осадой, была брошена на разорение новгородских земель. От московских загонщиков досталось даже соседним «немецким» землям, где было захвачено большое количество пленных¹⁴⁶².

Литва молча наблюдала за крахом восточного соседа. Помощи ждать было неоткуда, и новгородцы сдались.

Иван III торжественно въехал в бывшую столицу бывшей свободной республики. Он приказал военным не бесчинствовать среди горожан и быстро привел новгородцев к присяге¹⁴⁶³. Не стоит, однако, думать, что московский князь руководствовался идеями добра и гуманизма, спасая Новгород от разорения. Такому поступку есть объяснение попроще: ему незачем было отдавать солдатам свой собственный город, свою «отчину», в которую теперь окончательно превратился Новгород. Этот город был слишком богат.

По свидетельству Матвея Меховского, в 1478 г. Иван III захватил все новгородские сокровища и вывез «в Московию до трехсот возов, доверху полных <…> золота, серебра и драгоценного жемчуга»¹⁴⁶⁴.

Но это еще было не все. Согласно тексту присяги, новгородцы отдали ему половину всех частных земель, на все новгородские волости была возложена ежегодная дань с сохи по полугривне¹⁴⁶⁵, все пригороды, Двинская и Заволочская земли слагали с себя целование к Новгороду и переподчинялись Москве¹⁴⁶⁶.

Великий Новгород поклялся в верности Ивану III 15 января 1478 года. Не прошло и восьми лет с шелонской битвы, как бывшая республика окончательно пала перед московским самодержцем. Иван с гордостью сообщил своей матери и митрополиту Геронтию, что привел новгородскую отчину в свою волю и «учинился» в ней «государем, как и на Москве»¹⁴⁶⁷.

Уже через месяц после принесения присяги Иван III начал «зачистку» новой провинции от «государевых» врагов.

1 февраля 1478 г., на Масляное заговение, в Новгороде был репрессирован купеческий староста Марк Памфильев. Затем арестовали Марфу Борецкую и ее внука Василия Федорова. 6 февраля был схвачен известный противник московизации Григорий Арбузьев. На следующий день всех арестантов в количестве восьми человек этапировали в Москву. Владыка Феофил за участие в «заговоре» был сослан в московский Чудов монастырь и лишен имущества. Еще сто главнейших заговорщиков были схвачены, подвергнуты пыткам и казнены. Сто знатных новгородских семей Иван выслал в низовские города.

Сыскные мероприятия с перерывами продолжались до 1484 года. За это время тридцать человек больших и житьих людей были арестованы, лишены имущества и подвергнуты истязаниям. Перед виселицей, прощаясь с жизнью, они каялись в том, что напрасно под жестокими пытками оговорили друг друга. Когда об этом доложили Ивану III, у него хватило ума не убивать неповинных людей. Но и свободы они не получили. Новгородцев заковали в кандалы и оставили гнить в тюрьме, разлучив с женами и детьми, которых тоже послали в заточение¹⁴⁶⁸.

Иван III удалил из Новгорода самых рьяных поборников старины. Имущество репрессированных новгородских бояр, их имения и села по его приказанию были описаны и перешли в великокняжескую собственность¹⁴⁶⁹.

В начале марта Иван вернулся в Москву. Новгородцы провожали его с чувством внутреннего облегчения в душе. Все думали, что испытаниям пришел конец, но московский князь припас для них последнюю горькую пилюлю. Уже из Москвы он отдал приказ забрать из Новгорода вечевой колокол и поместить его на одну из московских колоколен¹⁴⁷⁰.

Автор Иоасафовской летописи, подводя итог завоеванию Новгорода, писал: «А как и стал Великий Новгород и Русская земля, такого изневоление на них не бывало ни от которого великого князя да ни от иного ни от кого»¹⁴⁷¹.

Записывая эту фразу, русский хронист имел в виду нечто большее, чем разорения и репрессии 1478–1484 годов. Перед отъездом Иван III обещал новгородцам не трогать ту половину владений, которая осталась у них по присяге, и никого не ссылать в низовскую землю¹⁴⁷². Однако он не сдержал этой клятвы.

Чтобы вытравить из памяти новгородцев воспоминания об их прошлом и сделать население города послушным, Иван «прибегнул к мере бессердечно крутой, но в высшей мере действительной»: он начал переселять новгородскую элиту в Москву, а на их место направлял жить москвичей.

В 1487 г. он переселил во Владимир пятьдесят крупнейших новгородских купцов с их семьями. В следующем году на жительство в Москву было отправлено более 7 тысяч новгородских житьих людей, заподозренных в убийстве наместника Якова Захарьевича. На следующий год более тысячи бояр, житьих людей и купцов были переведены из Новгорода в Москву, Владимир, Муром, Нижний Новгород, Переславль, Юрьев, Ростов, Кострому и другие города. На их место из Москвы и низовской земли отправились многие лучшие московские люди, гости и дети боярские¹⁴⁷³. Переселения конца 1480-х гг. сопровождались репрессиями: в Москве, например, многие участники заговора против Якова Захарьевича были казнены¹⁴⁷⁴.

Историки считают, что уже в 1489 г. практически все земли Новгорода были конфискованы и затем после переписи населения розданы Иваном III в виде мелких поместий ратникам-дворянам¹⁴⁷⁵.

Новгородцам было невдомек, что у московского самодержца с самого начала имелись большие виды не только на их движимое имущество, но и на земли.

Для усиления Московского государства, о чем неусыпно заботился Иван III, ему требовалось большое профессиональное войско. Мудрые советники указали московскому князю на то, как построена армия Мехмеда II в Османской империи, и посоветовали взять за образец принцип ее формирования.

Внезапно появившаяся в конце XV в. русская поместная система была необычайно схожа с турецкой¹⁴⁷⁶. В двух словах, костяк османского войска составляли «тимариоты» или «сипахи» – конные воины, для обеспечения которых султан выделял поместье, называемое «тимаром». Размер поместья исчислялся в денежном доходе. Начальный тимар, дававшийся молодому воину, назывался «сабельным» и обычно приносил доход, равный десяти московским рублям¹⁴⁷⁷.

В Московии воину за службу стали давать поместье с крестьянами, остававшееся при этом государственной собственностью. Новоиспеченный помещик получал лишь платежи, зафиксированные в переписных листах. Начинающему воину, «новику», выделяли 150 десятин земли с десятью крестьянскими дворами. Бояре и воеводы получали до 1500 десятин и за это должны были приводить с собой дополнительно наемных слуг или боевых холопов. Дворянин, состарившийся на службе, сохранял право на часть поместья – «прожиток». Если сын помещика поступал вместо него на службу, то имел право на первоначальный участок земли¹⁴⁷⁸.

Внедрение поместной системы полностью решило проблему с военными кадрами в Московском государстве. В конце XV в. Иван III мог в короткое время собрать войско в 100 тысяч сабель. Как считают специалисты, на Западе в это время не было столь крупных армий¹⁴⁷⁹.

Новгородская республика стала первой московской колонией, где местных землевладельцев массово лишили собственности, чтобы отдать ее военным слугам великого князя. С этого момента 100-тысячная русская армия становится дополнительным двигателем территориальной экспансии.

С ее появлением порочный круг русского колониализма замкнулся; после захвата Новгорода в Москве постоянно думали, как бы прибрать к рукам побольше земель и нарубить в них «дачи» для новых дворян.

В ряду последовавших при Иване III территориальных захватов присоединение Новгорода, как мы уже видели, было не случайным. В низовской Руси этот город-гигант всегда недолюбливали. С одной стороны, завидовали его независимости и богатству, с другой, подозревали в связях с католическим Западом и ненавидели за разбойничьи походы «ушкуйников», частенько разорявших волжские прибрежные города¹⁴⁸⁰. «Вот чем, – писал В.О. Ключевский, – объясняется радость, с которой низовая Русь встретила разгром Новгорода при Иоанне III. На новгородцев здесь привыкли смотреть, как на крамольников и вероотступников, вознесшихся гордостью»¹⁴⁸¹. «Неверные, – писал московский летописец, – исконе не знают бога; а эти новгородцы долго были христианами, а под конец стали отступать к латинству; великий князь Иоанн пошел на них, не как на христиан, а как на идолопоклонников и вероотступников»¹⁴⁸².

И действительно, весь этот далекий от Москвы северо-западный край был особым местом, со своей уникальной исторической и культурной спецификой. Москва действовала против него так, как если бы завоевывала удаленную морскую колонию. Разница была лишь в том, что между Москвой и Новгородом простирались не морские глади, а густые, труднопроходимые леса.

Последнее и самое очевидное, что следует назвать среди причин уничтожения Новгорода, это его богатая пушная торговля.

По мнению Москвы, Новгород оттягивал на себя слишком большой кусок пушного экспорта. По свидетельству итальянца Контарини, в 1476 г. Новгород являлся главным портом русского Севера, где скапливались в большом количестве драгоценные меха, шедшие на вывоз во Фландрию и Верхнюю Германию¹⁴⁸³.

Москва до захвата Новгорода торговала пушниной со странами центральной Германии, Польшей и южной Европой, куда вывоз шел через Кафу. После ликвидации новгородской независимости северо-европейское направление пушной торговли досталось московским купцам. Доходы от продаж теперь в изобилии оседали на берегах Москва-реки. Московский пушной рынок с его соболями, лисицами, горностаями, белками и рысями, добыча которых происходила «за много дней пути от города Московии, больше в областях на северо-востоке, на севере и <…> на северо-западе»¹⁴⁸⁴, богател и развивался за счет присоединения обширных колониальных владений.

Следующая очередь после Великого Новгорода была за Тверью.

Хотя Тверское княжество заметно ослабло в середине XV в., однако, по сведениям Матвея Меховского, тверичи все еще могли выставить в случае войны «не менее сорока тысяч вооруженной знати»¹⁴⁸⁵. Вместе с зависимыми Холмским, Зубцовским и Клинским княжествами их армия возрастала до 53 тысяч человек¹⁴⁸⁶. Тверь была большим, хорошо укрепленным городом. Помимо обширного населения в нем имелся прочный дубовый замок¹⁴⁸⁷.

Великий тверской князь Михаил Борисович приходился Ивану III шурином. Однако родственные связи не мешали Ивану третировать и унижать тверского государя. Их владения соприкасались своими границами. Это приводило к частым стычкам и спорам служилых людей.

Иван III крайне остро реагировал на малейшие действия против его слуг. Если там, где «межи сошлись с межами, обидят московские дети боярские, – писал летописец, – то пропало; а если тверичи обидят, то князь великий с бранью и угрозами посылает к тверскому, ответам его веры не дает, суду быть не позволяет»¹⁴⁸⁸.

Напомню, что продолжительная пауза, в ходе которой Москва мирилась с независимостью Твери, началась в 1446 году. Тогда тверской князь Борис Александрович помог Василию II Темному разбить Шемяку и вернуть московский трон. За эту услугу Тверь получила сорок лет относительно спокойной жизни, в течение которых ни Василий Темный, ни его сын Иван не покушались на ее независимость.

Тверские князья, со своей стороны, вели себя тихо и старались не раздражать грозного соседа¹⁴⁸⁹. Однако такое положение дел вело Тверь к политической деградации.

Постепенно тверские князья теряли важные династические связи: сначала с Москвой (1468 г.), когда умерла тверская жена Ивана III Мария Борисовна, а потом и с Литвой (1483 г.), со смертью жены Михаила тверского Софьи¹⁴⁹⁰.

Тверские котировки устойчиво падали вниз, и вместе с ними из Твери в Москву перебирались честолюбивые тверские бояре, желавшие служить первому из всех князей Русской земли.

Тверской сепаратизм упал почти до нулевой отметки, когда у Михаила Борисовича появилась возможность жениться в третий раз. Его избранницей стала внучка польского короля и великого князя литовского Казимира IV.

Сторонники великой и независимой Твери, прозябавшие в хроническом унынии, воспряли духом и устремили взгляды на запад¹⁴⁹¹. Женитьба была задумана в 1483–1484 годах. По предварительной договоренности тверской князь Михаил после свадьбы должен был стать вассалом польского короля.

Эта перспектива совпадала с чаяниями тверских патриотов, ибо давала возможность Тверскому государству не опасаться Москвы. Впрочем, пример с Новгородом показывал, что ни Польша, ни Литва, ни обе они вместе не готовы были воевать с таким противником, как великий московский князь. И тем не менее сношения продолжались, пока тайное не стало явным.

К 1485 г. тверской «заговор» был раскрыт, и Иван III официально объявил тверичам войну. В начале сентября с сыном Иваном, со всеми братьями, воеводами и со всеми силами, не забыв обязать новгородцев, он окружил перепуганного Михаила и начал жечь тверские посады¹⁴⁹². На следующий день тверские князья и бояре предали своего господина и перебежали к Ивану на службу. Ночью того же дня всеми оставленный Михаил Борисович тверской бежал в Литву¹⁴⁹³.

Дело было сделано – тверского княжества больше не существовало.

С новыми подданными Иван III поступил милосердно: всех тверичей он привел к присяге, аристократов принял на службу и запретил войскам повальный грабеж¹⁴⁹⁴.

Возможно, это было сделано потому, что Тверь досталась в отчину наследнику престола Ивану Ивановичу Молодому. Возможно также, что московские князья привыкли видеть в Тверском княжестве часть «русского клина» и потому считали нужным соблюдать его неприкосновенность.

Есть, правда, одно «но» – некоторые источники не поддерживают версию о мирном присоединении Тверской земли. Так, по данным Псковской летописи, в 1485 г. Иван III сильно разгневался на тверского князя за его дружбу с «литовским королем» и послал на Тверь воевод со множеством воинов, которые пленили всю землю, взяли и сожгли два тверских города¹⁴⁹⁵.

Из этого сообщения, заключает современный биограф Ивана III Н.С. Борисов, следует, что московские войска нанесли большой урон не только приграничным районам Твери, но и всей Тверской области¹⁴⁹⁶.

Открытость московского двора для тверских перебежчиков привела к тому, что в Кремле оказалось слишком много людей, которым Иван III не склонен был доверять. Московский самодержец еще не знал, что строительство империи – процесс не однолинейный. Когда присоединяешь целые государства, как в случае с Новгородом и Тверью, встает вопрос о судьбе побежденных элит. Их можно уничтожить, – так было сделано со многими новгородцами, – или взять к себе на службу, как поступили с тверской знатью. Тверичи были рады такому исходу, а Иван III опечалился. Он стал бояться заговоров.

Нет, Иван III не тронулся рассудком. Страх перед «предателями» – это черта, присущая любому абсолютному монарху, а тем более главе большой территориальной империи. С каждым следующим завоеванием новые партии аристократов прибывали в Москву, но что было у них на уме?

Кульминацию этого психоза мы увидим в годы правления Ивана Грозного. Что же касается Ивана III, то он обошелся, что называется, малой кровью. Московский государь разыграл любительский спектакль, в котором роль главного злодея отвел тверскому князю Михаилу холмскому. Иван III (подумать только!) обвинил этого главного тверского перебежчика в неверности своему князю Михаилу Борисовичу!

За это «ужасное» прегрешение, которым князь Холмский гордился, он был осужден и сослан в Вологду¹⁴⁹⁷. Финал представления должен был сигнализировать тверскому боярству, что лучше им не гневить судьбу и верно служить избранному господину.

Сразу после завоевания Тверского княжества оно было отдано в наследство Ивану Ивановичу Молодому. По этой причине Москва не сразу переварила лакомый кусок земли. Довольно долго Тверь сохраняла свою думу, в которой (неизвестно, правда, зачем) заседали остатки тверского боярства. Тверские землевладельцы сохранили свои владения. В княжестве действовала старая административная система и соблюдалась территориальная целостность.

Таков был внешний вид. Но за этим ложным занавесом повсеместно вводились московские порядки. В 1504 г., когда Ивана Молодого давно уже не было в живых, его отец приказал разделить Тверскую землю на несколько уездов и отдал под управление своим наместникам¹⁴⁹⁸.

На этом закончилась история одной из крупнейших русских земель средневековья – независимого, самобытного государства, в котором русские князья успели прирасти к славянской земле, а население – притерпеться к их существованию. Возможно, из этого симбиоза мог выйти какой-либо толк, если бы существование независимой Твери не противоречило целям московской экспансии.

Тверь была уже вторым по счету государством и третьей территорией после Новгорода и Великой Перми, захваченной и покоренной Москвой. В империи Ивана III стало намечаться административно-территориальное разнообразие.

До 1504 г. Тверь в ее составе больше походила на римскую провинцию, а Новгород и Великая Пермь – на классические колонии. И в Новгороде, и в Перми была установлена московская администрация и обе территории беззастенчиво использовались в интересах метрополии. Из Перми Москва просто выкачивала экспортные ресурсы, а Новгород еще и заселялся колонистами.

Обычно переселение московских дворян, поверстанных землей в Новгороде, не считают проявлением колониализма, но не совсем понятно, почему? Методы очень похожи. Завоевание целой страны, насаждение пришлой администрации, конфискация туземных земель и их передача новым владельцам – все это соответствует принципам классической колониальной политики.

В конце XIX в. известный русский историк А.В. Экземплярский, рассказывая о великих и удельных князьях Северной Руси, позволил себе увлечься и совершил непростительную для крупного ученого ошибку: он попал под влияние мифа, уже в те времена гулявшего по страницам разных исторических трудов.

«Постоянно повторявшиеся вторжения в Московскую землю и грабежи казанцев, – писал А.В. Экземплярский, – заставляли московское правительство изыскивать средства к устранению этих вторжений и грабежей и вообще стать твердой ногой на восточной окраине, в высшей степени важной в торговом отношении»¹⁴⁹⁹.

Оставим это высказывание на совести автора. Мы достаточно хорошо изучили историю русско-булгарских войн и видели, как в домонгольскую эпоху складывались отношения между Русью и волжскими булгарами. С возникновением Казанского царства эта картина мало в чем изменилась. Казанцы, как и их предки булгары, предпочитали жить в мире с Москвой. На юго-восточные окраины Руси нападали в основном не казанские татары (их появление было величайшей и чаще всего оправданной ходом событий редкостью), а разрозненные орды золотоордынцев, ногаев и обитателей Крымского полуострова.

Удивительно, что застарелый миф о воинственности булгар закрепился за Казанским царством и сохранил свое влияние на умы не только в XIX, но и в XX, и даже в XXI веке. Нам придется поколебать это неверное представление о Казани и рассмотреть действительный ход событий, в котором не казанцы, а москвичи играли роль нарушителей спокойствия чужой государственной жизни.

Первое столкновение русских с казанцами, имевшее место в XV в., произошло в конце 1460-х годов. В это время Казань переживала период внутренних неурядиц, и Иван III решил воспользоваться ее слабостью. В 1468 г. часть татарской знати, невзлюбившая царя Ибрагима, решила возвести на трон собственного ставленника. Их выбор пал на царевича Касима¹⁵⁰⁰. Он принадлежал к роду Улу-Мухаммеда, но для нас гораздо важнее то, что Касим являлся владетелем мещерских и городецких земель, подчиненных Москве. Более того, он находился на службе у Ивана III.

В своей вотчине Иван III не поощрял государственной измены, но для казанцев решил сделать исключение. Окажись затея с Касимом верной, и Казань превратилась бы в зависимое от Москвы государство. Такую возможность Иван III упускать не хотел.

Поэтому вскоре на Нижнее Поволжье свергать Ибрагима отправилась многочисленная московская рать воеводы Ивана Васильевича Оболенского Стриги. Был там и Касим «со своими мещерскими и городецкими татарами»¹⁵⁰¹.

Казанскому правительству удалось подготовиться к нападению, и москвичи, «не успев ничтоже», возвратились домой¹⁵⁰². Первая попытка грубого вмешательства во внутренние дела татарского государства оказалась неудачной, но далеко не единственной.

Действия Казани, последовавшие за московским вторжением, следует рассматривать как вполне предсказуемый ответ на военную агрессию. Они вылились в поход татарских войск на Галич, который, впрочем, тоже закончился неудачей. Иван III, «не веря татарам», – то есть понимая, что его нападение будет отомщено, – заранее укрепил заставами восточные границы государства¹⁵⁰³ и приказал гарнизонам Мурома, Нижнего Новгорода, Костромы и Галича «сидеть в осаде и стеречься от Казани»¹⁵⁰⁴.

Неудача лишь подстегнула желание Ивана III ослабить Казанское царство, и он начал действовать против его ближайших союзников.

Одним из поволжских народов, связанных с Казанью тесными дружественными отношениями, были черемисы – предки современных марийцев. Осенью 1468 г. московские войска переплыли Волгу и двинулись на восток. Во главе с князем Семеном Романовичем в поход шли дети боярские, приписанные к великокняжескому двору¹⁵⁰⁵.

Москвичам понадобился целый месяц, чтобы по зимнему бездорожью добраться до марийских селищ. 6 января, на праздник Крещения Господня, рать великого московского князя пересекла условную границу марийских владений и приступила к погрому. Летопись утверждает, что все марийские поселения были разорены. Людей, пишет летописец, без разбора рубили мечами, многих уводили в плен, других загоняли в избы и сжигали. Имущество зажиточных марийцев разграбили¹⁵⁰⁶, «а коней и всякую животину», которых нельзя было увести, зарубили¹⁵⁰⁷, обрекая уцелевших туземцев на верную смерть среди холодной зимы. Опустошению подверглась огромная территория. Как сказано в Никоновской летописи, москвичи «повоеваша всю землю ту, и досталь пожгоша». Одного дня не дойдя до Казани, они завершили погром и повернули в Москву¹⁵⁰⁸.

В то же самое время муромцы и новгородцы по воле Ивана III воевали горную и низовскую сторону Волги (летописные «горы и бараты»), где разоряли окраины Казанского царства¹⁵⁰⁹. Казанцы совершив ответную вылазку, сожгли Кичменгу в Вологодском крае¹⁵¹⁰, попытались действовать в Костромской волости и под Муромом, но были остановлены и затаились. Чрезмерная эскалация напряжения не входила в их долгосрочные планы.

Но Иван III думал иначе и возлагал на 1468 г. большие надежды. Еще до нападения татар на Кичменгу он отдал приказ о подготовке большого похода на Казань и назначил местом сбора город Владимир¹⁵¹¹.

Значительные силы русских сконцентрировались на Вятке под Котельничем. С приближением весны эта часть московского войска вышла в поход и приступила к захвату казанских территорий.

Воеводы великого князя разорили земли черемисов на Вятке-реке, спустились по Каме вниз до самого «перевоза татарского», воюя, избивая встречных гостей и отнимая у них товары¹⁵¹². Затем москвичи вторично, но уже в обратном направлении, прошли камско-вятским маршрутом, снова истребляя все на своем пути.

Далее их целью стал черемисский городок Белая Волшка¹⁵¹³. Каратели перебили всех его жителей, вырезали лошадей, а потом бросились в погоню за подоспевшим казанским отрядом, вступили с ним в бой и уничтожили двести человек. Никому из татар не удалось выйти живыми из кровавой бойни¹⁵¹⁴.

Чем же ответили казанцы на московское наступление? Единственным заслуживающим внимания действием с их стороны было заключение мирного договора с Вяткой. Татары принудили город к капитуляции и заставили вятчан присягнуть своему царю¹⁵¹⁵.

Стоит иметь в виду, что Ибрагим не потребовал от них военного союза. Суть договора состояла в принуждении Вятки к нейтралитету, который вятчане должны были соблюдать в конфликте между Москвой и Казанью¹⁵¹⁶.

Это требование показывает, что казанцы, отбиваясь от московских нападок, стремились сохранить свои отношения с северными торговыми городами. Воспринимать казанский поход 1468 г. на Вятку как акт агрессии со стороны Казани могут только люди, не разобравшиеся в ходе событий. В отличие от москвичей, Казань защищала в этой войне свои торговые интересы. Москва же, как это ранее было свойственно Суздалю и Нижнему Новгороду, занималась целенаправленным ослаблением мусульманского государства. В перспективе Иван III мечтал о покорении Казани. В крайнем же случае готов был удовлетвориться систематическим грабежом богатых казанских городов.

На следующий год после учиненного Москвой черемисского погрома Иван III решил, что настало время напасть на Казань. Прощупывать почву была выслана нижегородская застава. В устье Камы ратники Ивана III разбили элитную гвардию казанского царя и взяли в плен князя Хозюм-Бердея¹⁵¹⁷.

Как только на Волге сошел лед, в сторону Казани устремилась крупная речная флотилия. Ее костяк составляли дворяне Ивана III и боярские дети из провинций, прибывшие от всех городов и «всех отчин братии» великого князя.

Московские обыватели не остались в стороне от событий, суливших немалую выгоду их участникам. В подмогу ратным людям московский посад сформировал народное ополчение. Сурожане, суконники, купчии люди и прочие обыватели, хоть как-то пригожие к военному делу, вооружились и двинулись грабить Казань. Командовал этими людьми воевода князь Петр Васильевич Оболенский Нагой¹⁵¹⁸.

Казанский посол из Вятки сумел известить татар об угрозе. Лишившись фактора неожиданности, Иван III изменил план наступательных действий. Он оставил часть войска в Нижнем Новгороде, а остальным разрешил грабить Казанскую землю по обеим сторонам Волги.

Когда в войсках услышали волю великого князя, ратники единодушно кричали: «все хотим на татар за святые церкви и своего государя великого князя Ивана и за все православное христианство»¹⁵¹⁹. Выбрав себе воеводой некоего Ивана Руна, охотники за удачей принялись выполнять княжескую волю. К концу мая они подобрались к самой Казани, и в течение семи дней бесчинствовали в казанском посаде, убивая и грабя его жителей¹⁵²⁰.

Многие татары предпочли смерть русскому плену. Они закрывались в мечетях и сгорали заживо вместе с женами и детьми¹⁵²¹. Единственным светлым пятном среди этих мрачных событий было то, что в ходе погрома татарских усадеб москвичи освободили из неволи немало русских и литовских людей. Однако было бы неверно из-за этого забывать об истинной цели нападения москвичей на Казань. Освобождение невольников явилось побочным результатом разорительного грабительского набега.

На восьмой день москвичи узнали, что к Казани подходят силы царя Ибрагима. В ходе поспешного отступления состоялось несколько кровопролитных сражений. Вместе с Ибрагимом против московитов выступили все подвластные ему народы Поволжья. Впервые летописи упоминают об участии в антимосковской борьбе башкирских племен¹⁵²².

В итоге отступающее русское войско оказалось в меньшинстве перед превосходящими силами противника. В местечке Звенич, на месте временной стоянки москвичей, произошла решающая битва с татарами. Казанский царь напал на слабо укрепленный русский лагерь вместе со всеми своими князьями, с судовой и конной ратью «по берегу»¹⁵²³. Битва длилась два дня и закончилась большими обоюдными потерями. Русский летописец не преминул написать о поражении казанцев¹⁵²⁴. Тем не менее до Нижнего Новгорода добрались лишь остатки московского войска, таща за собой часть добычи.

Летом 1469 г. состоялась еще одна сеча на Волге. Пробравшись в устье Камы, дворяне великого московского князя и устюжские полки вновь напали на казанских татар. В сражении было множество убитых с обеих сторон. Часть москвичей попала в плен. Устюжанам пришлось бежать и тайно пробираться до нижегородской крепости¹⁵²⁵. Русские летописи мало сообщают об этом сражении. Не потому ли, что оно было одним из немногих, начисто проигранных в этой войне?

В то же лето по приказу из Москвы на казанцев двинулись братья великого князя и его воеводы. Их конница успешно добралась до Казани¹⁵²⁶. Чем закончился этот поход, летопись не сообщает. Однако события следующего года дают основание полагать, что в этот раз москвичам сопутствовала удача.

В 1470 г. казанское сопротивление Москве было приостановлено. В сентябре московские войска и касимовские татары¹⁵²⁷ вплотную подошли к Казани. Казанцы, пишет летописец, вышли из града и «побившеся мало» бежали в крепость. Ратники Ивана III окружили город, а затем перекрыли жителям доступ воды. Царь Ибрагим вынужден был заключить с Москвой мир «на всей воле великого князя»¹⁵²⁸.

Не исключено, что в тот раз Иван III попытался сделать Ибрагима своим данником. Такое предположение допустимо, хотя для него нет никаких документальных оснований.

Прошло восемь долгих лет, прежде чем казанцы осмелились на шаг, затрагивавший интересы Москвы. Зимой 1478 г., после того как Иван III расправился с Новгородской республикой, казанское войско двинулось походом на Вятку. Казанцы вели себя бесцеремонно, взяли много пленных, секли и грабили жителей на своем пути. В итоге они заставили вятские города присягнуть своему монарху¹⁵²⁹.

Несмотря на откровенно насильственные методы казанской «дипломатии», Ибрагим все же не собирался захватывать Вятскую республику. Его давление на вятчан было вызвано, как и прежде, торгово-экономическими причинами. Казанцы хотели сохранить для себя вятскую торговлю в условиях, когда Вятка оказалась в непосредственной близости от Москвы.

Объективно татары способствовали сохранению вятской независимости, в то время как Москва готовилась ее уничтожить. Какое-то время между москвичами и Казанью в отношении Вятки сохранялся шаткий статус-кво. Москвичи считали ее своей отчиной, казанцы – торговым партнером, а сами вятчане думали, что владеют собственным государством.

Равновесие удерживалось около десяти лет, после чего Казань и Вятка получили от Москвы полную сатисфакцию.

В конце 1480-х гг. уже при сыне Ибрагима царе Ильхаме Казанское царство было потрясено новым русским вторжением.

В том году Иван III решил, наконец, закончить дело, начатое почти двадцать лет назад, и посадить на казанский трон послушного Москве человека. Таковым оказался татарский царевич Мухаммед-Амин, живший изгнанником в Москве. 11 апреля 1487 г. Иван III отправил на войну самых лучших своих воевод, и уже 18 мая они рапортовали ему о взятии Казани.

Законный казанский царь Ильхам с женой и матерью были арестованы и отправлены в московский застенок. На его место Иван III возвел своего ставленника Амина. «Крамольные» казанские князья и уланы, а также более мелкие оппозиционные фигуры были схвачены, этапированы в Москву и казнены¹⁵³⁰. Свергнутого царя и его жену заточили в Вологде. Мать и детей Ильхама сослали на Белоозеро¹⁵³¹.

С этого момента московский князь стал в московско-казанском тандеме «патроном», а казанский царь «подручником», хотя в грамотах оба тактично называли друг друга «братьями».

«Таким образом, влияние Москвы, хотя и ненадолго, утвердилось в Казани». В ней обосновался русский представитель, Федор Киселев, который начал собирать с казанских татар мыто. Пошлины в основном взимались натурой, в зависимости от того, чем были богаты казанцы – конями, овцами, мехами, медом и так далее.

Таможенная деятельность московских чиновников сопровождалась масштабными злоупотреблениями. Однако власть Мухаммед-Амина в Казани была столь ничтожной, что он даже не смел наказать московских лихоимцев. Лишь изредка, чтобы снизить накал народного недовольства, он строчил жалобы на Федора Киселева своему «брату» Ивану¹⁵³².

Коронация Мухаммед-Амина была первым случаем в истории московского экспансионизма, когда на трон сопредельного государства удалось посадить фигуру, полностью зависимую от Москвы. По сути, при Амине Казанское царство являлось сателлитом Ивана III – территорией еще не захваченной, но политически подчиненной.

Понятно, что потеря самостоятельности и полуколониальный статус страны вызывали в Казани недовольство среди разных слоев населения. Представители высшей знати сформировали против Амина заговор, в который вошли казанские князья Калимет, Урак, Садыр и Агыш. Активную поддержку им оказал шибанский царь Мамук. В мае 1490 г. Иван III получил от Амина весть о том, что его положение становится слишком опасным. Заговорщики и шибанский царь готовились к его свержению.

На помощь Амину срочно выехал князь Семен Иванович Ряполовский с внушительным войском. Его сопровождали дети боярские из личной охраны Ивана III и ратники из Нижнего, Мурома, Костромы и многих других городов. Узнав о том, что заговор раскрыт, Мамук и мятежные князья бежали в степи¹⁵³³.

Марионеточный режим Амина был непрочен, и только московская поддержка спасала его от краха. По-видимому, московский гарнизон охранял Амина до 1497 года. Затем по каким-то причинам московский отряд покинул Казань. Как только слух об этом дошел до Мамука, шибанский царь собрал войско и двинулся к столице, надеясь схватить и арестовать Амина, но, пока его люди мешкали, вторгаясь во дворец, царь Амин выскользнул из города и опрометью бросился в Москву¹⁵³⁴.

Мамук занял казанский трон. Он оказался своевольным и жестоким правителем. Шибанский царь расправился с татарскими купцами и земскими людьми. Между ним и оппозицией возникли острые трения. Недовольных князей поддержала Арская область. Пока Мамук воевал с арцами, князья-заговорщики покаялись перед Москвой за свои «преступления». Причиной «измены» Ивану III они называли непопулярность царя Амина в народе, его склонность к насилию и заоблачное корыстолюбие. Татарская знать ненавидела Ивана III, но в данный момент Мамук показался им гораздо большим злом. Вскоре шибанский царь добровольно оставил Казань, а через некоторое время умер.

Москва еще только училась тогда управлять колониальным хозяйством. Полузависимая Казань предоставила ей случай поупражняться в этом занятии. Казанцам не нравился царь, присланный из Москвы. Что ж, в метрополии готовы были подыскать другого.

Иван III щедро отблагодарил Амина за службу. Тот получил в управление Каширу, Серпухов и Хотынь со всеми пошлинами¹⁵³⁵. Казанский царь снова превратился в московского боярина, а на его место Иван III назначил Абдул-Латифа, Аминова брата и пасынка крымского хана Менгли-Гирея¹⁵³⁶.

Сажать Латифа на трон поехали князья Семен Холмский и Федор Палецкий. Именно они – два грозных московских эмиссара – пристально наблюдали, как присягают Латифу казанские князья, уланы и земские люди¹⁵³⁷. Процедура, как водится, сопровождалась низкими поклонами, но в глазах казанцев как будто не виделось ни раболепия, ни почитания, ни страха.

Недобрые предчувствия чуть было не оправдались на следующий год, когда младший брат Мамука царевич Агалар с остатками казанской фронды попытался свергнуть Латифа.

Поход сорвался благодаря быстрой реакции Москвы – против Агалара выступила внушительная рать¹⁵³⁸. Воевать шибанского царевича и оппозиционных казанских князей двинулась вся армия Ивана III. Тут была конница большого полка князя Федора Бельского, передовой полк князя Семена Ярославского, полк правой руки Юрия Захарьича, полк левой руки Дмитрия Шеина. В судовой рати по Волге плыли воеводы Иван Барбаш, Михаил Беззубцев и Андрей Сабуров¹⁵³⁹.

Десятки тысяч экипированных, хорошо вооруженных бойцов против горстки казанской конницы и слабой дружины Агалара: понятно, почему татары отказались от сражения и бросились убегать.

В дальнейшем Москва старалась не оставлять Казань без военного прикрытия и держала там воинский контингент на постоянной основе. Можно сказать, что столица Татарии в тот момент не только управлялась московскими марионетками, но и охранялась московскими войсками.

Так, благодаря присутствию в Казани воевод Курбского и Ряполовского летом 1500 г. Латифу удалось отбить длительную осаду ногайских принцев Мусы и Ямгурчея. С большим воинством они намеревались свергнуть марионеточного царя и избавиться от москвичей. Ногайские мурзы три недели простояли под Казанью¹⁵⁴⁰, координируя действия с союзниками внутри крепости. Но русские воеводы удержали порядок в городе и пресекли попытки «предательства» со стороны казанцев.

На примере Казани Иван III столкнулся с типичной для колониальной державы проблемой. Каждый из его ручных царей на казанском троне рано или поздно попадал в немилость из-за слишком откровенных злоупотреблений или из-за недостаточной лояльности.

Когда правитель – лишь игрушка в руках сильных мира сего, – он не чувствует за собой ответственности ни перед народом, ни перед своим господином. Из-за непомерной корысти и притеснений в 1497 г. из Казани был изгнан Мухаммед-Амин, а в 1502 г. за великую «неправду» перед Иваном III той же участи подвергся Абдул-Латиф.

Будь у московского князя на примете третий кандидат на казанский трон, он, несомненно, сделался бы царем. Но выбор ограничивался только двумя кандидатами, каждый из которых сумел показать себя с худшей стороны. Делать, тем не менее, было нечего, и Иван III произвел рокировку, заменив Абдул-Латифа на Амина.

Мы не узнаем с точностью, в чем непосредственно состояла та «неправда», что взбеленила Ивана III и выбила почву из-под ног казанского царя. Важнее другое. Великий московский князь продолжал хозяйничать в Казани так откровенно, что мог хватать и отправлять в ссылку действующего царя на виду у всей столицы¹⁵⁴¹. А чтобы казанцы не слишком роптали на его ставленника, возвращать Амина на трон прибыли московские князья Семен Суздальский и Василий Ноздреватый¹⁵⁴² со многими ратниками.

В 1505 г. в отношениях между Москвой и Казанью произошел крупный разрыв. Сбой случился 24 июня на открытии ежегодной Волжской ярмарки. Согласно русскому летописанию, царь Амин потребовал доли в прибылях от московских купцов, прибывших на ярмарку.

Его притязания, видимо, были завышены. Купцы нашли защитников среди городовых князей и отказались выполнять требования Амина. Казанский царь пожаловался на них в Москву, но присланный для урегулирования спора московский посол Михаил Кляпик откровенно пренебрег его интересами.

Амин впал в ярость и, на мгновение забывшись, нарушил правила игры. Он приказал арестовать и убить Кляпика, а русских купцов ограбить. Часть из них Аминовы слуги посекли, другую, согласно приказу, ограбили и выслали к ногаям¹⁵⁴³.

«Казанский летописец» дает более детальную картину происшествия и освещает события, неизвестные авторам Никоновской и Иоасафовской летописей. По версии составителя «Летописца», репрессии против московских купцов, развязанные Амином, мгновенно переросли в антирусский погром, сопровождавшийся грабежом и страшной резней. «Поощрение правительства и зажигательные проповеди духовенства подогревали ожесточение толпы, возбужденной лозунгами фанатизма и бросавшейся убивать и грабить неверных. Все русские, оказавшиеся в пределах Казанского ханства, – а их было очень много ввиду царившего перед этим глубокого мира – обращены были в рабство»¹⁵⁴⁴.

В дальнейших событиях русские историки находят яркое доказательство агрессивности Казанского царства. Имеется в виду состоявшееся в сентябре 1505 г. нападение немногочисленных войск Амина на Нижний Новгород. Простояв в бездействии под стенами нижегородской крепости два дня, казанский царь снял осаду и ушел – побежал, как сказано в летописи, – в Казань. За эти два дня городу не было нанесено никакого ущерба, а нижегородцы выходили за стены и побили много казанских ратных людей¹⁵⁴⁵.

Читая сообщения летописи, трудно отделаться от мысли, что нападение Амина на нижегородскую заставу имело постановочный характер. Амин напал на пограничный русский город, но боялся действовать решительно.

Чтобы понять, почему он так сильно колебался, следует иметь в виду, что в это время Иван III боролся с серьезной болезнью. Возраст его был уже преклонным. Амин знал, какими силами располагал Иван III и как сурово он мог его наказать. Но русский князь умирал.

Нападение на Нижний состоялось в сентябре 1505 г., а в ноябре Иван III скончался. Лишь после этого Амин действительно осмелел. 25-летний наследник Ивана – великий князь Василий III – «далеко не отличался такими выдающимися качествами, как его отец»¹⁵⁴⁶. На время сила московской экспансии в Поволжье ослабла, и Амин сбросил с себя личину московского подручника.

Стремление подчинить Казань и установить над ней московский протекторат было вызвано торгово-экономическими причинами. Венецианский дипломат Иосафат Барбаро в воспоминаниях о России указывал, что после взятия Казани в 1487 г. Москва стала вести с берегов Камы и Волги крупную торговлю пушниной¹⁵⁴⁷.

«Сейчас прошло, вероятно, лет двадцать пять с тех пор, как русские платили за плавание [по Волге] дань татарскому хану, – писал Барбаро. – В настоящее время они подчинили себе город, который называется Казань. <…>…он удален от Москвы на пять дней пути. Это – торговый город; оттуда вывозят громадное количество мехов, которые идут в Москву, в Польшу, в Пруссию и во Фландрию. Меха получают с севера и северо-востока, из областей Дзагатаев и из Мордовии»¹⁵⁴⁸.

Многозначительное, хотя и не оригинальное свидетельство! То же самое можно говорить о московской политике в отношении Новгорода и Великой Перми. Благодаря военной экспансии Русского Севера и казанского Заволжья Москва завладела наивыгодной пушной торговлей. Тем самым уже при Иване III была подорвана экономическая база существования Казанского государства.

Последний эпизод захватнических войн Ивана III, оставшийся нами не рассмотренным, связан с колонизацией Вятки и Угорской земли.

О средневековой Вятке принято думать, как о глухом северном захолустье. На самом же деле это было цветущее торговое государство. Как писал о ней Н.М. Карамзин: «Утвердясь в стране Вятской, россияне основали новый город близ устья речки Хлыновицы, назвали его Хлыновом и, с удовольствием приняв к себе многих двинских жителей, составили маленькую республику, особенную, независимую в течение двухсот семидесяти осьми лет, наблюдая обычаи новгородские, повинуясь сановникам избираемым и духовенству»¹⁵⁴⁹.

Вятка была одним из самых притягательных мест в России, опережая многих по интенсивности заселения и хозяйственной жизни. В Вятке царили республиканские политические традиции, привнесенные из Новгорода. Республика процветала за счет торговли пушниной, которую местные купцы поставляли в Новгород, Москву и Казань.

Экономическое значение Хлынова и других вятских городов было слишком очевидным, чтобы Москва не обратила на них внимания. Между новгородскими и вятскими владениями клином располагалось Устюжское княжество, принадлежавшее Москве. Вятские земли мешали москвичам ездить на Север¹⁵⁵⁰. Так сформировалась дополнительная причина для территориального захвата.

Первым Вятку к Москве присоединил великий князь Василий Дмитриевич, но из-за своей удаленности и твердого нрава жителей Вятка сумела сохранить при нем вечевое устройство. При Василии Темном москвичи окончательно утвердились в Галичском уделе, но Вятка, хотя и была частью последнего, ускользнула из-под власти Москвы¹⁵⁵¹.

В 1459 г. Василий Темный пошел на республику войной. Тем самым он добился от нее формальной покорности. Однако вятчяне пользовались любым случаем, чтобы вырваться из московских тисков. Так, в 1468 г., когда к Вятке подступило войско казанского царя, они признали над собой его власть¹⁵⁵². Через десять лет вятчане продлили мирный договор с казанцами. И хотя татары в тот раз вели себя словно разбойники, вятское правительство выбрало союз с Казанью, предпочтя взаимовыгодную торговлю с исламитами московскому колониальному диктату.

Как выразился современный историк Н.С. Борисов, «князь Иван хотел установить над Вяткой жесткий контроль московской администрации, использовать ее материальный и человеческий капитал в интересах Москвы»¹⁵⁵³. Пожалуй, это мнение лучше объясняет мотивы поведения вятчан, чем то, что высказал А.В. Экземплярский, утверждая, что «вятчане при отдаленности Москвы и близости Казани более боялись последней и не хотели раздражать ее»¹⁵⁵⁴.

Казанцы не стремились лишать Вятку самостоятельности – их интересовала торговля, Москва же хотела доминирования и политического господства. Вятчане дважды – в 1469 и 1485 гг. – отказывались идти с Москвой на Казань. Была ли это случайность или тенденция? В Москве решили проверить, и после последнего отказа на Вятку двинулось войско воеводы Юрия Шестак-Кутузова. Вятчане вынужденно согласились на мир, но он «кажется, был не искренний: по крайней мере, есть известие, что в 1486 году» они «нападали на Устюг…»¹⁵⁵⁵ и угрожали Осиновцу¹⁵⁵⁶.

Урегулировать отношения с мятежниками, каковыми считали вятчан в Москве, было поручено митрополиту Геронтию. Два раза духовный пастырь посылал к ним «увещательные грамоты», указывая, что северяне грубят «господарю великому князю», издавна пристают к его недругам, соединяются с «поганством», то есть с казанцами, беспрестанно воюют отчину великого князя и не бьют ему челом за свою грубость¹⁵⁵⁷. Не получив ответа на свой призыв, Геронтий пошел на крайние меры: он пригрозил закрыть в Вятской земле церкви, изгнать священников и наложить проклятье на всех вятчан¹⁵⁵⁸.

Угрозы сыпались до лета 1489 г., пока Иван III не решил прекратить бесплодную дискуссию. Письмам и увещеваниям он предпочел более грозные аргументы, отлитые для него Аристотелем Фиораванти из чистой меди. Речь, как нетрудно понять, шла о пушках. По разным источникам, покорять Вятскую землю двинулось от 16 до 64 и даже до 70 тысяч московских ратников. Командовать войском был назначен лучший полководец Ивана III князь Даниил Щеня¹⁵⁵⁹.

В середине августа его гигантское войско подступило к Хлынову. Иван III намеренно привлек к войне отряды из северных городов, имевших давние счеты с вятчанами. Поквитаться со старым соперником явились полки из Устюга, Каргополя, Вологды, Белоозера, из Подвинья, с Ваги и Вычегды. Казанскому царю Амину Иван III также приказал участвовать в уничтожении Вятской республики¹⁵⁶⁰.

Вятка затворилась от московских войск и приготовилась к длительной осаде. Однако на смену импульсивной храбрости быстро пришло понимание истинного положения дел. Лучшие люди Вятки вышли к воеводам Ивана III с челобитьем. Они просили не воевать их землю и обещали покориться великому князю на его условиях. Вятчане клялись во всем слушать Ивана III, давать ему дань и верно служить¹⁵⁶¹ московскому отечеству.

В ответ на предложение вятчан и, следуя инструкции своего князя, Даниил Щеня потребовал немедленной присяги всех жителей и выдачи главных зачинщиков крамолы – вятских бояр Аникиева, Лазарева и Богодайщикова¹⁵⁶². Эти люди были политической верхушкой Вятки, надеждой и последним оплотом сторонников независимости или хотя бы частичной вятской автономии.

Вятчане взяли срок обдумать требования Москвы. Два дня они пребывали в нерешительности, а на третий отказались предавать своих лидеров¹⁵⁶³. Это был момент истины. Вятка показала, что дорожит своей честью и не желает превращаться в безгласную и бессовестную колонию.

Тогда Даниил Щеня начал готовиться к приступу. По его приказу Хлынов был обнесен просмоленными и обложенными берестой плетнями¹⁵⁶⁴. Оставалось лишь поджечь этот гигантский факел и расстреливать всех, кто захочет вырваться из пылающего огня. Только после этого Вятка полностью капитулировала и крамольники были выданы Москве. Мне почему-то кажется, что они сами вызвались на этот шаг.

1 сентября 1489 г., в день святого Симеона Столпника, из Вятки в Москву вывезли лучших земских людей и купцов вместе с их семьями. Земцев поселили в Боровске и Кременце, а купцов отправили на жительство в Дмитров. Оставшихся жителей проверили на лояльность и привели к присяге. Лидеры сопротивления – Аникиев и товарищи – были биты кнутом и повешены.

Вместе с вятчанами в Москву доставили их союзников – вотяцких князей. Иван III жаловал их своей милостью и отпустил домой, но не свободными, как раньше, а бесправными московскими данниками¹⁵⁶⁵.

В 1490 г. весной Иван III посылал своих людей на «Каянскую» (Югорскую) землю и на вогуличей, на десять рек. По московской разнарядке аннексировать северян были посланы рати из Устюга, с Двины, Онеги и Важи. Покорению подверглись ханты и манси, обитавшие по берегам Кеми, Торны, Колокола, Сиговой, Снежной и других рек.

Завоевание далось Москве относительно легко. Часть племен сдавалась без боя. «А кои живут на Лименге реке, – сказано в летописи, – и те биша челом за великого князя, и с воеводами приехаша в Москву, и князь великий их пожаловал отпустил»¹⁵⁶⁶. «Князей и земских людей», выказывавших сомнения, хватали и насильно приводили к присяге.

Ханты-Мансийский край вошел в состав московской империи без крупных кровопролитий. Но сама логика завоевания подсказывает, что далеко не все северяне готовы были жить под властью Москвы. В Никоновской летописи имеется упоминание о том, как московские ратники безжалостно истребили всех, кто брался за оружие¹⁵⁶⁷.

К сожалению, других подробностей югорского завоевания в источниках не сохранилось. Видимо, придворных летописцев не трогала за душу участь ханто-мансийских племен. Более важным казалось, что Москва приобрела ценную в экономическом отношении колонию.

За долгие годы жизни Иван III добился невиданных успехов. Свое княжество он превратил в великую территориальную империю с огромным потенциалом к росту. Одновременно этот человек стал неформальным хозяином Русского Дома. Однако Иван не дорожил этой ролью. Своими действиями он уничтожил последние остатки русской семейной корпорации и заменил ее личной самодержавной властью.

Архиепископ ростовский Вассиан дал словесную характеристику той социальной ступени, на которую к старости поднялся Иван III. «…к великому князю всея Руси самодержцу, – обращался он к Ивану в своем послании, – …благоверному и христолюбивому, благородному и богом венчанному и богом утвержденному, в благочестии всея вселенныя в концах воссиявшему, наипаче же в царях пресветлейшему и преславному государю великому князю»¹⁵⁶⁸.

После 1485 г. Иван III стал называть себя «государем всея Руси», а бояр именовать «государевыми холопами»¹⁵⁶⁹. При Иване III на недосягаемую высоту вознеслась фигура русского самодержца. Бывшие удельные князья и вольные бояре навсегда перешли в разряд великокняжеских слуг, сформировался многочисленный слой дворянства – поместной служилой мелкоты, о которой у нас еще будет веский повод напомнить. В основании этой пирамиды тяжко трудились сотни тысяч холопов и тяглых людей.

Положение простолюдинов не изменилось к лучшему с тех пор, как Москва совершила свой стремительный рывок к общерусскому лидерству.

Иван III хотел, кажется, в чем-то изменить их судьбу, но начал слишком поздно и действовал нерешительно. В 1497 г., уже под конец жизни он повелел разработать первый в России судебный кодекс. В нем провозглашалась презумпция судебной «правды» – дело доселе в Москве неслыханное! Судебник 1497 г. устанавливал равенство сословий перед законом, предоставлял право общинам участвовать в суде вместе с наместниками и волостелями, пятикратно снижал судебные пошлины, облегчая доступ народа к правосудию, отменял взятки, заставлял судей быть внимательнее к жалобщикам¹⁵⁷⁰.

Однако по моде того времени, заимствованной у турок, Иван III хотел бороться за справедливость крайними мерами. «Русская правда» киевских времен не знала столь жестоких казней и телесных наказаний, которые в Судебнике Ивана III полагались за многие преступления. Иван полностью усвоил главный принцип восточной монархии: защищать «правду» кнутом или плахой¹⁵⁷¹.

Трудно сказать, как бы работали в Ивановом государстве его судебные нормы, если бы не экспансия и колонизация, наполнявшие смыслом московскую жизнь. Обновленная московско-русская империя расширялась и росла, словно ее толкала к этому неудержимая сила.

Для охраны, администрирования и просто жизни на новых территориях Москве требовались люди, которых выискивали в старых московских волостях. Это приводило к их запустению. Центральные уезды старинной Московии и близких к ней великорусских районов теряли жителей. Шла активная перетасовка населения, о которой сообщал Матвей Меховский. Тут уж было не до справедливости.

Для создания эффективных правовых институтов Московскому государству требовалось спокойствие и время. Но экспансия и колониализм не давали ему ни того, ни другого. Лишь в расширении пассионарная Москва черпала свою жизненную силу. Из-за этого законы в Московии действовали плохо, а административный произвол нарастал. Судебник Ивана III был скорее декларацией, чем реально действующим инструментом. Подобно всем диктаторам и тиранам, Иван III хотел запомниться народу как крупный социальный реформатор, но справедливость, равенство и свобода плохо уживались с идеей монархизма, которую он лелеял и насаждал.

Его колониальная политика подбрасывала Москве все новые куски захваченных территорий. Думать приходилось о границах, заставах, крепостях, сторожевых постах, о служилых людях для пограничной службы, о заселении колоний переселенцами, о сборе дани, об увеличении налогов для содержания войска, о том, чтобы в государстве было вдоволь пашенных холопов, об ущемлении прав свободных крестьян, чтобы они не бежали от помещиков, и так далее. Московское государство Ивана III напоминало центрифугу, постоянно загружаемую сырьем. Все в ней было хаотично, собрано наспех и затиснуто в узкие рамки складывающегося порядка вещей. Пока барабан крутился, центробежная сила удерживала все на своих местах, создавая иллюзию устойчивости и порядка, и никто всерьез не задумывался, что будет, когда сырье закончится и вращение прекратится.

В XVI в. Антонио Поссевино слышал от московских собеседников, что из каждых десяти человек в Московии один служит или в царских телохранителях, или в походе, или в гарнизонах по крепостям¹⁵⁷². Так было при Иване Грозном, но начало массовой милитаризации Руси положил его родной дед. Московское великое княжество, которое в конце XV в. все чаще называли Россией, прочно встало на исторические рельсы, проложенные Иваном III, свернуть с которых было уже невозможно.

Иван III умер 27 октября 1505 г. на 66-м году жизни после долгого 43-летнего правления¹⁵⁷³. Его последним прижизненным деянием было написанное в здравом уме и твердой памяти завещание, в котором он еще больше укрепил фундамент московской самодержавной власти. Своего старшего сына Василия Ивановича он сделал государем над братьями и вручил ему державные права¹⁵⁷⁴.

Василий III получил в удельное правление шестьдесят шесть крупнейших городов с их округами. По сравнению с ним его братья вынуждены были довольствоваться малым. Впятером им досталось тридцать небольших городков с минимальным доходом. Василий III один имел право чеканить монету и вести иностранные дела; только он теперь наследовал выморочные уделы бездетных родственников и только его детям позволено было претендовать на великокняжеский трон, от которого заранее отказались младшие братья.

Василий III стал первым из московских великих князей, кто целиком заполучил себе столицу с ее волостями. По богатству с Москвой в те времена могли сравниться лишь Новгород, Тверь или Псков, но они тоже принадлежали Василию Ивановичу¹⁵⁷⁵.

По завещанию отца он становился главой уголовного суда по тяжким делам, и большинство удельных земель в вопросах «душегубства» подчинялось теперь его наместникам. На долю братьев оставался сыск и суд по мелкому воровству. Перераспределение судебных полномочий унижало удельных родственников, било по их авторитету, зато укрепляло московское верховенство¹⁵⁷⁶.

Став новым великим князем, Василий III обрел власть даже большую, чем имел его отец. Но вместе с ней к нему перешли его страхи и опасения заговоров. Самодержавие – занятие не для слабых и подозрительных натур. Чтобы повелевать подданными и быть их государем, нужны либо железные нервы, либо святая вера в свое предназначение. Самодержец – коль скоро судьба дает кому-то право сыграть такую роль – должен быть выше личного и наносного. Но был ли готов к ней Василий III?

Всю свою жизнь он искал случая расправиться с удельными князьями – своими братьями – и подвергал опалам всех, кого мог заподозрить в явной или мнимой измене. Он истреблял своих «врагов» целыми родами, травил их дымом в тюремных камерах, заковывал в кандалы и морил голодом, сажал под «железную шапку» и заставлял задыхаться без воздуха, засылал к ним убийц, травил ядом, подсаживал в камеру уголовников¹⁵⁷⁷. Для многих из его «недругов» удачей было оказаться в монастырском застенке, а не на плахе.

Первой жертвой болезненных страхов Василия стал его племянник и венчанный русский государь Дмитрий Внук – сын покойного Ивана Ивановича Молодого. Иван III еще только испускал дух, а того уже вытащили из одной тюрьмы и пересадили в другую. В 1509 г., безмерно страдая в заключении, Дмитрий умер в нужде, крепко закованный в кандалы¹⁵⁷⁸.

В ноябре этого же года подручники великого князя схватили воеводу Василия Даниловича Холмского, игравшего при Иване III видную роль. Он пробудет в заточении пятнадцать лет и тоже умрет насильственной смертью¹⁵⁷⁹. В 1511 г. от страха за свою жизнь брат великого князя Семен Иванович пытался бежать в Литву, но был пойман слугами московского государя. Василий III помиловал беглеца, однако остаток дней Семен провел под бдительным присмотром московских бояр, которыми Василий наполнил его двор¹⁵⁸⁰.

К побегу Семена Ивановича подтолкнуло самодурство старшего брата. Одним из своих решений он запретил братьям жениться, пока на свет не появится наследник престола.

Глубокомысленный историк скажет, что этим Василий III страховал свой род от рецидивов внутрисемейной борьбы за власть, и в чем-то будет, возможно, прав. У любого поступка всегда найдется веская причина. Но в данном случае она была вымышленной. Поводом запрета на рождение детей являлись фантомные страхи прошедших лет.

Будущее покажет, что все опасения Василия III не стоили выеденного яйца. Его братья не были ни заговорщиками, ни бунтарями, ни безумными авантюристами. Для этого у них не хватало личных способностей, да и реальные возможности не располагали к заговорам или бунтам.

Не случайно московские «принцы» безропотно покорились странному решению брата. Поначалу никто из них не думал, что запрет продлится долго. Однако ждать первенца Василию III пришлось целых двадцать пять лет.

Время шло, и братья умирали бездетными. В 1513 г. на тот свет отправился князь Федор Иванович волоцкий. Его выморочный удел перешел к Василию III. В 1518 г. скончался Семен Иванович калужский, в 1521 г. отпели Дмитрия Ивановича углицкого.

К моменту рождения долгожданного наследника из всех братьев Василия в живых остались только Юрий Иванович дмитровский и Андрей Иванович старицкий. Юрий умер через три года после рождения наследника неженатым и бездетным.

Князь Андрей, самый младший из братьев, успел жениться и родить единственного сына. С 1519 г. он жил отшельником в своем уделе, стараясь не привлекать к себе внимания великого князя¹⁵⁸¹.

Побочные ветви московского великокняжеского дома угасли. Вместе с ними угасла и удельная система, от которой и так уже немного оставалось после сорокалетнего княжения Ивана III.

Пожалуй, следовало бы порадоваться краху русской «удельщины». Ведь именно пресловутая раздробленность территорий и неспособность русских князей договориться о принципах разумного управления была причиной множества бед, свалившихся на славянскую, а затем и великорусскую землю.

Два деятельных московских князя (Иван Васильевич и Василий Иванович) за семьдесят лет правления излечили Московии от удельной болезни и раз навсегда покончили с неуправляемостью власти. Но как эта славная победа отразилась на состоянии русского общества, втиснутого в московские рамки и границы?

Историк А.И. Филюшкин, на которого я буду часто ссылаться в этой главе, поставил перед своим читателем схожие вопросы. Если бы не решительность Ивана III и его сына, пишет он в биографии Василия Ивановича, был бы велик риск «жить не в России, а в Новгородской демократической республике или в Независимой Московской республике, соседствующей с Суверенным Ярославским государством… И карта мира выглядела бы совсем по-другому. И уцелели бы на ней Новгород, Москва, Ярославль? И был бы, например, построен Санкт-Петербург? И… Кто знает?»¹⁵⁸²

Действительно, Василий III истребил полудохлую гидру удельного сепаратизма и цепко держал в своих руках обширные колонии, доставшиеся ему от отца. Он никому не позволил даже в мыслях посягнуть на территориальную целостность Московской империи, в которой продолжали существовать Новгород, Ярославль, Тверь, Вятка и другие завоеванные земли.

Но какой жизнью они теперь жили? Куда подевалось их прежнее величие? Нужно ли было физически и морально подавлять в них местную аристократию, калечить земские институты и ставить в холопское положение народы?

История Западной и Восточной Европы знает примеры многовекового сосуществования мелких самостоятельных государств. И если бы сейчас на месте древнерусских княжеств возвышались самодостаточные русские земли, в этом не было бы ничего необычного, это всего лишь было бы фактом истории. Создание империи не предполагает обязательного уничтожения политических институтов завоеванных стран. Священная Римская империя германской нации строилась на основе ограниченного суверенитета древних племенных герцогств и существовала в виде ассоциации автономных княжеств¹⁵⁸³.

Почему Василий III не пошел по этому пути? Для укрепления своей власти он – в противовес местным князьям – мог, например, опереться на городские и посадские слои, апеллировать к земству, которое бы его охотно поддержало. Он мог, но не захотел, вернуться к модели политического взаимодействия с широкими слоями населения, на основе которой строили свои протогосударства древние славянские князья. В конце концов, он мог выслать опасных родственников за границу, как это сделал Андрей Боголюбский с Всеволодом III. А мог бы и просто помириться с ними и не преувеличивать надуманных страхов.

Василий III был всесилен в своей земле – в его воле было выбрать путь для своего народа. Он мог бы прославиться как великий реформатор (о чем под конец жизни мечтал его отец), но вошел в историю как авторитарный деспот и защитник экспансионизма.

Гигантская сила власти, которой он обладал, развращала душу и сердце этого человека. Василий стал очередной жертвой московского монархизма. Соглядатаи и шпионы доносили ему о каждом чихе или пьяном разговоре его предполагаемых врагов¹⁵⁸⁴.

Абсолютная власть исключала монарха из нормального круга человеческих отношений. Иван III еще «любил встречу», как выразился боярин Берсень-Беклемишев, не чурался обсуждения и споров по важным вопросам. А Василий III решал дела «запершись сам-третей у постели»¹⁵⁸⁵, мало кому доверяя и всего боясь.

Родня Василия III жила в постоянном страхе перед пугающей неизвестностью. Служилые люди, на которых, казалось бы, мог безбоязненно опираться великий князь, тоже находились в затруднении. Стоило такому служаке попасть в подозрение – обычно боялись их бегства из Москвы, – как его тут же «брали под стражу и выпускали не раньше того, как он даст на себя крестоцеловальную запись, т. е. клятвенно обяжется не отъезжать, а служить московскому князю и его детям до конца дней своих. Для большей верности брали еще поручителей: в случае нарушения клятвы и отъезда лица, за которое ручались, они платились заранее оговоренной суммой денег… Позже, не довольствуясь поручителями, брали еще подручников, т. е. поручителей за поручителей. Бывали случаи, когда одно лицо выставляло за себя 118 поручителей, число же подпоручителей достигало еще большей цифры»¹⁵⁸⁶.

Иначе говоря, все московское служилое сословие было опутано сетью перекрестных клятв и обязательств, превративших некогда свободных детей боярских в зависимый придаток московской военно-политической машины.

Страх перед свободой слова заставил Василия уже в 1507–1509 гг. сильно разбавить Боярскую думу карманными кандидатами. Решившись на этот шаг, он мимоходом разрушил непреодолимый антагонизм, разделявший бояр и окольничих. Боярскими чинами награждались теперь представители нетитулованной знати. Это были «новые русские» той поры. Их присутствие в Боярской думе заметно укрепило авторитет Василия в высшей служилой среде¹⁵⁸⁷.

Но сама эта служилая масса находилась в закабаленном государством состоянии. Получалось так, что Василий III, начинив Боярскую думу своими холопами, разрушил ее прежнюю власть – не такую уж и великую – и резко ослабил единственный на тот момент институт ограничения монаршего произвола.

При Василии III продолжило укрепляться корпоративное сознание московских дворян. Как таковые, со всеми своими правами и привилегиями, дворяне получат сословное оформление в 1649 г., в статьях Соборного Уложения царя Алексея Романова. Но уже при великом князе Василии Ивановиче русские дворяне являлись значимой величиной. Они уже владеют поместьями и служат государю верой и правдой. Им уже принадлежат крестьяне и пашенные холопы. Они получают жалованье из казны и высоко ценят свой высокий статус. Они презирают любой труд кроме ратного и стоят выше тех, кто зарабатывает на жизнь земледелием и ремеслом. Они – верные рабы государя, его дворня и прислуга. У них нет политических прав, но нет также времени и воли к рассуждению. Вместо гражданского самоанализа в них преобладает идея службы московскому государю. Русские дворяне считали себя чем-то вроде святого воинства на службе помазанника-венценосца. Прозвище «государев слуг» звучало для них слаще меда. Они не раздумывая клали головы «за государево имя» и гордились своей военной принадлежностью. Им в жертву была принесена свобода русского крестьянства, все более закабаляемого Москвой.

Меньше всего в своей жизни Василий III думал о низших классах – не для простого человека он строил Московскую империю. При нем торгово-ремесленная жизнь в московских городах приходила в упадок даже по сравнению с удельными временами. Что уж говорить о странах Европы! Но больше других в годы правления Василия пострадали крестьяне. Ухудшение их положения в первой четверти XVI в. было отмечено не однажды. Прибывшего в Москву в 1518 г. Максима Грека нищета и забитость московских крестьян сразила наповал¹⁵⁸⁸.

Лежа на смертном одре в начале декабря 1534 г., Василий III, наверно, вспоминал свои государственные дела. Какими они ему запомнились? Считал ли он, что жесткими мерами и военными походами сделал Московское государство крепким и внутренне спокойным? Или понимал, что созданная им социально-политическая система рухнет при первом же порыве ветра? Осознавал ли он, что войны, насилие и социальный раздрай не способны дать обществу то внутреннее спокойствие, без которого любое государство – всего лишь колосс на глиняных ногах?

Скорее всего, Василий III умер, так и не постигнув этой аксиомы. Перед смертью он сказал боярам, сильно удивив присутствующих, что относился к ним и их детям хорошо и что за это им следует поддержать малолетнего московского наследника и всю Русскую землю¹⁵⁸⁹, которую он характеризовал как «державу», богом порученную великим московским князьям¹⁵⁹⁰.

В переводе на более доступный язык эти слова означали, что власть теперь централизовалась и принадлежит наследникам Василия III. Никто из бояр не выступил против этого принципа династического централизма. И это значило, что он по-настоящему укрепился в Московской Руси.

Московское самодержавие первой трети XVI в. мало чем напоминало русскую великокняжескую старину. Теперь высокая политика вершилась в узком кругу, куда великий князь выборочно допускал своих верных клевретов. Вся остальная масса подданных должна была выполнять московские приказы, умирать в московских войнах, наполнять старые московские колонии и присоединять новые.

Московское великое княжество, имевшее одновременно черты царства и империи, продолжало мобилизацию для борьбы со злейшими врагами. При Василии III это были Казань, Псков, Смоленск и Литва, соперничавшая с Москвой за господство в Западной Руси.

На востоке главной проблемой Москвы оставалось Казанское царство. Новое московское правительство стремилось упрочить свое доминирование на Средней Волге.

Смерть Ивана III вызвала в Казани подъем освободительного движения. После неудачного похода на Нижний Новгород царь Амин чудом избежал ответного визита 60-тысячной московской армии, которую поручено было вести на Казань воеводе князю Василию Холмскому – тому самому, который через несколько лет будет убит по приказу московского государя. Холмский дошел до Мурома и там остановился. Великий князь Иван III умирал, и в краткий период наступившего безвременья русское войско ударилось в пьянство и веселье, не смея двигаться дальше и ожидая распоряжений нового монарха¹⁵⁹¹.

В апреле 1506 г., утвердившись в роли великого князя, Василий III обратился к казанским делам. Ему уже было известно, что Амин разорвал отношения с Москвой и вышел из-под его подчинения. Объективно Казань вернула себе самостоятельность.

Формальным поводом для разрыва отношений стало обращение Василия III с низвергнутым племянником Дмитрием Ивановичем Внуком. «Аз, – писал Василию III Мухаммед-Амин, – есми целовал роту за князя великого Дмитрея Ивановича, за внука великого князя, братство и любовь имети до дни живота нашего, и не хочю быти за великим князем Васильем Ивановичем. Великий князь Василей изменил братаничю своему великому князю Дмитрею, поимал ero через крестное целованье. А яз, Магмет Амин, казанский царь, не рекся быти за великим князем Васильем Ивановичем, ни роты есмя пил, ни быти с ним не хощу»¹⁵⁹².

Дерзость царя-марионетки вызвала в Москве бурю возмущений. Василий III не был столь умен, как его отец, но даже он понимал, что казанский прецедент недопустим. Начавшаяся в 1506–1507 гг. война с Амином была с его стороны актом колониальной агрессии, мерой успокоения бунтующей полуколонии.

Насколько для Москвы было важно господствовать над Казанью, видно из численности войск, собранных для похода на Волгу. Тридцать (!) московских князей по воде и по суше двинулись на Амина¹⁵⁹³. Едва ли эта армия была меньше той, которую возглавлял князь Холмский. Эта грозная сила должна была нанести смертельный удар по татарскому своеволию и сепаратизму.

Лишь маленькая и на первый взгляд незначительная деталь помешала москвичам осуществить их грандиозный замысел. Состояла она в том, что московский главнокомандующий князь Дмитрий Иванович Углицкий был начисто лишен полководческих талантов.

Судовая рать под его командой прибыла к цели 22 мая 1506 года. Войско беспорядочно выгрузилось на берег и, нарушая всякую осторожность, «с небрежением, вскоре и не осмотряся» пешим ходом направилось к Казани¹⁵⁹⁴. Дмитрий Иванович был, скорее всего, уверен в близкой победе. В XVI в., как писал Матвей Меховский, все казанское войско не превышало 12 тысяч человек. Лишь в экстренном случае казанцы могли собрать 30–40 тысяч ратников¹⁵⁹⁵, но, во-первых, для этого требовалось время, а во-вторых, это были ополченцы, плохо умевшие воевать.

Однако в этот раз казанцы сумели обойтись малыми силами. Их основное войско вышло против москвичей из ворот города, но была еще и «потаенная» часть всадников, сидевших в засаде в ожидании своего часа. Начался кровопролитный бой. В нужный момент казанская конница выскочила из засады и перерезала москвичам путь к отступлению.

Весть об окружении, далеко еще не решавшем исход сражения, тем не менее вызвала панику, и москвичи – пешие ратники и конные дети боярские, все кто был на поле, – дрогнули и побежали. Многие из них были убиты, многие пойманы, а иные многие утонули в «Поганом озере»¹⁵⁹⁶. В этой катастрофе уцелела лишь та часть войска, что оставалась на судах, да еще разрозненные отряды, не успевшие вовремя подоспеть к месту брани.

Василий III узнал о поражении войска 9 июня. В тот же день он послал к Казани дополнительные силы князя Василия Холмского. Своему бестолковому брату Дмитрию он приказал дожидаться нового командира.

Однако Дмитрий Иванович сам хотел стяжать славу покорителя казанских татар. Собрав вокруг себя всех, кто уцелел 22 мая, присоединив к ним свежую конницу, не бывшую еще в деле, он ослушался приказа и 25 июня снова ринулся в бой.

Как сказано в летописи, второе наступление также велось с присущим Дмитрию Ивановичу «небрежением». Слабость казанского войска давала москвичам возможность победы даже с незначительными силами. Уже после их первого приступа татары побросали оружие и доспехи и кинулись бежать, но вместо того, чтобы продолжить атаку, москвичи принялись грабить трупы, тут-то их и настигло поражение от прибывшего с войском Амина. Множество москвичей было убито и утоплено в реке¹⁵⁹⁷. Воеводы М.Ф. Курбский и Ф. Палецкий пали в сражении. Знатный боярин Д.В. Шеин попал в плен.

По одним данным, в тот день было разгромлено 50 тыс. человек. По другой версии, у Дмитрия Ивановича имелось 100 тыс. ратников, из которых в живых осталось всего 7 тыс. человек. Мухаммед-Амин «писал, что в русской сухопутной рати было 60 тыс., а с Дмитрием прислано 50 тыс. человек»¹⁵⁹⁸.

Даже если погибло не 93 тысячи и не 60 тысяч, а 30 или 20 тысяч русских – это была страшная военная катастрофа. Дмитрий Углицкий, оставшись практически без войска, «бросивши пушки и осадные машины», поспешил с горсткой людей в Нижний Новгород¹⁵⁹⁹. Согласно Никоновской летописи, москвичи бежали от Казани к Нижнему никем не гонимые, «грех ради наших, и людей многих истеряша»¹⁶⁰⁰.

Любопытно, что в этой войне побеждать суждено было только татарам. В войске Дмитрия Ивановича находились царевичи Зеналей и Сатылган. Из-за рассогласованности в управлении полками они не участвовали в обеих битвах и начали отступать к Мурому со своей конницей. Казанцы послали за ними погоню и сорок верст скакали по их пятам до самой Суры. Здесь состоялось сражение, в котором казанцы были разбиты, многие из них попали в плен, а царевичи Зеналей и Сатылган вернулись в Москву¹⁶⁰¹.

Любимая жена Амина царица Каракуш убеждала мужа освободиться от власти Москвы. Она шептала ему темными ночами, что московский государь хочет умертвить всех татарских князей, заселить Казань русскими, посрамить мусульманскую веру и всех чад татарских обратить в христианство¹⁶⁰².

Что из этого было вымыслом экзальтированной женщины, а что настоящим предвидением, вскоре рассудит история. Со своей стороны, Амин предпринял попытку оправдаться в глазах своего народа. Он сразился с Москвой, неожиданно сорвал большую удачу и горько задумался: что делать дальше? Его раздумья усугубляли долетавшие из Москвы слухи о приготовлениях к походу на следующую весну¹⁶⁰³.

Тяжкие сомнения привели Амина к тому, что в марте 1507 г., не дожидаясь прибытия московских войск, он отправил Василию III предложение о мире на старых условиях, в котором просил позабыть прежние обиды и снова «пожаловат его своей дружбой». Амин давал слово освободить задержанное московское посольство и тех ратников, что во время прошедшей войны попали к татарам в плен¹⁶⁰⁴.

Василий III на удивление легко согласился на эту сделку, видимо, потому, что в тот момент его внимание резко переключилось на западные границы государства¹⁶⁰⁵. Пока заключали мир, чуть не поссорились из-за вероломного нападения татар на Рязанскую землю. Московские воеводы догнали и разбили разбойников на Оке. Однако при допросе оказалось, что все они были крымцами¹⁶⁰⁶ и Казань о своих планах не извещали.

8 сентября 1508 г. мирный договор был подписан. Братство и дружба, предусмотренные его статьями, на деле означали, что Казань снова становилась московским протекторатом. Для контроля и политического надзора в столицу татарского государства прибыли московский посол боярин Иван Григорьев Поплевин и дьяк Алексей Лукин¹⁶⁰⁷.

Василий III вернул отношения с Амином на прежний уровень. Москва в них снова господствовала, а Казань подчинялась.

Но куда было деться тревогам царицы Каракуш? И что было делать с московским экспансионизмом?

Восточные границы Московского государства простирались до Нижнего Новгорода. Дальше, между Нижним и Казанью, лежала «терра инкогнита» – земля, на которую Москва решительно претендовала. Одновременно она входила в сферу интересов Казани и татарского Крыма. Крымские и казанские цари были родственниками.

Что, если они сумеют договориться, – думали в Москве, – соединятся с ногайскими ханами и начнут разорять восточные московские окраины? Или вдруг завтра выпадет случай самим напасть на Казань и покончить с ее автономией?

Вероятностей было много, и каждая из них подсказывала, что на Волге нужно иметь крепкую точку опоры. По-видимому, исходя из этих или подобных им соображений, в 1508 г. Василий III приказал итальянскому мастеру Петру Фрязину построить в Нижнем Новгороде каменный кремль¹⁶⁰⁸.

В 1517 г. в Казани разразился династический кризис. Мухаммад-Амин тяжело заболел и находился при смерти. Казанцы обратились к Василию III, прося прислать к ним принца Абдул-Латифа, чтобы передать ему царскую корону.

Надобно сказать, что Латиф, пребывая на службе московского великого князя, частенько попадал к нему в немилость. Вот и сейчас он коротал дни в заключении. Тем не менее ради такого случая Василий III выпустил царевича из «нятства» и снял с него опалу¹⁶⁰⁹. Новый московский ставленник, казалось, был найден, но 19 ноября 1517 г. Абдул-Латиф скоропостижно умер¹⁶¹⁰. Примерно через год, 29 декабря 1518 г., скончался Мухаммед-Амин¹⁶¹¹.

Никоновская летопись изображает дальнейшие события следующим образом. По ее версии, все казанцы – знать и простые люди, согласные между собой, – написали Василию III грамоту: «Земля Казанская Божия да и твоя Государь; и ты бы, государь, пожаловал, о нас омыслил и о всей земле казанской и о господаре бы еси пожаловал нам омыслить, как нам вперед быти»¹⁶¹².

Летописец в данном случае несколько покривил душой. Конечно, не вся Казанская земля искала милости у московского великого князя. С таким заявлением выступили сторонники московской партии, периодически набиравшей силу в Казани. В начале января 1519 г. из Москвы на Волгу примчался гонец с вестью, что Василий III жалует казанцев царем из касимовской ветви – Шигалеем (Шах-Али), сыном царевича Шейх-Аулеяра.

Казанцы восприняли это назначение как неизбежность – одни обрадовались, другие задумались и загрустили. 1 марта 1519 г. тринадцатилетний мальчишка Шах-Али был утвержден казанским царем на условиях, которые существовали между Москвой и Казанью при Мухаммед-Амине¹⁶¹³. Нетрудно было догадаться, что управлять государством при нем будут московские советники.

Как это не раз бывало прежде, сажать на царство нового царя приехали знатные московские вельможи – князь Дмитрий Федорович Бельский с большой компанией¹⁶¹⁴. Шах-Али принял из рук Бельского корону, дал князю письменную клятву, «что ему, будучи в Казани, дела (московские) беречь» и вместе со всею Казанской землей неотступно быть в воле Василия III «до своего живота».

Такую же клятву дали Москве казанские князья¹⁶¹⁵. Многие из них ставили подписи лишь для отвода глаз. Из-за чрезмерного присутствия русского элемента в городе снова поднимались антимосковские настроения.

«В Казани Шах-Али был непопулярен. Русское засилье при дворе малолетнего хана достигло крайних пределов. В сущности, государством управлял русский посол Федор Андреевич Карпов, который считал необходимым вмешиваться во все внутренние дела. В Казани стоял русский военный отряд, введенный под предлогом обеспечить русских от возможности повторения резни 1505 года»¹⁶¹⁶.

Нетрудно было догадаться, что полуколониальный статус Казани не будет сохраняться вечно; когда-нибудь да захочется Москве заменить казанских марионеточных царей на русских наместников. При Василии III Москва начала отнимать у Польши и Литвы южнорусские земли. Ее завоевательная активность возрастала, и это могло отразиться на положении Казани.

Противники московского господства стали искать помощь вовне, понимая, что в одиночку им не справиться, и обратили взоры к семейству крымского хана. Это был безусловный риск с их стороны, ведь в Бахчисарае тоже вынашивались планы прибрать Казанское царство к рукам. Тем не менее другого выхода не существовало, и оппозиции пришлось лавировать между двумя враждебными силами.

К 1521 г. антимосковские настроения в Казани переросли в заговор. Его нити тянулись на Крымский полуостров к сыну крымского хана Сахиб-Гирею (Сахибу). Именно его заговорщики уговорили захватить казанский трон.

Юный Шах-Али был свергнут.

Посол Карпов и воевода Поджогин оказались совершенно не готовы к перевороту, до такой степени они верили в прочность своей колониальной власти. При появлении крымских войск оба полностью растерялись и не предприняли никаких защитных мер.

Сахиб-Гирей въехал в Казань без всякого сопротивления с их стороны. «Немедленно начался погром, русские лавки были разбиты, дома касимовских выходцев и русских купцов … разграблены, все русские арестованы»¹⁶¹⁷. По сообщению Казанского летописца, в резне погибло 5 тысяч касимовских татар из ханской гвардии и тысяча ратников воеводы Поджогина¹⁶¹⁸.

Свергнутого Шах-Али и московских бояр с отрядом в 300 человек Сахиб-Гирей выслал из Казани¹⁶¹⁹.

Царь Сахиб-Гирей взялся править Казанью жесткой рукой и сурово расправлялся с врагами. При нем колониальная московская администрация была разгромлена, а все, кто так или иначе сотрудничал с Москвой, расстались с жизнью на плахе или в петле. В подтверждение этому источники сообщают применительно к 1523 г., что Сахиб-Гирей много зла сотворил христианам «и кровь пролил яко воду». Московский посланник Василий Юрьевич Поджогин, видимо содержавшийся до этой даты в плену, был убит¹⁶²⁰.

М.Г. Худяков считал, что с этих кровавых событий начинается новый период в жизни казанского народа: «происходит рост национального самосознания, поднимается волна протеста против иноземного гнета, организуется не только пассивная, но и активная оборона страны. Казанский народ делает усилия освободиться от русского протектората…»¹⁶²¹

Правительство Василия III еще больше подтолкнуло рост татарского недовольства, когда в 1524 г., вскоре после изгнания казанцами Шах-Али, оно, чтобы нанести вред взбунтовавшейся Казани, запретило русским купцам посещать казанскую ярмарку и назначило место для собственного торжища в Нижегородском уезде.

Так появилась на Волге знаменитая Макарьевская ярмарка. Эта мера была чисто политической и поначалу нанесла много вреда жителям Московского государства, которые почувствовали сильный недостаток в товарах с Каспия, из Персии и Армении. Особенно больно ударило по гастрономическим привычкам москвичей сокращение завоза астраханской соленой рыбы¹⁶²². Но и казанская торговля на Гостином острове сильно пострадала от московского запрета.

Казнь московского посланника показала, что настроения в Казани радикализуются. Эфемерные симпатии к Москве, и без того до крайности слабые, полностью сошли на нет. Московская дипломатия не смогла справиться с татарским «бунтом», и лидирующие позиции при дворе Василия III вновь перехватили воеводы.

Генералы уверены, что в международной политике нет средства лучше хорошей войны. На сей раз их мнение совпало с чаяниями великого князя. И вот, 23 августа 1525 г. москвичи в полном вооружении уже стояли под Нижним Новгородом, готовые к возмездию и захватам.

Первым с судовой ратью на Казань двинулся изгнанный царь Шах-Али. Вслед за ним вниз по Волге плыли суда с отрядами из разных городов. Полем, по берегу реки шло несметное конное войско¹⁶²³. В.Н. Татищев подтверждает, что к казанской войне привлекались огромные силы¹⁶²⁴. Василий III отдал приказ нанести казанцам максимальный вред и повсеместно «пленить Казанские места»¹⁶²⁵. Сделать это одним-двумя полками было невозможно. Ход военных событий 1525 г. – и это уже не в первый раз – слабо отражен в русских летописных источниках. Никоновская летопись сообщает лишь, что «великого князя воеводы Казанские места плениша, возвратишася здравы, много плена с собой приведоша»¹⁶²⁶.

Однако даже этой краткой формулировки достаточно, чтобы сделать правильные выводы. Во-первых, в конце лета 1525 г. москвичи не столкнулись с сильным сопротивлением со стороны татар, а во-вторых, они, скорее всего, разорили и разграбили не один только казанский уезд. Грандиозный поход Василия III на Казань и массовые бесчинства русских полков в провинциях вызвали волнения в казанской столице. Влияние партии Сахиб-Гирея, устранившегося от организации отпора, упало и ему срочно пришлось бежать в Крым.

Пока полки Василия III хозяйничали в казанских волостях, великий князь приказал поставить в устье Суры крепость Василь-град. С ее появлением граница Московского государства, проходившая до этого по реке Сундовик, отодвинулась на 70 верст к югу. Дорога до Казани сократилась на одну треть. Таким образом, Москва заявляла о расширении своего присутствия на Средней Волге.

Казанцы отнеслись к этому со всей серьезностью и после бегства одного крымского царевича пригласили к себе другого: на смену Сахиб-Гирею поспешил его брат Сафа-Гирей.

Чтобы помешать его воцарению, на Казань снова двинулось большое московское войско. В двадцати верстах от татарской столицы на левом берегу Волги состоялась битва. Татар поддержали горные черемисы и чуваши, однако «на том бою» коалиция поволжских народов была разбита. Внушительные московские силы подступили к Казани и завершили разгром противника. Сопротивление было сломлено, и казанцам пришлось капитулировать. Сафа-Гирей и вся казанская знать били челом московским воеводам¹⁶²⁷, то есть официально признали протекторат Москвы. Гирей усидел на троне лишь потому, что при московском дворе решили не раздражать его отставкой крымского хана.

В Казань для надзора и восстановления московской власти отправились посол князь Василий Данилович Пенков и дьяк Афанасий Федорович Курицын¹⁶²⁸. Этап нормализации отношений затянулся до лета 1529 года. Все это время Сафа-Гирей делал вид, что готов во всем подчиниться Москве. К Василию III приезжали его послы и подтверждали готовность царя помириться на московских условиях. Дипломатия Афанасия Курицына, казалось, приносила успех, но тут вдруг Казань отступилась от своих клятв и снова взялась за старое. Есть летописное упоминание, что казанцы учинили великую «нечесть и срамоту» одному из московских послов¹⁶²⁹.

На языке большой политики это походило на «казус белли», то есть было поводом для объявления войны. Хлипкий мир рухнул, толком не начавшись. Казань приготовилась к худшему сценарию, и наступления Москвы долго ждать не пришлось.

Василий III перешел к боевым действиям на следующий же год. Москва никогда не мелочилась, снаряжаясь на казанские войны. Вот и теперь судовая и конная рати были столь велики, что казанцы даже не решились дать им бой и позволили всей массе войск беспрепятственно переправиться на левый берег Волги. Сафа-Гирею практически нечем было сопротивляться Москве. Некоторую поддержку ему оказали ногайский царевич Мамай Мырзин, князь Яглыч со своими людьми и «азтороканские люди». С этой малочисленной подмогой Сафа-Гирей вышел-таки против грозного противника, проиграл сражение и со многими потерями укрылся в Казани.

Москвичи подвели к казанской столице артиллерию и начали бить по жилым кварталам из пушек и пищалей. Среди мирных жителей резко возросли потери. Чтобы не допустить еще больших жертв, казанцы выбросили белый флаг и начали сдаваться. Они обещали Москве принять царя, угодного великому князю, и жить по московской указке. Победоносное войско Василия III повернуло обратно¹⁶³⁰. Сафа-Гирей остался в положении полуцаря-полуизгнанника, то ли правителя, то ли изгоя, которого разбили в войне, но не удосужились свергнуть.

В Москве политическая судьба Сафа-Гирея была уже решена. Крымский царевич на казанском троне – в этом было слишком много экзотики. Москва любила сама сажать царей в своем протекторате. Дело оставалось за малым – требовалось найти новую кандидатуру. Однако на ком остановиться? Нужен был свой верный человек и одновременно слабый политик.

Василий III оказался в положении, столь свойственном властителям колониальных империй: при наличии огромного штата людей им всегда трудно было подыскать нужного исполнителя. В случае с Казанью, которую проглотили только до половины, дело осложнялось династическим этикетом. Любой правитель здесь пока еще не годился – обязательно требовался татарский царевич.

Василий III хотел вернуть на трон недавно свергнутого Шах-Али. За него, в частности, просил симпатизировавший Василию III казанский посол Табай-князь. Интересы Москвы и ее сторонников в Казани, обретших голос после поражения Сафа-Гирея, вроде бы совпадали. Партия Табай-князя стремилась получить на трон Шах-Али, от которого ожидалось, что он ни в чем не будет «грубить» казанской земле¹⁶³¹. Для Москвы было выгодно представить дело так, что казанцы сами изгоняют с трона крымского царевича и просят себе царя у московского великого князя.

Посоветовавшись с боярами и съездив на охоту, Василий III решился на казанскую рокировку. В это самое время в Москву поступили известия, сильно облегчившие эту задачу. В них сообщалось, что Сафа-Гирей поднял мятеж и уже готовился истребить московских служилых людей, но царевна, Булат-князь, Качигалей-мурза и прочие казанцы вплоть до самых простых людей не дали свершиться злодеянию. Они выгнали Сафа-Гирея из Казани, а ногаев и крымцев из его окружения перебили¹⁶³².

На самом деле Василий III уже заранее был в курсе происходящего. Он даже приложил руку к этим событиям. После переговоров с Табай-князем он отправил в Казань грамоту, в которой обещал жителям беречь и любить всех, кто признает его господство. Нашлись те, кто купился на эту грубую ложь.

Теперь, когда почва была подготовлена, можно было сажать на казанский трон царевича Шах-Али. Однако после изгнания его предшественника казанская знать раскололась, и большинство мурз и князей вскоре отмежевались от откровенно промосковской партии Табай-князя.

Лидеры нового направления – Булат-князь, Качигалей-мурза и другие влиятельные татары – убедили Василия III дать им в цари юного Джан-Али (Еналея), Шейх-Аулеярова сына, которому было тогда пятнадцать лет. Их расчеты строились на том, что мальчиком можно будет управлять в своих интересах. Василий III внял просьбам казанской знати, полагая, видимо, что при любом царе он все равно остается главной фигурой в Казани.

Новый царь прибыл в Казань вместе с послами-жалобщиками и московскими сторожами – Яковом Григорьевичем Морозовым и Афанасием Курицыным. 14 июня Джан-Али прислал Василию III сообщение, что «его государевым жалованием сел на царство»¹⁶³³.

Колониальный политический цикл замкнулся. Зимой 1533 г. в Казани был пойман неудачник Шах-Али¹⁶³⁴, прятавшийся от неизвестности и все еще мечтавший занять казанский трон. Его вывезли в Москву и дали в управление Каширу и Серпухов¹⁶³⁵. Правда, вскоре Шах-Али попал в большую немилость за тайные сношения с Казанью и другими государствами. Василий III выслал его на Белоозеро и заключил под домашний арест¹⁶³⁶. При московском доминате марионеточные казанские цари легко меняли царскую корону на робу государственных преступников и арестантов.

Псковская вечевая республика обрела независимость от Новгорода в 1348 году. Для псковичей это была важнейшая веха в их государственной жизни. В Пскове давно сложились самобытные правила вечевого управления, аналогов которым не было ни в Новгороде, ни в странах Европы.

Псков, как это заметил еще В.О. Ключевский, на протяжении своей истории обходился без «бурных сцен и побоищ на вечевой площади», без «новгородского задора в отношениях к князьям…социального антагонизма и партийной борьбы»¹⁶³⁷. Причиной тому была сосредоточенность управления республикой в руках земства¹⁶³⁸.

Иначе говоря, в Пскове не было так много крупных бояр, как в Новгороде, из-за этого псковское вече работало на более демократичной основе. В здешней системе управления не было должности тысяцкого. Это означало, что псковские пригороды имели право формировать собственные военные силы. Для рассредоточения власти в Пскове избиралось сразу два посадника. Их прерогативы ограничивались «правительственным советом», куда вместе с ушедшими в отставку посадниками входили сотские и старосты городских концов. Предводительствовал советом князь или его наместник. Без кончинских старост «правительственный совет» превращался в «судебную коллегию, господу, … заседавшую в судебне» на княжеском дворе¹⁶³⁹.

Княжеская власть, столь сильная и непоколебимая в других русских землях, в Пскове не имела большого значения. Здесь князья являлись помощниками веча, они не разделяли с ним власть, а служили ему, как наемники со своими дружинами, исполняли поручения Пскова и получали за это жалованье или корм¹⁶⁴⁰.

Новгородские князья имели право участвовать в законотворчестве и управлении, назначении и смене должностных лиц, но в Псковской республике все эти права монополизировало вече. Оно издавало все законы и вершило суд по чрезвычайным и политическим делам. Вече также принимало активное участие в текущем управлении республикой. «Внешняя опасность делала такое сосредоточение власти необходимым, а тесные пределы области – возможными»¹⁶⁴¹.

Псковская республика имела площадь всего в 300 кв. верст, охватывая территорию от верховьев реки Великой до реки Нарвы. Во второй половине XV в. на этой земле располагалось двенадцать псковских пригородов. К каждому из них «тянула» небольшая сельская волость¹⁶⁴². Все пригороды обладали собственными вечевыми структурами. Псковские крупные землевладельцы наравне с прочими классами общества «несли с своих земель военные тягости по вечевой разверстке».

Но самое удивительное было в том, что Псковская республика совершенно не знала «холопства и полусвободных состояний»¹⁶⁴³. Здесь долговые обязательства ложились на имущество должника. Из-за этого псковичам не приходилось расплачиваться по долгам личной свободой.

Такой была Псковская республика к началу XVI века. К этому времени, как мы знаем, Москва уже добилась права сажать в Пскове своих наместников. В 1508 г. одним из них стал боярин князь Иван Репня-Оболенский, – человек до одури самовлюбленный и ненавидевший псковичей.

Настораживало уже то, что в Псков он прибыл не по обычаю и не по правилам: никто его не приглашал и не объявлял¹⁶⁴⁴. Оболенский въехал в город насильно, назвал себя полноправным представителем Москвы и очень скоро перессорился со всеми псковичами. Если бы не скверный характер князя Ивана, можно было подумать, что он выполняет задание московского двора.

Осенью 1509 г. Василию III в Новгород, где он пребывал с инспекцией, поступила жалоба от Репни-Оболенского. Самоназначенный наместник писал, что его подопечные не уважают московскую власть, «дела государские делают не по-прежнему», регулируют великокняжеские доходы, вмешиваются в суды и чинят насилие московским чиновникам.

Была ли хоть крупица правды в его словах? Пусть это останется на совести высокопоставленного жалобщика. Сомневаться в объективности слов Оболенского заставляет ответ псковичей: они тоже составили список жалоб на наместника и сами поехали в Новгород бить на него челом Василию III. В состав псковской делегации вошли многие посадники, купцы и житьи люди от всего Пскова. В один голос они обличали Оболенского в клевете на республику.

Василий назначил разбирательство и обещал наказать наместника, если его вина будет доказана. Недолгое и, скорее всего, формальное разбирательство пришло к выводу, что в действиях Оболенского нет никаких нарушений, и Василий III отказался смещать его с должности.

Стало ясно, что московский произвол будет усиливаться и дальше, если прямо сейчас не оказать ему сопротивления. Исходя из этих соображений, псковичи собрались с духом и потребовали от Василия III прислать им другого наместника. Правительство Пскова отказывалось видеть у себя князем Репню-Оболенского. Тогда Василий велел недовольным псковичам приехать в себе в Новгород и там, «обыскав», что они «не по правде бьют челом на его наместника», приказал их арестовать.

В Псков был послан московский дьяк Третьяк Долматов с требованием покориться воле великого князя. Государь, объявил Долматов, быть хочет в вотчине своей сам, сам хочет управлять в ней и жаловать и требует навечно снять вечевой колокол¹⁶⁴⁵.

Каким образом далекий и независимый от Москвы Псков мог ни с того, ни с сего оказаться вотчиной Василия III, можно понять, лишь обладая специфическим московским мышлением.

Первый московский наместник, не по старине посаженный в Пскове, появился уже при Василии Темном. Иван III угрозами заставил псковичей принимать на княжение московских воевод и отдавать Москве существенную долю доходов¹⁶⁴⁶. В 1501 г. он самовольно назначил Василия III великим псковским князем, не спрашивая на то воли псковского веча, а в духовном завещании 1504 г. подтвердил это беспрецедентное решение, отдав ему Псков со всеми городами, волостями и селами¹⁶⁴⁷.

С этого момента независимая вечевая республика, по сути, являлась аннексированной. Василию III оставалось лишь уладить формальности. Так что мое предположение о тайной миссии Репни-Оболенского, возможно, не было ошибкой. Уже на пятом году правления Василий III окончательно прибрал Псков и его богатства к своим рукам. «Вы достойны за свои вины казни и опалы»¹⁶⁴⁸. Но я вас прощаю, – заявил он неповинным псковичам, – если только Псков признает меня своим господином, забудет все свои вечевые фантазии и превратится в обычный уезд Московского государства.

От этих зловещих слов – пусть даже они не так звучали в оригинале – веяло большим террором и массовыми казнями. От страха за свою судьбу псковичи дрогнули и покорились злой участи. 24 января 1510 г. Василий III велел привести города и села Псковской республики к целованию.

По случаю торжественной даты арестованные послы были пожалованы и выпущены «из нятсятва». Впрочем, «праздник» омрачился тем, что псковской знати велено было переселяться в Москву. Вместе с лучшими людьми уехал из псковского кремля и вечевой колокол. Вече было расформировано, выборные институты разрушены.

Василий III поставил управлять делами новой московской провинции наместников Григория Федоровича и Ивана Андреевича Челяднина, «и учинил все, как лепо быть государству его, и поехал из Пскова…»¹⁶⁴⁹.

В одной старой книге сказано, что псковичи сами дали Василию III повод себя поработить¹⁶⁵⁰. Не думаю, что именно так нужно расценивать их роль в уничтожении собственного государства. Вопрос должен стоять по-другому – имелись ли у псковичей хоть малейшие шансы избежать московского пришествия? С точки зрения процесса «московизации» Руси и строительства великой Московской империи, у Пскова таких шансов не было.

Рассказывая об отношениях Московии с Литвой, С.М. Соловьев в тексте своей «Истории» задавался риторическим вопросом: «Мог ли король, зависимый во всем от сеймов, успешно бороться с великим князем Московским, который по произволу располагал силами своего государства?»¹⁶⁵¹

События последующих лет показали, что Литва с ее более сложным политическим устройством действительно не смогла остановить московскую экспансию на западном фронте.

Отношения с Литовским государством стали портиться еще при Иване III после завоевания им Новгорода. На границах между Московским княжеством и Литвой участились тогда стычки и разборки местных князей, поощряемые Иваном III. Он и сам не упускал случая напасть на пограничные литовские районы.

Так, например, в 1473 г. без объявления причин Иван III послал войско к Любутску и разорил его окрестности. Брат великого князя Андрей можайский отнял у Литвы Ореховскую волость. Люди князя Ивана Молодого вышли из Твери и разграбили вяземский город Хлепень. В это же время опустошению подверглись Торопецкая, Дмитровская и иные волости¹⁶⁵². В 1492 г., уже при литовском князе Александре, московские бояре по приказу Ивана III сожгли Мценск и Любутск, вывели в плен литовских наместников, бояр и многих людей. Другой отряд москвичей захватил литовские города Хлепень (уже подвергавшийся разорению), Рогачев и Мосальск¹⁶⁵³.

Чтобы остановить московскую агрессию, в Литве придумали заключить династический брак между Александром и дочерью Ивана III княжной Еленой. Союз с московской принцессой должен был снизить чрезмерный напор Москвы, но Иван сначала желал заключить мир с Литвой, а потом уже вести переговоры о сватовстве. В качестве предварительного условия он требовал уступить ему – вернуть, как он выразился, – все недавно отторгнутые от Литвы волости и города.

Любопытна аргументация московского государя. Все, чем я владею, – утверждал он, – моя собственность¹⁶⁵⁴. Ивану не впервой было простирать это «право» на территории другого государства.

Удивительное дело, но эта собственность прирастала прямо по ходу ведения переговоров. Летом 1493 г. к Ивану III на службу перешел из Литвы князь Семен Воротынский с племянником и со всеми вотчинами. Чтобы выслужиться перед новым хозяином, Воротынский по дороге захватил литовские города Серпейск и Мещовск (Мезеческ).

Литве удалось отбить их силами смоленского воеводы Юрия Глебовича и князя Семена Можайского. Но факт московского владения, увы, уже состоялся. Узнав о потере своих новых провинций, то есть городов, захваченных Воротынским, Иван III выслал к западной границе столь крупное войско, что Мещовск сдался ему без боя. Жители Серпейска хотели защититься, но сдались после сильнейшего артобстрела. За строптивость и неповиновение государю город был отдан на разграбление войскам. Уходя, москвичи сожгли все его опустошенные дома и церкви¹⁶⁵⁵. Той же участи подвергся вскоре город Опаков. Разоренных жителей насильно привели к присяге¹⁶⁵⁶. 530 бояр и прочих знатных горожан разослали в заточение по московским городам¹⁶⁵⁷.

Тем же летом воеводы Ивана III – Даниил Щеня и Василий Патрикеев – осадили и завоевали Вязьму, арестовали вяземских князей вместе с панами, а черное население заставили присягнуть Ивану¹⁶⁵⁸. В том же году Иван III посылал князей Воротынских с товарищами разорять Мосальское княжество¹⁶⁵⁹.

Наконец, 16 сентября 1494 г. литовский великий князь Александр предложил Ивану III подписать мир, как и хотелось московскому государю, на всех его условиях. Литва отступилась от Вязьмы, Серпейска, Мещовска, Воротынска, Одоева и других городов по реке Угре¹⁶⁶⁰.

Не успели еще литовцы как следует помириться с Москвой, как сразу же посыпались на них новые неприятности. Хитрый демагог Иван III стал ломать перед союзником комедию. Он раструбил по всей земле, что королеву Елену насильно заставляют принимать латинскую веру и что те же муки совести испытывают в Литве подданные греческого вероисповедания.

Напрасно смоленский наместник Станислав Кишка, посланный Александром в Москву, оправдывался перед Иваном III, что все это сплетни и полный бред, что «никогда силою и нуждою предки наши и мы к римскому закону» никого «не приводили и не приводим»¹⁶⁶¹. Но все было тщетно. Верховские князья, русские по крови и литовцы по подданству, как бы подыгрывая Ивану III, устремились к нему с жалобами на религиозные притеснения, а затем массово перешли с вотчинами на его сторону.

Существует вполне вразумительное объяснение, почему удельная мелкота литовских окраин стала массами переходить на службу к Ивану III. Московский государь, ни мало не смущаясь беспринципностью своего деяния, просто обманул доверчивых родственников. Он объявил себя защитником удельных прав, на которые активно наступало тогда литовское правительство. Всем, кто готов был перейти на его службу вместе с их уделами, Иван обещал сохранить владетельный статус и пожаловать новые земли¹⁶⁶².

«Возник исторический парадокс: ликвидатор удельной системы и создатель единого Русского государства Иван III завлекал верховских князей тем, что подчеркнуто гарантировал их удельные права и удельный статус! И они, поверив в это, ехали с вотчинами на Русь, смотря на нее как на спасительную землю, на которой можно будет сохранить заветную “старину”»¹⁶⁶³.

Впрочем, не обязательно считать верховских князей настолько близорукими и полагать, что они совсем уже не видели опасности в сближении с Иваном III. Просто великий князь Иван давал им больше, чем предлагала Литва. Они жили сегодняшним днем, как делает большинство людей на Земле, и не задумывались о том, что случится с ними через двадцать лет, когда сын Ивана Василий III полностью ликвидирует удельную систему в Московском государстве.

Переход части верховских князей в подданство Москвы, по сути, означал начало острого международного конфликта, поскольку вместе с «беглыми» князьями Литва теряла значительную часть территории. Но Иван III не заботился о мире. Он сразу же отправил Александру разметные письма и повелел войскам взять под охрану верховские земли.

Совершив быстрый марш на запад, московские полки под командованием боярина Юрия Захарьича оккупировали литовскую окраину под видом ее защиты. Иван III велел своему воеводе действовать решительно, и оборона захваченных уездов вскоре переросла в новые завоевательные походы. Из захваченных городов москвичи совершили несколько дерзких вылазок и отняли у Литвы Путивль и Дорогобуж¹⁶⁶⁴.

Краткосрочный мир рухнул, не оправдав возложенных на него надежд. Литовский великий князь Александр собрал войско и двинул свои силы к Дорогобужу. Здесь на Митковом поле на реке Ведрошь 14 июля 1500 г. состоялась битва русских и литовских полков.

Это было крупное сражение («бой велик и сеча зла»), в котором принимало участие до 40 тысяч человек с каждой стороны. Сначала удача была на стороне литовского гетмана Константина Острожского, но исход сражения решил внезапный удар московского засадного полка. По Новгородской летописи, в плен попало 500 литовцев и еще 5 тысяч было убито. По Вологодско-Пермской летописи, литовцы потеряли убитыми 13 тысяч человек. Весь цвет литовского воинства погиб или попал в плен¹⁶⁶⁵. Войска Ивана III одержали крупную победу. Известие о ней вызвало в Москве неподдельную радость¹⁶⁶⁶. В грамоте союзнику – крымскому хану Менгли-Гирею – Иван III хвастливо перечислил все завоеванные литовские города. Среди них были: Брянск, Мценск, Серпейск, Дорогобуж, Опаков, Почеп, Радогощ, Чернигов, Стародуб, Гомель, Любеч, Рыльск, Новгород-Северский, Трубчевск и Мосальск¹⁶⁶⁷.

Тут бы и остановиться престарелому и больному князю Ивану Васильевичу. Но военная лихорадка овладела им, несмотря на телесные недуги. В 1502 г. он снова двинул войска на литовские земли, чтобы отнять у литовцев Мстиславль. Исполнять приказ государя отправились князья Семен можайский и Василий Шемякин.

В четверг, 4 ноября московское войско окружило город плотным кольцом. Город охранял крупный литовский гарнизон. В сражении москвичи снова блеснули умением побеждать. Согласно Никоновской летописи, они перебили около 7 тысяч литовских жолнеров, многих захватили в плен. Мстиславский воевода князь Михаил Ижеславский с остатками войска покинул крепость.

После бегства литовцев кампания полностью приобрела разорительный характер. Вся земля вокруг города была разграблена. В Москву привели огромное количество пленных¹⁶⁶⁸. В следующем году Иван III организовал повторный поход в литовские земли. В октябре 1503 г. князь Дмитрий Иванович Внук «повоевал и попленил» многие литовские уезды. Одной из его целей был тогда город Смоленск, который москвичи взять не сумели из-за величины и неприступности смоленских стен¹⁶⁶⁹.

В 1505–1506 гг. в Московском и Литовском великих княжествах сменились первые лица. В Москве воцарился Василий III, в Литве – Сигизмунд I.

Как писал С. Герберштейн, у Василия III не было формального повода для нападения на Литву. Он также видел, что литовский великий князь питает к войне явное «отвращение»¹⁶⁷⁰. Поэтому в первый год своего правления московский государь вынужден был мирно принимать у себя литовских послов¹⁶⁷¹, но уже весной 1508 г. Василий III нашел, наконец, повод для обострения. Им стали пограничные стычки русских и литовских княжат, к которым правительство Сигизмунда не имело ни малейшего отношения. Тем не менее в Москве поспешили обвинить короля в злостном нарушении мирного договора. Вслед за этим московские войска поспешно вторглись в Литву и учинили грабеж и разорение пригородов Мстиславля¹⁶⁷².

Затем армия Василия III углубилась во внутренние районы государства и достигла коронных литовских земель. Никоновская летопись, рассказывая об этих событиях, ограничивается краткой, но весьма характерной репликой, согласно которой москвичи пленили, жгли и секли литовцев, «приидоша близко Вильны»¹⁶⁷³.

Вильна была столицей Великого княжества Литовского, и московские войска, находясь в непосредственной близости, могли повернуть в ее сторону. Сигизмунду пришлось забыть о миролюбии и крепко подумать о защите. Он наскоро собрал армию и укрепил Вильну.

Отведя опасность от главного города, польский король вынужден был озаботиться защитой юго-восточных пределов государства. Под ударом могла оказаться Орша. Но особенную тревогу вызывал Смоленск. Русские из Москвы считали его своим городом, мало заботясь о том, что Смоленское княжество никогда им не принадлежало. Сигизмунд понимал, что Василий III способен решиться на его штурм, ибо это соответствовало политике собирания земель, принятой в Москве.

В тот раз простого маневра войск короля оказалось достаточно, чтобы остановить движение Василия III к Смоленску. Но это не значило, что в Кремле исчезла сама идея овладения Смоленской землей. Напротив, с каждым годом она становилась все более навязчивой.

Поводом для начала Смоленской войны послужили грабительские вылазки крымских татар. Весной 1512 г. на южные окраины Московии несколько раз нападали сыновья крымского хана Менгли-Гирея¹⁶⁷⁴. Разузнав, что за их спинами будто бы стоит Сигизмунд, Василий III решил отнять у него Смоленскую землю.

Какая связь имелась между грабежом московских уделов крымскими номадами и государственной принадлежностью Смоленска, знал, видимо, только московский государь. Понятно, что дело было не в вымышленных инсинуациях короля. Просто условия благоприятствовали успешной войне, так как Сигизмунд увяз в распре с племянником Альбрехтом Бранденбургским, великим магистром Тевтонского Ордена¹⁶⁷⁵. Пока между родственниками длился спор за поморские и прусские земли, Василий III приступил к аннексии Смоленска.

Смоленское княжество входило в состав Литовского государства с конца XIV века. Впервые оно было присоединено к Литве Витовтом в 1395 году. В 1404 г. после временного перерыва Витовт вторично подчинил Смоленскую землю. Как сказано в летописи, он посадил в Смоленске своих наместников и передал город во власть «ляхов»¹⁶⁷⁶.

Источники опровергают, однако, что поляки заполонили русское княжество: массового наплыва иноземцев, как и католического засилья, в Смоленске не произошло. Точно так же не было и литовской колонизации Смоленщины. Известны лишь редкие случаи присутствия «литвы» в Смоленской земле. Ни поляки, ни литовцы не рассматривали эту русскую провинцию в качестве объекта для территориальной колонизации. Католическая церковь в Смоленске всегда была слабой. Единственный костел на его территории, известный еще с XIII в., возвели для приезжих купцов, а Виленское епископство, похоже, не располагало в Смоленщине ни приходами, ни земельной собственностью¹⁶⁷⁷.

Иначе говоря, под властью Литвы Смоленская земля оставалась, как прежде, православной, никто не стремился отнять у смолян их старую веру.

Терпимая политика Витовта в отношении Смоленска сказалась уже при его жизни. Пример тому – стойкость смоленских полков в битве при Грюнвальде в 1410 году. Смоленская знать успешно интегрировалась в состав литовского правящего класса. Местные бояре верой и правдой служили великим литовским князьям. На протяжении всего XV в. они почитали в них своих господарей и искали у них справедливости¹⁶⁷⁸.

После смерти Витовта и свержения Свидригайло в 1432 г., смоляне остались верны законному правителю государства и участвовали в походах Свидригайло для отвоевания престола у Сигизмунда Кейстутовича¹⁶⁷⁹.

Было бы ошибкой утверждать, что в Смоленске совершенно не существовало антилитовских настроений. Их яркая вспышка произошла после событий 1435–1439 гг., когда в Смоленской земле разразился страшный голод. Смерть от недоедания выкашивала тогда целые семьи. Трупы, валявшиеся по улицам, едва успевали собирать и «метали» в «скудельницы»¹⁶⁸⁰.

Власти не приняли должных мер для избавления людей от несчастья. Литва в то время переживала «междуцарствие», а разгар великого мора совпал по времени с присягой великому князю Литвы Казимиру Ягеллону. Через три дня после коронации (в 1440 г.) «черные люди» в Смоленске подняли восстание. Смоленский наместник Сакович, местные бояре и дворяне выступили против городских низов. Произошло сражение, в котором чернь была разбита. Однако победители поспешили тотчас уехать в Литву за подмогой, ибо чувствовали шаткость своего положения.

По иронии судьбы, социальный бунт низов начинался на городском вече, которое существовало в Смоленске при иноземной власти и продолжало играть важную роль в жизни бывшего княжества. Литовско-польское господство не лишило смоленский плебс политических прав. В середине XV – начале XVI вв. «черные люди» были полноправной частью городского социума – они приносили присягу, ходатайствовали перед великим князем и получали его «привилеи» вместе с другими сословиями, сходились на вече и владели имуществом¹⁶⁸¹.

И все же восставшие в 1440 г. горожане хотели отложиться от Литвы и вернуть Смоленску самостоятельность¹⁶⁸².

В конечном итоге, восстание было подавлено. «Преступники», смутившие умы сограждан, понесли наказание¹⁶⁸³. Тем не менее в дальнейшем литовские власти проявили незаурядное политическое здравомыслие. Они многое сделали для того, чтобы смоляне почувствовали себя полноправными подданными Литвы.

Началось с того, что в 1449 г. великий князь литовский и король польский Казимир IV добился от Василия Темного отказа от Смоленска и Смоленской земли¹⁶⁸⁴. Удостоверившись в том, что восточная опасность ликвидирована (договор с Москвой имел бессрочную силу), литовцы в течение второй половины XV в. предоставили Смоленску важнейшие права и привилегии, узаконенные королевскими грамотами.

Всего таких грамот, или «привилеев», было три, и последний даровался Смоленску в 1505 году. Грамоты короля гарантировали неприкосновенность церковной собственности, исполнение прав завещания, законный порядок разрешения судебных споров, свободу граждан от ареста и заключения под стражу за мелкие преступления.

Жители Смоленска также освобождались от целого ряда государственных повинностей, таких как предоставление подвод и коней, плата за тамгу (клеймение лошадей) и так далее. На период с 1500 по 1515 гг. смоляне освобождались от уплаты мытной (торговой) пошлины. Специальные статьи привилея 1505 г. запрещали литовцам держать в Смоленске свои корчмы и уравнивали в правах князей, бояр и панов смоленских с литовскими. Королю запрещалось «вступать» в старинные вотчины смоленской знати¹⁶⁸⁵.

Московским подданным даже во сне не снился столь широкий перечень прав и свобод. Не удивительно, что в Смоленске начала XVI в. местный патриотизм заметно поутих. Население было довольно своим положением и уже не требовало изменений. Интеграция в Великое княжество Литовское закончилась успехом. И вот теперь Москва изготовилась разрушить сотканную ткань.

В январе 1513 г. Василий III сложил с себя крестное целование к Сигизмунду и вместе «со своею братиею» и многочисленными полками явился под стены Смоленска.

Смоляне восприняли осаду как наказание Господне за свои грехи. Никаких братских чувств к москвичам они не питали. Напротив, в городе возобладали стоические настроения. Жители решили насмерть сопротивляться московским войскам. Инстинктивно они чувствовали: присоединение к Москве уничтожит все их свободы и привилегии, полученные от Литвы. К счастью для смолян, город обладал прекрасной фортификацией, а у москвичей тогда еще не было навыков штурмовать неприступные крепости.

Великий князь дал псковским пищальникам три бочки меда и три бочки пива. Захмелевшие горе-вояки дождались полночи и ударили в крепостную стену. Их поддержали пищальники из других городов, тоже, видимо, не слишком трезвые. Так началась первая московская осада Смоленска. Смоляне начали стрелять в ответ. Ночь и весь следующий день шла встречная бомбардировка, и многие московские ратники пали от городского пушечного «наряда»¹⁶⁸⁶.

За шесть недель штурма своей неутихающей пальбой москвичи принесли «граду Смоленску много скорби и убытка»¹⁶⁸⁷. Тем временем конница получила приказ отправиться в опустошительные «загоны» по литовским, а точнее смоленским, белорусским и киевским землям. Москвичи разорили и ограбили Оршу, Друцк, Борисов с их округами. Отдельные отряды Василия III достигли Минска, Витебска и Бреславля. Князь Василий Шемячич Новгород-Северский добрался до Киева и растерзал его ближние посады¹⁶⁸⁸.

Василий III пробыл под Смоленском ровно полтора месяца. Он делал все возможное, чтобы добиться успеха, но город выстоял и не поддался страху или панике. Жестокостью и грабежами отомстили москвичи за неудачную осаду. В марте 1513 г. в третью неделю поста армия Василия III вернулась в Москву¹⁶⁸⁹.

Согласно иностранным источникам, за время штурма погибло до 11 тысяч московских ратников, что составляло шестую часть московского войска¹⁶⁹⁰. Это значит, что Василий привел на Смоленск порядка 60 тысяч человек. Современные историки считают эту цифру завышенной¹⁶⁹¹.

Как бы то ни было, но штурм Смоленска, пусть даже и меньшими силами, все равно был серьезным испытанием для его жителей, а разорительные рейды московской конницы – страшным и немилосердным ударом по всем западно-русским районам Литвы.

Граждане Смоленска отбили московское нападение без чьей-либо помощи. Однако в дальнейшем они нуждались в поддержке великого литовского князя. Не за горами было новое московское нашествие. Сигизмунд попытался собрать чрезвычайный налог для оплаты войска, но польский сейм саботировал его решение.

Литва из-за своего особого политического устройства не смогла подготовиться к защите Смоленска. В Москве же с ее строгим режимом власти и привычкой во всем повиноваться великому князю подготовка ко второму смоленскому походу завершилась весьма успешно. В Силезии и Чехии москвичам удалось завербовать военных специалистов, умевших вести осадные работы и брать неприступные крепости. Поразительно, но даже Священная Римская империя, запрещавшая передавать современное оружие в руки варваров, предоставила Василию III отряд пехотинцев и несколько военных инженеров¹⁶⁹².

В июне 1513 г. Василий III развязал вторую Смоленскую войну. Согласно иностранным источникам, теперь его армия насчитывала 80 тысяч человек. 24 тысячи были направлены на штурм Полоцка и 8 тысяч – для овладения Витебском¹⁶⁹³. Группировкой, шедшей на Смоленск, руководил воевода князь Иван Михайлович Оболенский.

Наместником Смоленска был пан Юрий Глебович Сологуб. Под его руководством смоляне вышли за стены города и дали бой передовым московским полкам. Вылазка закончилась для них настоящей катастрофой. Многих смолян тогда побили, иных князей, бояр и ратников поймали живыми и привели к Василию III в Боровск. Московские воеводы обступили Смоленск со всех сторон и начали разорять городские пригороды¹⁶⁹⁴.

Ободренный первыми успехами, московский великий князь сам прибыл под Смоленск и приказал начать артиллерийский обстрел. Пушки били не переставая. Однако все, что москвичи разрушали днем, патриоты города заделывали ночью. Не подействовали на смолян и грамоты Василия III с обещаниями и угрозами.

Осада продолжалась четыре недели, и все это время снаряды беспрестанно падали на улицы, крыши и головы горожан. Вдобавок к постоянным артобстрелам в городе закончилась провизия. По некоторым известиям, горожане съели всех лошадей, но готовы были лучше умереть от голода, чем сдаться ненавистной Москве. Константин Острожский, присланный Сигизмундом на театр военных действий, острыми контрударами выбил русские войска из-под Витебска, Полоцка и Орши¹⁶⁹⁵.

При наличии сильного противника в своем тылу дальнейшая осада Смоленска становилось слишком опасной. Василию III снова пришлось свертывать штурм. Перед уходом он распорядился опустошить окрестности неприступного Смоленска¹⁶⁹⁶. За год с небольшим это было уже второе разорение Смоленского края, причиненного Москвой.

В первых числах июля 1514 г. Василий III объявил последний, решающий поход на Смоленск. Кроме «многих сил» конницы и пехоты на сей раз к городу была подтянута более мощная и гораздо более многочисленная артиллерия. По внешней окружности стен были расставлены пушки и пищали, и осада началась.

Много дней подряд над Смоленском стояла непрекращающаяся канонада. Москвичи пускали со всех сторон обычные и огненные ядра, смоляне отвечали встречными залпами и без устали тушили пожары. Под прикрытием пушек московская пехота «без отдыха» штурмовала городские стены. От «пушечного и пищального стука и людского кричанья и вопля» под ногами колебалась земля, и люди не видели друг друга. Весь город окутался пламенем и казалось, что дым рождается в воздухе и поднимается отовсюду¹⁶⁹⁷.

Василий III намерен был взять Смоленск во что бы то ни стало. Постепенно это стали понимать и горожане. В последний день июля на них, как выразился летописец, напал «великий страх… и начали они из города вопить и кликать», прося великого князя прекратить обстрел и дать им возможность капитулировать. Бомбежка приостановилась. Из города показалась огромная делегация. Митрополит Варсонофий, князья, бояре, мещане и прочий городской люд согласились считать Смоленск его отчиной и обязались служить Москве.

Взятие Смоленска было завершено.

С. Герберштейн утверждает, впрочем, что смоляне испугались более присутствия в московском войске непобедимого военачальника Михаила Глинского, незадолго до того перешедшего к Василию от Сигизмунда¹⁶⁹⁸.

В любом случае Москва заполучила новую провинцию и могла поставить ее в длинный ряд своих военных трофеев. В тот же день весь город был приведен к присяге московскому государю¹⁶⁹⁹. Воеводой и наместником Смоленска великий князь назначил Василия Шуйского.

Смоленск избежал московских репрессий. Напротив, всем в городе выдали дорогие подарки и жалования. Литовского наместника пана Юрия Салагубовича Василий отпустил и велел проводить до Орши¹⁷⁰⁰. Слишком дорого достался Москве неприступный Смоленск, и слишком большую роль играл он в отношениях с Литвой, чтобы начинать владение с репрессий. Тем более что еще не вся Смоленская волость была захвачена московскими войсками.

Через неделю после капитуляции Смоленска московские войска двинулись покорять Мстиславль. Узнав, что на него идут все московские воеводы, князь Михаил Мстиславский немедленно выехал к ним навстречу и стал проситься на службу к Василию III. Таким образом, Мстиславль оказался в числе московских пограничных городов, а Михаил Мстиславский – в числе московских подручных князей¹⁷⁰¹.

Видя, что творится вокруг, забеспокоились в других смоленских уездах. В том же месяце, 13 числа, к великому князю пришли из Кричева и Дубровны мещане и черные люди, чтобы Василий III «пожаловал, велел им себе служить», а города Кричев и Дубровна склонялись «пред государем»¹⁷⁰².

Вскоре вся Смоленщина передалась Москве, но не потому, что в этом было какое-то историческое предопределение, – смоленские города отказывались от литовского гражданства из-за страха быть сожженными и уничтоженными московской ратью.

Присоединение Смоленска к Московскому государству, по сути, было грубым завоеванием, территориальной аннексией и превращением Смоленской земли в колониальную московскую провинцию.

К сентябрю 1515 г., как сообщает летопись, Василий III полностью установил в Смоленске московские порядки («…поустроив свою отчину град Смоленск, как есть лепо его государству»). Все дела были переданы московской администрации во главе с воеводой и наместником боярином Шуйским. Ему в помощь «на сохранение града Смоленска» прибыло «и иных много воевод со многими людьми»¹⁷⁰³.

Смоленские князья, мелкие аристократы и торгово-посадские верхи, заправлявшие делами города до московского завоевания, лишились своего политического влияния. Они еще не знали, что так теперь будет всегда.

Остаток 1515 г. Смоленск провел в беспокойстве.

Искренность многих смоленских князей, перешедших к Москве на службу, была не настоящей. Другие успели убедиться в коварстве и лживости московского князя. Обманутый москвичом Михаил Глинский вступил в тайный союз с Литвой, был за это пойман и заключен в тюрьму. Многие горожане с нетерпением ждали возвращения поляков.

Самым влиятельным сторонником Польши и Литвы в плененном москвичами городе был владыка Варсонофий. Презрев свои клятвы Василию III, он отправил в Польшу к Сигизмунду племянника «Васка Ходыкина» с призывом отвоевать и вернуть себе Смоленск¹⁷⁰⁴. По доносу сторонников Москвы Варсонофий был схвачен и отправлен в Москву, где подвергся жестокой опале. Остаток своих лет он провел в монастыре на Кубенском озере¹⁷⁰⁵. Другие изменники были повешены на городской стене на глазах стоявших под городом поляков¹⁷⁰⁶.

Через несколько дней польско-литовский князь Константин Острожский привел под Смоленск свои основные силы. В город смолянам были отправлены «грамоты», но из-за начатых репрессий оппозиция не посмела поднять голову. Московский гарнизон в Смоленске был слишком силен, и лишь по этой причине Константину пришлось отступиться от цели своего визита¹⁷⁰⁷.

Приход поляков и Литвы вызвал надежды и волнения в Смоленской земле. Едва услышав о приближении Острожского, великому московскому государю «изменил» Мстиславль и отступился к королю Сигизмунду. Его примеру последовали Кричев и Дубровны¹⁷⁰⁸.

Отношения между Москвой и Литовским великим княжеством, как следует из сказанного выше, обострились до предела. Поляки пытались отвоевать Смоленск, но делали это без лишнего энтузиазма. В Москве же, напротив, чувствовали и кураж, и силу для продолжения войны. В 1516 г. московские и польско-литовские войска встретились в предместье Пскова под Опочкой.

Армия Сигизмунда в значительной степени состояла из наемников и имела мощную артиллерию¹⁷⁰⁹. К Опочке постоянно подходило литовско-польское подкрепление. Однако из Москвы прибыло еще более сильное войско.

На границе двух миров встретились противоположные военно-политические концепции. Европейские монархи покупали профессиональных солдат на стороне, а московские князья держали ратников на жаловании и за безупречную службу обеспечивали им повышенную социальную комфортность. Голый контракт, с одной стороны, и пожизненный найм, с другой. Какой из принципов сулил победу?

На самом деле ответ на этот вопрос неочевиден.

Европейские армии лучше снабжались и быстрее получали военно-технические новинки, но московское войско имело превосходство в духе, ибо всегда боролось с «супостатом», отстаивало свою эксклюзивную веру и защищало батюшку-царя.

Под Опочкой богиня войны отвернулась от поляков и Литвы. В одном только столкновении москвичи уничтожили 4 тысячи вражеских солдат. Гетман Константин Острожский потерпел поражение и отступил. (Справедливости ради следует сказать, что среди «поляков» были не только наемники и не только иностранцы. Командиры литовского войска сплошь с русскими именами – Черкас Хребтов, Иван Зелепугин и т. д.¹⁷¹⁰)

В 1519 г. по просьбе Москвы на Польшу напал крымский царевич Багатыр. Другой крымчанин – принц Авдовлет – с татарской ратью присоединился к войску Василия III.

Союз России с Крымом был частью военно-политического плана по ослаблению Литвы. Московско-татарская армия Василия и Авдовлета выступила из Смоленска и двинулась в сторону Орши, Минска и Крева, что в 30 верстах от Вильны. Поход сопровождался нападениями, грабежом и захватом мирного населения ¹⁷¹¹.

Где-то в районе Крева московские воеводы встретили и разгромили армию Сигизмунда, продолжая при этом терзать литовскую землю. Летопись называет пятнадцать крупных городов Беларуси и Литвы, подвергшихся полному разорению¹⁷¹². Множество мест и местечек в окрестностях Вильны сгорели в огне пожаров.

Московская армия, превратившаяся на время в шайку мародеров и грабителей, возвратилась домой в полном составе, забрав в плен бесчисленные толпы литовских обывателей¹⁷¹³. Василий III жестоко карал Литву за воспоминания о Смоленске, и своим приближением к Вильне намекал Сигизмунду на большие неприятности в будущем, если вдруг он захочет продолжить смоленский спор.

Великий литовский князь предпринял ответный поход на Москву. В союзниках он использовал все тех же крымских татар. Одержав несколько ярких, но недостаточно крупных побед, Сигизмунд предложил Василию III заключить пятилетнее перемирие. Его текст был составлен в сентябре 1523 года¹⁷¹⁴. Этим актом Литва расписывалась в своем бессилии отвоевать Смоленскую область и верховские города. Летом 1527 г. мир был продлен на следующие шесть лет¹⁷¹⁵, а 17 марта 1532 г. – еще на год¹⁷¹⁶.

Постепенно Литва свыкалась с мыслью о своей потере. Московская держава с ее военно-экспансионистским настроем и жаждой территориальных завоеваний была слишком сильным оппонентом для ослабленных внутренними проблемами Польши и Литвы.

Их ближайшие соседи – Ливонский орден и вся Лифляндская земля – будут последовательно придерживаться мирной тактики в отношениях с Москвой. Еще в 1509 г. Ливония и Лифляндия уговорили Василия III принять перемирие сроком на четырнадцать лет, чтобы взаимно торговать друг с другом «по старине»¹⁷¹⁷. В 1531 г. ливонские немцы взяли у Москвы мир на следующие двадцать лет на прежних условиях¹⁷¹⁸ и были несказанно рады тому, что Василий III позволил им наслаждаться спокойствием и тишиной.

Слава о военных победах московского великого князя донеслась до Нижней Волги. (Сказались, конечно, и итоги Казанской войны 1530 года.) В 1533 г. Василию III били челом ногайские князья и просили не нарушать их многолетнюю торговлю с Москвой¹⁷¹⁹. Того же лета, в августе, приходили на Москву послы из Астрахани от царя Абдул-Рахман Кудалыяра с грамотой о дружбе и о любви¹⁷²⁰.

Василий не противился челобитью мелких князей и царьков из «ближнего зарубежья». Еще в 1514 г. в договоре с императором Максимилианом он впервые в русской истории был назван императором. На его личной печати красовалась надпись: «Великий Государь Василий Божией милостью царь и господин всея Руси». По сообщению С. Герберштейна, московские бояре называли своего патрона величайшим правителем в мире. Имперская сущность московской России не просто наличествовала при нем как исторический факт, но была признана и утверждена императором Священной Римской империи.

После смерти Василия III московский престол в одночасье осиротел и оказался без государя. Великий князь Иван Васильевич Грозный, с именем которого связаны основные события русской экспансии в XVI в., родился в 1530 г., и ему было еще мало лет, чтобы брать в руки бразды правления.

С 1533 по 1545 гг. Москва не вела завоевательных войн. Знаком этого времени явилась борьба с внутренними «врагами», в ходе которой погибли престарелые братья Василия III – князья Юрий Дмитровский и Андрей Старицкий. Оба они стали жертвой надуманных страхов и подозрений в узурпации власти. Их удельные княжества частично перешли в собственность короны.

В 1538 г. умерла мать и регентша Ивана Грозного Елена Глинская. Великокняжеская власть окончательно осталась без присмотра. Московские князья и бояре, казалось, должны были объединиться для помощи малолетнему государю. Но самодержавие сделало их слишком слабыми и несамостоятельными. Они не обладали реальной политической силой, низведенные годами унижений до роли пешек и придворных интриганов. Великий князь был слишком мал, чтобы повелевать подданными, и русская монархия дрейфовала в бурном море неопределенности, ослабевшая и растерявшая свое показное величие.

За это время князья и бояре, не ограниченные ни великокняжеским произволом, ни земским началом, от которого мало что осталось на местах, правили еще хуже, чем законные московские государи. Их клановая борьба, развернувшаяся в годы Иванова малолетства, свидетельствовала о слабости московской централизованной системы, которая даже аристократов не защищала от внесудебного преследования и смерти.

Глазами семилетнего ребенка великий князь наблюдал, как кончил жизнь на плахе князь Овчина Телепнев-Оболенский за то, что приблизился к нему слишком близко¹⁷²¹, как разворачивалась череда столкновений между кланами ненавистных друг другу Шуйских и Бельских¹⁷²², как князь Иван Васильевич Шуйский правил страной, не думая ни о государственном, ни о земском¹⁷²³, как был сослан и казнен из ревности к великому князю Иван Федорович Бельский¹⁷²⁴, как в клановой борьбе лишился головы великий дьяк Федор Мишурин¹⁷²⁵, член правительства и один из виднейших сторонников Бельских, как сместили и постригли в монахи митрополита Даниила¹⁷²⁶, как бояре избили и выслали в Кострому Федора Воронцова, которого слишком жаловал и берег великий князь¹⁷²⁷.

Все эти нелепые поступки свидетельствовали, как уже было сказано, о чудовищной глубине падения старорусского политического устройства, в котором владетельные князья обладали всей полнотой власти, а бояре – твердо установленными правами и привилегиями.

Однако кое-что, как прежде, оставалось неизменным – это было отчуждение сословий, жадность до чужого добра и презрение знати к подданным. Существует свидетельство от первого лица, данное самим Иваном Грозным о тяготах боярского правления времен его детства. В одном из посланий к Андрею Курбскому он писал, как знатные кланы перебили множество добродетельных бояр и воевод, служивших его отцу, присвоили себе их дворцы, села и имения, украли казну его матери, «самовольно заняли первые места и стали вместо царя… Все расхитили коварным образом – говорили, будто детям боярским на жалованье, а взяли себе, а их жаловали не за дело, назначали не по достоинству; бесчисленную казну нашего деда и отца забрали себе и наковали себе из нее золотых и серебряных сосудов… <…> Что касается казны наших дядей, то ее всю захватили. Потом напали на города и села, мучили различными способами жителей, без милости грабили их имения. <…> Всех подданных считали своими рабами, своих же рабов сделали вельможами, делали вид, что правят и распоряжаются, а сами устраивали неправды и беспорядки, от всех брали безмерную мзду и за мзду все только и делали»¹⁷²⁸.

В словах Ивана Грозного много личной обиды, но в целом написанная им картина не отличалась от оригинала.

В московском народе в это время поднималось некое новое чувство, которое связывало мир рядовых людей с их великим князем. Не потому, что обыватели вдруг поверили в необходимость монархического начала в России; просто социальный организм не может обходиться без чувства защищенности.

Малолетний великий князь представлялся народной молве будущим Давидом, способным победить Голиафа. Именно в ней, в этой враждебной фигуре мифического гиганта, отождествляемой массами с боярским произволом, и в ее страшной опасности крылись причины симпатии к ребенку на троне и к зарождающемуся в его голове абсолютизму. Страсть к самодержавию пришла к людям не как хорошо заученный урок, а как интерпретация внутренних побуждений и наивной веры.

По мере взросления великий князь Иван превращался в миф, которому был предоставлен кредит народного доверия. Боярская неспособность решать государственные дела лишь раздувала размер всеобщего ожидания. Народ безмолвствовал, но уповал на грядущую царскую милость.

На том памятном совете 1544 г., где бояре избили Федора Воронцова, стараясь удержать неизменной сложившуюся при дворе систему сдержек и противовесов, все шло вроде бы своим чередом, за исключением того, что московскому великому князю Ивану было уже не десять лет. И хотя он еще оставался подростком, многое в нем уже изменилось. Он быстро развился физически и на четырнадцатом году жизни выглядел настоящим верзилой¹⁷²⁹. От прежнего мальчугана не осталось и следа. Началось преображение забитого и испуганного ребенка в озлобленного, психически раненного человека.

«Освободившись от опеки и авторитета старейших бояр, великий князь предался лихим потехам и играм, которых его лишали в детстве». Кровавые забавы тешили великого князя. «С ватагой сверстников, детьми знатнейших бояр, он разъезжал по улицам и площадям города, топтал конями народ, бил и грабил простонародье»¹⁷³⁰.

Подтверждая идущую за ним славу жестокосердного отрока, 29 декабря 1544 г. Иван IV приказал схватить Андрея Шуйского, уличив в нем главного зачинщика боярского самовольства, и отдать его псарям. И вот, когда слуги взяли и затравили князя Андрея, когда его советников Иван Грозный выгнал из Москвы, с этого времени московские «боляре» начали «от государя страх имети»¹⁷³¹.

Теперь до конца своих дней Иван Грозный будет делать все для того, чтобы низвести служебных князей и бояр до рабского положения. В 1547 г. он сделается царем. Иван жаждал царского титула, чтобы возвыситься подобно Давиду, Соломону и Августу над своими врагами. Иван первым из всей династии осознал значение для нее царской власти.

Как писал С.М. Соловьев, он составил себе «теорию» безграничного самодержавия, тогда как его отец и дед усиливали свою власть только практически¹⁷³². На третий день после взятия Казани молодой царь «вместо благодарности воеводам и всему своему воинству изрыгнул» им, как выразился Андрей Курбский, свою «неблагодарность». В гневе он закричал: «Теперь … защитил меня Бог от вас!» Словно сказал: «Не мог я мучить вас, пока Казань стояла сама по себе, ведь очень нужны вы мне были, а теперь уж свобода мне проявить на вас свою злобу и жестокость»¹⁷³³.

В это время протопоп Сильвестр и окольничий Алексей Адашев пытались влиять на молодого царя. Сильвестр укрощал его злое сердце страхом посмертного наказания, Адашев предлагал запечатлеть царствование благими реформами. Иван слушал их умные речи и делал, как они велели. Но в душе он готовился следовать другому совету.

В 1552 г. довелось царю Ивану поехать на моление в Кириллов монастырь. Дело было в начале кровопролитной Казанской войны. По дороге с небольшой разницей во времени он встретил двух монахов: Максима Грека и Вассиана Топоркова.

Философ Максим Грек просил царя помочь вдовам погибших воинов. Ты дал обет ехать в Кириллов монастырь, сказал он монарху, «просить святого Кирилла о заступничестве перед Богом, но такие обеты не согласны с разумом. <…> Когда добывал ты надменное и могучее басурманское царство, немало храбрых христианских воинов пало там от язычников… Жены и дети погибших осиротели, матери лишились своих детей и пребывают во многих скорбях и слезах. Будет гораздо лучше, чтобы их ты наградил и устроил, собрав в свой царственный город и утешив в скорбях и бедах, чем исполнять неразумные обеты»¹⁷³⁴.

Другой советчик, Вассиан Топорков, бывший прежде монахом «иосифлянской … общины», завел с царем другой разговор. «Как мне быть, чтобы хорошо царствовать, а больших и сильных держать в послушании?» – спросил старца Иван. А тот вместо того, чтобы посоветовать «любить мудрых советников», сказал: «Если хочешь ты быть самодержцем, не держи при себе ни одного советника умнее себя, поскольку ты сам лучше всех. Через это будет крепка твоя власть, всех держать будешь в своих руках. Но если приблизишь тех, кто умнее тебя, поневоле будешь слушаться их». За это царь поцеловал ему руку и сказал: «О, хоть и отец был бы мой жив, не сказал бы мне столь полезного слова!»¹⁷³⁵

И вот мало-помалу Иван начал освобождаться от мудрых советников и возвеличивать свою царскую власть выше всех нравственных законов.

«В нем, – писал Н.И. Костомаров, – загорелась свирепая злоба … против всего, что впредь могло иметь вид покушения на стеснение самодержавной власти и на противодействие ее произволу»¹⁷³⁶. Иван начал измышлять в воспаленном уме невиданные преступления и мстил их несуществующим организаторам.

Будучи сам испуган до глубины души, Иван Грозный считал страх хорошим средством управления. Его преступное царствование выросло из этого страха. Он не доверял своим боярам и вельможам¹⁷³⁷. Но и низшие сословия казались ему опасными. По его же собственным словам, они «с давних времен <…> мятежны нашим предкам, <…> пролили много крови нашей, хотели истребить достославный и благочестивый род… Рюриковичей»¹⁷³⁸. Народная Россия ждала от царя Ивана подвига, а он готовил ей кровавую баню.

Московское великое княжество, с 1547 г. превратившееся в Московское царство, являлось, как мы уже не раз отмечали, средневековой территориальной империей, состоявшей из завоеванных или приобретенных княжеств и земель. Как и в любой другой империи, в Московском царстве провинциями управляли наместники, а вся полнота политической и административной власти сосредотачивалась в столице.

Москва господствовала над своими «уездами», но у ее великих князей не было полной уверенности в том, что когда-нибудь где-нибудь не вспыхнет крамола и не возгорится очаг территориального сепаратизма.

При Иване Грозном в Московском царстве распространилось явление, которое по аналогии с внешней экспансией следовало бы назвать экспансией внутренней. Под этим термином я понимаю войну, которую царь и его приспешники вели против населения.

Не то чтобы это было в новинку для русских князей, но все-таки раньше Рюриковичи не учиняли репрессий в своих княжествах, а все больше нацеливались на соседей. Почему теперь внутренний террор стал возможен?

Если под события, о которых будет рассказано дальше, подводить теоретическую базу, то можно сказать так. Грозному достались в наследство земли, объединение которых еще не было завершено. Он не доверял их жителям, подозревал их в земской сплоченности и искал способы их интеграции в новое московское общество.

В таком предположении можно согласиться лишь с тем, что Московское царство было искусственным конгломератом, наспех составленным из разноликих частей. Но вот чтобы Иван Грозный пытался создать вокруг себя новый социум – это вряд ли. Скорее, он хотел разделаться с эфемерной опасностью, терзавшую его воспаленный ум.

Это была первая причина, из-за которой русский царь устроил массовые гонения на подданных. Вторая состояла в том, что, несмотря на состоявшееся территориальное объединение, экспансия еще не была доведена до логического конца, что и заставило Ивана подвергнуть зарождающуюся Россию массовой пертурбации.

Перемены начались в 1565 г. и были связаны с разделением страны на «земщину» и «опричнину». Опричнина провозглашалась личным уделом царя. Земщину же Иван Грозный выделил, как нечто противоположное собственным владениям и государству в целом.

Формально Грозный поставил управлять земщиной Боярскую думу, которую составляли потомки бывших местных властителей, великих и удельных русских князей. Первым делом Грозный обязал земщину уплатить ему гигантскую сумму в 100 тысяч рублей¹⁷³⁹, а затем объявил земскому народу, что не имеет на него ни гнева, ни опалы. (Это была истинная неправда, и вскоре она обнаружится в его реальных делах.)

Иван Грозный включил в опричнину почти все города и поселения с добычей соли (Соль Тотемская, Сольвычегодск, Солигалич, Старая Русса, Балахна), Подвинье с Холмогорами, Вагу, Каргополье, Великий Устюг со всеми волостями, Вологду, Вязьму, Можайск, Козельск, Лихвин, Медынь, Малый Ярославец, Белев, две трети Перемышля, Суздаль, Шую, Галич, Кострому, Старицу, Верею, часть Боровского, Переславль-Залесского и Белозерского уездов, новые слободы в Москве, Ростовский, Ярославский и Пошехонский уезды, Бежецкую и Обонежскую пятины Новгородской земли, Торговую сторону в Новгороде¹⁷⁴⁰.

Все это были наиболее богатые и стратегически важные районы Московского царства. С них-то царь и начал свою необъявленную войну. Грозный приказал собирать с богатых городов и волостей чудовищные налоги на содержание двора и на жалованье опричным войскам. Поместья повсеместно изымались у прежних владельцев и переходили к слугам царя. Их прежних собственников изгоняли из опричных городов и волостей. В Москве целые улицы и слободы, переведенные в опричнину, подвергались насильному переселению. У бояр, воевод и приказных людей, стоило им ненароком попасть в царскую немилость, имения тут же отбирались в казну¹⁷⁴¹.

В короткое время вотчин и поместий лишились тысячи знатных семей. У них отняли землю, дома и движимое имущество. Случалось так, что прямо зимой людей высылали на пустые земли. Таких несчастных набралось более двенадцати тысяч семейств; многие сгинули по дороге.

Царские опричники, зная расположение к себе государя, творили произвол и беззаконие над крестьянами своих поместий. Многих из них они привели в нищенское состояние. Опричникам вменялось в долг насиловать, убивать и грабить дома земских людей.

Тысячи мещан за годы опричного произвола потеряли имущество, земли и были обчищены до такой степени, что отдавали жен и детей в кабалу, а сами записывались в холопы¹⁷⁴². Любому доносу опричника без какого-либо следствия давали веру. Обидеть царского слугу считалось смертельным преступлением. И новоявленная московская «гвардия» с азартом пользовалась выгодами данного ей положения.

Земщина со страхом наблюдала, как опричные порядки вторгаются в ее пределы. Как писал Н.И. Костомаров: «…состояние рабочего народа в земщине было во многих отношениях еще хуже, так как при всяких опалах владельцев разорение постигало массу людей, связанных с опальными условиями жизни, и <…> мучитель, казнив своих бояр, посылал разорять их вотчины. <…> Учреждение опричнины, очевидно, было таким чудовищным орудием деморализации народа русского, с которым едва ли что-нибудь другое в его истории могло сравниться, и глядевшие на это иноземцы справедливо замечают: “Если бы сатана хотел выдумать что-нибудь для порчи человеческой, то и тот не мог бы выдумать ничего удачнее”»¹⁷⁴³.

По меткому выражению Н.И. Костомарова: «Земщина представляла собой как бы чужую покоренную страну, преданную произволу завоевателей…»¹⁷⁴⁴

Опричные населенные пункты тоже напоминали места вселенского побоища и только сумасшедшему могли показаться цветущей обителью добра. В деяниях царя Ивана явно угадывалась его больное мироощущение.

Филипп Колычев сказал ему как-то: «Никто не замышляет против твоей державы, поверь мне. <…> мы все приняли от отцов наших заповедь чтить царя»¹⁷⁴⁵. Но Иван ему не верил. А поскольку все в Московской империи было завоеванным и чуждым, царь-страдалец не верил никому и готов был «истреблять повально чуть не весь русский народ» или «бежать от него в чужие края»¹⁷⁴⁶.

Грозный действительно хотел уехать в Англию. Он вполне мог стать первым в России политическим эмигрантом и беглым олигархом одновременно. В Вологде по его приказу шло ускоренное строительство опричной крепости и верфи. Вологодские и английские мастера строили для него вместительные суда и баржи, чтобы вывезти несметные царские сокровища в Соловки, а оттуда морским путем в Англию. Царь вел переговоры с послом Рандольфом и получил от Елизаветы I согласие на убежище в Англии для него и всей царской семьи¹⁷⁴⁷.

Поездка, к величайшему несчастью для России, сорвалась, и царь продолжил свои чудовищные упражнения.

Как писал все тот же Н.И. Костомаров, «Иван нашел предлог досыта удовлетворить своей кровожадности и совершить над русским народом такое чудовищное дело, которому равного мало можно найти в истории»¹⁷⁴⁸.

Московский царь ненавидел Новгород. Казалось бы, почему? Ведь Новгородская республика давно была уничтожена, ее лидеры казнены, а жители, выжившие после двух гибельных войн с Москвой, выселены и разбросаны по стране. Теперешние новгородцы не несли за них исторической ответственности, так как в большинстве своем были потомками переселенцев из других русских земель.

Официальное объяснение гласит, что Иван заподозрил новгородцев и псковичей в желании «предаться Польскому королю»¹⁷⁴⁹. Но гораздо правдоподобнее версия о ненависти Ивана к древней вечевой свободе, так ярко проявившейся в истории новгородского и псковского государств¹⁷⁵⁰. Обе эти страны были теперь провинциями Московской империи – ее жалкими, безропотными и бессловесными окраинами. Но для царя-мучителя это не могло служить оправданием.

В 1569 г., чтобы предотвратить несуществующую измену, Иван приказал выселить всех неблагонадежных лиц из Новгородско-Псковской земли. Только по официальным данным из Новгорода было выведено на поселение сто пятьдесят семей, из Пскова – пятьсот¹⁷⁵¹.

Не хватало нужного предлога, чтобы продолжить наказание, и он не замедлил явиться. Некий бродяга, обиженный на новгородцев, написал от их имени письмо к Сигизмунду-Августу, спрятал его в Софийском соборе и донес Ивану о страшной крамоле. Даже ребенку легко было догадаться, что история с письмом – инсценировка. Думаю, Иван понимал это незамутненной частью своей грешной души, но, тем не менее, ухватился за возможность потешить свое чудовищное воображение¹⁷⁵².

В декабре 1569 г. Грозный, говоря уже без всяких преувеличений, развязал настоящую войну против русского народа, которому он не доверял и которого боялся.

Тогда он безвыездно жил в окруженном неприступной крепостью селе Архангельском. Иван уже отправил на тот свет конюшего Челяднина, разорил его села и деревни, заставил выпить яд князя Владимира Андреевича Старицкого, убил его мать, жену и малолетнюю дочь. Душа тирана не могла на этом остановиться, и он, поверив гнусным наветам обычного бродяги, отдал приказ опричному войску разорять собственную страну. Как тонко заметил Н.И. Костомаров, «то была не только странная, но еще и сумасбродная война с прошлыми веками, дикая месть живым за давно умерших»¹⁷⁵³.

Объектами карательных действий стали не только Новгород и Псков. Кроме них в проскрипционный список попали Клин, Тверь, Торжок, Вышний Волочок, Валдай, Яжелбицы, повинные, видимо, в том, что некогда сопротивлялись захвату Москвы.

Первым разорению подвергся Клин. Опричники ворвались в город и по царскому приказу убивали всех на своем пути. Повторилась давно забытая ужасная картина: перепуганные жители разбегались кто куда, спасаясь от смертельного царского гнева.

Вытрясши душу их клинских обывателей, Иван переключился на Тверь. По пути к ней московские вояки убивали каждого встречного, наводя ужас на простонародье. Подойдя к Твери, опричники окружили ее со всех сторон, словно напали на злейшего врага. Их не смущало, что их неприятели были подданными царя Ивана и даже не думали о сопротивлении.

Смирение тверичей только взбудоражило царских слуг. Они начали с разграбления духовенства. Через два дня по приказу своего патрона кинулись в город, отнимали у купцов товары и домашние запасы, свозили все в кучу и жгли в огромных кострах. Мебель, окна, двери и ворота, то есть все, что нельзя было утащить и сжечь, ломали и рубили топорами. В третий раз ворвавшись в город, опричники начали истреблять жителей, поверивших было в то, что их не убьют. Били всех: мужчин, женщин, детей и младенцев¹⁷⁵⁴. Всем убитым ради устрашения отрубали ноги, и трупы их спускали в проруби на Волге¹⁷⁵⁵.

Из Твери верные слуги Ивана двинулись в Торжок, и там повторилась кровавая вакханалия: не было пощады городу, церквям и окрестным монастырям¹⁷⁵⁶. В поминальнике Ивана записано, что в Торжке им было убито 1490 православных христиан. Все они безропотно приняли смерть, и только военнопленные немцы и татары, содержавшиеся в башнях Торжка, посмели оказать сопротивление, за что все были умерщвлены¹⁷⁵⁷.

Далее кривая дорога провела Ивана и его подручных через Вышний Волочек, Валдай и Яжелбицы. Двигаясь от пункта к пункту, опричники развлекали царя тем, что рыскали по окрестным деревням, разоряли дворы и убивали их обитателей без всякой милости.

Когда Иваново войско в январе 1570 г. подошло к Новгороду и остановилось от него всего в трех дневных переходах, горожане думали (или хотели так думать), что царь идет войной на Лифляндию¹⁷⁵⁸. Это на время успокоило несчастных обывателей. Они не знали и не могли даже предположить, что Грозный затеял против них настоящую боевую операцию.

Для разведки и рекогносцировки на местности он выслал к Новгороду лазутчиков¹⁷⁵⁹. Затем его передовые отряды окружили город со всех сторон, чтобы никто не мог избежать наказания. После этого, не встречая ни малейшего сопротивления на своем пути, слуги царя принялись хватать священников и монахов из ближних монастырей, которых было вокруг Новгорода не менее трехсот, и ни один из них, как писал участник этих событий Генрих Штаден, «не был пощажен»¹⁷⁶⁰. Более пятиста монахов доставили на правеж к государю¹⁷⁶¹.

Далее настала очередь города. Здесь тоже никто не сопротивлялся опричным. Начали с новгородских церквей. Священников заковали в кандалы и ежедневно били с утра до вечера, требуя с каждого по 20 новгородских рублей для выкупа¹⁷⁶². Все палаты, где хранилась церковная казна и деньги частных людей попали под арест, а после приезда царя были разграблены. Гости, приказные люди, именитые новгородцы и торговцы были схвачены и закованы в кандалы впредь до государева приезда и указа¹⁷⁶³.

Согласно Новгородской летописи, Иван явился в Новгород 6 января 1570 г. с армией в 500 тысяч человек¹⁷⁶⁴. Вероятно, московское войско было гораздо меньшим по численности, но разве могло это обрадовать новгородцев.

На другой день после приезда Иван приказал нещадно пытать на правеже монахов и игуменов. Их забивали палицами насмерть перед глазами нечестивца Ивана. Трупы развозили хоронить по монастырям¹⁷⁶⁵. Иван приказал дочиста ограбить имение новгородского владыки Пимена, вывезти из всех новгородских церквей и монастырей, не исключая Софийского собора, всю казну, все ценные вещи, иконы и колокола¹⁷⁶⁶.

Воздав служителям Господа по их заслугам, Грозный вместе с царевичем уселся в Городище, куда уже свезли схваченных при облаве новгородцев; и началось страшное деяние, похожее более на кошмарный сон палача, чем на реальность и явь.

Иван начал казнить без суда и следствия целый город. Пыткам и истязаниям подверглись новгородские владычные бояре (слуги Пимена), обычные служилые люди, их жены и малые дети. Новгородцев мучали какой-то «составной мукой огненною» или, как еще называли это зелье, «поджаром». По-видимому, людей жгли заживо и многих доводили до смерти.

Иван велел опричникам привязывать истязаемых за ноги, за руки или за головы к саням и быстро тащить по снегу на Волховский мост, откуда их сбрасывали в ледяную воду древней реки. Как сказано в новгородском летописании, жен и детей обоего пола, начиная от грудных младенцев, «и всякого возраста», по повелению государя, привозили на этот мост, возводили на великую высоту, для того специально устроенную, и, связав руки и ноги за спиной, сбрасывали в воду. Младенцев, чтобы не утонули по-отдельности, привязывали к матерям. В это время слуги царя Ивана ездили по Волхову на малых судах. Всех, кто всплывал поверх воды, они зацепляли баграми, протыкали копьями и рогатинами, секли топорами, и, без милости погружая в глубину, предавали горькой смерти¹⁷⁶⁷.

Шесть недель, как писал опричник Генрих Штаден, без перерыва слышались вопли и длились бедствия в Новгороде. «Все лавки и помещения, в которых можно было предполагать деньги или товары, были опечатаны. Великий князь неизменно каждый день бывал также лично в застенке. Ни в городе, ни в монастырях ничего не должно было оставаться [из добра], все, что воинские люди не могли увезти с собой, то должно было быть брошено в воду или сжигалось… Затем были убиты все пленные иноземцы; большую часть составляли поляки, с их женами и детьми, те из русских, которые поженились на иноземцах. Были снесены все высокие постройки; посечены все красивые ворота, лестницы и окна, а также были уведены опричными несколько тысяч бюргерских дочерей»¹⁷⁶⁸.

По известию новгородской летописи, Иван разорял город больше пяти недель. Каждый день, пишет летописец, в воду бросалась тысяча или полторы тысячи казненных, «а тот день убо благодарен, коего ввергнут в воду пятьсот или шестьсот человек»¹⁷⁶⁹.

Когда массовые казни завершились, некому было уже в Новгороде радоваться избавлению. А царь Иван все не унимался. Теперь он лично начал ездить по новгородским монастырям, заставлял грабить церковные и монастырские казны, разорять кельи, служебные монастырские дома и «всякие обиходы».

Стоявший на полях, в житницах и скирдах необмолоченный хлеб он приказал сжечь и вырезать весь скот.

Вернувшись в город, Иван натравил опричников на среднее и мелкое купечество, чье достояние быстро перекочевало в руки царских приспешников. Наконец, настала очередь новгородских обывателей: их тоже ограбили до нитки, а «самих мужей и жен без пощадения и без остатка» били и уничтожали их дворы¹⁷⁷⁰.

Когда с Новгородом было покончено, Иван обратил свой безумный гнев на новгородские волости. По всем сторонам от города на расстоянии в триста и более верст велел он бить, жечь и грабить новгородские вотчины и поместья, всячески расхищать и убивать весь скот. Опричная вакханалия продолжалась еще шесть недель.

Наконец, 13 февраля 1570 г. Иван потребовал к себе оставшихся новгородцев, «из всякой улицы по человеку», воззрел на них кротким милостивым оком, «глаголя им свое царское слово»: «Мужи новгородские, – сказал им Иван, – молитесь о нашем царском благочестивом державстве и о всем нашем христолюбивом воинстве, ибо Бог даровал нам свыше победу и одоление над видимыми и невидимыми врагами нашими и супостатами». Далее он взвалил вину за разорение Новгорода на епископа Пимена и отбыл в Псков¹⁷⁷¹.

Священников, не откупившихся на правеже, а также многих опальных новгородцев он повелел доставить в Александровскую слободу и держать их до своего приезда. Большинство из задержанных впоследствие были казнены и скончались, как пишет летопись, горькой смертью. Оставшихся в живых после многих пыток Иван приказал выслать в разные города¹⁷⁷².

Сколько новгородцев погибло в начале 1570 г., точно не определить. Псковская летопись утверждает, что Волхов был буквально запружен телами и называет цифру в 60 тысяч убитых. Новгородская летопись говорит о ежедневном умерщвлении 500-1500 человек в течение пяти с лишним недель. Опричники Траубе и Крузе указывают на 15 тысяч убитых. Князь Андрей Курбский писал, что в один только день было убито 15 тысяч человек. В синодике Ивана Грозного записано 1505 убитых по его приказу новгородцев, но этот список, без сомнения, не окончательный¹⁷⁷³.

Мне приходилось слышать от очень сведущих людей, что Генрих VII и Карл IX уничтожили гораздо больше своих подданных, чем царь Иван Грозный, и что поэтому, дескать, Грозного нельзя и близко ставить в ряд с крупнейшими садистами и убийцами своего времени. В синодике Ивана всего0то, мол, числится 3300 человек – какая мелочь в сравнении с деяниями французов и англичан!

Правомерен ли такой подход? Можно ли оправдывать одного садиста тем, что другие еще хуже? Мы совершили бы роковую ошибку, согласившись с таким методом. Иван Грозный – не тихоня или врожденный недоумок, он более чем превзошел науку человекоубийства.

Кроме того, в отличие от своих европейских «коллег», Иван действовал бессмысленно. Вместо укрепления государства он разваливал и ослаблял его основы. Его поступки – проявление садизма неограниченного законами деспота. Новгородская земля вот уже 90 лет была частью Московии. Карая Новгород, Иван карал собственную страну и истреблял собственный народ, в котором не было даже намека на бунт или измену.

«С Иванова посещения новгородский край упал, обезлюдел; недобитые им, ограбленные новгородцы стали нищими и суждены были плодить нищие поколения»¹⁷⁷⁴.

До страшного погрома 1570 г. Новгород все еще сохранял свое коммерческое значение. Англичане, в чьих руках находилась при Иване Грозном внешняя и внутренняя торговля России, жаловали этот город и открывали в нем свои подворья. Новгород поставлял на внешний рынок большое количество воска, кожи и льна; купцы из близких к нему Орешка и Корелы часто посещали Швецию. Новгород славился также своими мастерами: в Москву часто приглашали новгородских каменщиков, кровельщиков, резчиков по дереву, иконописцев и ювелиров¹⁷⁷⁵.

Теперь ничего этого не стало. Если отбросить на минуту Иваново безумство, то остается только один вывод – московский царь не считал Новгородскую землю подлинно русской, или, в его понимании, московской землей. Новгород для москвичей так и оставался враждебной присоединенной провинцией, большой северной колонией – удаленной и потому неизменно опасной.

После расправы с новгородцами Иван Грозный повел опричное войско на Псков. Царь готовил ему участь Новгорода, думая (или притворяясь?), что псковичи хотели изменить Москве¹⁷⁷⁶. Прослышав об этом, жители впали в оцепенение; многие заранее исповедались, причастились и ждали смерти.

Иван подъехал к Пскову ночью и был удивлен несмолкающим звоном церковных колоколов: он понял, конечно, что жители не просто так молятся по ночам. Утром Иван въехал в город и, как считается, был поражен той рабской покорностью, которую демонстрировали псковичи. Перед каждым домом они установили столы с различными яствами: горожане, их жены и дети держали в руках хлеб-соль, преклоняли перед тираном колени, благословляли и приветствовали его вымученными улыбками.

Говорят также, что Ивана усовестил псковский юродивый Салос, поднесший царю кусок сырого мяса. «Я христианин и не ем мяса в пост», – сказал ему Иван. «Ты делаешь хуже, – бесстрашно ответил юродивый. – Ты ешь человеческое мясо»¹⁷⁷⁷. Встретив такой неоднозначный прием, Иван Грозный помиловал псковичей и вернулся в Москву.

Однако у Генриха Штадена есть другая версия событий. По его сообщению, Иван все-таки отдал половину города на растерзание и грабеж¹⁷⁷⁸, который, видимо, начался до разговора царя с Салосом. С.М. Соловьев подтверждает, что Иван велел грабить имение у горожан, отнял церковную и монастырскую казну, вывез из Пскова иконы, кресты, пелены, сосуды и колокола¹⁷⁷⁹.

Ничего подобного более не повторялось в истории Московского царства. Внутренние войны на этом закончились. При Грозном также завершила свое победоносное шествие русская внешняя экспансия, к концу века поглотившая Поволжье и Приуралье. Другим своим крылом она больно задела прибалтийскую Ливонию. Рассмотрению этих сюжетов посвящены дальнейшие главы книги.

Многие историки в один голос утверждают, что во времена Ивана Грозного Казанское царство представляло для Москвы большую угрозу.

Вот что пишет, например, об этом Р.Г. Скрынников: «Казанские феодалы производили постоянные набеги на Русь. Их подвижные отряды разоряли не только пограничные уезды, но выходили к Владимиру, Костроме и далекой Вологде. “От Крыма и от Казани, – писал позже царь Иван, – до полуземли пусто бяше”. Захваченных на Руси “полоняников” татары обращали в рабство и заставляли работать в своих усадьбах и на полях. Русских невольников продавали на рынках рабов Астрахани, в Крыму и в Средней Азии»¹⁷⁸⁰.

Об этом же читаем в книге Б.Н. Флори: «…часть казанской знати, связанная с Крымом, также стремилась к возобновлению набегов на русские земли. И набеги действительно последовали в начале 20-х годов, когда казанским ханом стал крымский царевич Сахиб-Гирей»¹⁷⁸¹.

Примерно тот же набор штампов легко найти в других исторических сочинениях. Одним из его шедевров является страшилка об усилении в Северном Причерноморье и в Крыму влияния османских ханов. «Особенную тревогу у русских политиков должен был вызвать тот факт, – продолжает Б.Н. Флоря, – что за спиной татарских правителей все более определенно выступала одна из крупнейших мировых держав того времени – Османская империя, которая именно в это время, в правление Сулеймана Великолепного, достигла зенита своего могущества. В Крыму с начала 20-х годов XVI века находились османские войска, и крымский хан во все большей мере становился исполнителем приказов Стамбула»¹⁷⁸².

А вот у С.М. Соловьева, не склонного впадать в истерику и грешить против истины, защищая ложные приоритеты, находим совсем другие рассуждения. Казань, пишет он, долгое время могла удерживать свою независимость благодаря малолетству Ивана Грозного. Теперь же, когда он «возмужал и обнаружил намерение решительно действовать против Казани», казанские татары, у которых на троне тоже сидел ребенок, поняли невыгоду своего положения «и потому отправили послов в Крым просить помощи у взрослого царя»¹⁷⁸³. Никаких инсинуаций со стороны османского султана С.М. Соловьев, как видим, не усматривает.

Но самое интересное нас ждет впереди. Во второй половине XVI в. в Москве жил некий человек, прославившийся своей публицистикой, адресованной Ивану Грозному. Звали его Иван Семенович Пересветов. Многие историки считают, что под этим псевдонимом скрывался автор, близкий к правительству митрополита Макария и к самому Ивану Грозному. Самые смелые предположения исходят из того, что под именем Пересветова мог скрываться Алексей Адашев, а то даже и царь Иван.

Так вот, Пересветов, чьи взгляды в 1547–1549 гг. стали основой московской внешней политики, настаивал на завоевании Казанского царства. В Большой челобитной государю царю Ивану Васильевичу он писал:

«Если хотеть, взявши бога на помощь, добыть Казанское царство, то ни в чем не пощадив себя, нужно послать воинство на Казань, укрепив сердца воинов своим царским жалованием, лаской и добрым приветом; а других удалых воинов послать на казанские улусы и велеть их жечь и людей сечь и казнить. Да бог помилует и даст святую помощь победить их и в их земле укрепиться. А слыхивал про ту землицу, про Казанское царство, от многих воинов, которые в том царстве казанском бывали, что про него говорят, сравнивают его с подрайской землей плодородием великим. Да тому очень дивятся, что такая небольшая землица, а очень плодородная, у такого сильного царя под пазухой, а в недружбе; а он ее долго терпит и печаль большую от нее принимает, если бы даже такая угодная земля и в дружбе была, все равно нельзя терпеть ее за такое ее плодородие»¹⁷⁸⁴.

«Казанское царство казалось помещичьему публицисту прямо чуть не раем – “подрайской землицей, всем угодною”, и он весьма цинично заявляет, что “таковую землицу угодную” следовало бы завоевать, даже если бы она с Русью “и в дружбе была”»¹⁷⁸⁵. «А так как казанцы, кроме того, и беспокоили Русь, то, значит, и предлог есть отличный, чтобы с ними расправиться»¹⁷⁸⁶.

Казань давно уже была обречена стать московской колонией. Лишь обстоятельства мешали ее захвату: то царь был малолетен; то подводила погода; то пушки плохо стреляли; то попадались бездарные военачальники.

В научной среде Ивана Пересветова иногда называют «изобретателем русского империализма»¹⁷⁸⁷. Как представитель московского служилого элемента – мелких помещиков, дворян, – он настаивал на энергичной внешней политике и требовал завоеваний. «Прежде всего – завоевания Казани, а затем вообще наступательной, завоевательной войны…»¹⁷⁸⁸

Таким как Пересветов требовались земельные поместья, и взять их можно было только за пределами московских границ. С подачи М.Н. Покровского, завоевательную политику Ивана Грозного считают следствием доминирования дворянских интересов. Все это, безусловно, следует иметь в виду. Понятно, что служилая мелкота стремилась не упустить своей выгоды. Как некогда римские легионеры, они хотели получить за свою опасную службу полноценное вознаграждение. Понятно также, что московское правительство и царь Иван понимали, чем лучше всего заплатить дворянам за их усердие.

Но все же не стоит переоценивать влияния неорганизованной, не имевшей политического представительства (кроме единственного публициста) массы служилых людей. Русский империализм был изобретен задолго до И. Пересветова, хотя тот и внес в его развитие заметный вклад. Великим русским «империалистом» был уже Иван III. Он отличился, присоединив к Московской империи Новгород, Василий III завоевал Смоленское княжество, Иван IV решил отличиться еще больше и завоевал Казань.

Массированные нападения на московские окраины, о которых рассказывалось в предыдущих главах, казанцы совершили в 1536–1541 годах. Их походы на Россию начались, когда в Казани утвердилось правительство уже знакомого нам крымского царевича Сафа-Гирея¹⁷⁸⁹, однажды уже бывшего казанским царем.

Как сказано в Никоновской летописи, Сафа-Гирей завладел Казанью в ходе переворота, произошедшего в 1535 году. В действительности это было общенародное татарское выступление против длительного засилья Москвы. Казанская земля, а с нею царевна Ковгоршад, Булат-князь и другие татарские мурзы и уланы «изменили» тогда московскому государю. При захвате власти был убит московский ставленник – казанский царь Аналей (Джан-Али)¹⁷⁹⁰.

Переворот 1535 г. был спровоцирован слабостью правительства Елены Глинской; казанцы осознали его шаткость, когда с посольством посетили Москву. Перед лицом Глинской татары поклялись, что будут «неотступны» Москве¹⁷⁹¹, но сделали это для отвода глаз. Очень скоро воинственный Сафа-Гирей перешел в наступление на восточные окраины Московского государства.

В 1536 г. татары напали на Нижний Новгород и Балахну, пожгли городские посады и посекли на Волге беглых людей¹⁷⁹². Из Мурома против «басурман» вышел Федор Мстиславский с воеводами, и казанцы поспешно отступили¹⁷⁹³. Это случилось зимой, а летом казанские татары напали «на костромские места». Московский воевода князь Петр Засекин-Пестрый ждал их в заставе, но по своему неумению или лени был застигнут врасплох и разбит. Москве пришлось высылать к Костроме дополнительные силы. Лишь с приходом внушительного подкрепления казанцы прекратили грабеж и вернулись домой¹⁷⁹⁴. Однако затишье было недолгим.

В том же 1536 г. они вновь появились в костромских и галичских местах, где в крупном сражении разбили русские войска на Кури-реке¹⁷⁹⁵. В феврале 1537 г. Сафа-Гирей с крымцами и ногаями неожиданно появился под Муромом, пожег посады, но не сумел взять город и отступил к Казани, «поплениша многих христиан»¹⁷⁹⁶.

К 1539 г. «многими приходы во многие лета…» казанские отряды потревожили Нижний Новгород, Муром, Мещеру, Гороховец, Балахну, разорили половину Владимира, воевали Шую, Юрьев Вольской, Кострому, Заволжье, Галич, Вологду, Тотьму, Устюг, Пермь и Вятку ¹⁷⁹⁷.

18 декабря 1541 г. Сафа-Гирей, присоединив к казанцам крымских и ногайских татар, в последний раз напал на Муром. Его люди два дня разоряли села около города, однако к Мурому так и не подошли. Воеводы и муромские дети боярские дали татарам адекватный отпор: «под градом из пушек и из пищалей татар побивали».

Вскоре к Мурому подвели войска воеводы великого князя из Владимира, а из Касимова двинулся царь Шах-Али. Под Мещерой, где в загонах разъезжали ногайцы, Шах-Али многих из них побил и освободил русских пленников. Другие татарские отряды сумели избежать наказания и вовремя уйти. Как передает летопись, люди Сафа-Гирея «много поплениша народу христианского, и сел пожгоша и … церквей около града Мурома»¹⁷⁹⁸.

Картина, прямо скажем, неприглядная. Казанцы проявили себя в этот период времени настоящими агрессорами. Однако вот что любопытно. Всего через два месяца после нападения крымцев и ногаев на Муром Москва продлила мирный договор с ногайским царем Шидякой¹⁷⁹⁹. Этим она, по сути, признавала его непричастность к нападениям на русские окраины.

Почему так? Потому, что нападавшие на Муром ногайско-крымские отряды представляли собой преступный сброд, неподконтрольный своим ханам. Сафа-Гирей отыскал этих разбойников в обширных степях Причерноморья и Прикаспия.

Вопросы остаются только к казанским войскам Сафа-Гирея. Но никто ведь и не пытается доказать, что казанские татары были какими-то белыми воронами посреди мрачного и воинственного средневековья. Когда Москва политически ослабла, многие в Казани решили ей отомстить. В этом была их несомненная ошибка. Ведь именно войны второй половины 1530-х гг. послужили для правительства Грозного формальным поводом ликвидировать самостоятельность Казани.

Если Сафа-Гирей не испытывал сомнений и стремился действовать как воин и военачальник, то казанская титулованная знать и богатое татарское купечество занимали умеренную позицию. Их царь в любую минуту мог удалиться в Крым, тогда как казанцам пришлось бы отвечать за его дерзкие поступки.

Дальнейшие события показывают, что у Сафа-Гирея в Казани была сильная оппозиция. В 1541 г. в Москву под покровом тайны прибыли послы от Булат-князя и его сторонников. Они просили Ивана прислать в Казань московских воевод, обещали убить или выдать Сафа-Гирея и тем заслужить прощение Ивана Грозного.

Казанская знать была откровенно недовольна правлением крымского царевича. «А от царя [Сафа-Гирея] ныне казанским людям велми тяжко, – говорили смиренные послы, – у многих князей ясаки поотнимал и крымцам подавал, а земским людям великая продажа: копит казну да в Крым посылает»¹⁸⁰⁰.

Кто бы ни приходил на казанский престол, всяк старался для своей пользы. Москва приняла заманчивые условия. В Казань к Булат-князю полетела весточка, что великий князь их «пожаловал, вины отдал» и посылает к ним своих воевод¹⁸⁰¹. Летом 1541 г. Москва действительно готовила большой поход на Казань, но его пришлось отложить из-за неожиданного и в целом провального нападения крымского царя на Москву¹⁸⁰².

Партия Булат-князя, ориентированная на Москву, была достаточно сильной, чтобы плести заговоры и переписываться с Грозным. Но многих казанцев ее политика не устраивала, они не хотели возврата, чтобы на Волгу вернулся московский протекторат.

Татарское общество снова раскололось. В Казани постоянно перетягивали канат две партии: московская и местная, патриотическая, мечтавшая о независимости и потому поддерживающая далеко не идеального царя Сафа-Гирея.

В итоге казанцы выбрали тактику «бонапартизма»: они поддержали Сафа-Гирея, не забывая при этом лавировать в московских прибрежных водах. Уже в 1542 г. вслед за людьми Булат-князя в Москву приехали послы Когоршед-царевны, просившие Ивана и его бояр о мире с Казанью¹⁸⁰³. Уловка сработала, и из Кремля отправили царевне грамоту о примирении¹⁸⁰⁴. Однако уже в 1544 г. в Москве передумали мириться и снова стали готовить войну. Иван Грозный впервые проявил тогда стремление к завоеванию казанского Поволжья.

В апреле русские войска двумя массированными потоками двинулись на Казань. Большой, передовой и сторожевой полки налегке и в стругах шли из Москвы; Василий Семенович Серебряный двигался с товарищами из Вятки по Каме. Здесь москвичи проплывали мимо казанских поселений и, как бывало в старые времена, перебили много тамошних людей.

Встреча московских ратей состоялась в устье Камы. Далее, «пришед к городу Казани», московские полки действовали решительно и одержали несколько уверенных побед над татарами. Столица Казанского царства была практически в их руках, но вдруг москвичи отказались от штурма и спешно вернулись домой¹⁸⁰⁵.

Почему поход 1544 г. закончился так странно, источники не сообщают. Известно только, что после ухода русских войск в Казани вспыхнул раздор. Сафа-Гирей заподозрил местных князей в измене и начал их преследовать. Некоторые титулованные аристократы по его приказу были убиты. Многие из Казани поехали к московскому великому князю, а иные разбежались по другим землям¹⁸⁰⁶. Московская партия в Казани заметно ослабла, но не прекратила действовать.

В 1544 г. Ивану Грозному было 14 лет – возраст мечтаний, но не великих дел. Да и войско московское было, видимо, морально не готово к решительным действиям. Москвичи ушли тогда от Казани, но мысленно Иван Грозный уже сросся с идеей ее покорения.

Промосковские силы дали о себе знать летом 1545 года. Посыльные от Кадыш-князя и Чура Нарыкова объявили Ивану о том, что готовы захватить «царя и крымцев тридцать человек», близких в Сафа-Гирею. В случае удачи заговора они просили Ивана выслать на подмогу московскую рать¹⁸⁰⁷.

17 января 1546 г. казанские князья действительно прогнали Сафа-Гирея и, как и обещали, уничтожили многих крымцев. В грамоте Ивану IV они писали: «сеиты и уланы и князи и мырзы <…> и шихзады и <…> казаки и вся земля казанская бьют челом государю, чтобы их государь пожаловал, гнев свой Казанской земле отложил, и <…> дал им на Казань царя Шигалея, и послал бы в Казань своего сына боярского привести <…> землю Казанскую к правде»¹⁸⁰⁸.

В середине марта по Москве разнесся слух, что все казанцы присягнули Ивану и новому казанскому царю Шах-Али, – фигуре несамостоятельной и подконтрольной московскому двору. Ранним апрельским утром 1546 г. «Шигалей-царь» поехал в Казань, а с ним вместе, чтобы посадить его на трон, послал Грозный «боярина своего Дмитрия Федоровича Бельского, да боярина Дмитрия Федоровича Палетцкого да дьяка Постника Губина». Посажение на царство состоялось 13 июня 1546 года¹⁸⁰⁹.

Не успели, однако, просохнуть чернила на шертных грамотах, как казанцы дали обратный ход, обидевшись за что-то на нового царя. Они снова помирились с Сафа-Гиреем и решили вернуть его на престол.

Шах-Али от страха бежал на Нижнюю Волгу, а оттуда на конях с трудом добрался до московских границ, просидев на казанском троне всего месяц¹⁸¹⁰. Его проигрыш привел к упадку партии московских сторонников. Следствием стало переселение в Москву многих представителей казанской знати. Осенью 1547 г. семьдесят шесть знатных казанцев, среди которых были титулованные князья Кулуш, Тереул, Бурнаш и Чюрины братья Нарыковы, приехали служить Ивану. Остальных сторонников Москвы «в Казани побил» Сафа-Гирей, спешно вернувшийся на вакантный трон и захвативший Казань вместе «с крымскими князьями»¹⁸¹¹.

Ошибаются те, кто думает, что крымское правительство было истинным благом для казанцев. Тяготы и произвол, насаждаемый крымскими сеитами, провоцировали рост недовольства, которое все больше перемещалось в казанские провинции.

На фоне антикрымских настроений в декабре 1547 г. к Ивану обратились горные черемисы князя Тугая, обиженные на правительство Сафа-Гирея. Москве присягнуло тогда сто «горных людей». По их челобитью воеводы Ивана Грозного ходили до Свияжского устья и вместе с черемисами воевали многие казанские места ¹⁸¹².

Осенью 1548 г. Иван Грозный снова затеял войну против Сафа-Гирея «и на преступников казанцев за их клятвопреступление»¹⁸¹³. В устах Ивана Грозного такая формулировка звучала более чем угрожающе. Видимо, уже тогда им было принято решение навсегда уничтожить Казанское царство.

Войска собирались в устье реки Цивили. Походу помешали неблагоприятные погодные условия. В середине января установилась необычно теплая погода. Тяжелое вооружение – особенно пушки, поставленные на лед, – провалились и ушли под воду. С ними утонуло множество ратников.

Простояв несколько дней в нерешительности на острове Работки, Иван Грозный ретировался в Москву, но вся русская конница и касимовские татары подступили к Казани и семь дней держали ее в напряжении. В сражении на Арском поле Сафа-Гирей был разбит князем Дмитрием Бельским¹⁸¹⁴. Гирей огрызнулся осенью 1549 г., когда приказал своим князьям разорять галицкие места. К счастью, костромской посадник Захарий Яковлев наголову разбил больших казанских воевод и пленил часть их войска¹⁸¹⁵.

25 марта 1549 г. Москва получила весть о неожиданной смерти Сафа-Гирея. В донесении говорилось, что царь «убился в своих хоромах».

Смерть Сафа-Гирея поколебала политический настрой в рядах его сторонников. Казанцы и крымцы, сказано в летописи, «соодиначася», посадили на трон двухлетнего сына Сафа-Гирея – царя Утямыша¹⁸¹⁶. Регентшей при нем стала его мать царевна Сююмбике¹⁸¹⁷.

Женщина в подсказчиках и младенец на троне – не лучший тандем для страны, переживающей осаду. Правительство Сююмбике искало поддержки сначала в Крыму, прося через послов «помощи и сверстного царя», а вслед за тем и в самой Москве.

Крымский хан, возможно, пошел бы навстречу Казани, но все депеши, шедшие в Бахчисарай с Волги, перехватывались казаками и доставлялись в Кремль. Каналы связи между Казанью и Крымом не работали¹⁸¹⁸. Что же касается Москвы, то русское правительство, хотя и вступило летом 1549 г. в переписку с Сююмбике¹⁸¹⁹, но пошло на это лишь для отвода глаз. Иван Грозный писал в Казань абстрактные письма; говорил, что в целом не против заключения мира и что для уточнения деталей нужно прислать казанское посольство в Москву¹⁸²⁰.

На деле же Иван не думал ни о каком мире: в его планах крупными буквами значилось уничтожение Казани. Летопись пишет, что Грозный не мог стерпеть казанской лжи, частых захватов русского населения и разорения православных церквей¹⁸²¹. Скорее всего, эти или подобные им доводы он приводил, ополчаясь на Казань.

Московское правительство старалось придать казанской войне характер священной борьбы христиан с мусульманской опасностью¹⁸²². Защита православия и православных подданных – что могло быть более естественным для объяснения большой войны?! Не выдвигать же в качестве ее обоснования захват территорий, обогащение за счет контрибуций и грабежа, получение доходов от казанского ясака и так далее. Все это подразумевалось как естественный выигрыш победителя.

И кстати, если бы московское правительство публично заявило о своих истинных целях – его поддержало бы все Московское царство, ибо московиты не любили татар, смешивая в своем сознании казанцев, крымцев и ногаев в один негативный образ врагов, по какому-то праву живущих на «подрайской» приволжской земле.

Прикрываясь ведением мирных переговоров, царь Иван тем временем спешно собирал войска. Многочисленными потоками ратники стекались во Владимир, Суздаль, Шую, Муром, Кострому, Ярославль и Юрьев. В конце декабря к Нижнему Новгороду подвезли заново отлитую артиллерию. Сам царь Иван, поджидая всеобщего сбора, давно уже сидел в нижегородском кремле вместе с татарами Шах-Али и царевича Едигеря¹⁸²³. Наконец, когда численность войска достигла 60 тысяч человек¹⁸²⁴, московиты начали спускаться к устью Камы.

Во вторник, 12 февраля, вся великая московская армия уже была под Казанью. Русские полки заняли все стратегически важные точки в ее окрестностях: Иван с личной охраной встал у Кубана-озера; Шах-Али, большой и передовой полки – на Арском поле; за рекой Казанкой расположился царевич Едигерь, полки правой, левой руки и сторожевой полк; артиллерия сосредоточилась против города на усть-Булаке и около Поганого озера.

Дислокация обговаривалась заранее – москвичи тщательно готовились к штурму. Уже первый натиск на «врага» вполне мог оказаться решающим. Нападавшие устремились к деревянной казанской крепости. Одновременно ее обстреливала целая батарея стенобитных пушек. В первый день сражения казанцы понесли ощутимые потери. Множество людей в городе погибло от пушечного обстрела. Во дворце были убиты крымский князь Челбак и сын одной из жен Сафа-Гирея¹⁸²⁵.

Казалось, что победа не за горами. Но на второй день штурма в ход событий снова вмешалась погода. Как и в прошлый раз, на улице резко потеплело, зарядили сплошные дожди и почва стала раскисать под ногами. От великой «мокроты», стоявшей без перерыва одиннадцать дней, отсырел порох и осадная артиллерия замолкла. Кампания потерпела крах из-за природного катаклизма, и 25 февраля 1450 г. Иван снял осаду, чтобы вести победоносную армию домой¹⁸²⁶.

Битва завершилась, и она не была проиграна. Всем было ясно, что ее продолжение не за горами. В двадцати километрах от Казани в устье Свияги на островке москвичи возвели город-крепость, желая, как выразился Иван Грозный, учинить «тесноту» Казанской земле. Строительство было поручено татарским союзникам Ивана: царю Шах-Али и перебежавшим к Москве казанским князьям¹⁸²⁷.

Формально начиненный пушками Свияжск должен был символизировать непримиримость борьбы православия с исламом¹⁸²⁸. В практическом же плане Свияжская крепость служила точкой устрашения Казани и контролировала ее действия. Остров быстро наполнялся пешей и конной ратью; в него также перевезли «великие» царские запасы, пригодные для будущей войны¹⁸²⁹.

Зимой 1551 г. казанское правительство делало отчаянные, но безуспешные попытки спасти положение и договориться с Иваном о мире¹⁸³⁰. Московский царь демонстрировал верх политической беспринципности, приглашая к себе казанских послов для переговоров и одновременно посылая в Казань мобильные войска для карательных акций.

Князь Дмитрий Хилков, Петр Серебряный, Бахтияр Зузин из Вятки, казаки Северка и Елка по приказу Ивана вторгались в казанские уезды и разоряли казанские места¹⁸³¹. Князь Петр Серебряный втайне напал на казанской посад и учинил в нем страшные зверства и разорение. «Божьей милостью», как говорится в летописи, его люди «многих мелких людей и жен и робят побили». Досталось и казанской знати: одних только князей и великих мурз в тот раз было убито более ста человек. Многие татары попали в плен¹⁸³².

Из всей этой дикой и совершенно ненужной истории – если учитывать стремление включить Казань в состав Московского государства – историки вспоминают обычно только то, что Петр Серебряный «отполонил» у казанцев много русских людей¹⁸³³.

Возведение Свияжска сильно взволновало горных марийцев и чувашей. Многим из них показалось, что Москва намерена начать на Правобережье Волги истребительную войну. Старейшины марийских и чувашских родов решили не дожидаться ее исхода и поспешно заявили Москве о своей покорности и отступничестве от Казани¹⁸³⁴.

Московское присутствие в Поволжье было уже столь очевидным, что всем приходилось думать о будущем. Черемисы, видимо, надеялись наладить с Москвой тот же тип отношений, какой веками складывался у них с Казанью. Для Ивана Грозного их добровольная капитуляция была как бальзам на больную душу. Ради их покорности он отменил на три года вперед сбор ясака с марийских и чувашских земель¹⁸³⁵. Марийская знать была пожалована «великим жалованьем, шубами и деньгами»¹⁸³⁶.

Но за дружбу с русским царем туземцам пришлось заплатить. Иван не доверял своим союзникам и велел бросить «горных людей» на штурм казанских укреплений. Несчастные охотники с одними только луками и стрелами пошли на верную смерть под огонь казанских пушек. Это было жестокое испытание в духе Ивана Грозного.

«Горные люди» сражались крепко и побежали, лишь когда казанцы покрыли их ядрами и пулями из пищалей. Сто марийцев и чувашей осталось лежать на поле боя, еще пятьдесят оказались в казанском плену¹⁸³⁷. Самоотверженность, граничащая с самоубийством! Но иначе подозрительному Ивану трудно было доказать искренность и верность данному слову.

За этот бессмысленный подвиг марийцы и чуваши были обласканы царем свыше всякой меры. Иван целое лето принимал их партиями по 500–600 человек и жаловал с необычайной щедростью шубами, драгоценными тканями, доспехами, конями и деньгами¹⁸³⁸.

Летопись содержит сведения, что Иван отличал их с таким рвением, какого не удосуживались русские ратники: «многое множество раздавал, паче же своих воинов жалуючи»¹⁸³⁹. Иван, конечно, мог обойтись и более скромными подарками, но очень может быть, что в новых подданных царю почудились защитники от его гипертрофированных фобий, страхов и подозрений.

Давайте вспомним, что говорил Андрей Курбский о недоверии Ивана своим военачальникам во время Казанской войны. Я не могу исключить, что он намеренно приближал к себе чужеземцев, чтобы защититься от мерещавшейся повсюду крамолы. Ну и, кроме того, из-за сговорчивости «горных людей» Иван, еще даже не выиграв войну, заполучил в свое распоряжение часть Казанского царства¹⁸⁴⁰.

Казанцы поначалу не придавали значения строительству Свияжска, ошибочно видя в нем всего лишь малый передвижной «градец» или гуляй-город. Но вскоре им пришлось изменить свое мнение.

После того, как Москве присягнула вся Горная сторона, правительство Ивана Грозного приступило к масштабной блокаде Казанского царства. Свияжск был важным, но не единственным пунктом этой программы. Москвичи блокировали все главные транспортные пути. Передвижение по Волге, Каме и Вятке было остановлено: на всех перевозах и пристанях стояли московские сторожевые отряды. Доставка продуктов и товаров в Казань прекратилась. Город был почти полностью отрезан от внешнего мира¹⁸⁴¹.

С помощью оккупации речных транспортных путей и экономического давления Москва намеревалась свергнуть крымскую династию и заменить казанского царя русским наместником¹⁸⁴². Советники Ивана оказались правы. После установления блокады торговая жизнь Казани замерла, население стало испытывать великую нужду, и все недовольство голодающих масс вылилось на крымское правительство оглана Кучука (Кощак-улана русских летописей), которого стали обвинять во всех смертных грехах¹⁸⁴³. Большой отряд возмущенных казанцев вторгся в царев двор и напал на Кучука с товарищами. Крымское правление явно подходило к концу. Об этом свидетельствует также раскол в рядах правительства и дезертирство крымских князей.

Любопытно, однако, что многие крымские аристократы оставили Казань, но в Крым не вернулись. Они направили своих коней в Москву – присягать и служить Ивану Грозному.

С позиций современной исторической мифологии подобное выглядит странно. Ведь это были те самые крымские «разбойники», которые совсем недавно вместе с Сафа-Гиреем жестоко разоряли русские окраины. Как же можно было брать их на московскую службу? Казалось бы, Ивану, как русскому царю, следовало прогнать крымских вельмож, а то и казнить их, как он казнил людей и за меньшие прегрешения.

Но царь Иван поступил иначе: всех крымцев он пожаловал и принял в свой двор¹⁸⁴⁴.

При Иване Грозном постоянно увеличивалась иностранная прослойка в аристократической московской среде. Как я уже говорил, Иван комфортнее чувствовал себя среди чужестранцев, нежели среди бывших удельных княжат и старомосковских бояр.

Но даже если бы у Ивана Грозного были другие кадровые приоритеты, ему все равно бы пришлось принимать аристократию завоеванных земель, ибо этого требовали имперские стандарты. Нельзя завоевывать страны и не смешиваться с побежденными элитами. Крым, конечно, долго еще будет самостоятельным государством, но процесс интеграции в Московскую империю крымской знати начался уже при Иване Грозном.

Оставшись в меньшинстве и видя, что казанцы вот-вот его арестуют, оглан Кучук решился бежать из Казани вместе с остатками свиты¹⁸⁴⁵, но по дороге был схвачен московскими сторожами Бахтеяра Зузина.

В плен попала вся верхушка крымского правительства: сам оглан Кучук, оглан Барболсун, Торчи-князь-богатырь, Ишмахумет-мурза и другие. Как бы не замечая иронии судьбы, жестокосердный Иван приказал казнить их «за их жестокосердие»¹⁸⁴⁶. Крымская опора Сююмбике и хана Утямыша подломилась: все ее главные персоны сложили головы на плахе в столице Московского царства¹⁸⁴⁷.

После бегства крымцев власть в Казани перешла к сторонникам союза с Москвой. Временное правительство оглана Худай-Кула и князя Нур-Али Ширина, сына князя Булата, направило в Свияжск депутацию к сидевшему там Шах-Али – просить его вернуться на казанский трон. Затем, наскоро заручившись его согласием, правительство Худай-Кула отправило в Москву посольство Енбарсы Растова¹⁸⁴⁸. В переговорах казанский посол выступал, в том числе, от имени чувашей, черемисы, мордвы, тархан и можар, как бы намекая Ивану на то, что Шах-Али должен управлять всей Казанской землей, включая и Горную сторону.

Енбарса не мог знать московских планов, и не его вина, что они диаметрально расходились с желаниями казанского правительства во всем, кроме пункта о Шах-Али. Здесь интересы Москвы и Казани временно совпадали. Иван милостиво разрешил казанцам взять в цари своего верного подручника, но заявил, имея в виду Горную сторону, что территориальные захваты при этом не обсуждаются.

Шах-Али получил в управление Луговую сторону и Арскую землю. Горную черемису Иван приписал к Свияжскому городку, подчеркивая тем самым ее окончательный переход в ведение Москвы. Казанцы вынуждены были обещать «в Горную сторону не вступаться» и выдать Москве Сююмбике с ее сыном. Из экономических требований наиболее существенной была конфискация половины рыбных угодий на Волге в пользу московских ловцов ¹⁸⁴⁹.

В ходе переговоров встал вопрос об освобождении из казанского плена русских полоняников¹⁸⁵⁰. Если судить по русским летописным источникам, можно подумать, что это была главнейшая проблема всей казанской эпопеи. В ответном послании Ивана митрополиту Макарию, составленном в 1552 г., о важности освобождения «бедных христиан» говорится в самых первых строках¹⁸⁵¹.

Но это, скорее, была печаль церкви, а не царя Ивана. На переговорах с Енбарсой о пленных он говорил спокойно, без истерик и экзальтации. В плену в основном находились люди из социальных низов, которые интересовали царскую власть лишь как государевы тяглецы или потенциальные холопы. Тем не менее Иван Грозный настоял на безусловном освобождении пленных христиан. Он потребовал себе права казнить смертью казанцев за неисполнение этого приказа¹⁸⁵².

Итоги дипмиссии посла Енбарсы в Казани восприняли как злую шутку или, по крайности, как ошибку. По его следам 14 августа 1551 г. в Свияжск к Шах-Али и московским боярам прибыла другая делегация. Татары с жаром стали говорить о Горной стороне и настаивать на невозможности раздела Казанской земли.

Однако им было в другой раз сказано, что «Бог государя так научил поступить и в этом его правда … иначе тому уже не бывать, будет, как Бог решил»¹⁸⁵³. С тем же успехом закончилась третья попытка договориться с Москвой, предпринятая в 1552 году. Казанцы просили Ивана Грозного о полной или хотя бы частичной уступке им ясака с Горной стороны, но тот отказался их слушать¹⁸⁵⁴.

В середине августа 1551 г. царский слуга Шах-Али был посажен в Казани номинальным царем, полностью подконтрольным Москве. С ним в столицу государства прибыли бояре князь Юрий Голицын и Иван Хабаров, дьяк Иван Выродков, а также многочисленные городецкие князья и мурзы, казаки, двести стрельцов, два сотских Ивана Грозного; и все они обосновались «у царя на дворе»¹⁸⁵⁵.

Казанью начал управлять московский административный аппарат – коллегиальное московское правительство с Голицыным, Хабаровым и Выродковым во главе.

Покорность казанской знати откровенно нелюбимому царю Шах-Али и его московскому сюзерену была вынужденной. Казанские князья думали, что Иван оценит их лояльность и смягчит условия мирного договора; уступит им если не всю Горную сторону, то хотя бы часть ясака от «горных людей». В итоге ничего из этого не вышло. Зато Шах-Али, опираясь на силу московских стрельцов, успел за время своего краткого правления разделаться со многими татарскими князьями¹⁸⁵⁶.

Безусловным успехом правительства Шах-Али в Казани было освобождение христианского полона, что предписывалось требованием московского правительства. Осведомленные монахи, авторы Никоновской летописи, утверждают, что всего с Горной стороны, из града Казани и из всей Казанской земли вышло 60 тысяч человек¹⁸⁵⁷. Кроме того, многие были не сосчитаны, так как ушли самостоятельно по своим местам в Вятку, Пермь, Устюжье, Вологодчину, Муром, Мещеру, Галич и Кострому.

Итак, в тот памятный год десятки тысяч россиян вернулись с чужбины на родину. Казанцев можно было бы возненавидеть за их рабовладельческие замашки, но давайте не будем торопиться с эмоциями, ибо татары были далеко не единственным народом, порабощавшим военнопленных.

В том же духе, как мы помним, поступали все русские князья. Иван III, его сын Василий Иванович и Иван Грозный – все они применяли эту неприглядную тактику. Из-за этого в конце XV–XVI вв. в Московии резко увеличилось число иноязычных пленников¹⁸⁵⁸.

Особенно их численность возросла в ходе войн, которые Москва вела с Польско-Литовским государством, Швецией, Казанским и Астраханским царствами. Победы русского оружия сопровождались массовым пленением побежденных. При покорении Казани, о чем речь впереди, войска Ивана захватили и увели в Россию толпы «безбожных татар»¹⁸⁵⁹. Из Арской стороны, как пишут источники, массами уводили татарских жен и детей¹⁸⁶⁰. То же самое происходило с жителями других казанских регионов. В ходе Ливонской войны в одной только битве под городом Смилтином москвичи захватили «полону 3200 человек». Множество пленных взяли под городом Озерищем¹⁸⁶¹ и т. д. В 1560 г., согласно летописи, русские захватили в Ливонии три города: Тарвас, Вельян и Аласту и привели оттуда «множество» пленных¹⁸⁶².

Что означали формулировки наподобие «бесчисленный полон» или «множество людей», с точностью не определишь. Но очень часто число пленных достигало огромных размеров.

В хронике Александра Гваньини сказано, что при взятии Полоцка в 1563 г. было захвачено и уведено в Москву около 50 тысяч человек¹⁸⁶³. Аристократы, как правило, недолго оставались в плену: знать обменивали, выкупали, а наиболее влиятельных особ выпускали за какие-нибудь важные услуги. Что же касается крестьян, городских обывателей, слуг и прочей мелкоты, то им лежала прямая дорога в холопы.

Сигизмунд Герберштейн, побывавший в Московии в 1517 и 1526 гг., писал в «Записках о московитских делах», что знатные россияне «имеют рабов, по большей части купленных или взятых в плен»¹⁸⁶⁴. Московские бояре и служилая знать XVI в. По-прежнему видели в военной добыче важный источник рабства и распоряжались судьбой иноземных полоняников наравне с полными холопами¹⁸⁶⁵.

В общей политике московского правительства и в повседневной житейской практике того времени «плен для низших категорий полоняников рассматривался в качестве источника наследственного холопства»¹⁸⁶⁶. В начале 1550-х гг. пленники считались в Московском государстве полной собственностью владельцев, которые распоряжались их жизнью по своему усмотрению.

Царской грамотой от 24 февраля 1556 г. было введено любопытное ограничение, по которому запрещалось продавать пленных немцев на родину: «…чтобы дети боярские и всякие люди неметцкого полону людей в немцы и в Литву не продавали, а продавали в московские города»¹⁸⁶⁷. С середины XVI в. пленников вынуждали принимать православие, угрожая в случае отказа смертью¹⁸⁶⁸. Согласно известию Новгородской второй летописи, в 1555 г. пленных казанских татар, отказавшихся креститься, живьем «метали в воду»¹⁸⁶⁹.

При желании можно привести гораздо больше документальных свидетельств существования в Московском царстве иноплеменных рабов. Сколько всего их было в русском плену, никто не знает. Но можно попытаться сделать самый общий расчет. При нападении на Казань у москвичей было 60 тысяч ратников, в войне с Ливонией примерно около 80 тысяч. Если каждый солдат увел с собой хотя бы по одному военнопленному с одной или с каждой из этих войн, то их общее число колебалось в пределах 60-140 тысяч человек. А ведь были еще и другие войны!

Я понимаю радость от освобождения соплеменников и единоверцев, но давайте же не забывать, что, вызволяя их из Казанского царства, Иван Грозный даже не думал решать проблему существования рабства в своей стране. Вспомните, как Максим Грек просил царя Ивана оказать содействие вдовам погибших под Казанью русских воинов, многие из которых из-за нищеты готовы были идти в холопы. Царь не сделал ничего, чтобы облегчить их участь. Зато известно, что московские войска, стоявшие в Свияжске, творили насилия над полоняниками из Казани, видимо, обирая их при выдаче «государева корма»¹⁸⁷⁰. Не зря же митрополит Макарий приказал свияжскому войску каяться и молить бога о прощении¹⁸⁷¹.

Все бывшие рабы, отпущенные татарами на свободу, были практически нищими. Могли ли они начать новую жизнь, не имея ни копейки за душой?

Скорее всего, большинство из тех, кому посчастливилось добраться до родины, в скором времени снова оказались у разбитого корыта, превратились в закупов или попали в холопство. Нет ни единого документального свидетельства о государственной поддержке прибывшим из Казанского царства.

И ведь нельзя сказать, что Иван Грозный не понимал, как нужно помогать переселенцам. Он, например, охотно принимал на службу выходцев из-за рубежа. Как писал Генрих Штаден, когда иноземец приходил к московскому царю на службу, тот сразу же отводил ему двор или дворовое место, давал поместье в 100–400 четвертей, определял годовое жалование, выдавал дополнительные деньги на покупку семян и на домашнее обзаведение. Такому иноземцу разрешали держать корчму, освобождали от таможенных пошлин и очень редко приговаривали к смерти¹⁸⁷².

Русский полоняник не смел мечтать и о сотой доле таких привилегий. Автор «Казанского летописца» сообщал о том, что многие «застаревшиеся» русские пленники не хотели возвращаться на родину и снова принимать христианство¹⁸⁷³. Похоже, эти люди прижились среди казанских татар и понимали, что жизнь в Московском царстве будет для них ничем не лучше.

Уже в 1552 г. казанцы досыта насытились правлением царя Шах-Али и его московских кукловодов. В верхах общества вновь созрел заговор против Москвы и ее бутафорского ставленника.

Узнав об этом, Шах-Али, с позволения московских бояр, пригласил заговорщиков во дворец и прямо здесь, на званом пиру, приказал их убить. Некоторых зарубили в избе, других на дворе, третьих прикончили на подворье московские стрельцы. Всего было уничтожено семьдесят князей, уланов и мурз. Остальные разбежались: кто к Ивану Грозному, а кто в ногайские степи¹⁸⁷⁴.

В Казань для наведения порядка выехал глава Челобитного приказа, известный реформатор Алексей Адашев.

Недолго думая, он посоветовал Шах-Али выгнать из Казани татар и заселить ее русскими переселенцами. Русские, говорил Адашев казанскому государю, станут опорой его царской власти. Но Шах-Али отклонил это предложение, ссылаясь на веру предков и втайне опасаясь, что казанцы не поддержат столь радикальную инициативу.

Тогда Адашев взял с царя слово помочь Москве другими средствами. Он потребовал от него продолжить физическое истребление влиятельных членов антимосковской партии («лихих людей»). Мало-мальски подозрительных казанцев он велел высылать из столицы, пушки и пищали перепортить и уничтожить в городе весь запас пороха¹⁸⁷⁵.

Надо сказать, но еще до приезда Адашева Шах-Али тайно вывозил из Казани большие пушки, пищали и пороховое зелье, выполняя заказ сторонников войны. Весь смысл дальнейшего пребывания царя «Шигалея» на казанском троне сводился, таким образом, к репрессиям против противников Москвы и подрыву казанской боеспособности¹⁸⁷⁶.

План Алексея Адашева косвенно свидетельствует, что в начале 1552 г. в московском правительстве обсуждался мирный, если можно так выразиться, сценарий аннексии Казанского царства. Адашев и его товарищи хотели ввести в город русские войска под предлогом защиты царя от переворота, а затем, опираясь на их присутствие, заставить казанских князей согласиться на власть русского наместника.

Слишком идеалистичный и потому невыполнимый план Адашева дал трещину в тот момент, когда Шах-Али отказался впускать русскую администрацию в Казань, а затем заявил, что скоро сам покинет город из-за опасений за свою жизнь¹⁸⁷⁷.

В Москве попытались спасти мирный вариант уничтожения казанской независимости. Под диктовку царя Ивана беглые казанские князья и огланы, приютившиеся в Москве, написали «челобитную» с просьбой установить у себя на родине московское наместничество¹⁸⁷⁸.

В Казани же, напротив, искали повод возвести на трон новую татарскую династию. Для этого часть казанских князей отправилась в Ногаи. Осведомитель Ивана писал ему из Сарайчика, что казанцы прибыли в Ногайское ханство и, между прочим, обсуждали с представителями Крыма и турецкого султана возможность совместных действий против Москвы¹⁸⁷⁹.

Ситуация нагнеталась с обеих сторон. 6 марта 1552 г. Шах-Али покинул враждебный ему город, прихватив с собой двор и всех московских ратников¹⁸⁸⁰. На время Казань осталась без царя и правительства.

Имея на руках челобитную казанских беглецов, Иван решился ликвидировать в Казани царскую власть и начал процедуру введения посадника. На это место был назначен боярин и воевода князь Семен Иванович Микулинский, прибывший в Свияжскую крепость с большим московским войском. Горожанам объявили, что новая должность вводится по просьбе князей Чапкуна и Бурнаша со товарищи¹⁸⁸¹.

Микулинский уже направился в царский дворец, но в последний момент в дело вмешалась толпа. Прибытие в Свияжск множества русских ратников вызвало слухи о готовящейся казни казанского населения. Казанцы в ужасе шептались, что сразу после вступления в должность Микулинский начнет истреблять местных жителей. От страха и ужаса казанские татары затворили городские ворота и объявили о своем несогласии подчиняться Москве.

Народ воспротивился воле Ивана Грозного, и включение Казани в состав Русского государства мирным путем не состоялось¹⁸⁸².

До этого знаменательного момента Москва удерживала в своих руках нити казанского кризиса, действуя через противоборствующие группировки казанской знати и сажая в Казани удобных для себя царей. Теперь картина кардинально изменилась и оставалась таковой до конца Казанской войны 1552 г. и последующих лет. Против московского закабаления выступили рядовые жители царства.

Дальнейшее покорение Казани было столкновением московского экспансионизма с массовым движением казанцев и связанных с ними народов Поволжья, что четко прослеживается по событиям четырехлетнего сопротивления московскому завоеванию.

Первые народные волнения в Казани возникли еще при высылке в Москву вдовствующей царицы Сююмбике и царя Утемиша. Успокаивать недовольных пришлось казанским вельможам: батогами и дрекольем они разгоняли людей по домам. И все же целые толпы казанцев стояли по обеим сторонам реки Казанки и провожали судно с Сююмбике.

Простые обыватели не жаловали московскую власть, и вспыхнувшие в связи с прибытием Микулинского волнения были закономерным следствием избыточного вмешательства русских в казанские дела¹⁸⁸³. Захлопнув ворота перед чужеземным наместником, казанцы не остановились в своем гневе. (Да и может ли толпа думать о том, что творит?) Они кинулись на царев двор и перебили находившихся там московских людей¹⁸⁸⁴. Далее голодающие казанцы напали на русские сторожевые заставы и разграбили московские суда на Волге. В это время в Казань с отрядом ногайцев прибыл астраханский царевич Едигер-Магмет, и казанские татары провозгласили его царем¹⁸⁸⁵.

В свете произошедших событий в апреле 1552 г. в Москве состоялось торжественное заседание Боярской думы. Главным докладчиком был царь Иван Грозный. Его витиеватая речь посвящалась завоеванию Казани.

«Бог видит мое сердце, – говорил царь своим подданным, – хочу не земной славы, а покоя христиан. Могу ли некогда без робости сказать всевышнему: се я и люди, тобою мне данные, если не спасу их от свирепости вечных врагов России, с коими не может быть ни мира, ни отдохновения»¹⁸⁸⁶.

В этих словах, как видим, отсутствует тема захвата «подрайской землицы», на чем особенно настаивал идеолог нападения на Казань Иван Пересветов. Однако в другом месте этой торжественной речи Иван все же проговорился об истинных причинах предстоящей войны. «Разве я хуже отца своего и деда великого князя Ивана, – излагал он заветную мысль, – царствовавших в Москве и правивших скипетры всей Русской державы? Так же было, и они покорили под себя великие города и земли чужих стран и поработив многие незнакомые языки, и память о себе великую и похвалу в роды вечные оставив»¹⁸⁸⁷.

Что тут прибавить? Иван мечтал о славе завоевателя, чтобы уравняться в величии с предками. Как и они, он грезил о присоединении новых колоний.

После такого запева в Свиягу хлынул мощный поток исполнителей царского умысла. На Волге толкались деревянными боками суда с храбрыми ратниками. С ними же плыли вниз по течению бояре и воеводы князья Александр Борисович Горбатый, Петр Иванович Шуйский и многие другие. Артиллерийский наряд для казанских дел сопровождал боярин Михаил Яковлевич Морозов. Со всех сторон в Свияжск свозились «запасы … на прикормление воинству». Значительные силы были посланы за Волгу. По всем перевозам по Каме и по Вятке-реке стояли усиленные заставы из детей боярских, стрельцов, казаков и вятчан; свияжские воеводы перекрыли подходы к перевозам на Волге, «чтобы воинские люди в Казань да ни из Казани не ходили»¹⁸⁸⁸.

В разгар подготовительных событий Москве вдруг начали изменять «горные люди». Князь Микулинский делился из Свияжска дурными вестями. Многие аборигены ссылались с казанцами и выказывали большое непослушание¹⁸⁸⁹. Ранней весной со Свияги прибыла весть, что все «горные люди» переметнулись на сторону противника, сложились с Казанью и угрожают Свияжску.

Семьдесят человек казаков, посланных на туземцев, погибли в сражении. На Каме казанцами был схвачен атаман Северга с тридцатью товарищами. Казаков поубивали на месте, а Севергу, как отъявленного злодея, казнили в Казани¹⁸⁹⁰. Тогда же казанцы перебили детей боярских и казаков, «которых затворили на миру в городе у бояр у князя Семен Ивановича Пункова с товарищи…»¹⁸⁹¹. Погибших было порядка ста восьмидесяти человек¹⁸⁹².

Все это были неприятные новости для русского царя. Некоторые из них его печалили, другие раздражали. Но все они лишь подстегивали организацию русского войска. Карты Ивану спутала эпидемия цинги и язвы. Множество ратников скончалось в мучениях в тот майский месяц¹⁸⁹³. Подготовка похода застопорилась, но не остановилась.

В мае 1552 г. Иван снова приказал собирать армию в поход¹⁸⁹⁴. Существует расхожее мнение, что в то время Казань опиралась на помощь своих грозных союзников. Одним из них будто бы являлся крымский хан Давлет-Гирей, а другим – ногайские бии.

В действительности Казанское царство было брошено ими на произвол судьбы. Ногайская орда и Крым при желании могли оказать посильную помощь казанцам. Но им препятствовали дипломатические расчеты. Ногаи опасались, что в Казани усилится крымское влияние¹⁸⁹⁵, и не хотели взаимодействовать с Давлет-Гиреем. Кроме того, в 1552 г. они были союзниками с Россией и неукоснительно выполняли условия мирного договора¹⁸⁹⁶.

Несколько сложнее дело обстояло с Крымским ханством. В 20-х числах июня 1552 г., когда русская армия спешила начать Казанскую войну, войска Давлет-Гирея с пушками и отрядом турецких янычар неожиданно появились под Тулой. Этот поход считается главным доказательством поддержки, которую Давлет-Гирей будто бы оказывал Казани.

Тула выстояла лишь благодаря подоспевшим московским полкам. Едва завиднелись огромные столбы пыли, взбиваемые топотом царской пехоты, как туляки высыпали из города и нанесли поражение крымскому авангарду. Давлет-Гирей бежал в Поле, теряя артиллерию и досадуя на свою неудачу¹⁸⁹⁷.

От пленных языков воеводы Ивана узнали, что крымцы организовали поход, понадеявшись на то, что московские войска уже находятся под Казанью, но слишком ошиблись в расчетах¹⁸⁹⁸.

Показания пленных убедительно объясняют, что в первую очередь Давлет-Гирей действовал в собственных интересах. Пользуясь отсутствием русских войск, крымский хан хотел поживиться разбоем и грабежом.

Недавно посаженный казанский царь Едигер-Магмет принадлежал к роду сибирских татар. Зачем Давлет-Гирею было жертвовать ради него своими войсками? Собственно, он этого и не сделал: едва завидев армию Ивана Грозного, Давлет-Гирей приказал отступать и на протяжении всей Казанской войны не высовывал нос из Крыма. Будь у Гирея иная цель, он нашел бы десятки поводов для нападения на Московское царство.

И последнее. Как можно было защитить Казань, нападая на Тулу? В лучшем случае Гирею удалось бы временно отвлечь от Казанской войны часть русских войск, но спасти Казань от гибели таким путем было нереально.

Теоретически, разграбив Тулу, крымцы могли напасть на Москву. Такой вариант выглядит правдоподобным при учете, что в Москве не было бы войск для ее защиты, но московский гарнизон оставался на месте, и крымский хан не имел шансов при движении на Москву.

После тульского инцидента или даже еще раньше Иван Грозный столкнулся с неожиданной проблемой. Оказалось, что далеко не все россияне, мобилизованные для казанской войны, считали это мероприятие столь же необходимым, как и он сам. Вдруг стало известно, что среди ратников растет недовольство излишними тяготами воинской службы. Многие из них не хотели воевать с татарами.

В первых рядах возмутителей спокойствия стояли новгородские дворяне. Много было несогласных среди воинских людей, пишет летописец, «дети боярские новгородцы» били челом государю и жаловались на нарушение сроков службы. Они говорили, что «им невозможно, столько будучи на Коломне на службе от весны, а иным за царем ходящим и на боях бывшем, да толику долготу пути идти, а там на много время стояти»¹⁸⁹⁹.

Неизвестно, как Ивану и его генералам удалось навести порядок в войсках, но кажется мне, что московскому царю запала в душу обида на новгородское непослушание, и несколькими годами позже, как мы знаем, он нашел случай поквитаться со всей Новгородской землей.

Нужно иметь в виду, что новгородские дворяне, о которых идет речь, были не настоящими новгородцами. Они являлись потомками переселенцев Ивана III и составляли дворянскую основу царского войска. Не новгородская вольница, а возмущение служилого элемента русской армии стало причиной ропота. Многим не хотелось умирать ради завоевания чужой земли.

Измена «горных людей» больно уязвила царя Ивана: он роздал им слишком щедрые подарки, чтобы ждать такого предательства, да и сами они клялись ему в верности. Горная сторона составляла половину Казанского царства, населенную мужественным, храбрым народом, вместе с которым способность казанцев к сопротивлению резко возрастала.

Восстание требовалось подавить, пока оно не переросло в нечто гораздо большее. По приказу командующего казанской армией князя Александра Горбатого-Шуйского на усмирение чувашей и горных марийцев двинулось сразу несколько московских полков.

При всей своей природной храбрости население горного края не могло успешно сопротивляться обученным и вооруженным московским ратникам. Москвичи же действовали, по обыкновению, сурово. Они начали разорять марийские и чувашские села и приводили в трепет местное население. В первой же битве русские побили и потоптали горных людей. Повстанцам пришлось капитулировать¹⁹⁰⁰. В устье Суры под Баранчеевом городищем состоялась встреча Ивана Грозного и дерзких изменников. Горные люди били царю челом и снова приложились к Свияжскому городу.

Как вы думаете, приказал ли царь кого-то из них казнить, как он это делал с собственными боярами? Нет, оказывается, он мог, если хотел, принимать разумные решения. Как сказано в летописи: «Государь же посему богу хвалу воздав, что без великой крови бог победу показал…»¹⁹⁰¹ Довольный исходом «недоразумения», он усадил посольство горных народов с собой за стол, «словом пожаловал, вины им отдал и отпустил в Свияжский город»¹⁹⁰².

В июле 1552 г., в среду, на Ильин день, Иван Грозный выехал из Мурома, чтобы лично принять участие в величайшем, как ему казалось, событии своего царствования. В конце Саканского леса на берегу реке Алатырь к его армии присоединились темниковские татары с князем Еникеем и вся мордва¹⁹⁰³. Чуть позже, повинуясь царскому приказу, в ряды москвичей влились «многие горные люди, князи, мурзы и казаки и черемиса и чуваша»¹⁹⁰⁴.

13 августа московское войско прибыло в Свияжск. Перед началом военных действий Иван предложил казанцам порешить дело миром: «а похотят казанцы обойтись без крови, – писал он в грамоте, – то государь их пожалует».

Шах-Али по приказу Ивана разослал эту весть по всей Казанской земле, требуя от соотечественников отречься от «лихих» людей, поднявших Казань на измену¹⁹⁰⁵. Казанские уезды ответили царю гордым молчанием. Татары решительно настроились на сопротивление.

Впрочем, не обошлось без исключений. Перебежавший к Ивану Камай-мурза, сын князя Усейна, рассказывал, что сторонники Москвы находятся в Казани в меньшинстве и подвергаются репрессиям. По его сведениям, двести человек уже было схвачено, еще семерых разыскивали, чтобы отправить в тюрьму. Царь Едигер-Магмет, говорил Камай-мурза, «советом злым с казанцы утвердился, а государю бить челом не хотят». Еще он доносил, что в стане Едигера по собственной воле находится несколько ногайских и тюменских князей¹⁹⁰⁶.

Прошло несколько дней, в течение которых Иван ждал добровольной капитуляции Казани, но нужные вести не приходили. Наконец, его терпение лопнуло, и 18 августа 1552 г. Иван отдал приказ о начале войны.

Через пять дней все его войско вплотную подступило к Казани. Среди множества развернутых знамен на первом месте колыхалось полотнище с Иисусом Нерукотворным, украшенное сверху «животворящим» крестом. Такое же было у Дмитрия Донского на Куликовом поле¹⁹⁰⁷.

Страшным предзнаменованием для казанцев закончилась их первая стычка с врагом. Разбитые москвичами, они хаотично бежали под защиту города. Как сказано в Никоновской летописи, русские «погнаша казанцев и к самым вратам градским и татар побиша»¹⁹⁰⁸.

Город был полностью окружен. Вокруг деревянной казанской крепости развернулись осадные работы. На расстоянии выстрела устанавливалась многочисленная стенобойная артиллерия. 25 августа казанцы совершили новую вылазку и снова принуждены были бежать к городским стенам¹⁹⁰⁹. По приказу Ивана, напротив Царевых, Арских, Талыковых и Тюменских ворот москвичи возвели осадные башни («крепости»)¹⁹¹⁰. Затем под охраной стрельцов их стали медленно подкатывать к стенам Казани.

Дальнейшие события быстро рассыпались на части огромного кровавого пазла, разбросанного вокруг передвижных московских крепостей. Казанцы выскакивали к ним из ворот «конные и пешие», и завязывалась долгая битва под обоюдным грохотом неумолкающих пушек и пищалей: «и была сеча великая и преужасная, от пушечного боя, пищального грома, от голосов, от воплей кричавших и от треска оружия не было слышно голосов людей, был словно гром великий и блистание от множества пушечных огней, пищального стреляния и курения дыма»¹⁹¹¹.

Москвичи брали верх над защитниками: казанцы теснились к воротам, падали под выстрелами московских ратников, наполняли телами городские мосты¹⁹¹², но не сдавались. Их вылазки продолжались остаток дня и всю ночь; татары старались помешать продвижению и установке осадных башен, понимая, какую опасность они представляют для города.

Часто сражение переходило в рукопашную схватку. «И в том бою, – сказано в летописи, – … множество побиша казанцев, убили князя Ислама Нарыкова, Башканду Бранцова и Сюнчелея-богатыря, и многих князей и мурз побили»¹⁹¹³. Превосходство московских ратников в вооружении и их боевая выучка заставили, в конце концов, казанцев отступиться от своей цели и прекратить безрезультатные атаки.

На следующий день, 27 августа, в субботу, башни установили на нужном расстоянии и начали подкатывать стенобойную артиллерию. Казанцы смотрели на эти приготовления с крепостных стен и считали минуты до начала пушечного обстрела.

Канонада началась сразу, как только последняя пушка водрузилась на свое место. С высоких башен москвичи методично клали снаряды по стенам, «побивая многих людей из наряда», а также забрасывали жилые кварталы раскаленными ядрами. Сидевшие в окопах перед башнями стрельцы прицельным огнем сгоняли казанцев со стен и перекрывали им выход из ворот. Согласно летописи, множество казанцев было убито в тот день московскими пушками и пищалями¹⁹¹⁴.

Во время одной из вылазок в плен попал знатный татарин оглан Карамыш. Из показаний, добытых от него под пыткой, выяснилось, что пятничное сражение привело к массовой гибели казанцев, но не повлияло на их боевой дух. Они лишь крепче сплотились вокруг Едигер-Магмета. Задача Ивана стократно усложнялась, ибо татары не собирались сдаваться всесильному русскому царю¹⁹¹⁵.

Следующий день показал, что сопротивление Казани вызывало сочувствие среди ее подданных. 28 августа из Арской стороны подоспели на помощь казанцам князья Япанча и Евтуш. По тайным лесным тропам они вышли на Арское поле и внезапно напали на передовой московский полк.

Князю Горбатому пришлось срочно перегруппировывать войска и отчаянно защищаться. Это сражение отдельной строкой вошло в историю Казанской войны. Оно было необычайно кровавым и привело к массовым жертвам с обеих сторон: «И на том бою от обоих же падоша и многим язвленным быша»¹⁹¹⁶.

Главной задачей москвичей на первом этапе войны была установка осадных башен по всему периметру казанского кремля. C 29 августа они начали их ставить за Казанью по берегу реки Казанки. Их возведение происходило под непрестанным огнем казанских пушек, пищалей и луков и при ответной пальбе стрельцов и казаков, зарывшихся у Казанки во рвы¹⁹¹⁷. В последнюю очередь ставили башни на Арском поле «против города». Арские татары угрожали москвичам из леса, и полки Ивана Грозного целый день простояли против них в боевом строю.

Закончив установку последней башни, москвичи застроили тыном все промежутки между ними и заключили Казань в железное кольцо: «И утвердил государь град Казанской своими крепостьми: ни в город, ни из города весть не пройдет»¹⁹¹⁸.

Лишь после установки осадных башен и возведения тына князь Александр Горбатый – подлинный руководитель взятия Казани – решил атаковать арских татар, которые продолжали нападать на его полки и мешали заготовке провианта. 30 августа 1552 г. москвичи превосходящими силами напали на их отряды и пятнадцать верст гнали и били татар безо всякой пощады¹⁹¹⁹.

Возвращаясь обратно в Казань, пешие стрельцы и боярские дети шли через лес, в котором осталось много раненых и скрывающихся арцев, и хладнокровно их добивали. Живых поймали 340 человек и привели их к своему государю¹⁹²⁰. Иван разыграл с их участием жестокий фарс. С одним из пленников он направил в Казань письмо и потребовал капитуляции в обмен на жизнь остальных. Казанцам нечего было ему ответить, и все 339 военнопленных были осуждены на казнь. Царь велел выставить их между тыном и крепостью и расстрелять на глазах у защитников города¹⁹²¹.

Взять приступом столь защищенный город, как Казань, было делом нелегким даже для сильной русской армии. Осадная артиллерия наносила казанцам смертельный урон, но сколько времени ушло бы на овладение городом только лишь с помощью пушек, не знал даже князь Горбатый. Предыдущий опыт показывал, что любая мелочь наподобие капризов погоды способна существенно изменить военные планы.

Однако у армии москвичей был в запасе тайный козырь, подсмотренный в Западной Европе. 31 августа царь Иван решил им воспользоваться и приказал немецкому инженеру Размыслу делать подкоп между Талыковыми и Тюменскими воротами¹⁹²² и взорвать крепостную стену. Первые подкопы с использованием пороховых мин европейцы осуществили в 1495 г. в Неаполе¹⁹²³. Всего через полвека новая военная технология уже испытывалась на Казани.

В самом начале сентября москвичам удалось обнаружить источник свежей воды, которым пользовались казанцы, и вывести его из строя. От татар-перебежчиков и русских полоняников стало известно, что казанцы пользуются подземным проходом к берегу реки. Москвичи в десять дней подкопались под этот тайник¹⁹²⁴. 4 сентября под него заложили одиннадцать бочек пороха, и на следующий день на ранней зоре взорвали вместе с шедшими по нему горожанами. От взрыва часть городской стены обрушилась, и множество казанцев погибло под камнями и бревнами, с высоты падавшими на их головы.

Оставшись без питьевой воды, люди в городе помертвели от страха. «И много розни в граде сотворилось», сказано в летописи. Казанцы начали рыть колодцы, но воды не нашли. И только в одном месте им удалось раскопать малый смрадный поток, которым они пользовались в оставшиеся дни, приобретая от этой воды болезни и умирая от них в течение нескольких дней¹⁹²⁵.

Тем временем страшная осада продолжалась. Русские пушки палили по городу беспрестанно. Тяжелыми ядрами были до основания сбиты Арские ворота и множество людей погибло от разлетающихся осколков, камней и щепок¹⁹²⁶. Наступила ночь, но москвичи до самого утра стреляли верхним боем, швыряя в город огненные ядра и раскаленные камни, чтобы не дать казанцам время отдохнуть¹⁹²⁷.

6 сентября Иван принял решение отправить войска на захват хорошо укрепленного Арского острога, господствовавшего на территории так называемого Заказанья. То ли желая стравить поволжские народы, то ли все еще проверяя их лояльность, к нападению на арскую волость вместе с тремя царскими полками привлекли всех городецких татар, темниковскую мордву и горных черемисов¹⁹²⁸.

Из летописных сообщений не видно, чтобы арское население оказало какое-то организованное сопротивление. Все, кто мог это сделать, были уже убиты. Единственной проблемой оставался сам Арский острог, но воеводы Ивана взяли его дружной атакой со всех сторон, защитников перебили и захватили живыми 200 человек¹⁹²⁹.

Арская сторона была побеждена и обезоружена. Казалось бы, москвичам следовало остановиться и избрать тактику примирения с арскими татарами, ведь после взятия Казани они должны были стать московскими подданными.

Но московиты поступили так, как действуют завоеватели в захваченной стране. Они разбрелись по Арской провинции, «воюючи» и сжигая села, «повоевали» всю эту землю, «многих людей побили, а жен их и детей» захватили «в полон». Массовые разорения были проведены в диаметре 150 верст вокруг Камы, возле которой стоял Арский острог: все села сгорели в огне пожаров, скот был наполовину истреблен, другую половину москвичи увели под Казань для пополнения продовольственных запасов. Попутно в Свияжскую крепость было доставлено множество освобожденных русских пленников¹⁹³⁰.

Того же месяца сентября москвичи установили напротив Царских ворот шестисаженную башню, втащили на нее дальнобойные «полуторные пищали» и с возросшей интенсивностью начали обстреливать улицы и стены города, «побивая многих людей».

Казанцы укрывались от смертоносного огня в ямах, копали рвы под городскими воротами и стенами, закапывались в норы под террасами, насыпанными возле всех ворот. Из-под этих террас и из нор они бились «беспрестанно день и нощь»¹⁹³¹, не сдаваясь и не теряя самообладания.

В этих невыгоднейших условиях (кто же думал, что казанцы будут так защищаться!) русские войска начали медленно двигать осадные башни к городскому рву. Татары бешено сопротивлялись, и транспортировка этих тяжелых сооружений затянулось на несколько дней.

С большим трудом башни, наконец, удалось вплотную придвинуть ко рву, имевшему три сажени в ширину и семь в глубину. Нечего и говорить, что за эти дни погибло множество людей с обеих сторон, но более всего пострадали защитники города, изнемогавшие от голода, жажды и смертельной усталости¹⁹³².

Казанцев спасали от русского огня земляные террасы, присыпанные к стенам и воротам. Они же мешали русским прорваться в город. Понимая это, москвичи начали вести под них подкопы. «И зажглось зелие, – сказано в летописи, – и взорвало террасы с людьми казанскими на высоту великую, и с высоты бревна падали в город и побили множество татар; горожане же страхом и ужасом наполнились, так что на многие часы стрелы от них не летели»¹⁹³³.

Однако одним этим взрывом сопротивление сломить не удалось. Еще стояли прочно казанские стены. Часть из них уцелела с начала штурма, а часть была наспех заделана защитниками в местах проломов, пробоин и трещин.

Царские воеводы принялись ставить вдоль рва башни возле Царевых, Арских, Аталыковых и Тюменских ворот. И опять началась сеча за каждый метр свободного пространства. Горожане, стекавшиеся со всех мест, выходили из ворот и ожесточенно бились, не уступая в храбрости царским войскам.

Штурм Казани достиг своей кульминационной точки, когда поддержать и воодушевить войско вдруг вышел сам царь Иван. Если верить летописи, его появление вызвало у ратников приступ бешеного восторга: «и видев воины царя своего и вскоре все устремились на град и стали мужественнее драться с неверными на городских мостах, на воротах и у стен; из стенобитных пушек и верхним огнем без пристани стреляли огненными и каменными ядрами, и из пищалей стрельцы: воины бились копьями и саблями, имаясь за руки. И была сеча зла и ужасна, и стоял сильный гром от пушечного боя и от звуков и воплей от обоих людей и от трескотни оружий, и от множества огня и дымного курения сгустился дым, и покрыл собою город и людей»¹⁹³⁴.

Казанцы были разбиты, но русские воеводы дали войскам приказ выйти из города, так как большая часть армии не поддержала атакующего порыва. Отходя, москвичи зажгли городскую стену, поврежденные ворота и мосты. Одна из башен, часть стен и арские ворота остались под их контролем¹⁹³⁵.

Московские ратники просидели на городских стенах два дня и две ночи, ожидая ответной атаки казанцев. Татары же в это время ставили срубы напротив проломленных стен и ворот и наскоро засыпали их землей¹⁹³⁶. Русские тоже засыпали рвы и восстанавливали сгоревшие мосты, готовясь к новому вторжению в город.

При этом ни на минуту не умолкала стенобойная артиллерия. «Биша чрез весь день», как сказано в летописи, пушкарям удалось сравнять до основания значительную часть городской стены¹⁹³⁷.

Состояние, в котором находилась теперь Казань, означало, что штурм крепости почти завершен. По обычаям того времени, для защитников города настал момент, когда они могли сдаться, не замарав своей воинской чести. Иван Грозный, будто бы не желая зреть более человеческой крови, отправил в Казань послание, требуя бить ему челом, выдать «изменников» и получить прощение. Сдавшимся он обещал не гневаться и лиха им не чинить.

Каков же был ответ изнемогающих татар? К счастью, мы можем его процитировать полностью. «Казанцы же в городе в один голос решили: “не бьем челом! На стенах и в башне Русь, и мы иную стену поставим, да все помрем или отсидимся”»¹⁹³⁸. «Словно несмышленые юродивые отвечали, – комментирует их слова возмущенный летописец, не понимая, как они на такое решились, – ибо Бог ослепил злобой их, если не понимали, что должны покаяться перед царем»¹⁹³⁹. Русский книжник увидел в отчаянной борьбе татар за свободу лишь глупость и дьявольское промышление.

Тем временем русские полки начали подготовку к последнему решающему штурму. Воеводы отдали все нужные распоряжения, войска отстояли литургию, и как только священники закончили петь псалмы, в заключительный момент церковной службы вдруг грянули два страшных взрыва, от которых земля сотряслась вокруг осажденной Казани. От заложенных под землей мин городская стена в двух местах разлетелась в щепы: бревна и люди падали с высоты, тучи пыли оседали на изуродованные тела погибших. Летящие с неба осколки стены накрыли полуживой город градом смертоносных ударов¹⁹⁴⁰.

И пошло царское воинство со всех сторон на Казань. Москвичи кричали: «С нами Бог!», татары отвечали: «Умрем, но не сдадим свой город!» («все помрем за юрт»)¹⁹⁴¹. Ожесточение битвы, шедшей теперь на каждой улице, достигло наивысшего предела. В великой тесноте ратники сражались пешими на копьях, саблях, ножах и на руках. Казанцы демонстрировали подлинные чудеса героизма.

За время битвы к Ивану, отстраненно молившемуся в церкви, два раза приходили и просили показаться перед полками, но царь все медлил и не хотел идти. Наконец, с третьей попытки его уговорили, и он сел на коня. «И увидели все люди, – приукрашивает летопись его появление, – как государь приблизился к ним и мужественно храбрствует над ними, и в тот час со всех сторон, как на крыльях, на стены градские взлетели, также и со стен в город, сражаясь во всех местах жестоко»¹⁹⁴².

По версии А. Курбского, – непосредственного участника казанского штурма, – царь Иван предпочитал находиться вдали от смертельной опасности. Он сидел в церкви, охраняемый 20-тысячным отборным полком. Сражавшимся не хватало резервов, но Иван все время держал их возле себя.

В какой-то момент воеводы, действуя на свой страх и риск, самовольно направили около половины царских охранников в сражение. Сами они тоже сошли с коней и вместе со своими детьми и родственниками устремились в город на помощь притомившимся воинам¹⁹⁴³. Свежее подкрепление изменило картину боя, и казанцы начали отступать. Москвичи, забравшись на крышы уцелевших домов, ходили по ним и сверху расстреливали изнемогающих татар¹⁹⁴⁴.

Читая летописное описание штурма Казани, невольно начинаешь думать, что все московское войско состояло из людей беспримерной отваги, чести и дисциплины. На самом же деле все, как всегда, было сложней и неоднозначней.

Вот что рассказывает князь Андрей Курбский. Пока храбрецы рисковали жизнью, сражаясь с защитниками города, войско, оставшееся вне крепости, увидев, что «татары все со стен побежали, ринулись в крепость, так что лежавшие под именем раненых вскочили, а притворявшиеся мертвыми воскресли. И не только они со всех сторон, но и кашевары из станов, и те, кто был у коней оставлен, и те, кто с товарами приехал, – все сбежались в крепость не для бранного подвига, а за обильной добычей. И действительно, город был полон самой дорогой добычи – золота, серебра, драгоценных камней, кипел соболями и иным великим богатством»¹⁹⁴⁵.

«Битва длилась четыре дня, – продолжает Андрей Курбский. – На стенах и в городе шли тяжелые сечи. И увидели басурмане, что христианского войска мало остается – немало ведь кинулось на добычу, многие говорят, что некоторые за добычей ходили по два и по три раза, но храбрые воины бились беспрестанно, и, увидев, что они начали уставать, басурмане стали ополчаться на этих воинов всей своей силой. Мародеры, узрев, что наши под напором татар вынуждены отступать, ударились в такое бегство, что многие и в ворота не проходили, а другие со своей добычей пытались через стену перелезать, а иные добычу побросали и с воплями: “Секут! Секут!” бежали»¹⁹⁴⁶. По просьбе воевод Ивану пришлось направить в город людей, которые на месте казнили москвичей, бросивших воевать и занимавшихся хищением казанских сокровищ¹⁹⁴⁷.

К исходу битвы москвичи все ближе подходили к царскому дворцу. Отчаянное сопротивление они встретили возле мечети Кул-Шарифа, где собралось много казанцев, зло бившихся за каждую пядь земли.

Большинство татар кинулось на царев двор; здесь были взрослые, женщины и беззащитные дети. Как передает Никоновская летопись, «воины же православные приближались к цареву двору и секли нещадно нечестивых, мужей и жен, так что по низинам текла их кровь».

Татары, собравшиеся в царевом дворе, «видевше свою конечную погибель», стали прорываться к Елбугиным воротам. Многие прыгали с городских стен и устремлялись к лесу. Но мало кому из них удалось выжить. В том месте стояли люди князя Петра Щенятева, зорко следившие за тем, чтобы никто из беглецов не остался в живых. Часть татар кинулась врассыпную, стараясь добежать до леса. Но их преследовали московские войска. «Бояре же и воеводы, – сообщает Никоновская летопись, – Божьим милосердием побили множество поганых…: от реки от Казани и до леса и в лесе многие мертвые лежаще, и немногие утекли, многими ранами ранены»¹⁹⁴⁸.

В конце четвертого дня сражения Казань прекратила сопротивляться: защитников больше не осталось, царь Едигер-Магмет попал в плен, казанские знамена были повержены. Кровавая победа москвичей воспринималась на тот момент как покорение всего Казанского царства. «И царство и град многолюдный Казанский»¹⁹⁴⁹ – все перешло в руки царя-победителя.

По подсчетам А. Курбского, еще до взятия Казани погибло около 10 тысяч татар, считая женщин и малых детей. Часть была перебита в схватках, остальные полегли под артиллерийским огнем¹⁹⁵⁰. Очень много людей пало в решающем сражении за город. По сообщению Никоновской летописи, после взятия Казани все ратные татары, оставшиеся в живых, были уничтожены. Женщин и детей, с разрешения царя, обратили в рабство. «В полон же повелел царь имати жены и дети малые … и столь множество взяли полона татарского, что все полки русские наполнились: у всякого человека русского полон татарский был; христианского же полону множество тысяч душ освободили»¹⁹⁵¹.

В городе было такое множество трупов, что они лежали по всем улицам и домам, и негде было ступить, чтобы не наткнуться на мертвеца («не было где ступати не на мертвых»). За царевым двором, где казанцы устремлялись к спасению, на улицах лежали горы мертвых людей, высотой вровень с городскими стенами. Рвы на внешней стороне города были заполнены убитыми. По берегам реки Казанки, в ее водах и за рекой по всему лугу лежали мертвые тела¹⁹⁵².

Освободить Казань от тел погибших удалось только к 4 октября¹⁹⁵³. А до того, чтобы царь Иван въехал в город, пришлось специально расчищать улицу, ведущую «от Муральевых ворот» к цареву двору¹⁹⁵⁴. Встречая Грозного в казанском дворце, православное воинство чествовало его как победителя варваров, а Казань провозгласило царевой вотчиной¹⁹⁵⁵.

Восторг победителей можно было понять. Во-первых, тем, кто словословил царю, повезло остаться в живых. А во-вторых, они получили от Ивана царский подарок: он отдал им Казань на полное разграбление: «все же сокровища Казанские и жены их и дети велел всему своему воинству имати». Себе царь не взял ни единой «медницы», довольствуясь пленением Едигер-Магмета, татарскими знаменами и городскими пушками¹⁹⁵⁶.

Черным улусным людям Казанского царства было приказано бить челом царю Ивану и платить ему ясак, как до этого они платили его казанскому царю. Касалось это, в том числе, арских татар и черемисов «луговой стороны»¹⁹⁵⁷. 11 сентября 1552 г. Иван решил, что Казанское царство повержено и приказал войскам возвращаться домой¹⁹⁵⁸. Наместником завоеванной казанской провинции был назначен князь Александр Горбатый-Шуйский.

Казань с ее многочисленной знатью и густым торгово-ремесленным посадом была истреблена. Мужское население исчезло практически полностью. Женщины и дети, которых тоже не щадили во время штурма, оказались в русском рабстве. Принеся в жертву московскому экспансионизму десятки тысяч жизней, Иван Грозный реализовал сверхзадачу русской колониальной политики в Поволжье – он аннексировал Казань и превратил Казанское царство в колонию.

Вот как характеризовал последствия захвата Казани автор знаменитых «Очерков по истории Казанского ханства» М. Худяков: «Чудовищное избиение жителей взятой Казани составляет одну из самых тяжелых страниц русской истории. Такою колоссальною гекатомбою (жертвоприношением – С.М.) человеческих жертв закончился “крестовый поход” христолюбивого воинства против казанцев, первое выступление русского государства на путь территориальных завоеваний. Кроме огромного количества человеческих жизней, насильственно унесенных в могилу, кроме бесчисленных слез, страданий и горя, пережитых казанским народом, печальный день 2 сентября знаменовал собой гибель материального благосостояния, накопленного целыми поколениями, и утрату культурно-бытовых ценностей, которые теперь были безжалостно извлечены из укромных уголков, где они бережно сохранялись, без сожаления были изломаны, изуродованы, потеряны, уничтожены. Тысячи драгоценностей, ювелирных украшений, тканей, произведений высокого мастерства и искусства безвозвратно погибли. Богатству народа был нанесен страшный удар, от которого он едва ли мог бы оправиться. Громадный город сделался жертвою солдатского грабежа»¹⁹⁵⁹.

Кроме физического истребления людей и захвата их материальных ценностей казанский народ вынужден был испытать другое наказание. Уже в самом начале 1553 г. в московском Чудовом монастыре крестили казанского царя Утемиш-Гирея. 28 февраля православие принял Едигер-Магмет. Летопись, словно насмехаясь над казанским царем, говорит, что этот шаг он совершил по своему желанию¹⁹⁶⁰.

В 1555 г. московский священный собор принял решение окормить Казанскую землю из своей купели. В Казань был направлен архиепископ Гурий, получивший в церковное управление весь город с окрестными улусами, а также Свиягу с Горной стороной, Василь-город и всю Вятскую землю. На содержание церкви выделялась десятина от всех казанских доходов¹⁹⁶¹. Ислам, как традиционная религия казанских татар, попал в государственную немилость.

Поздней осенью Иван Грозный пригласил на обед знатных участников казанской войны и награждал их собольими шубами со своего плеча, великими фряжскими кубками, золотыми ковшами, бархатами с золотом, соболями, лошадьми и доспехами, деньгами из казны и так далее. Многие получили от него вотчины, поместья и кормления. Войску было пожаловано из казны 48 тысяч рублей¹⁹⁶².

Иван проявил невиданную массовую щедрость. Что ж, он был несметно богатым царем. Но он, пожалуй, не слишком беспокоился о тратах: Казанская провинция вскоре сторицей воздаст ему за понесенные расходы, ибо в ее лице Иван приобрел настоящие райские кущи.

Вот как описывал Андрей Курбский экономику завоеванного Казанского царства: «А земля, которую мы пленили за десять дней, удивляла своим изобилием, ибо были в ней поля великие, изобильные и урожайные на всякие плоды, а дворы княжат их и вельмож поражали красотой и были воистину достойны удивления. Села в той земле расположены часто, а хлебов всяких там такое множество, что просто неподобно казалось бы для такой неправой веры; их в той земле столько, сколько звезд на небе, а также бесчисленное множество различных стад животных и всяких драгоценностей, особенно велико изобилие диких животных: родятся там добрые куницы и белки, и соболей там множество, пригодных для одежды и еды, также и медов изобилие: и не знаю даже, есть ли под солнцем иное такое место, где больше бы всего было»¹⁹⁶³.

Так завершилась история существования самостоятельного Казанского государства, наследника Золотой Орды и царства волжских булгар. Его соседство с Москвой и одинокое положение на Средней Волге, вдали от сильных стран, населенных единоверцами, не могло закончиться иначе.

Столкновение с Казанью было «необходимо, – писал С.М. Соловьев, – как скоро новая Русь обосновалась в области Верхней Волги, как скоро славянская колонизация нашла себе путь по этой реке; первые князья новой, Северо-Восточной Руси – Юрий Долгорукий, Андрей Боголюбский, Всеволод III, Юрий II – ведут войны с Болгарами и доводят границы своих владений до устья Оки в Волгу, где закрепляют их Нижним-Новгородом. <…> С ослаблением татарского владычества это движение снова начинается. <…> До тех пор, пока существовала Казань, – до тех пор дальнейшее движение русской колонизации по Волге, наступательное движение Европы на Азию было невозможно»¹⁹⁶⁴.

Этот исчерпывающий вывод крупнейшего русского историка ошибочен лишь в одном: Москва не олицетворяла собой Европу, а ее военное движение на Восток не было движением Европы на Азию. Московское царство вело собственную внешнюю политику, претендовало на эксклюзивность и самобытность в качестве русской вотчинной империи. Она превратила Казанское государство в колонию и вотчину, полагая свое главное дело на Востоке сделанным, однако в действительности получило сорокалетний период освободительной борьбы, выразившийся во вспышках четырех черемисских войн.

Очень скоро то здесь, то там в различных уездах бывшего Казанского царства начали вспыхивать очаги недовольства русской властью. 20 декабря 1552 г. луговые и горные черемисы объединились и перебили на Волге царских посыльных, купцов и боярских людей.

Участников нападения выловили и казнили как уголовных преступников. Однако историки не согласны с таким приговором. Они видят в этом событии первый акт – самое начало Первой черемисской войны¹⁹⁶⁵. Ее продолжение не заставило себя ждать.

Уже 25 декабря 1552 г. произошло крупное антимосковское выступление в Арской стороне. Казанскому наместнику пришлось принимать срочные меры. Арские люди были разбиты, зачинщики (38 человек) пойманы и повешены за измену¹⁹⁶⁶.

Казанские провинции становились все более опасными для москвичей. По имеющимся сведениям, московским воеводам для сбора ясака на Арской и Побережной сторонах приходилось посылать туда крупные вооруженные отряды: только так, под принуждением и страхом смерти, колониальные власти собирали налоги с черемисов и татар¹⁹⁶⁷.

К концу 1552 г. русская армия в основном покинула пределы Казанского царства. Некоторые бояре советовали Ивану оставить в Казани войска хотя бы до весны, да и самому предлагали временно пожить в завоеванном городе, пока не наступит всеобщее спокойствие.

Царь не послушал умных советов. Ситуация тем временем накалялась. Кроме татар в Казанской земле обитало пять различных народов, и вероятность их неповиновения росла с каждым днем. По свидетельству А. Курбского, оставшиеся в живых казанские князья после отъезда государя в Москву соединились с черемисами и другими обитателями Поволжья, чтобы поднять борьбу против завоевателей¹⁹⁶⁸. Описанные выше инциденты были ее начальными актами.

В марте 1553 г. луговые марийцы вышли из повиновения, отказались выплачивать ясак и перебили сборщиков дани. Москвичам пришлось на собственной шкуре почувствовать всю «прелесть» положения конкистадоров в восставшей колонии.

Сведения о начале восстания распространились со скоростью летящей стрелы. Марийцы установили засеку на Высокой горе всего в пятнадцати верстах от Казани. Очень быстро собралось большое разношерстное войско. Есть предположение, что основу повстанческой армии составили остатки конного отряда князя Япанчи¹⁹⁶⁹.

Казанский наместник выслал против восставших тысячу стрельцов и казаков, однако те действовали несогласованно – разошлись по разным дорогам и были с легкостью разбиты повстанцами. Русские потери составили 350 стрельцов и 450 казаков. Воодушевленные победой «мятежники» укрепились на реке Мёше в семидесяти верстах восточнее Казани¹⁹⁷⁰.

Едва прошло две недели от начала беспорядков среди луговых людей, как из Свияжска пришла весть о волнениях в Горной стороне. Луговые марийцы Зейзиет и Сара-богатырь, образно говоря, экспортировали освободительное движение на Правобережье Волги. Отряды под их предводительством разгромили свияжского воеводу Б.И. Салтыкова, самого боярина схватили, 36 детей боярских и 170 горных людей уничтожили в сражении. В плен попало 200 московских ратников¹⁹⁷¹.

Общую координацию восстания взял на себя один из правителей луговой черемисы, сотный голова Мамыш-Берды. Командуя всего несколькими тысячами человек, он сумел прервать сообщение между Свияжском и Васильсурском и выдавить москвичей из зоны восстания. Вместе со своими людьми он обосновался в Чалымской крепости на правом берегу Волги, на высокой Сундырской горе в пятнадцати верстах от Козьмодемьянска. Благодаря природным условиям Чалымский острог был неприступным для неприятеля¹⁹⁷².

Мамыш-Берды стремился восстановить ханскую власть и предпринял для этого две попытки. Сначала он пригласил на престол ногайского мурзу Мухаммеда. Однако Мухаммед отказался от опасного предложения – его отец, влиятельный мурза Измаил не желал компрометировать свое имя антимосковскими деяниями. Тогда Мамыш-Берды предложил казанский трон Али-Акраму, родному брату царицы Сююмбике. Второе предложение оказалось более удачным – Али прибыл из Ногайского княжества в Чалым со свитой в 300 человек и был коронован казанским царем. Номинально верховная татарская власть была восстановлена¹⁹⁷³.

Воцарение Али-Акрама в завоеванной стране могло показаться бессмысленной затеей, если бы не одно «но». Его отец – Юсуф Ногайский – был влиятельным человеком в своей стране. Расчет Мамыш-Берды строился на том, что Юсуф сможет мобилизовать в поддержку восставших многолюдную Ногайскую Орду.

Поначалу так все и выходило: осенью 1553 г. в пределы Казанского царства должны были вступить орды ногайцев, Астрахань обещала Юсуфу посильную помощь (500 человек) и открывала ему переправу через Волгу. Однако в последний момент планы Мамыш-Берды рухнули, так как Юсуфа отказался поддержать мурза Исмаил, за которым стояла половина Ногайского ханства¹⁹⁷⁴.

Разрыв с ногайцами резко ухудшил перспективы повстанческого движения и изменил расстановку сил в Казанском царстве. Восставшие остались без внешней поддержки, но все же продолжали бороться с Москвой. На фоне их несомненных успехов в Кремле нарастало опасение за будущность восточных колоний.

Под воздействием этих обстоятельств Москва принуждена была срочно возобновить прерванную войну, чтобы по-настоящему завоевать Казанское царство. Летом 1553 г. по Волге, Каме и Вятке начали курсировать карательные отряды Дмитрия Адашева. На всех перевозах они хватали и казнили казанцев, арестовывали подозрительных и чинили террор населению¹⁹⁷⁵.

Суровые меры воздействия, однако, не дали желаемых результатов, и в сентябре усмирять «арских изменников» двинулись основные московские силы в составе большого, передового и сторожевого полков под командой воевод Семена Микулинского, Петра Морозова, Андрея Курбского и других¹⁹⁷⁶. В Свияжске они соединились с местными подразделениями, чтобы распределить между собой зоны оккупации, и зимой 1554 г. повели войска во всех направлениях.

В течение целого месяца москвичи воевали и жгли Арскую, Чувашскую и Ногайскую дороги, бесчинствовали на Каме, Мёше и еще во многих местах. Двигаясь через Арскую сторону к Нурме и на Уржум, русские полки десять дней «воевали и жгли во всех местах». От Уржума, развернувшись, «посылали на Побережную сторону Чувашской дорогой голов и многих людей, и налево многие посылки, и <…> многие места воевали».

За время нахождения в землях луговой черемисы московские войска вели неоднократные сражения с повстанцами и, пользуясь численным преимуществом, разгромили все казанское Левобережье. Как указывает летопись, «побили в боях и в языки поимали четных людей 6 тысяч человек, а в полон взяли робят и женок татарских 15 тысяч человек». Центр повстанческого движения на реке Мёше был разрушен и сожжен; немногие защитники, ожидавшие своей участи, безжалостно убиты. Царские войска «повыжгли» и «повыбили» все окрестные села, а крепость разорили до основания.

Военная кампания 1553–1554 гг. развернулась на территории «от Казани и по Каме, а от Волги за Ошит и за Уржум и на Илит и под вятские волости» на триста верст с юга на север и двести верст с запада на восток. Жестокое истребление повстанцев и местного населения, заподозренного в помощи или просто симпатии к освободительной борьбе, вынудили казанцев приостановить сопротивление. Лидеры повстанческого движения Усеин-Сеит, Таокмыш-Шихзяда и Сара-богатырь временно сложили оружие и покорились московскому царю. Вслед за ними Ивану Грозному «били челом» арские и побережные люди, «все без выбора»¹⁹⁷⁷. Лишь после этого русские войска и их воеводы завершили карательные акции и вернулись в Москву.

Новая вспышка казанской антиколониальной борьбы относится к 1555 году. По-видимому, массовые выступления против русской администрации начались в феврале-марте, так как уже 13 апреля воевода Иван Мстиславский отчитывался перед царем, что по его приказу московские войска ходили на Луговую сторону воевать изменившую черемису.

На этот раз восстание охватило районы Ошлы и Ветлуги. Волновались луговые марийцы. Воеводы попытались послать против них двух казанских князей с арскими людьми. Однако казанцы поддержали «изменников», объединились с ними и перебили арских и горных людей, сохранивших верность русскому царю. На Каме они разогнали рыбаков и подступились близко к Казани. Против них-то и действовали воеводы Ивана Мстиславского¹⁹⁷⁸.

Москвичи, согласно отчету Мстиславского, «ходили по многим волостям и воевали» с восставшим населением. Сторожевой полк князя Василия Токмакова разбил соединения пешей черемисы; большие воеводы приводили в повиновение многочисленные села черемисского Левобережья¹⁹⁷⁹.

В две недели были опустошены двадцать две волости¹⁹⁸⁰. «И в тех во всех волостях от воевод была война и многих людей поимали и побили, и были на Луговой стороне две недели да вышли на Волгу, да к Казани ходили да назад шли Волгою же»¹⁹⁸¹. В том же месяце из Свияжска воевать Луговую сторону был послан Федор Баскаков с горными людьми. Летопись сообщает, что «горных ходило 700 человек на ртах» (на лыжах). Тайно пробравшись на Левобережье, они истребляли людей, многих забрали в плен и уничтожили домашнюю скотину¹⁹⁸².

В события 1555 г. вплетаются новые нити: мы видим, что часть казанского населения уже начинает служить Москве. Это и указанные горные люди на ртях, и арские новокрещенные христиане и так далее. Когда казанские князья-«изменники» привели луговых марийцев в Арский уезд, часть местного населения их не поддержала. Многие арцы спрятались в остроги и наблюдали, как по повстанцам метко бьют из пищалей московские стрельцы¹⁹⁸³. В другой раз новокрещенные казанцы и русские стрельцы разбили войско повстанцев и захватили в плен многих князей и мурз, которых в Казани незамедлительно отправили на плаху¹⁹⁸⁴.

Когда в октябре 1555 г. Москве изменили князья Кабулон с товарищами, то против них были посланы казанские же князья Еналий Чигасов и Еналий Моматов с казанскими жильцами, новокрещеными и московскими стрельцами. «Изменников» разбили наголову, поймали и живыми привели к воеводам. Среди восставших было много князей, мурз, казаков и сотных людей; и воеводы велели их всех перебить. В Арской и Побережной сторонах сторонники Москвы из местных сами поймали многих татар, «которые не прямили государю, да иных сами же и побивали». Остальных пленников привели к воеводам, «да сами резали их и побивали перед воеводами». Всего той осенью было казнено 1560 «именитых людей, князей, мурз, сотных князей и лучших казаков»¹⁹⁸⁵.

Казанская страна разделилась на два лагеря – в ней сторонники и противники Московской империи сосуществовали и враждовали между собой. Часто казанский коллаборационизм покупался Москвой за большие деньги. За то, что многие арские и побережные люди «укрепились у государя и ясак все сполна платили», Иван, как пишет летопись, послал воеводам жалование и золото, чтобы раздать его верным татарам за службу¹⁹⁸⁶.

Главным очагом сопротивления московской экспансии в 1555 г. оставалась Луговая сторона. Лидер повстанческого движения марийский сотник Мамыш-Берды и его последователи не пошли на сговор с Москвой и продолжали орудовать на Волге, не давая прохода торговым судам.

Летопись называет Мамыш-Берды разбойником, но в действительности он был главой большого народного движения. Иначе бы Москве не пришлось посылать против него всю свою регулярную армию. Как сообщает русская летопись, истреблять луговых марийцев был послан большой, передовой и сторожевой полки, поднаторевшие в карательных операциях¹⁹⁸⁷. Отряд Мамыш-Берды при этом насчитывал 2 тысячи человек. Против десятков тысяч московских ратников это была капля воды в целом море.

Главным козырем и оплотом повстанцев оставалась неприступная Чалымская крепость на Сундырь-горе. Опираясь на нее, черемисы могли долго сопротивляться московскому завоеванию; но с приходом регулярных войск их шансы выстоять упали до нуля. Сохранившееся марийское предание во всех красках и легендарных подробностях рассказывает о том, как неприступная крепость была взята русскими при помощи подкопов и большого взрыва¹⁹⁸⁸.

После падения Чалыма инициатива полностью перешла в руки москвичей, и борьба за независимость Казани стала угасать. Царь Али был убит самими повстанцами за трусость и бездействие. Инородцы, в особенности чуваши, переходили на сторону Москвы¹⁹⁸⁹. В феврале 1556 г. арские и побережные люди совершили единичную попытку освобождения. Они уничтожили стрельцов, присланных для наведения порядка и, возможно, искали контактов с Мамыш-Берды, который с трудом удерживался на Луговой стороне с 2-тысячным отрядом и группой ногаев из 100 человек¹⁹⁹⁰.

Существенный удар марийские повстанцы получили 21 марта 1556 г., когда их лидер Мамыш-Берды был схвачен горными людьми. Летопись рассказывает, что когда он напал на острог горных черемисов, те притворно согласились перейти на его сторону и пригласили Мамыш-Берды и еще 200 человек на пир. У себя в крепости они перебили всех «тех людей», а предводителя повстанцев отослали к царю Ивану¹⁹⁹¹. В Москве ему отрубили голову – империя карала строптивых подданных смертью.

Чуть только подсохла в низинах и перелесках земля, как в мае главнокомандующий русскими войсками Петр Морозов двинул три главных полка «на Арское» и на реку Мёшу, где тлели еще очаги татарского сопротивления. На Мёше москвичи разгромили арское войско, захватив в плен его руководителя Девляк-мурзу со многими товарищами. Затем русские десять дней разоряли поселки Арского удела; много людей было ими убито; бесчисленное множество, как передает летопись, попало в плен¹⁹⁹² и дальнейшее рабство.

В июне 1556 г. Петр Морозов и Федор Салтыков ходили за Ошит и за Уржум к мятежной Вятке. Не доходя пятидесяти верст, они развернули в ее окрестностях настоящую резню. Согласно летописному свидетельству, русские полки истребили все села и деревни на своем пути. При этом они придерживались изуверской тактики, уничтожая мужчин и уводя в рабство женщин и детей¹⁹⁹³. По итогам этого чудовищного похода летописцу впору было написать: «И сотворили Вятскую землю пусту!»

Сразу же после «вятского побоища» князь Петр Морозов вернулся в окрестности Казани. Здесь перед его войском стояла не менее мрачная задача. Московские отряды разошлось по разным дорогам, воюя во многих местах и уничтожая множество людей. За довольно короткое время они привели в полную нужду и разорение Арскую и Побережную стороны¹⁹⁹⁴.

Для закрепления успеха и чтобы иметь в земле луговых черемисов надежную точку опоры, в 1557 г. в низовьях Камы на Арской стороне было начато строительство Лаишевской крепости. Город Лаишев стал военным форпостом Москвы среди арских людей. Его окрестности перезаселили новокрещенными татарами и русскими стрельцами.

Формально Лаишевская крепость считалась преградой от нападений «ногайских людей», но фактически ее задачей был надзор и быстрое реагирование на освободительные порывы арского населения. Казанский наместник запретил селиться вокруг Лаишева некрещеным татарам. Такой вывод следует из сообщения Никоновской летописи, в котором говорится, что пашню в этих местах разрешили пахать только «новокрещенам»¹⁹⁹⁵.

В еще большей степени русификация татарского земельного фонда затронула окрестности Казани, вокруг которой после погрома 1552 г. пустовало множество сел и деревень.

Разрешение на землепашество в пределах казанской волости получали только русские люди и новокрещенные татары. Иван Грозный, как сказано в летописи, «у Казани по пустым селам всем велел пашни пахать русским людям и новокрещенам».

Летописные источники странным образом умалчивают об изменениях в составе городского населения Казани. Скорее всего в третьей четверти XVI в. Казань стала практически русским городом. Ее населили военные, которых на Волге было теперь в избытке, русские ремесленники и купцы, и, может быть, выжившие после войны казанцы, обращенные под страхом смерти в православие. (О послевоенной Казани будет рассказано чуть ниже.)

Зимой и весной 1557 г. Казанское царство вновь сотрясалось актами освободительного движения.

После казни Мамыш-Берды лидерство над повстанцами ненадолго перешло к богатырю Ахметеку. В апреле он организовал поход луговых людей на Горную сторону, намереваясь присоединить горных марийцев к своим рядам. Против армии Ахметека были посланы московские регулярные части в составе детей боярских, горных людей, стрельцов и так далее. Луговые черемисы потерпели от них сокрушительное поражение; Ахмет-богатырь, как и его предшественник, тоже попал в московский плен¹⁹⁹⁶ и был казнен.

Между тем другие отряды повстанцев продолжали беспокоить «многие места» Аской и Горной стороны. Из Казани, Свияги и из Чебоксар против них раз за разом высылались усмирительные отряды, так что реального успеха на правом берегу Волги восстание не получило. На Левобережье тоже действовали московские войска.

Судя по широте и интенсивности их экспедиций, Казанская земля была переполнена в тот момент русскими ратниками. Каждый день из трех названных крепостей на луговую черемису выступали карательные отряды. К концу весны 1557 г. им удалось установить относительный порядок на Правобережье. Однако для этого, как пишет летопись, они предварительно повоевали всю Луговую сторону¹⁹⁹⁷.

О численности московских войск, сконцентрированных в Казанской земле в 1557 г., и общем характере Первой черемисской войны свидетельствует отрывок из сочинения голландца Исаака Массы. Он побывал в России при Борисе Годунове в самом начале XVII в. и кое-что разузнал о прежних событиях. И. Масса писал: «Казань, царство татарское, отпало от Московии, ибо при покойном отце его (речь идет о Федоре Ивановиче и Иване Грозном. – С.М.) она платила московитам дань, как бы признавая их власть. Когда казанцы отпали и подняли великий мятеж, то царь решил покорить их силою и шесть раз посылал против них войско, один раз в год; на седьмой год он сам лично отправился в поход с несметным войском, состоявшим из четырехсот тысяч человек, способных носить оружие»¹⁹⁹⁸.

Даже в военизированной московской державе с ее 10-миллионным населением армия в четыреста тысяч человек кажется заметным преувеличением. С другой стороны, И. Масса не с потолка взял эту цифру. Кто-то ему так сказал. В любом случае его сообщение подтверждает массовый характер антимосковского восстания черемисских областей, подавить которое обычными силами не удавалось. Для решительного удара по повстанцам Грозному пришлось собрать все свои скрытые резервы.

Лишь благодаря огромному скоплению ратников и их жестоким действиям Луговая сторона была усмирена. Эта весть послужила сигналом к прекращению борьбы для всех повстанческих сил в Поволжье. Из Свияги, Казани и Чебоксар в Москву полетели сообщения, что люди постепенно приходят в повиновение. Луговая сторона била челом государю о своих винах, и просила его учинить «их в холопстве, как и горных людей, и … брать с них ясак, как брали прежние цари»¹⁹⁹⁹. Примеру луговых черемисов последовали «башкирцы». Сложили оружие «Мамич-Бердеевы дети и <…> все достальные люди»²⁰⁰⁰.

Кульминацией победы Ивана Грозного в Первой черемисской войне можно считать запись в Никоновской летописи: «…луговые люди все соодиничались и царю и государю добили челом и всею землею все люди правду дали, что им неотступным быть от царя и государя во веки и их детям, и ясак платить сполна, как им государь пожалует»²⁰⁰¹.

Поражение в антиколониальной войне имело для казанцев самые печальные последствия. Начну с того, что за шесть лет беспрерывных походов московские войска дочиста разорили все ближние и дальние казанские волости; материальному и демографическому составу казанских земель был нанесен невосполнимый урон.

В Казани репрессировали остатки местной знати. Земли богатых казанских князей были конфискованы. Значительная часть из них досталась лично Ивану Грозному. Остальные угодья, в том числе владения казанского царя, были распределены между архиепископом, казанским наместником, архимандритом и детьми боярскими, «и пахати учали на государя и на всех Русские люди и на новокрещены и на Чувашу»²⁰⁰².

Последняя цитата, как можно догадаться, взята из летописи. На первый взгляд она кажется несуразной. Ведь из нее следует, что на землях крестившихся татар и чувашей работали арендаторами или, того хуже, рабами русские крестьяне. Было ли это возможно?

К сожалению, следует признать, что составители Никоновской летописи не ошиблись. В бывшее Казанское царство быстро проникли московские социальные порядки. «Подрайская землица», оказывается, предназначалась для высших слоев общества, не важно при этом, старо– или новокрещенными они были. Остальные в лучшем случае получили право на аренду, а в худшем надели на шею холопское ярмо.

Взаимоотношения завоевателей и покоренных ими народов вылились в самые тяжкие формы, какие только можно представить между победителем и жертвой. Татарам, например, было запрещено входить внутрь Казани, обнесенной ради московского спокойствия новой крепостной стеной. Жить в городе могли только русские.

Всем уцелевшим обывателям было приказано переселиться за город в Кураишевую слободу (позднее Старо-Татарская слобода), что находилась за рекой Булаком. «Принудительное выселение из прежних домов, несомненно, внесло новую разруху в разоренное население, пережившее ужас разграбления и погрома»²⁰⁰³. Далеко не все дома можно было перенести на новое место. Кроме того, самые лучшие постройки отошли к московской администрации или реквизировались для военных поселенцев.

«Не многие могли построить заново или хотя бы восстановить на новом месте перенесенных из города дом, и большинство жителей окончательно разорилось, впало в нищету или было принуждено рассеяться по деревням. Город пришел в упадок и опустел. В 1557 г. из 30–40 тысяч жителей в Казани осталось лишь 6 тысяч татар, к которым прибавилось 7 тысяч русских. Таким образом, город потерял не менее 4/5 своих прежних жителей…»²⁰⁰⁴

Русскому народу тоже пришлось дорого заплатить за покорение Казанского царства. Достаточно вспомнить судьбу большого московского войска боярина Бориса Морозова, почти полностью истребленного повстанцами. По словам А. Курбского, в ходе Первой черемисской войны погибло столько служилых, что и поверить трудно: «Иже вере не подобно»²⁰⁰⁵.

Гибель десятков тысяч русских ратников привела к запустению московского центра. Но еще более катастрофически на состояние центральных районов России повлиял массовый исход крестьянства в Поволжье. Как писал М.Н. Покровский: «Гораздо раньше, чем страна была настолько усмирена, чтобы можно было завести там правильное помещичье хозяйство, по следам русских отрядов потянулись на восток длинные вереницы переселенцев. Они гибли десятками тысяч, но воля была так соблазнительна, а вольных земель в центральных областях оставалось так мало, что гибель передовых не останавливала следующих»²⁰⁰⁶.

Отлив населения на Восток начался параллельно с казанской и черемисскими войнами и продолжался все время, пока шли боевые и карательные действия русской армии. Из-за этого уже в 1552 г. Серпуховский посад потерял около пятой части своих тяглых людей. В том же году Важская земля опустела настолько, что местные помещики вытребовали себе право бессрочно возвращать бежавших «старших своих тяглецов». В 1550-х гг. крестьянин становился в центральной России редкостью, которую старались привязать к земле всеми силами и средствами²⁰⁰⁷.

Крестьянская колонизация с середины XVI в. приобретает новые черты. Если раньше крестьяне, презрев неопределенность своих перспектив, пересекали границы и шли на Восток, в основном толкаемые земельной теснотой, то теперь они все чаще бежали от рабства, мздоимства и чрезмерного государственного давления.

Однако чем оживленнее становилось переселение, тем больше проблем возникало у тех, кто остался сидеть дома. Казанское завоевание, таким образом, стало одним из факторов появления в России Нового времени всеобщего крепостного права.

Строго говоря, в любой империи колониальные владения являются очагом нестабильности. Как бы ни старались коронные власти купить расположение инородцев или подавить их выступления, рано или поздно они возникают с новой силой. Для вспышки народного гнева обычно хватает искры.

Но в 1571 г. Москву накрыло целое грозовое облако.

Весной крымский хан Давлет-Гирей организовал удачный поход на Россию, принесший русскому народу неисчислимые бедствия. 24 мая, в день Вознесения Господня, крымцы в количестве 120 тысяч человек подступили к Москве и подожгли ее предместья. Жаркая и ветреная погода довершила начатое – огонь перекинулся на город, и вся Москва сгорела в несколько часов. По некоторым данным, с учетом окрестного населения, спасавшегося за московскими стенами, в пожаре могло сгореть до 800 тысяч человек²⁰⁰⁸. В плен было уведено около 150 тысяч²⁰⁰⁹. Буквально за несколько дней Московское царство лишилось десятой части населения.

Историки часто видят в этом акте жестокой агрессии очевидное подтверждение тайной дипломатической и военной связи между казанцами и Крымом²⁰¹⁰. В дальнейших переговорах с Москвой Давлет-Гирей сам подтвердил эту догадку словами: «Жгу и пустошу Россию единственно за Казань и Астрахань»²⁰¹¹.

Но не кажется ли странным, что помощь Казани крымский хан оказал через девять лет после ее официального присоединения к Москве? После того как он позволил Ивану подавить шестилетнее массовое восстание луговых черемисов? Не слишком ли долго ждал своего часа хан Гирей?

Гораздо больше истины содержат его слова, переданные Ивану Грозному в 1772 г., после того как Давлет-Гирей потерпел поражение от Москвы. В них он излагал свои мотивы следующим образом: «Мне ведомо, что у царя и великого князя Земля велика и людей много: в длину земли его ход девять месяцев, поперек – шесть месяцев, а мне не дает Казани и Астрахани! Если он мне города эти отдаст, то у него и кроме них еще много городов останется. Не даст Казани и Астрахани, то хотя бы дал одну Астрахань, потому что мне срам от Турского; с царем и великим князем воюет, а ни Казани, ни Астрахани не возьмет и ничего с ним не сделает! Только царь даст мне Астрахань, и я до смерти на его Земли ходить не стану…»²⁰¹²

Как видим, крымский хан действовал против Москвы самостоятельно, без понуждения от бежавших к нему казанских князей и уж тем более без связи с казанской оппозицией, терпевшей бедствие на местах. Он руководствовался захватническими устремлениями: Казань или Астрахань – было не так важно. При лучших условиях он не отказался бы от обеих.

Более того, Давлет-Гирей стремился к захвату бывших поволжских царств и установления в них личной власти. Независимость Казани в его политические планы не входила. В этом отношении крымские Гиреи и московские Рюриковичи мало чем отличались друг от друга. В обоих случаях правящие династии стремились к военным захватам и территориальной экспансии. (Разве что под властью Крыма Казань могла бы иметь внутреннее самоуправление и уж точно сохранила бы веру своих предков. Московское господство лишало ее того и другого.)

Ужасное разорение 1571 г., обрушившееся на Москву и другие русские города, всколыхнуло Казанскую землю. Искра вспыхнула, и пламя загорелось в конце 1571 г., когда марийцев начали призывать на ливонский фронт. Это была чуждая для них война – недавно покоренные, они не хотели умирать за Москву вдали от своих домов.

Уже к лету следующего года волнения охватили все Поволжье и Приуралье. «Тогда поднялся народ из обоих царств, – писал опричник Генрих Штаден, имея в виду Казань и Астрахань, – и отправился в страну великого князя, пожег много незащищенных городов и увел с собой великое множество русских полоняников, не считая тех, которые были убиты насмерть»²⁰¹³.

Восставшие, сметая сопротивление на своем пути, – не слишком, впрочем, активное, – совершили военные походы на Вятку, Пермь, Нижний Новгород и Кострому. На Каме марийцы прервали торговое сообщение. Русских купцов убивали и грабили²⁰¹⁴. Эпицентр восстания перемещался по окрестностям Суры и Волги. Особенно доставалось православным монастырям, олицетворявшим приход иноземного господства. Как и в ходе Первой черемисской войны, основную силу восстание черпало среди луговых черемисов и татар.

Москва приступила к его подавлению в конце лета 1572 года. Согласно Г. Штадену, царь лично прибыл на границу Казанской земли, хотя шведское войско угрожало ему в это время под Везенбергом, и вступил в переговоры с черемисами²⁰¹⁵. Его армия находилась в Ливонии, и царю пришлось демонстрировать чудеса изворотливости, чтобы справиться с казанской смутой.

Из стрельцов, охочих людей, вольных казаков и верных правительству хантов и манси в Приуралье были сформированы более или менее боеспособные части, ставшие опорой Москвы в начале Второй черемисской войны.

Умиротворение Казанского края началось с мирных инициатив царя Ивана, который всячески тянул время, дожидаясь, пока появится возможность перебросить в Поволжье регулярные части, хозяйничавшие в Ливонии. Первым делом в ход были пущены методы подкупа и откровенного переманивания повстанцев на свою сторону. Они уже использовались в 1550-е гг., когда Грозный лично одаривал горную черемису льготами и дорогими подарками. Вот и сейчас восставшим предлагали амнистию, налоговые послабления, обещали пожаловать конфискованным имуществом и так далее.

Частично план Ивана Грозного сработал. Нашлись те, кто поддался искушению, но большинство восставших держались мужественно. Они оказывали сопротивление, и правительству пришлось усиливать атаки, планировать удары возмездия и проводить нападения на повстанческие тылы. Тем самым первый всплеск освободительной борьбы в Марийском крае был частично подавлен, но война этим не закончилась²⁰¹⁶.

Зимой 1572–1573 гг. восстания возобновились в казанской, горной и луговой стороне. Правительству пришлось вновь посылать войска на «изменников». В Ливонской войне к тому времени наступило затишье, и теперь в казанский поход отправились главные силы московского войска: большой полк во главе с князьями Никитой Одоевским и Иваном Курлетевым; полк правой руки с князем Юрием Курлетевым и Иваном Морозовым; передовой полк во главе с боярами Иваном и Федором Шереметевыми; сторожевой полк с князьями Андреем Куракиным и Борисом Серебряным во главе; полк левой руки, возглавляемый князьями Андреем Хованским и Андреем Палецким²⁰¹⁷.

Иван Грозный готовил марийцам страшное возмездие. Пользуясь численным преимуществом, московские воеводы довольно быстро разгромили повстанческие отряды и подвергли Поволжье массовому опустошению. Расправившись с возмутителями спокойствия, москвичи восстановили арскую крепость («поставили Ареск») и превратили ее в дополнительный оплот своей власти в Заволжской стороне²⁰¹⁸.

Зимняя кампания завершилась удачно для Москвы, и трудно было ожидать, что уже летом 1573 г. восстание вспыхнет с новой силой. Возможно, на луговых черемисов повлияла активность крымского и сибирского ханов, чьи отряды несколько раз вторгались в русское пограничье²⁰¹⁹. Но тут не исключена и обратная связь. Что касается Сибирского ханства, то уже в 1564 г. «сибирские люди» платили Ивану Грозному ясак и были этим крайне недовольны. Восстание луговых черемисов могло спровоцировать сибирских татар на отдельные вылазки.

Летом 1573 г. из Курмыша «в черемису» двинулось 8-тысячное московское войско. Уничтожение повстанцев было поручено воеводам И. Туренину и Ф. Лобанову-Ростовскому. По сообщению иностранных источников, луговые черемисы разбили их войско, вышли к устью Камы и осадили Казань. Повстанцы добились серьезного успеха, однако что произошло с ними дальше, источниками не выяснено. Скорее всего, марийцам не удалось завладеть Казанью, иначе об этом просочились бы хоть какие-то сведения в летопись.

Известно, что уже осенью восставшие в Нижнем Поволжье потерпели ряд крупных поражений. Новое русское войско углубилось в уральские степи и захватило столицу Ногайской орды город Сарайчик. Все ногаи, действовавшие в составе повстанческих войск, были уничтожены²⁰²⁰.

После заключения перемирия в Ливонской войне у Москвы появилась возможность перебросить полки с западного фронта на восточный и приступить к окончательному усмирению Поволжья. Уже зимой 1573 г. значительные силы правительственных войск стояли в Муроме, Елатьме, Плесе, Нижнем Новгороде и Шуе.

Перед началом карательных действий Иван Грозный направил повстанцам ультиматум. Им предлагалось либо сдаться и выдать своих «начальных людей», либо испытать на себе силу царского гнева. Всем, кто прекратит сопротивление, объявлялась амнистия. В жалованных грамотах, данных от лица Ивана Грозного повстанцам, имелись обязательства улучшить систему сбора налогов и повинностей, устранить притеснения администрации и служилых людей. Провозглашался честный суд с обязательным участием выборных от населения. Жителям давалось право напрямую жаловаться царю на всевозможные притеснения²⁰²¹.

Иван пообещал черемисам больше, чем мог дать на самом деле, – не в его силах было урезонить московскую администрацию и предотвратить злоупотребления военных и гражданских чиновников.

Тем не менее классическая политика «кнута и пряника» дала некоторые результаты. Умеренная часть повстанцев согласилась сложить оружие и перейти на сторону русского царя: «…горная и луговая черемиса, государю все добили челом за свою вину, в Муром приехав, и государь их воевать не велел и к шерти (клятве. – С.М.) их бояре привели»²⁰²². Иван Грозный милостиво встретил сдавшихся, выдал им «жалованье», а после присяги даровал «дары великие», честь и «великие достатки».

Впрочем, для того, чтобы одаривать черемисов щедрыми дарами, Ивану Грозному пришлось отобрать товары у своих же русских купцов, ибо его собственная казна была пуста. Обласканные царской милостью, перебежчики обещали «от имени своей земли» действовать с русскими полками заодно²⁰²³.

Щедро расплатившись чужим достоянием, Иван Грозный добился, чего хотел. Он купил расположение части марийцев и внес раскол в их общее движение.

Оставшиеся без поддержки Горной стороны, луговые марийцы и татары оказывали москвичам упорное сопротивление. В течение 1573–1574 гг. они предпринимали отчаянные попытки выстоять в неравной борьбе с войсками метрополии. Москвичи истребляли повстанцев, жгли и разоряли их села и крепости. Восставшие не оставались перед ними в долгу: жгли русские монастыри, уже построенные под Казанью, и уводили в плен русских крестьян. Иногда им удавалось одерживать верх над регулярными московскими войсками²⁰²⁴.

Повстанцы часто использовали партизанскую тактику мелких стычек и неожиданных нападений. Летучие отряды сложно было догнать и трудно уничтожить. Тем не менее в апреле 1574 г. Москве удалось сконцентрировать в Луговой стороне крупный воинский контингент и нанести мятежникам решающий удар²⁰²⁵. Все пути отступления мелким повстанческим отрядам были перекрыты, их базы методично уничтожались.

Учитывая местное происхождение повстанцев, скорее всего войска должны были массово разорять окрестные марийские села. В ходе бесконечных облав и зачисток, видимо, мог состояться окончательный бой, исходом которого решилась судьба восстания.

Завершив вторую по счету черемисскую войну, Иван Грозный, видимо, понял, что крови пролито слишком много, а результат остается неопределенным. Возможно, поэтому многие участники освободительного движения получили амнистию, но с зачинщиками и их ближайшим окружением Иван нянчиться не собирался. «Татар», пишет Г. Штаден, он «приказал перебить», а руководителей «разорвать на согнутых деревьях, а иных посадить на кол». Таково было царское назидание восставшей земле²⁰²⁶.

В том же году на левом берегу Большой Кокшаги при ее впадении в Волгу началось строительство Кокшайской крепости. Этот стратегический пункт с постоянным военным контингентом контролировал речные пути и надзирал за марийскими землями.

Вторая черемисская война охватила обширные районы Поволжья и Приуралья. Среди повстанцев были представители самых различных этнических и социальных групп населения²⁰²⁷. По своему характеру это было массовое восстание народов, не желавших оставаться людьми второго сорта в колониальной системе русского царизма. Второй раз черемисы и татары поднялись на восстание, в котором не могли одержать победу. Москва была заведомо более сильным противником. Тем не менее они продолжали надеяться и мечтать о будущем.

«Есть на восточной стране царство, рекомое Казанское, – говорится в одной русской летописи. – И устроены в нем Божьи церкви и православная вера, насажден град православными христианами и архиепископ в нем устроен Гурий чудотворец»²⁰²⁸.

Благостная картина нарисована воображением русского колониального сознания. Все вроде бы в этом царстве прекрасно – церкви, колокола, повсеместно слышится русская речь. Но через тридцать один год после казанского завоевания и после двух освободительных войн «окаянные басурмане», которым эта земля когда-то принадлежала, снова взбунтовались против московского государства.

Движение было мощным. Повстанцы «воздвигли рать и пленили многие города». Они разгромили посланных Иваном бояр и воевод, одних подкарауливая на станах, других встречая в открытом бою «на походах»²⁰²⁹. Как писал С.М. Соловьев, царские посланцы не могли их усмирить²⁰³⁰. С этих событий началась Третья черемисская война.

Почему же черемисы и татары, наученные горьким опытом двух предшествующих выступлений, решились на третье? Быть может, жизнь под русской властью была для них слишком тяжелой? Или их толкало на это естественное стремление народов к свободе?

В каждом из этих ответов содержится истина. С одной стороны, народы Поволжья и Приуралья все еще надеялись избавиться от русского колониализма. С другой стороны, как только в Казанской земле после очередной вспышки освободительной борьбы устанавливался мир, на местных жителей тут же обрушивалась масса злоупотреблений и всякого рода корысти от людей, назначенных для управления и защиты приобретенного края.

Московское государство нещадно эксплуатировало тяглых людей. В последние годы правления Ивана Грозного эта эксплуатация резко усилилась. Тем более это должно было коснуться восточных окраин новоявленной империи с их инородным населением. Посетивший в 1588 г. Поволжье английский путешественник Джайлас Флетчер писал в своих записках: «Царь заботится, чтобы тамошние жители не имели оружия, ни денег и для того налагает на них подати и обирает их, как только ему заблагорассудится, не оставляя им никаких средств сбросить с себя или облегчить это иго»²⁰³¹. Голландец И. Масса отмечал, что «московиты порой жестоко притесняли» не только казанцев, но и ногаев.

Действия колониальной русской администрации существенно умаляли ценность тех дарований и привилегий, которые в 1574 г. предоставило марийцам правительство²⁰³². Москва бездарно управляла своей колониальной жемчужиной, не оставляя черемисам иного выбора кроме войны.

В составе Казанского царства марийцы жили свободно и не знали, как тяжко может давить на людей административный произвол. Злоупотребления царских чиновников и служилых людей, их мздоимство, вымогательства и притеснения вызывали бурю негативных эмоций и возмущений. Особенно это касалось Горной стороны, более интегрированной в московскую колониальную систему и потому более уязвимой перед коррупцией, злоупотреблениями и поборами²⁰³³.

О небывалых масштабах этого явления свидетельствуют наказы царя своим воеводам. Историк А.Г. Бахтин, подробно описавший ход трех черемисских войн, ретроспективно восстановил содержание правительственных грамот конца XVI в. и сумел выяснить, до какой степени русская колониальная власть погрязла в трясине продажности и произвола. Список злоупотреблений и их масштабы поистине впечатляют. Среди них на первом месте встречаем продажи, насильство, произвольные налоги, дополнительные подати сверх государевых, «жесточение» инородцев «для своей корысти», обвинение их в ложных изменах с целью завладения деньгами и имуществом, бесплатный конский и людской корм, вымогание посулов и поминков, принуждение к труду в своем хозяйстве (касалось и русских крестьян), захват и продажа людей в холопы²⁰³⁴.

Практически во всех наказах в категоричной форме царь многократно приказывал не допускать злоупотреблений в отношении народов Поволжья и Приуралья. За детьми боярскими и приказными людьми предписывалось вести строгий надзор, чтобы они «татаром и чуваше и черемисе в сборе налогов и обид и тесноты никакие не делали». Воеводам тоже строжайше указывалось: «татаром и чуваше и черемисе обид и продаж и тесноты никакие по тому ж не чинить… и посулов и поминков ни у кого не от чего не имать не по каким делам. И во дворе у себя русским людям, татарам и черемисе никакого изделья делать не велеть… А людям бы напрасной тягости и налогов и насильства ни от кого ни в чем [чтобы] не было»²⁰³⁵.

Все эти словесные запреты, неоднократно повторенные в грамотах конца XVI и последующих веков, свидетельствуют о чудовищном распространении в бывшем Казанском царстве административных нарушений, дополняемых широким развитием такого явления, как закрепощение задолжавших татар, чувашей, вотяков, башкирцев, черемисы и мордвы вместе с их женами и детьми в кабалу и «иные крепости»²⁰³⁶.

После окончания Второй черемисской войны царское правительство посчитало необходимым ликвидировать автономию луговых марийцев. Их разоружили, отняли лошадей, пригодных к использованию в бою, в их селения для присмотра были поставлены соглядатаи.

Все эти неуклюжие меры наряду с дикими злоупотреблениями привели к существенному оттоку марийского населения на Западный Урал, куда еще не успела добраться русская колониальная власть. Оттуда черемисы, остяки и башкиры нападали на русские форпосты, построенные в Луговой стороне. Яков и Григорий Строгановы возвысились еще и потому, что взяли на себя заботу посылать ратных людей для приведения в покорность черемисов и других сибирских инородцев, производивших грабежи по реке Каме²⁰³⁷.

Правительство квалифицировало подобные нападения как дерзкие разбойничьи налеты. Со временем они получили такой размах, что уже в 1576 г. Москва направила князя Тюфякина и голову Нарышкина «для усмирения непокорных черемис и чтобы отучить их от нападения на пермские пределы»²⁰³⁸.

Карательные меры только подлили масла в огонь. Среди марийцев и татар не умолкали «скорбные рассказы» об их тяжелом житье и московском разорении²⁰³⁹. Поволжье стояло на грани взрыва.

В значительной степени началу войны послужило воцарение в Ногайской орде князя Уруса, ставшего ее главой в 1578 году. Ногайцы видели в нем борца с московским продвижением. Урус сделал ставку на марийских повстанцев. Он посылал в Луговую сторону лазутчиков договариваться об общем выступлении против Москвы²⁰⁴⁰ и собирался напасть на «мещерские и рязанские места»²⁰⁴¹.

Предвестником восстания послужил инцидент, случившийся в начале 1581 г. в Васильсурске. Ногайское посольство возвращалось тогда из Москвы; вечером парламентеры встали на ночлег в одной из местных резиденций. Между ногаями и царскими чиновниками неожиданно завязался спор из-за покоев. Послы сочли недостойным своего сана помещение, предоставленное им васильсурским начальством, и второстепенный спор о ночевке быстро перерос в вооруженную схватку, закончившуюся убийством нескольких человек²⁰⁴². Среди погибших оказался ногайский посол.

Его смерть послужила формальным поводом для резкого охлаждения отношений между Москвой и Сарайчиком, и вызвала несколько ногайских набегов на территорию Поволжья. Военная активность ногаев и политическая крымская поддержка (в данном случае она была оказана) подействовали на луговых черемисов и подтолкнули их к массовым выступлениям против колониального московского режима.

Так, из стечения различных обстоятельств в бывшем Казанском царстве вспыхнуло третье по счету народное восстание. Однако его главной причиной были чрезмерные московские налоги, притеснения и колониальный произвол.

О том, что в ее восточных колониях неспокойно, Москва знала заранее. Еще в марте 1581 г. наместники и воеводы на местах получили инструкции на случай возможных беспорядков.

Но восстание началось не там, где его ждали: отряды ханси и манты общей численностью 680 человек неожиданно напали на Сылвянский острог в Пермском крае. Как сказано в Строгановской летописи, «и пришли они под Чусовские городки и под Сылвянский острожек безвестно украдом и тут окрест живущих сели и деревни попленили и пожгли и в полон многих людей мужей, и жен, и детей поимали»²⁰⁴³. Это одно из немногих документальных сообщений о судьбе русских крестьян-колонистов, забравшихся в опасные для жизни районы восточного фронтира²⁰⁴⁴. С вылазкой ханты-мансийцев удалось справиться собственными силами: все нападавшие туземцы были либо убиты, либо сами попали в плен²⁰⁴⁵.

Наконец, осенью 1581 г. поднялось восстание луговых черемисов. В течение всей следующей зимы чебоксарский и свияжский воеводы пытались подавить его силами своих гарнизонов, но действовали крайне неудачно. Тем временем волнения перекинулись в Горную сторону. Кроме черемисов восстание охватило широкие слои татар, удмуртов, чувашей и башкир.

Повстанцы действовали все смелее и выходили за границы Казанской земли. Шведский дипломат Петр Петрей, рассказывая о вятчанах, упоминал, что черемисы «часто нападают на них с огнем и мечом и приносят домой много добычи»²⁰⁴⁶. Другие отряды осаждали районы Хлынова, опустошали приволжские уезды Нижнего Новгорода. Успехи повстанцев были столь ощутимы, что в русских документах тех лет вновь появился подзабытый термин «казанские украйны»²⁰⁴⁷.

Встревоженное московское правительство приступило к подавлению восстания зимой 1582 года. Как раз в январе этого года было заключено перемирие с Речью Посполитой. Значительная часть московских войск срочно переправлялась в Поволжье.

Полк, вышедший из Казани, заставил отступить ногайских татар. Весной московские отряды захватили переправы по Волге, Каме и Вятке. С наступлением осени в Горную и Луговую земли против повстанцев выступило два самостоятельных войска, сформированные из восьми обстрелянных в Ливонской войне полков. По дороге к ним присоединились отдельные отряды местного населения, преимущественно состоящие из перешедших на московскую службу татар²⁰⁴⁸.

Хотя на подавление восстания были брошены внушительные силы, борьба с черемисами приняла затяжной характер. Повстанцы действовали решительно, «как суровые звери сопротивлялись московским ратям; как змеи поражают человека своим жалом, так и они, поганые, побивали московских людей»²⁰⁴⁹. Скорее всего, в военных действиях с их стороны участвовали не только мужчины, но и женщины. По свидетельству Петра Петрея, черемисы были умелыми и мужественными людьми, при нападении на неприятеля они вооружались все, и мужчины и женщины, и стреляли с такой ловкостью, что даже на расстоянии обращали своих врагов в бегство²⁰⁵⁰.

Мужество и сплоченность восставших помогли им продержаться до весны 1583 года. Дальнейшее сопротивление Горной стороны было сломлено, и всеми своими силами Москва сосредоточилась на подавлении Луговой стороны.

Луговые черемисы не только оборонялись, но и совершали набеги вглубь русских территорий. Нередко их можно было встретить в Костромской земле, а в Нижегородской они, возможно, доходили до Арзамаса. По мнению А.Г. Бахтина, иначе трудно объяснить тот факт, что в разрядных книгах зафиксировано усиление арзамасского гарнизона и назначение воеводы «для вылоски»²⁰⁵¹.

Основными магистралями для передвижения повстанцев по-прежнему служили реки. Поэтому в апреле 1583 г., как только сошел лед, на Волгу была направлена крупная судовая рать из трех полков, установившая блокаду речных путей и переправ.

Тем же следом в Луговой земле началось строительство Козьмодемьянска. Это был второй по счету русский форпост, построенный для усиления московского влияния среди луговых людей. Крепость выросла в считанные недели, и уже с лета 1583 г. превратилась в центр управления карательными походами московского войска против марийцев²⁰⁵².

Согласно Московскому летописцу, воевать Луговую сторону двинулись большой, передовой и сторожевой полки. Вместе с ними шли «сходные воеводы» из Казани со своими силами. Войско продвигалось вглубь повстанческих территорий по всем правилам наступательных операций: впереди орудовали «ертаулы», то есть мобильные передовые отряды, предназначенные для борьбы с вражескими разведчиками и засадами. За ними длинными рядами двигались пешие ратники.

Летопись сообщает, что московские полки плотно прочесали Луговую сторону, широко применяя меры насилия и устрашения: «…многие улусы по Луговой стороне разорили… и татар и черемисы побили много». Об ожесточенности сражений с черемисами и о русских потерях косвенно говорит тот факт, что ранения не избежали даже некоторые московские воеводы²⁰⁵³.

Как ни старались московские власти, но подавить восстание летом 1583 г. им не удалось.

Продолжение военных действий последовало зимой 1583–1584 годов. Численность армейских подразделений в Поволжье увеличилась с трех до пяти полков. Почти вся московская армия снова устремилась на Луговую сторону. Москвичи одержали множество побед над черемисами.

Однако вопреки ожиданиям нужного результата московиты так и не добились. Повстанцы сопротивлялись с невиданным упорством. По словам Н.М. Карамзина: «…бунт черемисский продолжался до конца Иоанновой жизни с остервенением удивительным: не имея ни сил, ни искусства для стройных битв в поле, сии дикари свирепые, озлобленные, вероятно, жестокостию царских чиновников, резались с московскими воинами на пепле жилищ своих, в лесах и в вертепах, летом и зимою, хотели независимости или смерти»²⁰⁵⁴.

Лишь к лету 1584 г. Луговую сторону наконец удалось усмирить. Но, несмотря на объявление царского триумфа, некоторые современники сочли эту победу Пирровой. Польский посол в России Лев Сапега, вопреки хвалебным реляциям московского двора, писал в середине июля папскому легату, что «черемисы свергли иго» Москвы²⁰⁵⁵. Понимать это нужно было так, что при жизни царя Ивана русскому колониализму не удалось поставить точку в освободительной войне марийцев и татар.

Смерть Грозного в марте 1584 г. резко изменила настроения повстанцев. На московский трон вступил Федор Иоаннович (1584–1598), а во главе правительства встал шурин царя и потомок татарских переселенцев Борис Годунов. Пришел случай отложить оружие и подождать, что скажет новая русская администрация.

Видимо по этой причине, узнав о переменах в Москве, повстанцы «без войны и без крови» покорились «и просили милости» у нового московского правительства. Федор Иоаннович слыл полной противоположностью своего отца. Черемисы понадеялись на перемены при кротком и добром царе.

К сожалению, со сменой лиц на царском троне имперская сущность Московского государства мало в чем изменилась. Федор, конечно, принял извинения черемисов и даже «пожаловал их своим государевым жалованьем». Но это отнюдь не означало, что центральное правительство повернулось к нуждам колониальных народов лицом.

Наоборот, «чая от них впредь измены» Борис Годунов разослал своих воевод ставить по всей черемисской земле города и населять их русскими людьми. На время его царствования приходится строительство в Нагорной и Луговой стороне Какшуги, Цивильска, Уржума, Царевококшайска и многих других городов, с помощью которых Москва продолжила укрепляться в бывшем Казанском царстве²⁰⁵⁶. Одновременно правительство царя Федора продолжило подавлять спорадические вспышки восстания. (Как бы ни хотелось летописцу считать, что все черемисы покорились Федоровой кротости, это было не так.)

В конце лета – начале осени 1584 г. сопротивление марийцев испытало новый подъем. Три московских полка были посланы в большую Тутаеву волость, где недовольство проявлялось с наибольшей силой («от которой все воровство сталось»).

Истребив лидеров восстания и разорив их жилища, именно тогда москвичи приступили к возведению Царевококшайска²⁰⁵⁷. Осенью царское войско доставило в будущую Йошкар-Олу пушки и припасы и двинулось подавлять последние очаги возмущения. Сменявшие друг друга русские рати вконец обескровили местных патриотов: их последние отряды были разбиты, а села разорены²⁰⁵⁸ и преданы огню.

Еще при Иване Грозном всем, кто прекратил сопротивление, обещали предоставить льготы и выдать щедрые подарки. Борис Годунов возобновил эту в некотором смысле гуманную практику и начал ее использовать параллельно с военными акциями. Глашатаи объявили черемисам, что царь Федор готов забыть их преступления и, как добрый отец, хочет помиловать виновных в обмен на их искреннее раскаяние²⁰⁵⁹.

Мирная дипломатия после нескольких лет кровавого террора оказалась действенным методом, и многие марийцы сложили оружие («без войны и без крови пришли все с покорностью и просили царской милости»)²⁰⁶⁰. Весной или летом 1585 г. «добили челом государю царю и великому князю Федору Ивановичу всея Руси черемиса вековым миром»²⁰⁶¹.

На несколько лет волнения в Заволжской стороне прекратились. Правительству хотелось бы думать, что успокоение наступило навечно, однако луговые марийцы лишь ждали удобного случая, чтобы снова взять в руки оружие и выгнать московских чиновников из страны.

Последняя черемисская война вспыхнула на рубеже 1591–1592 гг., когда Россия вела боевые действия против Швеции и Крыма. В ту зиму, сказано в разрядной книге, «изменили государю казанские луговые черемисы 12 волостей».

Опираясь на слова своего московского информатора, Исаак Масса сравнил восставших с «развращенной шайкой», подстрекаемой преступными атаманами к разорению русских укреплений²⁰⁶². Нетрудно понять, что подобный взгляд на события был явной ошибкой. Луговые марийцы стремились к свержению колониального гнета. За время трех предшествующих антимосковских войн это вполне мог уяснить и ребенок. При царском дворе сделали вид, что восстание в Поволжье не опасно, но все же поторопились принять срочные меры.

Внешне пренебрежительное отношение к повстанцам не помешало Москве направить против них три полка, укомплектованных по преимуществу немецкими и польскими наемниками. Появление крупных воинских частей и их решительный натиск быстро принудили «мятежников» к капитуляции. Большинство инсургентов тихо и незаметно рассеялось, укрывшись по домам и дальним лесным заимкам.

Результатом зимней войны 1591–1592 гг., видимо, стало возведение в центре восставших волостей Яранской крепости. Теперь почти все черемисские районы были опутаны сетью русских военных крепостей, с помощью которых Москва старалась держать под контролем свои дерзкие восточные колонии.

Так в 1592 г. завершилась эпоха длительных черемисских войн. Но и в дальнейшем марийцы неоднократно доставляли Москве беспокойство вспышками антиколониального движения. Персидские дипломаты, проплывавшие по Волге в самом конце XVI в. (1599 г.), писали, что в Казани и в Нижнем Новгороде воеводы постоянно опасались нападений татар и турок. По мнению А.Г. Бахтина, персы имели в виду черемисов, которых лишь по ошибке спутали с турецкими отрядами²⁰⁶³.

Марийцы, башкиры, татары, вотяки и другие жители Поволжья, плененные Москвой, составляли основной контингент так называемых крестьянских войн XVII–XVIII вв. Казанского царства не существовало более, но населявшие его народы продолжали бороться с властью Москвы. Они отказывались мириться с имперской сущностью Московского государства и много раз за свою дальнейшую историю восставали против русского господства.

Астраханское царство возникло в 1480 г. в результате распада Золотой Орды. Ее царями стали тогда сыновья хана Ахмеда, погибшего под Азовом вскоре после знаменитого стояния на реке Угре.

С тех пор и до самой середины XVI в. Астрахань, в сущности, влачила жалкое существование и, уж конечно, не представляла угрозы для русских земель. Собственно, это прекрасно понимали на Боровицком холме. Долгое время московская дипломатия лишь издали приглядывалась к астраханским пределам, оценивая их важность и пригодность для своих колониальных нужд.

При молодом Иване Грозном астраханцы стремились наладить с Москвой взаимовыгодный диалог. Его инициатором выступил астраханский царь Абдул-Рахман. В 1537 г. из устья Волги в Кремль прибыло посольство, предложившее великому князю дружбу и братство между династиями.

Абдул-Рахман обещал Грозному союз, в котором Москве отводилась доминирующая роль. Астрахань обязывалась дружить с друзьями великого князя и, в случае надобности, воевать с его врагами («и другу великого князя хочет быть другом, а недругу недругом, а на недругов великого князя с великим князем заедин»)²⁰⁶⁴.

К сожалению для астраханских вельмож, мирный договор, упрочивающий отношения между двумя приволжскими странами, в силу не вступил.

Осенью 1538 г. по дороге домой астраханское посольство было арестовано одним из ногайских принцев. Из-за промосковских симпатий, царивших в Астрахани, ногаи свергли Абдул-Рахмана и посадили на трон царевича Дервиш-Али (Дарвешелея русских летописей)²⁰⁶⁵.

Не то чтобы в Москве ударились в панику, узнав, что новый царь Астрахани – ногайский ставленник, но новость, конечно, не понравилась московскому двору. Неприятно было то, что ногаи перехватили в свои руки инициативу.

Правительство Грозного старалось тайно поддерживать свергнутого Абдул-Рахмана и с охотой принимало на службу оппозиционных астраханских князей²⁰⁶⁶. В 1541 г. между Москвой и царем-изгнанником состоялся примечательный диалог, в котором Абдул в двусмысленных выражениях просил помочь ему в захвате утерянного трона, а Москва давала в ответ лишь ничего не значащие обещания²⁰⁶⁷.

Медлительность двора была, видимо, вызвана тем, что Дервиш-Али до своего посажения на астраханский трон был тесно связан с Москвой. Пусть это не удивляет читателя, но Дервиш долгое время жил в Звенигороде, состоял на государевой службе и был обласкан властью²⁰⁶⁸.

Бывший слуга московского государя не мог быть его злейшим врагом уже потому, что собственными глазами видел силу и мощь Московского государства. За годы своего правления он ни разу не выступил против Москвы.

На троне Дервиш-Али просидел до 1549 г., когда был свергнут и изгнан из Астрахани. Его преемником стал принц Ямгурчи. К власти его привел ногайский бий Юсуф. Ямгурчи был ему за это обязан. И все же первым делом он начал искать милости и дружбы у Ивана Грозного. Лишь начавшееся завоевание Казани заставило его войти в конфронтацию с Московским царством. Как писал С.М. Соловьев, «Ямгурчею трудно было держаться в Астрахани в качестве союзника московского, и он обнаружил свою вражду к Иоанну тем, что ограбил его посла»²⁰⁶⁹.

В этом было его единственное прегрешение перед Россией. Но после разгрома Казанского царства придворные Ивана Грозного решили, что Волга должна полностью стать русской рекой. Астрахань замыкала волжское устье и являлась последним пунктом присутствия на Волге магометан.

Два этих обстоятельства в соединении с желанием царя прослыть великим завоевателем всех времен стали той причиной, которая развернула русский экспансионизм в сторону Нижней Волги.

Иван Грозный хотел покорить Астрахань сразу после взятия Казани. Он думал, что перепуганные астраханцы сдадутся без сопротивления. Договариваться об условиях капитуляции к царю Ямгурчи был послан государев дьяк Севастьян Авраамов.

Миссия его, однако, не увенчалась успехом. Астраханцы отказались покоряться Грозному мирным путем²⁰⁷⁰. Астрахань переживала тогда вспышку религиозно-патриотического рвения, вызванного казанскими делами, и Ямгурчи, не подумав хорошенько о последствиях, до крайности грубо обошелся с московским посланником.

Любопытно, что по дороге купеческий караван, с которым плыл в Астрахань московский посол, был ограблен казаками князя Василия Мещерского и Пичюги Путивльца. Пираты завладели судном, принадлежавшем царю Ямгурчи, перебили всю его команду и взяли «живота рублев с две тысячи»²⁰⁷¹. Таковы теперь были поволжские жизненные реалии, привнесенные туда московским завоеванием: к ногаям и крымским татарам, периодически «воровавшим» на Волге, присоединились не менее кровожадные русские разбойники.

Из-за переизбытка разбойного элемента Волжский торговый путь в середине XVI в. стал местом смертельно опасным. Разгул речного пиратства ударил по внешнеторговому российскому обороту. Купцы разных стран отказывались возить по Волге свои товары. Севастьян Авраамов писал из Астрахани дьяку Висковатому: «А гости, государь, многих земель хотели с нами к Москве и в Казань идти. И они, государь, опасаются казаков нашего государя… И ныне, государь, многие гости к нам хотели ехать, да страшатся казаков. И ты б, государь, о том государю помянул, чтоб государь казаков велел унять, чтоб они гостей не замали»²⁰⁷².

Несмотря на всю очевидность пиратской проблемы, которая делала бессмысленным завоевание Волжского торгового пути, ни при Иване Грозном, ни при его преемнике Федоре Иоанновиче она так и не нашла своего разрешения. Казаки превратили низовья Волги, Дона и Урала (Яика) в обширный очаг нестабильности. Коммерческий смысл вторжения России в Поволжье и Приуралье на многие годы свелся к минимуму. Чтобы добраться до Макарьевской ярмарки или до Казани, иноземные купцы собирались в торговые караваны и плыли под защитой вооруженной охраны. Однако на это решались немногие.

События тем временем шли своим чередом. Севастьян Авраамов увидел в городе «рознь великую» между ханом и его оппозицией. Ямгурчи ограбил и унизил Севастьяна, но после этого многие в Астрахани испугались открытого конфликта с русским царем, чьи войска теперь в любое время могли беспрепятственно подойти к волжскому устью²⁰⁷³.

От страха перед русским завоеванием среди астраханской знати разразилась смута. В 1554 г., в самый канун покорения Астрахани, Ямгурчи расправился с недовольными родственниками, укрепил за собой «юрт», надеясь, быть может, каким-то образом сгладить остроту противоречий с Москвой²⁰⁷⁴. Ямгурчи не знал того, что еще в октябре 1553 г. ногайский мирза Исмаил договорился с Грозным напасть на Астрахань и свергнуть Ямгурчи в пользу своего племянника «Дербыша»²⁰⁷⁵.

Ямгурчи не мог знать, что приговор Астраханскому царству уже подписан. Просьба Исмаила стала фатальным поводом для спланированного и желаемого Москвой результата.

На некоторые детали его возникновения указывает Никоновская летопись. И вспомнил Иван далекое прошлое, сказано в летописном тексте, что еще его предок великий князь Владимир Креститель, разделяя области свои во владение детям, дал ту «Азторохань», тогда будто бы именовавшуюся Тмутороканью, сыну своему Мстиславу, и что был в этой земле поставлен православный храм, и многие государи христианские от Владимира прежепочивши сродники царя и великого князя Ивана Васильевича всея Руси теми местами обладали²⁰⁷⁶.

Астрахань, ошибочно (а скорее всего, умышленно) воспринятая как наследница Тмутараканского княжества, вдруг представилась царю Ивану временно оккупированной территорией, на которую у него имелись законные права.

Уверившись, таким образом, в правомерности своих действий, в апреле 1554 г. Иван Грозный приказал уничтожить Астраханское государство²⁰⁷⁷. Для начала решено было воплотить план мирзы Исмаила и сместить Ямгурчи с трона. Дервиш-Али в качестве астраханского хана должен был сыграть роль временной марионетки московского правительства.

Армия для победоносной войны комплектовалась уроженцами Казани, Перми, Вятки и Нижнего Новгорода. В конце июня 30-тысячное русское войско приблизилось к Переволоке в районе современного Волгограда. В этом месте, предположительно, проходила граница Астраханского царства, и здесь русским предстояло объединиться с воинами Исмаила. Москвичи опоздали к намеченному сроку, и ногаи поспешили убраться домой, отвлеченные междоусобными стычками Исмаила и бия Юсуфа²⁰⁷⁸. Тем не менее поход на Астрахань был с успехом продолжен и завершился в кратчайшие сроки без малейшей ногайской поддержки.

«В те же годы, – пишет Андрей Курбский, – <…> даровал Господь ему [Ивану] сверх Казанского другое царство – Астраханское… Послал царь на астраханского хана рекою Волгою в галерах тридцатитысячное войско, поставил над ним стратега Юрия из роду князей пронских…, а к нему приставил <…> Игнатия, по прозванию Вешнякова, своего спальника, человека поистине храброго и выдающегося. Пошли они и взяли это царство, находящееся близ Каспийского моря. Сам хан убежал от них, а ханш его и детей с ханским имуществом они захватили, все население этого царства привели в покорность и возвратились со светлой победой, благополучно и со всем войском»²⁰⁷⁹.

29 августа 1554 г. в Москву от Юрия Пронского-Шемякина прибыла весть, что басурманы в Астрахани низложены, а христианские пленники освобождены.

В письме воеводы рассказывалось, что в сражении возле Черного острова москвичи разбили передовые отряды астраханских татар и от языка узнали, что царь Ямгурчи стоит в пяти верстах с главными войсками. Пленник сообщал, что в городе людей практически не осталось. Большинство спряталось на волжских островах.

Приблизившись к Астрахани, князь Юрий нашел город совершенно пустым. Так 2 июля 1554 г. столица Астраханского царства пала перед русскими войсками, не оказав им ни малейшего сопротивления. Ямгурчи после недолгих колебаний бежал со своего стана, бросив своих людей на произвол судьбы. Кто-то последовал за ним, на судах или пешими стараясь избежать встречи с московским войском. Тех же, кого «застали на царевом стане, тех <…> побили многих, а иных живых поймали многих…». Брошенные астраханцами пушки и пищали реквизировали²⁰⁸⁰.

Это был день, когда московские воеводы посадили на астраханский трон Дервиш-Али. Ногаям сообщили, что астраханские степи теперь открыты для них в любое время года²⁰⁸¹.

Уже на следующий день после коронации Дервиш-Али московские войска двинулись из столицы по дальним и ближним окраинам Астраханского царства. Согласно официальным источникам, они искали беглого царя Ямгурчея, на деле же их задача заключалась в выявлении и разгроме даже самых мелких очагов сопротивления. По этой причине русские ратники активно сражались с населением, разъезжали по окрестностям, перетряхивая дома и выискивая крамолу. Как выразился летописец, они побывали во многих местах, всех победили и уничтожили²⁰⁸². Бежавшего Ямгурчи найти не удалось, однако в стране установился новый государственный «порядок», во главе которого сияла недосягаемая фигура русского царя.

Остаток зимы прошел в сборе людей и приведении их к присяге Ивану Грозному²⁰⁸³. Москва потребовала от Астрахани ежегодно платить 40 тысяч алтын деньгами. Натурой следовало поставлять три тысячи рыб ценных пород. Астраханцы обязывались сами собирать и присылать означенные подати в Москву. Кроме того, рыбакам («ловцам») русского царя дозволялось беспошлинно рыбачить по Волге от Казани до Астрахани и от Астрахани до Каспийского моря. Татары лишались права самовольно выбирать себе царя и должны были принимать ставленников из Москвы. Согласно особому договору весь русский полон отпускался на волю²⁰⁸⁴.

Свергнутый царь Ямгурчи объявился из небытия в апреле 1555 года. Он прибыл под Астрахань с несколькими ногайскими принцами и людьми крымского хана, среди которых выделялись своим видом и оружием диковинные янычары. Состоялся штурм и битва, в которой Дервиш-Али, опиравшийся в основном на московские пушки и казаков с пищалями, расстрелял напавших и поверг их в бегство от городских стен²⁰⁸⁵. В мае того же года Ямгурчи повторил попытку отвоевать Астрахань, объединившись со своими братьями и детьми ногайского бия Юсуфа, но она также окончилась провалом²⁰⁸⁶.

Ближе к концу лета 1555 г. к Астрахани вдруг подошли московские военные отряды. Велики же были страхи астраханцев, если они мгновенно поверили слухам о том, что русские явились их истребить. От ужаса обыватели выбежали из своих домов и снова спрятались по островам.

Недоразумение разрешилось, когда стрелецкий голова Кафтырев связался с Дервиш-Али и объяснил, что привел свое войско не для кары туземцев, а для защиты Астрахани от ее врагов. Кафтырев также сообщил астраханцам о том, что Иван Грозный высказал им свою царскую милость и отменил сбор астраханской дани на целый год.

Далее летописец сообщает, что Дербент царь «с детьми и вся земля пришли в Астрахань и государю в холопстве учинилися»²⁰⁸⁷. Буквальное или фигуральное значение имеет здесь слово «холопство»?

Конечно, астраханские татары не превратились в хрестоматийных рабов под властью русского царя. И все же своим образным выражением летописец точно охарактеризовал особенность отношений, возникавших в России между покоренными и их покорителями.

Прошло всего несколько месяцев с появления в Астрахани стрельцов Кутырева, и Дервиш-Али почувствовал острый дискомфорт от своего крайне зависимого статуса.

В 1556 г. в Москву зачастили известия от астраханских резидентов, что Дервиш-Али царю Ивану «не прямит», выступает против московского союзника Исмаила и активно ссылается с Крымом.

Основным источником этих вполне правдивых новостей был сам ногайский князь Исмаил, которому не нравились перемены в мировоззрении Дервиш-Али. Еще больше его огорчало, что астраханский царь соединился с враждебными ему детьми бия Юсуфа²⁰⁸⁸.

Источники говорят, что Дервиш-Али был человеком религиозным и благочестивым. Многие в Астрахани видели в нем спасителя отечества и ждали реальных действий. Астраханский царь должен был решить – оставаться ли ему московской марионеткой или же встать на спасительный путь «измены». И вот после того, как из Крыма в Астрахань прибыл небольшой военный контингент, Дервиш-Али решился на опрометчивый шаг, приведший его к катастрофе, а Астрахань к окончательному превращению в заштатную колонию Москвы.

Решиться делу снова помог мирза Исмаил. Будучи дальновидным политиком и опасаясь за жизнь своего племянника, он попросил Ивана Грозного срочно ввести в Астрахани правление по типу того, что было учреждено в Казани, то есть ликвидировать царя и поставить над местными татарами русского наместника²⁰⁸⁹.

Формальный повод для реформирования астраханской государственности был, таким образом, получен. Исполнение плана началось в феврале 1556 года. Для протокола Иван объявил ногайским послам, что действует «по их челобитью». Однако в это самое время Дервиш-Али помимо крымцев сблизился с детьми бия Юсуфа, изгнанными из Ногайской Орды, вместе с которыми произвел в Астрахани антимосковский переворот.

Повсеместно начались преследования коллаборационистов. Астраханских князей, кто «прямо служил» Москве, казнили, а затем три дня осаждали Леонтия Мансурова с отрядом в 500 стрельцов в Малом городе на Волге. Из них в живых осталось 350 человек. Остальные были побиты, утонули или умерли с голода²⁰⁹⁰.

В марте из Москвы на подавление астраханского бунта поспешили крупные воинские подразделения. В походе участвовал стрелецкий голова Иван Черемисинов со своими людьми, Михаил Колупаев с казаками, стрелецкий голова Тимофей Пухов, вятчане и другие ратники²⁰⁹¹. Еще до их прихода на Нижнюю Волгу некий атаман Ляпун с отрядом разбойников уже орудовал в татарских улусах, разоряя и уничтожая без счета людей.

При приближении Черемисинова астраханцы применили испытанную тактику. Они снова бросили город и скрылись в камышовых зарослях дельты Волги. Черемисинов приказал начать облаву. На пятый день поисков Дервиш-Али обнаружили в двадцати верстах от столицы. Завязалось сражение, в котором бились весь день. Много астраханцев пало, защищая царя и свободу. К вечеру наступило затишье. Окончательной победы не было ни на чьей стороне²⁰⁹².

В дальнейших переговорах с Черемисиновым Дервиш-Али каялся, говорил, что действовал по чужой указке, предлагал дать Ивану новую клятву и подчиниться на прежней воле во всем. Впрочем, Дервиш-Али вскоре сбежал в добровольную эмиграцию. Вместе с ним в Крым ушел отряд воеводы Думана, присланный для охранения царя от Москвы²⁰⁹³. Черемисинов вернулся в пустой город, укрепил и сделал его по возможности неприступным²⁰⁹⁴.

На этом закончился краткий период правления в Астрахани ногайской династии, при которой она сохраняла видимость государственного суверенитета. Дервиш-царь сначала оказался в Азове, а оттуда отбыл в Мекку. Остальным пришлось заново бить челом московскому государю, просить его о милости, чтобы жить «по старому у города у Астрахани» и платить ему дань ²⁰⁹⁵.

В мае 1557 г. Иван Черемисинов писал с низа в Москву, что все астраханцы приняли присягу, вернулись в город и платят ясак так же, как прежде платили астраханским царям. Дружественные Москве ногаские мурзы Исмаила получили возможность зимовать под Астраханью и торговать в ней «всю зиму… поволно и полюбовно».

Из многих соседних земель в астраханское наместничество потянулись послы – из Шевкал, Шемахи, Дербента и Юргача, – просили «о братстве и о любви и по весне хотели со многим торгом быти в Астрахани». Татарская знать (ногаи и астраханцы) отправляла к Ивану своих детей «на его жалование и службу»²⁰⁹⁶.

При Федоре Ивановиче в Москву на службу попросился крымский царевич Мурад-Гирей со снохой, с племянником и со всем двором. Федор пожаловал его «великим жалованием» и послал служить в Астрахань, куда с ним поехали для присмотра воеводы Федор Троекуров и Иван Михайлович Пушкин. «Царь же Крымской в Асторохани многую службу ко государю показал, многие бусурманские языки под его царскую высокую руку подвел»²⁰⁹⁷.

Астраханская земля по своей территориально-географической специфике не слишком пригодна для жизни русского человека. Здесь нельзя пахать землю, нельзя воспроизвести традиционный русский быт и русскую культуру. В составе Московского царства Астрахань была обречена на роль глухого колониального придатка. Вся ее задача состояла в охранении Волжского торгового пути и устрашении восточных кочевников, силы которых в Поволжье и так уже были на исходе.

«Ногаи – вольнолюбивые люди, без царей, королей и государей. Раньше они служили обычно великому князю за повальный грабеж в Литве, Польше, Лифляндии и по границам Швеции. Когда крымский царь жег Москву великого князя, то с ним было 30 000 ногайской конницы. Раньше из года в год они пригоняли в Русскую землю великое множество лошадей на продажу – в одном табуне, причем великий князь получал каждую десятую лошадь в виде таможенной пошлины»²⁰⁹⁸.

Так Генрих Штаден в двух словах описал сущность Ногайской Орды и принципы отношения ногаев с другими странами. Они не являлись ни для кого принципиальными врагами или верными союзниками. Ногаи, возможно, бесконечно долго могли бы жить за счет грабительских рейдов по соседним странам. Но в XVI в. эпоха разбойничьей вольности закончилась. Поживиться за чужой счет можно было лишь во время какой-нибудь крупной войны, которую развязывали московиты или крымские татары. В остальное время, чтобы не умереть с голода, ногаи занимались выращиванием лошадей и домашнего скота на продажу.

Особое внимание русских ногаи привлекли в 1481 г., когда разгромили и предали смерти хана Большой Орды Ахмеда Кучук-Мухаммеда. Победа над давним противником Ивана III вызвала в Москве не только интерес, но и уважение к неизвестному доселе народу.

Полноценный дипломатический диалог с ногаями начался в 1489 г., когда в Москву впервые прибыли послы из ногайского Юрта. Уже тогда было ясно, что ногаи заметно проигрывали в силе и могуществе Крыму или Большой Орде²⁰⁹⁹. Потому-то в Сарайчик никогда не ездили русские дипломаты высокого уровня, да и с ногайскими послами великий князь общался только через «второстепенных сановников, казначеев и дьяков»²¹⁰⁰.

В 1520–1530-е гг. ногаи практически выпали из сферы внимания московского правительства: смуты и династические споры чрезвычайно ослабили Ногайский юрт, а его противостояние и конфликты с Крымом были гарантией невмешательства ногаев в казанские и, уж тем более, в русские дела. Интенсивность их дипломатических и торговых контактов с Москвой сильно сократилась²¹⁰¹.

Следующие десятилетия до середины XVI в. были временем упадка Ногайской Орды. Потерявшие управление и временно лишенные верховной власти, некоторые ногайские мурзы начали промышлять разбоем и грабежом русских земель. Нельзя не отметить, что к этому их побуждал антимосковский настрой тогдашних казанских царей из рода Гиреев²¹⁰².

В 30–40-е гг. XVI в. часть ногайских родов восстановила прочную экономическую ориентацию на московский рынок. С конца 1530-х гг. ногаи начинают регулярно приводить в Россию огромные табуны лошадей²¹⁰³. Одновременно возрастает их потребность в сохранении мира. В начале ноября 1537 г. в Москву приходил посланник великого князя в Ногаях Петр Левской, а с ним послы от многих ногайских мурз с просьбами дружбы и разрешения для своих купцов торговать в Московии лошадьми и другим товаром²¹⁰⁴. В те же дни московский кремль посетили люди ногайского князя Шидяка с грамотой и просьбой о дружбе²¹⁰⁵. С 1539 по 1542 гг. в Москву из Ногаев не менее пяти раз прибывали торговые посольства²¹⁰⁶.

Московское правительство охотно давало добро на торговлю, столь выгодную обеим сторонам. В Москве отстроили особый Ногайский двор, где кочевники распродавали свои товары. Воевать с ними не было необходимости, а захватывать их земли – тем более. Во-первых, они слишком далеко отстояли от центра, а во-вторых, земледельческо-промысловому населению России ковыльные степи были не нужны. До середины XVI в. Москва придерживалась политики здравомыслия в ногайском вопросе. Но дальше ее отношения с ногаями стали ухудшаться.

Спора нет, среди ногайской знати всегда находились охотники до легкой наживы. Молодые ногайские князья с дружинами нередко ходили в Московское царство за грабежом и добычей. Это были представители кланов, ориентированных на среднеазиатские рынки. Там они продавали своих коней, а в Московию являлись для разбоя и грабежа.

Все это омрачало нарисованную выше картину. Обострение проблем между Москвой и Ногайской Ордой было неизбежно. Как бы я ни старался подчеркнуть важность торговли в московско-ногайских отношениях, все же нужно признать, что вторжения ногаев в южнорусские пределы доставляли московскому правительству слишком много хлопот.

До 1540-х гг., когда началось формирование ногайского государства, «Ногайский юрт» находился в условиях политической разобщенности. Историки полагают, что в более поздние времена в Ногаях тоже не было политической стабильности. То есть говорить о полноценной государственности Ногайского юрта не приходится²¹⁰⁷.

Раздробленность порождала хаос. Мы знаем это по удельной Руси. Дикие, не зависимые ни от кого ногайские отряды нередко вторгались на окраины Московского царства, а в союзе с крымцами, бывало, доходили до его внутренних областей²¹⁰⁸. Ногайская дорога (или Ногайский шлях) начиналась от царицынской переправы и шла далее на Запад по верховьям Дона. По ней могли передвигаться огромные конские табуны, но она же использовалась номадами для нападений.

Чтобы защитить юго-восточные окраины, Москва на постоянной основе держала неподалеку от Ногайской дороги до 60 тысяч пограничных войск. В основном это были силы, предназначенные для отражения крымских набегов и лишь частично для защиты от ногаев²¹⁰⁹.

Нужно иметь в виду, что Ногайским шляхом в основном пользовались Малые Ногаи, жившие по правую сторону Волги. Их заволжские собратья были отсечены от Правобережья течением реки и гораздо реже появлялись в русских областях. Начиная с третьей четверти XVI в. перебраться через волжские «перевозы» и остаться незамеченным становилось практически невозможно: каждая из таких переправ была укреплена русскими заставами и крепостями, такими как Лаишев (1577 г.), Тетюшев (около 1571 г.), Самара (1586 г.), Царицын (1589 г.) и Саратов (1590 г.)²¹¹⁰.

После того, как во второй половине 1630-х гг. основное население Больших Ногаев перешло на западную сторону Волги, в отчетах царских воевод «крымские и ногайские люди» слились в единое целое. Именно малоногайские улусы, усиленные переселенцами из Сарайчика, вместе с татарами Крымского ханства и составляли в дальнейшем (я имею в виду середину XVII в.) главную угрозу для южнорусских окраин²¹¹¹.

Что же касается Больших Ногаев, о которых идет сейчас речь, то с ними, как было показано выше, Москва больше торговала, чем сталкивалась в сражениях. В ногайский Сарайчик постоянно наведывались великие русские послы. Они договаривались о коалициях и помощи царским войскам²¹¹².

Ногаи всегда имели политические интересы в Казанском царстве, что было обусловлено территориальной и культурной близостью двух народов. В 1496 г. им удалось посадить на казанский трон своего ставленника.

Однако уже наступили новые времена. Бал в казанском Поволжье в то время правила Москва, и ее влияние на Средней Волге считалось бесспорным. После установления в 1487 г. над Казанью русского протектората все попытки ногаев повлиять на ход событий в Казанском царстве поочередно проваливались.

В начале XVI в. верховный бий мангытов и ногайский политический лидер Аббас мирза Ямгурчи вынужден был признать Ивана III покровителем Казани. (Его предшественник бий Муса никогда не подвергал это сомнению.) С тех пор все свои шаги, связанные с Казанью, ногаи обычно обсуждали с Москвой²¹¹³.

Падение Казанского царства изменило расстановку сил между Московией и Ногайским юртом. Русские границы вплотную придвинулись к становищам ногаев, и эта близость предвещала им мало хорошего.

Жена Сафа-Гирея царица Сююмбике приходилась дочерью ногайского бия Юсуфа. Юсуф часто поддерживал своего зятя в его антироссийских выступлениях. В последний раз люди Юсуфа напали на Московию в конце 1551 г., когда Сафа-Гирея уже не было в живых. В декабре, говорится в летописи, «пришли войной ногайские мурзы Уразлы, Отай и Теляк и иные со многими людьми на Мещерские места и на Старую Рязань».

Их нападение было успешно отбито. Царские воеводы вовремя перекрыли кочевникам отходные пути. Мирза Теляк с товарищами попал в плен. Остатки ногайского воинства бежали от москвичей до самых «Шатцких ворот». Московские ратники преследовали и «побивали ногаев». Их остатки бросились порознь в степь, где перемерзли от великих снегов и морозов. «Достальных во многих местах разных казаки великого князя … до Волги … побивали. И пришел из ногай Араслан-мурза да Отай, а всего с ним пеших ногай человек сто пятьдесят, а то все … зле погибли»²¹¹⁴.

Этот примечательный эпизод демонстрирует существенное превосходство московских сил над ногайскими ордами. После описанного выше похода, а тем более после гибели Казанского царства, Юсуф опасался ссориться с царем Иваном, в руках которого, помимо прочего, находились его дочь и внук.

Младший брат Юсуфа, нурадин Исмаил – мы уже знаем его по событиям в Астрахани – в отличие от своего родственника всегда ориентировался на Москву. (Источники говорят, что именно Исмаилу Иван Грозный обязан тем, что в 1552 г. ногайская конница не пришла на помощь Казани.) Ликвидация Казанского царства резко ослабила позиции антимосковской партии бия Юсуфа и укрепила влияние сторонников Исмаила. В конце 1554 г. Юсуф был свергнут и убит своим братом. Бием Ногайской Орды стал князь Исмаил²¹¹⁵. Согласно русским летописям, планы по устранению Юсуфа Исмаил вынашивал вместе с Иваном Грозным²¹¹⁶.

В значительной степени Исмаил был заложником торговых отношений, тесно связанных с Москвой. «Твои люди ходят торговать к Бухаре, а мои к Москве, – сказал он однажды Юсуфу, – и только мне завоеваться с Москвою, то и самому мне ходить нагому, да и мертвым не на что будет саванов шить»²¹¹⁷.

Так думала как минимум половина Ногайской Орды. Ее симпатии были действенным инструментом управления русско-ногайскими отношениями, и воспользоваться им можно было по-разному. Как поступил Иван Грозный, увидим прямо сейчас.

1 февраля 1555 г. в Москву прибыли послы от князя Исмаила, мирзы Касая и множества иных знатных особ. Они доложили царю, что по его приказу Исмаил уничтожил бия Юсуфа, покарал его сторонников и учинился «князем в Ногаех». Князья и мурзы, выступавшие против московского сближения, велением Исмаила подверглись изгнанию. Обновленная Ногайская Орда предложила Ивану длительный мир, военный союз против недругов и активную двустороннюю торговлю²¹¹⁸. Ногаи просили у Грозного разрешить им повальный торг «на Москве, в Казани и в Азсторохани»²¹¹⁹.

За заслуги перед Москвой, за то, что «Юсафа-князя побили», Иван заплатил Исмаилу и его мирзам казенное жалованье²¹²⁰. Это был уже прямой подкуп ногайской верхушки и одновременно ловкий дипломатический ход. Победа Исмаила в династической войне с Юсуфом, тайно направляемая и поддержанная Москвой, вселила в правительство Грозного уверенность, что ногаи попали под его прочное влияние²¹²¹.

В середине 1550-х гг. ногайский народ постигло великое бедствие. По сообщению А. Курбского, в те годы «на Ногайскую орду, то есть на татар заволжских» обрушился мор. Зимой от жесточайших морозов и бескормицы пал весь ногайский скот, конские и прочие стада. К лету голод перекинулся на людей, началось их массовое вымирание. Толпы оголодавших ногаев двинулись к Крымской Орде, но теперь их преследовали засуха и безводие: реки и колодцы пересохли так, что «на три сажени вглубь копая, едва можно было» найти немного гнилой воды. За Волгой от всего племени «измаильтян», пишет Андрей Курбский, осталось в живых «едва пять тысяч воинов, а было число их подобно песку морскому»²¹²².

Ногаи в несколько лет превратились из многочисленного народа в кучку нищих оборванцев, обескровленных голодом и междоусобной войной. Теперь они полностью находились в русле русской политики и даже не попытались помешать Грозному захватить Астраханское царство. Когда же на Астрахань приходили освобождать ее противники Москвы, князь Исмаил и многие мирзы действовали против них²¹²³.

Во второй половине 1550-х гг. Ногайская Орда слабела день ото дня. До 1557 г. Москва спокойно наблюдала за разгоравшимся конфликтом между князем Исмаилом и детьми бия Юсуфа²¹²⁴. Власть в Ногаях поочередно переходила от одной партии к другой, но Ивану нечего было беспокоиться о последствиях, ибо участники раздоров воевали друг с другом, но хранили верность России.

Избранная Рада решила заключить союз с тем из родственников, кто одержит верх в семейной борьбе. Чем больше конфликтовали между собой ногайские вожди, те выгоднее это было московским дьякам, желавшим ослабить Орду и окончательно поставить ногаев в зависимость от московского произвола²¹²⁵.

В 1557 г. Исмаилу удалось стабилизировать внутреннюю жизнь ногайского Юрта и помириться с племянниками. Вслед за этим от имени всей ногайской знати был подписан договор с Иваном Грозным о признании его политического старшинства. Исмаил-князь, Юсуфовы дети «и все мурзы ногайские, соединившись, клялись государю: ныне они во всем едины, велит ли им государь идти на Крым или послать братию и племянников, – как им царь и великий князь прикажет, так и сделают»²¹²⁶.

Историки считают этот момент точкой невозврата для Ногайской Орды. И хотя юридической зависимости договор 1557 г. не устанавливал, тем не менее московское влияние в Ногаях становилось слишком заметным. Москва брала на себя защиту ногайского Юрта от русских и крымских казаков, следила за полным прекращением междоусобных войн внутри страны и обеспечивала условия для торговли²¹²⁷.

Московское присутствие и ее вмешательство во внутренние дела Орды воспринимались многими ногаями негативно. Часть противников московского доминирования в Ногаях в том же 1557 г. откочевала на Дон²¹²⁸. В сентябре 1558 г. племянники Исмаила, клявшиеся вместе с ним верно служить московскому царю²¹²⁹, взбунтовались против своего дяди. Впрочем, Ивану они клялись в верности и просили определить, кого из них он захочет видеть старшим в ногайском Юрте²¹³⁰. В октябре 1559 г. Исмаилу изменили его собственные дети – Танбей-мирза и Инбей-мирза. Со своими улусами они перебрались на Крымский полуостров. Летопись сообщает, что вместе с ними в Крым ушло много знатных ногайских вельмож²¹³¹.

Бий Исмаил умер в 1563 году. Его наследнику – бию Дин-Ахмеду – понадобилось время, чтобы определиться с внешней политикой. Лишь в ноябре 1565 г. он прислал царю Ивану весть, что просит его жаловать и установить такие же отношения, как и при его отце Исмаиле²¹³².

Следующий ногайский бий по имени Урус, вставший во главе Орды в 1578 г., был известен как противник московской зависимости. Он оказывал посильную помощь марийским повстанцам и, возможно, даже сам собирался напасть на «мещерские и рязанские места»²¹³³.

В годы его правления произошел инцидент в Васильсурске (1581 г.) с убийством ногайского посла, смерть которого вызвала несколько разорительных ногайских набегов на территорию Поволжья. Однако, скорее всего, нападения на московские земли явились делом рук вольных ногайских князей, не подчинявшихся непосредственно бию Урусу²¹³⁴.

В 1581 г. ногаи нападали на правую сторону Волги и доходили до коломенских и «алаторских» мест. Их общая численность могла достигать 25 тысяч человек. Предводительствовал войском крымский царевич Досмагмет²¹³⁵, а из этого, хотя и не с очевидностью, следует, что в нападениях участвовали в основном малые, а не большие ногаи.

Зависимость ногайской торговли от московского рынка по-прежнему отвращала большинство ногайских мурз от участия в военных конфликтах с русскими. Кроме того, после демографической катастрофы второй половины 1550-х гг. Ногайская Орда не могла так быстро восстановиться, чтобы иметь лишние десятки тысяч всадников для грабежа русского Поволжья.

В конце 1570-х – начале 1580-х гг. на Волге все чаще стали появляться разрозненные и непредсказуемые в своем диком бесчинстве казачьи отряды.

В 1577 г. Дин-Ахмед жаловался русскому послу, что «в Сарайчик приходили государские люди и над его мертвым отцом надругалися»²¹³⁶. В 1581 г. столица Ногайской Орды вторично подверглась казацкому погрому. Казаки завладели городом, убили всех жителей, разрушили ногайское кладбище и предали Сарайчик огню²¹³⁷. Среди улусных людей распространились слухи, что московский царь велел казакам отнять у них Волгу, Самару и Яик²¹³⁸. Это были всего лишь домыслы, но, возможно, из-за них московские требования предоставить конников для русского войска часто оставались без ответа. Ногайские бии сетовали также, что люди их не слушаются, ходят и воюют, где сами захотят²¹³⁹.

Россия сохраняла с ногаями мир, в общем и целом походивший на передышку в предстоящем колониальном захвате. Период неопределенности длился до начала XVII века. В 1600 г. царь Борис Годунов формально закрепил подчинение Большой Ногайской Орды, лично возведя мурзу Иштерека в звание ногайского бия. В качестве московской колониальной провинции Большие Ногаи просуществовали до 1634 года. С трудом пережив нападение калмыков, заволжские ногаи переселились на правый берег Волги и слились с татарами Малой Ногайской Орды.

После того как Москва завладела Смоленском и верховскими землями Великого Литовского княжества, отношения между странами резко обострились.

Первая попытка поляков отвоевать Смоленск, предпринятая в княжение Ивана Грозного, относится к лету 1535 года. Король Сигизмунд держал подготовку войны в тайне, но его выдали князья-перебежчики Бельский и Ляцкий²¹⁴⁰.

Москва успела вооружиться и встретила польско-литовское войско, шедшее под командой киевского воеводы Андрея Немирова, под Стародубом. Поляки проиграли сражение, 40 ратников с пушками и пищалями попали в плен²¹⁴¹. Отступая, войско киевского воеводы захватило город Радогощь²¹⁴² и неудачно штурмовало Чернигов²¹⁴³.

Еще одним поражением закончился большой поход на Смоленск литовского князя Александра Вишеньского²¹⁴⁴. Московские воеводы действовали решительно, отчаянно и целеустремленно, разбивали крупные силы противника, захватывали вооружение и людей.

В пику смоленским притязаниям Сигизмунда правительство Елены Глинской решило отыграться на мирном населении Великого Литовского княжества. 28 ноября 1535 г. множество московских воевод собралось в пограничном городе Опочке. Польский король находился в Вильно и не смог вовремя организовать сопротивление.

Русским войскам, по сути, не с кем было воевать и, тем не менее, война началась. Прямо от смоленских границ москвичи принялись разорять беззащитные литовские города Дубровну, Оршу, Друцк, Борисово, Прихабы, Соколин, Бобыничи, Заборовие, Сорицу, Свеси, Новый, Буровичи и многие другие²¹⁴⁵. Новгородцы в это время атаковали Полоцк, Витебск, Бряслав, Осеновец, Сенну, Латыгошу и иные города²¹⁴⁶.

Через некоторое время московские и новгородские силы соединились, завоевали и разорили Молодечну и подошли практически к самой Вильне, встав от нее всего в сорока верстах.

Согласно летописи, далее русские воеводы разослали своих людей по вильненским окрестностям. Площадь диаметром тридцать пять квадратных километров в направлении Вильны подверглась беспощадному разорению: московские ратники шли «по литовской земле, воевали и до Немецкого рубежа, у городов посады жгли, и волости и села королёвы и панские жгли, а людей пленили бесчисленное множество, а животину секли и многих людей побили»²¹⁴⁷.

Восхищенный их деяниями летописец изрек, что воевать так долго в чужой земле «без страхования и без противления» москвичам помогли Иисус Христос и пречистая дева Мария²¹⁴⁸. С большой корыстью и многочисленным полоном к марту московское войско покинуло границы Литвы²¹⁴⁹.

В 1536 г. произошло еще одно нападение москвичей на восточно-литовские земли. Тогда отряды князя Ивана Горенского разорили окрестности древнего Любеча²¹⁵⁰.

На следующий год польский король и великий князь литовский Сигизмунд отправил в Москву внушительное посольство и просил русских о перемирии. Ради достижения этой цели он готов был отдать Москве часть литовских волостей возле пограничных городов Себежа и Заволочья.

С учетом этих предложений правительство Ивана Грозного 1 марта 1542 г. заключило с Литвой перемирие сроком на пять лет до 1548 года²¹⁵¹. В 1549 г., не дожидаясь нового обострения отношений, король Сигизмунд обратился к Москве с идеей в е ч н о г о мира. Польша и Литва демонстрировали молодому русскому царю, что на данном этапе они отказываются от всяких претензий на Смоленск. Мирная политика Сигизмунда-Августа не нашла, однако, взаимного понимания в Москве, и с поляками был заключен не вечный мир, а всего лишь перемирие на пять последующих лет²¹⁵².

Годы, оставшиеся до начала Ливонской войны, прошли в безуспешных попытках Польши и Литвы обеспечить себе мирное небо над головой. Поляки видели, что происходит с Казанью и Астраханью и справедливо опасались скорейшего разворота русской экспансии на запад.

Подтверждение этих опасений находим в словах Генриха Штадена: «Дума великого князя такова, чтобы в Немецкой земле управляться ему так же, как управлялся он с Казанью и с Астраханью, в Лифляндии, в Литве, в городе Полоцке»²¹⁵³.

В год после падения Казани Иван лживо заявил польско-литовским дипломатам, что хочет с ними «доброго пожития и вечного мира», но вслед за этим сразу же перевел разговор на московско-литовское «нелюбье» и его неизбытые причины²¹⁵⁴. После Казани царь почувствовал себя творцом европейской политики. Следующее перемирие с Литвой (вместо вновь предложенного вечного мира) теперь уже было заключено всего на два года²¹⁵⁵.

Сигизмунд продолжал попытки договориться с Иваном²¹⁵⁶. В январе 1556 г. он снова просил его о перемирии, или, если возможно, о вечном мире²¹⁵⁷. Иван согласился на краткое перемирие²¹⁵⁸. До начала Ливонской войны оставалось уже меньше двух лет.

Н.М. Карамзин раньше других обратил внимание на формальную причину, которую Иван Грозный использовал, чтобы развязать первую в истории Нового времени войну России с Европой. Иван требовал от Польши признать его царский титул, а Сигизмунд всячески этого избегал.

Возобновив перемирие с Литвой до 1562 г., Иван поставил польскому королю условие, что он подпишет вечный мир в обмен на признание его русским царем. Но Сигизмунд упрямился. Царский титул принадлежал только немецкому императору и турецкому султану. (Кстати сказать, Сигизмунд тоже не был царем.) Бояре Ивана показывали полякам грамоты, в которых европейские государи признавали царское достоинство еще за Иваном III, но никакие аргументы не убеждали польского короля²¹⁵⁹.

Иван Грозный, бесспорно, лукавил, ставя ультиматум перед Сигизмундом-Августом. Если бы он не хотел войны, то не стал бы ее начинать. Никаких объективных причин для этого не было. Но юный московский царь жаждал столкновений, поэтому ему пришлось пользоваться паллиативами.

Сказка про обиду гордого царя на то, что его не признали западные монархи, долго еще будет ходить по страницам умных книг. Иван, конечно, обиделся на Сигизмунда; но подлинная причина его амбиций имела иные корни. Кроме бурных эмоций в темной душе Ивана жил неистребимый Рюрикович-завоеватель, генетический код которого указывал ему дорогу. «Я не тесню никого, – писал Иван Грозный Сигизмунду-Августу, – имею царство обширное, которое от времен Рюрика до моего непрестанно увеличивается; завоевания не льстят меня, но стою за честь»²¹⁶⁰.

Какой занимательный парадокс – царство расширяется помимо воли его царя! Оказывается, что не захват чужих территорий, а исключительно только «честь» правящего рода заставляла Ивана Грозного – как и его предков – нападать на своих соседей. Граждане Литвы, писал Н.М. Карамзин, «всегда ужасались войны с Россией»²¹⁶¹. Аналогичные чувства испытывали мирные жители Ливонии. Много лет русские оставляли их в покое, и вот пришла, наконец, и их очередь.

После взятия Казани и присоединения Астрахани, когда восточные соседи Московии стали ее колониями, Иван IV незамедлительно вернулся к западным делам. Пока Польша и Литва собирались с силами, его 80-тысячная армия направила свой удар на слабое и не способное защититься Ливонское государство. По его имени и война, о которой пойдет речь, получила название «Ливонской». Согласно летописным российским источникам, она началась в январе 1558 г. с приказа Ивана Грозного штурмовать крепость Нейгауз.

Официальное оправдание Ливонской войны дано в «Степенной книге», составленной в 1550–1560-х годах. (Ее полное название «Книга Степенная царского родословия».)

Объясняя причины, побудившие Ивана Грозного напасть на Ливонию, автор текста – протопоп Благовещенского собора Московского Кремля и духовник Ивана Грозного Андрей – прибегает к традиционной для московского миропонимания уловке и использует канву, сходную с той, что применяли сочинители Никоновской летописи, оправдывая завоевание Астрахани.

Ливонская земля, утверждает московский протопоп, в древности звалась «Чюдьцы» и принадлежала русским князьям. В древней Ливонии великий князь Ярослав Мудрый основал город Юрьев и поставил святые церкви. «Чюдьцы» были подвластны Русской митрополии и считались православными. «Богомерзкие немцы» «из Заморья» завоевали Чудскую землю, но вскоре сами попали под власть русских князей и давали дань им и Великому Новгороду. Немцы всякий раз нарушали договоренности с русскими князьями и зарекомендовали себя закоренелыми клятвопреступниками. Наконец, они дошли до того, что «въсколебашася» на Церковь Христову, уничтожили Юрьевскую епископию, разорили храмы, попрали святые иконы и воздвигли великое гонение на православных христиан, истребив их дома, а самих немилосердно лишив жизни.

Кроме того, заявляет напоследок автор «Степенной книги», немцы чинили «тщету купли» приходящим к ним русским гостям, лишали их имения, срамили и ругали «поносным бесчестием»²¹⁶².

Царь Иван, напавший на беззащитную Ливонию, выступал в «Степенной книге» спасителем веры и освободителем народа, а его война со всех сторон выглядела справедливым деянием христианнейшего монарха²¹⁶³.

Недалеко от автора «Степенной книги» ушли в своей оценке причин Ливонский войны профессиональные историки последующих веков. С.М. Соловьев, например, усматривал их в необходимости «начать деятельные торговые связи с Западной Европой». Однако соседние приморские государства, пишет он, были «обыкновенно враждебными» к России, своих же гаваней на Балтийском море у русских не имелось. «Эта замкнутость была тем более нестерпима, что чувствовалась сильная потребность в усвоении плодов европейской гражданственности, а людей, могущих принести в Москву эти плоды, ученых и художников, не пропускали враждебные соседи, справедливо опасавшиеся, что страшное материальными силами государство Московское будет непобедимо, если приобретет еще науку – могущество духовное»²¹⁶⁴.

В чем С.М. Соловьев увидел стремление России XVI в. к плодам европейского просвещения, я, пожалуй, судить не возьмусь. Но кажется мне, что великий историк перепутал гуманистов эпохи Возрождения с военными архитекторами, царскими лекарями и пушечных дел мастерами, в которых Московское царство было по-настоящему заинтересовано.

Экономическая причина Ливонской войны, с помощью которой оправдывается ее начало, доминировала и в трудах советских историков. Вот как о ней говорится в вузовском учебнике по истории России 1983 г.: «Теперь, когда была решена проблема безопасности на Востоке, можно было приступить и к борьбе за выход на морское побережье. <…> В морском побережье было заинтересовано и развивающееся купечество, в прибалтийских землях нуждалось растущее дворянство»²¹⁶⁵.

Как все, оказывается, просто! Нам нужен выход к морю, и этого достаточно, чтобы начать смертоносную войну. Удивительно, но это оправдание актуально и в постсоветской научной литературе. Маститый историк Флоря Б.Н., например, в биографии Ивана Грозного, говоря о предпосылках Ливонской войны, в основном ссылается на трудности российского купечества, с которыми они сталкивались в балтийских портах и на ливонских таможнях²¹⁶⁶.

Что ж, Ливония действительно соблюдала запрет на ввоз в Россию оружия и цветных металлов, применимых для военного производства²¹⁶⁷. Когда историки всерьез обижаются на штапельное или складочное право, бывшее нормой международной торговли того времени, и пишут, что заставляя русских купцов продавать товары на таможне по низкой цене, Запад будто бы действовал против экономических интересов России, они совершают ошибку, вызванную, очевидно, недостаточной широтой образования.

Но это еще не самое страшное. Гораздо хуже то, что современные авторы иногда начинают оправдывать идеологию «Степенной книги». В одном популярном историческом очерке по русской истории его создатели – Заичкин И.А. и Почкаева И.Н. – ухитрились почти дословно пересказать ее основные пункты и взять их за основу собственной аргументации²¹⁶⁸.

Каким образом в стране с тиранической формой правления при определении ее внешней политики могли доминировать интересы купцов, дворян или прочих сословий?

Не исключаю, что Алексей Адашев или дьяк Иван Висковатый могли думать об экономических проблемах страны, когда вместе с Грозным мечтали напасть на Ливонию, но в том-то и дело, что об этом их никто не спрашивал. Конечно, в России были купцы. Конечно, ей пора было вступать в диалог с Европой и приобщаться к европейским порядкам. Однако война – не лучший способ подружиться с соседом.

Знатоки русской истории могут возразить, что в письме Ивана Грозного тевтонскому магистру Вильгельму фон Фюрстенбергу (1557 г.) изложен список претензий, в котором свобода торговли для русского купечества стоит наряду с требованием свободы православной веры²¹⁶⁹. Но я уже говорил, какая торговля нужна была царю Ивану, его придворным и воеводам. Вина, пряности, шелка, а главное, иностранные пушки и пищали – вот их почти полный перечень.

Ливонская война была вызвана экономическими или политическими запретами со стороны Ливонии, Литвы или Польши не больше, чем казанская и астраханская войны враждебными действиями поволжских татар. У всех войн Ивана Грозного (как и его предшественников) имелась одна коренная причина. Она крылась в том самом иррациональном убеждении князей Рюрикова Дома, что земля, на которую хотя бы раз ступала нога русского князя, навсегда становилась его собственностью.

«Еще в 1551 г. ливонский представитель в Германии составил для императора Карла V донесение, в котором умолял спасти от “великой и страшной мощи московита, исполненного жаждой захватить Ливонию и приобрести господство на Балтийском море, что неминуемо повлечет за собой подчинение ему всех окружающих стран: Литвы, Польши и Швеции”. Интересно, что протестантская Ливония готова была соединиться с католическим императором против общей религиозной опасности, грозившей с Востока»²¹⁷⁰.

Балтика нужна была Ивану не для торговли, или, во всяком случае, не только для торговых целей. Иван Грозный завершал строительство великой русской империи. Он воевал направо и налево еще и потому, что по-другому его военизированное государство существовать не могло.

По сведениям Исаака Массы, когда Грозный ожесточился против Казани, он заключил с поляками мир на несколько лет и отдал им «Полоцк, Стародуб и некоторые другие города, дабы они не мешали его предприятию»²¹⁷¹. Теперь же ему не терпелось забрать у Литвы и Польши то, что самопровозглашенный царь считал своим по праву великого завоевателя.

Ливония была наиболее слабым звеном в цепи пограничных с Россией западных стран. С нее-то и начал Иван Грозный проверку Запада на прочность.

Царь Иван имел развитое художественное воображение. Для «диалога» с Ливонией он выбрал жанр политической мистификации. В 1554 г. он установил на «Юрьевскую область» (так называли Ливонию русские летописи) дань по немецкой гривне с человека и объявил ответственными за сбор столь экзотического налога дерптского епископа и ливонского магистра.

Со стороны Ивана это была откровенная издевка над международным правом и здравым смыслом. Между тем представление продолжилось, и царь велел новгородским и псковским наместникам дать Ливонии перемирие на пятнадцать лет. По прошествии трех лет он потребовал от ливонцев выплатить ему накопившиеся долги²¹⁷².

В ноябре 1557 г. эта история получила свое продолжение. Ливонцы не торопились выполнять московские требования, хотя и опасались последствий. Не дождавшись платежей, Иван Грозный послал им письмо угрожающего содержания, в котором предъявил не одно, а сразу два существенных требования. В первом он напоминал о просрочке ежегодной дани, самовольно установленной им в 1554 г., а во втором – и это была настоящая бомба – потребовал вернуть пятидесятилетний долг, будто бы накопившийся за Ливонией²¹⁷³.

Напрасно ливонские правители старались доказать Ивану, что его требования абсурдны и что жители Дерпта ни перед кем не имеют долгов²¹⁷⁴. Грозный царь и сам знал цену своей выдумки. Тем не менее он настоял, чтобы ливонцы выплатили ему гигантскую сумму, которая превосходила «годовую аренду и доходы всех владельцев и дворян во всем Дерптском епископстве»²¹⁷⁵.

Ливонии пришлось пойти на унижение. Послы из Дерпта приложили массу дипломатических усилий, чтобы Иван Грозный разрешил вдвое снизить цену долга и установил ежегодную дань в 10 тысяч венгерских гульденов.

Мир, кажется, был спасен, но это противоречило московским планам. Сразу после окончания переговоров Иван потребовал немедленно выдать ему всю сумму долга (40 тысяч талеров), которой у послов с собой, конечно, не было. Всем было понятно, что деньги находятся в Ливонии, и лучше других об этом знал Иван Грозный. Был, впрочем, выход – занять нужную сумму у московских купцов, но Иван под страхом смертной казни запретил им кредитовать ливонское посольство²¹⁷⁶.

Разыграв основную часть спектакля, царь Иван воодушевленно приступил к его финалу. Из своих кремлевских палат он стал демонстративно обижаться на ливонских дворян, заявил, что они явились его дурачить и велел передать, что «скоро пойдет на них и сам возьмет деньги с Ливонии».

Перепуганные ливонцы вызывались доставить заложников и даже лично соглашались остаться в Москве до уплаты долга, но Иван отказался менять решение²¹⁷⁷. Он выслал их из Москвы и приказал войскам готовиться к войне. По оценке Флетчера, во второй половине XVI в. Россия располагала армией в 80 тысяч человек²¹⁷⁸. Для покорения Ливонии Иван вызвал половину своего войска²¹⁷⁹. 40-тысячному отряду предстояло воевать с маленькой мирной страной, всего-то занимавшей 120 миль в длину и 40 в ширину²¹⁸⁰.

Московские войска вторглись в Ливонию 22 января 1558 года. Их главнокомандующим был хорошо нам знакомый казанский царь («пленный татарский король») Шах-Али. Под его началом, кроме русских ратников, стояло много касимовских татар, казанцев, черкесов, черемисы и новокрещенов²¹⁸¹. По сути, это была сборная армия Московской империи, стремившейся к новым колониальным захватам.

Иван приказал разорять Ливонскую землю, не тратя время на города и крепости. «Целый месяц ходили мы по ней, – пишет Андрей Курбский, – и нигде не дали они нам сражения»²¹⁸². При этом московиты причиняли мирным ливонцам «большой убыток убийством, грабежом, пожаром и взятием в плен». Все, что невозможно было забрать с собой «из скота и хлеба», царские войска полностью уничтожали; животных загоняли в сараи и сжигали живьем²¹⁸³.

Из одной только крепости вышел против московских разъездов отряд в 500 человек, но все его участники были уничтожены. Ни магистры, ни рыцари Ливонского ордена не смели покинуть свои замки. Их ужасали истории о тех немилосердных казнях, которым москвичи подвергали попавших к ним немцев²¹⁸⁴.

«Прошли мы по их земле, разоряя ее, – пишет Андрей Курбский, – больше сорока миль. Вошли мы в Лифляндию из большого города Пскова и, обойдя вокруг, благополучно вышли из нее у Ивангорода. Вывезли мы с собою множество разной добычи, потому что страна там была очень богатая…»²¹⁸⁵

От разбоя и грабежей больше всего пострадало Дерптское епископство. Его деревни и посады истреблялись дотла. Москвичи брали в плен только юношей и девиц 10–12 лет от роду, избивая остальных самым свирепым образом: их взрывали порохом, обмазывали смолой и зажигали²¹⁸⁶, и многое еще делали из того, на что способен тупой ум фанатичного вояки.

В Дерпт под защиту крепости сбежалось множество людей, но гораздо большая часть жителей осталась под его стенами. Без еды и крова целые толпы мирных жителей вынуждены были скрываться в городских рвах. Зимний холод уносил множество жизней, иные умирали от голода, многих перебили русские, когда вплотную подступили к Дерпту²¹⁸⁷.

Лишь после того, как Ливония захлебнулась кровью своих жителей, Иван Грозный согласился на временное перемирие, но именно в этот момент защитники немецкого города Нарвы открыли стрельбу по стенам Ивангорода. Андрей Курбский объясняет их действия религиозным вероотступничеством, из-за которго «их милость немцы, могущественные и гордые» потеряли, видимо, рассудок²¹⁸⁸.

Читаешь Андрея Курбского и удивляешься! Вот он описывает, как немцы «начали против всякого чаяния стрелять из больших пушек по русскому городу. Много побили они христиан с женами и детьми и пролили крови христианской… Но ивангородский воевода, – пишет будущий князь-диссидент, – не решался нарушить перемирия без ведома царя и немедля послал в Москву сообщение. Вошел царь в совет с этим и после совета остановился на том, что приказал защищаться и стрелять из пушек по немецкому городу, раз уж сами они начали и принудили к тому»²¹⁸⁹.

А вслед за этим Андрей Курбский простодушно добавляет, что заранее «было уже немало отправлено туда из Москвы больших пушек, вдобавок послал царь стратилатов и приказал собраться к ним ратникам двух новгородских пятин»²¹⁹⁰.

Только по глупости или сильно повредившись умом жители Нарвы могли начать бомбардировку более крупного и хорошо укрепленного Ивангорода.

Достоверные источники рассказывают, что стрельбу начал нарвский фогт Шнелленберг и что действовал он вопреки желанию большинства горожан²¹⁹¹. Никакой поддержки, никаких союзников у Нарвы не было, и никакой помощи прийти не могло.

События, скорее всего, разворачивались следующим образом. После безрассудной выходки Шнелленберга русские войска, пользуясь случаем, подошли к Нарве с «сильными военными снарядами». Со своей стороны реки и из Ивангорода они начали обстреливать городские крыши и 12 мая вызвали в нижней части Нарвы большой пожар. Горожане спрятались в верхнем замке и вступили с Москвой в переговоры²¹⁹².

Тут-то и выяснились тайны и мотивы царя Ивана. Алексей Адашев объяснил нарвским послам: «Вы через опасную грамоту стреляли на государев город и по людям; потом, видя беду, били челом, что от магистра отстали и хотите быть во всей государевой воле; воля государя такова: выдайте князьца, который у вас начальствует крепостью, а крепость сдайте нашим воеводам; тогда государь вас пожалует, из домов не разведет, старины и торгу не нарушит, а будут владеть в Вышгороде (кремле) и Нарвою царские воеводы <…> иначе тому делу не бывать»²¹⁹³.

Иван Грозный отнюдь не собирался заканчивать Ливонскую кампанию рейдами по одним только селам и деревням. Напротив, теперь, после разорения местных поселян, он решил завладеть ливонскими городами.

Через неделю после нарвских событий был взят немецкий город Нейшлосс (Сиренск), стоявший на берегу Чудского озера. Вслед за ним пала хорошо укрепленная ливонская крепость Новый Городок.

Лифляндский магистр с епископами и властителями Ливонии хотели оказать ей помощь, но решимости ливонцев хватило только на то, чтобы, не дойдя до осажденной крепости, стать лагерем в больших непроходимых болотах и уповать на волю случая.

Когда они узнали, что стены крепости разбиты и сама она пала, магистр пошел назад в город Цесис, а войска епископа – «к крепости Юрьеву, но не дошли они до города и были разбиты»²¹⁹⁴.

Всего в то лето русские завоевали более двадцати ливонских «крепостей с городами»²¹⁹⁵. Одним из последних был захвачен Дерпт – столица южной Ливонии.

Хватаясь за соломинку, дерптский епископ нанял для защиты крепости около 2 тысяч немецких кнехтов. Вместе со старомодными рыцарями это была вся поддержка, на что могли рассчитывать горожане.

Осада продолжалась две недели. Москвичи окопали город глубокими шанцами и неустанно обстреливали из штурмовых орудий. В серии артиллерийских дуэлей и частых вылазок обе стороны демонстрировали чудеса героизма: при этом одни защищали свою свободу, а другие стремились ее растоптать.

Перелом наступил, когда большие пушки царя Ивана разбили городские стены «и нанесли немалые потери в людях, стреляя из пушек верхнего боя то пороховыми, то каменными ядрами». Епископ четыре раза вступал в переговоры с московскими воеводами, но те отказывались его слушать. Делать было нечего, и город сдался москвичам.

В ту же зиму Иван Мстиславский и Петр Шуйский с большим войском захватили «превосходную крепость» Наримборх, стоявшую, как указывает Андрей Курбский, посреди полноводного озера²¹⁹⁶.

Захват Дерпта и овладение дерптским епископством составило самое желаемое достижение Ивана Грозного в Ливонской войне.

Дело тут не в том, что Дерпт являлся самым большим и укрепленным городом Эстляндии. В действительности способность его защитников к сопротивлению была номинальной: дворяне струсили и бежали из города, черные люди пребывали в прострации, католики и протестанты грызлись в спорах о вере, и все отдавали отчет в слабости маленькой эстонской провинции перед силами и возможностями русского царя.

Для Ивана Грозного и его тогдашних советников – Алексея Адашева и Андрея Курбского – захват Дерпта был торжеством справедливости. Не иностранный город Дерпт, а русский Юрьев присоединяли они к России. «Удивительно, как это вы не хотите знать, – говорил Алексей Адашев ливонским послам в 1554 г., – что ваши предки пришли в Ливонию из-за моря, вторгнулись в отчину великих князей Русских, за что много крови проливалось»²¹⁹⁷. Завоевание Дерпта, таким образом, рассматривалось как элемент священной войны за воссоединение утраченных великокняжеских имений под властью Ивана-царя.

Любопытно, что если раньше в подобном ключе рассуждали, в основном, только русские князья, то теперь – в середине XVI в. – эти мысли кажутся естественными костромскому дворянину Алексею Адашеву, не отличавшемуся голубизной крови и древностью рода.

В 1559 г. после того, как Вильгельм Ферстенберг отказался от магистерского сана из-за глубокой старости, Ливония находилась в «исключительном и удивительном положении». Многие земли и замки были захвачены русскими, «а остальные … находились еще в несогласии и большой опасности».

В этих сложных условиях новым магистром был избран Готхард Кетлер, коадъютор Ферстенберга. Кетлер обосновался в Ревеле, выкупив город у кнехтов датского короля, и стал изыскивать средства, чтобы не пустить московитов в Ливонию. Он заложил некоторые земли Ордена, взял с Ревеля 30 тысяч талеров и на эти деньги нанял солдат. Ему удалось выбить русский гарнизон из крепости Ринген и потревожить несколько Псковских уездов²¹⁹⁸.

Далее Кетлер хотел освободить Дерпт. Однако узнав о возвращении в Ливонию русских войск, он отказался от его осады и вышел из Дерптской области. По дороге к Ревелю отряд Кетлера безуспешно осадил замок Лаис, у стен которого потерял несколько сотен отборных бойцов.

Через князя Курлятева Грозный предложил ливонскому магистру сложить оружие и капитулировать на его условиях, смысл которых сводился к безусловному подчинению Москве²¹⁹⁹. Кетлер не ответил на дерзкое послание. Он вел бесперспективную войну, но стремился быть честным перед своим народом.

Грозный был недоволен его упорством. Он чувствовал, что вокруг Кетлера могло сплотиться сопротивление. Чтобы не повторять ошибок затяжной Казанской войны, царь Иван вдвое, а то и втрое увеличил численность войск в Ливонии. По утверждению немецкого летописца, московское войско разрослось до 130 тысяч человек²²⁰⁰. Главной целью войны стала Рига. Жестокий удар должен был потрясти все ливонские сословия и, в первую очередь, горожан и крестьян, без внутреннего сочувствия которых Кетлер не решился бы действовать против Москвы.

По сообщению Никоновской летописи, в начале 1559 г. Грозный двинул на Ливонию царевича Тохтамыша, всех своих ближних бояр и воевод. Десять знатных вельмож во главе с князем Семеном Микулинским повели в Прибалтику пять московских полков, а с ними множество детей боярских московской и новгородской земли, казанских и городецких татар. Были в этом разноязыком воинстве и черкасские князья. Иван назначил им в управление передовой полк и приказал первыми бить людей магистра²²⁰¹.

Войску был дан наказ нещадно разорять Ливонскую землю – это явно следует из дальнейших событий. Москвичи шли по чужой земле широким фронтом, брали город за городом, жгли и уничтожали сельские поселения. Раньше других были сожжены города Киневель и Полчев. Многие из их жителей погибли во время захвата²²⁰².

Двигаясь на Ригу, орды царевича Тохтамыша подвергли опустошению область в 70, а кое-где даже 100 километров в ширину. Под их ударами пали ливонские города Алыст, Голбин и Чесвин. Цесис – бывшая столица Ордена меченосцев – устоял, но его окрестности были выжжены и разорены.

Под Ригой люди Тохтамыша простояли три дня и все это время беспрестанно разбойничали подле моря и города. В рижской гавани они сожгли все торговые суда. На площади длиной в 600 и шириной от 150 до 200 верст татары и московиты разграбили одиннадцать ливонских городов, оставив их пустыми и непригодными для жизни²²⁰³. Они полностью опустошили побережье Западной Двины.

Этот поход, более похожий на жуткое разбойничье нападение, продолжался с 15 января по 17 февраля 1559 года. Ожесточение и лютость русских войск стихли, лишь когда за ливонцев начали, наконец, заступаться соседние государи²²⁰⁴.

В марте 1559 г. к Ивану с просьбой остановить кровопролитную войну обратился датский король Фредерик. У Дании был собственный интерес на южном берегу Балтийского моря. В те годы датчане владели Таллином (Колыванью), и датский король надеялся получить от Москвы гарантии его неприкосновенности²²⁰⁵.

Иван, действительно, приостановил разорение ливонских земель, но сделал это на время и с условием, что к ноябрю магистр Кетлер сдастся и покорится его воле. Что же касается Колывани и всей так называемой Шведской Ливонии, то царь наотрез отказался признавать их датской провинцией и заявил, что лифляндцы – эсты и латыши – его давнишние данники («даньщики извечные их царские»), которых ныне Иван желает вернуть. Королю Фредерику он запретил и думать о владении Колыванью и всем «Вирляном»²²⁰⁶.

Другое посольство прибыло к Ивану из Польши от Сигизмунда-Августа. С русской стороны переговоры было поручено вести Алексею Адашеву. Как только литовский посланник Тышкевич заговорил о Ливонии, Адашев грубо остановил его словами о том, что Ливония – исконная царская земля, и царь волен наказывать своих строптивых подданных²²⁰⁷.

Еще меньшую защиту ливонцы получили от шведского короля. В порыве откровения тот написал Ивану, что вступается за Ливонию по просьбе германского императора и что ему самому судьба ливонцев абсолютно безразлична²²⁰⁸.

Однако если не магистр Кетлер, не датский король Фредерик и не польский король Сигизмунд, то кто же тогда заставил Ивана Грозного увести войска из Ливонии? Временная остановка Ливонской войны, скорее всего, была вызвана не просьбами европейских монархов, а страхом Ивана перед крымским ханом, который начал угрожать ему с южной стороны.

Русское завоевание Ливонии серьезнейшим образом повлияло на изменение торговых потоков в районе Финского залива. Купцы из немецкого Любека, ранее торговавшие с Ревелем, теперь массово переориентировались на Нарву. В продолжение всей войны они проплывали мимо Ревеля большими караванами, ввозили и вывозили много товаров, нарушая старые ганзейские правила торговли.

Ревельские купцы терпели колоссальные убытки. Дошло до того, что на свои деньги они снарядили несколько кораблей с орудиями и с ними нападали на любчан, вызывая к себе их великую ненависть. Вслед за Любеком и ганзейскими городами в Нарве стали торговать французы, англичане, шотландцы и датчане²²⁰⁹.

Впрочем, есть известия, оправдывающие ревельских купцов. Оказывается, что Любек, Гамбург и другие ганзейские города доставляли в Нарву и Ивангород оружие и снаряды, тайно закупаемые Иваном для ведения Ливонской войны²²¹⁰.

Луч света в беспросветной мгле блеснул для прибалтов 3 сентября 1559 года. В тот день на виленском сейме Кетлер подписал с Польшей договор, по которому Сигизмунд I обещал помощь и защиту Ливонии. За это Польша получала в залог значительную часть ливонских земель с правом их дальнейшего выкупа. Сумма залога составляла 600 тысяч гульденов. Подобный же договор поляки заключили с архиепископом Риги. Он заложил королю замки Леневарден и Мариенгаузен, а также дворы Бирзен и Любань с правом выкупа за сто тысяч гульденов. Польша теперь становилась полноценным участником событий и по договору должна была защищать Ливонию от московского государя²²¹¹.

Воодушевленный новым поворотом событий, Кетлер взял у Ревеля под залог 30 тысяч гульденов, ибо своих денег у ливонского магистра давно уже не было, и с наемными немецкими жолнерами попробовал захватить Дерпт.

Не стоит и описывать те неудачи, которые подстерегали отряд Кетлера на каждом шагу. Единственное, что ему удалось, – разбить воеводу Плещеева возле Рюггена, остальная кампания состояла из сплошных неудач. Под конец немецкие жолнеры подняли бунт после длительной задержки жалования. Кетлеру пришлось распустить их на зимние квартиры, а артиллерию отправить в Феллин²²¹².

Нападение Кетлера на Дерпт спровоцировало новую волну московских репрессий в Ливонии. Их начало относится к январю 1560 года. Воеводы Шуйский, Серебряный и Мстиславский получили от царя приказ осадить крепость Мариенбург. Несмотря на ее прочность и готовность к осаде, командир гарнизона сдался русским без боя, так велик был его страх перед московским царем.

Падение крепости предоставило войску полную свободу действий. Не встречая ни малейшего сопротивления на своем пути, московские воеводы, по примеру январских походов 1558–1559 гг., принялись опустошать нетронутые ранее ливонские уезды. Они сожгли город Шмильтен и атаковали земли Рижского архиепископства. Далее московиты вторглись в Курляндию, где «бушевали» и сметали все на своем пути²²¹³.

Весной часть московских войск вернулась в Эстонию. На этот раз в ливонском походе вместе с царскими войсками принимали участие псковские «сторонщики», то есть добровольцы, обуреваемые жаждой наживы²²¹⁴.

Зимой 1560 г. Иван Грозный решил окончательно покончить с независимостью Ливонии. Для достижения этой цели в Прибалтику был направлен любимец царя – князь Андрей Михайлович Курбский, ранее уже принимавший участие в Ливонской войне. Новый главнокомандующий начал решительные действия против магистра, укрывшегося в Ревеле. Курбский получил в распоряжение 60-тысячную армию и мог принимать любые нестандартные решения.

Князь Андрей был талантливым военачальником. В короткое время он одержал победу над армией Кетлера²²¹⁵. Его войско вторглось «в Гарриен и безжалостно опустошило землю этого края». Московиты сожгли епископский замок Фегефюр, многие дворянские усадьбы и деревни. В Кокшуле они спалили католическую церковь.

Около сотни смельчаков из местных жителей неожиданно решились на отпор. Они смело атаковали 16-тысячный русский отряд и в суматохе потеснили его ряды. Когда над полем рассеялся туман, и стало видно численное превосходство московитов, ливонцы поспешили скрыться²²¹⁶. Это была спонтанная месть за массовое насилие оккупантов. Понятно, что такие «победы» не могли спасти Ливонию от чужеземного присутствия.

Тем же летом русские со всем своим войском вторглись в страну леттов и окружили замок Феллин, где находился старый магистр Фюрстенберг с большим запасом пушек и великой казной. На его защиту выступили крупнейшие сановники Ливонского ордена во главе с Филиппом фон Беллем, но все они были окружены и разбиты превосходящими силами московской армии.

Более 500 знатных ливонцев пало в сражении, а остальные попали в плен. Белль был доставлен в Москву, где сказал прямо в лицо Ивану Грозному: «Ты неправдою и кровопийством овладеваешь нашим отечеством, не так как прилично царю христианскому!»²²¹⁷

За это царь приказал казнить рыцарей ордена. Белля и четырех командоров провели по улицам, истязая бичами, а потом отрубили головы. «Это поражение, – писал Бальтазар Рюссов, – внушило большой страх ливонским городам и землям. Потому что после гибели этих сановников число братьев тевтонского ордена очень уменьшилось и почти весь совет страны был уничтожен»²²¹⁸.

В июле 1560 г. осада Феллина продолжилась. Русские окружили город шанцами и принялись обстреливать со всех сторон. Как только город загорелся от верховой стрельбы, жители и магистр решили сдаться и попросили «свободного выхода с имуществом». «Мы же, – пишет Андрей Курбский, – <…> постановили <…> всех солдат и городских жителей, кто хотел, свободно пропустить, а его [магистра Фюрстенберга] вместе с имуществом не выпустили, обещая ему помилование от царя, <…> а пожар в городе погасили»²²¹⁹.

Совсем другую картину взятия Феллина излагает автор «Ливонской хроники» Бальтазар Рюссов. «В ночь на день Марии Магдалины» А. Курбский осадил город, «обвел окопами и обстреливал его; стены городка Феллин он разрушил до основания, к тому же бросил туда большие огненные бомбы и сжег весь городок за исключением пяти домов, лежавших около самого замка»²²²⁰.

Уничтожив жилые кварталы, русские вплотную приблизились к замку, но взять его силой не смогли. Феллин сдали москвичам немецкие кнехты, которым несколько месяцев не выплачивали жалованья. Они договорились с Андреем Курбским, что тот выпустит их со всем добром, которое немцы смогут вывезти из замка. Затем наемники ограбили старого магистра Фюрстенберга, а заодно и всех горожан.

С грузом драгоценностей предатели и мародеры вышли из Феллина, но были обмануты русскими – те обобрали их до нитки и отпустили домой с пустыми руками. Магистр Кетлер приказал ловить и вешать изменников на деревьях. Вместе с Феллиным Грозному досталась вся ливонская артиллерия, хранившаяся в замке²²²¹. Московиты, быть может, впервые своими глазами увидели тогда, как правильно строить крепостные укрепления²²²².

После удачного начала летней кампании 1560 г. русское войско разделилось на три части. Первая осталась охранять захваченную ставку магистра Фюрстенберга с ее пушками и съестными припасами, вторая пошла на Венден и Вольмар, чтобы опустошить соседние с ними земли. Третья двинулась в сторону Вика.

«Ограбив и сжегши все вокруг Вендена, – пишет Бальтазар Рюссов, – русские двинулись к Вольмару и угнали весь городской скот». Бюргеры и три роты ландскнехтов вышли из города, чтобы «отнять скот от русских». Но почти все они «были окружены, взяты в плен и уведены … в Москву. Сколько горя и печали было тогда между женами и детьми вольмарскими, – восклицает ливонский хронист, – может сам себе представить всякий разумный человек!»²²²³.

Не меньше досталось от москвичей жителям окрестностей Виттенштейна – крепости, которую целое лето безуспешно пытался взять воевода Мстиславский. Москвичи потратили пять недель на ее осаду и «отступили с посмеянием». Разозленные неудачей, они разграбили и предали огню постройки вокруг ливонского замка. Населению округи они отомстили, спалив их хлеб, зревший на соседних полях²²²⁴.

С третьим отрядом московиты двинулись в Вик. Эта местность принадлежала шведскому герцогу Магнусу и состояла «в твердом мире с русскими». Жители Вика были спокойны за свою судьбу. В этом оазисе тишины и благоденствия нашли убежище дворяне и простолюдины из Гарриена, бежавшие сюда вместе с имуществом и скотом. Этой открытой стране они доверяли больше, чем своей хорошо укрепленной крепости.

Однако «не успели они оглянуться, как русские со всем войском явились с Вик, забрали все, и к тому же многих из них увели в плен в Москву и Татарию». По слухам, разорение Вика началось по личному указанию Ивана Грозного, подозревавшего Магнуса в измене²²²⁵. Союзникам пришлось заплатить дорогую цену за мнительность русского царя.

По дороге из Вика московиты остановились под Ревелем и неожиданно были атакованы местным дворянством. Вылазка кучки ливонцев чрезвычайно удивила царских воевод. «Ревельцы или безумны, или совершенно пьяны, – высказался один из них, – если с такой малостью народа сопротивляются большому войску и осмеливаются отнимать добычу». Отбросив нападавших, «русские подобрали своих убитых, свезли их в соседние деревни и сожгли деревни вместе с телами…»²²²⁶.

К концу 1560 г. Ливония представляла собой жалкое зрелище. Многие ее земли, замки и города были разорены, население разграблено. Московиты оставили жителей без хлеба и скота, «запасы земли» истощились, а «число служилых и сановников крайне умалилось»²²²⁷.

Всю осень 1560 г. Ревель находился в русской осаде. Москвичи «непрестанно свирепствовали перед его воротами». Они угнали весь скот, так что в городе вот-вот мог начаться голод. Опасаясь этого, ревельцы обратились за помощью к шведскому королю. Взамен продовольственной помощи Густав Ваза предложил им войти в состав своего королевства на правах автономии²²²⁸.

Не готовые к такому решению, ревельцы вновь обратились к магистру Ливонского ордена и тут узнали, что Кетлер со своими землями встал под защиту Польши. Лишь после этого ревельцы согласились присягнуть шведской короне. Ревель, Гарриен и Гервен тоже сдались Швеции.

Неясной оставалась судьба Тевтонского ордена. Конец колебаниям пришел, когда в 1561 г. русские снова вторглись в Ливонию, дошли до Пернова и опустошили окрестные земли. На сентябрьском ландтаге 1561 г. крестоносцы сложили с себя духовное звание и предались Польше и Литве. Польский посол Радзивилл прибыл в Ригу. Он объявил бюргерам, что в составе Речи Посполитой все их древние права и преимущества останутся нетронутыми. 12 сентября 1561 г. Рига согласилась принять подданство Речи Посполитой²²²⁹. Под эгидой польско-литовского государства возникло два автономных княжества: Курляндское, дарованное герцогу Кетлеру, и Задвинское в составе земли леттов и Рижского епископства²²³⁰.

Ливония оказалась разделенной на три неравные части. Дерпт, Нарва, Феллин с уездами, часть Гервена и Вирланда находились в руках Москвы, северная Эстония отдалась Швеции, курляндское и эзельское епископства принадлежали Магнусу, а остальные земли – польскому королю.

28 ноября 1561 г. была подписана жалованная грамота для Ливонии, известная как привилегии Сигизмунда-Августа. Герцогства Курляндское и Семигальское пользовались ими как минимум до конца XVII века²²³¹. 28 января 1562 г. в Ригу прибыл королевский наместник Ливонии князь Радзивилл. Дальнейший ход войны, развязанной Иваном против одряхлевшего Ливонского ордена, теперь зависел от того, с какой силой поляки, шведы и отчасти датчане будут защищать свои территориальные приобретения.

С.М. Соловьев в своей «Истории» приводит аргументы польских вельмож в пользу присоединения Ливонской земли. «Ни в одной части государства, – утверждали польские аристократы, – нет такого количества городов, крепостей и замков, как в Пруссии; но Ливония богатством крепких мест превосходит Пруссию… Государство же Польское особенно нуждается в укрепленных местах, потому что с севера и востока окружено дикими и варварскими народами. Ливония знаменита своим приморским положением, обилием гаваней: если эта страна будет принадлежать королю, то ему будет принадлежать и владычество над морем. О пользе иметь гавани в государстве засвидетельствуют все знатные фамилии в Польше: необыкновенно увеличилось благосостояние частных людей с тех пор, как королевство получило во владение прусские гавани, и теперь народ наш немногим европейским народам уступит в роскоши относительно одежды и украшений, в обилии золота и серебра, обогатится и казна королевская взиманием податей торговых. Кроме этого, как увеличатся могущество, силы королевства через присоединение такой обширной страны! Как легко будет тогда управляться с Москвою; как легко будет сдерживать неприятеля, если у короля будет столько крепостей! Но главная причина, заставляющая нас принять Ливонию, состоит в том, что, если мы ее отвергнем, то эта славная своими гаванями, городами, крепостями, судоходными реками, плодородием страна перейдет к опасному соседу»²²³².

Для польских элит было важно, что ливонские гавани дадут дополнительный импульс экономическому развитию страны и приведут к процветанию всех сословий. Поляки озабочены тем, чтобы с помощью Ливонии защититься от московской экспансии, признаки которой на западе к началу 1560-х гг. были весьма очевидны. В приведенной цитате нет и намека на то, что Польша сама может использовать Ливонию как плацдарм для иноземного вторжения. И наконец, для поляков Ливония – это территория, добровольно вошедшая в состав их государства. Не завоеванная, а включенная на основании собственного решения и договора.

Совсем другое дело – Иван Грозный и его советники по Ливонской войне. Они стремятся силой жестокого принуждения поставить ливонцев на колени и подчинить их царскому и наместничьему произволу. Балтийская торговля тоже привлекает Ивана, но ему не нужны богатые, образованные купцы, процветающие торговые города и самовольные магистраты. Наоборот, он требует от ливонцев смирения и угрожает через своих людей: «Но если же, чего Боже сохрани, вы этого не пожелаете, то вам предстоит полнейшее разрушение вашего города [Ревеля] мечом и огнем, так что ни один младенец в колыбели не будет оставлен в живых и для примера всего мира царь сделает это разрушение подобным разрушению Иерусалима»²²³³.

В Нарву, завоеванную и присоединенную к Москве, вместо того чтобы поощрять русскую торговлю, Иван присылает своих опричников, и они начинают истязать и уничтожать местное купечество.

Как передает Бальтазар Рюссов, эти звери не пощадили в городе ни одного соотечественника, какого бы звания те ни были. Смерти были преданы даже женщины и дети. Когда это страшное убийство закончилось, опричники опустошили все дома, амбары и лавки.

Пеньку, воск, сало, кожи, коноплю и «множество драгоценной мягкой рухляди, ценою во много бочек золота» они побросали на улице и зажгли, так что сами чуть не задохнулись от смрада.

Чтобы закончить дело, царские слуги свезли все ценности на Нарвский мост; «в реке вырубили большую дыру или прорубь, разрубили остальные вещи на мелкие куски и побросали их в реку, так что они все или утонули или поплыли в открытое море. И никто не смел, под страхом смерти, спрятать что-либо из этих вещей или присвоить себе»²²³⁴.

Новая расстановка сил перепутала планы Ивана Грозного в Ливонской войне, и он захотел перехитрить своих противников наивной детской уловкой. Глубокоумный царь Иван задумал жениться на одной из сестер бездетного Сигизмунда-Августа, которого он надеялся пережить и стать после его смерти законным претендентом на польский престол.

По тому, какие подробные инструкции о выборе невесты давал Иван Грозный своим послам, видно, что он воспринимал эту затею на полном серьезе. Он также думал, что став близким родственником польского короля, на короткой ноге договорится с ним о Ливонии.

Сигизмунд притворился, что согласен на переговоры о свадьбе, но ради этого брака потребовал сначала заключить выгодный для Польши мир. Он предложил польским и русским послам встретиться на границе и обсудить условия взаимного сближения. Но коса, что называется, нашла на камень. В Москве его предложение сочли дерзким и крайне оскорбительным, ибо «прародительские обычаи» требовали, чтобы мирные переговоры с царем велись только в Москве. Нарушить их считалось страшным грехом²²³⁵. Свою ложку дегтя добавил Сигизмунд-Август, последовательно отказывавшийся официально называть Ивана царем²²³⁶.

Как можно было стерпеть такое «бесчестие»? Словом, брак сорвался, и страны вступили в необъявленную войну. Первыми действовать начали поляки: в наступление двинулась армия под командованием литовского гетмана Радзивилла. В сентябре 1561 г. после пятинедельной осады он захватил волость Тарвасту на юге Эстонии. В ответ русские воеводы разбили литовцев под Пярну. Радзивиллу пришлось оставить Тарвасту, и возвратившиеся москвичи тут же взялись разорять ее окрестности.

Весь 1562 г. прошел в кровопролитных набегах. С русской стороны в них принимали участие татары царевичей Ибака, Тахтамыша, Бекбулата и мордва, квартировавшие в Смоленске. Основную силу войска составляли московские полки Ивана Шереметева Большого, Ивана Воронцова и других воевод.

Московиты осаждали бывшие смоленские и полоцкие города Оршу, Дубровну и Мстиславль. Путивльский наместник князь Григорий Мещерский напал на могилевские земли, чические и пропойские места. В тот год русские и татары сожгли и разорили оршские слободы, уничтожили посады вокруг Дубровны и увели с собой множество пленных, не понеся со своей стороны никаких потерь²²³⁷. Вместе с Москвой на Запад шло разорение, плен и горькое рабство!

28 мая 1562 г. Иван приказал Андрею Курбскому захватить Витебск. Курбский был талантливым воякой; он также с полуслова понимал намерения своего царя. Войска под его командой разгромили витебский острог, пожгли вокруг города все посады, а затем, перебив в остроге многих людей, запалили окрестные села и деревни. Летопись добавляет, что они повоевали еще многие места. На обратном пути, «назад идучи от Витебска», Курбский напал на город Сурож, сжег его посады, уничтожил их жителей и разорил окрестности²²³⁸.

Если читателю захочется назвать все это войной – его воля! А по-моему, здесь явно проглядывают черты геноцида, старой скверной традиции делать крайними безвинных людей.

В ноябре 1562 г. Иван собрал в Москве большой совет, куда были приглашены митрополит с церковными иерархами, родные братья царя, князья и знатные бояре.

На повестке стоял вопрос о перспективах Ливонской войны. Участники совещания знали мнение Ивана, да и сами, кажется, были с ним согласны. Им не составило труда договориться. Выслушав друг друга и не усомнившись, что враг должен быть разбит, бояре приговорили, а царь Иван решил продолжить разорительную войну с Речью Посполитой.

По мнению московского двора, Сигизмунд-Август провинился перед русским самодержцем, так как изменил христианской вере, запрещал в Литве русские иконы, отказывался называть Ивана Грозного царем и покусился на его ливонскую вотчину²²³⁹. Поскольку отвечать на обвинения было некому, приговор тут же вступил в силу.

С середины декабря 1562 г. русские войска начали сосредотачиваться в районе Великих Лук, чтобы затем всеми силами двинуться на Полоцк.

В те времена это был крупный торговый город, благосостоянием и богатством превосходивший Вильну²²⁴⁰, и одновременно важный стратегический объект, имевший прямую связь с Ригой по Западной Двине. Кроме того, Полоцк защищал южные районы Ливонии и столицу Великого княжества Литовского. Потеря этого города должна была резко улучшить позиции Ивана Грозного и нанести Сигизмунду серьезный урон.

С 10 по 13 января 1563 г. разными дорогами, чтобы не было в войске «тесноты», армия Грозного двинулась к своей цели. Среди участников полоцкого похода московский летописец невольно первыми называет ногаев, казанцев, черемису, мордву, черкасов и даже крымских татар, перешедших на службу к Ивану. Руками завоеванных народов Московская империя готовилась раздвинуть свои и без того уже необъятные границы.

Двигаясь от Великих Лук на запад, русское воинство вынуждено было продираться сквозь непролазный лес. Места эти, до Полоцка, как сказано в летописи, были «пустыми, тесными и непроходными»²²⁴¹.

Прозвучавшее утверждение, на первый взгляд, должно показаться странным. Ведь мы привыкли считать западные районы Московского царства заселенным и процветающим краем. Но в действительности московские государи еще со времен Ивана III предпочитали выселять из пограничных земель целые уезды и превращать их в естественную пограничную полосу в десятки верст шириной²²⁴².

31 января огромное войско, состоявшее минимум из 280 тысяч человек (по Никоновской летописи, с Иваном было около 400 тысяч человек, считая конных, пеших, артиллерию и тех, что с «торгом»²²⁴³), с шумом и неизбежными при такой массе людей трудностями добралось до Полоцка, а уже 2 февраля двести артиллерийских орудий начали метать в город ядра и бить по его стенам. 4 февраля вокруг всего города начали расти туры; пушки «денно и нощно» отовсюду вели смертоносный огонь.

Полоцк был не так хорошо укреплен, как Ревель, к тому же его защищал малочисленный гарнизон. Полочане вступили с Грозным в переговоры, но всякий раз просили дать им еще несколько дней, чтобы достигнуть между собой согласия.

Пока на городском вече не утихали споры о ближайшей судьбе города, сторонники Литвы из числа полочан сожгли укрепленный пригород (Острог), добровольно уничтожив в нем три тысячи домов. Так они хотели поднять боевой дух городских обывателей, но достигли обратного эффекта. Многие сельчане, прятавшиеся в Остроге, стали сдаваться московским воеводам.

К этому времени к Полоцку подвезли пять тяжелых стенобойных пушек. Их водрузили на близком расстоянии от крепости, и уже очень скоро огромные ядра пробили ее стены и вышибли городские ворота. Пушки помельче и пищали тоже делали свое дело, так что число погибших полочан быстро увеличивалось. Это происходило несмотря на то, что в ходе всего обстрела горожане практически бездействовали: они прятались в погребах и подвалах, пережидая бомбежку и вознося молитвы всевышнему.

День и ночь с 13 на 14 февраля пушки били по городу, создавая адский грохот и нанося обывателям непоправимый урон. Когда артподготовка завершилась, царские стрельцы подвели к городу огонь. Триста саженей бревенчатых стен выгорело почти полностью.

Ранним утром 15 февраля за час до рассвета в царскую ставку прибежал Иван Черемисинов с вестью, что полоцкий владыка Арсений просит для города пощады. Вслед за тем грозному царю сдались полоцкий воевода Довойно, знатный литовец Станислав Станиславович, польские дворяне и шляхта²²⁴⁴.

Осада подошла к концу. Иван Грозный, как всегда склонный к позерству, сказал, глядя на павший город: «И ныне нам Бог свое милосердие свыше даровал, прародителей наших отчину нашу город Полотеск нам в руки дал»²²⁴⁵.

Сигизмунд-Август находился в это время в Польше на сейме и поначалу отказывался верить в осаду Полоцка. Гетман Радзивилл поспешил на помощь городу, но встретился на пути с московскими воеводами Репниным и Палицким, не отважился вступить с ними в битву и оставил Полоцк на произвол судьбы²²⁴⁶.

Иван отпраздновал победу как блистательное событие. Возможно, в душе он не надеялся на такой исход. Воеводу Довойно и епископа он отправил в ссылку в Москву; казенное имущество, имение дворян и купцов велел конфисковать; всех полоцких иудеев Иван приказал утопить в Двине и только королевских наемников выпустил на свободу²²⁴⁷.

В Полоцке Иван совершил экскурсию по достопримечательным местам. Когда он вошел в собор Премудрой Софии, то сильно удивился, обнаружив, что поляки святых православных икон не трогали и что эти древние иконы, как стояли в православном соборе с древних веков, так и стоят. «Видев же государь в церкви святой Софии пречудной и чудотворной, – говорится в летописи, – образы от древних ту бывших государей христианских украшеных, и со слезами <…> хвалу Господу Богу и пречистой Богородице <…> воздал, что не в конец безбожные лютеране церкви святыя осквернили и разорили и над святыми иконами поругались»²²⁴⁸.

Царь пережил культурологический шок, но черносотенным принципам не изменил. Впоследствии он продолжал хвастать, что лютеране его бога притесняли, а он их за это победил.

Завоевание Полоцка завершилось массовым разграблением. До взятия города в его центральном храме «хранилось огромнейшее количество золота и серебра не только казенного и церковного, но и частного», спрятанного там полоцкими дворянами и купцами. Теперь все эти несметные сокровища были изъяты и вывезены в Москву. Все, что в городе можно было найти помимо золота и серебра, «отдано было в добычу солдатам»²²⁴⁹.

Впоследствии московский царь приказал очистить Полоцкую землю от населения. Все полочане, начиная от дворян и заканчивая крестьянами, были интернированы в Московскую область. Некогда богатые пригороды и уезды сделались совершенно пустыми.

Со временем лишь некоторые полочане получили возможность вернуться домой. Иван позволил им это, когда укрепился во владении Полоцкой землей и стал думать, «что у туземцев от долгого времени пропала любовь к прежнему управлению»²²⁵⁰. Ведь Полоцк был, кроме всего прочего, самоуправляющейся частью Литвы, а в Московии страх как не любили областную демократию.

После Полоцка Иван заключил с Польшей перемирие, но по его приказу полоцкие – а точнее, теперь уже московские – воеводы посылали отряды на «королевскую землю во многих местах», в волости, села и имения. Московиты разорили всю Лукомльскую землю, нападали на Бобоничи, Ореховное, Плюсное, Чюраки, Глубокое, Усвее, Березвече, Ластовицы, Залесье, Задородие, село Голомысло и иные бесчисленные места.

Везде целью их прихода было разорение и грабеж. Люди от этого, – жаловался царю Ивану Сигизмунд-Август, – «нищают войной». Однако на его просьбы навести порядок и утихомирить свои войска Иван неизменно отвечал, что полоцкие поветы принадлежат ему, а не Польше, и что он наказывает своих непослушных подданных («которые люди Полотцкого повету царя … непослушны были»), и что за дерзкое непослушание царские воеводы имеют полное право их казнить²²⁵¹.

Параллельно с разорением своих «подданных», как называл литовцев Иван Грозный, он вел переговоры с Сигизмундом об официальной передаче ему Ливонии и Полоцкой земли²²⁵². Дипломатические турниры, где чернильные перья ломались как копья, а московское красноречие затмевало ораторов Древней Греции и Рима, шли, тем не менее, безрезультатно для Москвы. Истратив весь запас своего, прямо скажем, не ангельского терпения, Иван вернулся к обычным московским аргументам.

В январе 1564 г. он приказал Петру Ивановичу Шуйскому выступить из Полоцка в Литву. По его замыслу, дойдя до Орши, москвичи должны были напасть на Минск и Новгородок Литовский (Новогрудок).

Ратники Шуйского двинулись в путь без доспехов и сторожевых отрядов, словно уверенные в слабости и трусости противника. В последнее время они воевали только с мирным населением и совершенно потеряли бдительность. Злые боги войны отплатили им за это под Оршей. Недалеко от ее стен москвичи были атакованы войсками Николая Радзивилла и потерпели поражение, потеряв 150 человек убитыми ²²⁵³.

Неудача князя Шуйского была немедля отомщена. Бояре Василий и Петр Серебряные, подошедшие к Орше от Вязьмы, «распустили» по Литовской земле свои полки и накрыли гневом ее города и поветы. Они ожесточенно нападали на «Дубровинские, Оршанские, Друцкие, Березынские, Копосские, Шкловские, Могилевские, Радомльские, Мстиславские, Кричевские» места, уничтожали «королевские села» и жгли мирные деревни. Ни людям, ни их имуществу не было пощады: войско вернулось домой со множеством пленников, а их достояние стало добычей русских и татар. Массовая экзекуция закончилась лишь 9 февраля. Полностью невредимые, не потеряв ни одного человека, князья Серебряные повернули к Смоленску (двинулись в «смоленскую украйну»)²²⁵⁴.

Летом того же года разорение белорусских провинций Литвы повторилось. Войско Василия Бутурлина, состоявшее, как теперь водилось, из детей боярских, мордвы, горных марийцев и чувашей, астраханских, ногайских, городецких и прочих служилых татар, атаковало Мстиславль, кричевские, радомльские и могилевские места. Если верить Никоновской летописи, в том походе было побито и взято в плен «воинских людей шляхтич, и с женами, и с детьми, и черных людей всяких 4 787 душ»²²⁵⁵.

Иван Грозный, как я уже говорил, не столько воевал с королем Сигизмундом-Августом, сколько устрашал и терроризировал сначала ливонское, а затем белорусско-литовское население, беззастенчиво грабил и уводил в рабство людей. Наказание невиновных было излюбленной практикой русских князей, в которой царь Иван достиг истинного совершенства.

Какого эффекта он добился своей жестокостью?

На мой взгляд, ответ на этот вопрос проливают события начала октября 1565 г., когда к Полоцку подступили литовские войска. Набирая для них охотников, воеводы Сигизмунда сумели найти 12 тысяч поляков, тогда как основную часть 62-тысячного войска составили так называемые «литовцы», то есть жители белорусских областей Великого Литовского княжества²²⁵⁶. И хотя на штурм Полоцка они не решились, все же показательно, на чьей стороне оказались русскоговорящие жители Литвы.

Однако все это не имело значения для Ивана Грозного. Он и сам знал, что не в чести у тех, с кем воюет, и не пытался им понравиться. Наоборот, он с маниакальным упорством старался разрушить как можно больше ливонских, полоцких, литовских городов и местечек. Восточный царь справедливо считал их рассадником чуждой ему – природному московиту – западной культуры и намерен был вытравить ее дух всеми доступными средствами.

В ноябре 1565 г. гнев Ивана пал на литовский город Озерище. Он приказал казанскому царю Симеону Касаевичу, боярину Пронскому, Василию Серебряному и стрелецким полкам стереть его с лица земли и всю разорить округу.

6 ноября стало для этого безвестного городка, память о котором сохранилась лишь на страницах летописи, днем скорби и великой печали. Царское войско кинулось на штурм: озерецкая знать была перебита или захвачена в плен. Те, кто слишком сильно сопротивлялся, сгорели «на стрельнях, в баштах и в хоромах». Город до основания выгорел вместе со всеми его жителями. К отдельно стоявшим господским, посадским и острожным дворам специально подтаскивали хворост, и они сгорали в великом пламени. Закончилась потеха полным истреблением Озерища. По словам летописца, после ужасного погрома все его жители погибли – «никаков человек из города не утек»²²⁵⁷.

Той же осенью и в декабре к Ивану перешли на службу около 2500 ногайских татар, и он сразу отправил их в Литву. Обласканные милостью царя ногаи старались: «и они Литовскую землю воевали и жгли многие места и полону множество поимали и в великой корысти в Литовской земле учинилися»²²⁵⁸.

В 1568 г. шведы неожиданно напали на занятый москвичами Вирланд. Особенно от них досталось Везенбергу²²⁵⁹. Когда шведские гофлейтеры вернулись домой, на местных жителей пало подозрение в измене. Явились московские расследователи и «некоторые бедные крестьяне должны были расплатиться … жизнью, ибо были умерщвлены русскими с неслыханными мучениями и пытками»²²⁶⁰.

В 1570 г. Иван решил перехитрить Ливонию и предложил ей стать королевством. Таким образом он надеялся отнять у Польши право на защиту ливонских земель, а там уж как-нибудь, не мытьем, так катаньем, сумел бы превратить ее в покорную русскую провинцию.

Ради исполнения этой затеи Иван Грозный нашел в Дании подходящего человека. Кандидатом на королевский трон стал уже известный нам голштинский герцог Магнус, родной брат датского монарха Фредерика II. Иван пригласил герцога со свитой в Москву, встретил всех ласково и наградил необычайно дорогими подарками, так что придворные «Магнуса признали его наилучшим и христианским господином, который возведет их до великих почестей и снова возвратит им их отечество»²²⁶¹.

Многие в Ливонии мечтали вернуть независимость. Отношение к Магнусу стало меняться. Простой народ узрел в нем грядущего спасителя от московской тирании.

Иван самовольно провозгласил Магнуса королем Ливонии и объявил о его предстоящей свадьбе со своей племянницей, дочерью князя Владимира Андреевича. Жителям Дерпта, томившимся в московской неволе, по случаю торжества позволено было вернуться домой.

Принимая титул ливонского короля, Магнус присягнул Ивану и объявил, что всем жителям Ливонии даруются их прежние права, вольности, суды и обычаи, включая религию аугсбургского вероисповедания, а также предоставляется право беспошлинной торговли с московскими купцами²²⁶².

Вложив эти лживые обещания Магнусу в уста, Иван заработал массу политических дивидендов. Непосвященному в детали человеку перспективы «Ливонского королевства» казались блестящими, но кроме дарованных прав и свобод в договоре Магнуса с Москвой имелись пункты, по рукам и ногам связывавшие герцога в его действиях.

Во-первых, ему пришлось согласиться на военный союз с Грозным и в случае любого конфликта всегда быть на его стороне. Тем самым Магнус, по сути, становился московским зависимым вассалом. Во-вторых, и это вытекало из первого пункта, новоиспеченное квазикоролевство должно было вместе с московским царем завоевать и присоединить к себе Ригу, Ревель и другие ливонские города, если те не захотят признать Магнуса²²⁶³.

Автор «Ливонской хроники» Бальтазар Рюссов, бывший современником и очевидцем описываемых событий, усматривал в поступках Ивана Грозного «большое коварство»: «…честью, оказанной немецкому князю, и освобождением немцев из темниц, он задумал уловить в неволю остальные города, крепости и земли в Ливонии со всеми немцами»²²⁶⁴.

Больше всего Иван надеялся заполучить таким образом неприступный Ревель. Он думал, что ревельцы не откажутся впустить к себе нового короля и своих земляков, но крупно просчитался. Городское бюргерство проигнорировало Магнуса, справедливо опасаясь стоявшего за его спиной царя Ивана²²⁶⁵.

Ревельцы проявили бдительность и здраво взглянули на вещи. Когда Иван понял, что не смог их обмануть, он вернулся к мысли захватить крепость силой. В конце августа 1570 г. по его приказу марионеточный король Ливонии Магнус осадил Ревель с 25 тысячами русских ратников и тремя эскадронами собственных гофлейтеров.

16 октября к Ревелю дополнительно прибыло многочисленное войско опричников. Как сказано в «Хронике» Бальтазара Рюссова, «этот отряд гораздо сильнее и ужаснее свирепствовал, чем предыдущие, убивая, грабя и сжигая; они бесчеловечно умертвили многих дворян и простого народу, живших в опустошенном замке Фегефюр в Гарриене и пощаженных раньше русскими»²²⁶⁶. За первые три месяца осады москвичи дочиста ограбили окрестность Ревеля и «вывезли из своего лагеря в Россию более 2000 саней, нагруженных награбленным добром»²²⁶⁷.

Ревель теперь входил в состав Швеции, и лишь благодаря ее помощи ревельцы не умерли с голода во время осады. Корабли из Стокгольма и Финляндии доставили им съестные припасы и дрова. Это спасло горожан от уготованной им голодной смерти, так как Иван Грозный сначала собирался взять Ревель измором.

Потеряв этот казавшийся блестящим шанс, Иван приказал усилить артиллерийский обстрел. 12 января 1571 г. к Ревелю прибыли тяжелые орудия и мортиры. На следующую ночь около Ревеля саперы построили шанцы, и город накрыла мощная волна пушечного огня. Осаждавшие бросали за стены 25-фунтовые ядра, а также стреляли раскаленными докрасна снарядами. Другой город сгорел бы от такого шквала. Однако Ревель выстоял: москвичи причинили лишь минимальный ущерб его домам и укреплениям.

22 февраля 1571 г. русские построили шанцы перед большими морскими воротами, желая перерезать городу сношение с морем, и ужасно стреляли огненными ядрами, но результат был тот же, что и прежде. В начале марта ревельцы несколько раз совершали вылазки и страстно бились с неприятелем. Обе стороны были полны решимости добиться победы. Горожане умирали от массовой эпидемии и страшились остаться без защитников. Но и русское войско страдало от той же беды²²⁶⁸.

Потратив тридцать недель на штурм неприступного города, 16 марта Магнус сжег свой лагерь и отступил. В Ревеле этот день приказано было вечно праздновать в память о героической победе²²⁶⁹. Русская часть войска после осады двинулась в Финляндию, а немецкая – в область Гарриен, где ярость тех и других излилась на мирных жителей²²⁷⁰.

Отступление русских войск от Ревеля спровоцировало в ливонских областях Гарриене и Гервене крестьянское восстание. Ограбленные дочиста солдатами и воеводами Ивана, местные крестьяне собрались в отряды и начали вторгаться в провинцию Вирланд, захваченную русскими. Набеги прекратились лишь после того, как воеводы Ивана Грозного напали однажды на один из таких отрядов и безжалостно истребили более 600 человек²²⁷¹.

В 1571 г. бывшие советники Магнуса Таубе и Крузе попытались захватить Дерпт. Войдя в него с военным отрядом, они подумали, что немцы и эстонцы перейдут на их сторону и будут биться с русскими оккупантами. Но москвичи скоро получили подкрепление и выгнали из города немецких гофлейтов. Командир немецкого отряда Рейнольд фон Розен и несколько его людей были захвачены и тут же изрублены в куски²²⁷².

Жители Дерпта не поддержали мятежников: подавляющее большинство из них закрылось в домах и молило бога о прекращении смуты. И вот как поступили с этим послушным населением московские воеводы. Подозревая кругом измену, они бросили своих солдат обыскивать дома обывателей, «ничего не знавших и совершенно неповинных в мятеже…». Московиты в течение трех дней «…безжалостно и бесчеловечно умертвили почти всех бюргеров с их женами и детьми и всеми домочадцами, а дома их ограбили»²²⁷³.

В конце 1571 г. Иван Грозный приехал в Новгород и приказал своим полкам собираться в Орешке и в Дерпте, чтобы напасть на шведов и наказать их за помощь Ревелю. Кроме этого, Швеция запрещала своим купцам ввозить в Россию стратегические материалы, столь нужные ей в военном деле. Иван и это ставил в вину шведскому королю Эрику XIV. В переписке, предшествовавшей активной фазе войны, Грозный вел себя дерзко: требовал от шведского монарха заключить с ним союз против Литвы и Дании и даже приказал выслать в Москву шведский герб, чтобы включить его в герб московский. Не удивительно, что он получил на это отказ²²⁷⁴.

К моменту краха русско-шведских переговоров у Ивана уже собралось 80-тысячное войско, с которым он пересек границу Ливонии и двинулся к Виттенштейну²²⁷⁵ на территорию, занятую шведами. В шведском лагере царило абсолютное спокойствие. Во-первых, шведы не знали, что к ним приближается могущественный враг, а во-вторых, они пребывали в полнейшей уверенности, что московский царь не посмеет выступить против Швеции. В итоге шведский гарнизон в Виттенштейне был застигнут врасплох и попал в плотное окружение²²⁷⁶.

Когда руины Виттенштейна уже догорали в огне, «несколько тысяч русских, – пишет Бальтазар Рюссов, – были отправлены для разведки. Они обошли весь Гарриен и Гервен, во многих замках нашли много народу, так как друзья и соседи собирались друг к другу в гости на святках, женщины были наряжены в свои лучшие платья и уборы, они все веселились не заботясь об опасности». Вопреки ожиданиям ливонских обывателей «московиты врасплох напали на них, очень многих из них убили, и несколько тысяч, молодых и старых, увели в плен в Москву и Татарию»²²⁷⁷.

При штурме Виттенштейна, в котором, кстати, почти не было гарнизона, ливонцы удосужились убить царского любимца Малюту Скуратова Бельского и были за это страшно наказаны.

Когда русские ворвались в замок, они устроили избиение всех, кто в нем находился: «все должны были поплатиться жизнью и женщины и девушки, и дворяне и не дворяне, исключая нескольких бедных крестьян, которые из хитрости спустились с тюремные башни и сказали, что они пленные и подданные герцога Магнуса из Оверпалена, им дарована была жизнь и они были освобождены из вымышленной темницы. А наместника Ганса Боя со многими другими шведами, немцами и ненемцами, привезли к великому князю, который живьем велел привязать их к кольям и зажарить до смерти».

Подобные казни длились несколько дней. «В то время повсюду в Гервене было так много мертвых тел, что собакам, диким зверям и птицам на долгое время хватило корму: там не было никого, кто похоронил бы трупы»²²⁷⁸.

11 января 1573 г. Иван продолжил свои зверства в местечке Ниенхоф, где были захвачены две вражеские пушки. Шведских кнехтов, сопровождавших орудия, хозяина двора и его крестьян общим числом 300 человек захватили в плен. Помещика Иван приказал изжарить на огне вместе с его зятьями и родными. «Остальных шведских кнехтов и крестьян русские прокоптили до смерти и сожгли в Ниенхофе. Затем они так опустошили упомянутый двор, что у всякого, входившего в него, волосы становились дыбом от ужаса»²²⁷⁹.

Первое существенное поражение в Ливонской войне армия Ивана понесла в 1573 г. в битве при Лоде. Тогда малочисленный отряд шведов сумел обратить в бегство 16 тысяч русских солдат. Семь тысяч русских было убито в ходе преследования, остальные от страха разбежались в разные стороны. Шведы привезли в Ревель отбитый обоз численностью в тысячу наполненных припасами саней и тысячу «московитских валлахов», то есть коней²²⁸⁰.

Разгром при Лоде необычайно воодушевил всю Ливонию. Он показал, что московская армия не так уж и сильна. Оказалось, что русские воеводы, совершенно не знавшие военного искусства, не могли успешно бороться с хорошо обученной шведской конницей и пехотой²²⁸¹. В «Ливонской хронике» Бальтазара Рюссова приводится пример того, как в 1576 г. вооруженный ружьями отряд ревельских ландскнехтов численностью в 60 человек выдержал нападение 400 русских ратников, укрывшись за обычным забором²²⁸².

Военное дело как профессия, лучшее оружие, правила ведения боя, сознательность и дисциплина – все это было присуще немецкому кнехту, если можно так обобщенно назвать всех европейских солдат. Русский ратник времен Ивана Грозного оставался, в сущности, средневековым воином. Не зря же Иван вводил у себя стрелецкие полки, стараясь копировать лучшую европейскую практику.

Армия московитов прекрасно справлялась с задачами на Востоке, но ее движение на запад оставалось легкой прогулкой лишь до тех пор, пока она воевала с одной только Ливонией.

1574 г. от Рождества Христова и шестнадцатый год Ливонской войны был отмечен новыми вспышками московской ярости в Гарриене и под Ревелем. 10 тысяч русских ратников и татар приблизились к Ревелю, сожгли вокруг него почти все деревни, захватили и увели скот и множество людей. В плену оказался знатный ливонец Варфоломей Дуве, член гарриенского совета. Его увезли в Москву, где привязали к столбу и сожгли²²⁸³ на глазах у скучающей толпы.

Летом Гарриен превратился в кромешный ад. Русские и татары круглые сутки нападали на жителей. По ночам вламывались в квартиры, людей убивали в садах и сараях, чтобы растащить их имущество, устраивали конфискации и так далее. Обывателю негде было спастись от царившей вокруг несправедливости.

К концу лета московиты покорили весь Гарриен до самого Ревеля, так что ни один дворянин во всей земле не владел более своим двором и поместьем, а крестьяне обязаны были платить подати русскому царю²²⁸⁴.

7 июля 1572 г. в польском городе Кнышине умер престарелый король Сигизмунд-Август. Он был последним представителем правящего рода Ягеллонов. В Польше приступили к выбору нового короля. Среди прочих свою кандидатуру на польский трон выдвинул Иван Грозный. К польскому дипломату, посетившему Москву с вестью о смерти Августа, Иван, нарушая дипломатический протокол, обратился с пространной речью, в которой оправдывался перед воображаемым электоратом. Он утверждал, что карает только действительно виновных, а ради доброго человека готов снять и цепь, и шубу со своих плеч²²⁸⁵. Наивность этого человека могла поспорить с его жестокостью.

Полякам хватило ума избрать себе короля получше, хотя следует признать, что у московского претендента в Польше были сторонники из числа православных христиан. В декабре 1575 г. Польшу возглавил трансильванский магнат Стефан Баторий. Грозный, в крайнем случае, был согласен на избрание императора Максимилиана. Когда же его планы нарушились, царь Иван решил во что бы то ни стало покончить с Ливонией²²⁸⁶.

В январе 1575 г. московское войско, подобно рою пчел, окружило Ревель и принялось жечь все, что было отстроено или чудом уцелело ранее. Как пишет Бальтазар Рюссов, в этот раз московиты хватали и увозили с собой молодых монахинь и послушниц, совершая преступление, до которого раньше никогда не опускались²²⁸⁷.

От Ревеля войско Ивана переместилось в провинцию Падис, опустошило ее и двинулось к Вику и Гапсале. Москвичи уже грабили эти земли ранее, так что местность была им знакома. Теперь войска действовали особенно свирепо, избивали и брали в плен множество людей.

Бесчинствам способствовала малоснежная зима. По замерзшему грунту русские и татарские разъезды могли оказаться повсюду. Не спрашивая дороги, они рыскали по заледенелым пустырям, чащам и болотам в поисках людей, скота и добычи²²⁸⁸.

Далее москвичи немилосердно опустошили северо-западные провинции Ливонии (земли у Лоде, Факенля, острова Эзель, Дагеден, Монов, Вормс и Нук) за исключением Аренсбургской области. Везде они пленили людей и забирали лошадей.

Еще одной целью зимней кампании 1575 г. были окрестности города Пярну. Войска Ивана полностью опустошили все местные поселения, сожгли старый город, но временно пощадили новый. Следующей жертвой стал Салис и другие ливонские места, где убийства и грабежи продолжились с непомерной жестокостью. Этот набег был совершен по личному распоряжению Ивана Грозного²²⁸⁹.

Летом 1575 г. Иван Грозный приказал вернуться и уничтожить Пярну, чьи окрестности были уже истерзаны его отрядами. Осаду он поручил войску, стоявшему под Везенбергом. Тысячи человек поспешно окружили город, построили круговые укрепления (шанцы) и установили осадные орудия. Грянул первый пушечный залп, вслед за ним прогремели другой и третий. После артиллерийского обстрела московиты храбро бросились на штурм. В ходе нескольких приступов они потеряли около 7 тысяч ратников. Пярну защищался и мог бы стоять еще дольше. Тем не менее 9 июля город сдался московскому злодею. Силы его защитников совершенно истощились, а помощь не предвиделась²²⁹⁰.

Пярну находился на побережье Балтийского моря и располагал довольно крупным торговым портом. По своей значимости для Ливонии он вполне мог конкурировать с Дерптом. Не случайно падение Пярну вызвало среди ливонцев большое сочувствие. Грозному повезло, что магистрат плохо заботился о городских укреплениях. Незадолго до штурма их кое-как укрепили шведские инженеры, приглашенные из Ревеля. Орудия, употреблявшиеся против московитов, также принадлежали шведскому королю²²⁹¹.

Горожане слишком легкомысленно отнеслись к полыхавшей в Прибалтике войне. Жители мирных стран склонны недооценивать внешнюю опасность. Население Пярну, максимально удаленного от границ с Московией, надеялось, видимо, что бог смилостивится над ним, либо помогут шведы или датчане. С другой стороны, кто же мог знать, сколь непомерными будут московские аппетиты!

В январе следующего 1576 г. в Ливонию прибыло 6-тысячное русско-татарское войско, чтобы продолжить войну, тянущуюся уже восемнадцатый год. В течение двух недель москвичи захватили пять укрепленных ливонских замков с их гарнизонами, пушками и большими объемами припасов.

Столь впечатляющий успех московского войска объяснялся тем, что ливонские дворяне сдали крепости без боя, хотя могли защищаться, ибо эти крепости способны были выдерживать любую осаду.

12 февраля 1576 г. к русским перешли замки и крепости Лоде, Леаль, Фикель и прекрасно укрепленный замок Гапсаль. Окрыленные успехом – как, скорее всего, написал бы патриотически настроенный историк – после этого русские и татары вышли к Эзелю, «где опустошили всю страну до Шворвер-Орта и многих бедных жителей увели в плен в Москву и Татарию»²²⁹².

Долгое время ливонцы были так запуганы московским произволом, что не оказывали войскам Ивана Грозного сопротивления. Совершенно неожиданно выглядят на этом фоне события, развернувшиеся в Прибалтике летом 1576 года.

Весь июль русские и татары грабили северную Эстонию, беспрестанно нападали на бюргерских слуг и служанок, ездивших за сеном, «а из-под Ревеля увели в плен много бедных крестьян с их женами и детьми»²²⁹³.

Крестьяне Гервена, Гарриена и Ревеля были почти полностью разорены. В конце июля шведы, начальствующие в Ревеле, организовали небольшую вылазку, чтобы хоть как-то защитить население подконтрольных им районов. Их появление подтолкнуло часть крестьян и батраков к активной борьбе. Молодежь начала стихийно объединяться в повстанческие отряды и нападать на земли, занятые русскими. Вождем этих отчаявшихся людей стал подмастерье Иво Шенкенберг. Он приводил в Ревель множество пленных врагов; «крестьяне приободрились» и «со всем усердием начали продолжать» нападения на царских ратников²²⁹⁴.

Успеху повстанческого движения способствовало то обстоятельство, что москвичи долгое время не встречали организованного сопротивления и чувствовали себя в Ливонии как дома.

Осторожность была настолько позабыта, что однажды имел место случай, произошедший в лесу по дороге в Вирланд. Небольшой немецкий отряд нашел среди чащи и болот несколько десятков русских, среди которых были знатные вельможи. Все они преспокойно спали под открытым небом. «Когда немцы подошли совсем близко, они повскакали и в рубашках побежали в кусты, оставив неприятелям всех своих коней и богатые шубы. Потому что они были так уверены в своей безопасности, что разделись до рубашек и улеглись спать»²²⁹⁵.

Другая причина успехов народного сопротивления в Ливонии была связана с ослаблением русского военного контингента, большая часть которого находилась тогда на восточных рубежах Московской империи.

По мнению Ивана Грозного, подходящий момент для окончательного захвата Ливонии наступил в 1577 году. «Московский царь, – пишет Рейнгольд Гейденштейн, – полагая, что теперь для него настало самое удобное время занять Ливонию, к насилию и военным действиям прибавил еще лукавство»²²⁹⁶.

В то время Ливония находилась под управлением Ивана Ходкевича, администрация которого слишком своевольно обходилась с местным населением. Туземцы выражали недовольство польской властью и хотели перемен.

Разузнав об этом, московский князь послал в Ливонию герцога Магнуса, однажды уже посаженного им на ливонский трон. «Царь распространил слух, что если ливонцы передадутся принцу, то он передаст последнему для управления Ливонию на ленном праве, по примеру Пруссии, с тем, чтобы все управление и власть сосредоточились в руках Магнуса, а за ним [Иваном] оставалось бы верховное господство и соответствующий тому титул. Жители края собрались в Вендене, где в то время находился Магнус, возложили на него титул и знаки королевской власти и присягнули на его имя»²²⁹⁷. Все польско-литовские гарнизоны были изгнаны из крепостей и большая их часть перешла к Магнусу.

Как только это случилось, московский царь собрал огромное войско и торжественно въехал в Ливонию. Он принял под свое «верховное господство» «Мариенгаузен, Режицу, Люцин, Динабург, Когенгаузен до самого Ашерадена», и не делал ливонцам «никакого вреда, для того, чтобы слух о его милосердии распространился» как можно шире.

В душе Иван смеялся над доверчивостью ливонцев и благодарил Ходкевича за бездарное управление, отвратившее от поляков ливонские уезды. Как только Ливония была полностью занята русскими войсками, царское благодушие тут же закончилось. Натура взяла свое, и Грозный перешел к зверским репрессиям против мирного населения.

Первый акт трагедии разыгрался в Ашерадене. Там собралось огромное множество людей обоего пола и всякого сословия, в особенности же было много женщин и девиц. Там же находился престарелый ландмаршал, «человек почтенный и по летам и по высшим должностям, которые некогда он занимал». Московский царь приказал перебить без разбора всех, способных носить оружие, а «женщин и детей отдал на поругание татарам»²²⁹⁸.

Жители Вендена, куда после описанной расправы двинулся русский самодержец, решили лучше умереть, чем отдаться в руки царю-ироду. Они заперли городские ворота и просили Магнуса заступиться за них перед Иваном Грозным. Несчастный герцог с униженным видом, стоя на коленях, умолял царя о помиловании города и ползал у его ног, за что был «обруган князем, который даже ударил его в лицо».

«Убедившись, что влияние Магнуса нисколько не может послужить к их спасению, так как даже ему самому угрожает опасность, и видя себя со всех сторон окруженными и обманутыми вероломным неприятелем, жители под влиянием гнева, страха и отчаяния подложили под здания порох, и от этого взрыва погибло огромное множество людей обоего пола, всякого возраста и сословия, и почти весь цвет знати ливонской, сколько ее еще оставалось до сих пор»²²⁹⁹. Венденская трагедия свершилась после пяти дней непрерывной пальбы и осады со стороны русских войск²³⁰⁰.

Иван вошел в полуразрушенный город и воспылал жаждой крови. Возможно, ему импонировала мысль казнить тевтонов, сидя в их бывшей столице. Вот как повествует о его бесчеловечных делах Бальтазар Рюссов: «После этого великий князь производил в Вендене такое тиранство и поругание над женщинами и девушками, о каком не было даже слыхано у турок и других тиранов. Многих мужчин он велел сечь, затем избитых и окровавленных живьем жарить на огне; одному бургомистру он велел живьем вынуть сердце, одному священнику вырвать язык из гортани; прочих велел убивать с неслыханными пытками и муками, а потом, точно так же, как в Эрле и Кокенгузене, велел бросить мертвые тела в кучу на съедение птицам, собакам и диким зверям, запретив под страхом смерти своим людям хоронить их, как теперь, так и впредь»²³⁰¹.

После массового самоубийства защитников Вендена и страшных экзекуций над населением крепости соседний город Ронненбург сдался войску Ивана без боя, и московский князь завладел всей Ливонией, за исключением Ревеля, Риги и немногих пограничных с ними крепостей²³⁰².

Поздней осенью 1556 г. ревельцы получили верное известие о готовящемся на них нападении. «В сие время, – писал Н.М. Карамзин, – 50 000 россиян шло от Новгорода к Ревелю, коего граждане тщетно ждали вспоможения морем, из Финляндии, Швеции, Любека: корабли с запасами и с воинами тонули, или, уступая силе противных ветров, обращались назад. Все было в ожидании и в страхе, а король шведский, как бы в шутку, писал к Иоанну, что им нет никакой причины воевать друг с другом; что Швеция продает Ревель Немецкому Императору, и что царь, желая иметь сей город, может требовать его от наследника Максимилианова»²³⁰³.

Продажа Ревеля была выдумкой, но даже если бы она была правдой, это никак не подействовало на Ивана. 22 января 1577 г. его армия уже стояла под Ревелем, чтобы вторично подвергнуть его жестокой осаде.

Когда русское 50-тысячное войско заполонило все пригороды Ревеля и в пяти лагерях расположилось у его стен, вопреки ожиданию, «во всем городе не было видно ни одного отчаявшегося или печального лица, но все были веселы и бодры, и каждому казалось, что с его груди снят камень»²³⁰⁴. От перебежчика Мурзы Булата в Ревеле знали, что, во-первых, с войском нет царя, от которого нужно было ждать максимальной жестокости, а во-вторых, что оно – это войско – слабо мотивировано. В полководцах, как доносил Мурза Булат, не было бодрости, а в солдатах «нет доверенности к полководцам»²³⁰⁵.

В январе и феврале 1577 г. велся массированный обстрел города раскаленными ядрами; однако москвичи все больше отчаивались и не верили в то, что когда-нибудь смогут одолеть неприступную крепость. Ревельцы тушили пожары и делали успешные вылазки. В середине февраля в городе стало известно, что главный полководец русских – Иван Шереметев – убит, что русские потеряли в перестрелках более тысячи человек, многие из них тайно бежали из лагеря и что прибытие в войско царя «только басня, чтобы напугать как русских, так и ревельцев»²³⁰⁶.

В начале марта артобстрелы города усилились. Восьмого числа москвичи подобрались к гавани и сожгли ревельские суда, которых они раньше не трогали, создавая о себе благоприятное впечатление. Девятого марта ливонцы совершили вылазку и выбили москвичей из нижних шанцев. От пленных они узнали, что потери противника возросли до трех тысяч человек, 3 тысячи детей боярских уже ушли со своими людьми, подкоп был заброшен, артиллерия готовилась к отправке домой и, наконец, что русский царь приказал войску отступать²³⁰⁷.

Одиннадцатого марта русские освободили нижние шанцы и с орудиями переместились в лагерь у верхней мельницы. Ливонцев охватила радость, но она была омрачена ужасным зрелищем, от которого волосы у многих вставали дыбом: «Потому что там нашли половинки тел, руки и ноги, кисти рук и ступни тех, которые были убиты из замка при отступлении. Там нашли также 10 мертвых тел ревельских кнехтов и крестьян, замученных до смерти и раздетых донага»²³⁰⁸.

После семи недель осады русские войска сожгли свои станы и вышли из Ливонии.

Вслед за их отступлением «в апреле, всем воинам, гофлейтерам, бюргерам, крестьянам и всем батракам в Ревеле было разрешено идти опустошать русские земли в Ливонии. Тогда в поход вместе с другими отправились даже нищие с улиц, хромые и калеки, которые не могли ходить, и даже безногие, которых сажали и снимали с лошадей, они без устали опустошали земли Вик, Гервен, Вирланд, весь дерптский округ и вообще все эстонские земли, они уводили страшно много скота, несколько тысяч голов, привозили в Ревель очень много всякого движимого имущества и продавали его за ничтожную сумму денег; все лето в Ревель пригоняли столько скота, что никто больше не мог, да и не хотел покупать его»²³⁰⁹.

Это сообщение Бальтазара Рюссова недвусмысленно дает понять, что тяготы войны негативно сказались на состоянии ливонского общества. Мирные соседи вдруг стали врагами. Ревельцы из добрых ремесленников и крестьян сами превратились в захватчиков и разорителей эстонской земли, ведь они грабили в основном эстонцев, а не русских, которых в Ливонии практически не осталось.

Впрочем, у Н.М. Карамзина на сей счет иное мнение. Он пишет, что ремесленник Иван Шенкенберг, о котором упоминалось выше, прозванный Ганнибалом за свою смелость, с толпами вооруженных земледельцев бесчинствовал около Дерпта. Он «злодейски мучил, убивал наших (т. е. русских. – С.М.) пленников, и тем, – пишет Н.М. Карамзин, – возбудил жестокую месть, которая скоро пала на Ливонию: ибо войско, столь неудачно осаждавшее Ревель, было только нашим передовым отрядом»²³¹⁰.

Если довериться Н.М. Карамзину, то причиной следующего похода Ивана на Ливонию, который начнется в 1577 г., следует считать разбойные действия Ивана Шенкенберга и ревельских ремесленников, а не давний план по превращению Балтии в московскую колонию.

Странно, что Н.М. Карамзин не захотел увидеть, в чем состояла истинная причина Ивановой настойчивости. Не должность ли придворного историографа помешала ему высказать правду?

Летом 1577 г. под Новгородом была сформирована самая большая по численности армия, какую только мог собрать в своей империи Иван Грозный. Практически не было сомнений, куда поведет ее уязвленный ревельским провалом самодержец.

Но, вопреки всеобщему ожиданию, он двинул свои силы не в северную, а в южную Ливонию: к изумлению поляков, которые там господствовали и находились с царской Россией в мире. Так началась русско-польская война 1577–1582 гг., ставшая частью большой Ливонской войны.

Наместник польской Ливонии – Иван Ходкевич – не располагал силами для сопротивления и поспешил удалиться с театра военных действий. Города начали сдаваться Ивану и его воеводам; другие сдавались Магнусу, надеясь под его подданством спастись от лютости московского царя.

Лифляндцам было от чего приходить в уныние. Мало того, что они уже знали о недавних злодействах Ивана, но вот 30 июля до них долетели новые вести. В тот день капитулировал замок Люцен, и хотя царь обещал милость его жителям, он не сдержал данного слова: дворяне и лифляндцы других сословий были схвачены и увезены в Псков вместе с женами и детьми²³¹¹.

Упования на Магнуса не оправдывались. Он начал было просить Ивана, чтобы тот закрепил за ним управление сдавшимися ему городами, но в ответ получил полную презрения реплику, что негоже ему, Магнусу, претендовать на чужие земли. А «если тебе нечем на Кеси жить, – писал Магнусу московский царь, – то ступай в свою землю за море», мы же «свою отчину, лифляндскую землю, и без тебя очистим»²³¹².

Перед Иваном лежало широкое поле деятельности. В августе по его приказу москвичи сожгли замок Кирцборг. С 18 по 21 августа капитулировали крепости Лаудон и Засвеген. Но насколько разной оказалась судьба их населения. Жителям Лаудона был дан свободный выход из крепости, с Засвегеном Иван поступил иначе: «он жестоко обошелся с бедными людьми: некоторых велел повесить, других разрубить на куски, сажать на кол, сжечь и умертвить еще другими жестокими способами, а большую часть увел в плен с женами и детьми»²³¹³.

В Кокенгузене Иван увидел, что замок еще до него был занят Магнусом, и страшно рассвирепел из-за этого. Несмотря на то, что начальник крепости добровольно открыл перед ним ворота, «он так разгневался, что бесчеловечно велел умертвить людей герцога Магнуса, числом более пятидесяти человек, а тамошних бюргеров вместе с женами и девушками, а также пасторов и церковных служителей и нескольких рижских кнехтов, бывших при осаде, увел в плен»²³¹⁴.

В тот же день царь послал своих воевод в Ашераде и Ланневарден, занял эти замки и также жестоко обошелся с его обитателями; старому ландмаршалу он велел выколоть глаза, а затем засечь его до смерти; остальных людей московиты забрали в плен²³¹⁵.

Той же участи подверглись жители захваченных замков Шваненборг, Тирзон и Пебалг. Из Кокенгузена Иван перешел в город Эрле, ранее занятый Магнусом, и, несмотря на добровольную сдачу, приказал изрубить саблями и казнить двенадцать дворян вместе с их людьми; остальных жителей города с семьями Иван повелел увести в плен. Русскую неволю также пришлось вынести жителям замков Ариес, Юргенсборг и многих других²³¹⁶.

Третьего сентября 1578 г. трехтысячный отряд Богдана Бельского прибыл в Вольмар, где находились уже люди Магнуса, и попросил их выехать к нему за город. Слуги герцога, будучи уверены, что все они служат одному великому государю и не думая об опасности, выехали из ворот. Их было семьдесят человек. Москвичи «окружили их, принудили сойти с коней, снять оружие, а после того изрубили их саблями на куски»²³¹⁷.

Иван, не задумываясь, отправлял на тот свет союзников, если вдруг начинал их в чем-то подозревать. Вольмарцы доверчиво сдались Бельскому, и он увел все население города в Венден, «где их встретили совсем не по-христиански и безмилосердно угостили, как и других»²³¹⁸.

Разорение городов и земель бывшего Рижского архиепископства сопровождалось сбором и накоплением награбленного имущества, золота и серебра. Как пишет Бальтазар Рюссов, «сокровищ, взятых московитом в Вендене, Вольмаре и других землях деньгами, драгоценностями и золотыми вещами … было больше, чем может поверить кто-нибудь»²³¹⁹.

После столь тяжких трудов во славу русского оружия Иван Грозный, не рискуя осаждать неприступную Ригу, помиловал несколько литовских городов и двинулся к Дерпту. Отдохнув несколько дней в этом городе, где он ранее никогда не бывал, Иван перебрался в Псков и здесь на Михайлов день повелел собрать на площади всех пленных ливонцев.

Он «сам осмотрел их, тех, кто еще не был продан, велел продать, как неразумный скот, и увести в Москву и Татарию, но отпустил розитцев, числом в три с половиной тысячи, молодых и старых». Когда другие пленники услышали, что отпускают только некоторых из них, «то между ними поднялись такие жалобные стоны, вой и плач, что могли бы умилосердить даже камень»²³²⁰.

Грозный выехал из Лифляндии победителем, но уже в следующем году многие из его достижений были уничтожены.

Иван потерял Венден и не смог отвоевать крепость у ливонцев. Затем от Москвы отложился округ Оверфален. Вскоре московское войско проиграло крупное сражение шведам и полякам у Вендена. Из 16 тысяч человек в нем погибло 6 тысяч русских и татар, а также 22 знатнейших боярина. Андрей Щелканов, канцлер царя Ивана и его ближайший советник, чудом спасся раненным. Среди шведов и поляков погибло менее ста человек²³²¹.

«После этого, – сказано в «Ливонской хронике», – счастье совершенно изменило московиту»²³²².

Какое-то время после своего избрания на польский трон выпускник Падуанского университета Стефан Баторий был занят внутренними делами и потому старался избегать военных столкновений с Москвой. Он писал царю с упреком, что тот без объявления войны забирает у него города.

«Мы, – отвечал Грозный королю Стефану, – с божьей помощью отвоевали свою лифляндскую отчину, куда тебе вступаться не пригоже, потому что тебя взяли с семиградского княжества на корону польскую и на великое княжение литовское, а не на лифляндскую землю. Тебе мы ничего плохого не сделали, твоего литовского великого княжества и литовских людей ничем не зацепили. Так ты бы кручину и досаду отложил, и послов своих отправил к нам не мешкая»²³²³.

Баторий посчитал уместным вступить в переговоры, и в январе 1578 г. в Москву прибыли польские послы. Обсуждению подлежали общие контуры вечного мира России и Речи Посполитой. Переговоры очень скоро зашли в тупик. Кроме Ливонии, Курляндии и Полоцка Иван потребовал у Батория Киев, Канев и Витебск.

Европейская дипломатия столкнулась с дремучей русской генеалогией. Оправдывая свои требования, Грозный утверждал, что великие литовские князья происходят от полоцких Рогволдовичей и являются его братьями по «коленству». По этой, дескать, причине короны литовская и польская – это его, Ивановы, отчины. А если так, то Киев и Витебск его же, Ивановы, города. От княжеского рода Гедеминовичей «не осталось никого…»²³²⁴, я же, рассуждал Иван, как и литовские потомки Рогволда, Рюрикович, следовательно, литовские земли мои.

В этих умопостроениях было в равной мере наглости, самодурства и своеобразной исторической правды, если иметь в виду древнерусскую политическую доктрину, согласно которой Рюриковичи были истинными владетелями всей Восточной Европы.

В феврале 1578 г., разрешив, наконец, все внутренние проблемы, Стефан Баторий созвал в Варшаве сейм, чтобы определить, с каким из двух опасных противников начать войну: с крымским ханом или московским царем.

Баторий был склонен сразиться с Иваном Грозным. Он считал, что московская самодержавная власть, соединенная с ужасной жестокостью, внушает страх и невыносима множеству людей в Ливонии и других странах²³²⁵.

На сейме решили: силы московские огромны, но чем могущественнее неприятель, тем славнее над ним победа. Кроме того, наградой для Польщи должен будет послужить Ливонский край, способный принести большие выгоды своей приморской торговлей²³²⁶.

Первый год московско – польской войны проходил в дипломатических препирательствах и военных приготовлениях с обеих сторон. Как пишет С.М. Соловьев, перед началом войны Баторий находился в незавидном положении. Отвращение к войнам давно уже овладело поляками и литовцами. Они боялись подвергнуть опасности свои земли и требовали, чтобы Баторий вел военные действия в Ливонии.

Как полководец, Баторий произвел в Восточной Европе переворот в способе ведения войны, давно уже произведенный на Западе. В Москве, в Польше и Литве почти не имелось регулярного войска. В походы ходила в основном дворянская конница. Армии Восточной Европы сохраняли свой средневековый (азиатский) характер. На Западе в это время конница уже уступала место пехоте, и здесь государи давно уже убедились в необходимости иметь постоянное войско, первоначально состоявшее из наемников²³²⁷. Когда в Ливонской войне москвичи сталкивались с вражеской пехотой, то регулярно терпели поражения. Царские воеводы знали это и старались лишний раз не вступать в сражения с иностранными кнехтами и жолнерами. Не хуже других знал об изъянах своего войска Иван Грозный.

«И вот в это время, когда московское правительство так хорошо сознавало у себя недостаток военного искусства и потому так мало надеялось на успех в решительной войне с искусным, деятельным полководцем, на престол Польши и Литвы явился государь энергический, славолюбивый, полководец искусный, понявший, какими средствами он может победить соперника… Средства Батория были: искусная, закалившаяся в боях наемная пехота венгерская и немецкая, исправная артиллерия, быстрое наступательное движение, которое давало ему огромное преимущество над врагом, не знающим, откуда ждать нападения»²³²⁸.

Первым предвестником грядущих неудач московского войска стала победа польско-шведского отряда над пятью воеводами Ивана Грозного, произошедшая под Венденом 21 октября 1578 года.

Венден к этому времени перешел в руки поляков и «снова подвергся осаде со стороны Москвитян с далеко большими, чем прежде силами». На захват города было послано пять воевод, пользовавшихся особым расположением царя. Среди них выделялись Василий Воронцов, Петр Хворостинин и Андрей Щелкалов. В продолжение нескольких дней они тщетно осаждали город, и дали время полякам объединиться с начальником шведской милиции Георгом Бойе, а также с Андреем Сапегой, который командовал небольшим количеством польских войск в Ливонии.

Битва состоялась на реке между Вольмаром и Венденом. Рейнгольд Гейденштейн так описывал ход боя: «Наши (т. е противники московитов. – С.М.) очень храбро сражались, ибо поляки, литовцы и шведы поощряли друг друга, чтобы отомстить за свои оскорбления, а Ливонцы, чтобы достичь свободы, все вообще сражались к чести и славе; конница неприятельская была обращена в бегство, причем Татары прежде всех бросились бежать»²³²⁹.

Воеводы тщетно старались задержать бегущих, увещевая их «во имя давнишней славы народа, и верности своим князьям, лучше подвергнуться крайней опасности и гибели, но не покинуть лагерь и военные снаряды, вверенные их мужеству государем. Однако когда страх стал увеличиваться с приближением опасности и ночи, которая, вместе с тем, казалось, прикрывала их позор и стыд, то исчезла всякая возможность сдерживать толпу, и двое воевод, Петр Хворостинин и Андрей Щелкалов, начальствовавшие над конницей, вместе с ней бежали; другие двое, коим вверены были пушки и снаряды, оставшиеся почти одни в лагере, охватили руками более важные военные орудия, чтобы показать, что они до последнего вздоха охраняли лагерь, военные снаряды и верность к государю»²³³⁰.

В таком положении они были найдены рано утром, когда поляки и шведы ворвались в русский лагерь. Победители с удивлением обнаружили, что многие русские пушкари не стали сдаваться и повесились на веревках, спускавшихся от жерла пушек, с помощью которых стволы наклоняли к земле²³³¹.

Венденский разгром стал первой ласточкой, предвещавшей царю Ивану неизбежное поражение. Однако не в его характере было отступать при первой же неудаче, и Грозный решился продолжить завоевательную войну.

Иностранцы превосходили москвичей умением, но у Ивана имелся свой важный козырь.

Рейнгольд Гейденштейн подробно описывает, какие финансовые затруднения испытывал Стефан Баторий, готовясь к Московской войне. Чтобы собрать нужные суммы, польской короне пришлось созывать сейм и вводить непопулярные в народе сборы; однако и этих средств не хватало, чтобы набрать войско и платить солдатам жалование.

В Московии дело обстояло иначе. Царь Иван, как безграничный самодержец в своей стране, мог беспрепятственно распоряжаться гигантскими государственными средствами, а также, если было нужно, имуществом своих подданных.

Баторию пришлось частично делать займы, а частью финансировать войну из собственных средств²³³². У царя Ивана таких проблем не было, и в этом крылось его важное преимущество. Он мог беспрепятственно обременять налогами «владельцев и граждан», и никто не смел ему возразить²³³³.

Кроме того, под рукой Ивана Грозного были практически неисчерпаемые людские ресурсы; Баторию же приходилось нанимать иностранцев.

Тем не менее в июле 1579 г. Стефан завершил формирование войск и обладал необходимыми силами для достижения успеха. В объявлении о начале войны он писал Грозному, что ее главная причина состоит в несоблюдении Иваном перемирия с Литвой, в осаде Вендена и нападении русских войск на Ливонию²³³⁴. В самом последнем пункте польского меморандума, между прочим, говорилось, что Иван слишком часто обращался с оскорблениями, обидами и насмешками в адрес Стефана Батория, что было на самом деле²³³⁵. Король Речи Посполитой счел своим личным долгом наказать Ивана за его невоспитанность.

Как только поляки приблизились к Курляндии, в латвийских провинциях началось ликование. Вслед за куршами Баторию присягнули герцогства Семигальское и Жмудское. Их властители обещали королю верность и повиновение и дали присягу не признавать над собой никакой верховной власти кроме польских королей²³³⁶.

Иван тоже подготовился к войне и собрал немалое войско. По современным оценкам, в нем числилось от 23 600 до 30 тысяч человек²³³⁷. Из Москвы в Псков были перевезены самые большие и тяжелые пушки. За немалые деньги удалось помириться с крымским ханом²³³⁸.

Вообще-то 1579 г. Иван намеревался посвятить завоеванию Ревеля. Он поклялся покорить этот неприступный город, буквально костью стоявший ему поперек горла. Но Баторий вынудил его действовать по другому сценарию.

Первым местом столкновения стала Курляндия. 27 июля передовые части москвичей вторглись в герцогство. В московских разрядных книгах сказано, что государь отпустил в Курляндскую землю воевод со многими людьми, а с ними 20 тысяч ногайских и казанских татар. Переправившись через Западную Двину, они врасплох напали на лагерь латышей и сумели их рассеять, не понеся при этом существенных потерь. Однако вскоре русский авангард вернулся в Кокенгузен, не решаясь встретиться с основным войском Батория²³³⁹, о подходе которого сообщили лазутчики.

Иван обосновался в Новгороде, а Стефан Баторий – в районе Свири. На военном совете он принял неожиданное решение двигаться на Полоцк.

Собственные генералы советовали ему выбрать для осады Псков. Там же думал встретиться с поляками Иван Грозный. Но, как дальновидный полководец, Баторий решил сначала овладеть Полоцком и заставить московское войско уйти из Ливонии, иначе поляки могли оказаться отрезанными от собственных тылов²³⁴⁰.

Расчет Стефана Батория оказался верным. В начале августа его армия уже стояла под Полоцком, а русские войска застряли в Пскове, куда Иван перебрался для его защиты. На подмогу полоцкому гарнизону смог выступить только русско-татарский отряд, стоявший в Кокенгузене. Полоцк действительно нуждался в дополнительной защите, так как имел слабый гарнизон и был не готов к длительной обороне²³⁴¹.

Выступая из Свири, Баторий объявил манифест к русскому народу. Он заявлял, что «извлекает меч на царя московского, но не на мирных жителей, коих будет щадить, миловать во всяком случае, что любя доблесть, гнушается варварства, желает победы, а не разрушения, не кровопролития бесполезного»²³⁴².

В мировоззрении и речах польского короля явно сказывалось гуманитарное образование, полученное в Падуанском университете! Вряд ли его воззвание достигло «целевой аудитории» – никто ведь не распространял эту информацию дальше мест, занятых польскими войсками. Но она успокаивала жителей прифронтовой полосы, тем более что Баторий строго следовал данному обещанию.

По дороге к цели своего похода поляки обнаружили, что все пространство, отстоящее на 225 миль вокруг Вильны и Полоцка, лежало в руинах и было опустошено неприятелем²³⁴³. Среди этой погибели и разрухи Иван Грозный повелел построить несколько крепостей и посадил в них гарнизоны, чтобы удерживать за собой Полоцкий край²³⁴⁴. В стародавние времена так действовали варяго-русы, захватывая древние славянские княжества.

Под самым городом полоцкие воеводы уготовили полякам жуткое зрелище. По воде из Полоцка плыли к ним навстречу привязанные к бревнам мертвые тела замученных литовских пленников, брошенных в Двину «на позорище» войску короля²³⁴⁵. Московские генералы демонстрировали Баторию свою варварскую сущность, приправленную страхом перед Иваном Грозным, ради удовольствия которого они, возможно, проявили эту ненужную жестокость.

Осада Полоцка вошла в историю Ливонской войны как крупное и ожесточенное сражение. На первом этапе поляки имели значительный перевес в силах. Часть военных отрядов Иван держал в Ливонии на случай нечаянного нападения шведов. Он знал, что шведский король собирает в Ревеле крупные войска²³⁴⁶. Да и в целом Иван начал действовать нерешительно.

Когда армия проходила смотр в Новгороде, вдруг оказалось, что ее ударная сила – поместная московская конница – устала от долгих походов и войн, усилилось дезертирство, упал моральный дух, ослабла боеспособность²³⁴⁷. Бросить эту силу на такого неприятеля, как Стефан Баторий, значило поставить под удар итоги войны. Не без колебаний Иван Грозный отказался от активных действий. Приходилось уповать на то, что армия Батория выдохнется и ослабеет от штурма русских крепостей и замков в ливонской, полоцкой, а может быть, и смоленской земле. Тогда можно будет либо нанести контрудар, либо вернуться к мирным переговорам²³⁴⁸.

В итоге Полоцк, по сути, оказался без должной поддержки и был предоставлен самому себе. Бояре Василий Телятевский, Петр Волынский, Дмитрий Щербатый и даровитый дьяк Ржевский держали оборону более трех недель и защищались с необыкновенным упорством²³⁴⁹. Русские солдаты свешивались со стен и не боялись спускаться вниз, чтобы тушить пожары. Многие из них погибали, но их место тут же занимали другие²³⁵⁰.

Наконец, Иван очнулся от длительного оцепенения и выслал к Полоцку бояр Бориса Шеина и Федора Шереметева, но те, увидев, что все дороги к городу перекрыты вражескими заставами, заняли крепость Дриссу (Сокол) и, как могли, препятствовали Баторию запасаться провиантом. Против них выступили полки Радзивилла и Глебовича. Русские воеводы не рискнули дать им открытый бой. Они так и просидели в Дриссе, наблюдая за падением Полоцка. Впрочем, раскисшие от дождливой погоды дороги вряд ли позволили бы им близко подойти к месту штурма.

Полоцк сдался Баторию 30 августа 1579 г. после долгой борьбы и кровопролитной осады. Воеводы и епископ Киприан, смертельно боявшиеся Ивана Грозного, решили взорвать замок, но их же собственные ратники помешали этому предприятию. По приказу Батория город очистили от трупов, наполнявших его улицы. Ратников, отказавшихся перейти в польское войско, Баторий милостиво отпустил²³⁵¹.

Обещанием больших денег король Стефан уговорил венгерских ратников подобраться к Дриссе и зажечь ее дубовые стены. Пожар разгорелся с неимоверной силой. «Россияне тушили огонь; но вдруг запылали многие…здания», весь город превратился в сплошное кострище. Пять или шесть тысяч защитников Дриссы «сделали вылазку; бились долго; уступив наконец превосходной силе, обратились назад, а немцы вместе с ними втеснились в крепость».

Началась ужасная рубка, так как русские опустили на стенах железные решетки и преградили неприятелю отступ. Старый полковник Вейер, служивший у Батория, впоследствии утверждал, что никогда ему не приходилось видеть такого множества трупов, лежавших на одном месте. (Видно, что не довелось ему быть при взятии Казани.) Противники кромсали друг друга в пламени, задыхались и горели. Но вот немцы и венгры взломали заграждение, вбежали в город и получили большой численный перевес. Русские понесли огромные потери: боярин Шеин был убит, а с ним положили свои головы 4 тысячи ратников; Шереметев с малым числом дворян попал в плен²³⁵².

Н.М. Карамзин пишет, что «в остервенении злобы немцы, терзая мертвых, исказили трупы Шеина и многих иных россиян»²³⁵³. Однако не будем спешить с их осуждением и посмотрим, что было дальше.

Защитники Дриссы, – вернее те, кто от них остался, – выслали к Баторию парламентеров. Венгры, мечтавшие о разграблении города, покончили с ними на месте²³⁵⁴. На другой день переговоры возобновились. Баторий обещал всем защитникам сохранить жизнь и свободу. Он предоставил им право выбора: поступить на службу к полякам или уйти в Москву.

«Большая часть избрала возвращение в отечество и к своему царю, – пишет Рейнгольд Гейденштейн и добавляет далее: – Замечательна их любовь и постоянство в отношении к тому и к другому; ибо каждый из них мог думать, что идет на вернейшую смерть и страшные мучения. Московский царь их однако пощадил, или потому что по мнению его они были вынуждены к сдаче последней крайностью, или потому, что он сам вследствие неудач упал духом и ослабел в своей жестокости»²³⁵⁵.

Стефан Баторий был гуманным правителем и человеком слова, но совершенно иначе смотрели на дело многие из его солдат. Венгры намеревались ограбить русских пленных. Баторию пришлось приложить «величайшее старание, чтобы они не подверглись обидам». Стоя на крепости, король лично «смотрел на уходивших; когда же один солдат, надеясь в толпе остаться незамеченным, стал некоторых грабить, то король бросился на него и прибил его. Такой поступок короля внушил неприятелям большое уважение к нему; чем больше до сих пор милость, верность (данному слову) неизвестны были людям, находившимся в крайнем порабощении, тем больше удивлялись они в нем этим добрым качествам»²³⁵⁶.

Каково же было удивление баториевых солдат, когда в крепости они обнаружили несколько трупов немецких ратников, которых московиты умертвили в страшных мучениях. Эти люди были заживо сварены в кипящих котлах и сидели в них со связанными за спиной руками и изрезанными животами²³⁵⁷. Не знаю, как Баторий защитил бы русский гарнизон, будь эти тела обнаружены заранее? Впридачу добыча, найденная в крепости, оказалась гораздо меньшей, чем можно было ожидать, особенно в сравнении с молвой о ее богатстве²³⁵⁸.

Защита Сокола стала ярким пятном на фоне глубокого уныния царских войск. Однако не все русские ратники были готовы жертвовать жизнью за батюшку-царя. Рейнгольд Гейденштейн, например, описывает случай, как москвичи, стоявшие гарнизоном в Туровле, едва догадавшись, что Полоцк взят штурмом и находится во власти короля, бросились бежать через задние ворота и покинули крепость, защищать которую остались одни только царские воеводы²³⁵⁹.

Вслед за Полоцком и Соколом Баторий в короткое время овладел городами: Красным, Козьяном, Ситною, Туровлем и Пещердой. Князь Константин Острожский вторгся в Северскую область и завоевал ее до Стародуба и Почепа. Оршанский староста Кмита, действуя по своей воле, напал с ополчением на Смоленскую область и сжег около двух тысяч селений. Иван же в это время, словно парализованный, стоял неподвижно в Пскове.

Завершив фазу активных действий, Баторий решил заняться устройством в Полоцке административных и духовных дел. В городе был выстроен обширный православный храм, в котором нуждались многочисленные прихожане.

Не стоит этому удивляться. Еще Сигизмунд-Август в 1563 г. обнародовал привилей для Великого Литовского княжества, в котором уравнял в правах католиков и православных. Действуя в том же духе, Баторий передал новый храм русскому епископу. Король понимал, как много значит религия в жизни обывателей, и не хотел настраивать против себя людей иной веры. Для католиков в городе выстроили собственный храм²³⁶⁰.

На этой примирительной ноте Баторий закончил поход 1579 г. и возвратился в Вильну. В декабре того же года Иван выехал из Пскова в Москву.

Массовое отступление русских войск из Ливонии, последовавшее осенью 1579 г., привело к тому, что эпическая война Ивана Грозного за «отчину» завершилась ростом в Ливонии неконтролируемой уголовной преступности. По крайней мере, так это виделось жителям Эстляндии, которых принялись опустошать, убивать и грабить царевы люди.

Эстонцы называли их «татарами», но тут были не только ногаи, черемисы или мордва, подходившие под это название, много было чистокровных русских: иногда даже местные батраки вступали в интернациональные отряды разбойников, искавших себе добычи в стране, лишенной порядка и покоя.

Эти самые «татары» убивали стариков, уводили в плен молодежь. «Они сходили с коней, обыскивали кусты и болота и криками спугивали людей, как спугивают дичь, и выгоняли их; но повсюду совершенно воздерживались от поджогов, для того, чтобы не видно было, откуда они идут, или куда направляются и где бы от них следовало беречься»²³⁶¹.

Когда весь Гарриен был опустошен самым жестоким образом, «татары» переместились в Вик; и там свирепствовали по своему обыкновению, уводя в неволю людей, хотя Вик в то время был землей их господина московского царя²³⁶².

Некоторое время спустя разбойники подались из Гариена и Вика в Рижский округ. Вопреки ожиданию, – ведь эта территория была подконтрольна Ивану, – мародеры снова стали «самым прискорбным образом» нападать на поселенцев. Они приходили как минимум дважды, захватывали врасплох и уводили с собой множество крестьян с их женами и детьми²³⁶³, чтобы продать их в рабство с выгодой для кошелька.

Параллельно с русскими и татарами жители Рижского округа, курляндцы, поляки и литовцы организовывали походы мести в бывшую московскую часть Ливонии. Они грабили и унижали местных крестьян не хуже любых захватчиков, доходя до Мариенбурга, Феллина и других ливонских областей.

По словам Бальтазара Рюссова: «Невозможно описать, как часто эти крестьяне из Гарриена и Вика, иногда с ведома шведского начальства, иногда же и без их ведома, несколько лет сряду и летом, и зимой, по месяцам и неделям, беспрерывно грабили и опустошали всю Эстонию до Пейпуса и Мариенбурга. И поистине Ливония в то время была так часто опустошаема собственными крестьянами … что во многих местах не осталось ни скота, ни людей, чего даже не делали русские и татары в продолжении всей войны»²³⁶⁴. Но самым злейшим врагом ливонцев оказались их собственные батраки. Многие из них разбогатели тогда, занимаясь разбоем и грабежом.

Так заканчивался для эстонцев и всей Ливонии скорбный 1579 г. Бессмысленная Ливонская война принесла несчастья десяткам тысяч людей и превратила в нищую пустыню богатый цветущий край.

Между тем Стефан Баторий оказался перед новой проблемой. На военную кампанию 1579 г. король потратил более 320 тысяч злотых, из которых только 200 тысяч он получил от Речи Посполитой. Разницу, как уже говорилось, Баторию пришлось покрывать займами и деньгами из собственной казны. Теперь он решил созвать сейм, чтобы обсудить, как и на какие средства продолжать боевые действия. Король торопился, зная, что Иван Грозный имел обыкновение ходить в походы зимой. Если бы он (Иван) решил вернуть потерянные крепости, Баторию пришлось бы несладко, ибо ему нечем было платить жалованье солдатам²³⁶⁵.

«Шляхта поспешила ответить на призыв короля и на сеймиках едва ли не единогласно согласилась дать средства на дальнейшее ведение войны. Лишь немногие выступили против продолжения войны, да и то их аргументы сводились к тому, что нет смысла завоевывать всю Московию, поскольку трудно будет управлять таким громадным государством»²³⁶⁶.

По поводу сейма 1579 г. и его решения напасть на Московское царство отечественные историки обычно высказывают сходное мнение: они видят в нем проявление агрессивной сущности Речи Посполитой и захватнических настроений польской шляхты.

Можно ли найти подтверждения этой точки зрения? На первый взгляд, да. Влиятельный сановник времен правления Стефана Батория – Ян Замойский – выступил на сейме с обстоятельной речью. По интересующему нас вопросу он, в частности, сказал: «Есть немало таких, которые опасаются трудностей управления при слишком большой обширности владений и думают, что не следует более увеличивать пределов владычества Речи Посполитой, ибо приобретение потребует издержек и большого труда, а пользы от этого республике не будет никакой. Но может показаться удивительным, отчего в своих частных делах никто не рассуждает так, как по отношению к государству. Существует ли хоть один человек, который не предпочел бы десяти имений одному? Тяжелы заботы, налагаемые обширным имением, но они вознаграждаются большими выгодами и удобствами. Положение нашего государства, мне кажется, таково, что если мы только хотим иметь средства и если желаем сохранить настоящее состояние республики, то совершенно необходимо присоединить к ней какое-нибудь новое владение. Все подчиненные области, присоединявшиеся к нашему государству, получили полное гражданство на равных совершенно правах; нет ни одной, которая обращена была бы в зависимую провинцию или поставлена в условия данничества; таким образом, при одинаковой для всех свободе для всех уравнены и податные тягости. Если бы мы захотели облегчить их для себя, то какое могли бы иметь к тому средство, кроме присоединения к государству нового владения, по образцу всех бывших великих империй? Установив в нем подати и пошлины, мы могли бы освободить себя от некоторой значительной доли общих тягостей»²³⁶⁷.

Даже такой объективный историк прошлого, как В.В. Новодворский, делает из слов Замойского неправильный вывод: «Таким образом, Речи Посполитой, – пишет он, – предлагалась политика порабощения других стран и народов, шедшая вразрез с основами ее государственного строя, покоившегося на федеративных началах»²³⁶⁸.

Но где, позвольте, у Замойского хотя бы намек на будущее порабощение России?! Напротив, он говорит о необходимости распределить на завоеванные московские земли общую тягость государственных податей и пошлин! То есть Ян Замойский предлагал интегрировать русские земли в состав Речи Посполитой на общих основаниях, с теми же свободами и привилегиями, какими обладали остальные земли Польши и Литвы.

Мне можно возразить, что при всем при том Я. Замойский все-таки предлагал Россию завоевать, а уже потом решать вопросы ее политического статуса и налогообложения.

Однако и на это возражение у польского гетмана есть вразумительный ответ. В той же речи он объяснял: «Перед нами враг очень могущественный; всякий из нас знает, каковы и сколь велики его силы, о них свидетельствует огромное множество побежденных им народов. Можно ли думать, что он равнодушно перенесет обиду, нанесенную ему отнятием провинций, или что он останется в покое? Он уже в ярости и, как какой-нибудь дикий зверь, запертый в клетке, ищет всевозможных средств и способов возвратить себе потерянное и отомстить за нанесенные ему оскорбления. Неужели мы дадим ему своею медленностью, своей готовностью заключить с ним мир, – время собраться с силами, поправить причиненный вред, залечить домашние раны, восполнить недостаток знаний, все то, что обнаружила эта война? Будет ли кто из нас столь беззаботен, чтобы не предвидеть с его стороны нападения на нас с гораздо большими силами, с целью загладить свои потери? Власть его столь сильна, что его не может отклонить от войны никакая трудность, и вероломство его столь велико, что его не может удержать в мире никакая святость договора. Поздно тогда будет искать средств для борьбы; тогда как теперь, если бы мы и не легко могли вполне совладеть со врагом напуганным и устрашенным, все-таки легче могли бы победить его. О, если бы Бог дал нам уверенность, что нам не следует его опасаться, и что он, потерпев урон, успокоится совершенно, и что нам никакой опасности не грозит от него?»²³⁶⁹

Как видим, позиция Я. Замойского очевидна. Он уверен, что продолжения войны не избежать и что Иван Грозный никогда не простит Польше своего позора. В таких условиях, по его мнению, лучшим способом защиты является нападение.

Но разве это не так?! Кроме того, Баторий выбрал целью своего похода Великие Луки. Вот как описывает преимущества этого города Рейнгольд Гейденштейн: «Луки находятся как бы в предсердии Московского княжества, представляя пункт, удобный для нападения на другие области…; помещенный там отряд будет находиться в равном расстоянии от неприятеля и весьма легко будет его удерживать, захочет ли он идти на Литву по Смоленской дороге, или на Ливонию по Псковской, так как отсюда открыта одинаково дорога к Смоленску и к Пскову»²³⁷⁰.

Обратите внимание, что и в этом объяснении задач предстоящей войны на первом месте стоит оборона Литвы и Ливонии. А что же тогда хотел отвоевать Баторий у России? Тверь, Рязань, Владимир, Казань или самую Москву? Ответ мы увидим чуть позже. Он будет изложен в требованиях Батория сразу после продолжения военных действий.

При подготовке к походу в Московию польские и венгерские солдаты не изъявляли горячего желания вновь испытать тяготы «столь отдаленной службы» и не спешили записываться в войско Батория²³⁷¹.

В московском войске тоже не было воодушевления. В январе 1580 г. царь Иван созвал в Москве церковный собор. Прикрываясь необходимостью спасать церковь и православие от врагов, восставших на Россию, он вынудил духовенство и монастыри пойти на жертвы. По его настоянию «собор приговорил отдать в государеву казну земли и села княжеские, пожалованные когда-либо духовенству или когда-нибудь духовенством купленные, равно как и имения, заложенные духовенству.

Таким образом, Иван старался увеличить государственные доходы, чтобы иметь возможность собрать побольше войска. Служилых людей царь приказал привлекать к исполнению их повинности при помощи принудительных мер: детей боярских, укрывавшихся или бежавших от царской службы, отыскивали разъезжавшие по областям особые чиновники, били кнутом, сажали на некоторое время в тюрьму и затем отправляли на государеву службу»²³⁷².

В итоге Ивану удалось решить проблему комплектования. Он снова собрал внушительную армию, но она была мало боеспособна. Русское воинство, изнуренное бесконечной службой, плохо организованное и плохо руководимое, не имело плана на ведение военных действий.

К тому же Баторий сумел перехитрить Ивана. Он приказал войскам собраться в местечке Чашники, стоявшем на перекрестке дорог в Великие Луки и Смоленск, так что трудно было догадаться, по какой из двух целей ударят польские силы²³⁷³. Перед самым началом похода Баторий созвал военный совет. Из трех направлений: Псков, Смоленск и Великие Луки, было избрано последнее²³⁷⁴. Великие Луки угрожали Ливонии, их взятие должно было ликвидировать эту опасность²³⁷⁵.

Армия Батория двинулась к цели двумя потоками: одним командовал король, другим – Ян Замойский. Обе части польского войска были разделены непроходимыми лесами и болотами. Иван Грозный мог бы этим воспользоваться, но он держал свои силы далеко от театра войны, боясь, что Баторий сможет покончить с ними одним мощным ударом. Вместо решительных действий он все еще уповал на дипломатическую переписку²³⁷⁶.

Баторий подступил к Великим Лукам в конце августа. Вместе с ним было войско в 35 тысяч человек. (По сведениям С.М. Соловьева, у Польши было 50 тысяч войска, в числе которого 21 тысяча пехоты²³⁷⁷.) Численность гарнизона в крепости была около 6–7 тысяч ратников²³⁷⁸. Перевес сил был явно не в пользу Москвы. Для скорейшего подписания мира Грозный предложил Баторию Полоцк, Курляндию и двадцать четыре города в Ливонии, принадлежавшие герцогу Курляндскому, но в ответ получил требование отказаться от всей Ливонии и отдать Польше Псков с Великими Луками, Смоленск, Новгород и Северскую землю²³⁷⁹.

Этим перечнем территорий ограничена вся польская экспансия того времени. Немало, скажет любой, даже самый неангажированный читатель!

Действительно, кроме Ливонии все остальные земли, на которые претендовал Баторий, давно уже были русскими. Но не стоит забывать, как попали и в каком качестве они пребывали в составе Московского царства. Лишенные самостоятельности, ограбляемые московскими чиновниками и существующие в качестве придатка Великороссии, эти русские окраины влачили жалкое существование, хотя еще недавно они процветали и вызывали всеобщее восхищение. Не стану оправдывать захватнических устремлений Польши, но все же рискну предположить, что в составе Речи Посполитой Полоцк, Псков, Новгород и Смоленск могли бы иметь иную, более интересную для них судьбу.

Тем временем осада Великих Лук продолжилась. Отряду Яна Замойского удалось зажечь деревянную крепость. Венгерские наемники, зная, что им не дадут город на разграбление, самовольно ворвались в его пределы и начали резать ее защитников. Глядя на них, туда же бросились поляки. Началось массовое истребление русского гарнизона. Из всех, кто стоял на защите Великих Лук, гетману Яну Замойскому удалось спасти только двух русских воевод²³⁸⁰. Остальные пали жертвой кровожадной богини войны.

Трагедия случилась, когда Ян Замойский сумел поджечь город и начал переговоры о сдаче русских на милость короля. В это время маркитанты бросились за добычей. «Видя это, то есть, что люди, не участвовавшие ни в трудах, ни в опасностях осады, сбегаются для добычи, венгры пришли в ярость, ворвались в крепость и перебили здесь всех без разбора; они говорили, что должно, наконец, наказать неприятеля за его жестокость и свирепость и кровью его смыть раны стольких сотоварищей и многих других людей, замученных в весьма жестоких и мучительных истязаниях; и то уже из-за пустого сострадания их слишком часто до сих пор щадили; войско, которое было опущено при завоевании Полоцка, было распределено по другим крепостям Суши, Велижу и Усвату, а через это могущество неприятеля только усилилось и возросла его жестокость. Так же поступили и польские солдаты»²³⁸¹.

Справедливости ради стоит указать, что высшие руководители польского войска – Стефан Баторий и Ян Замойский – не отдавали приказов о физическом истреблении великолукского гарнизона. В Великих Луках Ян Замойский вел переговоры о цивилизованной сдаче города.

Венгры, напавшие на гарнизон, действовали без его ведома и вопреки его приказу. При штурме Заволочья в Псковской области боярин Сабуров приказал изрубить «на мелкие кусочки» захваченных раньше польских фуражиров и бросить их с крепости, чтобы этой жестокостью «возбудить ужас в проходящем войске»²³⁸².

Однако даже после этого Ян Замойский оставался верен принципам ведения честной войны. Когда отряды поляков захватывали простых поселян, он приказывал отпустить их на волю²³⁸³. Благородство польского военачальника вскоре пришлось испытать на себе и защитникам Заволочья. Ян Замойский дал им от имени короля слово пощадить всех, кто сложит оружие.

Солдаты, как пишет Рейнгольд Гейденштейн, сначала колебались, но потом сдались и выдали полякам воевод против их воли. Ян Замойский не только сохранил данное им обещание, но и отдал им «несколько знатных женщин, которые были взяты в плен при завоевании Великих Лук, так как опасался, что во время столь долгого похода и при таком множестве солдат они могут подвергнуться грубым оскорблениям»²³⁸⁴.

«Москвитяне, – продолжает автор, – удивляясь такому поступку Замойского, сознавались, что не возвратили бы нашим таких молодых и красивых женщин; поняв же причину, по которой Ян Замойский это сделал, говорили, что не должно потому нисколько и удивляться, если при таком различии нравов и счастье двух сторон также другое»²³⁸⁵.

Тем не менее никаких переговоров о мире после избиения в Великих Луках быть уже не могло. Поляки развивали достигнутый успех. Зимой 1581 г. они взяли Холм и сожгли Старую Русу. В Ливонии они захватили замок Шмильтен. Вместе с Магнусом отряды Батория освободили Дерптскую область до Нейгаузена.

Шведский генерал Понтус Делагарди вступил в ноябре 1580 г. в Карелию и при взятии Кексгольма уничтожил его двухтысячный гарнизон. В Эстонии шведы осадили Падис, отвоевали Везенберг. В том же месяце, как пишет С.М. Соловьев, московские воеводы, по старому обычаю, ходили из Можайска опустошать литовские земли у Дубровны, Орши и Могилева²³⁸⁶.

Стефан Баторий готовился уже к третьему походу на Москву. Налоговые поступления иссякали. Для продолжения войны ему пришлось занимать деньги в Пруссии, Саксонии и Бранденбурге. На сейме король требовал от депутатов увеличить военный сбор, но настроения польских элит изменилось.

Шляхта была недовольна затянувшейся войной. Депутаты указывали королю на всеобщее оскудение, охватившее Польшу и Литву. По их настоянию Баторию пришлось дать слово, что он заключит мир с московским царем, как только полностью отвоюет у него всю Ливонию²³⁸⁷.

Ради успокоения вельможных панов Баторий вступил в новую фазу переговоров о мире, но все еще мечтал решить дело военным путем, тем более что Иван Грозный оказывал сопротивление в Ливонии. После взятия Великих Лук король верил в победоносное завершение русской кампании.

Как только переговоры окончательно зашли в тупик, Баторий захотел решительной битвы с московским царем. Чтобы его разозлить, он написал Грозному письмо, наполненное ругательствами и оскорблениями. В нем король величал Ивана московским фараоном; человеком, вторгнувшимся к овцам; ядовитым, ничтожным и грубым существом.

«Для чего ты к нам не приехал со своими войсками, – писал ему в грамоте польский король, – для чего своих подданных не оборонял? И бедная курица перед ястребом или орлом птенцов своих крыльями покрывает, а ты, орел двуглавый (ибо такова твоя печать), прячешься!» Под конец Баторий так разошелся, что вызвал Ивана Грозного на рыцарский поединок²³⁸⁸.

Встреча двух ярких антиподов на дуэли, конечно же, не состоялась. Вместо этого 26 августа 1581 г. польские войска подошли к Пскову и приступили к его осаде. Она продолжалось до декабря 1582 г. и в целом оказалась неудачной для польских войск. Псков выдержал несколько штурмов, продолжать которые поляки не могли из-за отсутствия пороха.

Началась осада, рассчитанная на удушение защитников голодом. Однако положение армии Батория тоже ухудшалось. В октябре ударили морозы, а большинство польских солдат не имело теплой одежды. В армии разладилась дисциплина, начались драки, грабежи и воровство. Ротмистры жаловались, что солдатам не платят денег. А их у Батория практически не осталось.

Наступил подходящий момент для переговоров о завершении войны: Польша ослабла и не могла далее финансировать армию; положение же Московского государства к началу 1582 г. было поистине катастрофическим.

Действительно, поляки заняли Псковскую землю и контролировали почти всю западную часть России. Шведский король находился с Баторием в союзе и доминировал в северных районах страны: к нему перешли многие земли, крепости и замки в России и в Ливонии. Когда польский и шведский монархи начали теснить Ивана одновременно с двух сторон, он «стал бояться, что потеряет не только Псков, но еще и много других городов, замков и крепостей»²³⁸⁹.

Из-за этих плачевных обстоятельств Иван согласился заключить с Польшей мир сроком на десять лет. Его условия были подписаны 15 января 1582 г. в местечке неподалеку от Запольского Яма. Грозный отказался от всей Ливонии и уступил ее Речи Посполитой. Баторий, со своей стороны, возвратил Москве Великие Луки и все прочие крепости, с давних времен принадлежавшие Москве. Той же зимой поляки и русские очистили и передали друг другу захваченные земли, замки и города²³⁹⁰.

На этом, казалось бы, можно поставить точку в изложении событий Ливонской войны. Но поскольку нас в этой книге интересуют не только захватнические войны русских государей, но и их последствия, об одном из них следует сказать особо.

В условиях Ям-Запольского мира ни словом не было упомянуто о ливонских пленниках, в продолжении войны томившихся в московской неволе. Существует единственный источник, подробно повествующий об участи ливонцев в русском плену, это хорошо нам знакомый хронист Бальтазар Рюссов. Ему-то я и предоставлю слово.

«Здесь же я должен вкратце упомянуть, – пишет он в своей Ливонской хронике, – о жалком положении, насколько оно мне известно, бедных ливонских пленников в Москве. Невозможно, во-первых, рассказать, сколько тысяч людей погибло и было убито из дворян, бюргеров, воинов, крестьян, женщин, девушек, детей, слуг, служанок и всякой челяди в эту продолжительную войну, и как много было убито беременных женщин вместе с их плодом, и как много было брошено московитом грудных детей по дорогам, тропинкам и чащобам, и как они были поедены дикими зверями, и как несколько тысяч были уведены в плен и рассеяны по московским и татарским землям и городам, где были отягощены тиранскими тюрьмами и трудными работами до конца дней своих, где многие были перекрещены, а многие добровольно согласились перекреститься, надеясь приобрести этим большую милость и расположение великого князя. Невозможно также знать, сколько тысяч бедных ливонцев были брошены в Москве в воду, утоплены, безжалостно засечены, жестоко зажарены в огне до смерти, и сколько людей в тюрьмах умерло от голода и от жажды самым жалким образом и как их тащили вон как собак. Также бесчисленное множество женщин и девушек должны были против воли отдаваться русским и татарам и жить в разврате с такими бестиями»²³⁹¹.

Для полноты картины я приведу еще один большой кусок из текста Бальтазара Рюссова, в котором он повествует о судьбе ливонцев, содержавшихся русскими в Дерпте: «Здесь же я не могу упустить вкратце привести пример положения бедных пленных в 1579 году в Дерпте, заключение в котором везде считалось милостью, так как пленных держали все-таки в Ливонии, а не отправляли далеко в Московию. Когда в тюрьму привели около тридцати пленных дворян и простых гофлейтов, то во-первых им было отведено такое тесное помещение, что один другого едва не душил до смерти. Во-вторых, по причине сильного голода и истощения они часто просили у русских костей, которые кое-где валялись по улицам и в навозе; когда же им приносили их, то они грызли их как собаки и насыщались ими. В-третьих, когда наполнялся их ушат для испражнений, то они дрались, кому из них вынести его, чтобы таким образом выйти хоть раз на воздух, свободно вздохнуть и попросить милостыни у какого-нибудь русского. В-четвертых, для них было величайшей милостью, если двое из них, связанных вместе цепью, могли ходить по городу Дерпту и выпрашивать хлеб для себя и для других. В-пятых, когда некоторые из них должны были умирать с большого голода и истощения, то на смертном одре кричали: хлеба, хлеба! Когда же им приносили кусок хлеба, то они не могли больше его есть, а крепко держали хлеб в руках и так кончались. А эти пленные не были простолюдины или крестьяне, а знатные дворяне и начальники. Из этих пленных некоторые освободились выкупом, другие же в ночную пору вырвались из тюрьмы и чудесным образом с большой опасностью перелезли через стены и отправились в Ригу и Ревель. Но некоторых снова изловили на дороге и привезли назад в Дерпт, где их безжалостно замучали до смерти…»²³⁹²

Для Эстонии, Латвии, Полоцкого края Ливонская война закончилась гуманитарной катастрофой. Никогда еще в своей истории Ливония не переживала столько бедствий и кошмаров. Иван Грозный сделал ливонцам сильнейшую прививку от азиатского способа правления, и они уже никогда не питали иллюзий по поводу Москвы.

Ну а что же сам царь Иван? В конце войны это был уже старый человек, жить которому оставалось чуть более двух лет. Поражение от Батория ввергло его в жуткую депрессию. Не так видел он конец своего царствования, не так хотел закончить свои бренные дни.

Но была ли у русского самодержца иная перспектива?

На востоке своей разросшейся империи он был силен деспотизмом и крадеными военными технологиями, но на западе его политика тотальной войны сталкивалась с более высокой военной и гражданской культурой.

Проиграв Ливонскую войну, Иван Грозный, возможно, понял, что взлелеянный им проект Московской империи от Урала до Западной Двины – всего лишь химера, которая рухнет и скатится в Смуту, как только пресечется московская династия. Русская экспансия достигла в 1582 г. своих крайних пределов. Рюриковичи, стоявшие у ее истока и питавшие ее своей энергией, сделали свое дело, и приближавшийся XVII в. в них больше не нуждался.

Впрочем, по инерции и вопреки желанию умирающего от болезни царя, в 1580-е гг. к Московскому царству была присоединена Западная Сибирь.

Первыми в район Северо-Западного Урала проникли еще средневековые новгородские купцы. Уже в XIII в. они прочно владели Югрой и хозяйничали в стойбищах, занятых вогуличами.

Москва стала проявлять интерес к этому региону в XV веке. Как и новгородцев, ее интересовали богатые экспортной пушниной подвинские и печерские места. В 1465 г. московский воевода Василий Скрябин впервые собрал с югорских хантов и манси дань в пользу московского великого князя. Воевода Федор Пестрый в 1472 г. подчинил Москве Великую Пермь и основал в Приуралье укрепленный городок Чердынь. С падением независимости Новгорода при Иване III все его северные провинции, включая Печору, вошли в состав Московского великого княжества²³⁹³.

Западная Сибирь не являлась для россиян абсолютной «terra incognita». В Москве имели представление о том, что примерно в XIV в. в районе реки Тобол стало складываться государство сибирских татар – Тюменское ханство²³⁹⁴. Слышали москвичи и о том, как в начале XV в. чингизид Хаджи-Мухаммед покорил ишимских татар и основал город Кызыл в месте слияния Туры с Ишимом, и о том, что в конце XV в. при хане Ибаке Тюменское царство достигло своего расцвета, охватив территорию от рек Туры, Тавды и Тобола до Ишима²³⁹⁵.

До середины XVI в. сибирским народам не приходилось напрямую сталкиваться с московской колониальной политикой.

Однако после завоевания Казани и Астрахани жизнь Западной Сибири изменилась. Цепь татарских юртов, тянувшаяся от Крыма до Сибири, была разорвана, и татарский мир вступил в кризис. В 1554 г. ногайский князь Исмаил присягнул на верность Ивану Грозному.

Для соседа ногаев – сибирского хана Едигера – эта новость стала сигналом пересмотреть отношение к России, мощь которой на восточном направлении ее экспансии была в то время неоспоримой.

С другой стороны, резкому развороту Едигера к Москве способствовало война, развязанная против Сибирского царства его опасным противником в лице хана Кучума, сына бухарского правителя Муртазы. Кучум намерен был завоевать Сибирь с помощь узбекских, ногайских и башкирских кочевников, и кое-что у него получалось.

Едигер, его соправитель Бекбулат и высшие мурзы Сибирского царства оказались в крайне затруднительном положении и последовали примеру князя Исмаила, обратившись за покровительством к русскому царю. Это случилось в январе 1555 года. Сибирские мурзы просили Ивана взять «всю землю Сибирскую … в свое имя», защитить от всех «сторон», положить на них свою дань и сообщить конкретный адрес ее пересылки (указать «дорогу…, кому дань собирать»). Иван принял предложение как должное и объявил, что не прочь стать покровителем и защитником сибирских народов²³⁹⁶.

Формальное господство и выгодные даннические отношения с Сибирью сами просились в руки Ивану Грозному. Едигер обещал платить ему по соболю и сибирской белке с каждого черного человека, а их в Сибирском царстве числилось 30 700 человек²³⁹⁷. Партия в тридцать с лишним тысяч соболей стоила на европейском рынке несметных денег, а вместе с таким же количеством белок сибирская дань могла дать Ивановой казне приличный доход.

Чтобы все эти посулы и обещания Едигера стали реальностью, от Москвы требовалось выслать в Сибирь небольшой отряд ратников и оказать Едигеру помощь в войне с Кучумом. Однако ничего этого сделано не было. Сибирский царь не получил из России необходимой поддержки ни в 1555 г., ни в течение следующих восьми лет. В результате к 1563 г. он проиграл войну Кучуму, попал вместе с Бекбулатом в плен и был казнен.

Смена власти свела на нет и без того номинальное господство Москвы над Сибирским царством. Лишь в марте 1569 г. московское правительство забросило за Уральские горы пробный шар. Грамота Ивана Грозного напоминала новому правителю Сибири о том, что он царский данник и должен московскому двору кругленькую сумму, или, говоря точнее, несколько партий драгоценной пушнины.

Кучум прислал Грозному ответ, исполненный царского достоинства. Он называл себя в нем вольным человеком и ни словом не обмолвился о сомнительных долгах. Да и почему он должен был о них писать? А тем более выплачивать? Даже Едигер не заплатил Ивану ни единой белки, потому что Москва не выполнила букву договора о дружбе и подданстве. Тем более этого не стал бы делать Кучум, объективно «освободивший» Сибирь от московской зависимости.

Резкость и неуступчивость Кучума, однако, имели под собой довольно шаткое основание. В год, когда велись переговоры, крымские татары, поддержанные Турцией, договорились было отвоевать у Грозного Астрахань, и Едигер мог позволить себе дерзость в отношениях с Москвой.

Когда же выяснилось, что планы Крыма и турок насчет Астрахани провалились, Едигеру пришлось срочно менять тональность, ибо он остался с Московией один на один. Скрепя сердце сибирский хан согласился считать Ивана старейшим братом и предпринял шаги, чтобы как можно скорее добиться с ним примирения. В 1571 г. он направил к «крестьянскому белому царю» послов и дань в тысячу соболей. В грамоте Кучум писал, «чтобы его царь и великий князь взял в свои руки, а дань со всей Сибирской земли имал по прежнему обычаю»²³⁹⁸.

Понятно, что искренности в заявления Кучума не было ни на грош. К гибкой дипломатии его склонило военное превосходство Ивана Грозного. Не случайно, что вскоре Кучум изменил своему слову и отказался подчиняться Москве. К этому его сподвигли трудности Ивана в Ливонской войне и возродившиеся надежды на помощь крымского хана, который периодически наносил Московскому царству чувствительные удары в то время, пока московиты жестоко терзали Ливонию.

Кучум решился покончить с русским влиянием на территории от Южного Урала до Нижней Оби. Его отряды в 1573 г. проникли через Уральские горы, вышли на Чусовую и подчинили себе землю хантов и манси. На Чусовой люди Кучума захватили московского посла, шедшего с миссией в Казахскую Орду, и убили его вместе с отрядом служилых татар²³⁹⁹.

Будучи натурой деятельной, Кучум сумел объединить под своей властью обширные регионы. Кроме хантов и манси, живших на Оби и Урале, ему присягнули другие соседние племена, а также некоторые башкирские улусы, кочевавшие на восточных отрогах Среднего Урала²⁴⁰⁰.

На рубеже 70–80-х гг. XVI в. Кучум послал войско на Чердынь с тем, чтобы изгнать москвичей из Великой Перми. Как пишет Р.Г. Скрынников: «Война не принесла ему победы, но русские поселения в районе Чердыни и камских городков оказались основательно разорены»²⁴⁰¹.

К этому стоило бы добавить, что русские поселения в Приуралье появились как пограничные форпосты в захваченных и присоединенных колониях. Восточный московский фронтир сталкивался с типичными трудностями колониального пограничья, отделявшего завоеванное пространство от свободной зоны. В данном случае Кучум действовал так же, как действовала Москва – он пытался захватить то, что ему не принадлежало. Приуралье было землей местных народов, для которых сибирский хан и русский царь одинаково были захватчиками и поработителями.

В годы правления Ивана Грозного необычайно поднялся и разбогател торговый дом Аникея Строганова. Долгие годы центром соляной промышленности братьев Строгановых оставалась Соль Вычегодская. Однако по мере роста и процветания компании Аникей задумал расширить соледобычу и перенести ее центр в Пермский край.

На одном из приемов в Кремле он предложил Ивану Грозному проект развития своего бизнеса, но одновременно заявил, что готов за собственный счет оборонять камские места «от ногайских людей и от иных орд». Для этого Строганов вызвался выстроить на Каме городок и оснастить его пушками. Царь и купец ударили по рукам. Впрочем, Аника был бы плохим предпринимателем, если бы не ухитрился выпросить у Ивана казенную льготу сроком на двадцать лет²⁴⁰².

В чем же была прелесть концепции сольвычегодского купца Строганова? А в том, что Аника, по сути дела, воспринял передовой опыт англичан и создал в России первую управляющую компанию по эксплуатации колониальных ресурсов Сибири.

Формально Строгановы получили в управление земли по эту сторону Урала, но интересы дела обычно не ведают границ. Располагая сравнительно крупными военными силами, солепромышленники не прочь были поставить свои варницы в Зауралье. Для этого им нужно было завладеть Сибирским царством. По некоторым сведениям, они уже в 1574 г. имели в своем распоряжении льготную грамоту от Ивана Грозного на сибирские земли и разрешение строить крепости на Тоболе, Иртыше и Оби²⁴⁰³.

Однако до поры до времени Строгановы побаивались выступать против сибирского хана, который мог дать им решительный отпор²⁴⁰⁴. Так, собственно, и случилось, когда компания Строгановых построила в Зауралье несколько русских слобод. Татары Кучума немедленно их сожгли и заново покорили местное население.

Для успешных действий за Камнем, как называли тогда Уральские горы, Строгановым нужна была поддержка государства, но Московское царство пока было физически не готово проглотить еще один кусок азиатского пирога.

К числу самых буйных казацких атаманов на Волге в 1570-е гг. принадлежал Еремей (Ермак) Тимофеевич. Бок о бок с ним промышляли грабежом и убийствами Иван Кольцо, осужденный Грозным на смерть, Яков Михайлов, Никита Пан и Матвей Мещеряков.

Эти весьма незаурядные личности были речными пиратами и разбойниками. Они нападали на ногаев, азовцев и крымцев, но также, разъезжая по Волге, грабили царские и купеческие суда, бесчестили послов и досаждали простому люду. Ивану пришлось даже посылать против них воевод с большими отрядами ратников. На казаков началась настоящая охота – их вылавливали и беспощадно казнили²⁴⁰⁵.

В этот, прямо скажем, непростой момент люди Ермака Тимофеевича решили перейти на службу к Строгановым, которые давно уже предлагали вольным атаманам сменить амплуа и взяться за «честную» работу. «Имеем крепости и земли, – писали солепромышленники казакам, – и мало дружины: идите к нам оборонять Великую Пермь и восточный край христианства»²⁴⁰⁶. И вот потребности капитала совпали с желанием разбойников.

С этого контракта, собственно, и началось завоевание Сибири, воспетое в фольклоре как важный акт борьбы христиан с «безбожными татарами». Иван Грозный имел к нему весьма отдаленное отношение; он виноват разве только в том, что начал преследовать волго-камских пиратов. И даже Строгановы не приказывали казакам уничтожать Сибирское царство.

В деяниях Ермака с товарищами правильнее видеть позднейшую реплику средневековой славянской колонизации, чем заключительный акт великой русской экспансии. В них также прослеживается начало новой колонизационной эпохи, которая наступит после Смутного времени и уже не будет связана с экспансионистскими установками династии Рюриковичей.

Никоновская летопись рассказывает, как атаман Ермак с отрядом в 540 человек бежал на Каму и водным путем дошел до реки Чусовой, где находилась «вотчина Строгановых». Из расспросов местных людей казаки впервые узнали о существовании Сибирского царства. Большинство из них перешло на службу к Строгановым.

Но меньшая часть желала выторговать у государя прощение, прекрасно понимая, что, как только они вернуться на Волгу, их тут же переловят и повесят. Главным в этой группе активистов был атаман Ермак. Он собрал 50 единомышленников и решил захватить Сибирь, чтобы поднести ее как дар Ивану Грозному в знак покорности и примирения.

По рекам, переправляясь с одной на другую, Ермак добрался, наконец, до городка, где кочевал князь Кучум, и начал его преследовать.

В нескольких стычках, продолжавшихся «по многие дни», Кучум потерял много людей и вынужден был бежать. Его царица и сыновья попали к казакам в плен. Ермак превратился в завоевателя Сибири и на радостях отправил посыльных к царю, докладывать о своем деянии.

Однако к тому времени Иван Грозный уже умер. Не зная об этом, Ермак, по своей воле, «начал приводить под царскую руку всю Сибирскую землю и иные многие государства». С покорных он брал слово о верности московскому царю, а с непокорными вступал в сражения, брал в плен и «побивал».

В Москве посольство Ермака принимал уже царь Федор Иванович. Новость о завоевании Сибири была неожиданной, и при дворе не очень хорошо понимали, как быть с землей, лежащей за две тысячи верст от столицы.

Борис Годунов послал в Сибирь своих воевод Семена Болховского и Ивана Глухова разбираться на месте, что делать дальше. Как бы то ни было, но Ермаку было отправлено великое государево жалованье. Заслуги бывшего висельника были официально признаны государством. В Москве подумали и решили назначить простого казака на должность сибирского князя: «а к Ермаку повеле государь написати не атаманом, но князем Сибирским»²⁴⁰⁷.

Завоеванным царством, обширнейшим по своей территории, нужно было как-то управлять. Из всех государственных функций у Ермака лучше всего получалось облагать сибирских инородцев данью.

Когда новоиспеченному сибирскому князю пришла весть о бухарских купцах, идущих к нему с торгом, он вместо того, чтобы принять их с распростертыми объятиями, взял с собой атамана Ивана Кольцо, полтораста казаков и двинулся бить бухарцев к реке Вохаю. Ермак не понимал значения международной торговли и намеревался завладеть товарами, вместо того чтобы наладить с Востоком торговый оборот.

По пути казаки остановились на ночлег на маленьком островке и улеглись на отдых, не удосужившись поставить стражу. Кучум, бывший в это время поблизости, получил известие от местных татар о том, что его обидчик безмятежно спит под открытым небом, защищаемый только его разбойничьими богами. Царь дважды посылал своего человека проверять броды к острову, и тот сначала сообщил, что все казаки спят, а потом, по просьбе удивленного Кучума, даже принес от них, спящих, «три пищали да три вязни»²⁴⁰⁸.

Тогда Кучум напал на беспечных разбойников и всех их перебил. Лишь один казак сумел спастись и принести домой весть о случившемся.

Московский воевода Иван Глухов, атаманы и казаки не стали рисковать жизнью из-за Сибири и поспешили уйти с Иртыша в низовья Оби. Они доплыли до Березова, а дальше через Камень добрались до Волги и до Москвы.

Федор Иванович не стал наказывать беглецов за трусость, а его фактический соправитель Борис Годунов послал в Сибирь большой отряд ратных людей. Около Тюменского городища они поставили первый русский город в Западной Сибири и назвали его Тюменью. Из Тюмени к устью Тобола и Иртыша были посланы ратники строить Тобольский острог. Тобольску уготовано было надолго стать «в том Сибирском царстве» стольным городом ²⁴⁰⁹.

В 1590-е гг. правительство Федора Ивановича предприняло ряд усилий, чтобы увековечить русское присутствие в Сибири. Тогда за Урал послали многих бояр и «многие орды» служилых татар. Этими силами «к Сибирскому царствию» были приведены «разные языки» и построены города «Тару, Березов, Сургут» и много других²⁴¹⁰.

Шведский историк и дипломат Петр Петрей, дважды побывавший в России начала XVII в., писал, что жители Сибири прежде находились под властью казанских царей и не имели крепостей и городов. Когда же великий князь московский завоевал и привел в свое подданство Сибирское ханство, он велел устроить там семь городов и местечек, чтобы населить их русскими²⁴¹¹. Также Петрей указывал, что сибирцы платят великому князю дань по большей части мехами²⁴¹².

Поволжье, Приуралье и Западная Сибирь все отчетливее приобретали статус наиболее ценных и значимых колоний России. И чем плотнее заселялись восточные земли Московской империи ссыльными и колонистами, тем с большим убеждением в России считали Волгу – русской рекой, а Уральские горы – кладезем русских самоцветов.

При Иване Грозном в сферу влияния Московского царства впервые попали кавказские народы. Началась долгая история трагических взаимоотношений жителей Кавказа с Россией, закончившаяся овладением всем кавказским ареалом и берегами Каспийского и Черного морей.

Первыми в сферу московского влияния попали черкесские князья. После гибели Астраханского царства Москва вплотную приблизилась к Северному Кавказу, этого факта трудно было не принимать в расчет. Она стала третьей крупной державой, наряду с Крымским ханством и Османской империей, получившей рычаги влияния на местные народы.

Черкесия находилась тогда в конфронтации с Крымом и Турцией, и, как это часто бывает с теми, кто оказался между двух огней, черкесам пришлось решиться на нелегкий выбор. Большинство их решило принять сторону Москвы. В августе 1555 г. в русскую столицу прибыла из Черкасс многочисленная партия князей в сопровождении посла Андрея Щепотева. Черкесы отдавали себя в московское «холопство», как пишет летопись, но за это просили у Ивана военной помощи на «Турские города», на Азов и «Крымского царя». Некоторые из них тут же пожелали креститься.

Грозный принял новых подданных, но в помощи против султана отказал. Турция была могущественным соперником, а расстояние до ее границ слишком великим для армейских походов. Иван обещал «беречь» Черкесию от крымского хана, но и то по возможности. Единственное, на что он был способен и чем, бесспорно, полюбился черкесским князьям, это подарками и двойным казенным жалованием, на которое он их посадил²⁴¹³.

Иван поспешил было построить на Тереке русскую крепость, но султан выказал свое недовольство, и затею пришлось прекратить²⁴¹⁴.

Тем не менее Россия быстро вошла в роль верховного посредника на Кавказе и впервые продемонстрировала это в 1564 году. В Черкесии одним из влиятельных князей был некий Темрюк Айдарович, особенно выдвинувшийся после того, как стал тестем Ивана Грозного.

Летопись сохранила для нас рассказ о том, как москвичи оказывали помощь Темрюку-князю восстанавливать власть над пятигорскими черкесами. Григорий Плещеев, посланный на подмогу к царскому тестю, застал его в Астрахани, где черкесский князь вместе с сыном Домануком прятался от своих врагов.

В декабре 1563 года русский отряд численностью в 500 стрельцов и 500 казаков с атаманами двинулся в Черкесию. Вместе с немногими людьми Темрюка они вскоре привели в повиновение всех его недругов. Стрельцы и казаки повоевали «Шепшуковы улусы», «Татцкие земли близ Скиньских городков», взяли с боем три города, убили знатного мурзу и многих его людей.

Захваченные города не принадлежали ранее Темрюку, но теперь Григорий Плещеев привел их в его подданство. Летопись сообщает, что в ходе боевых действий было убито много черкесов, многие попали в русский плен²⁴¹⁵. Отряд Григория Плещеева оказал Темрюку неоценимую помощь, практически подарив ему власть над Черкесией.

Но далеко не все кавказцы готовы были раболепствовать перед московским царем и уповать на его милость. Хватало тех, кто стремились держаться подальше от московского влияния и сами хотели управлять своей судьбой. Особенно много таких людей жило на каспийском побережье Кавказа, в районе Северного Дагестана.

Самым крупным кавказским государством на Каспии в XVI в. было Тарковское шамхальство.

В русских летописях есть указание, что летом 1560 г., исполняя приказ царя, из Астрахани вышло войско воеводы Черемисинова. Его путь лежал в Тарковскую землю. Возле города Тарки «шавкалский князь» дал русским бой и «бился с ними половину дня», после чего принужден был спрятаться «в горы». Черемисинов занял столицу шамхальства, выжег весь город, переловил окрестных кумыков и вместе с полоном и добычей вернулся в Астрахань²⁴¹⁶.

Появление в шамхальстве Черемисинова имело яркий назидательный характер: от Астрахани до Тарковской земли было, в общем-то, подать рукой, и мобильные русские отряды могли практически беспрепятственно добираться до его рубежей. Проблема была лишь во временной слабости астраханского гарнизона, однако по масштабам кавказских стран Черемисинов со своим отрядом казался им крупным военачальником с большой армией.

Тот же самый источник (Никоновская летопись) указывает на другое вторжение московских ратников в Тарковское шамхальство в течение все того же 1560 года. Как говорится в ее тексте, прислал государь новую рать на Крым-Шевкала и, видимо, учинил в его земле немало бедствий. Иначе не смог бы летописец написать, что всею землей тарковцы признали себя неотступно государевыми холопами²⁴¹⁷.

Иван Грозный демонстрировал явное стремление покорить закавказские «полуденные» страны. Однако это был тот случай, когда желания превосходили возможности русской экспансии.

Уже после смерти Ивана Грозного в 1594 г. правительство царя Федора Ивановича решилось проверить, действительно ли шамхальские кумыки покорны русскому царю. На Терек был послан воевода князь Андрей Хворостинин со «многими ратными людьми». Ему велено было идти в Шевкальскую землю и поставить в ней два города: на Койсе и в Тарках.

На реке Койсе город кое-как построили. В нем с ратниками окопался воевода Владимир Долгорукий. А вот в Тарках город москвичам поставить не дали: «пришли многие Шевкацкие и Куныцкие люди и Черкасы и государевых людей побили, воеводы же утекли не со многими людьми. И убито было тут … дворян и голов стрелецких и сотников и ратных людей с 3 тысячи»²⁴¹⁸.

Одержав победу над русскими полками, горцы тем не менее приняли мудрое решение. Они не стали дожидаться, когда из Москвы или Астрахани к ним прибудут карательные отряды, и в том же году горские, кабардинские и кумыкские князья били челом царю Федору, просились под его государеву высокую руку и поклялись быть Москве «вековечными холопами».

Федор Иванович принял их предложение, простил горских князей и даже пожаловал их многим жалованием, но внутренний конфликт, неопределенность стремлений сохранились и долго портили отношения между кавказской колонией и ее метрополией.

Терские казаки, которых все больше становилось в этих местах, получили от московского правительства наказ оберегать покорных князей с их народами от всяких бед. На другой стороне Терека казаки поставили слободы, и началась их многовековая служба «государю»²⁴¹⁹. С этого времени Кавказ начинает существовать, как полупокоренная московская провинция, живущая под присмотром двух казацких округов и под зорким оком московского начальства.

Исключением из общего правила кажется только добровольный переход в русское подданство Грузии. В 1594 г. кахетинский царь Александр, притесняемый персами и турками, просил от имени грузинского народа, чтобы единственный православный государь принял их в число своих подданных²⁴²⁰.

Как только это свершилось, в Тифлис зачастили московские священники. Они возили в грузинскую землю образы, книги, ризы и всякое, что нужно для церкви²⁴²¹. Грузия получила от Москвы защиту и, возможно, благодаря этому смогла сохранить свою древнюю уникальную культуру.

И все же, присоединившись к Москве, грузины влились в общую массу обитателей русских окраинных колоний, и это обстоятельство отразилось на их дальнейшей судьбе. Благодаря России грузины сохранились как народ, но из-за нее же надолго потеряли самостоятельность.

Из всех врагов Московского царства в XVI в. его настоящей, а не мнимой, головной болью было Крымское ханство и соседствующая с ним Малая Ногайская Орда. Не ливонцы, не казанские и астраханские цари, а крымские ханы представляли реальную опасность для московского населения, подвергая его частым разорениям и грабительским набегам. Ни кому-нибудь, а крымскому хану Москва ежегодно платила ордынскую дань, поскольку именно Крым был преемником и подлинным наследником Золотой Орды.

Иван Грозный растерял огромное количество людей в Казанской и Ливонской войне, потратив человеческие ресурсы на завоевание, в то время как его юго-западные границы стояли оголенными и полностью открытыми для кочевников.

Первыми славянскими поселенцами будущей Новороссии, в состав которой войдут Таврическая, Екатеринославская и Херсонская губернии, были запорожские казаки, появившиеся на Днепре во второй половине XIV века. Они пришли в этот край не из России, а из Киевщины и Малороссии.

Малороссийские летописцы указывают, что после присоединения Украины к Польше, произошедшем в 1340 г., вольнолюбивая часть украинского населения, те кто «издревле считал себя воинами <…> стали самовольно селиться около реки Днепра, ниже порогов, в пустых местах и диких полях, питаясь рыбными и звериными ловлями и морским разбоем на басурман»²⁴²². Это было активное, но малочисленное население низовьев Днепра, переходивших к северу в бескрайнее Дикое поле.

Лишь в 1580–1590-е гг. в освоение Новороссии включилась Москва. Правительство Федора Ивановича, – которое, к счастью, не вело крупных разорительных войн с соседями, – предприняло действенные меры к защите южных районов страны от крымской опасности. В 1585 г. в бескрайней степи были построены крепости – Ливны, Елец, Воронеж; в 1589 г. – Оскол и Валуйки; в 1599 г. – мощная крепость Царев-Борисов. Граница Московского царства отодвинулась на сотни верст к югу²⁴²³. Степные города-крепости населялись «ратными людьми, казаками и стрельцами и жилецкими людьми»²⁴²⁴.

Движение в сторону Дикого поля было последним в XVI в. актом территориального расширения России, но оно уже не имело отношения к русской экспансии, история которой закончилась бесславными событиями Ливонской войны и началом покорения Сибири.

Районы юга и юго-востока России, о которых говорилось выше, к концу XVI в. вступили в период хозяйственного оживления. Невиданными темпами увеличивалась скорость крестьянской и помещичьей колонизации Южного Черноземья. В Тульском уезде, например, за 1585–1589 гг. размер пашни увеличился не менее чем в два раза! В Каширском уезде к 1589 г. было распахано 2/3 всех пахотных земель; в Свияжском уезде под Казанью к концу века распахали 9/10 всей пашни.

Черноземная целина давала огромные урожаи, которые в три, четыре и даже в пять раз превосходили урожайность подмосковных земель. Полей в Черноземье было так много, что чиновники долго не могли наладить земельный учет. Те, кому удавалось перебраться на Юг, не бедствовали: в источниках есть упоминания о хозяйствах с многолетними запасами зерна или о сборах урожая в восемьдесят, сто, сто пятьдесят четвертей ржи при том, что среднегодовая норма потребления на одного человека составляла четыре четверти²⁴²⁵.

Можно, конечно, сказать, что эту радостную жизнь подготовил для своего народа Иван Грозный, захватив Поволжье и подтолкнув правительство Федора Ивановича к наступлению на Дикое поле. Но все ли на Руси радовались высоким урожаям Черноземья?

В то же самое время, когда счастливые колонисты засевали рожью свои бескрайние поля, центральные районы Московского государства стремительно пустели. Пик обезлюдения старомосковских районов пришелся на 1570–1580-е годы. Особенно тяжелое положение сложилось в Новгородской земле, где после голода 1557 г. и зверств опричнины осталось не больше десяти процентов прежнего населения²⁴²⁶. Даже в столичном Московском уезде в 1585 г. обрабатывалась только 1/8 часть посевных площадей²⁴²⁷.

Разорительные войны, непомерные налоги, нищета, голод и страшные эпидемии Ивановой эпохи привели русский народ к полному обнищанию. Великороссу, оставшемуся сидеть на старых местах, судьба предлагала скудный выбор: записываться в крепостные, податься в разбойники или идти на веки вечные в холопы²⁴²⁸. Для всех остальных единственным способом выжить было переселение на дальние хлеборобные окраины. Новоприходцы в каком-нибудь Тульском, Орловском или Елецком уезде, записываясь в писцовые книги, чаще всего скрывали свои отчества, опасаясь сыска и возврата в центральную часть России²⁴²⁹.

Русская экспансия создала во второй половине XVI в. нелепую ситуацию, когда численности населения не хватало, чтобы равномерно обеспечивать возросшую территорию рабочими руками²⁴³⁰. За годы своего правления Иван Грозный погубил в войнах и под пытками так много подданных, что проблема, созданная территориальным расширением, стала неразрешимой при старых социальных порядках.

Логика событий подсказывала, что русское крестьянство должно быть принесено в жертву территориальному гигантизму. И вот уже в 1570–1580-е гг., несмотря на действующие нормы Судебника Ивана Грозного (1550 г.), начинается усиленное закрепощение одних крестьян и превращение в холопов – других. В 1597 г. прикрепление русского земледельца к земле было оформлено указом о 5-летнем сроке сыска беглых крестьян.

Не стоит и объяснять, с каким настроением воспринималась эта новость. Но и среди землевладельцев не было полного единства: монастыри, крупные бояре и помещики, владевшие землей в Центре, выступали за скорейшее прикрепление крестьян и возврат беглых рабочих рук. Помещики Юга, напротив, готовы были и дальше принимать беглецов из Центра; в полицейских мерах правительства они видели опасность для своего экономического положения. Дворянство черноземных окраин несло бремя защиты границ и потому считало себя вправе принимать колонистов из центральных уездов.

Крестьянский вопрос, спровоцированный московской экспансией, расколол русское общество и подготовил его к Смуте и гражданской войне.

Иван Грозный был потомком русского рода Рюриковичей и в то же время не считал себя русским. Как это могло случиться? Не миф ли это, созданный заезжими путешественниками?

Действительно, отечественные источники не упоминают о русофобстве Ивана, и вся информация на сей счет получена от иностранцев. Вот английский поэт и дипломат XVI в. Джайлс Флетчер пишет, будто московский царь Иван «часто гордился, что предки его не Русские, как бы гнушаясь своим происхождением от Русской крови». «Я не Русский, предки мои Германцы», – сказал однажды Иван английскому ювелиру, да еще и предупредил его, что «русские мои все воры» и золото от них лучше поберечь²⁴³¹.

Другой иностранец, участник Ливонской войны Рейнгольд Гейденштейн, в «Записках о Московской войне» упоминает о письме Ивана Грозного к королю Августу, в котором тот «выводил свой род от какого-то Прусса, брата Августа Цезаря, никому раньше неизвестного»²⁴³².

Есть у нас и третий иностранный свидетель, – ливонец Бальтазар Рюссов. В своей «Хронике» он упоминал о том, как царские посланцы Таубе и Крузе рассказывали жителям Ревеля, что Иван Грозный «всемилостивейший государь <…> немецкого происхождения, из баварского рода»²⁴³³.

Все три источника, повествующие о странном отношении Ивана Грозного к русским и всему русскому, имеют иностранное происхождение. Поэтому многие им не верят. Однако возникает вопрос: не все ли равно было Флетчеру, Гейденштейну и Рюссову – людям, кстати, между собой совершенно незнакомым, – как относится Иван Грозный к своей родословной и своему происхождению?

Мне кажется, что для них он был именно русским царем и приписывать ему русофобские черты у иностранцев не было оснований. Открою читателям профессиональную тайну: исторической науке давно известно, что Иван Грозный много лет вынашивал идею родовой принадлежности Рюриковичей к римскому императору Августу. Тем самым он хотел возвеличить свою власть и обосновать претензии на Ливонию.

Парадокс ситуации заключался в том, что Иван Грозный в некотором смысле был прав, отказываясь признавать свою русскость, ибо русскими, то есть великороссами, были теперь его подданные, а московские цари, отдавшие им свое родовое имя, все еще ощущали себя представителями элитной группы, не равной тому народу, над которым они господствовали.

Случилось так, что идея территориального расширения, с которой русы когда-то пришли в Восточную Европу, стала частью национальной парадигмы великороссов XVI и следующих веков. Последний из московских Рюриковичей умрет в 1598 г., но и без старой династии Россия еще несколько веков будет активно раздвигать свои границы.

Так, вырастающая из территориальной экспансии, возникала иллюзия единства русского народа и русского царя. Уходящая в прошлое династия и продолжающий жить народ, в известном смысле, поменялись ролями: Рюрикович Иван Грозный не прочь был сменить русский камзол на английский и превратиться в британского аристократа, а великороссы с удовольствием примеряли одежды имперской нации и строились в ряды, чтобы раздвигать ее границы.

Однако империя Рюриковичей не могла существовать без своих создателей. Требовалась ее трансформация. Вымирание семьи – явление обыденное в человеческой жизни – в случае с Рюриковичами «повело к борьбе политической и социальной, сначала к политической – за образ правления, потом к социальной – к усобице общественных классов»²⁴³⁴. Так сложилась еще одна предпосылка гражданской войны начала XVII века.

По сути дела, исторический путь, пройденный Рюриковичами, заканчивался тупиком. Они начертали своему народу историю, которая в итоге привела к Смуте и распаду основ государства, построенного на завоевании.

«Смута, – писал В.О. Ключевский, – началась аристократическими происками большого боярства, восставшего против неограниченной власти новых царей». Затем ее развивало «столичное гвардейское дворянство», испугавшееся «олигархических замыслов первостатейной знати». «За столичными дворянами поднялось рядовое провинциальное дворянство, пожелавшее быть властителем страны; оно увлекло за собою неслужилые земские классы, поднявшиеся против всякого государственного порядка, во имя личных льгот, во имя анархии»²⁴³⁵.

Итак, государственный порядок, возведенный династией Рюриковичей, рухнул, никем не поддержанный, казалось бы, навсегда похоронив под собой породившую его идею. Великороссы хотели свободы от недостатков прежней формы правления, но не умели с ней управляться и развязали гражданскую войну. Память о русской корпорации и наследство русской экспансии не оставляли им другого выбора. Россия не хотела больше жить под Рюриковичами и одновременно не могла жить без порожденной ими централизации и концентрации власти.

Парадоксальным образом тирания Грозного, вызванная внутренними страхами члена правящего клана, воспринималась современниками как единственное средство восстановления справедливости и наказания корыстолюбивой знати.

Династия умерла, но имперская душа великоросса благодарила ее за взятие Казани и присоединение Астрахани. Рюриковичи вскоре заменятся Романовыми, но гордость завоевателей (спасителей Отечества и борцов с врагами!) не исчезнет из памяти русских людей, на сотни лет превратив их в прямых наследников экспансионистской русской идеи.