Соглашаясь на слепой договорной брак, я ожидаю встретить в день сватовства очередную безликую скромницу. Будущая невеста не подводит — оказывается именно такой, забавляя меня наглухо скроенным платьем в пол и старомодной девичьей косой. Пока не поднимает свои глаза. С которыми я уже знаком. Со вчерашней ночи… #интрига #противостояние_характеров #неидеальные_герои #тайны_прошлого #молодые_и_горячие #эмоционально_остро #горсть_дробленого_стекла Наличие обсценной лексики и откровенных сцен. Эксклюзив. Однотомник. ХЭ.
Annotation
#интрига
#противостояние_характеров
#неидеальные_герои
#тайны_прошлого
#молодые_и_горячие
#эмоционально_остро
#горсть_дробленого_стекла
Наличие обсценной лексики и откровенных сцен.
Эксклюзив. Однотомник. ХЭ.
Отблеск миражей в твоих глазах
Часть I. «Миражи»
1. Барс
2. Барс
3. Барс
4. Барс
5. Барс
6. Барс
7. Барс
8. Барс
9. Барс
10. Барс
11. Лус
12. Лус
13. Лус
14. Барс
15. Барс
16. Барс
17. Лус
18. Лус
19. Лус
20. Барс
21. Лус
22. Лус
23. Лус
24. Барс
25. Барс
26. Барс
27. Барс
28. Барс
29. Барс
Часть II. «Компликации»
30. Лус
31. Лус
32. Лус
33. Лус
34. Лус
35. Лус
36. Барс
37. Барс
38. Лус
39. Лус
40. Барс
41. Барс
42. Лус
43. Лус
44. Барс
45. Лус
46. Лус
Часть III. «Пассаты»
47. Лус
48. Лус
49. Лус
50. Барс
51. Барс
52. Лус
53. Лус
54. Барс
55. Лус
56. Лус
57. Барс
58. Лус
59. Лус
60. Барс
61. Барс
62. Барс & Лус
Отблеск миражей в твоих глазах
De Ojos Verdes
Часть I. «Миражи»
1. Барс
В двадцать первом веке говорить о слепых договорных браках даже смешно.
И тем не менее я нахожусь в гостиной своей будущей невесты, которую ни разу не видел, дабы совершить традиционный обряд прошения руки.
Ключевое слово: традиционный.
От меня требуется сидеть молча и изображать серьезного строгого юношу, пока семья в лице дедушки, бабушки и двоюродного дяди расписывает мои достоинства родственникам невестушки. Я вхожу в образ и время от времени сдвигаю брови на переносице, дескать, сама суровость, и это вовсе не меня пробирает на смех от разворачивающегося спектакля.
Мой дед увлеченно общается с её дедом — причем, общается так, словно видит впервые в жизни, а не приятельствует пару десятков лет. Басят, в основном, они. Остальные — либо слушают, либо вставляют очень важные комментарии. По их собственному мнению.
Довольно быстро теряя интерес к льющимся обсуждениям, скашиваю глаза вбок и незаметно изучаю собравшихся персонажей принимающей стороны.
Бабка — божий одуванчик, малюсенькая, сухонькая, улыбчивая, вообще не разговаривает. И каждые пять минут отработанным жестом поправляет правой рукой косынку, проходясь кривоватыми пальцами по голове.
Косынку, мать твою.
Да, еще в прошлом веке на определенных территориях женщины моего народа покрывали голову, но в двадцать втором году третьего тысячелетия!.. Дичь.
Дед — монументальный мужик, сидит в костюме и галстуке в июньскую жару и пьет липовый чай. По квадратному подбородку и тяжелому взгляду считывается непростой характер. Сурен Степанович властный, взвешенный и обладает поставленной речью, как и положено руководителю. У него производство по изготовлению полиэтиленовой пленки. Весьма прибыльное, надо сказать.
А вот моя потенциальная тёща — та ещё моль. Бледная, осунувшаяся, с печатью усталости. Ей, насколько знаю, нет и сорока, но выглядит она значительно старше.
Следуя известной поговорке, размышляю, если мать такая, то чего ждать от внешности дочери?..
Зря я всё-таки не глянул на фотки невесты. Вдруг там крокодил?
Мысленно посмеиваюсь, цинично злорадствуя: конечно, крокодил. Какая нормальная девушка согласится в восемнадцать выйти замуж, не зная жениха? Тут даже подвохов искать не надо, всё и так ясно. Физиономия её матери — лишнее подтверждение.
— Ну что ж, перейдем к сути, — мой дедушка шумно вздыхает, и я понимаю, что экшен начинается. — С Божьего благословения мы пришли взять из вашего дома горсть золы, чтобы смешать её с золой нашего очага…
Фейспалм.
Не знаю, чего во мне больше: еле сдерживаемого хохота или раздражения.
Чистой воды фарс. Будто эти двое не планировали сегодняшнее мероприятие заранее. Неужели нельзя обойтись без архаики и по-человечески провести сватовство? Что за херня? Обязательно всё это «У вас товар, у нас купец» и прочее бла-бла?
Камон, ребят, двадцать первый век!
Отвлекаюсь на сообщения в мессенджере. Парни угорают в общем чате, остро стебутся надо мной — один круче другого кидают аллюзии на тему моего нынешнего положения. И предлагают организовать бедолажному жениху побег, чтобы продолжить вчерашнюю тусовку.
Скрываю улыбку. Кровь бурлит в предвкушении.
Лето — это особенный кайф. Я приезжаю в родные пенаты и предаюсь наиприятнейшим из смертных грехов в обществе друзей детства. Отрываюсь так отвязно, что воспоминаний хватает до следующего приезда. И живу по такому сценарию лет пять, как стал столичным студентом.
— …пусть Лусинэ принесёт воды, — доносится до меня обрывок беседы.
Спешно откладываю телефон. Пропускать эту сцену — преступление. Ещё одна соблюденная традиция: невеста по просьбе сватов приносит стакан воды, ей задают вопрос, можно ли выпить, она кивает и ждёт, пока его опустошат, чтобы унести. Коварность заключается в следующем: пьющий медленно запрокидывает голову и имеет возможность из-под опущенных ресниц рассмотреть «товар» на предмет изъянов. В этом кроется вполне понятный смысл, ведь в старину мужчины не имели права открыто глазеть на девушек. А если встреча с невестой происходит впервые, то тем более.
Уверен, что мой дед видел её множество раз, но старик ни за что не станет пренебрегать адатами.
А я-то не видел! И поэтому жду с особым азартом. Не сомневаюсь, что девчонка оправдает худшие из моих прогнозов.
— И потом сразу подаст кофе, — Сурен Степанович переводит взгляд на меня, мол, тебе надо объяснять, что это значит?
Я бы закатил глаза, но не комильфо.
Естественно, я в курсе, что подразумевает кофепитие.
Как адекватный будущий стоматолог я не пью кофе, но меня предупредили, что отказываться категорически нельзя. Поэтому я коротко киваю и включаю режим ожидания.
Ух, моя Царевна-Лебедь вплывает в комнату, заставляя меня беззвучно ухмыльнуться себе под нос.
Не подвела родимая.
Абсолютно заурядная внешность и крайне безвкусный образ. Её скучное платье похоже на балахон и полностью скрывает фигуру. Наверняка там есть что скрывать. Волосы убраны в косу. Лицо чистое, без грамма косметики. Пальцы — тоже, на ногтях отсутствует лак. Плетется размеренно, очи долу, ресницы трепещут на щеках.
Пять звезд за выход!
Шаблонная скромница — безликая, но обязательно с богатым внутренним миром, компенсирующим непривлекательные черты.
— Спасибо, дочка, — дедушка принимает воду и пьет неспешными глотками, якобы беспалевно разглядывая девицу под общий приглушенный хохоток.
Невестушка забирает пустой стакан и в том же темпе паваны покидает гостиную. А через три минуты возвращается с подносом в руках и расставляет кофе на журнальном столике среди фруктов и сладостей, что были принесены ранее.
Открыто на неё не пялюсь, но боковым зрением веду наблюдение.
Тонкие длинные пальцы слегка подрагивают, когда опускает последнюю чашку передо мной. Я тут же тянусь за ней, стремясь поскорее закончить трагикомедию. И уже свалить из этого музея консервативности.
Делаю глоток и смачно давлюсь, громко откашливаясь.
— Переборщила с солью, — шепчутся присутствующие, посмеиваясь.
Ещё один традиционный финт: невеста может подсыпать в кофе жениха соль, а он должен выпить не поморщившись, чтобы подкрепить свое желание жениться и продемонстрировать готовность к семейным передрягам в будущем. Эта условность не всегда соблюдается, но я сегодня сорвал джекпот.
Правда, поперхнулся я не от пуда соли в крошечной чашке.
А от прямого секундного взгляда, брошенного в меня невестой перед самым уходом.
Ведь я моментально узнаю′ эти необычные глаза редкого цвета.
С которыми знаком с минувшей ночи…
2. Барс
— Барс, да кого ты пасёшь весь вечер?
Я резко оборачиваюсь на заданный в возмущении вопрос и оглядываю компанию из четырех переростков, которые глумливо улыбаются.
— Расскажи, подсобим в поисках, — продолжает издеваться Олег, — ты чё, как неродной?
— Вот думаю записаться к окулисту, вы мне заливали про толпу отменных самок, а я их не вижу, — пренебрежительно пожимаю плечами. — Или эти соевые тёлки вас вставляют?
— У-у-у!
Крупнорогатые заливаются смехом и пихают друг друга в бок, переглядываясь:
— Как мы заговорили в статусе жениха! Чё, после невестушки на других не встает?! Покажи хоть, оценим…
Моих друзей крайне забавляет ситуация, в которой я оказался. Никто из нас не относится к ней серьезно, ну какая женитьба в двадцать два? Прихоть деда рассматривается как азартный квест. Никто не знает, что стоит за требованием старика.
Кроме меня.
На эту тему я не распространяюсь.
— На помолвке оцените, — отмахиваюсь и допиваю «Маргариту».
— Всё так плохо? — Марк с наигранным участием хлопает по моему плечу.
— Более чем.
И снова они ржут, не улавливая той самой доли правды в шутке.
Помолвку назначили на конец августа перед началом учебного года. Я особо и не помню, о чем говорили старшие после распития кофе. Загрузился глазами девчонки и выпал в осадок после её ухода.
Делаю знак парням, мол, иду в туалет. Дохожу до поворота в тамбур и, удостоверившись, что не смотрят, стремительно меняю направление. Ближе к ВИП-зоне нахожу менеджера и отвожу в сторону:
— Девочку ищу, брат. Рыженькая, позавчера ночью работала.
— У нас много рыженьких, — на отвали отвечает бородач, хотя по глазам вижу, сразу понял, о ком речь. — Штат большой. В смену выходит по пятнадцать официантов.
— Понял, — коротко киваю.
Он ничего мне не скажет, ему не понравился вопрос о работниках. По сути, верная позиция, мало ли, развелось маньяков.
Прорываюсь через толпу к бару, где после недолгого ожидания ловлю за руку девушку, которая обслуживает сегодня наш стол. Она так многозначительно мне улыбалась с первых минут, что выбить из неё информацию не составит большого труда.
— Не устала? — включаю обаяние на полную, поглаживая её запястье, и сразу улавливаю открытый интерес, загорающийся в голубых глазах.
— Мы закрываемся около трех, — вот так в лоб без жеманности, молодец. Прямой взгляд, дерзко приподнятая бровь.
Люблю таких. Не выебывающихся.
Жаль, не тот настрой.
— Не в тонусе, приболел, — нагло лгу с максимально печальным голосом и читаю имя на бейджике. — Оль, мне девочка одна нужна… позавчера работала. Рыженькая, глаза такие необычные, почти желтые…
— Глаза необычные?.. — хмыкает и вырывает руку. — Тогда быстро найдешь.
Чего, блядь?
Она уходит так внезапно, что не успеваю отреагировать.
Вот тебе и «не составит труда».
Немного растерянно оглядываюсь в поисках нового источника информации. Под вой нетрезвой мадам, распевающей «А я сяду в кабриолет…», думается тяжело. Я, в принципе, не любитель караоке, но этот караоке-бар действительно премиум-класса и всего за полгода стал самым популярным в городе, поэтому пацаны сейчас зависают здесь. Масштабы и оборот впечатляют.
Подхожу и усаживаюсь за единственный свободный стул у барной стойки, через несколько секунд материализуется бармен.
— Виски, — выдаю неожиданно сам для себя и уточняю марку и порцию.
Смешивать алкоголь в мои планы не входило. Виски после «Маргариты» — не лучшая идея.
Стакан появляется передо мной.
Усмехаюсь.
Цвет, мать его. Цвет.
Подсознание тот ещё тролль.
Янтарный, бьющий в желтый. Четкая ассоциация.
— Сука, — сокрушаюсь разочарованно. Я же не упокоюсь, пока не выясню.
Не пью, но кручу в руках, разглядывая блики.
— Дружище, — снова подзываю бармена. — Девочка у вас работает, глаза желтые, рыженькая…
— Вика, что ли?
Вика, значит. Так и знал, что глупо искать её по настоящему имени.
Киваю в надежде, что на этот раз мне повезет с мужской солидарностью.
— До конца следующей недели в отпуске.
— Спасибо, бро.
Не весть что, не факт даже, что говорим об одном и том же человеке, но интуитивно чувствую — на верном пути. Хоть какая-то зацепка.
Настроение взлетает. Возвращаюсь к своему стаду и уже на максималках продолжаю ночь. Оленька в мою сторону больше не смотрит, когда приносит заказы. Да уж, не рассчитал, что блондинка окажется обидчивой.
Утром кое-как отлепляю себя от постели, чтобы попасть на завтрак.
Бабушка хлопочет, обрадованная, что я снизошел до семейной трапезы, и бойко расставляет угощения на столе. Она так старается, аж неловко признаваться, что меня сейчас воротит от запаха еды. И я здесь по другой причине.
— Ты ведь давно знаком с Шахназарянами? — обращаюсь к дедушке и откидываюсь на спинку стула подальше от блюд.
— С тех пор, как они переехали сюда.
— Дед Сурен показался мне строгим мужиком, — выдвигаю осторожно и зеваю. — Женщины у них забитые, что ли. Он им и работать не разрешает?
— Что за глупости, — отрезает сурово. — Дочь у него в цеху главбух, внучка тоже на бухгалтера учится, чтобы помогать потом матери. Плёнка хорошо идет, они расширяют производство.
Да понял я уже, что с финансами у них порядок. Вот и не стыкуется, зачем скромняжка Лусинэ-Вика устроилась в караоке-бар официанткой?
— Понравилась тебе девочка, да? — бабушка наконец-то присаживается сама и с загадочной улыбкой отпивает свой чай.
Охуенный вопрос.
— Да куда он денется, — ворчит дед, но в его тоне пробиваются какие-то нотки довольства.
Эти двое, к счастью, и понятия не имеют, что мой интерес подпитан азартом. Видели бы они «девочку» там, где видел я, вряд ли бы так радовались.
Есть к ней кое-какие предложения. Но действовать надо с умом, чтоб не спугнуть и поймать с поличным. Это будет отличный рычаг, которым я обязательно воспользуюсь в своих целях. И, пока дедушка думает, что я у него в кармане и у меня нет выбора, обыграю его.
Давненько я так не зажигался.
— Угу, — приподнимаю уголки губ. — Позвонишь им? Предупреди, что хочу заехать за Лусинэ, погуляем в городе, пообщаемся…
Старики переглядываются. Бабушка не скрывает восторга в отличие от сдержанного деда, который продолжает мерно жевать.
Я знаю, что за индийское кино сейчас разворачивается в голове каждого из них. Там я уже влюблен в моль-младшую, счастливо женат и завел целую футбольную команду детишек.
— Позвоню, — даёт добро глава семейства. — Вам надо получше узнать друг друга, пока ты здесь.
Да-да. Я почти о том же.
Вечером, предвкушая скрытый стёб над невестушкой, подъезжаю к их дому с внушительной коробкой из кондитерской.
Дверь мне открывают практически сразу.
Так и прирастаю к месту, чуть не роняя торт, когда вижу перед собой это чудо в перьях.
— Вау, — вылетает нервный смешок.
И я подавляю желание перекреститься.
3. Барс
Выкручиваю руль дедовского раритетного «Мерса W124 230» и уговариваю себя не коситься на пассажиров через зеркало заднего обзора. Мы доезжаем до Национального парка нашего курортного городка, но паркуюсь я чуть ниже, заприметив самое невзрачное и непопулярное кафе.
Вести Лусинэ-Вику в людное место я не рискую, а в парке сейчас туча народу. Если кто-нибудь из знакомых меня с ней увидит, я этого не переживу. Еще и сестру её троюродную приставили к нам дуэньей, как будто реально опасаются, что, оставшись наедине, я совращу этого Миньона. Господи, да после неё у меня ещё неделю не встанет. Как минимум.
Я всю дорогу думаю о том, какая стадия маразма началась у дедушки, раз он решил женить меня на такой… чучундре.
— Никогда здесь не была, — Лиана, кстати, симпатичнее своей сестры в разы, оглядывает заведение, пока нам несут меню. — Ты все места в городе знаешь?
— Нет. Я пятый год живу в Москве. За это время многое изменилось в родном городишке, не успеваю уследить.
— Долго тебе ещё учиться? Нам говорили, ты будущий стоматолог. Хорошая профессия, прибыльная, — улыбается мечтательно, а я будто вижу, как у неё в глазах отражается долларовый значок.
— Ещё два года ординатуры.
Девушка засыпает меня скучными шаблонными вопросами, на которые отвечаю с неохотой. Я не рассчитывал на третьего лишнего, когда просил организовать нам с невестушкой свидание. Мне нужно было увидеть её тет-а-тет, чтобы как-нибудь ненавязчиво подстебнуть и проследить за реакцией. Рассчитывал позабавиться, а на деле — забавляю малолетку, которой едва исполнилось пятнадцать. А Лусинэ всё это время молчит и смотрит то на свои колени, то на солонку в углу стола.
Когда поглядываю на неё, внутренне содрогаюсь, вспоминая первые секунды, как увидел сегодня. Ещё одно платье-антисекс, похожее на мешок, на чучундре Люси я бы выдержал без проблем. Но макияж и прическа — сразили наповал. Старалась, моя хорошая, готовилась к встрече. Цвет лица праздничный — желтый, причем на шее четко прослеживается стык между её натуральным цветом и тем ужасом, которым она нашпаклевалась. Глаза — подвела так жирно, что умудрилась испортить всю их прелесть. Губы — с ними вообще беда, границы безвозвратно потеряны и стремятся к носу. На голове — средневековый начес, где поместится целое семейство пернатых. Кстати, в миру она шатенка, а не рыжая. Значит, для конспирации на ней тогда был парик.
Никогда в своей жизни я не видел такой неестественности на девушках. До тошнотворного привкуса на языке, когда смотрю на воротничок платья, весь измазанный в тональном креме. И почему-то смущает это только меня.
Ну как такую выводить на публику? Только если вручить ей банан и одеть в синий комбез, чтобы завершить образ Миньона.
— У вас с Лус много общего, — вдруг выдает Лиана, нарушая блаженное молчание, которым я наслаждался целых четырнадцать секунд. — У тебя нет родителей, и у неё папы. Тебя назвали в честь дедушки Барсега, и её — в честь бабушки Лусинэ.
Кисло улыбаюсь. Да уж, фееричные точки соприкосновения. Любознательная девочка в ударе, проведен сложный анализ.
Нам приносят напитки и десерт. Спасительные — в моём случае. У Лианы отменный аппетит. А вот мой Миньон не притрагивается к пирожному. Только пьет свой латте.
Прихлебывая.
Музыка для ушей.
В какой-то момент она берет в руки телефон, и я боковым зрением слежу, как открывает заметки, быстро строча там что-то. Как ни стараюсь — ничего не видно.
Её странности и моё очередное фиаско повышают градус раздражения до опасной метки. Я расплачиваюсь и просто отвожу их обратно домой. Мы отсутствуем всего два часа, но по всем параметрам — это подвиг. В такой-то компании.
Провожаю девушек до двери, а сам возвращаюсь к машине. Но не спешу садиться. Прислоняюсь спиной к теплому железу и задумчиво смотрю на закрытые ворота перед собой.
Да, версия о том, что девчонка издевается, была самой первой. Но проблема в том, что я не помню, как она выглядела в караоке. Там в полутьме я попросту мог не заметить её боевого раскраса. Помню только вспышку света, когда она приносила заказ, и мы случайно встретились глазами. Впечатлился на секунду цветом, а потом меня отвлекли, и я забыл об официантке. Позже пару раз она попадала в поле моего зрения, но я не придавал этому значения.
Так играет или реально неряшливая? И если играет — с какой целью? Она не может догадываться, что я узнал её, ведь ничем себя не выдал.
Настроение ни к черту.
Появилось ещё больше вопросов и дикая неудовлетворенность.
Одно точно — второй раз я на подобный перфоманс не пойду. Толку — ноль, умноженный на массу, а послевкусие до оскомины на языке.
Бармен сказал, Вика в отпуске до конца следующей недели. Лучше дождусь и уже на месте прижму к стенке. Там ей некуда будет деваться и можно будет сразу перейти к сути, выдвигая свои условия.
Я уверен, что дело в шляпе.
Но вновь обламываюсь.
Следующая встреча с Миньоном приводит к неожиданным для меня последствиям…
4. Барс
Уже час наблюдаю за ней злющий, как чертяга.
В караоке ажиотаж, еле выбил себе место, уверенный, что официантка Вика меня обслужит, и получится с ней поболтать о жизни.
А эта псевдорыжая актриса, оказывается, закреплена за другой зоной, и никак не может взять мой столик. Я бы перебрался в нужный периметр, но, блядь, никто не спешит домой в десятом часу вечера.
Примчал навеселе, зная, что сегодня поймаю её с поличным, решу все вопросы и спокойно заживу себе дальше. И почти сразу словил противоположный градус настроения, понимая, что ни хера не идёт по плану. А чучундра Люси даже не смотрит в мою сторону, будто не замечает пристальной слежки. И подловить её не удается, она то тут, то там. Фигаро, мать её.
Пока Лусинэ носится туда-сюда, нахожусь в роли обозревателя. На всех официантах однообразная стильная форма черного цвета: мальчики одеты в классические брюки, белые футболки и накинутые сверху жилетки, а у девочек — шорты-бермуды с защипами, тоже белые футболки и вместо жилетки фишка в виде карликового галстука-аксессуара, прикрепленного к вырезу. И вот благодаря более-менее открытому наряду, я неожиданно обнаруживаю на невестушке парочку интересных деталей.
Кто бы мог подумать.
Одна татуировка на ноге чуть выше щиколотки, а вторая вьется на внешнем ребре предплечья, начинаясь почти у запястья. Они схожи между собой — что-то среднее между витиеватыми узорами и причудливыми цветочками.
Сначала удивляюсь. А потом одергиваю себя, вспоминая, в чем она ходит в обычной жизни. Домочадцы вполне могут и не знать, что Миньон у них хулиганкой растет, нарушая запреты.
Когда вижу, как она направляется к тамбуру, чтобы попасть в туалет, срываюсь с места и занимаю пост в коридорчике. Я, сука, полтора часа жду подходящего момента! Не кидаться же на неё на людях.
— Лус, пойдем, поговорим, — без церемоний хватаю девушку за руку, как только та выходит ко мне, и тяну за декорированную перегородку, откуда нас никому не видно.
Здесь освещение получше, чем в зале, поэтому недоуменное выражение её лица я лицезрю во всей красе. Глаза расширяются, рот приоткрывается, а брови хмурятся, пока обглядывает меня с немым подозрением.
Затем пытается выдернуть ладонь, но я не даю, отчего она фырчит и упреждающе-учтиво выдает:
— Дружок, с пьяными у нас «Пойдем, поговорим» только охрана практикует. Позвать?
За естественную игру — твердая пятерка. Даже Станиславскому не к чему придраться. Расплываюсь в снисходительной улыбке, мол, девочка, ну ты серьезно?
— Я похож на пьяного? Прекращай, Лус.
— Прекращай, Диего, — копирует фразу и снова дергается в поисках свободы.
— Диего?
— Лус? — повторяет интонацию и следом закатывает глаза. — Тебе меня можно чужими именами называть, а мне — нет?
— Слушай, у меня нет цели тебя обидеть, я просто хочу договориться.
— У тебя и возможности нет меня обидеть. Я тоже хочу договориться. Либо ты меня отпускаешь, и мы забываем инцидент — ну, с кем не бывает, обознался человек, либо я делаю тебе больно и задеваю твоё мужское эго. Хотя, прости, до «мужского» тебе ещё дорасти, ты слишком мал.
Пиздец, язык без костей. Впечатлен.
— Понятно, — вздыхает театрально в процессе моего секундного замешательства и совершает резкий выпад.
Я не понимаю, как в следующее мгновение оказываюсь на полу, падая на колени и сжимаясь от рези в животе.
Глубокое потрясение заставляет затаить дыхание и прокрутить в голове предыдущую сцену. Эта сучка наступила мне на ногу со всей дури, а потом четким хуком сложила пополам.
Охуеть. Родимая моя.
Я так дезориентирован и дискредитирован, что не шевелюсь еще целую минуту, не в состоянии поверить в происходящее. Меня только что сделала девчонка. И если опустить эффект неожиданности, сделала-то она меня мастерски.
Медленно разгибаюсь и встаю, отряхиваясь.
Ей бы немного поработать над силой удара, и можно будет спокойно вырубать обидчиков. Прекрасная новость — за безопасность благоверной и переживать нечего.
Возвращаюсь в зал в легком раздрае и сразу же оплачиваю счет. Иду к бару и устраиваюсь, ловя в фокус драчунью Люси. Она так старательно кокетничает с клиентами-парнями, изображая плюшевую милашку, и этим разительно отличаясь от своей настоящей сущности, что я по щелчку наполняюсь темным раздражением. Которое плавно перетекает в гнев, а дальше — в ярость, когда мозг окончательно принимает случившееся: как и обещала, стерва подрывает моё недомужское, по её мнению, эго. И оно требует мести. Но я не настолько низок, чтобы опускаться до физической расправы над девушкой. Пусть тонкая шея так и напрашивается на профилактический массаж.
В очередной раз, когда Вика-Лусинэ приближается к стойке за заказом, я опоясываю её талию и тяну на себя, сгребая в плен.
И больше ничего не успеваю сделать.
Она неосторожно машет рукой, задевая стоящие рядом бокалы с выпивкой, которые градом сыплются на нас. А я спрыгиваю со стула, пытаясь увернуться от летящей в меня жидкости, уже смочившей часть одежды. И во время этой дуэтной инсталляции резко цепляю девчонку за парик.
Мы падаем.
На макушку тут же приземляется шот, я чувствую крепкий удар толстого дна, от которого череп болезненно вибрирует. Но самое ужасное — это звон в ушах от крика Лус, прижимающей ладонь к своему затылку. В творящемся хаосе сам поднимаю руку, чтобы помочь обоим встать, и вдруг… вижу копну рыжих волос, зажатых между пальцами.
Натуральных, чтобы я сдох, волос.
Следом меня скручивает амбал из охраны, и я в ахуе припечатываюсь лбом к полу…
Меланхолично провожаю очередную фигуру в полутьме парковки, с досадой принимая действительность. Девчонка ушла окольными путями, зная, что я буду ждать её на улице. Логично, что свалила через черный выход, но туда бы сегодня я уже не попал.
После того как заплатил за расплесканный алкоголь и разбитую посуду, меня почти вежливо попросили покинуть здание. Лусинэ я больше не видел, хотя то и дело оглядывался, пока шел к дверям.
За то время, что поджидаю её в машине, прокручиваю сегодняшний вечер и впервые за три недели задаюсь вопросом, мог ли я так крупно облажаться, действительно перепутав двух человек? И могут ли люди быть настолько похожими, отличаясь лишь «упаковкой»? Сегодняшняя Вика-Лусинэ, разумеется, в разы ярче и привлекательнее себя обычной. На ней адекватный макияж, одежда, а волосы красивыми волнами лежат на спине, чем-то стянутые так, чтобы не пружинить вперед и ненароком не попасть в еду. Как и положено в общепите.
Вот волосы и сбивают меня с толку. Она же не рыжая. Но я точно выдрал настоящие волосы. Рыжие.
Перекрасилась за десять дней, что не виделись?
Противоречия запутывают меня сильнее. Плюс: вспоминаю, как натурально брыкалась у туалета, ничем себя не выдавая. Разве так безупречно возможно сыграть?
Мать твою, что за квест свалился на мою голову? Мне теперь принципиально не отмахнуться. Я её дожму. Я чувствую, что это она. Не бывает таких совпадений, у неё слишком редкий цвет глаз, чтобы с кем-то спутать! Мелкая сучка водит меня за нос, и кровь от этой мысли вскипает адово.
В чем её цель?
Расшибусь, но выясню.
Даю себе клятвенное обещание и наконец-то завожу мотор, двигая домой.
Не подозревая, насколько сильно меня вскоре сведет с ума загадка Лусинэ-Вики…
5. Барс
— О! — дверь открывает моя благоверная, удивленно замирая.
— Привет, — оскаливаюсь я как можно шире, чувствуя зуд в пальцах от нестерпимого желания придушить её, и без приглашения вхожу внутрь.
Обувь снимаю абы как и иду дальше, а когда оборачиваюсь, вижу, как Лусинэ поправляет эспадрильи, выставляя их ровненьким рядом.
Дрессировка восьмидесятого уровня. Зачёт.
Очередной принесенный мною торт кладу на журнальный столик и присаживаюсь на диван. Оглядываю обстановку, на которую в день сватовства не обратил внимания. Ничего вычурного, но и ничего необычного. Среднестатистический нейтральный ремонт, мебель.
— Ты одна, что ли? — обращаюсь к невестушке, когда заходит спустя несколько секунд, и откровенно глумлюсь:
— Неужели я тебя скомпрометировал?
Наблюдаю, как в приступе смущения слегка розовеет и опускает глаза.
Ну что за прелесть?
Вчера засадила по-мужски, сегодня скромничает по-девичьи.
Талантливое моё сокровище.
С раздвоением личности.
— Нет, бабушка на заднем дворе, возится с кроликами. Чай или кофе?
— Воды, — чтобы смыть, блядь, горечь с языка. Париетальные клетки моего желудка дали мощный выброс кислоты при виде Миньона.
Исходные данные и так, прости, Господи, не шик, их бы как-то корректировать, дорисовывать то, что не дала природа, скрывать то, чем не к радости наградила, как делают все нормальные девушки… Но моя чучундра идет против системы и пытается хакнуть эту реальность подчеркиванием своей исключительной непривлекательности: снова желтый тон лица, стык которого маячит на кадыке, жирно подведенные глаза, накрашенные губы с непонятной индо-пакистанской границей. Ну и, конечно же, один из фирменных балахонов в пол.
— А ты куда так нарядилась? — интересуюсь, осушив поданный стакан. — Я не вовремя?
Пришел без предупреждения, чтобы застать врасплох и попытаться подловить на мелких деталях, раз уж на крупных прогорел. Пока плохо получается. Цвет волос — родной черный, вид — привычно стрёмный.
Чувствовала, может, что приду? И подготовилась, зараза?
— Никуда, — присаживается на краешек кресла и утыкается взглядом в колени. — Я всегда так хожу.
Смотрю на неё в упор в безмолвном неверии.
Типа… на сватовство она временно убила в себе Миньона и явилась без боевого раскраса в честь праздника?
Моя ты хорошая, пи… врёшь как дышишь.
— Ой, Барсег, здравствуй, — нарушает молчание вошедшая бабушка и как-то странно хмурится при виде внучки.
Встаю, выражая уважение, и подхожу, позволяя поцеловать себя в щеку, для чего приходится нехило так нагибаться со своим ростом. Дальше меня традиционно уговаривают поесть, отнекиваюсь, досадуя, что нам с Люси помешали. Так хорошо сидели, прямо душа ликовала.
На чай соглашаюсь, чтобы от меня уже отстали. Мы плавно перекочевываем в кухню, где Лусинэ накрывает на стол, а бабушка — тоже Лусинэ, в честь которой и назвали — возится с чаем. Женщина добродушная и милая, задает вопросы об учебе и Москве, слушает с живым интересом.
В какой-то момент я подлавливаю себя на том, что мне слишком приятен этот её интерес. И переключаюсь на звезду тусовки:
— А ты всегда хотела продолжать дело деда?
— Нет. Просто больше некому, вот и приходится.
Ах да, она же у нас невеста с приданным, единственная наследница. Я припоминаю, что моя бабушка что-то говорила о давней трагедии, родной дядя Лусинэ рано скончался при несчастном случае. Из детей у Шахназарянов осталась мать девушки, а у той — только Лус.
Беда в семье у нас с ними схожая. Мои бабушка с дедушкой тоже рано потеряли сына, так я и остался сиротой в восемь лет.
Видимо, реплика Миньона подкосила бабулю, которая тут же приложила салфетку к уголкам глаз. Затем женщина без лишних слов удалилась, чтобы не выплескивать эмоции в нашем присутствии.
Мы с Лусинэ немного помолчали.
И я вновь пустился в атаку:
— А чем хотела заниматься, если уж не бухгалтерией деда?
Девушка мнётся и нехотя протягивает:
— Посвятить жизнь Богу. Уйти в монастырь.
Я бы охуел, если бы не был уверен, что она блефует. И поддержал бы эту идею спрятать её в какой-нибудь монастырь в Сибири. Подальше от себя.
— И в какой же?
— Свято-георгиевский. Женский.
Какое своевременное уточнение.
Что не в мужской.
— Так он же православный, — стебусь, сдерживая улыбку. — Разве тебе можно? С нашим Армянским Апостольским ответвлением?
В Армении до начала этого века действовал запрет на женское монашество, что имеет исторические корни. Я точно помню, потому что меня немало удивил когда-то этот факт.
— Я не углублялась… — ты не неё посмотри, призвание — служить Боженьке, а углубиться в то, что её могли не пустить на «чужую» территорию, не сообразила.
Миньон старательно хмурит брови, задумываясь, и я в ужасе зависаю на том, как над одной из бровей в комок собирается щедро нанесенная шпаклевка. Это зрелище заставляет меня коротко содрогнуться в омерзении.
Отпиваю глоток остывшего чая. Снова повышается кислотность желудка.
— А что теперь, — прокашливаюсь. — Раз мечта накрылась?
Лусинэ впервые за все наши встречи в обыденной жизни, где она играет якобы саму себя, поднимает глаза на меня, одаривая прямым взглядом.
— Хочу большую семью, — мечтательно и тихо. — Пять-шесть детей.
Вот это она круто перестроилась: от невинной девы в монастыре до многодетной матери в миру.
Я скептически оглядываю её с головы до ног.
Продолжаем прикидываться серьезными.
— Посмотрим, как получится с таким запросом, — протягиваю ровно.
И вновь мы замолкаем.
Нам попросту не о чем говорить. Два незнакомца, которых почти месяц назад связали якобы общим будущим. И которые ведут двойную игру. У каждого свои причины притворяться.
И мне жуть как хочется вытряхнуть из Лусинэ её мотивы. Пойти напролом. Как вчера. Но раз уж напролом не прокатывает, действовать приходится осторожнее.
Миньон после длительного молчания начинает убирать со стола. Я иду следом за ней к раковине, неся в руках недопитую чашку чая. И случайно обливаю её левую руку.
Очень случайно. Именно ту руку с татуировкой.
Спохватываясь, извиняюсь и начинаю отряхивать рукав недоплатья, ненавязчиво оттягивая его наверх. Мысленно ухмыляюсь, представляя реакцию невестушки на то, что сейчас в другой обстановке увижу тату. И предвкушаю очередную ложь, которой станет оправдываться. Метаморфозы с волосами ещё как-то могу объяснить, но перманентный рисунок за ночь не сведешь…
— Всё нормально, — останавливает меня Миньон, уже изрядно смущенная оттого, что я оголил ей руку по самый локоть.
Оголил и не нашел тату.
Чистая кожа.
Бля-я-я… Я свихнусь с этой девчонкой.
Тру ребро предплечья, будто заботливо ощупывая, а сам пытаюсь понять, может ли татуировка быть замазанной?
Но нет. Её тупо нет.
Словно читая мои мысли, Лусинэ закатывает и второй рукав, приступая к мытью посуды. А я не верю своим глазам.
У этого должно быть логическое объяснение.
Я снова остаюсь ни с чем.
Злясь и сходя с ума от собственной беспомощности. Не бить же её, в конце концов, чтобы призналась, как проворачивает это всё!
Затаиваюсь и несколько дней не контактирую с благоверной.
А потом додумываюсь выпросить номер телефона. Еще пару дней пишу ей односложные сообщения, пуская пыль в глаза своей мнимой занятостью и невозможностью с ней видеться. А в конце недели наведываюсь в караоке-бар, соблюдая конспирацию: неприметная темная одежда, выбор дальней зоны, которую Вика-Лусинэ не обслуживает.
Наблюдаю за ней часа полтора, не предпринимая никаких действий.
Татуировки на своем месте, волосы рыжие.
Активно работает, обаятельно улыбаясь клиентам.
Дожидаюсь подходящего момента, когда официантка Вика ждет у бара большой заказ, который бармен постепенно выполняет, выставляя на поднос бокал за бокалом.
И набираю ей.
Гудки идут.
Она вытаскивает телефон из кармана. Немного хмурится и слегка прикусывает нижнюю губу.
Я расплываюсь в гадкой улыбочке, наверняка похожей на улыбку Гринча. Удовлетворен до невозможности впервые за столько недель.
Лусинэ медленно убирает смартфон обратно, что закономерно, я и не рассчитываю на ответ.
И одновременно с этим у меня в ухе раздается тихое:
— Алло.
6. Барс
— Лус, а ты на нашу помолвку придешь черненькой или рыженькой? Тебе идет рыжий, — протягиваю, нагло ухмыляясь. — Мне нравится. Так твои черты не выглядят резкими.
Вика-Лусинэ с подносом в руках замирает у столика и очень натурально не втыкает, что от неё хотят.
— А макияж? Рабочий или домашний? Кстати, ты же в курсе, что похожа на Миньона с домашним макияжем? Перегибаешь.
Девушка начинает расставлять передо мной заказ, предпочитая не отвечать и не смотреть в мою сторону. Дескать, сумасшедший, что взять с него.
— Слушай, самый главный вопрос, который меня мучает: как ты объясняешь свое ночное отсутствие семье? Особенно деду.
Официантка выпрямляется, склоняя голову набок и мило интересуется:
— Диего, ты мне просто скажи, у тебя красный диплом местной Краевой психиатрической больницы? Чтобы я знала, как с тобой правильно общаться. Смеяться над больными нельзя, грубить — себе дороже. Буду молча приносить тебе напитки, раз уж ты прописался в нашем караоке.
Улыбаюсь во все тридцать два.
Злорадствую, воплощая свой план.
Это и есть моя новая цель — доводить её напрямую. Беспощадно. Каждую смену.
Весь вечер подзываю, раздражая мелочами: вилку поменять, салфетки принести, соль, стол протереть. Открываю меню на рандомном блюде и прошу рассказать, как его готовят. Поэтапно.
Большую часть рабочего времени Лусинэ проводит у моего стола. Персонал поглядывает на неё с сочувствием, думая, что я лишь левый мудак при деньгах, которому нравится издеваться. А посылать клиента — табу. Пользуюсь её беспомощностью, удовлетворенно скалясь, пока девчонка злится, скрежеща зубами.
Примерно за час до закрытия заведения я расплачиваюсь и ухожу. Не оставляя и рубля чаевых.
Подленько измываюсь, как и она надо мной.
Посмотрим, кто кого.
Сегодня я взял развалюху на прокат и затаился чуть выше самого караоке, чтобы беспалевно проследить, как эта стерва попадает домой.
Работники гурьбой высыпаются на улицу и постепенно уезжают на прибывающих друг за другом такси. Кто-то даже вместе. А моя ненаглядная садится в машину в гордом одиночестве. Завожу мотор и на расстоянии преследую её. Почти сразу охреневая оттого, что едем в противоположном от их коттеджного сектора направлении.
Такси заезжает в один из старейших районов нашего городка и тормозит у неприметной хрущевки. Я проезжаю мимо, сворачивая во двор, и тушу зажигание, замирая. Через десяток секунд появляется Лус, сосредоточенно шагающая к подъезду посередине.
Я бы побился об заклад, что она догадалась о моей слежке и так водит за нос, доигрывая партию, если бы через минуту не уловил её силуэт в окне четвертого этажа.
Обескураженный, даже после того, как свет погас, еще долго сижу неподвижно, переваривая ситуацию.
У этого ведь тоже должно быть логическое объяснение.
Никто не убедит меня в том, что Вика — другой человек.
Я, блядь, не чеканутый.
Поспать мне не удается. Всю ночь лежу и перебираю факты, уверенный, что сознание подкинет хотя бы крохотную лазейку. Где-то же эта чучундра должна была облажаться. Я уже полтора месяца мудохаюсь.
Утром за завтраком очень некстати дед решает поинтересоваться моей жизнью.
— Как у вас с Лусинэ? Находите общий язык?
Фантазия подкидывает картинку нашего воображаемого поцелуя. Меня передергивает. Воспаленный мозг словосочетание «общий язык» идентифицирует только в этом контексте.
— Угу, — лаконично и мрачно.
— Это хорошо, — его выцветшие карие глаза наполняются радостью, индийское кино продолжается. — До помолвки месяц. Скоро решим дату свадьбы.
— Куда торопиться? Мы оба еще учимся.
Бесит стремление дедушки поскорее женить меня. Средневековье.
— Мы же с тобой договаривались, Барсег.
Он не давит. Но беспрекословность тона, которым произносит последнюю фразу, выбивает моё спокойствие.
Я откладываю вилку и приподнимаюсь, раздраженно бросая:
— Помню. Ты же не дашь забыть. Всё должно происходить только на твоих условиях.
На выходе из кухни слышу горестное цоканье бабушки.
А в комнате колочу грушу, выпуская пар.
С дедом всегда так. Оспорить что-либо попросту невозможно. Я с десяти лет учусь вымещать зло через бокс, стараясь напоминать себе, что у меня кроме них больше никого нет. Но как бы ни любил, внутренний протест часто захлестывает с головой, и в такие моменты я, наверное, искренне ненавижу его с этими доисторическими замашками.
Днем наведываюсь к невестушке. Вновь без предупреждения.
Дожму её психику. Обязательно.
Но пока что… на лопатки меня кладет она.
Стебется, сучка. Напялила широкий зимний джинсовый комбез в эту жару с желтой майкой в придачу. Я в упор смотрю ей в изуродованное косметикой лицо и транслирую всё, что о ней думаю. Вслух не произношу, опасаясь шокировать снующую туда-сюда бабулю.
Мстит мне за вчерашнее воплощением законченного образа Миньона. Какое совпадение. Стоило только её так назвать — и вуаля.
— Мне вот интересно, а если обозвать тебя куклой Барби, это подействует так же? — спрашиваю в коридоре, обуваясь.
Я выдерживаю в обществе благоверной всего час. Говорить нам не о чем, а на те редкие вопросы, что я ей задаю, она отвечает такой несусветный бред своим покорным голоском, что у меня проявляется изжога. Душит рефлюкс.
— Что? — пищит, недоуменно хлопая ресницами.
Боже, как мне хочется схватить её и окунуть в бочку с водой, чтобы смыть эту феерию желтого цвета с лица. И спесь заодно.
— Ничего. Говорю, надо было в театральный поступать, я бы на спектаклях тебе хлопал громче всех. Больно талантливая.
Развеяться и отвлечься получается только с друзьями, которые с каждым разом всё настойчивее и настойчивее выпрашивают, когда я познакомлю их с невестой. Ржу над шутками и повторяю, что только на помолвке. Выводить её в свет я исключительно не настроен. Жениться — тем более. У меня другие планы. И если бы эта стерва была посговорчивее, мы бы оба имели выгоду. Но раз выбрала воевать, идем до конца.
В смену Вики вновь еду в караоке. Добиваюсь, чтобы меня обслуживала она. Довожу нелепыми просьбами, на которые моя практически персональная официантка реагирует недружелюбной искусственной улыбкой. Но исправно всё исполняет.
Когда пропадает на минут десять-пятнадцать, от скуки кидаюсь на её поиски. Сначала проверяю тамбур. Понимаю, что в туалете Лус нет. Немного зависаю в зале под песнопения «одаренных» гостей, сканирую толпу глазами, но среди девушек в фирменной форме нужную мне не нахожу. Отправляюсь к коридорчику за баром, откуда выносят еду и почти сразу вижу, как моя беглянка выходит из кухни и юркает за дверь с надписью «Staff only».
Без раздумий захожу внутрь.
И попадаю в смежную комнату, в которой еще две двери. Одна из них приоткрыта и, судя по всему, ведет на задний двор. Туда-то и направляюсь. Натыкаюсь на ряд мусорных баков напротив. А рядом с выходом — небольшая скамья с наполненной окурками железной банкой на краю.
И тишина. Никого.
Только собираюсь вернуться и проверить вторую дверь, как раздается отчетливый писк. Прислушиваюсь, пытаясь понять, откуда он идет.
Слышится какая-то возня, монотонный шепот.
От нехорошего предчувствия в груди жжет. Напрягаюсь и сжимаю кулаки.
Бесшумно шагаю за угол, где в полутьме различаю силуэты. Скудное освещение большего не позволяет, но картинка вмиг складывается, когда мужской голос похабно тянет:
— Чш-ш-ш, тебе понравится. Всем блядям в итоге нравится…
Жесткий шлепок, словно от удара по щеке. Лязганье бляхи ремня, отчаянное женское завывание.
Хватаю телефон, включая фонарик, и бросаюсь вперед.
Глуша инстинкт самосохранения.
7. Барс
— С-с-с…
— Прости, без этого никак, — сочувственно протягивает девчонка в ответ на моё шипение, продолжая водить ватным диском по разбомбленной скуле.
Я в это время прижимаю наслоенные друг на друга бумажные платки к расхераченному носу и держу голову запрокинутой, чтобы окончательно остановить кровотечение.
— Лучше тебе здесь не появляться. Хотя бы какое-то время, — выдает Вика-Лус серьезным строгим тоном. — Этот урод наверняка тебя запомнил. Он вернется, чтобы взять реванш. Но вернется не один…
— Очень удобная для тебя отмазка, да? — гундося, пытаюсь усмехнуться, но простреливающая боль разом сбивает настрой.
— Ты дурак? — останавливается на секунду, укоризненно цокая. — Я же говорю, он сын одного из самых влиятельных прокуроров. Ему ничего не сделают, даже если… они с дружками убьют тебя.
— Ой, ли? Боишься за меня? Уже влюбилась, Миньон?
Смеется.
У неё, мать твою, охуенная улыбка. Выбивает страйк. Нежная, красивая. Я же ни разу не видел её до сегодняшнего дня.
— Влюбилась? Хорошенько же тебя приложили, Диего, — перебирается к рассеченной брови, продолжая посмеиваться надо мной. — Ты, конечно, мальчик смазливый, но не в моем вкусе. Мне нравятся побрутальнее и помясистее. К тому же… у меня парень есть.
Знатно заливает. Хмыкаю скептически.
Но грудак всё равно неконтролируемо царапает.
— Можно? — оба поворачиваемся на робкий голос, раздающийся с порога.
Девушка, которую я успел спасти от изнасилования, по роковой случайности оказалась той самой официанткой, у которой я пытался узнать информацию о Вике несколько недель назад.
Она подходит ближе, и я цепляю бейджик глазами. Ольга. Точно.
— Я хотела поблагодарить… — у неё затравленный испуганный взгляд. А при виде моей бесподобной физиономии к этой смеси примешивается еще и вина. — Спасибо большое. Если бы не ты…
Дальше всё происходит стремительно. Лус успевает отойти, а Оля рывком кидается мне в объятия и обнимает в диком отчаянии. Всхлипывает жалостливо:
— Спасибо, что не оставил. Ты меня спас…
— Всё в порядке, — слегка морщусь, но обнимаю в ответ, выказывая поддержку.
Сложно представить, что она пережила.
Меня самого люто накрыло, когда я увидел ту сцену: полураздетую девочку с зажатым ртом и гондона, который уже доставал член из штанов. Согласием второй стороны и не пахло.
Насилие с детства для меня какой-то особенный триггер. Тормоза отключаются, если в моем присутствии ущемляют слабых.
Я кинулся на отморозка, отточенным ударом отлепляя от блондинки. И пока помогал ей одеться, тот напал на меня из темноты, оглушив куском найденной у стены арматуры. Дальше красная пелена. Помню только, как оттаскивали от него. Несколько парней разом, а я всё бил и бил ублюдка, превращая лицо в месиво.
— Я теперь твоя должница, — шепчет Оля проникновенно и отстраняется, преданно заглядывая в глаза.
О-о-о… я уже видел этот однозначный посыл.
— Давай ты договоришься с ним потом, как и когда будешь отдавать долги. Мне надо обработать раны до конца, — хлестко напоминает о своём присутствии Лус.
— Ты мой герой, — блондинка целует меня в здоровую щеку и, напоследок укусив Вику недоброжелательностью во взгляде, медленно покидает раздевалку.
— Я не врач, поэтому на мои усилия не особо рассчитывай, у тебя запросто может быть заражение, учитывая, что удар наносился ржавым металлом. Лучше поезжай в больницу… герой.
То, каким недовольным едким тоном она копирует коллегу, заставляет меня расхохотаться, забыв об искалеченном лице.
— Не ревнуй, ну, — фыркает на мою шпильку и вновь берется за обеззараживание кожи.
— Ты герой, безусловно. Но точно не местный. Иначе хотя бы немного был бы наслышан об этом психе. Оля далеко не первая девочка на его счету… и не последняя. После избиения он пару-тройку недель будет восстанавливаться, еле дышал, когда скорая увозила. Но потом… не приходи, правда. Я уже попросила администратора, чтобы с камер наблюдения стерли эпизоды, где ты выходишь на задний двор. Иначе съемку используют и найдут тебя. Ребята здесь хорошие, но они тоже бессильны перед возможностями прокурора.
— Пока он восстановится, меня здесь уже не будет. Я вернусь в Москву.
— Тем лучше для тебя.
Ага, а то ты не в курсе, что я «не местный» и к сентябрю должен уехать.
— Зачем ты здесь работаешь? — сиплю, стоит нашему молчанию затянуться. — Вам же даже не обеспечивают должной безопасности.
— Странный вопрос. Зачем люди работают? Ради денег. А безопасность нигде не обеспечивают. Но ты же помнишь, что я умею за себя постоять.
Стерва, не упускает случая подколоть.
— Не смешно. Я вообще-то за тобой туда шел, и когда услышал плач, думал, это ты. Блядь, Лус, зачем тебе это всё? Пьяные выродки, обдолбанные и неадекватные. Неужели оно того стоит? В чём твоя цель?
Она устало вздыхает и закатывает глаза. Мол, опять паранойя вошла в чат. Упорно отрицает свою личность.
— Спасибо, что беспокоился. Твоя смелость действительно спасла Олю. Но, знаешь, в ситуации есть и её вина. Сама же пошла с этим парнем, зная, какие слухи о нем ходят. Со мной бы вряд ли такое произошло, поверь. Поэтому, давай ты обойдешься без нотаций. Они не по адресу.
Лусинэ откладывает использованный ватный диск и наклоняется чуть ближе, проверяя раны. Хмурит брови и медленно скользит глазами, щурясь в сосредоточенности.
Я же, видимо, контуженный, вдруг висну на её длинных черных ресницах, в свете помещения отбрасывающих тени на щеки. Они залипательно трепещут.
А потом, почувствовав моё пристальное внимание, девчонка тоже замирает.
И степенно скашивает взгляд в сторону. Встречаясь с моими глазами.
Сука, ну до чего же шикарные у неё глаза. Редчайший желтый оттенок. Ярче любого драгоценного камня. Вкупе с чернющими бровями и ресницами — навылет. Красотой Боженька не наградил, но беспроигрышной изюминкой миловал.
Благодаря этим глазам я и запомнил её в тот первый вечер.
Лус приподнимается, делая шаг назад, а я внезапно хватаю её за запястье и толкаю на себя.
Пиздец. Зачем? Кто б знал.
Контуженный. Как есть.
Девчонка дергается и быстро ловит равновесие, тормозя в сантиметрах от меня. Грозно насупливается:
— Вижу, тебе полегче. Теперь я спокойна, самостоятельно домой доберешься.
— А ты меня навестишь? — глумлюсь, не выпуская.
— Разве что в кошмарных снах.
— Это твоя благодарность?..
— Моя? Ты путаешь, герой. Твоя благодарность ждёт впереди. От спасенной девушки.
— Чучундра…
— Сам ты крыса.
Теплое приятное дыхание щекочет мои губы. Дразнит воспаленные нервные окончания и служит причиной выброса адреналина в кровь.
В груди что-то толкается. Едва осознаю это, моментально очухиваюсь и гашу все очаги.
Возможно, благодарность Оли будет очень кстати. Быстрый перепих без обязательств, кажется, мне реально необходим.
Отпускаю Лусинэ, которая тут же отстраняется и принимается собирать аптечку.
— Завтра заеду к вам, — бросаю, осторожно вставая и выкидывая окровавленные платки. — Нацепишь еще раз тот стремный комбез? Тебе идет. Может, выгуляю вас с Лианой.
— Идиот, — летит мне вслед, когда подхожу к порогу, но, впрочем, беззлобно. — Выспись, вдруг биполярка ослабнет.
— Ага. Как и твоё раздвоение личности…
Голова кружится адски, с каждой секундой сил всё меньше и меньше.
По ходу, заработал сотряс.
Вопреки здравому смыслу, такси вызываю домой, а не в больницу.
Вырубаюсь, коснувшись подушки.
И снятся мне вовсе не кошмары, а цветные сны.
Много-много ярких… желтых снов.
8. Барс
Утром выгляжу, как штрих[1] после ночной заварушки.
Мое появление в кухне вызывает фурор. Бабушка хватается за сердце, дедушка не стесняется в выражениях. И оба подлетают ко мне, причитая: что это и как произошло. Вещаю легенду о том, что в темноте не сориентировался и грохнулся на арматуру у Марка на даче, где идет ремонт. Вроде бы с пацанами там вчера зависали. С учетом типовых ран в это легко поверить, тем более что отделана у меня только одна сторона лица.
В темпе вальса отправляемся на диагностику — тут уже не отказать, сам знаю, что есть нужда обследоваться, чувствую себя хреново.
К счастью, кости целы, сотряса нет. Ушибы и раны тщательно обрабатывают, а потом всё же накладывают швы на скулу.
С рекомендациями и списком медикаментов выходим из клиники и сразу затариваемся в аптеке.
— Дед, давай я подброшу вас на работу, а сам поеду к Шахназарянам. Тебе же машина до вечера не нужна?
— Куда ты в таком виде? — скептически оглядывает моё живописное табло, грозно щурясь. — Только людей пугать.
— А как же теперь на помолвку? — спохватывается бабушка. — Три недели всего осталось!
Цепляю пальцами пакет из аптеки и машу перед ней:
— Вот это решит вопрос намного раньше. Новое поколение средств имеет быстрозаживляющий эффект. Всё в норме. Давайте без трагедий.
— Без трагедий, — ворчит дедушка. — А с тобой так получается?
Не отвечаю. Не хочу лишних философских лекций.
Завозим бабушку домой, а главу семейства — на работу. В старинный частный санаторий, которым владеет уже лет сорок. Место очень популярное и постоянно расширяющееся. Благодаря целебным источникам минеральных вод.
— Не стоит тебе там сегодня показываться, — настаивает Барсег-старший, сурово сдвигая брови, когда я сажусь за руль. — Подумают, что ты хулиган какой-то, подрался и не смог себя защитить. И зачем Лусинэ такой муж?
Секунду перевариваю полет фантазии деда и улыбаюсь, насколько это физически возможно. Представляю, как благоверная рыдает, напевая «Mama I'm in love with a criminal…», и меня пробивает на ржач. С трудом сдерживаюсь и молча уезжаю.
На этот раз дверь мне открывает бабуля, которая до смешного аналогично повторяет жест моей собственной бабушки. Чтобы не свалилась в обморок, повторяю легенду и ей, заверяя, что всё отлично. Передаю сладости из кондитерской, а сам прохожу в гостиную, швыряя пакет с лекарствами рядом с собой на диван.
Через минуту появляется бабушка Лусинэ, привычно поправляя косынку. Она такая мультяшная, что вызывает сплошное умиление. Если ей рассказать о второй тайной жизни внучки, — а я не сомневаюсь, что эта жизнь тайная, — её точно хватит удар.
Женщина расставляет угощения и садится в кресло напротив.
— Лусинэ сейчас кофе принесет.
Который я не пью.
Но да ладно.
Бабуля успевает задать мне пару-тройку вопросов перед тем, как сбоку раздается грохот бьющейся посуды. И мы оба резко поворачиваемся на шум.
Невестушка в ужасе таращится на меня, приросши к месту. Не моргает даже. А у её ног покоятся останки чашек и расплываются кофейные лужи. Чуть далее этого великолепия — перевернутый металлический поднос, от которого и происходила основная часть дребезжания.
Стоит и молчит. Немая будто.
И смотрит. Неотрывно.
— Ой, испугалась девочка, — цокает бабушка и проворно подлетает к ней. — Сама уберу. Иди сядь, воды выпей.
Испугалась? Типа, моего вида, что ли? Как будто вчера не она мне раны обрабатывала.
Моя впечатлительная чучундра.
Но это просто пиздец, как натурально сыграно. Я даже на секунду допускаю мысль, что Вика — это другой человек. На секунду.
Лус отмирает и медленными шажками приближается, опускаясь на краешек дивана. «Миньон на минималках» выглядит очень участливо, жалостливо обсматривая мою разбитую рожу. Почти слезу пускает в эмоциональном порыве, но, видимо, вовремя вспоминает о желтой шпаклевке, и обходится лишь эффектом влажного взгляда.
Бля-я-я… если бы не знал её, уже бросился бы утешать, чтобы не расстраивалась так. Ну просто божий одуванчик. Печальные глазки, бровки домиком, сложенные на коленях ладошки. Хрупкая и нежная, как цветочек.
Который херакнул мне по ребрам и почти вырубил всего месяц назад.
— Поможешь? — указываю на медикаменты. — Надо намазать. Там внутри антисептик есть, можешь для начала руки обработать.
Настороженно хмурится. Но не возражает. Воспитание такое. Как бы.
Покорно плетется ко мне, и я вручаю ей несколько тюбиков. Дезинфицирует ладони и тянется за лекарствами.
Останавливаю её веселым:
— Хей, привет. У меня всё отлично, ты как?
— Нормально. Ты подрался?
— Не, упал. Очнулся. Красивый.
— Красивый… — повторяет механически и вновь с диким ужасом пялится на поврежденную сторону лица.
Наслаждаюсь актерской игрой, позволяя девчонке после прочтения инструкций с боязливостью наносить мне гель и мазь. Лус соблюдает дистанцию ровно в вытянутую руку, не пытается нагнуться, чтобы быть ближе. Еле дышит, поджимая натужно губы, пока подрагивающие пальцы скользят по моей коже.
— Позвонишь Лиане, чтобы подготовилась? Поедем погуляем.
— Так? — сомневается, стреляя в меня скепсисом.
По-моему, именно с цветной физиономией я буду выглядеть идеально для неё. Такую гармоничную пару и не стыдно явить миру.
Меня всё равно никто не узнает.
Отдаю дань условностям, просиживая еще двадцать минут в обществе бабули.
Светский этикет, драть твою.
Выдвигаемся с Лусинэ к ее троюродной сестре, которая уже поджидает нас на улице. Как только садится, с долей детской непосредственности заявляет:
— Вот это тебя разукрасили!
— Обижаешь. Я сам постарался: упал и очнулся красивым, — повторяю с ухмылкой и через зеркало заднего обзора считываю реакцию благоверной. Монументально тихая и хмурая.
Гуляем в парке, сегодня я просто в ударе. Разговорчив и горазд на шутки. Лиана заливается смехом и смотрит почти влюбленными глазами. Девочка, что с нее взять. Обаяние — убийственно действенная вещь.
Лусинэ себе не изменяет, глубоко в роли скромницы — так ярко не отзывается на мою болтовню. Шагает рядом в задумчивости и иногда удостаивает меня слегка приподнятых уголков рта.
В какой-то момент я четко понимаю, что именно делаю. Я, черт возьми, изо всех сил пытаюсь вновь увидеть улыбку Лус, которой она вчера меня удивила. Это происходит на подсознательном уровне. И не дает плодов, потому что за все два часа эта чучундра так и не улыбается мне.
Напоследок садимся в кафешке и заказываем десерты.
— Эй, Луноликая, почему ты такая загруженная? — вопросительно приподнимаю бровь, глядя на невесту.
Она так и зависает с вилкой в руках от моего обращения.
— Как романтично ты ее называешь, — мечтательно встревает Лиана.
— Не то имею в виду, — игриво дергаю нервы Лусинэ. — Намекаю на способность твоей сестры перевоплощаться в полную луну.
— Как оборотень? — кривится девочка и красноречиво обглядывает ее.
Я расплываюсь в глумливом оскале и с вызовом смотрю невесте в глаза.
Она, естественно, делает вид, что ничего не понимает. Но, блядь, прежде чем опускает ресницы, я замечаю вспыхнувший в глубине взгляда огонь негодования, который моментально гасит, прерывая зрительный контакт.
— Тогда это обидно, — продолжает рассуждать Лиана. — Люська у нас не самая красивая девушка, но не надо так называть ее, пожалуйста.
Перевожу тему, сводя к шутке. И чуть позже развожу их по домам.
Миньона провожаю до двери и в последний момент хватаю за запястье, припечатывая раздраженным взглядом:
— И сколько еще мы будем играть в твою игру?
Крупно вздрагивает. Искусно имитируя страх.
Снова непонимание в глазах, нахмуренные брови, затравленность в чертах.
Продолжаю сверлить ее своим нетерпением. Хочу дожать, выбить уже эти признания.
Но… Лус вырывает руку и резко стартует, забегая внутрь.
Ожидаемо.
Фыркаю и качаю головой. Непризнанная актриса века…
— Ты вчера не ответила на мой последний вопрос.
— Опять ты со своей биполяркой, Диего?
— Рано или поздно ты допустишь прокол. Это неизбежно. А я хочу договориться.
— Ты меня утомил. Кто эта девочка, которую ты во мне упорно преследуешь?
Вика-Лусинэ держит поднос перед собой, укрываясь, будто щитом. Гремящая музыка заставляет нас почти кричать, чтобы услышать друг друга. Определенно, нам обоим нравятся эти словесные дуэли, но это же не может продолжаться вечно.
— Эта девочка… моя Луноликая, — дразню, вспоминая ее вчерашнюю реакцию. — С раздвоением личности. Как оборотень. В обычной жизни скромный Миньон, а в ночной — рыжая ведьма.
— Как оригинально! — театрально закатывает глаза и отворачивается, собираясь уходить. — Спорить бесполезно. Осталось терпеть тебя несколько недель, раз ты уезжаешь. А это я уж точно переживу. Будем считать, ты послан мне Высшими силами, чтобы очистить карму через испытания.
Ну-ну.
По-хорошему с тобой никак.
Мои ночные слежки от караоке и дневные визиты к сватам проходят в том же графике. Я чувствую, что осталось чуть-чуть, чтобы поймать ее за хвост.
И спустя две недели ликую, когда очередное такси везет мою официантку не в привычный старый район, а в сторону коттеджных домов, где живут Шахназаряны…
[1]
9. Барс
В выхи штурмуем с дедом ювелирки, перебирая кольца для помолвки. Он так ответственно подходит к этой миссии, что я аж подвисаю, когда в очередном салоне задаёт кучу вопросов и показывает в телефоне несколько фоток, которые до этого озаботился найти. Проживаю открытие: старик научился пользоваться интернетом. Чувствую крохотный укол совести, осознавая, что не я этому его учил, что далеко был, что всегда отшучивался, когда они с бабушкой просили подтянуть скиллы по смартфонам.
В самом неприметном магазине вдруг обнаруживаем то, что дедушка ищет. Он щедро изводит консультанта вопросами, но в конечном итоге выбираем из предложенных вариантов едва ли не самое дорогое кольцо. Я, признаться, в пространном шоке. А Барсег-старший добивает менталку, на прощание объясняя продавцам с улыбкой:
— Для невесты внука, она у нас золото.
Ага, потерянное сокровище графа Монте-Кристо.
Конечно, у нашей золотой чучундры должно быть всё-всё самое лучшее. Это компенсация со стороны вселенной за неудачно скроенную внешку.
А вечером всем благочестивым семейством заезжаем к сватам, чтобы дожать мелкие нюансы по мероприятию. Четыре дня остается до дня «хэ». Пока старики перетирают, я незаметно сливаюсь и бесшумно бреду по направлению к кухне, где золотая невестушка привычно готовит напиток богов для гостей. И пока кофе варится, Лусинэ нарезает фрукты, дизайнерски расставляя их по тарелке.
Миньон сегодня взял заслуженный выходной. Моя актриса чиста аки слеза младенца, на ней нет ни грамма косметики. Как в день сватовства. В тот единственный раз, когда увидел её без грима в ипостаси Лус.
Меня так смешит ситуация, что бесконтрольно улыбаюсь. Очевидно же, что это еще один док: она «не всегда так ходит», а специально заряжает передо мной, имея какую-то цель.
— Бу, — шепчу ей в ухо, беззвучно подкравшись.
Бедная моя впечатлительная девочка от неожиданности заходится зигзагом, а в следующую секунду вижу заалевший палец, с которого кровь стекает на дольку яблока на доске.
В то же время кофе в джезве шипением напоминает о себе, я механически тянусь к ручке и отставляю её на соседнюю конфорку.
— Извини, — выдыхаю растерянно.
— Ничего, — силится улыбнуться, держа пострадавший палец под холодной водой.
Неловко переминаюсь пару секунд, затем возвращаюсь в гостиную.
Часа полтора торчим здесь же. Отчужденно прислушиваюсь к разговорам, бабушка атакует Лус вопросами обо всяких мелочах и много хвалит выбранное платье. Сам я никак не участвую и не вмешиваюсь. Больше в телефоне висну, с пацанами мутим прощальную вечеринку в пятницу перед моим отъездом. Обговариваем детали и сходимся на том, кого приглашать.
Ближе к девяти покидаем жилище святого семейства, традиционно всей толпой еще минут десять тусуясь у ворот. Скучающий взгляд бесцельно бродит по пространству, когда внезапно обнаруживает добротную лестницу, приставленную к стене аккурат рядом с окном на втором этаже.
— Это чья спальня? Твоя? — шуршу шепотом, наклоняясь к Лусинэ.
— Моя, — подтверждает, прослеживая взгляд. И как-то очень органично смущается, как положено скромнице лишь при одном намеке на что-то запретное.
Сразу отстраняюсь, но не лишаю себя удовольствия нагло ухмыльнуться, глядя ей в глаза.
Потому что, сука, пазл в башке сразу складывается.
В тот день, когда такси направилось в сторону коттеджных домов, я был уверен, что вот-вот поймаю её за руку. Грудак распирало от праздного предвкушения. Ехал за ними и улыбался. Мне почему-то всегда было важно именно застать с поличным в какой-то значимый момент перехода этой актрисы из одной роли в другую. На стыке. Чтобы глаза видеть. Как проигрывает. Зная, это будет феерично.
Но когда машина остановилась у очередной многоэтажки, это осадило немного пыл. Затаился чуть выше и с досадой ждал. Мозг взрывало, сколько же локаций у этой ведьмы, как и для чего перемещается туда-сюда?
Она вошла в один-единственный подъезд, а такси двинулось дальше. Я почему-то думал, что и здесь скоро загорится свет в каком-нибудь из окон. Но прошло десять минут без изменений, а я вдруг выскочил из машины и твердо направился к дому.
И как только вошел, начал ржать над собственной тупостью.
А многоэтажка-то сквозная, то есть, у неё вход с обеих сторон. Элементарно. Даже где-то гениально.
Пялился еще десяток секунд на второй вход, анализируя. Естественно, Лусинэ не могла просто подъехать к собственному дому в четвертом часу ночи. Умная девочка выходила заблаговременно, через чужие дворы попадая в свой сектор.
Сорвался и заколесил к Шахназарянам. Ожидаемо, что девчонка уже была на месте, пешком в два раза быстрее, чем в объезд, как добирался я. В окне свет не горел, но я, блядь, чувствовал, что она там, не спит, вошла совсем недавно. Только как?
Как попала внутрь незамеченной? Как конспирируется от родных? Почему сегодня не в той квартире?
Любопытство не на шутку шманало сознание.
На адреналине до рассвета катался по городу, словно этот движ вокруг способен как-то облегчить состояние, помочь найти ответы на терзающие меня уже два месяца вопросы.
Тогда я не заметил лестницу. Или её не было, или сам не сфокусировался.
А сейчас скрупулезно изучал, визуально представляя, как чучундра взбирается через окно.
— Сетка расшаталась, несколько дней уже отлетает, — просекая моё пристальное внимание, вещает дед Сурен. — Вызвал мастера, только через неделю сможет прийти. Пока с лестницей справляемся.
Киваю, якобы серьезно, а сам через секунду, когда старик переключается на разговор, забывая обо мне, ехидно всматриваюсь в лицо Лус. Она тут же отводит взгляд.
В ответ на что кровь у меня начинает пузыриться бешено.
Шаг. Один гребаный шаг.
И ты уже никак не отвертишься, родимая…
— Как пальчик?
— Какой еще пальчик? — Вика-Лус настороженно стреляет в меня глазами и отходит, ускользая.
Срабатываю на опережение, хватая её за руку и фиксируя в ладони фалангу указательного пальца левой руки, который она при мне позавчера порезала.
Победоносно провожу по поврежденной коже, пристально следя за мимикой визави.
И он, блядь, ни хуя не поврежденный, а совершенно гладкий, здоровый.
Мне аж приходится зажмуриться, усмиряя вертолеты в котелке.
Как так?! Как? Чуть больше суток прошло. Как всё зажило, я же видел, что порез глубокий!
Так загружаюсь, что официантка успевает испариться.
Злость взвивает, за секунду заражая нутро.
Подзываю её через пару минуту, чтобы расплатиться.
— Сегодня пораньше покидаю тебя, ведьма. Дыши свободно.
— Я буду печалиться всю смену, — хмыкает, наигранно громко вздыхая следом. — Так привыкла к тебе, не поверишь. Не представляю работу без твоего присутствия. Адьос, Диего.
Сучка же.
Ну веселись. Недолго осталось.
Уезжаю и несколько часов зависаю с пацанами. А с двух ночи возобновляю засаду в очередной взятой напрокат тачке.
Через час персонал вываливается.
Вика, как всегда, едет одна.
И снова в сторону коттеджей.
Выходит у того же дома.
А я топлю педаль газа в пол, чтобы успеть перехватить актрису у калитки.
Но, сука, не успеваю.
Бью по панели в ярости. И резко выдыхаю.
Надоело, блядь.
Сегодня пан или пропал.
Тихо выхожу из машины и подбираюсь к забору, прикидывая, как перескочить через него бесшумно. Напрочь слетают здравомыслие, терпение, какой-никакой страх перед семейством, если вдруг спалюсь сейчас.
Перемахиваю, найдя удобную лазейку. Крадусь к стене и беззвучно перекладываю лестницу к окну. Адреналин шпарит на максималках, пока взбираюсь. На подходе замечаю мягкое свечение настольной лампы, и когда заглядываю внутрь, разведывая обстановку, обнаруживаю комнату пустой. Но приоткрытая дверь дает понять, что стерва здесь, иначе бессмысленно так светиться.
Оттягиваю сетку.
Сердце бабахает нереально громко. Злость гасит все остальные чувства. По сути, совершаю незаконное проникновение в жилище. Соображал бы, сам с себя прихуел бы. Но это потом.
Благо, успеваю залезть и освоиться до возвращения моей персональной беглянки. Сажусь в рабочее кресло и вырубаю лампу. Буду штурмовать эффектом неожиданности из темноты.
Широко расставляю ноги, откидываясь на спинку. Немного расслабляюсь, но колотун предвкушения не стихает. То ли улыбаюсь, то ли нервно подергиваюсь в ожидании.
Проходит минимум минут десять. Закономерно. Ей же душ принять, все дела. После смены девочка.
Мне кажется, даже дышать перестаю, когда в проеме появляются очертания Лус. Дверь мягко закрывается. Едва различимо щелкает замок.
И одновременно с этим я активирую лампу.
Секунда — Лусинэ вскидывает потрясенный взгляд на меня.
Оба замираем.
Девчонка следом в испуге роняет стакан с водой, пушистый ковер заглушает падение, но слабый звук будто взрывом звучит.
По крайней мере… в моей башке точно динамит башляет.
Детали.
Детали подмечаю мгновенно.
Черные волосы, собранные в косу. Татухи на руке нет. Стремная ночнуха в пол, которые, думал, уже давно не шьют. С века так… девятнадцатого. И глаза.
Сонные. Опухшие. Глаза.
Натурально сонные, потерянные, а такое не сыграешь.
За десять-пятнадцать минут не реально перевоплотиться в человека, спавшего до такой припухлости.
Лусинэ в ужасе подносит ладони ко рту. Взгляд мечется, расширяется, сигналит аварийно.
Поднимаю руки перед собой в неосознанном жесте, транслируя, что не обижу.
И сам цепенею на мгновение.
Я, блядь, дробно принимаю эту действительность вместе с возобновившимся рваным дыханием.
Принимаю…
…что ни хрена, сука, не существует никакой Лусинэ-Вики.
Это просто… чучундра Люси.
А там… просто официантка Вика.
Два разных человека.
С чудовищно похожими глазами.
Баста.
10. Барс
— Мы можем поговорить? — эта тихая просьба в разгар обручения от собственной невесты немало удивляет меня.
Киваю, предполагая, что Лусинэ имеет в виду разговор тет-а-тет, для которого нам предстоит найти укромный уголок.
Подзываю официанта и интересуюсь, есть ли в ресторане возможность уединиться, на что получаю утвердительный ответ, и нас провожают в «комнату невесты» — некое подобие удобной гардеробной для невест и всех, кому нужно переодеться, привести себя в порядок, попудрить носик во время свадебных торжеств.
Наша помолвка пока не свадьба, но масштабы практически совпадают. В ресторане минимум двести гостей.
Тот самый
Как только дверь за работником закрывается, изнутри щелкаю замком, чтобы нам никто не помешал.
Моя чучундра заламывает руки, я ненароком мажу по кольцу, которое час назад надел ей на безымянный палец, официально укрепляя её статус невесты. Странно, но дед каким-то невообразимым образом подобрал самое гармоничное украшение для тонких пальчиков Лусинэ. Даже мне нравится чертово кольцо на ней. Хотя никакого особо значения этот факт не имеет.
— Я тебя внимательно слушаю, — сажусь на диван, давая ей преимущество в росте, может, прием чуть урезонит адский тремор девчонки.
— Это ошибка! — пищит и замолкает.
Пока не совсем втыкаю. Но уже интересно.
— Я тебе не нравлюсь, — выдыхает через секунд десять и заливается краской.
Вот теперь я заинтригован по самые жабры.
— В общем, нам не стоит жениться.
А кто сказал, что мы женимся?
Вслух не произношу, рано еще для этого перфоманса, я пока не получил лавэ.
— Обоснуй, — мой голос ровный и добродушный, хотя ржать охота от ситуации. — Почему сейчас? Почему не озвучивала раньше?
— Позавчера ночью, когда ты…
— Я же объяснил, это тупая шутка. И извинился.
Да уж, чего мне стоило успокоить её в ту ночь… Несколько минут как мантру твердил, что я дурак, решивший пошутить, пока благоверную перестала бить дрожь испуга. Договорились, что никто об этом не узнает, и я мирно съебался. Разочарованный и потухший.
— Дело не в этом, — судорожный выдох, новый виток румянца. — Барсег, ты так смотрел на меня… И всегда так смотришь… Свысока. Снисходительно. Даже с брезгливостью. С презрением. Но той ночью — особенно. Ты совсем не уважаешь меня. Не говоря о большем. И брак с подобными исходными не имеет будущего.
Пиздец.
— Я так не хочу, — разводит руки широко в стороны и переходит на отчаянный шепот.
Точно пиздец.
— Давай скажем, что не хотим этой свадьбы. Одна я не осмелюсь, а если оба…
Лусинэ резко обрывает себя и сникает.
Меня только сейчас догоняет истинный градус подлости, совершаемый мной против неё. Я ни разу не задумался о том, как себя веду, как она это воспринимает, как относится… Преследовал иную цель, шел за каким-то угаром. Вообще никак не парился о Лус.
Паскудная моя сущность, такие дела.
Встаю и издаю свистящий вздох. Медленно приближаюсь. Впервые, быть может, иду на нормальный тактильный контакт, когда беру её за руку и легонько сжимаю.
— Всё будет хорошо, ничего такого нет, тебе показалось. Давай не рубить, дату свадьбы окончательно не решили. Перекинем на следующий год. Притереться время есть. Я не отношусь к тебе презрительно.
По сути, нагло чешу. Но как ей сказать, что от одного взгляда на её нелепо измазанное лицо меня перманентно тошнило.
В желтых глазах гаснет та малая смелость, с которой девчонка сюда шла. Словно огонь потух. Вижу, что не верит. Чувствует фальшь.
Такой вот я конченый мудак, сказать правду о том, что и так не собираюсь жениться, не могу. Ей явно было бы в этом случае спокойнее. Но доверять этой девушке и кому-либо свои планы — не стану.
Пусть всё идет, как есть. А она — лишь важный винтик в этой истории. Но историю начал писать не я.
Мне хочется обнять Лусинэ. Дикий несвойственный порыв.
И стоит сделать маленькое колебание корпусом, она отшатывается, вырывая свою ладонь.
Понимаю.
— Пойдем?..
Открываю дверь и пропускаю невестушку.
Не глядя на меня, с опущенной головой бредет мимо.
Шагаю следом.
Размышляю о том, сколько стойкости этой хрупкой зашоренной девочке пришлось призвать в себе, чтобы набраться духу высказать мне свои страхи в лицо и попросить о разрыве, учитывая, как стесняется и еле дышит в моем присутствии.
В фойе замечаю за стеклянными дверьми курящего на крыльце Марка. Резко меняю направление.
— Запрещено же, — деланно цокаю, обглядывая других курящих.
— Да и похуй, — прагматичный ответ. — Пока администрация закрывает глаза на нарушение запрета, все будут дымить.
Друг провожает взглядом заходящую в наш зал Лусинэ.
— Необычная она у тебя.
— Ага. Харизматичная замухрышка.
— Не красавица, да, но, блядь… будто что-то мощное в ней есть.
— Забирай, — толкаю великодушно и улыбаюсь во все тридцать два.
Марк стреляет в меня осуждением, зная всё с самого начала, и скрипит вместе с выпускаемым дымом:
— Ну ты и уёбыш, Барс.
— Гены не пропьешь, дружище.
По его лицу проходит тень, замирает на секунду, затем ведет плечами, будто скидывая неприятные мысли.
— Не нагнетай, по-братски. Задрал со своей поганой кровью.
Фыркаю на его реплику. Не развиваю. Я об этом и не говорю никогда. Так, иногда самоирония хлещет из меня мелкими подколами. Марк просто самый близкий из корешей, всегда сечет тему.
Заходим в зал, где веселье набирает обороты.
Усаживаемся каждый на свои места. У нас с Лусинэ и парочкой молодежи из родственников открывающий цепочку столик. Звезды вечера. Кстати, сторона невесты неплохо организовала торжество. Помолвка, согласно негласным правилам, их прерогатива. Справились на ура.
Семья жениха, как и положено, с подарками сначала заехала к ним домой, а затем всем скопом переместились в ресторан, чтобы отметить с размахом.
Правда, я и невеста не особо участвуем в танцах. Кое-как потоптались под заунывную песню после того, как надел ей кольцо. Думал, Лус удар хватит, так тряслась. И руки холодными были, как у мертвеца. Так себе удовольствие.
Сегодня она немного другая. Светло-розовое платье со свободной юбкой и рукавами-фонариками почти делает её принцессой. Не первых ролей, естественно. Волосы собрали в низкий пучок, открывая лицо, на котором тоже сотворили метаморфозы. Незначительные, но всё же. Лусинэ идет этот образ. Не сравнить с Миньоном.
Я смотрю на неё и будто впервые вижу, какая нежная, зашуганная, мягкая эта девчонка. Даже поздравления принимает с краской стыда на щеках. Не умеет быть в центре внимания. Только с бугаями, троюродными братьями, с которыми росла, ведет себя немного раскрепощеннее. То есть, улыбается их шуткам, общается без стеснения.
Я из-за этой улыбки в какой-то момент вновь впадаю в жесткие сомнения, подрывает нутро ебаными миражами. Вроде сконнектился с мозгом, принял, что Вика — другой человек, а скребет всё равно. Ну улыбнулась мне официантка один раз, я тогда был с отбитым котелком и вообще не соображал на кураже.
Отметаю этот бред.
Они слишком разные. В том числе — по энергетике.
Нет, не похожи, а глаза — чертово совпадение. У них даже голоса разные. Тембр, интонации, динамика. И рост, Вика выше. Сейчас четко могу это отметить.
Вторые сутки злюсь на свою тупость. Самоуверенный кретин. Великодушно позволял играть две роли, стремясь поймать в какой-то значимый момент, и сам заигрался до неприличия, шастая по чужим комнатам. С надменной снисходительностью потешался, не имея ни одного прямого доказательства. Блядь, два с половиной месяца сам себя заебывал, но ничего существенного не сделал. Потому что и не мог, сука, не мог. Ничтожный процент сомнений давал о себе знать. Ну, что, я бы пошел за Викой в ту квартиру? К незнакомцам? Установил бы за ней круглосуточную слежку? А Лусинэ? Где ее подлавливать, если чучундра никуда не выходит?..
Сворачиваю гомон никчемных мыслей, глядя на развлекающуюся толпу. Прохожусь поверхностным взглядом по лицам, которые вижу впервые. И, скорее всего, больше не увижу.
Это просто не моя история.
— Можно позвонить с твоего телефона? — подаюсь к невесте с просьбой. — Мой сдох, надо найти зарядное.
Кивает и пододвигает свой смартфон ко мне.
Звонок занимает не более пяти минут, которые я отсутствую в зале. Возвращаюсь и сразу же сталкиваюсь с глазами Лус, будто караулящей вход. Она моментально их отводит и больше не смотрит. Даже когда с вежливой благодарностью отдаю ей гаджет.
Мы совершенно не контактируем.
Никто друг другу.
Наш праздник. Но чужое решение. Старые устои. Не предназначенные под современную динамичную жизнь.
Как всегда, прощальная ночь с пацанами вписывается в феерию, так круто мы её проводим. Беспредельщики, сука.
А утром дед отвозит меня в аэропорт и, довольный собой, вручает наличку, как и договаривались перед началом этого гребаного «происшествия» моей жизни.
Не подозревая, что выполнять его волю я не собираюсь.
11. Лус
— Какие, мать вашу, пары? — возмущается рядом одногруппник. — Первое сентября же! Встретились, замутили перекличку, рассосались в разные стороны! Все нормальные вузы по этой схеме чилят!
— Самые активные получат допзадание написать работу «Как я провел лето», — отзывается декан на нестихающие шушуканья, не отрывая взгляда от своих записей. — В виде реферата, разумеется.
Группа хихикает на детский подкол из уст одного из самых строгих преподавателей, который в этом году ведет у нас аж два профильных предмета. И оба по закону подлости стоят в расписании сегодня. Поэтому никто не рискует пропускать их, в том числе и злостные прогульщики.
— Староста? — поднимает глаза Анатолий Валентинович.
Нехотя тяну руку вверх.
— Я.
— Номер телефона мне и почту. Скину вечером материалы. А также возможные изменения в графике.
Обожаю таких динозавров. Игнорирующих блага цивилизации. Типа дозвона. Смс-ок.
Приходится писать ему данные на листке, вырванном из тетради.
Следующие три часа с десятиминутным перерывом на законную перемену мы сидим в полной тишине, слушая лекции.
— У меня голова опухла от потока информации, — жалуется Кети, хватаясь за виски. — Я уже никуда не хочу идти, только домой. И спать, блин. Этот мамонт точно энергетический вампир. Высосал весь запал.
— Давай я всосу его обратно? — прилетает от того же одногруппника, вылетающего в коридор за нами.
— Боже, Полищук, а давай ты проявишь побочки своего спермотоксикоза где-нибудь в другом месте?
Они продолжают препираться, а я смеюсь, привыкшая к пошлятским шуткам наших мальчиков. Им по восемнадцать-девятнадцать, и ясное дело, никто за лето не стал осознаннее. Вряд ли что-то изменится и до конца второго курса.
Всей толпой спешим на улицу, где продолжаем вести бурные переговоры, в каком заведении посидеть. Соскучились друг по другу, душа требует праздника.
— Лус, он идет сюда, — шепчет в какой-то момент Кети.
Я выжидаю несколько секунд, после чего медленно оборачиваюсь, будто невзначай окидывая скучающим взглядом заполненный студентами двор универа. И, разумеется, натыкаюсь на подходящего к нам брюнета, как подруга и предупреждала.
— Привет, Шахерезада, — бросает мне с залихватской улыбкой и небрежно кивает остальным.
— Привет, — отражаю ровно и выгибаю бровь, напоминая, что не люблю, когда он меня так называет.
Марат лишь улыбается шире и зеркалит моё движение, пуская в полёт густую бровь. Мол, ничего ты мне всё равно не сделаешь.
— Не передумала насчет вечера? Пришли бы с подружкой.
— Ей парень не разрешает.
— А тебе?
— Врожденное чувство самосохранения.
Усмехается и качает головой, транслируя: ты неисправима.
С Адамовым у нас уже второй год длится пикировка повышенного уровня. С первой встречи в коридоре, когда я еще была абитуриенткой, посещающей подготовительные курсы, бросаем друг в друга провокационные взгляды и не упускаем случая схлестнуться в остроумии. В общем-то, с этого и началось наше знакомство — с обмена далеко не любезными колкостями из-за тупого подката его друга.
Ну, как это бывает, тривиальная история симпатии. Он крутой красивый мальчик, представитель элиты города, привыкший к женскому вниманию, но почему-то засматривающийся на меня. А я — не Золушка, конечно, но из семьи попроще и не с самой яркой внешностью, при этом страдающая частым дефектом «простушек»: гипертрофированной гордостью, мешающей мне пасть ниц перед принцем.
Мы переписываемся в соцсетях, бомбя личку подколами, но напрямую не признаём, что нравимся друг другу. Марат не оставляет попыток вовлечь меня в свою компанию, приглашая на различные тусовки, а я железобетонно отсеиваю эти приглашения.
— Дай знать, если передумаешь, — приспускает авиаторы и подмигивает, гад.
Я знаю, какими взглядами его провожают другие девочки. Мысленно разрисовывая меня ругательствами за то, что «выделываюсь».
Вечером, возвращаясь домой после посиделок, чуть не забываю про треклятое кольцо. Прямо перед дверью достаю из внешнего кармана сумки и надеваю, борясь с внутренним протестом.
— Ты поздно, дочь, — мама встречает в коридоре, зевая.
— «Спокойной ночи, малыши» еще даже не началось, — ворчу для проформы и целую её в щеку.
Стандартная процедура — в двух словах рассказываю о первом учебном дне и поднимаюсь в комнату. Я безумно люблю маму, но мы с ней не подружки, я привыкла в сухом казарменном режиме докладывать о существенном и ретироваться.
Бабушка с дедушкой уже легли, поэтому, не боясь быть пойманной, прямо на лестнице стягиваю кольцо, жгущее палец. Кладу на видное место на столе, чтобы утром перед завтраком напялить. Дед строг к таким мелочам. И я уже четыре дня пытаюсь ужиться с ненавистным атрибутом новоиспеченной невесты.
Приобретенный статус так бесит, что рычать готова.
Но стискиваю зубы и молчу.
Ведь у меня нет выбора.
Пока…
Выхожу со склада, перебирая документы, и по пути улыбаюсь водителям наших постоянных заказчиков. Они ждут своей отгрузки, соблюдая очередь. Чуть ли не с младенчества знаю многих из них, я сюда часто приходила с мамой, потому что бабушке было сложно справляться с моей гиперактивностью в одиночку. Но и здесь я умудрялась наводить суету, пару раз организовывая настоящие ЧП. Коллектив перекрещивался, когда я появлялась на производстве, и работники передавали меня друг другу, словно эстафету, лишь бы не оставлять без присмотра.
— Мне пора, я ухожу, — извещаю представителей своего семейства, входя в административный блок.
— К Кети? — делает шаг ко мне дедушка.
— Да, четверг же, английский у нас.
Каждый раз одно и то же. Лучше меня знает мой график, но всё равно считает своим долгом задавать этот вопрос. Это не старческое. Это — черта характера, приверженность к тотальному контролю.
— Внимательно и осторожно! — высекает чопорно, а я мысленно одновременно с ним повторяю извечное финальное напутствие.
— Всегда! — клюю главного мужчину моей жизни в щеку, после чего передаю бумаги маме, дублируя поцелуй и с ней, и убегаю.
Кети открывает дверь и сразу же принимает из моих рук тяжелый рюкзак.
— Есть будешь, Лу?
— Не, я только в душ и переодеться. Там перекушу, а то опоздаю.
Любимая рыжая бесовка, пока я освежаюсь, достает мою экипировку, раскладывая на своей кровати. Вылетаю из ванной и сразу начинаю одеваться. Макияж занимает значительную часть моих сборов, в процессе которого успеваем почесать языками.
Первые часа полтора в караоке более-менее тихо. Но к девяти народ валит пачками. Сейчас хуже, чем летом. Студенты вернулись с каникул, смешиваясь с толпами туристов. За две недели сентября кое-как мы приноровились к этому режиму. Несомненным плюсом которого служит процент от выручки и возросшие чаевые.
Но именно сегодня я почему-то крайне взвинчена, отчего меня бросает то в жар, то в холод. Чувствую себя странно, словно что-то давит извне. Чей-то взгляд, присутствие… Одна шумная компания парней нервирует своим поведением, но это стол Оли, я лишь проскакиваю мимо к своей зоне.
И в какой-то момент, пробираясь обратно, вижу, как она столбенеет за несколько шагов до него. Стреляю глазами в сторону шайки и сама напрягаюсь, видя привалившего прокурорского сынка.
Я сумасшедшая, давно познала дзен в этом состоянии, поэтому даже не берусь объяснять, зачем делаю это:
— Я возьмусь, — шепчу Оле на ухо и вытягиваю из её рук планшет.
Подхожу к гостям, параллельно открывая в программе ячейку их стола, чтобы дополнить заказ. Холодным вежливым тоном выслушиваю пожелания, быстро печатая. В глаза никому особо не смотрю, не провоцирую прямым взглядом, вызовов не бросаю. Психология ублюдков мне знакома, веду себя крайне нейтрально.
— На, отмечай на баре, я отнесу, как будет готово, — возвращаю блондинке гаджет и направляюсь к своим столикам, не давая ей возможности заговорить.
Мне кажется, этот урод даже не помнит нас обеих, потому что никаких видимых признаков узнавания не проявляет. Наверное, был слишком пьян в ту ночь. Вот и прекрасно.
Однако мерзкий озноб продолжает бежать по моей спине лишь от мысли о нем.
— Вик, — всё-таки ловит меня в промежутке Оля, хватая за руку и заставляя остановиться. — Спасибо тебе. Правда, больше спасибо.
— Не стоит.
— Я перенесу деньги за заказ тебе…
— Не вздумай, — отсекаю жестко и после короткого кивка оставляю коллегу.
К черту благодарности, я не для того прикрываю её задницу.
За полночь начинают вибрировать ноги, уставшее тело, но хуже всего — именно гудящей голове.
Улучив минутку, юркаю в раздевалку, убеждаясь, что ни в помещении, ни на подходе к нему никого нет. Прислоняюсь к своему шкафчику и становлюсь так, чтобы видеть дверь.
А потом ныряю пальцами под парик и остервенело чешу зудящую кожу, отчего дурацкое изделие ходит ходуном. Не удержавшись, блаженно постанываю и на ничтожные мгновения опускаю веки.
Пожалуй, это самая ужасная часть маскировки. Я даже убрала длину рыжих волос, чтобы хоть немного облегчить ношу, а ощущение собственной взопревшей плоти ближе к концу рабочего дня так и не отпускает.
Ничтожные мгновения! Каких-то несколько секунд!
Но я впервые теряю бдительность настолько, что не слышу, как кто-то оказывается рядом. Понимаю это лишь по истончившемуся свету, что бывает, когда его заслоняет человек повыше, находясь буквально перед тобой и нависая тенью.
Перемещаю пальцы к вискам, упорно делая вид, что массировала их. Не совершаю никаких уличающих себя резких движений. Уверена, что этот некто сейчас уйдет, даже не заметив моей оплошности. Наверное, один из официантов, за каким-то чертом передвигающийся как ниндзя.
— Дай помогу, — бьет меня в лицо поток горячего дыхания, параллельно с которым мужские пальцы ловко просачиваются к моей голове, слегка оттягивая парик.
Проживаю шок и молниеносно распахиваю глаза.
— Ну, привет, родная… — торжествующим шепотом прямо по распахнутым в потрясении губам.
12. Лус
Ставлю все свои внутренние органы, он с ней спал.
Смотрю украдкой на Барса с Олей, переговаривающихся у бара, и взрываюсь от бессильного раздражения. Человеческая тупость не знает границ. В нескольких метрах, пусть и вне видимости, сидит отморозок, который сам по себе ходячая угроза жизни. Если прокурорский сынок узнает Барса, это конец. Девушку, быть может, не тронет, потому что она ему больше неинтересна, про этого упыря разные слухи ходят, там полный сдвиг по фазе в плане кинков[1]. Но герою-любовнику точно будет несладко.
А эта дурочка стоит и флиртует, невзначай расправляя свои прелести. Вместо того чтобы предупредить парня и попросить уйти.
Боже, в любую минуту здесь могут учинить расправу, а эти идиоты воркуют, словно на свидании.
Барс ловит мой взгляд и немного щурится, когда я забираю у бармена заказ. С ледяным равнодушием отображаю и читаю предупреждение в его глазах.
Смазливый в ярости.
Я ведь нейтрализовала его в раздевалке и ушла. Снова. Бить не планировала, это рефлекс сработал на опережение. В ту секунду растерялась, увидев ненавистного жениха с торжествующей наглой ухмылкой и ничего лучше не придумала.
Сейчас, когда он гневно зыркает, я чувствую, как аномальное удовлетворение растекается по венам наряду с адреналином, который шпарит в крови с момента, как оказалась пойманной. Что ни говори, а сбивать спесь с придурка очень приятное дело.
Я знаю, что в зале Барс ко мне не сунется. Он будет ждать, пока мы останемся вдвоем после смены. А до её окончания еще часа полтора. И я продолжаю работать под декомпозицию мыслей. Сценарий открытый — наша боевая игра может закончиться как угодно. Разговор неизбежен.
Ситуация критическая. Но я держу себя в руках.
Изредка отражаю яростные взгляды Барсега с не меньшей злобной пылкостью.
Да, ты мне тоже не нравишься, Диего.
Краем глаза контролирую перемещения прокурорского сынка, подавляя эмоции. Не до них. Хоть кто-то в этой неадекватной обстановке должен сохранять холодную голову, чтобы все остались живы. Раз это не Оля и не Барс, приходится только мне. Готова в любой миг действовать и прикидываю пути отступления в случае чего. Я просто не могу допустить, чтобы этого горе-жениха порешали по моей вине. Косвенной, но вине. Он же из-за меня был здесь в ту ночь. И сегодня.
Напряжение отпускает, когда народ начинает расходиться, а в числе первых караоке покидает орава насильника. Бог миловал, всё закончилось благополучно. Но после такого стресса мне понадобится как минимум расслабляющая ванна. Нервы натянутыми канатами продолжают тихонько поскрипывать.
Я вызываю такси еще в помещении, переодеваясь. Поэтому, выходя на улицу, успеваю запрыгнуть в машину быстрее, чем спохватывается стоящий неподалеку Барс. Он тут же кидается к своему автомобилю и следует по пятам.
Выхожу у подъезда практически одновременно с ним.
Смазливый хлопает дверью и шагает ко мне. Громкий звук эхом отдается по двору, и я выпрямляюсь еще больше, встречая грозный взгляд.
Останавливается в метре. Застывает. И сверлит чернотой в глазах.
Наш зрительный контакт нашпигован обоюдной ненавистью.
Теперь всё без утайки. Откровенно.
В какой-то степени даже хорошо, что мне больше не надо притворяться.
— Ты… — Барсег натурально рычит. — Ты…
— Твоему красноречию позавидовали бы даже Платон с Сократом, — ничего не могу с собой поделать, невинно хлопая ресницами и улыбаясь с широтой.
— Рот закрой.
— Тон сбавь.
После обмена детсадовскими фразами еще какое-то время обжигаем друг друга гневом. Не мигая.
— Ты мне должна объяснения, чучундра. Я жду.
— Я худею с твоей наглости, Диего.
— Объясняй, блядь, что всё это значит.
— Для особо одаренных: я тебе ничего не должна. И, вообще, что ты тут делаешь? У тебя же ординатура.
— Тебя не касается.
— Аналогично.
Палим репликами на опережение, оба злые и не настроенные на нормальный диалог, слишком много в нас гонора. Никто не сдаётся.
Барс возвышается надо мной, дышит огнем, аж ноздри подрагивают.
Я девочка невысокая. К сожалению. И подавлять ростом технически не могу.
Компенсирую это упущение природы профессиональной язвительностью.
Он еще не в курсе, но у меня по ней черный пояс. Язык — моё оружие наряду с боевыми приемами, которым научила целая свора братишек.
— Я понять хочу, тебе кто-то бессмертие подогнал? Откуда столько борзости?
— Генетически передалось от отца-Кощея, — фыркаю и закатываю глаза.
— Да твою ж мать, ни капли адекватности?! — Барс стискивает челюсть и склоняется ближе. — По-человечески общаться не вариант? Я тебе сколько раз предлагал договориться? Ты что устраиваешь, химера[2]?
— По-человечески — это как ты, что ли, Барсик? — достал обзываться, не поспеваю за ним. — Матами и криками, как орк подзаборный?
Получаю удовольствие от его реакции на кошачью кличку. Аж передергивает бедного. Выпрямляется и хмуро косится, сдерживаясь из последних крупиц терпения. Я чувствую, что смазливый на грани. Ну не бить же ему меня.
— Пиздец просто, — качает головой, не в состоянии подобрать слов.
Демонстративно зеваю, прикрываясь ладошкой.
— Я соболезную твоему некультурному шоку, Диего, но утешать нет сил. На минуточку, я после тяжелой смены и устала.
— Ты не сдвинешься с места, пока мы не поговорим, — предупреждает на удивление спокойно, словно поборов эмоции. — Я просто хочу договориться. Как и предлагал всегда.
— Родной, — тяну весело, с наигранным умилением выпячивая губы. — Ты дурочку из меня не делай, в моей черепной коробке чуть больше мозгов, чем у тех, с кем ты привык спариваться. Ты никогда не хотел со мной договариваться. Ты хотел меня шантажировать.
Барс ожидаемо мрачнеет, а я, хмыкнув, невозмутимо продолжаю:
— Договор — это когда люди приходят к согласию и имеют обоюдную выгоду. А то, что хотел сделать ты, чистой воды шантаж: использовать мою тайну и вынуждать плясать под твою дудку, — развожу руками и пожимаю плечами, дескать, элементарно. — Раз ты меня до сих пор не сдал, значит, для чего-то я тебе понадобилась. Тебе повезло, Диего, я готова к сотрудничеству, но на равных. Дай мне козырь. Что-то своё, не уступающее моему секрету.
Пользуясь тем, что он теряет дар речи, разворачиваюсь к подъезду и активирую датчик таблеткой. Придерживая дверь, бросаю напоследок:
— Если надумаешь, приходи с предложением. Но в караоке больше не суйся, камикадзе!
В квартире стараюсь двигаться бесшумно, чтобы не разбудить Кети. Сняв обувь, подрываюсь к окну и прячусь за тканью штор, разглядывая потрясенного Барса. Охота смеяться в голос, поджимаю губы, чтобы не поддаться искушению.
Смазливый стоит у машины и четким прицелом смотрит в моё же окно. Знаю, что давно спалил локацию. Наблюдаю за нам, затаившись.
Время от времени он запрокидывает голову, задумчиво стреляя глазами в ночное небо. А потом снова возвращается к окну.
Меня нехило потряхивает. Адреналин циркулирует в крови в повышенных дозах. Сама от себя не ожидала такого. Но тут надо отдать ему должное — Барс выбесил своим поведением.
Он уезжает где-то через минут двадцать.
В прекрасном расположении духа действительно иду набирать ванну. На часах почти три, нам в семь вставать на пары, а я один черт не усну с такой-то эмоциональной бомбой внутри.
Нежусь в пенке, не переставая улыбаться.
Эта история становится всё интереснее и интереснее…
[1]
[2]
13. Лус
Я снова и снова непроизвольно тянусь к шикарным бутонам, чтобы ощутить кончиками пальцев бархатистость лепестков. Цветы лежат на нашей с Кети парте, сводя с ума сладким ароматом. Подруга кидает понимающие взгляды в мою сторону, когда невзначай наклоняюсь к ним ближе и вбираю запах на всю мощь легких.
Первый настоящий знак внимания от Марата.
Мой первый букет от него.
И первый шаг к новому уровню.
Вплоть до конца последней пары я никак не могу перестать тонуть в покалывающем кожу нервном возбуждении.
Всё чаще и чаще в нашей с Адамовым переписке сквозит его нетерпение, напор, жадное требование чего-то большего. Встреч, полноценных разговоров, реального знакомства. А не подростковых диалогов в сети.
На Кавказе конфетно-букетный период разительно отличается своим целомудрием и флёром таинственности. Здесь не занесёшь подаренные цветы домой со словами: «Ой, да это от поклонника». Не признаешься, что общаешься с кем-то. По крайней мере до определенного момента.
Правила другие.
Даже если бы я не была помолвлена, о чем никто в универе не знает, я не смогла бы унести букет с собой.
Долгоиграющая эйфория, захватившая всю меня, омрачается прозаичной мыслью: жаль, но мою комнату не будет украшать первый букет от парня, который нравится.
Придется оставить эту красоту у Кети.
После занятий еще какое-то время болтаем с девочками на улице, и я бережно прижимаю к себе кремовые розы. Неконтролируемо улыбаюсь.
И вдруг замечаю припаркованную у обочины машину Барса и, собственно, смазливого, прислонившегося к пассажирской двери.
Внимательно щурится, не скрывая своего пристального интереса к моей персоне. Хорошо, что хватает ума не подходить. Не хочу, чтобы нас здесь видели вместе. И я вынуждена какое-то время ждать, чтобы двор опустел, и мы с Кети покидали его в числе последних.
Подруга без слов понимает, что сегодня поедет домой одна.
Поправочка: с моими цветами.
Мы шагаем к хмурому Диего, он тоже отрывается от металла и идет навстречу.
Я позволяю себе рассмотреть его детальнее при свете дня. Мелкие погрешности на лице — еще не сошедшие последствия драки — практически незаметны и совершенно не портят общего впечатления.
Барс объективно красивый парень. Даже очень. Тот случай, когда природа была в гармонии с собой, создавая эту самоуверенную сволочь.
— Симпо-по, но… — шепчет едва уловимо Кети, сверля Барса недовольством, пока приближаемся. Подруга разделяет мое мнение о том, что в мужчине не внешность главное.
Равняемся и втроем скупо киваем друг другу, не озабочиваясь приветствиями.
— Ты уверена? — моя бесовка с явным недоверием сводит брови, не желая отпускать меня одну.
Нам со смазливым надо поговорить. Наедине. Это очевидно.
Я не ожидала, что он придет вот так сразу после моего ночного требования, но тем лучше.
Напоследок еще раз вдохнув чудесный аромат, с грустью вырываю букет из своих объятий и вручаю Кети:
— Да. Ты поезжай, я потом позвоню.
Кисло клюнув меня в щеку, подруга уходит. Ей придется добираться на электричке, a я буду ехать с Барсом на машине. К счастью, она все знает и не возражает.
Мы с горе-женихом устраиваемся. Когда сажусь на заднее сидение, улавливаю недовольство в его взгляде через зеркало заднего обзора.
Изгибаю губы в усмешке.
Не заслужил ты, чтобы я сидела рядом, Диего. Не заслужил.
Трогаемся, и мне тут же прилетает вопрос:
— Значит, про парня не сочинила?
Не сразу понимаю, о чем речь. Всплывает разговор в караоке. Видимо, Барс связывает ту информацию с сегодняшними розами.
— А ты думал, я все восемнадцать лет ждала тебя, любовь моя?
Кривится, но считает за благо не отвечать.
Пользуюсь заминкой и достаю из рюкзака косметичку, принимаясь стирать легкий макияж. Если эти действия косящийся на меня водитель не комментирует, то, когда начинаю заплетать распущенные волосы в свободную косу, выдает почти возмущенно:
— Как ты так живешь на несколько ролей, обманывая семью?
Царапает это утверждение. И уверенность в голосе, будто я совершаю нечто неправильное и даже преступное.
— Ты у нас Святой Отец? Мы собрались на исповедь? — огрызаюсь, удостаивая остерегающим взглядом.
— Я нормально спросил, — цедит, уже открыто испепеляя меня глазами через то же зеркало заднего обзора.
— А я нормально ответила тебе ночью: не твое дело.
— Мы такими темпами не договоримся, чучундра… — выдыхает шумно и резко замолкает в потрясении, наблюдая, как я натягиваю сверху джинсовых штанов длинную плиссированную юбку, а через несколько мгновений ловкими манипуляциями стаскиваю джинсы из-под юбки. — Ты всё время играешь. Двуличная. Непостоянная. Я не могу тебе доверять.
Я заправляю блузку за пояс, разглаживаю одежду и убираю вещи в свою кладь.
— Что-то не слышу аналогий в твой адрес. Я, что ли, тебе доверяю? У меня тоже нет гарантий, что ты меня не кинешь. Но ума хватает признать, что без рисков не получится. Условия остаются прежними, Диего.
— Ты, мать твою, не в том положении, чтобы их диктовать.
Бесится пушистый, что теряет власть над ситуацией.
— Если ты до сих пор не смирился, останови машину, нам нет смысла разговаривать. А я еще удивилась, чего это ты так рано нарисовался, и суток не прошло. Оказывается, Барсик приехал выдвигать требования, а не идти на диалог.
— Ты нарываешься, Миньон.
— Та-а-ак, смазливый, — протягиваю раздраженно, испуская тяжелый вздох. — Останови, я выхожу, ты меня утомил. Останови, сказала!
Естественно, наш альфа-самец с задетым эго не спешит реагировать на мой приглушенный крик. Мы едем по короткой дороге вдоль железнодорожных путей, я боковым зрением оцениваю пространство и только после этого бросаюсь вперед, выкручивая руль.
Барс, обсыпая меня грязными ругательствами, резко тормозит, возвращая управление. А я, не теряя ни секунды, выскакиваю почти на ходу, когда машина еще полностью не встала. Подобрав подол, перебегаю через рельсы и оборачиваюсь, чтобы поймать колючий и полный лютой злобы взгляд. Вскидываю руку с оттопыренным третьим пальцем и шлю красавчику победоносную улыбку.
Затем спешу на вокзал, параллельно звоня Кети, чтобы не уезжала без меня.
Успеваю впритык на следующую электричку, и уже в вагончике отвожу душу, рассказывая подруге о случившемся.
— Мудак, — резюмирует, цокая.
Даже не поспоришь…
Не просто мудак, а мудак — редкостный.
К такому выводу я прихожу, когда вижу Барса в караоке следующей ночью. И треморит меня вовсе не от грозного вида жениха, а осознания, что прокурорский сынок тоже здесь! Этот отморозок и раньше часто приходил, а теперь и вовсе прописался. Дело вовсе не в том, что наше заведение такое классное. В общих чертах я знаю, что он уже интересовался у службы безопасности записями того дня, устраивал допросы и сыпал угрозами. Урод явно намерен выловить избившего его героя.
А что вылавливать? Этот герой сам лезет в пекло.
Время близится к полуночи, веселье в разгаре. Я обслуживаю столы с предельной тревожностью, пару раз допуская ошибки в заказах. Потому что всё мое внимание приковано к этим двоим. Напряженно наблюдаю, чтобы они никак не пересеклись.
В эти мгновения всеми силами ненавижу Барса! Ну почему я должна страдать из-за его тупости! Я не хочу крови! Не хочу, чтобы произошла катастрофа! А она произойдет, потому что внешность у смазливого запоминающаяся, и щенок прокурорский, уверена, сразу узнает обидчика, как только увидит.
Совсем некстати ударяюсь в размышления о том, зачем нас обручили.
Семья Таривердиевых мне очень симпатична. И дед Барсег, и бабушка Нора. Но первый, прости Господи, словно фанатик. Ощущение, что эта свадьба — цель его жизни. Даже мой дедушка попроще относится к событию, а ведь он — ярый старовер, топящий за традиции, и хочет, чтобы единственная внучка прошла каждый этап вступления в замужество с правильным настроем.
Вся ситуация с самого начала меня настораживает. Таривердиев-старший тянет эту волынку со сближением двух семей уже несколько лет. И едва мне исполнилось восемнадцать, притащил внука свататься. К чему такая спешка? Всё ищу причины. Зачем молодому красивому парню так рано жениться на девушке, которую выбрал не он сам? И от которой и вовсе не в восторге! Здесь ни одно здравое предположение не подтверждается.
В чем подвох?..
Ближе к закрытию, когда народ потихоньку начинает расходиться, и прокурорский сынок тоже исчезает из зала, быстрым шагом направляюсь к туалету, злясь на Барса за то, что даже нужду, пардон, не могла справить всё это время, выполняя обязанности надзирателя.
Так мало того… эта наглая морда еще и смеет плестись за мной!
Мы влетаем в полутьму тамбура: я — бешеным шагом, кипя от ярости, он — отставая лишь на два метра.
Но вся моя злость внезапно слетает, уступая место панике, когда я вижу выходящего в коридор из мужского санузла… отморозка прокурора.
За мгновения до неминуемого столкновения мои извилины набирают оборот и выдают гениальную идею.
Резко обернувшись, я буквально запрыгиваю на Барса, врезаясь с размаху своими дрожащими губами в его рот. Смазливый рефлекторно подхватывает меня, помещая лапы на мою задницу, гораздую на приключения. Я жестко вдавливаю ладони в мужские щеки, максимально деформируя, стремясь прикрыть от посторонних его лицо. Он обалдело поддается натиску, ослабляя челюсть, и я случайно проваливаюсь губами в приоткрывшийся рот.
В шоке от несанкционированного поцелуя распахиваю глаза шире, пока ошалевший Диего по инерции шагает вперед и несет нас к декоративной перегородке. Где вдруг очухивается и грубо сбрасывает с себя, ставя на ноги. Первым делом кошусь в сторону, чтобы убедиться — тот урод ушел. Выдыхаю с облегчением и возвращаю взгляд к Барсу.
Он с нескрываемым омерзением вытирает рот ладонью. Смотрит исподлобья с отвращением.
И мне в тот же миг окончательно сносит крышу…
14. Барс
— Ты что исполняешь? Совсем больная?! — рявкаю, вытирая рот. — С хера ли ты меня целуешь?
И пропускаю момент, когда эта бешеная сучка со всей дури бьет меня по диафрагме, заставляя резко качнуться назад, опасно склоняясь к полу. Удерживаю равновесие и открываю рот, но тут же его закрываю, в ахере наблюдая, как чучундра хватается за ворот рабочей футболки и остервенело вытирает свои губы. Мало того… она еще и язык высовывает и проходится по нему тканью несколько раз.
Ну, мадам с демонстрацией загнула, конечно… Я хоть и впустил её случайно в свой рот, но французского интима не допустил. И не допустил бы ни за что.
— Это ты — ущербный! — орет вдруг, наступая, и снова шлёпает ладонями по моей груди. — Я, если что, шкуру твою пушистую спасала, Барсик! Блохастая ты скотина! И, знаешь, что?! Зря! Зря я это делала! Надо было отойти в сторону и позволить этому отморозку узнать тебя, чтобы прибил вместе со всей шайкой, которая пасет тебя уже третью неделю! Может, тогда корона твоя съехала бы, не давила на мозг, и ты хоть что-то замечал вокруг кроме собственного раздутого эго! Я тебя поцеловала?! Ты серьезно?! Считаешь себя настолько неотразимым, смазливый?! Поцеловала, блин?! Я максимально закрывала твою морду, как могла! Не благодари!
— Пиздец ты хабалка… — выдаю на механике, разглядывая раскрасневшееся от потуг лицо клубничного Миньона, пока черепная коробка принимается за обработку выданной информации.
— А ты — кто? Хамло обыкновенное! Профессор кафедры обсценной лексикологии и астрономического гонора! Ты хоть раз свой рот в мою сторону с уважением открыл?! Четыре месяца я выслушиваю твои тупые клички уровня «детский сад», молчу, позволяя издеваться на ровном месте, еще и зад твой тут прикрываю!
— Четыре месяца я тебя призываю договориться, — напоминаю довольно спокойно.
— Да пошел ты! Договориться! — фыркает злобно и сжимает ладони в кулаки, тряся перед собой, будто из последних сил сдерживается, чтобы не зарядить мне.
Криповая выходит ситуация. Эта стерва хоть и вымораживает меня одним своим двуличным существованием, не признать доли правды в её спиче я не могу. И самое прискорбное, блядь, мне индифферентно. Ни капли стыда и вины я не чувствую. Потому что не воспринимаю Лусинэ как девушку. Ни с одной нормальной девчонкой я никогда себя так не вел. Не выходил за берега, не срывался на мат, не подавлял желания придушить и одновременно выбить объяснения.
И, как вижу, окончательно уверяясь, у нас с ней выявлена дичайшая непереносимость.
— Еще раз назовешь меня Барсиком и прочими производными кошачьими определениями, я тебя закопаю в лотке, — толкаю ровно, слегка выгибая бровь в немом предостережении, мол, лучше не проверяй. — Жду на улице. Поговорим уже нормально и разойдемся. Хочу забыть о тебе как о страшном сне. Шевели лапками, чучундра.
Мне кажется, я даже слышу свист — так яростно закипает моя визави.
Рискуя жизнью, разворачиваюсь к ней спиной, но не спешу уходить, специально замедляю шаг, вдруг ей захочется сказать или сделать что-нибудь еще напоследок.
На улицу попадаю на удивление живым и почти невредимым. Если не считать моральную травму от поцелуя. И пусть Лусинэ таким способом пыталась меня спасти, во что я охотно верю, это не отменяет моей брезгливости к нежеланному прикосновению. Плюс, если задуматься, этот гондон с девиациями смерти моей хочет именно по вине официантки Вики, к которой я тогда шел и из-за которой я здесь торчу. Я, мать вашу, вообще забыл о существовании недоноска. С такой оперой в башке, сочиненной моей ненаглядной, хрен отвлечешься на кордебалет внешнего мира. Так что, пусть не жалуется и не катит мне предъявы.
Сначала жду её в машине, но, устав от неподвижности, выхожу и разминаю ноги, наяривая по короткой бесцельной траектории туда-сюда.
Задумываюсь о том, что доводить благоверную — довольно занимательно, но всё же энергозатратно. Не девочка, а сплошной мозготрах. Никакой определенности по отношению к ней нет. Не могу подогнать её ни под один маркер поведения. Она словно микс противоречий, вызывающих по большей части отторжение. То святая невинность, то заправская конспираторша, то злостная драчунья, то лихая оторва. Блядь, ну где я еще видел, чтобы девки на ходу выпрыгивали из тачек и светили факами, убегая? Чтобы вмазывали не хуже боксеров? Чтобы с напрочь отбитым чувством самосохранения вырисовывали немыслимые пассажи, а потом внаглую еще и условия свои диктовали?
Сука, да таких не встречают, на таких — нарываются.
В наказание за страшные грехи.
Собачимся только так, никаких культурных форм общения. И мне пиздец как настачертел этот формат. Пора заканчивать затянувшуюся муть. Я готов делиться козырем. Созрел к сотрудничеству. Надеюсь, продуктивному.
Но Лусинэ всё нет и нет.
Ни через полчаса, ни через час.
Я всё это время стою и смотрю на постепенно рассасывающийся по домам персонал, и в какой-то момент понимаю, что эта сучка меня кинула.
Еще несколько минут с особой злобой сжимаю челюсть, глядя на неоновую надписать с названием караоке, а потом резко срываюсь, собираясь уезжать.
И тут она появляется. С огромным пакетом и настолько потерянным лицом, что я напрягаюсь. А когда подходит ближе, и я вижу её влажные глаза, охуеваю в цвет от неожиданности. Как удар под дых.
— Эй, — зову тихо в попытке установить контакт с космосом.
— Меня уволили, — потрясенным шепотом. Произносит и вздрагивает, очухиваясь.
Я наблюдаю, как взгляд чучундры набирает стремительный оборот от штиля до шторма, и почти усмехаюсь, мысленно начиная обратный отсчет. Ну какая из неё плакса? Сейчас будет файер-шоу.
— Меня уволили из-за тебя. Отследили по камерам, что я уже в который раз «выясняю отношения» в рабочей обстановке. Агрессивно и жестко, чуть ли не с порчей имущества. Я, блин! Полгода безупречного труда и прилежности, и тут появляешься ты — и всё!..
— Коту под хвост… — вставляю, стараясь не заржать.
Бешеная роняет свой пакет с отчетливым рыком и бросается на меня с кулаками, всекая по груди, плечам, рукам:
— Весело тебе, блохастый?! Издеваешься?! Нормально, да? Никаких проблем?! Ты всё испортил!
— Зачем тебе эта работа, Лус? — ловлю запястья и фиксирую, посерьезнев. Даже прощаю вновь произнесенное «блохастый», чтобы услышать, черт возьми, ответ на давний вопрос. — Смысл тебе работать с такой обеспеченной семьей? На что тебе деньги?
— Ты тупой? — огрызается и тут же вырывается, отходя на пару шагов. — Тебя моя жизнь и мои цели не касаются! Ненавижу, блин! Зачем только появился? Зачем эта идиотская свадьба!
— Ну, как видишь, цель у нас всё-таки одна — избежать её.
— Да если бы не твой приставучий дед, этого всего не было бы! — яростно топает и издает короткий вопль, подбирая вещи. — Черт! Как же бесит! Где мне теперь найти такой же идеальный график и высокую зарплату?! Ненавижу тебя, Барс!
Я дышу взаимностью, роднуля.
Мечется несколько секунд, взбегает на тротуар и нервно ведет пальцами по экрану телефона. Подозреваю, вызывает такси. Правильное решение. Вряд ли нам стоит сейчас ехать в одной машине.
Никак не комментирую её свирепое поведение.
Молча стоим и игнорируем существование друг друга.
Автомобиль возникает, к счастью, довольно быстро. Чучундра усаживается, с хлестким хлопком закрывая дверь. А я качаю головой и за каким-то хреном еду за ними.
Заезжаю во двор подружки Лусинэ следом за такси. Удостоверившись, что девчонка благополучно доходит до подъезда, трогаюсь в обратный путь, как вдруг она торопливо меняет направление и подлетает к «Мерсу». По лицу понимаю — ничего хорошего не скажет, но стекло опускаю с равнодушным смирением:
— Лучше тебе хотя бы пару дней не попадаться мне на глаза, Барсег.
И что-то подсказывает, в этот раз стоит следовать выплюнутому в лютом гневе совету.
15. Барс
И я ему следую.
Появляюсь в том же дворе на третий день. Приезжаю ближе к вечеру и в очередной раз набираю чучундре, получая стабильные длинные гудки. Пишу ей, что внизу, безо всякой надежды на положительный исход.
В отличие от неё, пусть и с натяжкой, но я всё же остываю за этот короткий срок. Нехотя признаю′, что у Лусинэ есть причины так себя вести. Скажем, если бы в моей жизни случилась задница в планах по чьей-то вине, я бы тоже не стал контачить с человеком. Хотя бы из желания убивать.
А в чокнутом Миньоне, не сомневаюсь, это желание касательно меня зашкаливает.
Издалека морщусь на толчею детей, орущих, словно потерпевшие. И раздумываю, насколько правильно будет явиться сейчас в квартиру подружки чучундры?.. Мне бы этого не хотелось. Но. У нас с ней не так много времени, я опасаюсь, что старики всё решат сами и просто поставят перед фактом.
Лавируя в шквале «за» и «против», принимаю решение всё же подняться.
Не успеваю сделать и шага, как дверь подъезда распахивается, выпуская на улицу… мою благоверную.
Стопорюсь и пялюсь во все глаза.
От неё шарахает совершенно иным вайбом. Уверенностью. Женственностью. И демоническим хладнокровием. Мне навстречу идет новая версия младшей Шахназарян. Лучшая среди всех имеющихся версий. Вне конкуренции с предыдущими.
И я, блядь, в очередной раз теряюсь в её таланте перевоплощения.
Черное свободно сидящее платье-пиджак по самые колени, классические туфли в тон на шпильке, собранные в низкий блестящий хвост волосы с прямым пробором, что придает благородности её лицу, и идеальный вечерний макияж. С красной помадой.
Последнее идет далеко не всем. Но, сука, когда девчонка подходит ближе, я в изумлении отмечаю, что матовый красный — это, по ходу, её фича. Тонкие губы с алой краской выдают такую фактуру, что я подвисаю, вспоминая, видел ли раньше девушек, на которых это смотрелось так же чертовски гармонично?.. Не вульгарно, не чересчур, не пронзительной нелепостью. А как нечто безупречно уместное.
— Мне покрутиться? — останавливается напротив и складывает руки на груди под моим тяжелым пристальным взглядом, пока я игнорирую её реплику.
В общей массе — охуенная стерва. Вот такой вердикт выдает мой внутренний судья. Это значит, как и прежде, она для меня непривлекательна, но эффектность образа отрицать не стану. Взгляд цепляет. А нутро не отзывается. Яркое впечатление быстро смывается, в сухом остатке — только поверхностное любопытство. Которое тоже улетучивается с первыми звуками насмешливого девичьего голоса.
— Лучше на разговор настройся, — бросаю строго, давая понять, что сегодня уже не соскочит с темы.
— Смени тон, Диего, — предупреждает, слегка щурясь. — Ты снова забываешься.
— У нас мало времени, — озвучиваю недавние мысли, ни капли не меняя тон.
— Вот это точно. Поехали.
— И куда же? — интересуюсь, ища подвох в её поведении, когда усаживаемся. Причем, на этот раз она занимает переднее пассажирское сидение.
— В ресторан. Подскажу дорогу.
Почти не удивлен.
Чучундра показывает мне картинку с названием. Комплекс мне знаком, находится в соседнем городишке. Ехать туда около часа.
— У меня там дела. Недолго побудем, потом обсудим нашу проблему.
— Я тебя везу на свидание, Луноликая? — усмехаюсь саркастически.
— Такую важную миссию я бы тебе не доверила, Барсик. Лапки не доросли.
— Не нарывайся.
— Аналогично.
— С какой стати я выступаю твоим таксистом?
— А зачем ты ошивался во дворе? Я нашла лучшее применение твоему свободному времени.
Это происходит как-то внезапно для меня самого. Я начинаю смеяться. Под её абсолютную невозмутимость. Будто вся энергия, затрачиваемая на раздражение и злость к этой стерве, взрывается от одного крохотного укола.
Не каждый день натыкаешься на подобную наглость. Какую-то естественную, что ли. Забавно.
Не знаю, почему не спорю. Наверное, здравый смысл напоминает, что за мной имеется косяк. Лусинэ, кажется, настроилась на диалог, и не стоит сбивать её с пути. Плюс — я хочу знать, куда намылилась чучундра в таком виде.
— Ты…
— Помолчи, пожалуйста. Мешаешь, — перебивает, цокая. — Сказала же, поговорим. Но потом.
Кидаю в нее беглый изучающий взгляд. Сидит в телефоне, напряженно вчитываясь во что-то. Указательный палец правой руки мелко вибрирует, будто отбивая ритм по чехлу.
Ничего не понятно, но очень интересно.
Бля-я-я, да это мое перманентное состояние рядом с ней.
Сплошные загадки, тайны, интриги. И никаких просветов.
У ресторана ожидаемо негде припарковаться, сердобольный дядька в жилетке вовсю жестикулирует, направляя меня в свободный закуток. Лусинэ резво вылетает из машины, вновь проверяет экран телефона и решительно подходит ко мне.
Смотрит цепко, оценивающе, глазами водит туда-сюда. Я приподнимаю бровь в немом возмущении, нутром чуя, сейчас пойдет какая-то дичь.
— Ты, в принципе, всегда одет так, — и снова открытая язвительная насмешливость.
— Так?..
— Как на свадьбу. Смазливенький, аккуратненький.
Если бы она знала, насколько сильно в этот момент хочется дать ей по губам, издевательски изогнутым в улыбке!
— Зато удачно впишешься в обстановку! — эта выскочка бесцеремонно хватает меня за руку и тащит ко входу.
Я и опомниться не успеваю, как оказываюсь внутри праздничного хаоса.
Реальной свадьбы, мать его.
Охуевший, оглядываюсь, пытаясь сориентироваться.
— Что за номер, чокнутая?! Мы так не договаривались! — шиплю ей в ухо, заставляя притормозить.
— Не нервничай, пушистый, — скалится сучка. — Тебе нельзя, шерстка выпадать начнет.
Мы резко останавливаемся рядом с прилизанным задротом в костюме. Судя по тому, что в руках у него микрофон, это ведущий. Лусинэ выпускает меня, полностью сосредоточившись на новой жертве. И улыбается ему приветливо, воодушевленно, как посетителям в караоке, что непомерно бесило и бесит. Неужели они не видят в ней фальши? Как можно вестись на такой развод?
И тем не менее мужик поддается. Плавится.
Я краем уха слушаю, что они договариваются о выступлении. Она бренчит что-то про подарок молодоженам. Не особо придаю значения разговору, сам осматриваюсь, пытаясь найти знакомые лица. Куда меня привела эта сумасшедшая? Где родственники, знакомые? Почему я никого не узнаю′?
— Я сейчас вернусь, ты пока пронзи лучами своей неотразимости местных кошечек… Только давай без солнечных ударов!
Пиздец! Просто пиздец! В жизни никогда и никому не хотелось так свернуть шею.
Что мешает мне развернуться и уйти?
Интуиция, блядь. В которую до встречи с этой пигалицей я даже не верил.
Неотрывно слежу за перемещениями невестушки. Она общается с музыкантами, показывает что-то в телефоне, потом хозяйничает в ноутбуке с логотипом ресторана. Через пять минут возвращается с широченной невъебически довольной улыбкой, от которой я почти слепну.
В ярости, разумеется.
— Расслабься, — смачно шлепает меня по плечу, вызывая критическую стадию кровожадности. — Полчасика — и мы уезжаем.
— Чья эта свадьба?
— Неважно.
— Блядь, ты в числе приглашенных хоть есть?
— Нет, я здесь персона нон грата, любовь моя.
— Охуеть, мать твою.
— А ты думал, в сказку попал? — смеется.
Клянусь, я выпадаю в осадок. Стою и как немощный болезный теряю координацию конечностей.
Я просто не могу поверить, что это происходит. Какого хера, кстати, это происходит?!
Мы торчим за колонной ближе к сцене и по ту сторону от музыкантов. Молодожены восседают на своем пьедестале в противоположном конце зала. Я понятия не имею, что сейчас будет. Но будет нечто грандиозное. В глазах чокнутой горит такой бешеный огонь, что я немного боюсь её.
Чучундра пританцовывает на месте под какой-то незатейливый мотивчик, сохраняя зрительный контакт со мной. Когда мелодия заканчивается, подмигивает мне и на своих каблучищах буквально летит к прилизанному, забирая у того подготовленный микрофон.
А потом ведущий просит минутку внимания, свет в помещении приглушается, оставляя яркое пятно в центре, куда и становится Лус.
И атмосферу моментально срубает из легкого ажиотажа в темное предвкушение.
Я, само собой, иду за ней, чтобы прибиться поближе. На всякий случай. Вдруг найдется кто-нибудь, кому сильнее меня приспичит придушить её?..
Персона нон грата, еб вашу мать!..
— Скромный душевный подарок от Викентии! — ровно оповещает Лусинэ.
И на контрасте словами «Ugh, you're a monster»[1] начинает представление.
Моя челюсть отваливается, когда пространство традиционного мероприятия просто разъебывается нахуй речитативом моей ненаглядной. Через несколько секунд к ней бросается огромное количество молодежи, в основном — пацаны, которые с восторженным свистом и улюлюканьем окольцовывают её, поощряя юную репершу.
Что я думал про «выпасть в осадок»?
Настоящий шок я испытываю именно в эти мгновения, с благоговейным ужасом вслушиваясь в стремительную читку Лус. Её голос, ложащийся на бит, стреляет с такой скоростью, что без раздумий можно отправлять на рэп-баттл. И она там победит, зуб даю.
Зрелище настолько захватывающее, что к парням постепенно присоединяются девчонки, следом — более возрастная категория.
Людей бомбит от нетипичной картинки — перед ними такая девочка-девочка на шпильках, при параде, рот которой просто настоящий феномен. Пушка.
Бля, да я сам завораживаюсь и неосознанно втискиваюсь в липучую толпу.
Это нечто.
Лусинэ — звезда. От неё шабашит бунтарской энергетикой, кипучей жизнью, проснувшимся вулканом.
Её снимает и оператор, и пацанята, с самого начала запечатлевающие на телефоны феерическое выступление.
Сколько ора, аплодисментов вокруг. Лишь малая часть старперов не участвует в общем буйстве.
Я даже не замечаю, что улыбаюсь, восхищенно качая головой, как и все вокруг.
Шизанутая, ей-богу. Но какая шизанутая! Загляденье.
То, как она двигается. Как она жестикулирует. Как берет высокие ноты и резко падает в нижний регистр. Как виртуозно передает смысл песни.
Словно рождена быть во всём этом, рождена сиять и приковывать взгляды. От неё действительно невозможно оторвать глаз, любой взмах ресницами — преступление, потому что пропускаешь что-нибудь интересное.
— «Монстр,
Если попадёшься мне на пути, я скормлю тебя монстру,
Днём ты нормальный, но ночью превращаешься в монстра,
Когда луна светит, как в «Ледовом пути дальнобойщиков»,
Чувствуешь себя злодеем из старых блокбастеров.
Годзилла извергает пламя, монстр»…
Где-то на втором куплете я узнаю песню и понимаю, что Лус меняет везде первое лицо на второе, адресовывая каждое слово жениху, который пялится на неё с ненавистью. Но безбашенная девчонка неумолимо приближается к молодоженам, продолжая взрывать зал своим талантом.
Улыбаюсь шире, наблюдая за ней.
И четко понимаю, это — плевок. Плевок парню, которому чучундра время от времени незатейливо шлет факи, маскируя их под типичные реперские взмахи ладонью.
Это считываем, по ходу, только мы втроем: обескураженная невеста, злой жених и я.
На последних аккордах чеканутый Миньон так отжигает на кураже, что я, блядь, округляю глаза.
Исполняет колесо с прокрутом и садится на продольный шпагат, тут же взлетая обратно. За считанные, мать твою, секунды. Без единой оголившейся части тела, настолько это быстро и выверено с профессиональной точностью.
Финальный выстрел презрительным взглядом в женишка и резкий поворот к благодарным зрителям.
Разрушительная сила оваций и толпа, провожающая её комплиментами.
Лусинэ подходит ко мне и ложится лбом на плечо, тяжело дыша. Странно, что тянется ко мне за поддержкой. Еще страннее, что я не отталкиваю.
Отгораживаю свою чеканушку от внешнего мира, отводя к стене, и тихим смешком пропеваю:
— Химера. Ты просто чума, детка.
— Ой, шат ап, Диего, умоляю.
— Ну раз умоляешь…
Все вокруг перешептываются, беззастенчиво рассматривая нас. Видимо, пытаются выяснить, кем и кому приходится реперша, как найти в соцсетях, как добыть номерок. Веселое любопытство простолюдинов заставляет меня снисходительно лыбиться, пока звезда отдыхает, приходя в себя.
А потом я ловлю в фокус перекошенное лицо жениха, который моросит, что-то втирая небольшой группе мужиков.
И чувствую тот самый пиздец, который подкрался незаметно, хотя был виден издалека, когда вся орава затевает шествие в нашу сторону…
Вот и гонорар прилетел.
[1]
16. Барс
Мы почти бежим.
Почти. Очень быстрым шагом уже минут десять снуём по узким улочкам.
Запыхавшись, достигаем центра и только среди людских скоплений сбавляем темп. Не то чтобы за нами кто-то всерьез гнался, но и испытывать свою удачу в такой ситуации не хочется.
Я отпускаю руку Лусинэ, за которую держал её весь путь, чтобы не отставала.
Мы оборачиваемся друг к другу, тяжело дыша. Смотрим не мигая.
И синхронно начинаем смеяться.
Эта чокнутая девчонка настоящая оторва.
С красивой улыбкой. Громким смехом. Редкими глазами.
Стресс, быть может. Но придушить её сейчас мне хочется чуть меньше, чем часом ранее.
— Я уже дважды мудохаюсь с твоими проблемами, чучундра, — бросаю провокационно. — Ты мне должна.
— Дважды?! — закатывает глаза, укоризненно качая головой. — Ты попутал, красавчик? В прошлый раз ты не меня спасал, да и благодарность от Олюшки своевременно получил, спорим?!
Отвожу взгляд, сам не знаю — почему. Моя личная жизнь не тема для обсуждения. Кого хочу, того и трахаю.
Чеканушка понимающе хмыкает и тут же продолжает деловито:
— Учитывая, что я тоже прикрывала твой царский зад, Диего, мы квиты.
— Сомнительное равенство.
Восстановив дыхание до нормы, трогаемся вдоль пестрых магазинов.
Думаю, через полчаса вполне безопасно будет вернуться за машиной.
— Ну и кто это был? — учитывая буйный характер шагающей рядом химеры, я сразу отметаю классическую версию о том, что сегодняшний жених — её парень. Или бывший парень. Тут однозначно нечто пофееричнее будет.
— Бывший моей подруги, — протягивает нехотя с безумно кислой миной, словно слопала лимон.
— Что натворил? Обещал жениться и бортанул?
— Всё куда проще: хотел попользоваться влюбленной в него малолеткой. Но послал, когда понял, что возни много, и пустил слухи, что Кети «отменная тинка, отполировала ему член по самые яйца» ещё в первые встречи. Это, если что, его цитата. Её потом долго травили местные пацаны. Предлагали прокачать навыки прямо в подъезде.
Судя по злости, с которой Миньон выплевывает последние слова, период у них был точно не из легких. Подключаем фактор маленького городка и представляем, как молниеносно распространились слухи.
— И вы с ней замутили вендетту?
— Что? — Лус проглотила возмущенный смешок. — Кети ни при чем. История произошла примерно год назад. Она, к счастью, встретила хорошего парня и забыть забыла об этом мудаке. В этот раз всё серьезно, скоро они поженятся. А сейчас она гостит у него в краевой столице. Ты единственный, кто в курсе моего перфоманса, Кети убьет меня, если узнает.
— То есть, ко всем прочим приблудам… ты еще и мстительная сука?
— Мстительная?
На суку не отзывается, главное. А «мстительная» чем-то царапает. Пиздец.
Не сразу замечаю, что шагаю один. Резко оборачиваюсь и вижу её отставшей на десяток метров застывшей статуей. Хмурится, сверлит асфальт в задумчивости.
Серьезно, блядь?
Сотни оскорблений и никакой реакции. Один негативный эпитет — и такой загруз?
Хотя чего это я еще удивляюсь? Вспомним, с кем имеем дело.
В следующую секунду чеканутая резко вскидывает на меня свои невозможные глаза и приближается уже совершенно безмятежная.
— Нет, я не мстительная, в недрах моей памяти не обнаружилось ни одного случая, за который я хотела бы отомстить. У меня нет ни желания, ни времени на такие глупости.
— Да ну нахуй? — аж слюной давлюсь. — Напоминаю, чучундрна, мы спринтернули из ресторана после твоего показательного шоу. Ты, мать твою, год вынашивала план мести! Ты метнулась ради этого в соседний город и выступила перед незнакомой публикой, завуалированно опустив женишка-гондона ниже плинтуса. Ты обеспечила ему тёрки с женой, которая всё отлично поняла. Ты, блядь, практически испортила ему свадьбу! Потому что он когда-то шпилил твою подругу и плохо с ней расстался. Камон!
— Это другое, — отмахивается с благоухающим пофигизмом. — Тебе не понять, твою подругу не унижали так жестко. Этот урод должен был получить по заслугам! Две вещи, которые он ненавидел больше всего на свете — рэп и меня. Грех было не соединить две причины позлить его. Никакого года я ничего не вынашивала. О свадьбе узнала несколько месяцев назад, и идея пришла сама собой. Оставалось только подготовиться.
— No comment! — сдаюсь, вскидывая ладони перед собой. — Не хотел бы я оказаться на месте этого парня. Но ты же признаёшь, что совсем ебобо?
— Ты такой же, раз здесь со мной.
— Аргумент.
Прыскаем оба.
— И никто никого не шпилил, фу, — уточняет Лусинэ важно. — У Кети хватило ума не спать с ним.
— Тебе тоже хватает ума не спать со своим парнем?
— С чего это? — щурит свои глаза, когда косимся друг на друга.
Я ожидал другой реакции на провокацию. Что-то в стиле «Я не такая, я жду трамвая»… Не могу объяснить, почему в этот момент меня настолько поражает половая жизнь чучундры. То есть, именно её наличие.
— Мала еще, — бросаю, наконец, небрежно, и мы отворачиваемся, плутая дальше. — Хотя выбор твой.
— Ха! Для свадьбы не мала, для секса — мала? Нормально, блин? Ничего не смущает?
Мне категорически не нравится предмет разговора, поэтому я окрашиваю вопрос в риторический и не отвечаю. Похрен, как она живет. Хоть гарем пусть заведет.
— Значит, Вика, Кети — это Викентия? Твоя подружка, по документам которой ты работала, чей образ копировала.
— Да, Шерлок.
— Как такое возможно? Вы ни капли не похожи с ней. Даже в парике и с вечерним макияжем тебя легко вычислить.
— Детали играют весомую роль. Можешь не верить, но за всё это время ты единственный человек, который узнал меня. Несмотря на то, что к нам периодически заскакивали мои знакомые.
Мысли по поводу её конспиративных талантов выедают мой мозг, кончик языка чешется от желания выведать все мелочи, но я уверен, что ничего она мне не станет рассказывать, поэтому не рыпаюсь.
— Кстати, — активируется вдруг чокнутая с пробивающимися в голосе нотками любопытства. — Ты же поверил мне тогда! Поверил, что Вика — другой человек. Что изменилось потом? Как ты догадался, что это я? Почему вернулся спустя две недели?
— А ты не охренела ли? Хитрозадый мой Миньончик, я тебе тюбик, что ли, раскрывать карты, пока сама ты тулишь свои фокусы?
— Попробовать стоило, — ничуть не тушуется стерва.
Замолкаем с улыбками. Напряжение между нами не исчезает, поверхностное перемирие — всего лишь эффект недавно пережитого совместного трэшака.
Проживаем настороженное веселое изумление, что целых двадцать минут выдержали в обществе друг друга и не совершили ни одной попытки убийства.
Доверия нет, как и не было.
Мимо нас плывут туристы-возрастники, размеренные и умиротворенные. Ну кому еще понадобится приезжать сюда — к обилию термальных источников? Горы, деревья, тишина. Санатории с лечебными программами. Воздух. Чистый-чистый.
Но я всегда задыхался здесь. Разлагался в сонливой трансцендентности, отравлялся спокойствием вокруг, ведь внутри всё требовало взрыва, скорости, огня, кипиша.
— Давай посидим немного? У меня ноги болят.
Присаживаемся на ближайшую скамью, и я красноречиво оглядываю туфли на высоченных каблуках. Лусинэ отражает мой взгляд вдернутой бровью, дескать, хочешь прокомментировать? Рискни здоровьем.
— Зачетный глоу-ап[1]. Если ты можешь выглядеть так, то почему притворяешься молью? Миньоном?
— У безликости есть свои преимущества. Как минимум, родной, никто на кадрах сегодняшней свадьбы не признает в отвязной реперше тихоню Лусинэ.
Это да, она — просто слэй[2]. Задала такой муд на чахлой свадьбе и свинтила в закат. На ближайшие недели у гостей будет тема для бурных обсуждений.
— Если тебя позвать на маскарад, и ты придешь собой — именно собой, — никто тебя не узнает. Хотя в этот раз ты будешь без маски. Не тяжело так жить?
— Не переходи черту. Я же не ныряю в твое душевное равновесие, Барс. Какая тебе разница, как я живу и какими причинами оправдываю такое существование?
— Для разнообразия хотелось бы услышать правду.
— А ты сам-то готов ею делиться?
Бля, нет, конечно. Но придется, раз решили сотрудничать.
— Я сгоняю за машиной, — поднимаюсь. — Постарайся ни во что не вляпаться. Просто сиди на месте, чучундра.
Удостаивает меня таким возмущенно-презрительным взглядом, под конец которого закатывает глаза под веки, что я невольно расплываюсь в довольной улыбке.
— Я так и не определился, чекануш.
— В чем, бубенчатый? — вот же сучка.
— Это ты у нас такая харизматичная или дело всё же в психических отклонениях?
— Иди уже, смазливый.
Коротко качнув головой, пускаюсь в обратный путь с тупой лыбой на роже. У меня такое впечатление, что эту стерву почти никто не знает настоящей. С одной стороны, я завидую несведущим. С другой же, прихожу к выводу, что девчонка довольно эпичная. С ней бы дружить, а не враждовать, но второе получается само собой, а к первому мы никак не придем.
С огромной осторожностью пробираюсь на стоянку ресторана, втюхивая в карман парковщика деньги, и уезжаю оттуда без происшествий. Возвращаюсь к аллее и застаю Лусинэ сидящей в компании пожилой парочки. Они бурно переговариваются, смеются, а чучундра еще и жестикулирует в экспрессии, что-то доказывая. Будто ей действительно интересно с ними.
— Здравствуйте, — роняю вежливо. — Нам пора, Лус.
Старики переглядываются между собой с каким-то особым посылом, а потом с непонятного содержания понимающими улыбками смотрят на меня.
— Это мой водитель Диего, — выдает оборзевшая стерва, вскакивая на ноги. — И нам действительно пора. Отличного вам отдыха! Было очень приятно!
— И нам, Люсенька. Всего хорошего тебе, деточка.
— Ты пиздец безбрежная, деточка, — цежу, когда отворачиваемся и отдаляемся от парочки.
— Купи мне мороженое, а? — я аж торможу и таращусь на неё в ахуе. — Что? Ну у меня телефон сел, а налички с собой нет. Мне надо заесть стресс.
Брови сами собой взлетают от такой наглости.
— Что ты так разнервничался? Я сказала, что ты водитель, чтобы они не надумали, будто ты мой парень. Такие милые, сейчас будут часа полтора нас обсуждать. Не хотелось оставлять ложных впечатлений.
— Да ты — и не хотела оставлять ложных впечатлений? — ебаный в рот диссонанс, почему я до сих пор удивляюсь её выходкам?.. Еще и ресницами своими хлопает, сама невинность.
Доходим до машины, и я с дичайшим недовольством бурчу:
— Какое?
— Любой шоколадный стаканчик, — а сколько в голосе неприкрытой радости, будто и не верила, что куплю.
Топаю в супермаркет, затариваюсь несколькими фирмами нужного вида мороженого, мысленно посмеиваясь над непритязательным выбором.
— Боже, какая щедрость! — комментирует чеканушка, получив пакет сладкого. — Ты меня балуешь, любовь моя.
Шумно вздыхаю, трогаясь с места. Спустя пару минут тишины непроизвольно стреляю глазами в сторону, где чучундра с удовольствием вгрызается в лакомство. Даже в этом она отличается от нормальных девушек: кусает мороженое, лопая его, как хлеб. Но, блядь, так аппетитно, что я, равнодушный к сладкому, неожиданно для себя тяну руку и достаю из пакета на её коленях одну из упаковок.
Лусинэ резко оборачивается ко мне в возмущении. Как будто реально собиралась расправиться со всеми четырьмя сама, а я объедаю бедняжку.
Невозмутимо продолжаю крутить руль и принимаюсь за дегустацию.
То ли я голодный, то ли тоже нуждаюсь в заедании стресса, но никогда ещё эта примитивная сладость не казалась мне такой вкусной. Покончив с ней, еще какое-то время молчу, следя за дорогой. А потом перехожу к тому, что, собственно, нас и объединило в этом дурацком приключении:
— Меня отчислили из ординатуры. Вот тебе козырь.
Поглядываю на неё в ожидании бурных реакций.
Чучундра откладывает пакет на заднее сидение и принимает исходное положение, уставившись на меня в недоумении. Вытирает рот тыльной стороной ладони, отчего я дергаюсь в отвращении. В полутьме салона не особо вижу, чистые ли у неё губы, но всё равно неприятно.
— Вот же влажные салфетки, ну, блин…
Протягиваю пачку не глядя, кожей ощущая, как вспыхивает чокнутая. А следом шипит:
— Какие мы брезгливые! У меня чистый рот, это просто рефлекс. Шок от новости. Оставь себе свои салфетки.
Пожимаю плечами. Кладу их обратно.
— А как ты так умудрился всего за две недели учебы? И что сказал бабушке с дедушкой?
— Сказал, что накосячили со списками, студентов оказалось больше, чем мест. И нас временно отправили по домам до устранения сбоя. Остальное тебя не касается.
— Но… что дальше?
— Уеду через две недели и буду делать вид, что всё в порядке. Потом восстановлюсь. Надеюсь.
— Ты даже не представляешь, как они тобой гордятся, Барс. Твоя бабушка очень любит рассказывать о твоих достижениях, хвалит. Дед тоже. Делится. Но сдержаннее. Они буквально живут тобой.
Совесть кусает за бок от её искреннего сожаления. И мне это совсем не нравится. Сейчас я ничем не лучше самой чучундры. Мотивы, быть может, у нас разные, но оба лжем семьям.
— Вот ты и получила компромат на меня, — пресекаю обсуждение довольно грубо. — Давай без ля-ля. Перейдем к сути. Лично мне эта свадьба нахуй не сдалась, даже если ты согласна и хочешь.
Сделав ход, поворачиваю голову к ней и ловлю замешательство на лице девчонки. Обескуражена резким переходом. Задевает её что-то в моей интонации, потому что глаза моментально искрятся недобро.
Вновь возвращаюсь к дороге, позволяя ей беззвучно расчленять меня взглядом. И уж совсем не жду, что эта чеканушка следом резво подастся ко мне и начнет нашептывать в ухо:
— Позволь, я очень нежно нанесу тебе психологическую травму, — теплое дыхание щекочет, разгоняя запах шоколада, а интимный регистр голоса заставляет замереть настороженно. — Родной, мир не крутится вокруг тебя, каким бы красавчиком ты ни был. А я не собираюсь за тебя замуж. И не собиралась изначально.
Напоследок дует слабо, дразня, и я отзываюсь крупными мурашками.
Когда стерва садится на место, я бесшумно выдыхаю с облегчением. От неё можно словить любой финт, нельзя расслабляться.
— Хватит говорить об этом, будто тебя одного тошнит от договоренности наших семей. Ты выставляешь всё так, словно я с радостью и вприпрыжку согласилась на брак с тобой. Вообще-то, я еще во время помолвки попыталась образумить тебя.
— Ага, идеальное место и час, чтобы объявить, что мы против. Раньше не судьба, блин, была? — язвлю, взбешенный перекидыванием стрелок. — Я сколько, блядь, за тобой бегал?
— С чего я должна была тебе доверять? Я не знаю твоих целей, ты не знаешь моих! — огрызается в ответ. — Меня дико смущает, что парень твоего возраста не может честно сказать родным о своем нежелании жениться.
— Аналогично, твою мать. С хера ли прикидываться тихоней, если всё равно сделаешь по-своему?!
В салоне катастрофически вибрирует яростью. Основанной на обоюдной беспомощности. Если продолжить в том же духе, мы не придем ни к чему хорошему.
Она права, я старше, я мужик. Мне разруливать. Просто нужна и её поддержка в этом деле.
Поворачиваюсь к ней, успокоившись, и иду на мировую:
— На днях нанесем вам визит, нам с тобой надо найти аргументы, почему свадьбу следует отложить. А потом уже постараться, чтобы её вообще не было.
— Предлагай.
Остаток пути разрабатываем варианты, что-то отсеиваем, что-то берем на заметку. Оба признаем, что играем на время. Ни мне, ни ей нет никакого резона пресекать всё сразу. Недосказанность в мотивах так и остается висеть в воздухе, но это уже не столь важно. Важно, что мы наконец-то сошлись в тактике и цель у нас одна.
Высаживаю чучундру там же, откуда подобрал. Прощаемся, наговорившись вдоволь, довольные и уверенные в успехе. В последнюю секунду Лусинэ вдруг оборачивается, не успев отойти от машины, и задорно бросает:
— Эй, Диего, спасибо. Без тебя я бы не справилась так блестяще.
Салютую ей и отпускаю с миром.
Спустя несколько дней наведываемся к Шахназарянам. Чеканушка в образе скромняшки подает привычный кофе. Вид смиренной дочери меня вставляет, когда вспоминаю её зачетный рэп в ресторане. Знала бы семейка, какую бомбу греет под боком…
На телефон падает сообщение, я тянусь к смартфону, когда мой дед внезапно заявляет:
— Ну раз обе стороны не против, выберем дату в ноябре.
Я обвожу взглядом присутствующих, досадуя, что Лус как раз пошла за чем-то в кухню. Это идеальный шанс высказаться обоим.
— Разве у нас не возникнут сложности с её переводом в университет посреди учебного года? — комментирую ровно.
— А Лусинэ уже всё узнала, — добродушно отмахивается бабуля-одуванчик в косынке. — Никаких сложностей.
Застываю, как если бы мне дали леща, со слегка склоненной головой.
В комнату входит моя благоверная, но я лишь слышу шаги, а сам жду продолжения, нутром чуя, меня ждет очередной пиздец.
— Она согласна на ноябрь и уже занимается запросами, — вещает благую весть дед Сурен.
Меня глушит тут же.
Всё же беру смартфон и читаю смс. От чучундры:
«Нам надо поговорить. Срочно».
Медленно-медленно поднимаю на неё глаза и всё понимаю по взгляду напротив.
Эта сука меня кинула.
[1]
[2]
17. Лус
Это уже второй букет, который я не смогу отнести домой.
Вот о чем думаю, сидя в кофейне напротив парня, который давно нравится.
С нетипичной мне меланхоличностью разглядываю розовые бархатные лепестки, изучая прожилки на них, пока Марат делает заказ.
Это можно назвать свиданием? Если мы просто зашли в заведение напротив университета попить кофе?
Желания у меня не было ни малейшего, но Адамов так настаивал, что я сдалась. Сдалась, не испытывая ни грамма трепета или волнения, хотя должна бы. Впервые прилюдно нахожусь одна в мужском обществе. Да еще и в статусе невесты. Другого человека.
Жизнь такая закрученная штука. Что такое возраст, когда ты даже в восемнадцать в полной заднице?
— Ты меня не слушаешь, — напоминает о себе Марат с мягкой укоризной.
Еще бы я тебя слушала, когда моя голова занята арифметикой: сколько заветов я нарушаю в данную секунду.
— Прости, сегодня я рассеянная.
— Есть причины?
— Кети скоро выходит замуж и уезжает, — ага, и я тоже, прикинь. — Как бы свыкнуться.
Нам приносят напитки и десерт. Я обхватываю чашку руками в стремлении получить немного тепла. Отогреть замерзшие под горячим сентябрьским солнцем пальцы.
На самом деле… я согласилась зайти сюда с Адамовым, потому что мне страшно оставаться одной. Я боюсь собственных мыслей. Я не сплю уже три дня. После ужина с Таривердиевыми.
Марат очень старается меня отвлечь, я даже делаю усилие и смеюсь над его шутками. Рассказывает про друга детства, который тоже в свое время переехал, но они поддерживают связь.
Разговор не клеится. Парень озадачен, что я, всегда языкастая и бойкая, могу быть молчаливой и отстраненной. А какой еще быть перед лицом перемен, которых не искала? Я тоже не нравлюсь себе такой. Более того — я себя такую раньше не знала.
— Мне пора на электричку, — напоминаю, глядя на нетронутый капучино.
Пенка в нем подсохла, рисунок скосился, пока я вертела чашку в руках.
Такой кривой и неправильный, как моя жизнь сейчас.
— Я тебя отвезу, — Адамов твердо кивает.
Я не менее твердо качаю головой. Нет и точка. На том и расходимся после коротких уговоров.
Букет жжет ладони.
Пока добираюсь до вокзала, складывается впечатление, что кожа покрылась волдырями. Почему?..
Я оставляю цветы на скамье у одной из колонн напротив касс. Выбрасывать жалко, так хоть кто-то подберет.
Когда отправляемся, привычно сажусь в отдалении и механическими движениями стираю макияж, затем заплетаю волосы. Одета сносно по семейным меркам, домашний дресс-код проскочу. Отвлекаюсь на нехитрый процесс, а дальше бессодержательной и безликой тенью таращусь в окно.
Не думала, что мне может быть стыдно перед Барсом, которого я не особо воспринимала всерьез до некоторых пор. А сейчас так совестно, что вою на луну.
Эгоцентричный красавчик пропал с радаров.
Я никак не могу забыть выражение его глаз. Едкое разочарование в них, ободравшее меня изнутри на лоскуты. Новый тяжелый опыт, из-за которого я мгновенно растерялась и не смогла ничего сделать. На меня никогда так не смотрели…
Банальная нестыковка, нехватка времени и моя некстати проснувшаяся робость привели к тому, что мы, еле-еле ступившие на тропу сотрудничества, теперь вернулись в категорию недругов.
Бабушка с дедушкой застали меня врасплох беседой за полчаса до прихода гостей. Раскрылась парочка обстоятельств, менявших мое отношение к ситуации. Я просто не успела поговорить с Барсом до. А сразу после, когда попыталась связаться с ним, обнаружила, что везде у него заблочена. И что прикажете делать, черт возьми?!
В течение трапезы мой жених всё же выбил отсрочку. Напомнил о нынешних сбоях в учебе, аргументируя, что последующие месяцы придется работать интенсивнее, и вряд ли в ноябре у него будет свободное время для должной подготовки. Врал безбожно.
Пока наши семьи принимали окончательное решение, смазливый смотрел на меня в упор.
Ждал. Что сдам. С потрохами.
Будто специально создал условия, чтобы проверить, спалю ли, рассказав об отчислении.
В режущем презрительном взгляде так и читалось: ну давай, дойди до конца.
Он меня подначивал, а я вспыхивала всё сильнее и молчала.
Кожа пульсировала так болезненно, словно по ней хлестали крапивой.
Унизительное положение Иуды. А именно Иудой Барс и заставлял меня чувствовать себя.
Правда, на тот момент я как-то верила, что можно еще исправить случившееся.
Но прошло три дня. В тишине. И эта вера истончилась до призрачности.
Остается только метаться и сходить с ума в неизвестности.
В груди тесно и тревожно вибрирует.
Набатом. О чем-то стремительно и неотвратимо надвигающемся…
Спорт-клуб, в который я устроилась после увольнения из караоке, достаточно приличное место, несмотря на преимущественно мужской контингент. Помещение большое и нашпигованное столиками, оборудовано очень просто. Я бы сказала, аскетично. Приглушенные тона, много темного дерева и единственная яркая деталь — фотографии известных футболистов на стенах.
Естественно, пахнет пивом и снеками, с огромных экранов на весь периметр надрываются голоса комментаторов, смешивающихся с голосами посетителей.
У меня сегодня первый рабочий день. Уже несколько часов привыкаю к атмосфере, слегка настороженно изучая присутствующих. Например, сейчас с интересом наблюдаю за выражением лиц двоих мужчин, которые с каждым забитым голом «Барселоны»[1] реально мрачнеют на целый тон. Это немного смешно, но одновременно и пугает. Раньше я не встречала таких фанатиков. Ни в одной области.
Эти двое явно приятели, даже одеты в аналогичные футболки с эмблемой «Баварии», хотя транслируемый матч «Ла Лиги» идет между «Барселоной» и «Эльче». По обрывкам услышанных фраз понимаю, что они ненавидят «Барсу» до чертиков.
Кладу заказ, забираю пустые бокалы и от греха подальше уматываю побыстрее.
Оставив посуду в кухне, стремительно возвращаюсь и принимаю новый стол рядом с этими же мужиками, где спиной ко мне сидит брюнет.
— Добрый вечер, готовы заказывать? — тараторю на подходе и мгновенно застываю, взглянув в надменную морду смазливого.
Растерянно моргаю, пока он, вальяжно развалившись, обдает меня практически сшибающей волной презрительного пренебрежения во взгляде.
— Ты за мной следишь? — обретаю дар речи и спрашиваю тихо.
Барс лениво скользит по мне абсолютно безразличными глазами и, сделав серию подходов вверх-вниз, останавливается на бейджике с именем. Слегка, совсем на грани неподвижности, приподнимает бровь, узрев «Викентия» вместо более уместной «Вики». Ну, вот такой здесь неординарный админ, ему полное имя моей Кети показалось очень прикольным, а я не стала спорить, когда мне выдали карточку.
— Пиво и фисташки.
Окей. Значит, придерживаемся инсталляции «вышколенная официантка и хамоватый клиент».
— Какое пиво предпочитаете? Фильтрованное, не…
— Любое, — перебивает и складывает руки на груди.
И я со смирением принимаю свою участь: первая же смена на новом месте обещает быть ужасной.
Поза парня просто вопит — я пришел тебя довести.
Так и есть.
Как только ставлю перед ним заказ, Барс брезгливо кривится и выдает:
— На стекле отпечатки твоих пальцев. Меняй.
Я призываю свою выдержку и молча приношу новую порцию, на этот раз обмотав ладонь салфеткой, чтобы не придирался. Он щурится на мое действие и нарочито медленно, не прерывая зрительного контакта, демонстративно задевает пальцем пиалу с орехами, опрокидывая её на стол.
— Убери.
Убираю.
— Что-нибудь еще? — интересуюсь елейно.
— Стол плохо протерла, отвратительно грязно. Надо сообщить вашему менеджеру, что персонал недобросовестный. И фальшивый.
Поджимаю губы и замираю с тряпкой в руках.
Различные сценарии проносятся в голове буквально за секунду. И как швыряю ему в рожу эту самую тряпку. И как бью мордой об «отвратительно грязный» стол. И как выплескиваю в него холодное пиво.
Скольжу взглядом по чертам смазливого, выискивая изъяны, за которые можно зацепиться и сфокусироваться на них, чтобы отвлечься и успокоиться. Но беда в том, что внешность Барса безупречна. Даже на мой объективный вкус. И это бесит еще больше. Мне хочется сделать ему пакость и малодушно отомстить за все издевательства. А вместо этого я стопорюсь на глазах этого гада, вязну в их глубинной темноте с мыслью, что самое идеальное определение им — очи жгучие. Какой-то невероятный мистический флаш-эффект.
— Чего зависла, фейк ньюз? — щелкает снисходительной насмешливостью в голосе, будто точно знает, о чем сейчас думаю.
— А ты не слишком ли большеват для проявления обид на детском уровне? Обзываниями и примитивными подначиваниями? Давай поговорим нормально. Ты не совсем правильно воспринял ситуацию. Я хочу всё объяснить и исправить.
Я говорю ровно и максимально вежливо, стараясь потушить свою злость.
Он подается вперед, сохраняя брезгливое выражение лица, и почти доброжелательно произносит:
— Позволь… я очень нежно нанесу тебе психологическую травму: мне похуй, чего ты там хочешь.
Развожу руками:
— Тогда продолжай вести себя, как обиженка. А мне надо работать.
Я отхожу так резко, что у него не остается ни единого шанса ответить.
Есть вероятность, что Барс действительно сдаст меня админу, рассказав о фальшивой личности. Я ведь даже паспорт Кети не смогла принести, потому что она в отъезде. Похлопала ресницами, подавая копию, и сказала, что забыла документ. Проблем не возникло. Но не факт, что надолго.
Разумеется, я расстроюсь, мне вновь потребуется искать новое место. Это и время, и нервы. Но ведь не смертельно же, правда? Буду искать. Если смазливому надо таким образом потешить задетое эго — вперед. Я все равно не смогу повлиять на это.
Парадокс, но в спорт-клубе мне комфортнее, чем в караоке. Да, вокруг одни мужчины, витает азарт, веет грубой силой. Но эти мужчины постарше, чем клиенты караоке. Они заняты игрой на экране и ее обсуждением под алкогольные напитки, а не оценкой твоей задницы. Безусловно, рано приходить к подобным выводам в первый же день. Но я сравниваю свои ощущения весь вечер и понимаю, что мне нравится.
Сложно найти заведение, в котором тебе пойдут навстречу по поводу графика, а трудиться я могу строго в определенные дни недели, когда ночую у Кети из-за английского. Чудо, что получилось так быстро устроиться. Плюс — здесь я точно не встречу никого из окружения, можно окончательно расслабиться. А в караоке то и дело натыкалась на знакомых. Не узнавали, это да. Но всегда бы мне так везло?..
В общем, жаль, если вылечу отсюда.
Следующие полчаса обслуживаю столики, с настороженностью поглядывая на Барса. Он не пьет и неотрывно наблюдает за каждым моим шагом, но почему-то больше не лезет.
Что творится в черепной коробке смазливого?
Явно ничего хорошего. Беспринципный он козлина. Потому что в какой-то момент, когда я прохожу мимо, на секунду теряя бдительность, это животное бьет по нетронутому бокалу, обливая меня с размаху, а вишенка — летящие в стороны осколки и забрызганный пол.
Не верю. Просто не верю.
Обмираю на месте. Испачканная, мокрая и пахнущая кислятиной.
Ну что за детский сад!
— Барс, ты совсем?..
Сволочь равнодушно смахивает с себя попавшие на руки капли, безэмоционально оценивая мой плачевный внешний вид.
Мужики, те самые, что за «Баварию» за соседним столом, и так до этого косились на нас с недовольством, а тут, услышав мое обращение, и вовсе бесцеремонно уставились с омерзением.
— Какая стремная кликуха у пацана… — резюмирует один.
И меня бомбит вдруг. Жестко и бесконтрольно. Я, еще не понимая, на что подписываюсь, зло бросаю:
— Это не кличка, а имя. Он самый преданный фанат «Барселоны». Просто ярый! Отбитый настолько, что официально сменил имя, даже по паспорту теперь Барс.
Наверное, в эту минуту на подсознательном уровне я дико хочу, чтобы произошел конфликт, чтобы с Таривердиевым сделали что-нибудь ужасное, что сгонит с него этот необъятный гонор.
Всем своим существом желаю причинить ему боль, настолько он меня достал, и направляю фокус на эту жуткую мысль. Разрушительная энергия обиды выливается в необдуманный поступок, который не заставляет ждать последствий.
Черт… Вот бы эта избирательная Вселенная другие мои желания исполняла бы так же быстро. Не отходя от кассы.
Чем страшны фанатики… я узнаю′ именно в этот миг, когда оба наших слушателя напрягаются и таращатся на Барса в безмолвном шоке. Я выдала такой бред, но они, подвыпившие и обозленные игрой, в которой победила ненавистная им «Барса», реагируют ошеломительно остро. Багровеют и обдают Барса такой кровожадностью, что я нервно сглатываю и жалею о своей глупости, опасаясь, что сейчас начнется драка. Таким психопатам хватает и безобидного повода, а у нас это целое «поводище».
Мой жених — со свойственным ему пофигизмом в отношении меня — не воспринимает идиотскую информацию про смену имени и продолжает очищать свои конечности. Этот чистоплюй попросту не замечает сидящих рядом мужчин, которые мысленно закопали его в ближайшем лесу.
Барс занят собой любимым. Смазливого беспокоят только грязные руки, пока я тут проживаю разрыв сердца в страхе за его жизнь.
К нам приближается уборщица с веником и совком.
Я краем глаза улавливаю движение сбоку, отмечая, что фанатики активизировались с конкретной целью пустить кое-кому кровь.
— Я покажу, где у нас туалет, — чрезвычайно бодро оповещаю и резво хватаю Барса за локоть, сдергивая с места.
Оборачиваюсь и обнаруживаю, что мужчины намерены идти за нами.
Толкаю вперед опешившего парня и тараном протаскиваю к уборным, минуя бар. Как только сворачиваем в коридорчик, резко пихаю его тушу к двери подсобки. Мы влетаем внутрь, после чего в кромешной темноте я на память подталкиваю Барса в узкий закуток за стеллажами, где можно спрятаться. Хорошо, что перед сменой мне показали это помещение.
Красавчик внезапно обретает дар речи:
— Блядь, какого…
— Заткнись! — шиплю, прижимаясь вместе с ним к стене.
Но куда там! Конечно, он меня не слушает! Начинает возиться и бормотать нецензурщину. Я в панике пытаюсь ему помешать, завязывается глупая борьба, пока Барс не оступается и не летит вниз, утаскивая нас обоих. И рождая грохот.
В этот момент я слышу голоса тех двоих, отчего душа уходит в пятки.
Смазливый шумит, из-за этого я улавливаю не всю фразу мужчины, а отдельные слова, четко фиксируя доносящиеся «подправить» и «ебальник». Отчего пугаюсь еще сильнее.
Барс, конечно, спортивного кроя мальчик, но там количественное преимущество, приправленное алкогольными парами, и даже если я позову подмогу, парню успеют навредить.
А я не хочу, черт возьми!
Пусть у того моего желания включится обратное действие!
Клянусь, у меня нет никаких претензий к Диего! Больше нет!
— Да слезь ты, мать твою! — возмущается этот дурак, не понимая, что стараюсь сберечь его шкуру.
Продолжает барахтаться, чтобы подняться с пола.
Времени что-либо объяснять нет, главное — заставить молчать.
Поэтому ловлю дежавю и, навалившись на смазливого, утыкаюсь губами ему в рот. Очень надеясь на паралитический эффект хотя бы в течение десяти секунд, чтобы драчуны прошли мимо и вошли в туалет. В прошлый раз же сработало!
Я так припечатываюсь к нему, что меня невозможно отлепить. Хуже пиявки. Не на жизнь, а на смерть.
Пульс, барабанящий в висках, становится невыносимым раскатом в ушах.
Сосредоточившись на нем, упускаю момент, когда Барс зеркалит мое собственное действие и, психанув, начинает давить мне на рот.
А в следующий миг, два неисправимых неуступчивых идиота, мы уже целуемся.
Целуемся по-настоящему.
[1]
18. Лус
Я не сразу понимаю, что мы перестали бороться и пробуем друг друга на вкус, захватывая то синхронно, то поочередно верхнюю и нижнюю губу «противника». И даже когда понимаю… не препятствую происходящему. Потому что не верю в сиюсекундную искаженную действительность, в которой мы с Барсом можем целоваться. Будто смотрю на это со стороны. И если бы мы не находились в темноте, я бы распахнула глаза, чтобы видеть его близко-близко.
Это так странно. Что такое поцелуй? Я дебютантка и не знаю, на каких ощущениях сосредоточиться, чтобы уловить ту волну кайфа, с которым люди говорят об этом процессе. Говорят в жизни, в книгах, в кино. Ладно я профан, но Барс? Он тоже движется осторожно, легонько сминая мою плоть. А я — его. Немного заторможенные, обескураженные и ведомые сомнительным любопытством…
Пока скрип отворяемой двери не отрезвляет и не выводит меня из экспериментального слюнообменческого помутнения.
Я с силой отрываюсь от рта Таривердиева и с резко замедлившим бег сердцем таращусь сквозь зазор в стеллажах на вход. Где две крупные тени пытаются нащупать выключатель. И как только догадались, что надо искать беглеца здесь?! Они весь туалет, что ли, облазили, не найдя его?! С ума сойти!
В то же мгновение со всей тяжестью осознаю… что именно натворила.
Глупость за глупостью. Необдуманные абсурдные поступки. Несвойственные мне реакции на провокации. Приведшие к такой вот идиотской ситуации, когда мы со смазливым сидим во тьме, стискивая друг друга, а на пороге маячат двое фанатиков, желающих навалять Барсу за «Барсу».
Вот сейчас… сейчас они включат свет и за считанные секунды вычислят нас. Успею ли я выскочить и позвать на помощь? Или правильнее остаться с Барсом и попробовать поддержать в драке?.. Мои навыки вполне могут пригодиться…
И когда я, нервно сглатывая, свыкаюсь с мыслью, что приму участие в драке, раздается возмущенное:
— Эй, товарищи, я не понял? Куда это вы в служебное помещение?
Боже, благослови нашего админа, ну что за прекрасный человек!
Пьяные болельщики что-то мямлят в ответ, оправдывая вторжение на чужую территорию. Но помещение незамедлительно покидают. Правда, так и остаются стоять у двери, придерживая её, словно не теряя надежды, что вернутся.
На нас с Барсом падает крохотная полоска света.
Глазами сцепляемся. Не мигая.
И дыханием бьемся. Не шевелясь.
— Ну и что это значит? — шепчет Барс на грани слышимости, когда незваные посетители всё же исчезают, гонимые блюстителем, и мы снова погружаемся в кромешную темень.
— Ты даже не обратил внимания, что на тебя охотятся два выпивших психа. За то, что тебя зовут Барс, а они ненавидят «Барсу». Времени придумать что-то другое не было, я тебя затащила сюда, чтобы избежать мордобоя.
— После того, как сама же на меня их и натравила?.. — смекает быстро. — Ты нахуя этот бред про имя ляпнула?
— А ты зачем меня облил, как детсадовский обиженка? — орем шепотом, выясняя отношения, как реальная детсадовская шпана.
— Да это случайно! — выдает крайнюю степень раздражения. — Ты совсем отбитая?! Просто рукой взмахнул неудачно! Пиздец! Да слезь ты уже с меня! Слезь…
Мне много чего есть сказать этому гаду, но внезапно дверь повторно скрипит, и я, не давая договорить, вновь затыкаю ему рот уже традиционным способом.
Да что ж такое, а? Что за нестандартное проявление критического мышления?! После таких психологических травм мне понадобится психолог. Какого хрена я творю, спрашивается?!
По характерному звуку понимаю, что это уборщица оставляет свой инвентарь, так и не притронувшись к выключателю. Когда она уходит, я отлепляюсь от Барса и начинаю ерзать, чтобы встать из тесного закутка. Я реально сижу на нем, упираясь коленями в пол по обе стороны от его бедер. Места безумно мало, мы обложены стеной и стеллажом.
Совершаю рывок вперед и подрываюсь назад, но упускаю равновесие и плюхаюсь обратно.
А следом замираю в потрясении.
Недолгом.
— У тебя… эрекция?.. Ты нормальный, нет?
— Встречный вопрос! Может, мать твою, перестанешь вырисовывать на моем члене ритуальные танцы?! Банальная физиология!
— Блин, блин, блин! — теряюсь, отталкивая его. — Да ты не Барсик, ты блудливая псина!
Смазливый оскорбляется до глубины души. Стискивает меня со всей дури, блокируя движение. Будто издевается и вынуждает отчетливее чувствовать постыдную твердость под собой. Он не понимает, что я паникую, а не выделываюсь. И поэтому злится так, что голос у него звенит:
— Клянусь, когда мы отсюда выйдем, я тебя, блядь, трахну!
— Еще вопрос, кто и кого трахнет! — отражаю на взводе, заражаясь его яростью. — Клянусь, сама тебя трахну, животное!
— Заметано, чеканушка. Заметано, поняла меня?! Попробуй теперь соскочи!
Клятвы вылетают безжалостными пулями. И развеваются над нами, как знамя. Символизирующее гордость.
Кто отступит первым?
В какой-то миг складывается впечатление, что наши слова — топоры, что держат палачи. Малейшая оплошность — и прощай голова.
Где взять горсточку здравого смысла, чтобы остановить это сатанистское противоборство?! Хоть кто-то же должен быть умнее?!
Видимо, нет.
— Сколько резинок мне купить? — подначивает этот Люцифер. Только по контексту врубаюсь, о чем речь.
— Сколько вытянешь физически, столько и купи, — не остаюсь в долгу. — Банальная физиология!
И наконец-то вскакиваю на ноги, разрывая сиамские объятия.
Несусь к двери и разведываю обстановку.
Пока Диего копошится, успеваю сбегать в зал и вздохнуть с облегчением, не обнаружив там преследователей. Остается проверить только крыльцо.
— Тебя где носит, рыжуль? — бармен кивком указывает на тоскливо ожидающие своего часа бокалы на стойке. Ну да, я как бы на работе, и меня ждут заказы.
— Я щас! Минуту! А те двое за угловым заплатили? Ушли?
— Да, Пашка рассчитал и выпроводил. Я не догнал, что за история. Чаевых, кажется, тебе не выпало.
— Ну и ладно, — улыбка до ушей, потому что окончательно расслабляюсь. — Главное же, что заплатили.
Только собираюсь сделать шаг к коридору, чтобы сообщить Барсу, как он сам входит в зал. Проплывает мимо меня к кассе. Слышу, как напоминает и о сломанном бокале. Настаивает на компенсации. Какие мы щедрые.
Смазливый не смотрит на меня. Молча покидает спорт-клуб.
Признаться, я этому только рада.
Бред, которые мы несли, ведь нельзя считать за чистую монету? Нельзя же?
Еще полтора часа добросовестно отрабатываю свою смену. Админ под конец хвалит, бармен-бородач весело подмигивает, поддерживая. Я рада, что даже с такими испытаниями хорошо зарекомендовала себя.
Стараюсь не думать о том, что произошло в подсобке.
В раздевалке складываю свою чистую одежду в рюкзак, не рискуя переодеваться, потому что насквозь пропиталась пивом. Лучше поеду в форме и сразу залезу в душ.
Прощаюсь и вызываю такси уже на выходе из заведения.
Моментально замечаю машину Барса и его самого, стоящего чуть поодаль.
Смотрит в упор. Даже на расстоянии умудряется высекать гневные искры.
И этот вызов во взгляде…
Кто кого? Это же я говорила? А что дальше?
Что. Дальше. Мать. Вашу.
Как же мне хочется стереть эту дебильную самоуверенную ухмылку с его морды! Берет меня на слабó.
Отменяю такси и решительно пересекаю улицу, безмолвно устраиваясь в «Мерсе». Чей водитель так же молча садится за руль.
На панели передо мной разложены три пачки презервативов. Разложены так, чтобы я сразу увидела их.
Фыркаю.
Трогаемся.
Всё — инерция. Не верю в правдивое намерение довести спор до конца.
Мы этого не сделаем.
Мы же этого не сделаем?
Берем друг друга на понт. Как обычно. Но за черту черт не переступим.
И тем не менее… Матерь Божья… оказываемся в квартире Кети и синхронно снимаем обувь.
— В душ? — роняет Барс почти весело.
Топоры. Топоры висят над нами. Кто и кого? Что делать, Господи?!
Жгучие глаза с искрящимся в них превосходством, как же они бесят сейчас. Задевают самые гнилые струны моего нутра. Те, что коварно нашептывают утереть нос красавчику. Которому я вообще не нравлюсь. Пусть отказ исходит от него. Пусть сам скажет «стоп».
— В душ. Вдвоем, — отбиваю, повышая ставку.
И направляюсь к ванной.
Заходит туда следом за мной.
Я регулирую воду и оборачиваюсь к нему.
Он стягивает с меня парик и отбрасывает на стиральную машинку.
Я вытаскиваю заколки и швыряю их на раковину.
Он цепляет поло на загривке и стаскивает его через голову.
Я отраженно избавляюсь от своей футбоки.
Волосы рассыпаются по обнаженным плечам.
Столбенеем вдруг. Полуголые друг перед другом.
Потому что не владеем правилами этой новой игры…
19. Лус
Это просто дело принципа, напоминаю себе решительно. Не сдаться. Вынудить противника признать поражение и отступить первым. Самовлюбленный павлин напротив всего лишь дразнится. По-другому быть не может, ведь я совершенно не нравлюсь ему, что, впрочем, взаимно. Он даже не целовал меня — так, елозил губами в состоянии аффекта. Я помню, как Барс раньше кривился, бледнел, глядя в мое лицо. Вот и сейчас его брезгливость обязательно проявится. И смазливый ко мне не притронется.
Стоит и смотрит внимательно-внимательно. Палит своими жгучими глазами.
Я завожу руки назад и ловко расправляюсь с крючками, отправляя бюстгальтер к футболке. Теперь я обнажена, как и Барс, по пояс. Стараюсь дышать носом и отогнать стремительную жаркую волну стыда, когда он опускает взгляд на мою грудь.
Это длится несколько десятков секунд. Беззастенчивый осмотр. Чисто мужской, оценивающий. Подбешивающий.
Вода шумит на заднем фоне. Мы молчим. Я силюсь не прикрываться.
А потом эта упрямая сволочь тянется к своим джинсам. И избавляется от всего разом, следом делает шаг в ванну. Я не опускаю глаза ниже его подбородка. Задираю голову в приступе немого превосходства, а саму пробивает на паническую дрожь.
Зачем это всё?..
Самые дебильные игры — игры без правил. Анархия чревата. Очень нехорошими последствиями.
Я проделываю те же манипуляции и оказываюсь голой, запрыгивая под струи воды. Становлюсь спиной к Барсу и развожу бурную деятельность. Заграбастываю шампунь, с громким стуком ставлю бутыль обратно, намыливаю шевелюру, заодно стирая макияж с лица.
Ни на миллисекунду не забываю, что он сзади.
Дышу. Дышу. Дышу.
Наглец хватает гель для душа, задевая моё бедро. Я прикрываю веки и выдыхаю с огненной судорожностью. Не трусиха ведь. Подумаешь, разделась перед парнем. Скольких он видел? В этом нет ничего особенного. Вот и вести себя надо подобающе.
Я заканчиваю мыть волосы, когда в поясницу внезапно упирается достоинство Барса. Он ведь значительно выше меня. И ближе, чем я думала. Обжигает беспардонным контактом. Это на какой-то момент парализует сознание. Еще и специально не отходит, подначивает, совершая легкий толчок.
Ну… мы всего лишь моемся, да? Пространства мало, человек не рассчитывает амплитуду действий. А то… что у него полная боевая готовность… физиология же?
Разворачиваюсь и отступаю на шаг, почти вжимаясь в кафельную стену. Струи обволакивают, даря чувство мнимой защищенности. Так на пару граммов легче. Пока не сцепляемся взглядами.
Читаю провокацию.
Меня за язык никто не тянул. Сказала, сама его оприходую. Вперед. Он этого и ждет. Или же… сдаться? Как наступить на горло и забить на гордость? Лучше сдохнуть.
Вновь непозволительно открыто и долго пялимся друг на друга не мигая. Гонор. Осязаемое противостояние. Неуступчивость. Надежды на просветление — ноль целых ноль десятых.
Что дальше? Только повышать ставки, естественно.
Нарвалась на спор — держи своё слово.
Да боже ж ты мой, я взрослый человек, а не тепличный цветок.
Я уже голая перед практически незнакомым парнем. Чего мне стóит прикоснуться к нему?
И вот этот градус злости на саму себя, что загнала в угол своими стараниями, придает мне сил отмести все ненужные на данный момент размышления и чувствования, в том числе и смущение.
Я разглядываю Барса со скрупулезной тщательностью. Прохожусь по густым черным бровям, они до идеального крылатые, выразительные. Спускаюсь к носу — крупному, мужскому во всех смыслах, без изъянов, как, например, мой с горбинкой. Минуя ухоженную щетину, которая присуща многим восточным парням в наше время, стопорюсь на губах. Если по ощущениям, то они упругие и крепкие, а если визуально — широкие и мясистые. Их приятно трогать. И на них приятно смотреть. Я не стану отрицать этого. Черты у смазливого мужественные, но это пока не зрелая мужественность, а юношеская резковатость.
Барс действительно красив до смазливости, вот таких мальчиков обожают толпы фанатов. Такие снимаются в кино. Такие становятся успешными блогерами. Это их век — век картинки.
Перед тем как сползти взглядом ниже, еще раз сталкиваюсь с его глазами. В них горит всё так же — вызов. И чуть-чуть интереса.
Подталкиваемая покалывающим кончики пальцев любопытством, в которое ныряю без страховки, поднимаю руку и очерчиваю мужские плечи. Таривердиев не выказывает ни протеста, ни какой бы то ни было другой реакции.
Барс — мальчик большой. Натренированный, пышущий силой. Кожа у него интересного оттенка — не смуглая, но темноватая. Близкая к золотисто-карамельному. Изумительный тон. Я со своей белизной о таком только мечтать могу. Мне и загореть так не дано, а Диего от природы одарен еще одним преступным для мужского пола плюсом!
Почему-то на подсознательном уровне кажется, что люди со смугловатой кожей должны быть горячее. Сложно сейчас делать вывод, я и сама пылаю. И маленькая ванная увязла в пару.
Глажу большие грудные мышцы и ловлю тугой отклик их сокращений. Впитываю. Сама вздрагиваю, будто по цепной. Ерошу жесткие завитки, задеваю плоский сосок, веду к прессу. Сосредоточенно изучаю экспонат, послушно выдерживающий мои манипуляции.
Эмоции во мне орут. Захлебываются происходящим. Наводят суету внутри. Но я как-то невероятно естественно отстегиваюсь от действительности, будто делаю это не впервые. И играючи вычерчиваю фигуры по Барсу. Трогаю сильные мужские руки. Двигаюсь по апексу мускулов.
Внутренние протоколы временно архивированы и не имеют воздействия на мое поведение.
Здесь решается, кто победит.
Моя вера в собственную победу подвергается изрядным сомнениям, когда я бросаю взгляд на пах Таривердиева.
Непроизвольно отшатываюсь от него и архитектурно замираю, разглядывая его член. В животе всё сжимается, забиваясь в какой-то дальний уголок и оставляя гулкую пустоту, которая неприятно пульсирует.
— По-моему, он тебе большеват, — резюмирую со всей серьезностью.
Барс вдруг кладет ладонь на ствол и ведет по нему от основания до головки, а потом обратно. Гладит размеренно. Не пошло, не совершая фрикций. А словно покровительственно-властно. Как-то гипнотически красиво. Аж дыхание затаиваю, следя за жестом.
— Брал на вырост, — нарушает говорящее молчание между нами.
Как только до мозга доходит сказанное, пробивает на смех, отчего приходится поджимать губы. Вопиющее безобразие. Непотребство.
Этот гад вскидывает руку и захватывает душевую лейку, снимая её с крючка. Абсолютно невозмутимо смывает с себя остатки пены, неотрывно глядя на меня.
Тот факт, что у смазливого стоит, ничего не значит. Женское тело в радиусе одного метра дает свой результат. Мужчины — патологические животные, в чем я убеждаюсь. Однако честные. Не отрицают.
Но, блин, неужели Барсу совсем все равно — с кем?!
Да нет. Это просто понт.
Мы этого не сделаем.
Не сделаем губительного шага!
Боже, где кнопка «стоп»?!
— Полотенце висит чистое. После стирки. Можешь воспользоваться. Ты иди, я приду через несколько минут, — не буду же я при нем подмывается, мы как бы не настолько близки.
Он послушно уходит.
Когда дверь захлопывается, обнимаю себя руками, пускаясь в болезненную дрожь.
Мама дорогая! Что за помутнение?..
Если бы не гордость, давно бы выгнала парня. Но вместо этого быстро моюсь и вылезаю из ванны. Второго полотенца, само собой, нет. Кое-как отжимаю волосы и со шпарящим во всю мощь адреналином топаю босиком в комнату, где на кровати как ни в чем не бывало восседает Барс с обмотанной махровой тканью вокруг бедер. Не смотрю на него. Быстро вытираюсь выуженным с полки полотенцем и обмакиваю шевелюру, подсушивая.
Упускаю момент, когда парень оказывается рядом. И подпрыгиваю, когда с силой вжимает в себя. Резко разворачиваюсь на месте. Наглец повторяет действие, только теперь лицом к лицу. Давит ладонью на мою поясницу и ощутимо вбивается эрекцией в живот.
Черт, а это больно. Ничего прекрасного, как нам внушают в кино и книгах, я не вижу. Член каменный, буквально оставляет вмятину на мне.
— Готова? — вибрирует провокацией Люцифер.
Взглядами схлестываемся, воплощая технику высоких напряжений. От нас несет зарождающейся злостью. Неверием. Каждый пытается заставить другого остановиться.
Я автоматически киваю.
В следующий миг оказываюсь на постели. Подмятая под него.
Взбрыкиваю и отталкиваю:
— Я же сказала, сама!
Ловлю благосклонную ухмылку, которая прилагается к снисходительному пренебрежению. Я ненавижу это его выражение лица! Ненавижу высокомерие, сквозящее в чертах. Да я скорее умру, чем уступлю ему!
Грубо бью смазливого по диафрагме, заставляя разлечься, откидываю полотенце подальше и хватаю пачку презервативов, что так любезно выставлена на тумбочке у кровати. Вспоминаю первый курс, две недели которого нам проводили общие лекции, в том числе — по половому воспитанию, где приглашенный акушер-гинеколог досконально описывала, как правильно пользоваться популярным средством контрацепции. Так ловко натягиваю латексный чехол на Барса, что тот слегка выгибает бровь в изумлении.
Сама в шоке. Меня лихорадит.
Последние секунды. Отступать некуда.
Либо Таривердиев сейчас прекратит эту безжалостную игру, либо я расстанусь с девственностью на спор. Ха.
Медлю. В упор смотрю на эрегированный член. Который, словом, сейчас выглядит еще эпичнее, устремленный вверх. Как то самое величие. Увитый венками, устрашающий, впечатляющий.
Делаю ошибку, вновь взглянув в глаза Барсу:
— Трахать меня собираешься, чучундра? Или можно засчитать твое балабольство и разойтись по домам? — с насмешливой укоризной.
А мне многого и не надо. Достаточно брошенной подначки.
Кладу ладони ему на грудную клетку, пользуясь, как опорой. Перекидываю через него одну ногу и вжимаюсь коленями в матрас, корректируя положение. Нависаю над Таривердиевым, успешно блокируя озноб. Мокрые волосы липнут к спине, низ живота скручивает от страха. Зато ладони вбирают тепло гада.
Я понимаю всю неправильность происходящего.
Я отдаю себе отчет в том, что делаю.
И я медленно опускаюсь на член.
Чувствую неприятное растяжение, как только касаюсь промежностью головки, и впускаю её на ничтожный сантиметр.
Не первая и не последняя, как-нибудь переживу дискомфорт. У меня преимущество — школа гимнастики. Говорят, это облегчает дефлорацию.
Еще сантиметр. И еще. Каждый раз замираю, привыкая.
Прикрываю веки, чтобы не выдать яростно бьющуюся за ребрами истерику.
Еще чуть-чуть.
Гнусная несправедливость природы. Почему мне больно, а смазливому — нет?
Мысль не успевает сформироваться, как Барс, сминая мои бедра ручищами, совершает резкий толчок, вторгаясь в меня до предела. Моего предела.
Глуша готовый вырваться наружу жалостный стон от испытываемой кошмарной боли, я инерционно присаживаюсь, намертво скрепляясь с Таривердиевым.
20. Барс
За реакции на боль, за гнев, за чувство голода и жажды, а также за удовольствие отвечает гипоталамус. Области «за гнев» и «за удовольствие» расположены крайне близко.
И я, блядь, только этим научным фактом объясняю свое поведение. Расхераченное к ебеням.
Как иначе растолковать происходящую чухню? Как связать воедино мою ярость на Лусинэ за ее ехидный поступок после нашей договоренности и отклик тела на голозадую чучундру?!
Столько дней во мне копилась злость, сегодня даже приперся к ней на новое рабочее место, хотя и понятия не имел, что собираюсь делать. Убивать, как бы этого ни хотелось, ее нельзя. И получилось то, что получилось: снова из-за нее мы ввязались в какую-то ахинею. Бахнулись характерами и сцепились языками до идиотского спора.
Я мог ожидать чего угодно, только не того, что при виде обнаженной чеканушки мне снесет менталку.
В какой момент всё вышло из-под контроля, и я словил приход мысли, что хочу, чтобы Лус пошла до конца? Может, когда девчонка расчехлила грудь? Или когда повернулась ко мне задом?
Да это, сука, настоящая порно-мечта.
Тщательно скрываемая за убогой одежкой.
Чучундра мыла голову спиной ко мне, а я пялился на ее пятую точку и подавлял желание зарядить по ней смачным шлепком.
Что я там говорил про компенсацию природы? Да она тут явно перестаралась, наградив чеканушку безупречным телом. Стройными ногами, аппетитной натренированной попой сердечком, слишком тонкой талией и охуенной стоячей грудью. Навскидку — тройкой.
Меня выбивает страйком.
Мозг никак не принимает, что лицо и тело принадлежат одной девушке. Я должен ее ненавидеть, но я стою и подыхаю от потребности прижаться к ней стояком.
Как талантливый человек талантлив во всем, так и убогий пусть будет убог во всем, чтобы легче было делать выбор, а не впадать в диссонанс.
По-хорошему — прекратить бы и свалить. Я на отключке выбираю второе — молчать и идти дальше.
Но сомнения всё же грызут. Даже когда выбираюсь из ванной и топаю в спальню, раздумываю над тем, чтобы свинтить.
А затем Лусинэ вбегает в комнату в чем мать родила — до розоватости распаренная, манкая… и я предаю себя окончательно.
Она заставляет меня лечь, а сама забирается сверху — я слепну от совершенства этой картинки.
Начинает тихонько насаживаться — напрягаюсь, чувствуя ее бархатную узость. Взрываюсь в нетерпении и сам подаюсь навстречу, сграбастывая белоснежные бедра.
Девчонка фигурно изгибается, откидывая голову назад, я ощущаю, как ее стягивает дрожь. Как щекочут кончики мокрых волос мои колени, дразняще касаясь их. Наблюдаю, как трепещут черные ресницы на щеках, как поджимаются губы, заостряются черты. И самое блядское по степени извращенности — кайфую, как ее ногти в стихийном порыве вонзаются мне в кожу. Сам при этом таращусь на гордо выпяченную в этой позе грудь, и рот безудержно наполняется слюной — так хочу попробовать на вкус эти персиковые соски.
Пиздец. Никогда не замечал за собой такой падкости и примитивного зверства.
Выебать ее — в данную секунду какой-то жизненно необходимый пункт. Без которого полетит моя зараженная чертовым вирусом операционка. Реакции на чучундру — побочка при сбое, имеющем неопознанный генез. Я, блядь, падаю в засасывающую вязь и сам тянусь ко дну.
Перемещаю ладони на девичью талию, балдея оттого, насколько хрупкой она выглядит в моих ручищах, полностью опоясавших ее.
Делаю еще один осторожный толчок, Лус тут же шипит и сильнее царапает мне грудь. Туловище практически соприкасается с моими ногами — так интенсивна дуга. Если бы не держал ее, точно упала бы назад.
Вот это отдача, мать вашу! От мысли, что ей настолько хорошо, почему-то увеличивается собственное удовольствие. Бешеный передоз эмоций, нутро ебашит фейерверками, стоит только чеканушке начать медленно двигаться. У меня аж глаза закатываются. В ней так тесно, что это даже немного больно. Но, блядь, до невозможного охуительно…
Амплитуда ее движений несколько минут не меняется, девчонка действует чересчур лениво. Это неплохо, конечно, но моя агрессия требует выхода, поэтому я снизу начинаю подначивать ее на большее. Чуточку сопротивления — и она позволяет трахать себя стремительными выпадами.
Единственное, о чем жалею, это отсутствие зрительного контакта. Я бы хотел видеть распахнутые желтые глаза, горящие похотью. Бля-я-я…
Представляю мощное зрелище и понимаю, что на грани. Еще несколько секунд, и меня реально прошивает уничтожающей вспышкой. Я кончаю долго, с рыком продолжая вбиваться в податливое тело. Неожиданно покорное и готовое принимать мои импульсы.
Дурею.
Прикрываю веки и откидываюсь на подушку, гоняя воздух в горящих легких, как после жесткой силовой трени. А чуть позже в действительность из посткоитального похуизма меня выводит растерянный и несвойственно тихий голос:
— Ты… всё?
Какой-то стремный по содержанию вопрос.
Пиздец. Я ее точно не довел до финиша. Даже не подготовил, не подумал об этом… Сам продержался пару-тройку минут. С другой стороны, у нас же не обычный секс, а гребаная фатальная бойня. Никаких уступок. Чучундра добровольно взобралась на меня и не претендовала на ласку.
— Сейчас продолжим, — обещаю, открывая глаза и фокусируясь на ней.
Лус отнимает от моей груди ладони и запоздало играет в целомудрие, прикрываясь волосами и руками. Смотрит лихорадочно блестящим взглядом, не догоняю, что с реакцией.
— Не надо. Этого достаточно, — качает головой. — Вполне.
Я слегка подаюсь вперед, отчего член внутри нее непроизвольно скользит, будто спичкой чиркая и зажигая.
Эта чокнутая вдруг так резво спрыгивает с меня, что не успеваю остановить. И сразу тянется к моему паху с намерением снять презерватив. В ахуе с ее проворности, все же в последний момент хватаю за запястье, останавливая. Дергается — давлю пальцами, начиная агриться. Чеканутая в своем репертуаре — выписывает пируэты, которые я не андерстенд вообще.
Глаза чучундры бегают, пока я вглядываюсь в побледневшее лицо.
Прослеживаю за ее взглядом и мимолетно мажу по члену, что так беспокоит девчонку. Возвращаюсь к бесцветным девичьим щекам. Раскрываю рот, чтобы подстебнуть с этим неуместным смущением.
И замираю.
Я, блядь, чувствую, что меня рубит пополам, так херово делается за грудиной от ебаной догадки.
С трудом поворачиваю сделавшуюся разом свинцовой голову и вытаращиваюсь на презерватив с алыми разводами.
Парализует знатно.
Лус пользуется замешательством, вырываясь на свободу.
Мои шестеренки громыхают в активной фазе анализа. Оглушает от создаваемого в сознании шума.
Словно коротким замыканием, выпадаю в осадок.
Это что-то чудовищное, паническое. Кроет безнадегой.
Сколько сижу в бессвязной черноте, не знаю.
Очухиваюсь, услышав шорох.
Лусинэ стоит у окна, смотрит на улицу, придерживая уголки покрывала на груди. Тяжелая ткань волной осела ей на поясницу, полностью открывая прямую спину. Волосы перекинуты через плечо. Картина прихлопывает выдержку. Девушка кажется мне такой беззащитной, что стискиваю зубы, захлебываясь в кусающей за бок вине.
Ярость нечеловеческой дозой бьет в мозг, и я вскакиваю, бросаясь к ней. Останавливаюсь в полуметре, не рискуя приближаться вплотную, чтобы не натворить еще больше дел.
— Поздравляю. Звание самой упоротой гордячки заслуженно твое, — на удивление ровно произношу, дыша огнем.
— Спасибо.
Я не помню, была ли в моей жизни более криповая ситуация, чем эта.
Не знаю, что сказать.
Пригвоздился к месту и палю ей в спину своей злостью.
— Ты же не боишься, что теперь тебе придется жениться? — льется горькая насмешка, словно веревкой сдавливая грудную клетку. — Расслабься. Стать первооткрывателем — сомнительная честь в наше время. Никто не узнает. Я поговорю с дедушкой, придумаю что-нибудь, свадьбу отменят.
Мой искусственный металлический смех рассекает комнату тут же.
— Серьезно, родная?
— Барс…
— Я ж тебе так и доверяю. Не удивлюсь, если завтра окажемся в загсе.
— Слишком много драмы в голосе человека, который изначально не собирался жениться. Ты привык обвинять меня во лжи, а сам согласился на брак из-за обещанной дедом суммы. Я все слышала. Еще в первую встречу в караоке, в ночь перед сватовством. Ты разговаривал с Марком, пока тот курил в закутке. Пожалуйста, хватит выставлять меня единственной злодейкой, ты сам строишь жизнь на лжи. Наверное, мы оба заигрались. На этом стоит остановиться. Я поговорю со своим дедушкой, он меня послушает. Правда. Обещаю.
— Какая щедрость, я тронут! — выплевываю, восстанавливая в памяти эпизод почти четырехмесячной давности, где откровенно делился планами с другом, уверенный, что нас никто не слышит.
Прохожусь пятерной по волосам, череп разрывает от адского давления.
Зачем?! Зачем, блядь?! В чем логика?
Кровь ревет.
На башке будто барабан, в который исправно лупят со всей дури.
Разорвать ее хочу, дуру.
Задушить к чертовой матери.
Но обессилено опускаю руки и еще минуту прожигаю дыру между ее лопаток.
Что делать, если напортачено до обугленных руин?
Это просто какой-то дефолт.
Лусинэ не оборачивается, от нее веет холодным равнодушием. Самая странная, безответственная, недальновидная девушка, которую я знаю. Утянувшая и меня в свои мутные воды. Как отмоюсь?
Резко разворачиваюсь и устремляюсь в ванную, где наспех натягиваю вещи, с отвращением избавившись от кондома.
Мне нельзя сейчас оставаться, я точно прибью эту сумасшедшую.
Вылетаю из квартиры, скрежеща челюстью.
Как же всё это нелепо, до жестокости глупо. Скомканно, размыто и совершенно неоправданно.
Мы и вправду заигрались.
21. Лус
Вытираю запотевшее зеркало и пытаюсь разглядеть свое размытое отражение. Никогда бы не подумала, что люди действительно прибегают к этой киношной сцене, с бесцельной бесстрастностью выискивая что-то на лице. Искаженной кляксой вырисовывающемся на серебряной глади.
Как можно ничего не чувствовать? Ничегошеньки.
Всё смотрю и смотрю.
Меня будто коротнуло, вывело из строя замыканием.
Я в домике, где царит нелепое бестолковое спокойствие.
Первый поцелуй, первое прикосновение, первый секс… ничего этого у меня больше не будет. Попрано нечто важное, чистое, прекрасное. Всё могло произойти правильно, но я талантливо запорола течение событий, не дав свершиться красивым моментам в будущем.
Прикладываю ладонь ко лбу, стягивая прилипшие пряди к виску.
Как бездарно я профукала самую большую девичью ценность.
Уголки губ кривит печальная улыбка. Это даже мысленно звучит с пафосом — я поставила жирный крест на своей чести.
М-да.
Пускаю холодную воду и жду, пока она приблизится к ледяной. После адово горячего душа умываюсь ею, уповая на контраст, который может помочь прийти в себя.
Но нет. Просто замерзаю.
Бреду в спальню и нахожу в недрах шкафа Кети самую теплую пижаму и носки. Меня так знобит, что облачаюсь с армейской скоростью, стремясь согреться.
Игнорируя открытую пачку презервативов на тумбочке, будто ядовитую змею, убираю постельное белье, оставляя голый матрас и подушки. Закидываю в барабан стиралки, но не задаю программу, ночь на дворе, соседи спят, а стены здесь тонкие.
Возвращаюсь в комнату и опускаюсь на ковер, спиной упираясь в бортик кровати. Сверлю темноту за окном немигающим взглядом и обнимаю колени механическим жестом.
Ну и зачем? Как? Почему я допустила эту фатальную ошибку?
В груди расползается дыра.
Я никогда не страдала склонностью к опрометчивым поступкам, не шла на неоправданные риски, не вступала в бессмысленные споры. С детства была слишком сознательной для беспросветных глупостей. Все мои действия были выверены, имели четкую цель. А сейчас мир опрокинулся. Я растеряна. Обескуражена собственным поведением.
Думаю о Марате. Он первый парень, который мне понравился. Я предполагала, что между нами может возникнуть что-то искреннее, у чего будет шанс перерасти в нечто большее. По-девчачьи впадала в мечты перед сном, крутила какие-то сцены, разрешала воображению унести меня за пределы реальности.
А что же Барс, которому я так легко отдалась?.. Всего лишь феноменальное помутнение. Ставшее спонсором крутого разгона от нецелованной до искушенной.
Проступает недоумение.
Что с этим делать?
Как привыкнуть к горькому вкусу никчемной победы?
Следующий час расходую на то, чтобы не дать внутреннему каркасу развалиться окончательно. Душý боль в зародыше, не позволяю разрастись отчаянию и отгоняю слезы. Никогда не была плаксой. Я справлюсь.
Дверной звонок пугает неожиданностью.
Вздрагиваю и несколько секунд хмурюсь.
Не хочу его видеть, зря пришел.
Но когда трель повторяется, нехотя плетусь в коридор
— Чего тебе? — с усталым безразличием впускаю парня.
Барс огладывает мое одеяние не по сезону, но никак не комментирует. Молча снимает обувь и мрачно шагает к ванной. Наблюдаю, как моет руки. Чистюля сахарная.
— Передумал бросать тебя на произвол судьбы, чекануш.
Вот так заявление.
— В смысле, передумал, — не выражаю никакой заинтересованности, — а как же мои страдашки? Я уже меланхоличный плейлист подготовила, чтобы официально принять свою участь.
— Послушаем вместе.
— Ты поплачешь со мной?
Короткий закрытый взгляд, полный напряжения, и Таривердиев нагло обходит меня, вваливаясь в спальню. Меньше всего сейчас я нуждаюсь в разговорах с ним, поэтому захожу следом и включаю ноутбук. Через минуту помещение затапливает тонким голоском «Максим», вещающим:
— Я так привыкла жить одним тобой, одним тобой…
Я воспроизвела рандомную композицию, выданную поисковиком на запрос «грустные песни».
Стоим с Барсом и смотрим друг на друга без тени улыбки, хотя ситуация безбожно дурацкая. Я так манифестирую о своем намерении всё же остаться одной, а он — игнорирует это намерение и неподвижно слушает весь первый куплет. Весь! Терпеливый гад!
А потом неожиданно срывается с места и дергает меня за руку, заставляя приблизиться к себе. Кладет мои ладони на свои плечи, а сам осторожно перемещается мне на талию. Причем, в рамках приличия.
И мы начинаем медленно кружиться. Очень-очень медленно.
Я деревенею и позволяю эти манипуляции, чувствуя себя крохотной балериной в шкатулке, заводимой ключиком.
Поверить не могу — мы танцуем?!
Кто из нас более крезанутый?
Жгучие, жгучие глаза напротив. Что в них изменилось?
— Вот теперь ты меня пугаешь. По-настоящему, — шепчу, выбитая из колеи.
— С тобой не сравнюсь, поверь. В шоке от тебя, химера. У меня мозг буксует от твоих выступлений.
— Ты очень много обзываешься.
— Не совсем. Констатирую факты по случаю.
— О, надо же. Теперь не буду переживать, что я чучундра. Это не агрессивно окрашенная кличка, всего лишь факт по случаю.
— Ну, я тоже в твоей интерпретации получаю не лучшие звания. Пушистый, блохастый, бубенчатый… продолжать?
Мотаю головой и вздыхаю.
Отстраняюсь, не дожидаясь окончания песни, выключаю ноутбук и сажусь на ковер, как до прихода Барса.
С каждым словом в диалоге из меня будто душу вынимают порционно. Я не просто устала, я сломалась.
Вот бы он понял, что ему лучше уйти. Сил спорить нет.
Но не судьба.
— Почему ты одна? — присаживается рядом и зеркалит мою позу, сгибая ноги в коленях и откидываясь на бортик кровати.
Оба смотрим в окно на только-только зарождающийся рассвет. Яркие градиентные цвета на пару секунд отвлекают меня от собеседника.
— Кети у жениха, я же говорила.
— А твоя семья? Как они отпускают сюда? Чем ты объясняешь ночные выгулы?
— Ночные выгулы, — фыркаю. — Как будто я по дискотекам шляюсь.
— Технически — почти. Так что?
— Родители Кети ученые-археологи, три четверти года их не бывает в городе. Раньше с ней жила бабушка, но полгода назад уехала к себе в село. Родные справедливо решили, что Кети с наступлением совершеннолетия стала достаточно взрослой для самостоятельной жизни.
— Завидуешь?
Не знаю, как так выходит, но его беззлобное ехидство заставляет меня рассмеяться:
— А то.
— Значит, ты ночуешь половину недели у подружки, и это оправдывается тем, что ей страшно в одиночестве?
— Слишком примитивно мыслишь, Барсик, — поддеваю, устраивая голову на согнутых коленях. Терять мне больше нечего, поэтому отвечаю честно, надеясь, что после утоления информационной жажды гость уйдет. — Мы с Кети примерно год занимаемся английским с одной американской преподавательницей, немного владеющей русским. Из-за разницы во времени это всегда происходит ближе к ночи. Дома я мешаю бабушке с дедушкой громкими разговорами. Как-то плавно мы пришли к тому, что я ночую у Кети в урочные дни, да и вместе веселее грызть гранит науки. Вообще, знаешь, Кети — моя единственная блажь по жизни. То есть, блажь, которую мне позволяли. Мы с ней похожи, наверное, поэтому и притянулись. Обе воспитываемся старшим поколением, а не родителями.
Барс хмыкает. Напоминая невзначай, что тоже из этой лиги.
— Я знаю, что ты спросишь сейчас. А как же занятия, если я работаю. Кети включается одна, я потом нагоняю по материалам.
— Зачем тебе эта работа?..
Самая нижняя полоса горизонта становится светлее. На часах — половина седьмого. Я сижу с парнем, с которым переспала несколько часов назад под влиянием очень странных обстоятельств и делюсь своими секретами.
Не, я всё-таки чеканутая, он прав.
— У тебя никогда не было ощущения, что твои родные будто целенаправленно мешают тебе жить? Воплощают свои амбиции через тебя же. Перекрывают кислород, загоняют в рамки? А там та-а-ак тесно, Боже, та-а-ак тесно…
Молчит.
Слегка оборачиваюсь, ловлю серьезный тяжелый взгляд.
Ха. В яблочко. Конечно, он чувствует всё то же. Одна лига, черт возьми.
Вновь отворачиваюсь к окну.
— Я мечтала стать послом. Начиталась книг о великих женщинах, когда была подростком. Меня впечатлила история Дианы Абгар[1]. Дедушка даже слушать не стал. Бухгалтерия — единственная дорога в светлое будущее. И производство пленки — доступная планка. Какая Москва? Какие международные отношения?..
— Ты копишь на учебу в Москве?
— Да. Открытый бунт мне не по карману, я не могу вылететь из дома и попасть в столицу босоногой.
— Значит, твой дед — тиран?
— Сам ты тиран, — бурчу деловито. — Мой дедушка просто очень сильно зациклен на мне, не хочет отпускать никуда. Я его единственное продолжение. Всё это понятно, но далеко не нормально. Я решила не спорить с ним, подготовиться финансово и обрубить хвост одним ударом. Дедуля простит позже, я знаю. Когда осознает, что я задыхаюсь здесь. Как в клетке запертая.
— Я не догоняю, почему ты тогда хотела отказаться от свадьбы? — в голосе Барса прорезается искреннее замешательство. — Это был идеальный шанс.
— Да потому что не было речи о том, что я после свадьбы живу с тобой.
— В смысле?
— У дедушки идея-фикс: не отпускать меня от себя. Патологическая боязнь потерять. После стольких несчастий в семье он болезненно реагирует на расставания даже маленьким сроком. Однажды в школе мы ездили в Архыз на три дня, так мой телефон разрывался от его звонков. Словно обязательно случится что-то плохое, если не проконтролирует. Твой хитрый дед знал об этом пунктике с самого начала и уверял моего, что главное — сыграть свадьбу, а там дальше… два года твоей ординатуры пройдут быстро. И я успею доучиться. Ты вернешься, заживем рядом с ними. А пока будем ездить туда-сюда.
— Это какой-то бред.
— Угу. Как видишь, за лето им удалось сойтись на том, что я всё же как законная жена должна быть с мужем, и каким-то чудом мои согласились, что временный переезд можно пережить. Твой дед знал, как действовать. А мне рассказали только в тот день перед вашим приходом. Я хотела предложить тебе сделку с фиктивным браком, но ты и слушать не стал, сразу сделал выводы, везде меня заблокировал, обиженный по самые почки. И вот… — напоминать лишний раз о последствиях этого бойкота не приходится. В воздухе висит грозовое предупреждение, ведь еще чуть-чуть, и нам придется обсуждать произошедшее сегодня, но вряд ли у нас получится. — Правда, для меня до сих пор загадка, зачем так рано тебя женить?
— А тебя так рано замуж выдавать? — парирует достаточно грубо.
— Меня — как раз незачем. Это всё дедушка Барсег, давно терроризирует мою семью со своим предложением. Мне всегда не нравилась эта спешка. Как конец света. У вас какая-то семейная тайна? Ты многомиллионный наследник американской родни, и по завещанию наследство переходит к тебе только после женитьбы?
Наступает красноречивая тишина.
Я поднимаю голову с колен, поворачиваюсь к Барсу полубоком, он в упор смотрит на меня, как на идиотку. С неприятным немым изумлением.
Вот как мы вновь дошли до такого формата общения? Без слов задеваем друг друга.
— Да шучу я, лицо попроще организуй, — вздыхаю, чувствуя, как усталость давит на плечи.
На улице уже проступают лучи солнца. Они падают на подоконник, подсвечивая листья растений.
Глупая, глупая жизнь. Куда ты меня толкнула?
Внезапная жалость к себе накатывает бешеной сносящей волной. Боль утраты какой-то значимой части собственного нутра настолько необъятная, что кажется масштабнее самой вселенной. В груди печет, словно раскаленной кочергой проткнули.
Не хочу больше разговаривать, не хочу видеть Барса рядом.
Мне стыдно. Мне очень стыдно. Безумно. Дико. Непростительно.
Спешу прогнать, вставая:
— Я не соврала, поговорю со своими, как-нибудь отмажусь от свадьбы. Соображу весомые аргументы. Твой секрет никому не расскажу. Мне даже больше неинтересны ни твои мотивы, ни причины сделки с родным дедушкой, который обещал тебе деньги за помолвку. Только закроем тему навсегда. Не будем больше донимать друг друга. Уходи, ладно? Теперь ты знаешь всё. Уезжай, как и планировал, постепенно ситуация утрясется.
Благочинно притупляю взгляд, лишь бы не смотреть парню в глаза.
Что мешало мне вот так честно рассказать ему о себе при первых встречах? Недоверие. Страхи. Большие риски. Я автоматически отвечала на высокомерие Таривердиева колкостью и скрытностью. Подобное на подобное. Доотвечалась. Умираю от неловкости… А это я еще домой не попала…
— Уходи, Барс. Пожалуйста. На этом увлекательные аттракционы будем считать закрытыми. Дальше сами по себе решаем свои вопросы. Никакого пересечения. Живи спокойно, я никому ничего не собираюсь рассказывать. Это моя ошибка. Ты из-за неё не пострадаешь.
Несмело плетусь к двери, ставя точку в истории.
Так и не поднимаю головы, пока Барс идет следом, затем обувается и берется за ручку двери, явно желая что-то добавить.
Поджимаю губы, скрещиваю руки на груди. Язык тела вопит: никаких контактов, лавочка прикрыта.
Несостоявшийся жених уходит, лишь свистящим дыханием выдавая свои эмоции.
Щелкаю замком и шагаю в гостиную, где плюхаюсь на диван. Потому что на кровать лечь не в силах. Не сегодня. И не завтра. И никогда, быть может.
Я настраиваю себя на привычное существование. С трудом. Но настраиваю.
После учебы возвращаюсь домой. Уже вполне спокойная и урезонившая тремор.
До тех пор, пока Барс не появляется вечером на нашем пороге с корзиной красных яблок[2].
[1]
[2]
22. Лус
— Ты совсем ошалел, родной? — шевелю губами, будто на износ, поскольку меня парализует от страха.
Эта смазливая сволочь улыбается во все тридцать два. Гребаный Гринч во плоти. Коварный, безжалостный, злобный.
У меня волосы на загривке шевелятся от мысли о том, что сейчас может произойти. Неужели Барс настолько жесток? Неужели доведет моих родных новостью о нашем ночном поступке?
Таривердиев бросает взгляд поверх моей головы, фокусируясь там и улыбаясь еще шире. Вся семья дома, за спиной может быть кто угодно, вышедший в коридор на трель звонка.
Сердце сжимается до боли в груди, паника кроет до удушья.
— Добрый вечер, — Барс обходит меня и решительно направляется вглубь коридора. — А я сегодня без торта, но с яблоками. Бабулька продавала на дороге, взял вместе с корзиной. Давайте отнесу на кухню, обувь сейчас сниму.
Я выдыхаю только в этот момент. Тело после скачка напряжения резко обмякает, нервные окончания покалывает, словно тысячи иголок впиваются в кожу.
— Испугалась, чучундра? — вздрагиваю от шепота у уха. — Тонус тебе полезен, чеканушка.
И сам закрывает дверь, ручку которой я сомнамбулически до сих пор держала, не в силах пошевелиться от фееричного появления жениха.
В гостиной ожидаемо становится шумно. Странно, но мои родные искренне любят «будущего зятя», а он отвечает им взаимностью, кажется. Барс очень обаятельный, он в считанные секунды располагает к себе людей, я не единожды это наблюдала. Одна улыбка чего стоит. У меня от нее все пломбы вопят в восхищении и сразу хочется броситься к стоматологу за вот такой же идеальной картиной двух ровных белоснежных рядов. Причем, это свои, а не популярные виниры. Тот случай, когда сапожник с сапогами. Ему впору сниматься в рекламе зубных паст, щеток, ниток и прочей лабуды.
Включаюсь в действительность, словно щелчком.
Бреду в кухню, где мама возится со злополучными яблоками.
— Ты посмотри, какие красивые. На подбор просто, — удивляется она.
— Оставь, я сама. Иди туда, я всё принесу.
Мама забирает уже подготовленные вазочку с конфетами, блюдо со сладостями и десертные тарелки.
Я привычно варю кофе, пусть и знаю, что товарищ стоматолог его не пьет, всегда вежливо принимает, но к чашке не притрагивается. Тщательно мою яблоки и расставляю их среди остальных фруктов в огромной фруктовнице на ножках.
В голове не перестает биться тревожная надпись «SOS!».
Катастрофа. Этот дурак приперся ко мне домой, чтобы довести до инфаркта. Отдает должок? Мстит? Но, блин, за что уж теперь-то мстить, когда я пообещала расторгнуть свадьбу?..
Отношу кофе, ловя очередную волну тремора.
Раскладываю перед каждым по порции, а когда поднимаю глаза на смазливого, он умудряется мне незаметно подмигнуть.
Сученыш. Интриган чертов.
Зачем усложнять ситуацию, твою-то мать!
Вторым рейсом водружаю фрукты и присаживаюсь в свободное кресло во главе журнального столика по правую руку от устроившегося на диване Барса. В разговоре не участвую, завороженно смотрю на красные яблоки. Красавчик распушил хвост, рассказывает, что скоро уедет, полностью ударится в учебу и даже уже приметил клинику, в которой хочет работать.
Ха. А как заливал, что я обманываю семью? Врет как дышит.
— Поговорить надо, — парень склоняется ко мне.
— Они похожи на отравленные яблоки из «Белоснежки», — выдаю вдруг невпопад, привлекая к себе всеобщее внимание. Не отрываю взгляда от глянцевой кожуры, она меня гипнотизирует своим совершенством. — Как будто укусишь и впадешь в кому.
Бабушка начинает суетиться, чистит, разрезает фрукты, пододвигая тарелку ближе к Барсу. Он хватает дольку именно красного яблока и смачно хрустит ею в метре от моего лица. Тихо и невзначай бросая, чтобы услышала только я:
— Ну ты-то можешь не беспокоиться о коме, зеркальце твое имя как той, что на свете всех милее, никогда бы не выдало.
Я выплываю из паралитического состояния и тут же впадаю в замешательство, замирая. Прослеживаю свою реакцию, пытаюсь поймать причины болезненного отклика внутри. Мне неприятно. Обида цепной волной поражает все органы, которые гулко пульсируют, пуская темную рябь по телу. Почему так? Раньше было плевать на всё, что говорит смазливый. А сейчас отчего-то не по себе. Задевает. Хочу ударить. Двинуть по морде, стереть эту наглую ухмылку.
— Извините, у меня очень сильно болит голова. Плохо спала ночью, — глаза в глаза с самоуверенной сволочью. — Лягу пораньше. Спокойной ночи.
Моська Барса слегка вытягивается, теряя насмешливость. Не ожидал такого поворота. А родные обеспокоенно кивают, головные боли и плохой сон — редкий гость в моей жизни. И если я говорю, что плохо себя чувствую, значит всё действительно плохо.
Никто меня не останавливает.
В комнате запираюсь на ключ, захлопываю окна. Падаю на кровать и приклеиваюсь взглядом к потолку.
Я впихнула события этой ночи в дальний угол сознания, провела обычный день: была на занятиях, пришла домой и помогала бабушке по хозяйству, выполнила кое-какие задания на завтра.
Словом, не давала возможности удариться в анализ.
Но откат неминуем.
Прикрываю веки и раз за разом прокручиваю сцены своего грехопадения, ощущая, как жжет кожу в приступе неконтролируемого дичайшего стыда. Миллионы девушек по всему миру без колебаний и какого-либо сожаления расстаются с девственностью, не раздувая из этого трагедии. Я тоже могу. Правда же? Не все ведь проходят естественную дефлорацию в романтической обстановке или с любимым человеком?..
Последующие несколько часов меня бросает из крайности в крайность. То я прихожу к тому, что ничего страшного не произошло, это жизнь. То я трясусь, понимая, как подвела доверяющую мне семью, да и себя тоже, лишив важного этапа в становлении полноценной девушкой.
С ума сводит эта дилемма, я по-детски зарываюсь с головой под одеяло и жмурюсь, ища спасения в кромешной тьме.
Сказывается усталость, испуг, нервное истощение, и я почти мгновенно засыпаю, обещая себе: что бы ни было на уме у Барса, я поговорю с дедушкой и поставлю точку в этой истории.
Пустившей во мне трещины…
23. Лус
Выхожу после работы в третьем часу ночи. И почти не удивляюсь, завидев машину Барса у тротуара. Два дня мы не виделись, он звонил, я игнорировала. Привыкала к новой действительности и не хотела слышать его голос.
— Теперь ты у нас обиженный пирожок? — ухмыляется, подходя ближе.
— Деловая колбаса, — парирую, отменяя такси.
— Садись, обсудим твою деловитость.
— Я не вижу в этом необходимости, но раз ты так нуждаешься в моем обществе…
— А то! Линять начал от тоски по тебе, зуб даю. Прыгай давай.
Слабая улыбка трогает губы, у пушистого хорошее настроение?
— Я так и не понял, почему твои пускают тебя в пустую квартиру, пока подружка свинтила? Как-то не вяжется с образом строго деда.
— Никто не знает, что Кети не здесь. Мне это не на руку, я не рассказывала дома о её поездке. Кстати, сегодня я к себе, а не к ней.
Барс послушно поворачивает в нужную сторону, внимательно изучая дорожные полосы.
Уже сбилась со счета, сколько раз вот так сидела с ним в салоне этой раритетной малышки. Но одно знаю точно — он водит образцово. Наверняка заслуга деда Барсега.
Достаю косметичку и первым делом стираю помаду. Затем принимаюсь за ресницы, ощущая на себе косой взгляд водителя.
— Я много думал о твоей версии дальнейшего развития событий. Понял, что в этом есть свои плюсы при определённых условиях. Расскажи мне, каким ты видела наш фиктивный брак?
Немало изумляюсь, резко оборачиваясь к нему.
— Барс, не начинай даже. Это предложение неактуально, — рублю невозмутимо и достаю бутылку воды из рюкзака, в горле сухо. — Я потихоньку готовлю почву, еще пару дней и решу вопрос с отменой свадьбы.
— Не газуй, чекануш. Я сказал, рассмотрим подробнее твой прежний вариант.
О, как меня бесит эта самоуверенность! Высокомерный гад! Сколько возмутительного спокойствия и веры в собственную значимость!
— Да ты совсем охренел, Барсик, — толкаю со свистом. — Еще и меня чокнутой называешь.
— Заслужила, вот и называю. Хочешь, чтобы перечислил причины? Как минимум самые веские? Ты приперлась на чужую свадьбу и устроила стремное шоу. Это пиздец, родная.
— Говорит человек, который меньше месяца назад вломился в мою спальню!
— Это другое! Ты ждала меня, готовилась!
— Сути не меняет! Не принижай свои достоинства, блохастый!
— Бля-я-я, да ты адекватно общаться умеешь?..
— Было бы с кем!
— Умела бы, вовремя сообщила бы о том, что целка! И это, ебаный в рот, самая веская причина из всех, что могу озвучить!
После этого заявления в салоне устанавливается зловещая тишина.
Меня выворачивает наизнанку. Начинает мелко трясти. Бросаю свои вещи в рюкзак и натягиваю капюшон черного худи на голову. Спрятаться пытаюсь. Избежать темы. Замуроваться.
Но за свои поступки надо отвечать.
— Я же был уверен, что ты спишь со своим парнем, — продолжает Барс безжалостно. — Ты меня в этом неплохо убедила.
— Нет никакого парня, — вздыхаю сдавленно.
— Да ясно уже. И зачем было столько врать мне? Сука… я даже не почувствовал ничего. Не понял, что ты…
— А как ты должен был? По спецэффектам? Услышать «чпок»? Господи, Барс, ладно бы обычные парни, но ты-то в меде учишься! — обвиняю, нападая, в бессознательной попытке защититься. — Должен быть знаком с некоторыми нюансами человеческой физиологии.
— Речь разве о физиологии, Лус? — он спрашивает это так устало, что понимаю окончательно: тоже всё это время пытается переваривать произошедшее.
Удивительно, но при своей внешней разгульности Барс довольно серьезный и совестливый, в чем я убеждалась не раз.
Правда в том, что моя ошибка сказалась на нас обоих. Очень жёстко сказалась.
— А ты все свои поступки можешь объяснить внятно? — смотрю перед собой, задавая тихий вопрос.
— Само собой, у всех сбоит плафон, — отвечает без раздумий. — Но ты, мать твою, отличаешься особым талантом. От тебя мне распиливает чердак каждый раз, когда понять силюсь, ныряя в размышления.
— Я облегчу тебе задачу. Мое поведение — не твоя зона ответственности, поэтому просто забудь всё. И разойдемся.
— Нет.
Да чтоб тебя!
— Барс, ты дурак? Не видишь, что у нас даже говорить нормально не получается. Я не воспринимаю тебя, а ты не воспринимаешь меня. Мы хороши только в обоюдном стебе. В остальном — несовместимы. Никаких сделок у нас не получится, практика показала.
— Это не тебе одной решать.
Развожу руками и затыкаюсь. Бесполезно.
— Как ты хотела устроить фиктивный брак? — повторяет упрямо эта сволочь.
— Очень просто! — огрызаюсь на нервах. — Уехала бы с тобой, некоторое время ютилась бы у тебя с царского позволения, пока не нашла бы работу, а потом съехала бы. Объяснилась бы с родными, мол, не вышло, не сошлись характерами.
— Ага. И специальность ты поменяла на почве «не сошлись характерами», психанув? И в Москве остаешься с горя? — издевается, хмыкая. — Хреновый план. Это не фиктивный брак, а сомнительный трамплин.
— Ну прости, куда мне до твоей смекалки! Это же ты прохаванный, знаешь все махинации, чтобы в конце еще и при деньгах остаться.
— Не зарывайся, чучундра. Я пытаюсь строить с тобой диалог. Успокойся. И выслушай моё встречное предложение.
За всеми этими напряженными разговорами, построенными на обоюдных обвинениях, не замечаю, как доезжаем. Барс останавливается в нескольких домах от нашего, выключает зажигание и поворачивается ко мне.
Где-то на заднем фоне вибрирует лай соседских собак, учуявших чужаков. Свет фонарей проникает в салон, подсвечивая лицо моего визави. Очень красивое, мрачное и крайне сосредоточенное.
От жгучего взгляда мурашки расползаются врассыпную по коже.
Сцена попахивает мистичностью. Аж не по себе.
Механически тянусь за бутылкой, пока Таривердиев собирается с мыслями. Я уже заранее против всего, что он скажет. Устала. Мы два идиота, загнавших друг друга в тупик. Мне тяжело в этом тандеме. Я переоценила свои силы.
Делаю пару глотков, не меняя позы. Смотрю ему прямо в глаза. Зрительный контакт набирает обороты. Край капюшона, когда запрокидываю голову, чтобы допить воду, съезжает на веки, немного притупляя видимость.
И я упускаю момент, как оказываюсь в руках этого придурка. Он резко тянет меня на себя, пустая бутылка вылетает из ладони, совершая инерционный полет в лобовое стекло, откуда с глухим стуком падает на панель и скатывается на коврик.
Барс прижимается к моему влажному рту и несколько секунд просто давит, словно привыкая. Я в ужасе застываю неподвижно, испуганная такой прытью. Брезгливый красавчик меня целует? Сам? Мир сошел с ума?
Брыкаюсь. Бью его в грудную клетку, дышу на разрыв. Что он делает?! Мне страшно!
Гад блокирует мои руки, сцапывая их одной лапищей и устраивая на своем каменном бедре, а второй — хватает за шею, придвигая ближе и окончательно лишая кислорода.
Пряди парика вываливаются, падая мне на лицо, щекоча подбородок и щеки. А Барс… вдруг нежно прикусывает мою нижнюю губу, парализуя своим действием нервную систему. Осторожно пленяет, слегка вбирает в себя. Примеряется. Ведет языком. Присасывается. Отпускает немного. Чтобы сразу повторить манипуляции по кругу. Целует аккуратно, постепенно добиваясь моего ответа.
Я внезапно расслабляюсь, не получая привычной агрессии с его стороны. Моему мозгу, остро нуждающемуся в передышке от роя убийственных мыслей, нравится эта заминка. Сознание пускает импульсы удовольствия, и я уже не понимаю, как оказываюсь на коленях Таривердиева, успев перекочевать на водительское сидение со своего места.
Обнимаю его за шею, он — меня за талию. Примагничиваемся друг к другу, всего на секунду оторвавшись и взглянув в одинаково шальные глаза.
Целуемся. Привыкаем ко вкусам. Дышим с большими интервалами. Впускаю его язык в себя, когда просит беззвучно, ударяя упругим кончиком по зубам.
И сразу — густо, глубоко, крышесносно.
Сумасшедшие. Психи просто. Как так? Куда нас ведёт?..
Не думается о чем-то правильном. Мне впервые за столько времени болезненно хорошо и уютно. В чужих объятиях. В первом и вот теперь по-настоящему взрослом поцелуе. Островок мнимой безопасности среди творящегося в жизни хаоса.
Барс такой вкусный, у меня голова кружится от его запаха. Дурею от новых ощущений, инстинктивно прижимаюсь к нему сильнее. Пальцы ползут вверх и теряются в жестких волосах. Слегка оттягиваю их и получаю свирепую атаку, он будто с катушек слетает и начинает пожирать меня, пошло вбиваясь языком в рот, сплетаясь с моим языком намертво.
Дрожу от обрушившихся эмоций. Это аварийное крушение.
Мы терзаем друг друга без остановки. Долго. Качественно.
Всё вокруг теряет очертания и смысл. Здесь и сейчас я забываюсь в этом человеке, которого ненавидела всей душой.
У него мягкие губы, безумно чувственные, гладкие наощупь. Не могу напиться ими. Помутнение.
А уж что творит со мной он…
И неожиданно меня подбрасывает, словно от удара током.
Откидываюсь назад, ударяясь спиной о руль, и тут же тишину ночи разрывает гудком клаксона.
Убираю ладонь Барса со своей груди. Именно это отрезвило меня, стоило только ощутить прикосновение к голой коже под худи. Стремительно перелезаю обратно и закрываю лицо руками.
Охренеть. Охренеть. Охренеть.
— Я просто хотел кое-что проверить, — хрипит смазливый, с трудом дыша. — Прости.
— Да пошел ты, Барс, — выдаю с отчаянием.
— Не грузись. Не повторится.
Вот ублюдок.
Сцепляю зубы.
Как же он всё усложняет, скотина! А потом нивелирует тут же, будто норма.
Зачем было это делать?!
— В общем, слушай. Нам обоим выгоден этот брак. Сначала взбрыкнули, пободались, но рассуждать надо трезво. Лучшего шанса сбежать в Москву и учиться там, где хочешь, ты не получишь. Не отвечай сейчас, ладно? Всё равно ничего хорошего не скажешь на нервяке. Я уезжаю в выходные, перед этим окончательно поговорим.
— А ты? — шиплю, выпрямляясь и заглядывая ему в лицо. — Что получаешь ты? Мне надоело, что я о тебе ничего не знаю, при этом сама всё о себе рассказываю.
— Знаешь, — возражает ровно. — Всё ты знаешь. Съемная квартира, учеба, машина — дед финансирует, держа меня под колпаком. Уверен, что пойду по наклонной, как только получу свободу. Он человек старой закалки и считает, что женитьба меняет мужчину, запуская новые химические процессы, типа, ты добытчик, пора завязывать с детством.
— Ты не договариваешь, — бросаю твердо. — Так все взрослые думают о своих детях и внуках. Есть другие причины. Ты же не просто так передумал.
— Тебе достаточно знать и этого минимума, окей?
— Тебе достаточно пойти в задницу, окей?
Барс вдруг смеется. Залипаю. Обескуражена.
Подмигивает мне, ероша волосы, чем выдает истинное состояние, внутреннюю растерянность, которая идет вразрез с внешней расхлябанностью.
— Значит, сработаемся, чекануш. Ты слишком горишь мечтой, чтобы на полном серьезе отказываться от легальной дорожки к ней. Детали обсудим, когда будем готовы к мирному диалогу. А сейчас иди.
— Мирному диалогу? — повторяю неверяще. — Пока ты ведешь себя, как конченый козел, ничего такого не предвидится. Начни уважать меня, бубенчатый. И раскошелься на подробности своей позиции. Без этого я не соглашусь на сотрудничество. Хватит мнить себя крутым. Бывай, красавчик.
Подхватываю рюкзак и вылетаю из машины.
Губы ноют. Лицо пылает. Дрожу от шквала эмоций.
Быстро приближаюсь к воротам и осторожно проверяю территорию.
Привычными действиями бесшумно запрыгиваю во двор, пользуясь собственноручно сотворенными выемками. Хвала Небесам, моя семья плохим сном не страдает. Все спят крепко. В четвертом часу ночи никто не бодрствует.
Я выуживаю лестницу, припрятанную между боковой стеной дома и забором, ловко взбираюсь по ней и юркаю в заранее приоткрытое окно. Если успею утром выйти раньше деда, спрячу её без последствий, а если нет — придется соврать и сказать, что вечером вновь отлетела сетка.
Сгружаю рюкзак на пол и прямо в одежде падаю на кровать.
Тут же подношу пальцы к пылающим губам и трогаю их, воскрешая дикий поцелуй с Барсом.
Мне не нравится, что я забылась. Не нравится, что получила удовольствие. Не нравится, что мы позволили себе такое.
Допустить повторения нельзя.
Со стоном признаю′, что предложение Таривердиева очень заманчиво. Если мы сложим оружие, пресечём открытую конфронтацию, вполне можно прийти к чему-то стоящему.
Но риски… Боже, сколько рисков с этим красавчиком!..
Успокаиваюсь немного лишь на мысли, что у меня есть время всё обдумать.
А на следующий день попадаю в эпицентр грандиозного скандала, где всегда пассивная мама орет на деда, а привычно сдержанный дед кричит на единственную дочь, не стесняясь в выражениях.
Впервые становлюсь свидетелем раскола в своей образцовой по всем параметрам семье.
Узнаю причину и выпадаю в осадок.
Дедушка расторгнул мою помолвку с Таривердиевым…
24. Барс
Наверное, я просто не ожидал подобной сцены, поэтому выбит из равновесия.
Паркуюсь чуть ниже двора университета Лус и наблюдаю за тем, как она принимает букет. Пацан жизнерадостно улыбается ей, а моя вестибулярка вдруг передает пламенный привет через резкий приступ тошноты.
Узнаю мальца мгновенно.
Мир тесен, а курортный городок с численностью в сто двадцать тысяч человек — еще теснее.
Только я понятия не имел, что благочестивая семейка вернулась в родные пенаты. Не интересовался.
Голубки воркуют минут пять от силы. Девчонка отчаянно качает головой время от времени, отказываясь, видимо, от почетного сопровождения на тачке. Это хорошо, что башкой думать не разучилась. Хотя… в её случае скорее редкость.
Коршуном продолжаю следить за парочкой, пока та, наконец, не прощается.
Моя невестушка с тоской смотрит вслед съебавшемуся кавалеру. Надо же, какой тюбик. Никакой настойчивости. Оставил дамочку, как и велено было.
Лусинэ подносит цветы к лицу и долго вдыхает запах. Зажмуривается на секунду. И почему-то выглядит грустной.
Меня один черт — не колышет.
Чучундра — внезапно, надо понимать — вспоминает, что ей пора домой и движется в сторону остановки. На полпути замечает мою машину. Столбенеет довольно забавно. Воровато оглядывается. Осматривается. И лишь после направляется ко мне.
Отчего-то весело и паршиво одновременно. Боится, что нас застукает воздыхатель? Или просто не хочет, чтобы университетские зеваки видели её с двумя парнями с промежутком в десять минут?
Выхожу ей навстречу.
Останавливаемся друг перед другом.
Молчим.
Она заметно нервничает. Хмурится, успокаивается, снова хмурится. Губы поджимает, расслабляет, снова поджимает. А вот глаза не отводит, что бы в них ни происходило.
— Барс…
Что это? Ей неловко? Бойкой чеканушке, выкидывающей фортели различной степени безумства? За то, что «спалил» её? Или есть другие причины?
С изумлением осознаю, что видеть девчонку такой неприятно. Или, может, я просто устал от всех ипостасей Лус. Сейчас вот она напоминает мне себя в первые дни знакомства в роли моей невесты. Но особенно остро такой была в день помолвки: юной, беззащитной, взволнованной.
Притворяется? Или всё же может быть девочкой при случае?
Вдруг накатывает апатия. Заебался искать ответы. Энергозатратное это дело — связываться с чокнутыми Миньонами.
— Барс, это не я, — сначала даже не втыкаю, о чем речь. — В этот раз я ничего не делала, честно. Вчера дома был скандал, меня не посвящали в подробности, просто объявили, что вернули кольцо. Никто ничего не объясняет. Клянусь, я не в курсе, что происходит.
Она торопливо заправляет прядь за ухо и смотрит своими невозможными глазами исподлобья. Потухший огонь. Не согреться. Совсем. Холодок по позвоночнику.
Охуеваю от информации. Семейка у неё интересная, чего б не озвучить человеку основание для разрыва договорённости? Щадят? Думают, ранят бедняжку?
— Садись, — бросаю мрачно и устраиваюсь за рулем.
Раздражение накрывает, когда чучундра заваливается на заднее сидение. Будто спецом провоцирует.
Трогаюсь и через пару десятков метров молча протягиваю ей телефон с открытым фото.
Судя по тому, как долго чеканутая не комментирует, тоже в шоке.
Вот это насмешка судьбы. Никак иначе. Её дед запечатлел нас на камеру. Лиц не видно, но номер тачки, рыжие волосы и тонкие пальцы в моей шевелюре — четко.
— Как ты еще не попалась, раз домашние страдают бессонницей и рассекают ночные улицы в четыре утра?
— Не страдают… — тянет чуть позже. — Это, как всегда, закон подлости.
И заливается смехом. Истеричным.
Укоризненно поглядываю на неё через зеркало заднего обзора, заламывая бровь в немом осуждении.
— Не могу поверить! — аж захлебывается, пиздец. — Тебе предъявили доказательство порочной связи… со мной же?! Прости, это очень смешно! Ну, Барс!
— Рад. Безумно. Что тебе так весело.
А вот мне, блядь, ни капли не было, когда вчера вечером зашел в дом и увидел дедушку с бабушкой изваяниями сидящих в гостиной с кучей подарочных упаковок на журнальном столе. По тут же схваченному недоброму взгляду главы семейства просек, что нелады.
— Мы собираемся к сватам с очередным щедрым визитом? — поинтересовался осторожно.
— У нас нет больше сватов. Твоими стараниями.
Прозвучало хлесткой пощечиной. После предварительно плевка. Дед умел опускать интонацией.
Когда я перевел непонимающий взгляд на бабушку, та лишь придвинула к краю столика самую мелку коробочку. С кольцом.
Естественно, первой мозг взорвала догадка об очередном фортеле Лус. Застонал мысленно, стиснув челюсти в бессильном желании убить дуру.
А потом Таривердиев-старший с сочащимся недовольством взял в руки свой телефон. Через мгновение мне прилетело сообщение.
Открыл. Впечатлился. Припух с ситуации.
Бабушка вышла. Я сел напротив деда и поднял на него глаза. Не спешил пояснять. И что тут пояснишь? Что самозабвенно сосался со своей невестой под конспирацией?
— У тебя есть двое суток, чтобы исправить это. Через три дня у Сурена день рождения, я хочу войти в его дом и поздравить, оставив позади пережитый позор. Если нет… ты знаешь, что будет.
Как всегда, лаконично. По существу.
Пережитый позор? М-да. В принципе, согласен. Я представил, какими эпитетами меня награждали в моменте. Охреневший щенок в двух шагах от дома сватов приходующий рыжулю прямо в машине.
Бля-я-ядь.
Для поколения динозавров это расценивается как мой явный game over. Меня выперли из игры, списав за неисправностью.
Тупо пялился потом на возвращенные подарки и бесился.
Сука, что за напасть, а?
Только словил отходняк от «бурной» ночи с чеканушкой, кое-как наладил контакт, и на тебе…
Вот и приехал на следующей день за ней в университет.
Но что-то не больно рвется чучундра сочувствовать. От млеющей овечки, не знавшей куда глаза девать десять минут назад, ничего не остается. Улыбается широко и радостно, снова и снова увеличивая фотку.
Не ахти какое качество, но дед Сурен молодец, компромат что надо.
— Поворот неприятный, — бросаю сухо. — Но исправить вполне реально. Дедушка поставил мне ультиматум. Завтра поеду на производство к твоим и там поговорю. Захвачу Марка, он единственный, кто рожей и фактурой сойдет за меня. Разыграем, что машину ему отдал, он со своей девушкой в кураж вошел. Извинится. Раскланяется.
— Дедушку сложно будет убедить, но план рабочий. Фотки девушки поправдоподобнее нужны. Ну и примерно хоть придумайте, где живет, раз в нашем районе. Вдруг проверять кинется.
— Да я уже ничему не удивлюсь. Если он разорвал помолвку без суда и следствия, блядь, даже вопроса ни одного не задав… Охуеть просто. В общем, это всё понятно. Справимся с деталями.
— Но?.. — девчонка считывает главное.
— Мне надо знать, стоит ли игра свеч. Вдруг я рыпаюсь впустую? И ты всё равно решила свинтить.
— Не решила, — палит твердо и без раздумий. — В том смысле, что я согласна на сотрудничество, ты прав.
— Умница.
Закатывает глаза и отдает мне телефон.
Привычно лезет в сумку за косметичкой и начинает стирать раскрас.
— Тяжело жить в обмане, — цокаю с поднявшимся на крохотный градус настроением.
— Это не обман, а компромисс. Еще б ты что-то понимал.
— Куда мне, — выдыхаю со свистом. — Цветы откуда? Недопарень подарил?
— Нам это обязательно обсуждать?
— Нет. Практикую светскую беседу ради разнообразия.
— Что за аристократические замашки? Лучше за дорогой следи.
— Язва.
— Гастрит.
Качаю головой. Детский сад, мать вашу.
— Как же много проблем с тобой, чекануш. Сплошное мозгоебство от и до.
— Зато от тебя одна радость лучистая, мой пушистый друг.
Обмен любезностями подходит к логическому концу.
Разговаривать ни у кого желания не находится.
Несмотря на внешнюю браваду, оба загружаемся ситуацией. Пиздец, какие мы невезучие. Я бы, наверное, послал всё к херам, если бы не данное уже обещание.
Подъезжаем к сквозной многоэтажке. Лус, успевшая превратиться в домашнюю девочку без макияжа с заплетенными волосами, вылетает из машины, двинувшись к подъезду, но вдруг резко тормозит и оборачивается, одаривая серьезным хмурым взглядом:
— Удачи, Барс.
Вау.
Киваю в знак признательности. Уже собираюсь трогаться, но замечаю на заднем сидении букет.
— Эй, цветы забыла!
— Не забыла, — вновь оборачивается уже на ступеньках, с большим сожалением поджимая губы на миг. — С собой мне нельзя. Выброси их или отдай кому.
— Да ты совсем оборзела, родная?
— Так от тебя заразилась, родной! Через слюну твою передалось!
Флешбэком к ночному поцелую моментально. На секунду вычеркивает из действительности. Позвоночник огнем обдает.
Сучка!..
Плохая была затея ставить эксперименты.
Бесит реакция.
Пока соображаю, Лус исчезает.
С отвращением смотрю на яркие бутоны. Ну нахуй.
Быстро отношу букет на ближайшую скамейку и возвращаюсь. Еще по помойкам я не лазил, выкидывая чужие подарки. Чертовы голубки.
Еду к Марку, трем с ним завтрашний сценарий. До самого позднего вечера ищем в районе коттеджей типаж рыжей девчонки через всех возможных корешей. На всякий случай, но, блядь, так тщательно, будто кастинг проводим. Находим даже парочку подходящих персонажей, штурмуем соцсети, запоминаем информацию.
Друг, разумеется, не упускает шанса подъебать качественно. Одно радует — останется между нами.
Выдвигаюсь к дому в десятом часу. И сам не понимаю, как сворачиваю к частному сектору. Профдеформация, что ли? Целый день говорим же о коттеджах.
Не разворачиваюсь сразу. Доезжаю до дома Шахназарянов и паркуюсь напротив чуть выше. Набираю Лус, чтобы выяснить, что за обстановка внутри.
Чучундра сбрасывает. Меня тут же кроет раздражением, я ведь вижу свет в её комнате.
И он неожиданно гаснет.
Снова звоню. Та же история.
Интуитивно жду. Чего-то. Не знаю.
И дожидаюсь.
Тонкая фигурка в черном проворно вылезает через окно спальни на втором этаже. Стремительно спускается по лестнице, которая исчезает через десяток секунд. Видимо, Лусинэ убирает её на место, заметая следы. Еще десяток секунд — через забор перепрыгивает мелкая чеканушка с замашками ниндзя.
Вот что бы она делала, если бы у нас в городе строили высоченные ворота с зубьями? А не эти детские препятствия?
Девчонка бежит вверх по улице, надвинув капюшон на лицо. Меня, само собой, не замечает, проплывая мимо.
Останавливается через несколько участков и вытаскивает телефон из кармана.
Я набираю еще раз. Решаю пока не выдавать своего присутствия. И опять сбрасывает.
Не нравится мне это.
Жду.
Через шесть минут к ней подъезжает машина с шашкой.
Та-а-ак.
Смотрю на время. Начало одиннадцатого.
Не на работу, это точно.
Тогда, куда, блядь, на ночь глядя потащилось это горе вселенского масштаба?!
25. Барс
Терпение я никогда не считал своим достоинством и не относил себя к терпилам. Но с Лусинэ, мать твою, будто знакомлюсь с новыми возможностями собственного организма.
Целых двадцать минут веду прилежную слежку, сев на хвост машине. Но, когда она выезжает на федеральную трассу, мои нервы все же срываются в блядский хаос. Лопаются, как изношенные тросы.
Ну, до чего же упоротая эта чучундра, а?! Какая еще девочка в здравом уме поедет в дальнюю дорогу одна с неизвестным типом?!
Да она не просто ебобо, а мегаебобо.
И как только дожила до восемнадцати? Вот здесь без шуток, судя по всему, можно сказать — молитвами родных, которые и не в курсе, какая бедовая их малышка. Но старательно просят за нее Боженьку.
Обгоняю такси, поворотником моргаю, чтобы съехало на обочину, но водила игнорирует. В бешенстве подрезаю на безопасном участке, выжигая тормоза до визга. Вылетаю и несусь к тачке. Дверь которой открывается, и оттуда выпрыгивает не менее взбешенная чеканушка.
Бросается ко мне и зло бьет ладонями по грудной клетке, аж стопорюсь в ахуе:
— Дурак! Ты же напугал меня! Ну кто так делает?!
— Кто так делает?! — пускаюсь на рев. — Может, трубку надо вовремя брать?!
Сверлим друг друга адской яростью. Это привычно. Высокое напряжение, искры, дым из ушей.
А вот то, что Лус вдруг сдувается и тухнет мгновенно, — очень непривычно.
— Не до тебя, Барс, — отзывается глухо, и ночная темнота будто совсем поглощает ее сникшую хрупкую фигуру. — Отстань.
— Куда ты едешь?
— Не твое дело, — и столько усталости и потерянности в голосе, что сдерживаю готовые сорваться с языка колкие ответы.
— Сядь в тачку. Мою. С таксистом расплачусь сейчас.
— Да не лезь ты! — отступает на метр и разводит руками. — Мне далеко ехать.
— Понятно, что не в соседний супермаркет мчишь по магистрали. Но ты себя, блядь, слышишь? С левым мужиком и далеко? Сам отвезу.
— Барс, блин! — орет, как потерпевшая. — Прекрати! Повторяю: не твое дело!
На безлюдной трассе, ругаясь, выглядим довольно жутко. Редкие зеваки, пролетающие мимо, так и сворачивают шеи, забывая о дороге.
Смотрю на Лусинэ и в очередной раз за эти месяцы задаюсь вопросом, какого хрена? Оно мне надо было?
Взбалмошная идиотка, творящая дичь! Сука, как же заебало, реально! И самое тупое, что мне стремно бросить ее вот так одну, хотя заслужила! Но мы в ответе за тех… и дальнейшее бла-бла.
В битве взглядов мой определенно побеждает, потому что чеканушка бессильно рычит, сдаваясь:
— Не надо расплачиваться, у меня списывает с карты.
И топает к дедовскому «Мерсу».
Я выдыхаю пар и подхожу к водителю, мрачно протягиваю косарь:
— За беспокойство.
Щедровато, но человеку будет моральной компенсацией за невольное присутствие при нашем сраче.
— Куда едем? — интересуюсь с пониженной тональностью, усаживаясь за руль, но без особой вежливости.
Девчонка молча скидывает геометку по мессенджеру.
Пиздец. Краевая столица, какой-то сомнительный райончик. Переться минимум два с половиной часа.
— Что там потеряла в это время? — толкаю раздраженно, настраивая навигатор, и трогаюсь.
— Барс, без вопросов. Пожалуйста. Не сейчас.
Я не знаю, как, но отчетливо ощущаю, что Лус на грани. Это меня ошарашивает и отрезвляет одновременно. Предчувствие чего-то гадкого и необратимого. Тяжелого, катастрофического.
Ей плохо. И ей страшно.
Невольно реагирую. Напрягаюсь и мчу с дозволенным максимумом.
Может, что-то с рыжей подругой? Она ведь сейчас там с женихом? Что-то, что заставляет так переживать, теряя себя?
Херово.
Если бы с моими друзьями случилась беда, я бы тоже был на взводе и гнал бы вовсю, не считаясь с тем, что происходит вокруг.
Но почему тайком? Почему без ведома семьи? Не стыкуется. Никак. Ее бы пустили, эти двое слишком близки. Да еще бы сопроводили в безопасности. С другой стороны, это же чучундра. Зачем искать логику?
Ехать в такой атмосфере не комильфо. Я иногда кидаю короткие взгляды в съежившуюся Лус. Бесцельно пялится в окно, не отрываясь. Тень. Нервная. Беспокойная. Бьющая тревогой. И при этом абсолютно неподвижная.
Не лезу, как и просила. Как ни странно, понимаю и принимаю этот закидон. Бывает, невозможно заговорить о чем-то, пока не уложишь в башке.
Один раз останавливаемся на заправке, где от предложенных напитков и перекуса чеканушка отказывается.
К часу ночи добираемся до города, еще полчаса плутаем по улицам, следуя указаниям карты. Останавливаемся у двухэтажного обшарпанного здания с дешманской вывеской. Оба с сомнением изучаем название. То ли клуб. То ли бар.
Девчонка задумчиво кусает нижнюю губу, будто собираясь с духом. Стреляет глазами то в экран телефона, то на табличку над дверью. Сверяется.
Не дергаю ее, просто наблюдаю.
Когда хватается за ручку, чтобы выйти, зеркалю движение, но Лус стремительно оборачивается и обдает таким жестким вытесняющим нутро наизнанку взглядом, что моментально впечатляюсь, замирая. Это какой-то ебучий вау-эффект, блядь. Пригвождает только так. С размаху. Глазищами своими ведьмовскими.
— Нет, — чеканит твердо. — Барс. Нет. Пожалуйста. Мне надо одной.
— Да ты в конец чокнулась? Я тебя не пущу в эту халупу одну.
— Барс, — выдавливает сдержанно и очень решительно. — Ты же знаешь, что я могу за себя постоять, да? Я должна пойти одна. Помощь здесь не требуется. Правда.
— Пять минут. Не вернешься — зайду.
— Десять. Уложусь. Обещаю.
Бесит, что торгуемся. Но вижу, без вариантов — Лус это нужно не на жизнь, а на смерть. Бывает такое. Сшибаемой на пути волной. Или сделай — или сдохни.
— Обещания твои, родная, для меня всегда заканчиваются одинаково херово, — заключаю со скрежетом и откидываюсь обратно на сидение.
Пулей уматывает, пока я не передумал.
Скриплю зубами, мысленно крою себя матами за то, что поддался. Хуевые у меня предчувствия. Десять минут — много или мало? Успеют ей причинить вред?
Блядь. Блядь! БЛЯДЬ!
Она ж талантливая, ей и десяти секунд хватит нарваться!
Выскакиваю из машины, поглядывая на смартфон в руках. Отсчитываю. Слово же дал. Зря дал, но… надеюсь на живучесть чеканушки.
Состояние: на старт, внимание, марш!
Гипнотизирую дверь, даю себе еще полминутки. И когда уже делаю шаг к развалюхе, полотно со скрипом отлетает, являя Лусинэ.
Бледную до бескровности.
Я тут же коченею, только взглядом пробегаясь по ней, чтобы вычислить, есть ли какие-то повреждения. Понимаю, что видимых — нет.
Девчонка дает деру и вколачивается в меня на скорости. На секунду сжимает ткань футболки на груди, цепляясь в паническом жесте. Пустыми глазами мажет по моему лицу, на самом деле и не видя даже. И так же резко отпускает, словно опомнившись.
— Поехали быстрее, — шелестит хрипло и бесцветно, огибая меня.
Оказываюсь в тачке следом за ней, херачу по газам, с визгом срываясь с места.
Проверяю — погони нет, никто не вышел в поисках Лус.
Притихшая, будто и не дышит совсем, она неподвижно смотрит перед собой. Эмоционально расхристанная и совершенно безжизненная. Еще хуже, чем была по пути сюда.
Я не знаю, почему так тонко чувствую её. Раньше с другими такого не было. А сейчас штырит от концентрированной боли, которой фонит от девчонки.
Мысли в голове путаются. Чересчур много вопросов. И едкая тишина вместо ответов.
Спустя полчаса колесим по трассе в той же неизменной обстановке — Лус со стеклянным взглядом, и я, косящийся на неё в беспокойстве.
Не ожидаю никаких объяснений, уверенный, что всю дорогу будем молчать.
Пахнет отвратительно. Душой жжёной.
Но моя попутчица удивляет. Внезапно сообщая замогильным шепотом:
— Мой отец жив. И он — наркоман.
Соленые слова вызывают оскомину на языке, перетекают на гортань, раздражая слизистую. И я рвано сглатываю.
Блядь.
Не отрываясь от ночного маршрута, нахожу холодную ладошку чеканушки и сжимаю в своей, ощущая, как этот самый холод транзитом перетекает через сосуды к сердцу и протыкает его льдиной. Уж слишком хорошо я врубаюсь в тяжесть обиды ребенка на родителя.
Впервые в жизни выдаю в эфир:
— Моя мать жива. И она — шлюха.
И боль становится невыносимой.
Потому что мы соприкасаемся раной к ране.
26. Барс
Пока девушка-бариста варганит кофе, поворачиваю голову и через окна-витрины придорожного кафе наблюдаю за Лус. Она сидит на капоте машины, прижав колени к груди, и смотрит куда-то в темное небо. В горах ночью холодно даже в летний период, что уж говорить о конце сентября? Но я спокоен, потому что капот еще горячий, да и одета моя подопечная в теплое худи. В отличие от меня, который рассекает в одной футболке. Я-то не планировал никаких поездок, а днем было солнечно.
Веселая ночка.
Подхожу к ней, сую в руки латте на каком-то-там-растительном-молоке. Закидываю в салон купленные воду и сок, возвращаюсь и становлюсь рядом, ежась от свежего воздуха. Почти морозного.
Выглядит чеканутая чуть лучше, чем полчаса назад, когда её знатно полоскало.
Сразу же после моего признания она вырвала ладонь и заорала, чтобы тормозил. Пулей вылетела на улицу и тут же согнулась пополам, расставаясь с содержимым желудка. Я минут пять смотрел, как её выворачивает наизнанку. Даже когда уже было нечем, девчонку продолжало адски скручивать. Оно и понятно — нервное. Раздражаясь от ебучей беспомощности, одной рукой я придерживал ей лоб, а второй — страховал за талию, чтобы не грохнулась. Она дрожала, покачиваясь и еле стоя на своих двух. Совсем без сил.
Горько усмехался сам себе. Наши раны настолько гнилые, что Лус не выдержала. Будто после моего признания, сделанного в бессознательном порыве поддержать, доза яда в ней стала в два раза больше, добив. Хотел же как лучше, а получился обратный эффект. Нас обоих словно вычеркнуло от высоковольтного скачка. Боль к боли. Катастрофический мгновенный износ до обесточенности. Необратимая химическая реакция. Отравление. И как результат — её рвота. Мое опустошение.
В тачке даже воды не оказалось, пришлось просто вытереть девчонку влажными салфетками. Она пыталась сопротивляться, но была слишком слаба для самостоятельных действий. И бороться тоже не получалось. Не скажу, что это приятно, моя брезгливость никуда не делась. Иногда эта идиотская черта доходит до сумасшествия. Но в такие моменты, к счастью, во мне отключается поганый человеческий фактор и активируется нечто профессиональное. Вне собственных естественных рефлексов. Иначе как бы я пошел в мед?..
Потом мы проехали пятнадцать минут до ближайшей кафешки, так и не произнеся ни слова. И Лусинэ закрылась в туалете, долго умываясь. Я, блядь, как выдрессированный, топтался у двери, прислушиваясь к плескам, потому что не был уверен, что она не грохнется в обморок — до того трупно выглядела.
Но вышла оттуда Лус вполне уже нормальной. Выскользнула на улицу и запрыгнула на капот, немало меня удивив такой энергичностью после упадка сил.
Понятия не имею, какой кофе она пьет, выбрал первый попавшийся, просто чтобы эта бедолажная не замерзла. Сам стою и отхлебываю безвкусный и бесцветный чай с той же целью.
— Поехали? — предлагаю осторожно еще через минут пять.
Девчонка съезжает с капота и одним махом выпивает содержимое стакана, выкидывая тот в урну. Садится на свое место. Я следом за ней устраиваюсь и трогаюсь.
Рассекаем просторы федеральной трассы в терапевтической тишине.
Думаю о том, что произошло. Знакомство с отцом в восемнадцать — это событие. Знакомство с отцом-наркоманом — событие на всю жизнь.
Чеканутая с виду крепкий орешек, зачетно застыла камнем. Но я знаю, что чуть позже откат её доломает. Сейчас рано, в ней идет перестройка, этот процесс долгий.
У каждой семьи свои скелеты в шкафу, не мне о них рассуждать, но, кажется, Шахназаряны этим поступком способствовали расколу в доме. Лус будет требовать ответы, ведь эта ночная вылазка — тайный способ проверить инфу, которую она без сомнений получила буквально перед поездкой. Наверняка случайно. Вряд ли бы кто-то с ходу сообщил о таком спустя столько лет. Ей нужно было нечто, на что сможет опираться в разговоре. И увидеть воочию человека, всю жизнь считавшегося мертвым, это точно беспроигрышный аргумент.
История пахнет пиздец как плохо.
Я со своими скелетами уже давно сплю в обнимку, приучен к этому мазохизму с детства, а вот Лусинэ придется туго. Она девочка эмоциональная. И с характером. Для неё, как и для любого, впрочем, — это удар под дых. Запрещенный прием, блядь, отправляющий в нокаут.
И мне её очень жаль. Как бы ни было, ни один ребенок не заслуживает подобной ебучей участи.
Добираемся к коттеджному сектору аккурат к пробивающемуся рассвету. Горизонт начинает слабо светлеть.
Торможу напротив нужных ворот и глушу мотор. Какое-то время сидим в привычной уже тишине под утренний щебет птиц и редкий лай собак.
Широкая темная полоса на небе постепенно тает.
И внезапно Лус решительно выходит. Я — за ней. Подхожу и останавливаюсь в метре. Встречаемся глазами, и я четко знаю, что она скажет.
— У нас ничего не получится. Прости.
В её голосе так много отчаяния и мучительной растерянности, что нутро затапливает новым приходом жалости. Или сочувствия. Хер его, что это за чувство, без понятия.
Но оно побуждает притянуть девчонку за руку и прижать к себе. Ощущая, как тут же цепляется ко мне. Крепко-крепко. В грудь сопит дробно. И дрожит бесперебойно.
— Прости, Барс. Я не смогу. Правда.
Это шепчет чуть позже, отстраняясь. Смело заглядывает в глаза, готовая принять мою злость и обвинения. А их нет. Сука, да у неё жизнь трещит, рвется. Какие договоренности, какие планы? Всё к ебеням.
Сам рассматриваю доверчиво распахнутые желтые глаза-монеты, прощаясь.
Признаю′, что наше общение зажигало. Лето было интересным, пусть и сложным. Наяривал проблемы с ней только так. Мы более-менее узнали друг друга, когда Лус была в роли Вики, наш словесный спарринг был уколом удовольствия. Азарт брал, как хотелось её прижучить. А потом уже допер, что сотрудничать правильнее. Даже после всех выкинутых фокусов. Дружба нам обоим была выгодна. Но теперь… увы.
Ясно, почему дед Сурен не собирался выпускать внучку из-под своего крыла. Боялся за неё основательно. Настолько, что дошло до абсурда. Хотел выдать замуж и продолжать два года держать при себе, пока я якобы не вернусь в город. Это было его условием, странным, но исполнимым. Мой дедушка дал ему гарантию, не подозревая, что никто возвращаться не собирается.
У нас вышло почти индийское кино.
Барсег-старший тронулся на желании скорее меня окольцевать. Считает это панацеей. Искренне считает. Нашел девушку из хорошей семьи и максимально непохожую на мою мать. Страх повторения сценария. Я понимаю. Вот правда. Столько дерьма пережить с собственным сыном, потом остаться с внуком на руках и с каждым годом бояться, что тот вырастет таким же, как его отец, бездарно закончивший жизнь в аварии вхлам пьяным. В двадцать пять.
Наши семьи имели свои мотивы, которые удачно наслоились в ходе переговоров. Я согласился на этот шаг, чтобы выиграть время. Лус — и вовсе не имела выбора. Завертелось месиво, взаимное стремление кинуть вторую сторону. И всё закончилось тем, что взаимодействовать выгоднее. Но не выгорело.
Старики преследовали благие цели, мы — просто преследовали личные цели, исходя из своих амбиций.
И вот… гонка за целями накрылась, игроков спихнули с дистанции ебаные непреодолимые обстоятельства.
Напоследок невесомо целую бывшую невесту в лоб, разрывая наш снулый зрительный контакт:
— Ты справишься, чекануш.
И сматываюсь собирать манатки.
После того… как сообщу деду, что не оправдал его ожиданий…
27. Барс
Мадлером[1] толку′ дольки цитрусовых вместе с мятой. К полученной кашице добавляю жидкие ингредиенты, отчасти пользуясь джиггером[2]. Активно трясу шейкер, ловко подбрасывая и демонстрируя парочку маневров, за которыми наблюдают посетители у барной стойки. За полтора месяца работы научился мелким трюкам, развлекаю народ умениями, пока коктейль внутри цилиндра доходит до нужной кондиции. После чего быстро разливаю по харрикейн-бокалам со льдом, и завершающий штрих — украшение веселыми трубочками.
Подталкиваю выпивку улыбающимся девушкам, механически лыбясь в ответ. Привычно поддерживаю ненавязчивое дамское внимание.
И тут же забываю о подружках, завлекающе посасывающих свои напитки. Вечер пятницы всегда напряженный, ни минутки на отдых. Я именно этого и хотел, когда устраивался сюда. Движения в руках, четкости в мыслях, сосредоточенности в действиях.
Заказов много, голову почти не поднимаю, все лица сливаются. Музыка гремит, танцпол динамично штырит, слух ловит только названия из меню, что бросают клиенты, пытаясь перекричать песни.
— Опа! Тавердиев… Тадиревдиев… Тари…
— Таривердиев! — наконец-то помогают чуваку произнести правильный вариант.
Стреляю глазами в подошедшую компашку. Не самая приятная биомасса, учились на пару курсов ниже меня. Золотые детки, кучкуются по интересам, выглядят дорого, ведут себя дешево. Всё как обычно.
— Народ столько месяцев мусолил, как ты оформил профессора в нокаут, — глумится первый, у которого язык заплетается. Они явно уже подшофе, но этот самый поддатый.
— Больше не обсуждают? — бросаю равнодушно, когда на секунду в зале становится тише между сменой композиций.
Продолжаю разливать алкоголь в порядке очереди.
— Не-а, событие выжило свой срок годности, — ржут над понятной только им шуткой. — Жаль, что тебя выперли…
— Звезда потока теперь сияет ночью!
И снова идиотский пьяный смех.
Принимаю их заказ. Парни еще пару-тройку раз пытаются вызвать меня на диалог, но я игнорирую. Внешне исполняю полное спокойствие, а внутри давлю разворачивающийся тайфун. Кружит смесь зависти, отвращения и дикой апатии.
Смотрю на этих куражистых мудаков: по килограмму золота на шее и запястье, тачки из салонов, карточки наверняка с невъебенным лимитом. И, блядь, не понимаю, почему? Почему эти отбросы на вершине жизни с рождения? Что со мной не так? Что у меня за карма такая — расплачиваться за грехи родителей? Дед ведь всегда располагал достаточными финансами, но выдавал их с унизительным подозрением. Был бы скрягой — базару ноль, но эта фича действовала только в отношении меня. Чтоб не повторял судьбу его избалованного отпрыска.
А теперь и вовсе я сам по себе. Больше никаких лавэ.
Третий месяц, как не общаюсь с дедушкой.
Вот как в конце сентября заявился утром домой после поездки с Лус, сказав, что ничего не получится исправить, и я уезжаю, так и не разговариваем.
Напоследок Барсег-старший окатил меня разочарованным взглядом и выдал:
— Ты хуже, чем я думал.
— Даже хуже, чем он? — не остался в долгу, понимающе хмыкая.
Бабушку жалко было. Плакала и плакала, бедная.
— Я буду тебе звонить. Каждый день. Обещаю.
Обнял ее крепко и свалил в закат. Слово держу, звонки регулярные.
Бывает. Разногласия поколений. Моя гордость и амбиции, дедовское упрямство и уверенность в собственной правоте. Я устал, пиздец как устал. Всё свое существование отрабатывать чужие косяки.
Наверное, к лучшему случившееся. И что от сиськи кормовой отвязался.
Зато вариант один — надеяться на свои силы. Это в какой-то степени облегчает муть в голове. Раньше брал деньги и бесился, что меня контролируют, всё под копейку, словно в банке. Дальше деньги — только под моим контролем. Но их нужно зарабатывать.
Иди туда, где страшно.
Иду. Припеваючи, сука, иду.
Страшно было, что лишусь финансовой поддержки, и из-за того, что придется батрачить, не смогу уделять должное внимание учебе.
Страшно было, что однажды поведение деда доконает, и я уйду с концами.
Страшно было, что рядом никого из близких не будет.
Ну и? Живу же, не сдох.
Сначала надо было решить с квартирой. Попроще и подешевле найти. Съехал в другой район, действительно попроще. Кое-какие сбережения и вложения имелись, можно было протянуть при экономии. Я так и собирался делать, бросая упор на повторение, пусть и самостоятельное — страх брал, что растеряю знания и навыки, если пущу на самотёк. С третьего курса ведь на базе родной кафедры вел активную практику, пальцы привыкли быть в деле, мозг — в холодном расчете. Жил этим. Любил.
Весь октябрь провалялся дома, листая справочники, просматривая обучающие материалы, изучая техники. Вроде всё по фэншую. Правильно расставил приоритеты. Ан нет, мать твою. Тонул в злости при этом. Потому что зуд в пальцах убивал — так хотелось быть на месте врачей на видео. Вернуться в привычную среду. К запахам химозным, к стерильности, к алгоритму движений.
На стену лез от безысходности.
— Ты идиот, Барсег, — с чувством после знакового эпизода резюмировала одна из любимых преподавательниц при моем отчислении еще в сентябре. — Неужели это было так необходимо?
Сам задавался озвученным вопросом. Не то чтобы жалел, что врезал охуевшему в цвет профессору. Нет. Мог обойтись без импульсивного выпада — это да. Как-то пережить, что старый гондон кинул меня. Достойно пережить, причислив к полученным урокам жизни.
Внешний мир не должен знать, что у тебя под кожей — моя железная позиция. Но в тот день звезды сошлись иначе. Накрыло жёстко. Тумблер отключился.
А старик обиделся до глубины души — тут же к руководству, а потом и вовсе кислород прикрыл. Мстительная туша.
Я пробовал заходить с разных ракурсов, подался к его коллегам, напрашивался к ним на безвозмездной основе, чтобы не терять целый год. Пусть официально и не учился бы. Но везде разводили руками, мол, прости, ссориться с таким человеком не хотим. Та же кафедра, на которой меня любили, печально охала и вздыхала, чуть ли не со слезами на глазах прощаясь, но ничем помочь не могла. Всё повторяли, что надо пробовать в следующем сентябре, когда история подзабудется.
Человек — тварь приспосабливающаяся. Я на своей шкуре испытываю это с детства. Закаляюсь. И нынешнее положение — в копилку.
Однако намеченный план спихнулся к херам, потому что в груди ныло нестерпимо. Я будто рану ковырял, сам себя травил, день ото дня заставляя с завистью наблюдать за специалистами в стоматологических кабинетах на экране. И в какой-то момент понял, что такими темпами унесусь куда-то не в том направлении.
И бросил самообучение. Совсем. Спрятал учебники, убрал закладки, удалил историю браузера. Утихомирил загоны. Осознал, что сидеть на месте не могу.
Раз уж придется год быть в тени, лучше уж в движении. Мне нужна была какая-то деятельность, связанная с мелкой моторикой на постоянной основе. Чтобы изголодавшиеся по труду пальцы не теряли гибкости.
Бармен — не ахти какое шикарное решение, но зато быстро нашлось местечко в одном из клубов, где диджеил приятель. Недельки две обучился у действующего бармена и пустился в свободное плавание.
Когда есть цель, препятствия только подстегивают.
Прорвусь.
Иногда только сбоит система. Как сегодня с этими мажорами.
После смены отсыпаюсь до обеда следующего дня. Тренируюсь, выпуская остатки пара. Затариваюсь в ближайшем супермаркете. Включаю какой-то нашумевший исторический сериал. Честно выстаиваю полторы серии. И вырубаюсь под эмоциональные реплики актеров.
Из коматоза выводит настойчивая вибрация телефона. Не сразу втыкаю, где нахожусь, что происходит. Шарю рукой по обивке дивана, хватаю смартфон и не глядя прикладываю к уху:
— Да.
— Я не справляюсь… — критически стертый голос на том конце. — Не справляюсь…
[1]
[2]
28. Барс
Тапаю по экрану смартфорна с раздражением, когда объявляется вторая задержка рейса. Погодные условия — нередкая в этот период года причина. За столько лет, что летаю домой, привычен к отложенным полетам. Но сегодня, блядь, как сегодня погасить тремор? От злости пульс мечется так, что аж в висках танцует адски.
Потеря времени бесит нереально. Чувствую, что у меня его нет.
Запрокидываю голову и прикрываю веки, убирая телефон в карман.
Бедовая, бедовая чеканушка. Позвонила, вдохнула в меня свое отравленное отчаяние и отключилась. Не берет уже часа три…
Херовый район города имеет одно преимущество — ближе расположен к аэропорту. За час добрался, в пути оформил билет. Спасибо, что рейсы в курортный городок постоянные и частые.
К счастью, в третий раз не задерживают.
Ближе к полуночи приземляемся, прохожу паспортный контроль, с трудом устаивая на месте. Медлительность работников раздраконивает сильнее.
В такси прошу ехать в город, а сам в очередной раз активирую приложение, через которое когда-то отслеживал перемещения Лус. На расстоянии оно почему-то сбоило, из квартиры в столице и из аэропорта меня выбрасывало. Даже подумал, что девчонка обнаружила у себя тщательно спрятанный мною еще с помолвки виджет и удалила.
Сейчас пробую без особой надежды, но, когда загорается красная метка с геоданными, замираю от обрушившегося облегчения.
До момента, пока не приближаю и не читаю название клуба, холодея.
Через сорок минут притормаживаем у входа самого злачного заведения на ближайшие несколько городков. Даже я здесь никогда не был.
От засасывающей черноты предчувствий начинает тошнить.
Дело дрянь. Как ни крути.
Внутри оживленно. Слегка ошарашивает ажиотаж. Не представлял, какая большая аудитория у этого клоповника с минусовой репутацией.
На какой-то миг теряюсь в хаосе и пытаюсь вновь и вновь дозвониться до Лусинэ. Безрезультатно.
Брожу между столиками, параллельно сканируя танцпол. На сцену, где выкручиваются гоу-гоу танцовщицы, не обращаю внимания.
Я ведь ничего не знаю о том, как и чем жила эти месяцы чеканушка. Может, она здесь работает. А может… и глупости творит. Очень, очень нехорошие глупости.
Мысль показать фото, чтобы добыть информацию, сразу отбрасываю. Что-то подсказывает, раз даже в караоке тогда не хотели помочь, в этом притоне и подавно пошлют.
Лица официантов изучаю особо тщательно. В основном — пацаны. Парочка девчонок, и среди них Лусинэ нет. Продолжаю названивать ей и штурмовать танцующих. Несколько раз обознаюсь. Короткие вспышки радости в итоге приводят в еще большее бешенство.
Нехотя поворачиваюсь к лестнице с подсветкой. Вип-кабинки на втором этаже.
Интуиция ебашит только так.
Взлетаю по ступенькам и бесцеремонно начинаю открывать двери.
Компания навеселе.
Еще одна. Но уже обкуренная вхлам.
За третьей — намечающийся тройничок.
Следующая заперта. Дергаю ручку несколько раз.
Перехожу дальше.
Где-то на предпоследней кабинке ко мне подходит амбал с квадратным лицом:
— Чего рыщешь, Шерлок?
Игнорирую.
Охранник тут же тянется, чтобы скрутить. Ловко проскакиваю и ломлюсь в последнюю випку. Пусто.
— Сука! — рычит мужик, когда вырываюсь и подбегаю к запертой четвертой двери.
Паника выбрасывается в кровь, позвоночник простреливает холодком. Не знаю, откуда у меня стойкое ощущение, что счет на минуты. Херачу по полотну ладонью, вбиваюсь плечом.
Качок в форме секьюрити подбегает и, кроя матом, хочет помешать мне.
На адреналине всекаю ему в рожу, получая нужную заминку. Делаю несколько ударов ногой по уже расшатанному замку.
— Ты что исполняешь, утырок! — орет в ухо бизон, нейтрализуя меня.
Падаю и щекой прочесываю грязный пол. Сверху наваливается тонна туши.
Глаза застилает лютой злобой. Столько во мне ярости, подпитанной страхом не успеть, что с нечеловеческой силой вырываюсь и бью амбала локтем в солнечное сплетение. Краем глаза замечаю, что по лестнице уже спешит подмога.
Сверхбыстрыми движениями вскакиваю и громлю чертову дверь окончательно.
В комнатке темно.
Шарю по стене, нахожу выключатель.
Свет вспыхивает ровно к секунде, когда меня сзади хватают за руки.
Время будто застывает.
Накрывает паралитическим эффектом. Сердце долбит ребра. В ушах частотный шум. Перед глазами мелькают мошки.
Жилы рвет от ужаса.
Я никогда в жизни не забуду эту картину. И чувство полного погружения в бездонную пропасть ада.
Лус лежит щекой на деревянной поверхности. В собственной блевотине. Синюшная. Мертвецки. Одна ладонь сжимает телефон на столе. А вторая — свисает безвольно.
Я всё смотрю на эту свисшую руку и не могу оторвать взгляда.
Это пиздец.
Молотит до боли в легких, дышать не могу.
— Ебаный в рот, — цедит охрана в шоке, выпуская меня.
По щелчку включаюсь в реальность.
Эмоции гашу в ноль.
Срываюсь к девчонке, дергаю на себя. Стекает тряпичной куклой. Прикладываю пальцы к запястью. Отсчитываю. Не чувствую пульса. Кожа холодная.
Упрямо перехожу к шее. Та же история.
— Сколько времени она здесь? — ору и сгребаю салфетки, вытирая ей лицо.
Фокусируюсь на губах и ноздрях, чтобы прочистить пути поступления кислорода. Запрещаю себе думать, как долго находится в таком состоянии.
Голову поднимаю и повторяю:
— Сколько, блядь!
Качки переглядываются.
— Официант сюда не заходит, пока не прилетает сигнал. Может, несколько часов.
Зверею от информации. Зубы сжимаю.
Подхватываю Лус на руки. Из её ладони выскальзывает маленький прозрачный пакет. С однозначным содержимым. Слежу за его падением. Застываю на крохотную секунду.
И несусь вниз, расталкивая всех подряд.
Неподалеку ожидаемо стоит парочка машин такси-сервиса.
Сердобольный водитель первой выскакивает мне навстречу и открывает заднюю дверь.
— Эй, парень! — из клуба выбегает охранник, которому я врезал, тянет телефон через приоткрытое окно. — Забыл…
И смотрит на меня… с откровенной жалостью. Без слов всё ясно.
Пока едем к ближайшему медицинскому центру, прижимаю голову чеканушки к груди. Идиотское стремление вдохнуть в неё немного жизни через самого себя.
Никогда еще мне не было так страшно. Никогда.
Как жить с этим, если человек на твоих глазах умирает или… уже умер?..
Веду головой в сторону, пытаясь сбросить эту мысль.
Пускаюсь бегом, как только оказываемся у подъездной дорожки. Рот даже не успеваю раскрыть на ресепшене, как вижу каталку, приближающуюся к нам.
Лус увозят.
В тумане отвечаю на вопросы медиков. Больничные стены словно припечатывают своей унылой белизной.
Когда администратор просит помочь заполнить данные, вскидываю ладонь с оттопыренным указательным пальцем, выторговывая минутку.
Просто выкидываю себя на улицу.
Захожу за здание подальше от людей.
Сгибаюсь, словно после долгого интенсивного бега. Жадно дышу.
Прислоняюсь к холодному камню спиной. Медленно оседаю на асфальт.
И ловлю адреналиновый криз…
29. Барс
Эмоции таскают меня с патологической ломкой.
Будто это я — нарик, дозоискатель, оставшийся сегодня без своей порции эйфории.
Я. А не Лус.
Блядь. Блядь. Блядь.
Чеканушка — наркоманка.
Чучундра — наркоманка.
Лусинэ — наркоманка.
Повторяю мысленно из раза в раз. Из раза в раз.
Взгляд охранника был об этом: не впервые у них клиентка.
Ох и дура девка.
— Э, братан, ты норм?
Не сразу догоняю, откуда голос. Голову поднимаю на мужика с сигаретой во рту. Кончик её пылает задорной трескотней. Словно маятник в этой полутьме, что нас окружает. Силуэт приходит в движение. Достает из пачки ещё одну сигарету, прикуривает и подает мне. Молча.
Пару мгновений отупело пялюсь на белую трубочку. Затем скомканно хватаюсь за фильтр и приставляю к губам. Алчно затягиваюсь. Впускаю дым в легкие. Они горят с непривычки. Несколько долгих секунд держу рот закрытым. Цежу выдох через ноздри, выпуская сизые струйки.
Сознание забивает странным дурманом. Легче. Будто реально легче становится.
Руки постепенно перестают подрагивать. Начинаю чувствовать колкость морозной ночи. Середина декабря же в горах. А я, сука, бережно грею задом асфальт.
Затылок ноет, словно после удара. Припоминаю, что бился им всё это время о стену позади.
Как долго я уплывал в астрал, интересно?..
Судя по деревянным пальцам, достаточно долго.
Выходил на минутку, выбыл — нахуй.
Врубаюсь в действительность и с отвращением смотрю на свои заляпанные руки. Пустой желудок угрожающе сокращается.
Координируя движения, силюсь принять вертикальное положение.
Мужик, о котором забыл, помогает достичь цели. Киваю в знак благодарности, перебираю ногами ко входу. Тушу окурок об обод урны и выбрасываю.
Держу курс к туалету, в котором царит атмосфера ну просто под моё выжженное ситуацией нутро. Одна лампочка вообще не работает, вторая — мигает. Мрак. Жуть. Кино же. И я — главный распиздяй, похожий на маньяка.
Рожу свою обсматриваю в зеркало. Грязная и в ссадинах. Перевожу взгляд ниже на пятна засохшей блевотины на пальто и джемпере. Пальцы — мерзотно сухие, покрытые корочкой той же массы. Для брезгливый натуры это всё — ту мач[1].
Намываю ладони раз десять подряд. Только после берусь за лицо и уже в конце — за одежду. В процессе отката, прокручивая картинки из випки, чувствую тошнотворную волну, стреляющую в горло. На языке вкус горечи. Отвратительной. Кислотной. Едкой горечи. Ополаскиваю агрессивно.
Интенсивные манипуляции всё равно не помогают ощутить себя чистым. Хочу в душ и самое химозное мыло в руки. Вместо этого вытираюсь бумажными полотенцами и выметаюсь. Как пьяный, шатаюсь по коридору и снова оказываюсь на улице, игнорируя терпеливо поджидающего админа.
Через дорогу нахожу приличный маркет, покупаю пачку крепких сигарет и зажигалку. Так слаженно, будто тысячи раз проделывал. На улице вдруг вспоминаю о таксисте, с которым не расплатился. Долго материл, наверное. Или человечно отнесся и уехал сразу? В любом случае — плюс ему в карму.
Сажусь на холодную скамью под голыми деревьями вдоль забора и закуриваю.
Ты смотри… опять легче становится. Самообман или клин клином, но я словно вдыхаю гадость, которая, попадая в мой организм, моментально вытесняет оттуда часть творящегося блядства, что жрёт за грудиной. И разум яснеет.
Думаю о Лусинэ. Тасую расклады. Любой исход. Трезво и четко.
Кто бы мог сказать, что такая эксцентричная личность настолько уязвима. Чтоб собственноручно погубить себя. Я предполагал, что она сживет со свету родных. А чеканушка не стала мелочиться и взялась за собственную шкурку. Основательно. И как дед допустил такое?
Бля, да как-как? С этой химерой разве возможно совладать, если вбила что в голову?..
Три сигареты подряд монотонными неспешными тягами.
И я встаю, решительно направляясь к стойке администрации.
Завидев меня, девушка сурово сдвигает брови, транслируя, что на этот раз не отделаюсь. Толкает ко мне бумаги, просит паспортные данные. Я в ответ невозмутимо пихаю в карман её халата косарь, по волшебству смягчая выражение воинственности в глазах.
— Откачали девочку, — оповещает ласково, а во мне паутинки облегчения разрастаются, заставляя дышать свободнее. — Похоже, как Вы и сказали, дрянь какая-то в крови.
— Я предположил, не уверен в этом.
Отвечаю, впрочем, весьма авторитетно.
Кладу перед ней телефон Лусинэ. Беру ручку и отрываю стикер, на который записываю номер деда Сурена. Сурена Степановича. Какой он мне дед, что за фривольности?
— Позвоните её семье. Они приедут сразу. Я больше ничем помочь не могу. Так и скажите, что приятель случайно застал в обмороке на улице и привез. Дальше родственники разберутся.
Девушка обдает меня сомнением. Коротко киваю и разворачиваюсь к выходу.
Равнодушен и отрешен до невъебенной жестокости. Быть может.
Такси до аэропорта. Вылет вовремя.
В восемь утра отпираю дверь квартиры. В алгоритме механических действий появляется новое — выкладываю сигареты с зажигалкой на банкетку. Пачка почти пустая. Нехилый такой разгон.
Со слепой свирепой решимостью заваливаюсь в ванную, скидывая с себя вещи.
И смываю, блядь, стираю, сдираю с себя сегодняшний образ Лус.
[1]
Часть II. «Компликации»
30. Лус
«Молчание ягнят»[1] я прочла в пятнадцать. Подросткам с нежной неокрепшей психикой явно не стоит читать подобную «взрослую» литературу о серийных убийцах и блестящих психиатрах-каннибалах. Но эти книги Томаса Харриса я осилила сознательно. И была сражена личностью Ганнибала Лектера. Влюбилась в преступника-интеллектуала, тайно завидуя главной героине, имеющей возможность вести с ним диалоги и словно шагающей по острому лезвию. Уверена, многие читательницы страдали данным недугом — симпатизировали негативному персонажу, потому что как иначе, если он покоряет фантастической харизмой?.. Я мечтала схлестнуться с ярким эрудитом намного старше себя.
Сейчас беззвучно усмехаюсь, вспоминая тогдашнюю Лус.
Бойтесь своих желаний. Кто сказал эту умную фразу? Шлю ему пламенные приветы и преклоняюсь перед вековой мудростью.
Отнимаю голову от тетради с записями и тут же попадаю под влияние тяжелого взгляда молодого профессора. В первые несколько секунд превращаюсь в камень. Глеб Александрович Немиров — практически Горгона. Моя персональная Горгона. Мужчина смотрит с такой подавляющей заинтересованностью, что колючие мурашки больно кусают кожу. Первый статический эффект сходит на нет, эстафету принимает тревожное отторжение, и я опускаю глаза, прерывая зрительный контакт.
Молодой — это относительно звания, а так, нашему преподавателю за сорок. Обычно профессор в стереотипной цепочке — это человек в почтенном возрасте, вот Глеб Александрович и получил заслуженное клеймо «молодого профессора».
Третий месяц чувствую на себе невысказанное внимание Немирова. Этого внимания жаждет подавляющее большинство студенток — он привлекательный и располагающий, а я — вообще не жажду. Мне как-то странно и… чуточку страшно. Ну, это не Ганнибал Лектер, само собой. Однако у меня стойкое ощущение, что у них с персонажем схожий психотип: выбранная профессия, гипнотизирующий взгляд, изощренный ум — в общем, критерии тонкого манипулятора в наличии. Пока что только в моей теории. Слава Богу.
Держусь от него как можно дальше.
А начиналось всё с банальных баталий на его парах по общепсихологическому практикуму, мы интеллигентно сцеплялись языками по теме. Я брезжила своим критическим мышлением, вся группа с придыханием наблюдала за нами. И захватывающие бои привели к неожиданным для меня последствиям. Непедагогическим.
Занятие заканчивается. Немиров подзывает старосту. Благо, мне хватило ума не претендовать на священную должность и здесь, среди новых сокурсников. Я уже побывала в этой роли в старом универе, лишний раз светиться желания нет.
Прохожу мимо препода с действующей старостой, на ходу прощаясь, и слышу почти издевательское:
— До свидания, Лусинэ.
Он так четко произносит мое имя, просто нонсенс для русскоговорящего человека. Глеб Александрович откуда-то знает правильное звучание.
К счастью, никто в группе не замечает его интереса, мужчина умеет смотреть так, чтобы это чувствовала только я. Которая делает вид, что ничего не видит.
Вне пар Немирова паранойя меня отпускает, и я дышу свободно. День пролетает по щелчку, как и всегда, когда ты увлечен делом. А я не то что увлечена — живу учебой, дорвавшись до заветного.
Забираем с девочками верхнюю одежду из гардероба и, болтая перед зеркалами, толпимся в фойе. Уже на крыльце прощаемся до завтра, я поправляю шарфик и тянусь к пуговкам пальто, когда внезапно боковым зрением замечаю идущего к выходу Глеба Александровича.
Дурацкая паника заставляет броситься вниз по ступенькам, заплетаясь в собственных ногах. Теоретически я знаю, что у меня нет причин опасаться профессора, но как это перевести на практику и перестать так остро реагировать — понятия не имею.
Сворачиваю и семеню вдоль стены к заднему выходу с территории. Беда в том, что парковка для педсостава находится в том же направлении. Спиной ощущаю присутствие Немирова и ускоряюсь. Да так, что на углу спотыкаюсь и круто вписываюсь в поворот, попадая прямо в руки стоящему там парню. Место считается негласной курилкой, и сигаретный дым тут же атакует ноздри, обволакивая пространство между мной и случайным спасителем.
Мужская ладонь так ловко приземляется на мою поясницу и притягивает к крепкому телу, будто проделывала этот маневр не один десяток раз. Именно со мной, причем. Пальцами цепляюсь за ворот куртки, ища опоры. И как-то моментально успокаиваюсь, за каким-то чертом уверенная, что теперь-то уж точно защищена.
Краем глаза слежу за тем, как удаляется фигура Глеба Александровича. Мне показалось, или он усмехнулся, когда проходил мимо? Наверняка мужчину забавляет вся ситуация в целом. И мое аномальное рвение избегать его общества — в частности.
Незаметно перевожу дух и наконец-то поднимаю голову, лепеча:
— Извините…
Тут же сталкиваюсь со жгучими темными глазами и цепенею под хмурым взглядом, досконально изучающим мое лицо.
Вместо того чтобы выпрямиться и отойти, сильнее вжимаюсь ладонями в широкую грудную клетку, дезориентированная неожиданной встречей.
Пять секунд на протяжный вдох после пережитого потрясения, и с губ слетает не должное приветствие, а нелепое придыхание:
— Ты куришь?..
[1]
31. Лус
— Привет… Лусинэ.
Лусинэ.
Шесть равнодушных букв внезапно режут слух.
Он никогда не догадается, как меня царапнуло это его приветствие с заминкой. Секунда, во время которой решилась степень нашего знакомства и… близости — быть может. И решилась она в пользу поверхностного приятельства.
Еще пять секунд на насыщенный разнополярными эмоциями выдох. И я отрываюсь от Барса, делая неловкий шаг назад:
— Привет.
И всё. Ступор.
Старательно сосредотачиваюсь на том, как Таривердиев выпускает дымчатое облако, тушит недокуренную сигарету и выбрасывает её в урну. Мысли мечутся по углам, не поймать ни одной верной.
— Курю, — отвечает на тот мой вопрос, будто в этом есть необходимость.
Кладет ладони в карманы джинсовых штанов и наводит на меня прямой сканирующий взгляд.
Странные чувства. Словно прошедшие два года повисли между нами невидимой глыбой.
— Не знал, что в мединститутах подготавливают дипломатических деятелей, — приподнимая уголок рта, стебется, упоминая о моем желании стать послом, а глаза остаются серьезными, пытливыми.
— Не знала, что ты учишься здесь, — подхватываю, изгибая губы в легкой улыбке, скорее пластмассовой вежливой, не обнажая зубов. — Я на факультете клинической психологии, поступила в этом году. А ты, значит, восстановился. Рада за тебя.
— Спасибо. Да, восстановился. Я тоже… рад за тебя.
Даже если Барса и удивляет выданная информация о смене моих предпочтений, он никак этого не выказывает. Зато торопливо вытаскивает одну ладонь и, глянув на черные «эпл вотч», жестом демонстрирует, что ограничен во времени.
— Мне пора, — вновь смотрит в глаза, — у тебя же есть мой номер?.. — киваю. — Тогда звони, если что.
Прощаемся.
Сконфуженно наблюдаю за тем, как высокая фигура исчезает за углом здания, и еще какое-то время бесцельно хлопаю ресницами, не замечая проходящих рядом людей.
Меня только что культурно послали. Продинамили. Обдав индифферентным отношением.
С одной стороны, это хорошо. Я имею возможность спокойно разобраться со своими эмоциями, на которые вывела неожиданная встреча.
Не исключала, что мы можем пересечься в столице, но что это произойдет так — не представляла. И что это будет настолько черство и ровно — тоже.
Неприятно дребезжит в районе солнечного сплетения.
Я опускаю глаза на пóлы так и не застёгнутого пальто, которые треплет ноябрьский ветер, и механическим движением тянусь к пуговицам.
В наших горах холодно, я привычна.
Но никто меня не предупреждал, что в столице будет настолько зябко…
Выходные я люблю так же нежно и глубоко, как и учебные дни.
С энтузиазмом принимаюсь за уборку. Сейчас мало кто вникает в суть процесса, но наши предки в свое время хорошо знали, что наведение порядка в доме выкорчевывает душевные волнения. И современная психология это подтверждает: создание чистоты и уюта рождает ощущение контроля ситуации, концентрация на бытовых действиях изгоняет тревожные мысли, физическая нагрузка стимулирует выработку эндорфинов, а решение мелких задач — придает уверенности, удовлетворения собой.
Видимо, мне эта терапевтическая эпопея настолько необходима после насыщенной студенческой недели, что я увлекаюсь почти до вечера. Отрезвляет только голод, который уже невозможно игнорировать. А в холодильнике шаром покати, запасы исчерпаны. С чувством выполненного долга отправляюсь в расслабляющий душ. После, лениво собираясь за покупками, звоню родным. Минимум три-четыре звонка в день — обязательная планка.
Район у меня хороший, дедушка постарался. Мало того, что всего лишь пять станций метро, несколько минут пешком — и я у института, так еще рядом с домом огромное количество всевозможных супермаркетов и овощных ларьков.
Набив два пакета едой на ближайшее будущее, уже в сумерках шагаю обратно. Где-то на подходе резко прирастаю к земле. И пытаюсь поверить в очевидное.
У одного из подъездов, начищая лобовое стекло машины, стоит Немиров. Будто убивает время в ожидании кого-то. Кого-то, блин?!
Как только узнаю профиль преподавателя, сердце скатывается в пятки.
Разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и, стараясь не поддаваться панике, семеню через соседний двор к главной улице.
Какова вероятность, что это совпадение? И Глеб Александрович приехал к родственникам или друзьям? Разве бывают такие совпадения? А если и так, то почему я вижу его впервые за четыре месяца, что живу здесь, въехав в квартиру еще в начале августа?
Пролетая мимо очередного бутика на той самой главной улице, понимаю, что из-за спешки уже задыхаюсь. Я практически бегу последние минут пятнадцать.
Останавливаюсь под первым попавшимся деревом, не очень аккуратно бросаю покупки и нетерпеливыми движениями ослабляю шарф. Морщусь, ощущая, как холодный пот скатывается вниз по позвоночнику, а также собирается под грудью, где уже намокла ткань бюстгальтера. Жесть. Я так не потею даже во время интенсивных физических нагрузок.
Дышу и постепенно успокаиваюсь.
Может, я ошиблась? Ну в самом-то деле, разве станет уважаемый профессор заниматься сталкерством? Да кто я такая — среднестатистическая невзрачная студентка! Немного показала характер, вступая с ним в полемику на занятиях в сентябре, но потом ведь поумерила пыл, когда заподозрила неладное! Наверняка у него в том же доме есть знакомые, к которым приехал. А то, что до этого не появлялся — очевидно, что занят был. С московским темпом жизни можно не видеться годами, это нормально, даже если живешь в соседнем доме.
Сама с собой веду странный диалог, задавая вопросы и тут же находя на них ответы. Отличный прием. В конечном итоге действительно прихожу в себя и сбрасываю оцепенение.
Встряхиваю головой, изгоняя бред.
Злюсь, что так глупо поддалась нерациональному страху, будто истеричка какая-то. Ей-богу.
Решительно хватаю тяжелые пакеты и рвусь вперед, покидая убежище под деревом.
Решительностью обладает и высокая темная фигура, вылетающая из-за двери ближайшего шопа.
Сталкиваемся, не имея возможности препятствовать инерции. Зажмуриваюсь от силы удара, когда меня отбрасывает рикошетом. Распахиваю веки в стремлении быстро извиниться, но замираю, проживая дежавю.
Смотрю в жгучие глаза напротив и неверяще задираю брови.
Да быть такого не может!..
32. Лус
Оба приходим в себя после секундного замешательства и начинаем отмечать детали. Причем, одновременно. Шарим друг по другу глазами. У него в руках пакет с логотипом, что-то медицинское. Вскидываю голову в сторону магазина, откуда вылетел, — да, та же эмблема.
— Только не говори, что мы и живем в одном районе, — усмехаюсь растерянно, а потом и вовсе замираю, вдруг сообразив, черт возьми, что и сама не понимаю, где именно нахожусь.
Оглядываюсь оторопело. Ни одной знакомой вывески. Это я на нервах была уверена, что выбегаю на нужную улицу, но сейчас вижу — нифига подобного. Да я такими темпами и до Бангладеша могла добраться, не заметив, что пересекаю несколько границ. Новоявленная сверхспособность.
— И тебе привет, — тянет Барс, а я вздрагиваю, резко разворачиваясь к нему лицом, чуть не забыла, что не одна.
— Привет, — выдаю глухо.
Прошлую встречу я старательно заблочила в памяти, как только попала домой. Неприятно было думать о натужном напряжении между нами, о том, насколько мы чужие, несмотря на крохотное совместное прошлое. Не было желания лезть в бесконечный анализ. Чему я научилась за эти два года, так это тому, что прошлое — не то место, куда стоит возвращаться. Прыгать в болезненные воронки себе дороже.
А вот сейчас стою перед Таривердиевым и укрепляюсь в первом впечатлении: не мальчишка это тот потешный, нет. Мужчина. Взрослый какой-то. Серьезный дико. Для своих лет — так и вовсе слишком. У него в глубине глаз темнота клубится. Мурашки по телу врассыпную.
— Всё хорошо у тебя? — интересуется он учтиво, когда я достаю телефон.
— Спасибо. Отлично. У тебя?
Вызываю такси по геолокации. Ладони жжет от рези, что вызывают истончившиеся ручки дешевых пакетов, тяжело их удерживать.
Не успевает эта мысль проскочить — и они внезапно исчезают. Изумленно таращусь, как телепортируются к Барсу, и безмолвно открываю рот.
— Отменяй, — спокойно так кивает на экран моего смартфона. — Отвезу.
— Не надо, мне рядом, — ага, минут двадцать пять, блин, на машине, ума не приложу, как драпанула настолько далеко на своих двух с нелегкими авоськами.
Которые, кстати, делаю попытку вернуть, но получаю порицательное:
— Слушай, я устал и не в настроении. Можно ты будешь ломаться как-нибудь в другой раз?
От такой грубости теряю дар речи. И пока торможу, Таривердиев утаскивает эти злосчастные пакеты в багажник припаркованного у обочины простенького внедорожника «Вольво».
Что еще за насильственная помощь?!
Не по себе от развития событий. Встреча эта вторая за неделю — странная. И напор мне барсовский не нравится. Будто одолжение вселенское — сам ни грамма не желает поездки со мной, но выполняет, как повинность.
Чтобы закупорить бьющуюся наружу язвительность, отвлекаюсь на автомобиль. Он старой модели, ему минимум лет двадцать, но в хорошем состоянии. Серебристый, вместительный, выглядит надежным. Никогда бы не подумала, что молодой парень выберет себе нечто такое, скажем, из прошлой эпохи. Ему бы взрывную темпераментную бэху, спортивную, посаженную — и образ краша сложился бы окончательно. С его-то внешностью.
Беззвучно посмеиваюсь над собственным заключением и нехотя забираюсь на переднее сидение.
Иногда лучше не спорить — этой мудрости я научена с детства, но последние два года… укрепили во мне данное убеждение.
Захотелось моему визави поиграть в благородство и проявить традиционную воспитанность, при этом поглядывая на меня волком, — да пожалуйста.
Называю адрес. Барс вбивает в навигатор, я смотрю на выстроенный маршрут в приложении и снова диву даюсь, как далеко оказалась.
Салон машины. Мы. Молчание. Звенящий воздух между нами.
Немного тревожно от пробивающейся ностальгии.
Но чем ближе мы подъезжаем к дому, тем меньше меня интересует навязанное общество Таривердиева. Напрягаюсь, стоит только оказаться во дворе. Из окна проверяю территорию, выкручивая шею. Благо, освещение отличное, фонари яркие. И выдыхаю неслышно с облегчением, понимая, что того автомобиля нет. Обладателя её нет — так вернее.
— Спасибо, что побеспокоился, — произношу вежливо, выбираясь и шагая к багажнику, чтобы забрать покупки.
Барс неопределенно дергает головой, мол, не стоит благодарности. Держит пакеты одной рукой, а второй захлопывает горизонтальную дверцу.
— Донесу. Тяжелые.
— Не надо, я сама справлюсь.
— Будут проблемы, если меня увидят? — щурится слегка, высказывая предположение.
— Не будет никаких проблем, Барс, я живу одна, не в этом дело. Закругляйся уже со своим приступом джентльменства. Спасибо большое, дальше я сама.
После моих слов он неестественно застывает. Так люди часто пытаются совладать с потрясением в первые секунды после какой-то шокирующей новости. Но я не понимаю причин подобной реакции в нашем случае.
Таривердиев моргает, отводит взгляд, пару мгновений смотрит вниз на свои ботинки, а потом стартует в направлении подъезда.
— Эй! — вырывается из меня растерянно.
Бегу следом, готовая отчитать его за своенравность, и вдруг слышу:
— Что, даже на кофе не пригласишь?
— А ты пьешь кофе?
Топчемся у порога, датчик домофона помигивает красным, но я не спешу впускать нас в тепло. Слишком обескуражена происходящим. Барс снисходительно выгибает бровь:
— Пью.
Собственно, почему бы и нет? Курит, пьет кофе. Гладко выбрит.
Два года.
Мы меняемся ежедневно, а тут целых два года.
— Приглашу, — сдаюсь со вздохом и прикладываю таблетку, раскрывая дверь подъезда.
В коридоре квартиры Таривердиев ловко снимает обувь, не расставаясь со своим грузом. Ориентирую его, в какой стороне кухня, и мой гость исчезает за углом.
Иду за ним, попутно включая свет в комнатах. Мою руки и тоже захожу в кухню. Барс повесил куртку на спинку стула и стоит у окна, изучая темный двор. Оборачивается ко мне моментально, услышав шорох.
— Тебе какой сварить?
— Какой сама будешь.
Киваю. Он вновь устремляет взгляд на улицу.
Я в процессе варки пялюсь на его спину. Крепкую и широкую. Намного крепче и значительно шире, чем раньше. Кое-кто усердно контачит с интенсивными физическими нагрузками. Похвально.
Мажу по его плечам.
Черт, ну большой же. Какой Барс большой. Я будто еще меньше стала на его фоне.
— Готово, — зову, кладя чашки на стол.
Есть хочу жутко. И так голодная была, еще и после стресса. Поэтому, совершенно не стесняясь, беру один из наскоро сварганенных бутербродов, вгрызаюсь в него с наслаждением, а потом толкаю тарелку ближе к гостю. Он игнорирует, я не настаиваю.
Задумчивый, отстраненный. Иногда мимолетно пересекаемся глазами в ходе светского кофепития. Не заговариваем.
Поверхностное приятельство, я помню. Поддерживаю обозначенные им рамки, не задавая никаких вопросов. Человек довез и помог мне с тяжелыми пакетами, я пою его кофе. Всё. Бартер. Сейчас Таривердиев уйдет — и мы вновь максимум пересечемся где-нибудь случайно. Чужие. Незнакомые друг другу.
И внезапно тишину нарушает тихое:
— Лусинэ, тебя кто-то преследует?
Чудом удается не поперхнуться горячим глотком. Невозмутимо беру следующий бутерброд, беспечно выпаливая:
— Кроме тебя? — намеком на уже вторую встречу.
— Хорошая попытка.
Пожимаю плечами и не даю никаких комментариев.
— Твой дед отпустил тебя одну? В Москву? — продолжает напирать Барс.
— Да.
— Нонсенс. Даже со мной тогда не хотел…
— Многое изменилось, — перебиваю спешно, мои семейные дела его не касаются.
— Безопаснее было бы снимать с кем-нибудь квартиру.
— Я размещала объявления, никто не откликнулся. Дорого. Аренда высокая, потому что район хороший, студентам не по карману. И потом… а кто сказал, что это безопаснее? Мне могла попасться не самая добропорядочная соседка. Зато теперь я рада, что всё так сложилось, не представляю себя делящей быт с кем-то посторонним. Пока есть возможность, наслаждаюсь одиночеством.
— Я закурю? — резко меняет тему.
— Кури. Пепельницы у меня нет, можешь использовать блюдце.
Барс так и делает. Берет блюдце и идет к окну, открывает совсем немного, чтобы комнату не заволокло холодом.
Наблюдаю, как чиркает зажигалкой, затягивается. При этом скулы сильно выделяются. Непривычно видеть его без щетины.
— Твой дед. Тебя. Одну. В Москву, — повторяет неверяще. С паузами.
Ощущаю запах никотина. Не знаю, зачем это делаю, но жадно вдыхаю его. Отторжения нет. Удивительно.
— Меня возьмешь в соседи? — рассекает пространство неожиданный вопрос.
Полушутливый, что ли?..
Я хмурюсь, но отвечаю насмешливо:
— Я и ты под одной крышей?
Таривердиев не реагирует, занят сигаретой. И в его уверенных движениях сквозит некая вдумчивость. Нет там ни капли потешности.
— Ты, блин, серьезно, Барс? Это не шутка? — понимаю вдруг. — У тебя проблемы с жильем?
— Можно и так сказать, — протягивает неторопливо. — Далековато от работы и института, собирался искать другие варианты, времени нет совершенно. Ходить, смотреть, выбирать.
Я молчу, вникаю в услышанное.
Он заканчивает, закрывает окно и возвращается с блюдцем к столу. Впиваюсь глазами в окурок, у меня какой-то острый приступ дезориентации, надо за что-то зацепиться и сосредоточиться.
— Озвучь мысли, — садится на свое место. — Я не понимаю субтитры на твоем лице.
Ровный тон прокатывается по коже, я невольно сжимаюсь вся, хочу избавиться от неприятных ощущений.
А потом поднимаю глаза, мы устанавливаем зрительный контакт.
И я не могу выпалить твердое «нет», которое виснет на кончике языка. Потому что есть в глубине таривердиевского взгляда нечто такое… капитальное, от чего стопорюсь.
— В прошлую встречу ты спешил от меня отделаться, в этот раз предлагаешь съехаться на длительный срок.
— Обстоятельства динамичны.
Меня не устраивает обтекаемое объяснение, но ведь в этом весь Барс — попробуй вытяни хотя бы лишнее слово.
Развалился тут на моей территории, предлагает жить вместе. И нормально ему, ничего критического не видит.
— Я оплачу аренду, — выдвигает аргумент, от которого становится смешно.
— Дедушка оплатил квартиру на год, в этом нет нужды. Даже если я соглашусь, денег у тебя не возьму.
— Тогда остальные расходы на мне.
Подаюсь вперед, ложась корпусом на стол:
— Ненавижу, когда ты пытаешься делать из меня дуру, Барс.
— Что не так?
— Всё. Не. Так. Ты ведь лжешь. Поиском квартир для тебя вполне может заняться брокер. Посмотреть, переехать — день или два от силы. Мы друг другу никто, никакой заинтересованности в совместном проживании нет.
— Это логика неработающего человека. Попробуй с моим графиком воплотить то, что перечислила…
— Найти квартиру вместо тебя? Перевезти вещи? — предлагаю, усмехаясь.
Таривердиев проходится по моему лицу своими жгучими глазами. Припечатывает строгостью. И я непроизвольно отдаляюсь, падая обратно на стул.
— Ты болталась на неизвестной тебе улице, оглядывалась по сторонам, когда мы столкнулись. С двумя пакетами из супермаркета, который я увидел у твоего дома. В том случае, когда было бы логичнее закинуть их в квартиру и налегке отправиться на прогулку. Заезжали во двор — ты начала суетиться, выглядывать кого-то. А теперь убеди меня в обратном. Убеди, что ты никого не опасаешься и не боишься жить одна. И что моё предложение тебе совсем не заходит.
Твою. Мать.
Сердце аж с ритма сбивается, настолько я впечатлена внимательностью этого латентного манипулятора.
Я, конечно, девочка бойкая и смелая, но мне действительно иногда страшно. Особенно, когда кто-то в ночной тишине начинает ругаться за стенкой, или же в соседнюю квартиру настойчиво долбятся, и кажется, будто это ко мне ломятся. Но страх — базовый инстинкт, и эти испуги бесследно проходят позже. Сегодня впервые объяло чем-то животным, неконтролируемым, поэтому я убежала.
Человеческая психика имеет свойство давать сбой. Хорошо, если рядом кто-то страхует. Кто-то, кому можно позвонить, попросить помощи. Я бы не отказалась от поддержки.
Но Барс в этой роли? Нас связывает слишком многое. И в то же время — абсолютно ничего не связывает. Глупо пересекать жизни на такой никчемной основе.
— Спустя два года снова приходим к выгодному для обоих договору. Тебе — безопасность, мне — удобный в плане локации угол. Очевидные плюсы: мы знакомы и не будем ждать друг от друга подвохов. И создавать проблем на пустом месте…
— Неплохо стелешь, — фыркаю. — Мы создадим огромную проблему уже на старте. Ты забываешь о нашей предыстории и семьях, которым…
— Распишемся, — рубит мою речь. Цинично и равнодушно. — Если ты не переживаешь о своей репутации. Будущих отношениях и прочем.
Я застываю на секунду.
Затем однобоко кривлю губы:
— Ты уверен, что хочешь обсудить со мной мою репутацию?..
Договорить не удается. Телефон в кармане вибрирует, заставляя меня оторваться от полных решимости глаз Барса. Неуступчивых, упрямых. И чуточку злых. Из-за задетых только что воспоминаний.
— Дедуль, я через минут десять перезвоню вам по видеосвязи. В магазин выходила.
Мои родные так сильно переживают за меня, что я стараюсь не пропускать ни одного звонка. Всегда отвечаю, даже в самых неудобных ситуациях. Знаю, что ничего важнее их спокойствия нет. Они и так совершили подвиг, отправляя единственную дочку и внучку в свободное плавание. После всего, что произошло.
Откладываю смартфон.
Выдыхаю, немного смущаясь, что пришлось слукавить в разговоре.
Зато заминка дает мне фору.
Медленно поднимаю взгляд. Скольжу по мужским ладоням на столе. По мерно ходящей грудной клетке, по вороту черного бадлона, под которым выступает кадык. Подбородок. Губы. И вновь — неизменно неподатливые глаза. Скрывающие от меня истинную причину выкинутого перфоманса.
Что ж. Давай пощекочем судьбе нервишки. Мы же с тобой это умеем, да?
— Встречаемся в понедельник в загсе?
И мужское лицо зеркалит мою дерзкую ухмылку.
33. Лус
Наблюдая за одногруппниками, неспешно кручу-верчу кольцо на безымянном пальце и думаю о том, что завтра в это время я буду рассказывать родным… что уже месяц замужем. У нас сегодня последний зачет, основная сессия начнется после Нового года, и я проведу праздники дома. Сообщать такую новость по телефону мне казалось неправильным и нечестным. Лучше глаза в глаза. Это будет удар. Безусловно. Но не самый болезненный из тех, что я успела нанести.
Переживаю, что придется лгать. Вещать придуманную легенду: случайно встретились, ведь оказалось, учимся в одном вузе, а там пошло-поехало, неостывшие за два года чувства… Не стали рисковать, побоялись опять расстаться, если семьи воспротивятся, вот и поженились тайно. Боже, какой бред.
Кто бы знал, что замуж я вышла… по залету. Это официальная версия нашей скоропостижной росписи. Мы с Барсом в тот понедельник действительно отправились в загс, проигнорировав логичную онлайн-подачу заявления. И только на месте я поняла, почему. Многофункциональный центр при ускоренной регистрации недоступен. А регистрация у нас была ускоренная, потому что этот гад притащил липовую справку о моей беременности, чтобы решить вопрос за один день. Не посоветовался со мной, поставил перед фактом. Я была в таком шоке, что не находила слов. Таривердиев взял в оборот женскую половину учреждения своим обаянием, мы управились за час.
— Надеюсь, наш ребенок не будет похож на тебя, — единственное, что вылетело из меня после процедуры, когда мы вышли на улицу с кольцами на пальцах и новым статусом.
Удостоившись убийственного взгляда своего фиктивного мужа, я лишь вздернула бровь и пожала плечами. Внутри клокотало яростное сопротивление. Не потому, что я жалела или сомневалась, а потому что Барс себе на уме, всё делал молча и без объяснений. Даже кольца, блин, сам выбрал. Простенькие традиционные ободки золота. И моё мне было велико. Но возмущаться не стала. Какой брак — такие и атрибуты.
В тот же вечер ненаглядный супруг перевез вещи. Спальня осталась за мной, гостиная — за Барсом. Нейтральная территория — кухня и ванная. Мы общались только по техническим вопросам, а со следующего дня продолжили жить как обычно.
Зачет подходит к концу, долго потом с девчонками сидим в кафетерии и заслуженно отдыхаем, обсуждаем пару моментов с экзаменами. Затем тепло прощаемся на две недели до зимней сессии, большинство из нас неместные и разъезжается на каникулы.
Дома пакую чемодан, оставляя на утро несколько мелочей. И готовлюсь к корпоративу Барса. Вечером состав клиники, в которой он подрабатывает, собирается в модном ночном клубе, коллектив у них молодой, не захотели идти в ресторан. Мне немного не по себе, я не отказала Таривердиеву в просьбе сходить с ним, но пока не понимаю, правильно это или нет.
Тем не менее в назначенное время оказываюсь у входа заведения. Он встречает, еще раз извиняясь, что не смог заехать за мной, потому что дорабатывал смену. Помогает снять пальто, сдает его. Я исподтишка осматриваю его, поражаясь, насколько хорошо выглядит в классических брюках и белой рубашке. Успел же переодеться и намарафетиться, спринтер, блин.
Мы подходим к веселой компании, расположившейся на диванчиках. Несколько столов соединены и заставлены едой, часть ребят покуривает кальян. Атмосфера праздничности и расслабленности. Но как только мы появляемся в поле их зрения, в воздухе повисает какое-то странное напряжение.
— Да ну нах… — восклицает бородач, что сидит ближе всех.
— Воу, язык пристегни, — осаждает его другой бородач рядом, не давая договорить мат.
— Азамат, Мурад, — представляет их Барс и идет дальше по кругу, называя имена присутствующих. — А это Лусинэ, моя жена. Она существует.
Последнее, так понимаю, местная шутка, потому что все смеются. За исключением пары девушек. В общей сложности их человек двадцать. Разумеется, я не запомнила каждого, но, присаживаясь на отведенное мне место, вежливо произношу:
— Очень рада с вами познакомиться.
— А мы-то как рады, — хохочет Азамат. — Никто не верил, что местная звезда Таривердиев теперь закрытая ячейка общества.
— Да?..
— Мутный гон… — парень запинается и виновато улыбается, спеша исправиться. — Гордый орел. Всё в себе да в себе. Думали, стебется над нами, а ты смотри — реально женился.
— Извините, что не пригласили. В следующий раз обязательно, — развожу руками.
Штука заходит, на меня смотрят с одобрением и по-свойски. Барс усмехается и качает головой. Мы как бы даем понять, что обсуждать нашу скорую свадьбу не настроены.
— Всегда такой был, — добавляет долговязый кудряш по правую руку от меня. — Хер поймешь, что на уме.
— Вы вместе учились, давно знакомы?
— Угу, пока его не выперли после скандала. Потом восстанавливался в другой группе. Сколько слухов было. Кафедра рыдала. Самый крутой, подающий надежды студент. И вдруг начистил табло преподу…
— Хорош, Тарон, — Таривердиев просит ровно, но твердо, эти двое смотрят друг на друга слегка вызывающе. Как соперники.
— Нормально сидим, что не так? Или у тебя секреты от жены?
— Я в курсе этой истории, — вмешиваюсь мягко. — Мы с Барсом в тот период уже общались.
Ни черта я не в курсе, конечно. Но подрывать авторитет этого гада желания не имею.
— Да? — подает голос одна из девушек, что поглядывала на меня с прищуром.
— Да, — отвечает вместо меня муженек с особой интонацией, давящей и немного упреждающей. Стреляет в её сторону темным взглядом.
Брюнетка тут же отводит глаза и замолкает.
Опа. Вот оно что.
— Пойдем подымим, — Мурад призывает курильщиков идти за ним.
— Ты не обращай внимания, они как молодые петушки иногда, — ко мне подсаживается, наверное, самая старшая девушка в компании, ухоженная приветливая блондинка лет сорока, но женщиной её назвать язык не поворачивается. — Барсег действительно очень талантливый мальчик, порядочный, совестливый, но довольно замкнутый, не самый компанейский человек. Из рассказов сокурсников я поняла, что его считали выскочкой, потому что отказывался от общих тусовок, предпочитал учебу веселью, его любили и хвалили в институте, ставили в пример. И сейчас особо ничего не изменилось. А когда кто-то в коллективе отличается, ну, знаешь, в чем-то лучше других, на него всегда поглядывают с некой настороженностью.
— Да, Даш, — вспоминаю её имя. — Конечно, понимаю. Всё в порядке.
— Они еще не перестали конкурировать друг с другом, это азарт, дух соперничества. Я же говорю, зеленые. Пройдет со временем. Но коллектив в целом у нас очень дружный.
Улыбаюсь добродушно. Выслушиваю несколько баек. Постепенно запоминаю всех присутствующих. Некоторые со своими вторыми половинками из других профессиональных сфер. Внушительная часть работников прийти не смогла. Делаю вывод, что клиника большая. Запутываюсь в определениях, еле умещаю в голове всё это: стоматолог-терапевт, стоматолог-ортодонт, стоматолог-пародонтолог, стоматолог-ортопед, зубной техник, гигиенист…
Зато с удивлением узнаю, что Барс — челюстно-лицевой хирург. Это как-то очень потрясает на мгновение. Он пока ассистирует на полставки, но его уважают за знания и навыки.
Осознаю, почему мне так легко находиться здесь и сейчас в чужой компании. Я не испытываю особого дискомфорта, потому что мне нет нужды оставлять впечатление. Фальшивость наших отношений упрощает моё положение. Я не нервничала, не переживала, когда сюда шла. Потому что мы с Таривердиевым чужие люди. Играть в этом случае отведенную роль несравненно легче.
Даже связь с той брюнеткой, Настей, что в ходе вечера для меня становится очевидной, я воспринимаю спокойно и абсолютно нейтрально. Как и положено фиктивной жене.
— А ты случайно не беременна? — внезапно интересуется Тарон спустя пару часов.
Барс рядом тут же вскидывается и резко оборачивается на коллегу. Прежде чем ответит тому колкость, посмеиваюсь и беру удар на себя:
— Нет, с чего такой вопрос. Мы не планируем.
— Всё понять пытаюсь, почему вам вдруг приспичило жениться…
Видя, что я нормально реагирую и не тушуюсь, Таривердиев немного расслабляется и переводит всё в шутку:
— Она чуть в монастырь не ушла. Еле отбил у священного пути служения Богу. А ты говоришь, вдруг?..
Ребята ржут, уже хорошенько поддатые, никто не верит. А я поворачиваю голову и с удивлением отмечаю веселую ухмылку на крупных строгих губах Барса.
— Было дело, — уверяет снова.
У него, кажется, улучшилось настроение. Аж в ностальгический приступ ударился, вспоминая минувшие дни «Миньон — Пушистый».
Чуть позже включают очередной медляк, Даша с мужем, столичным адвокатом, который на протяжении всего корпоратива не расставался с телефоном, решая дела, встают и подначивают остальных.
— Хочешь потанцевать? — прилетает неожиданно на ухо шепотом.
— Наверное, надо, — нерешительно заглядываю в глаза Таривердиеву. — Для поддержания имиджа семейной пары.
Когда мы поднимаемся, кудряш бодро предлагает молчаливой Насте:
— Пошли подрыгаемся тоже, Настюх.
— Отстань, Тара… — её вороватые взгляды прикованы к Барсу.
На танцполе меньше народу, мелодичные композиции не так востребованы, как клубные хиты. Зато никто не толкается, мы свободно проходим чуть вглубь и встаем в позицию. Держимся как можно дальше друг от друга.
— Я не мог сегодня прийти один, — будто оправдывается мой партнер. — Спасибо, что не отказала. Ты хорошо держишься.
— Что, боялся, напортачу? Да ладно, не подвиг. Мы же типа команда, помощь, выручка и всё такое… Для этого съехались… — и добавляю деловито:
— Будешь должен.
Он слабо улыбается на мою дерзость.
— Ты холодный, — жалуюсь наигранно на прохладу его кожи.
— Нервы. Прихожу в волнение от твоего присутствия.
— Надеюсь, это фрустрация, — парирую.
— А то.
Тянем губы в ухмылках. Замолкаем.
Сначала я не улавливаю причину поверхностного беспокойства, какой-то отдаленной мысли на задворках памяти. Просто неспешно кружусь, одна ладонь в руке Барса, вторая — на плече. А потом меня бомбит флешбэком — обстоятельствами, при которых мы вот так же танцевали два года назад в квартире Кети.
В пальцах тут же вспыхивает электрическое покалывание. Становится безбожно неловко. Осторожно поднимаю глаза на лицо Таривердиева и цепляю его прямой взгляд. Будто думаем об одном и том же. Он хмурый, зачатки веселости испарились. Сосредоточился на мне и палит своими жгучими глазами.
Не выдерживаю.
Начинаю скользить по парам, словно мне безумно интересно за ними наблюдать. Случайно прохожусь по нашим диванчикам и застаю потрясающую картину: Тарон преданно косится на Настю, а Настя — неотрывно на нас с Барсом.
Я готова стонать в голос. Неприятно вступать в любовный треугольник, пусть и ненароком, это только в кино кажется чем-то обыденным. В жизни же — эмоции берут своим негативом. Особенно, если негатив направлен на тебя, потому что по твоей вине кое-кто несчастен и страдает.
Ну и ясно, в чем именно Барс и Тарон соперники. И почему этот парень пытался прицепиться ко мне с неприличными вопросами, чтобы опорочить нас.
Именно в этот момент на меня накатывает масштаб содеянного. Припечатывает откатом. Кульбит, который мы вытворяем, к чему он приведет? Как долго будет длиться?
Я знаю, что Таривердиев недоговаривает. Он для меня как судоку. Я все мысли сломала об анализ его поведения, ища логику. А бездушный гад наглядно демонстрирует базовую версию — удобная локация и выгодное почти шапочное знакомство. Глупость же, черт возьми! Но день за днем я нехотя укрепляюсь в этом. Мы живем, как в общежитии, правда тихо и мирно. Никак не пересекаемся. Барс действительно много работает — сегодня я узнала, что в нескольких местах помимо учебной занятости. Он рано уходит, поздно возвращается. Пару раз предлагал довезти меня до института, но я отказывалась. Мне на метро быстрее. И спокойнее.
Таривердиев идеальный сожитель. Ни разу не бытовой инвалид. Однажды я закинула в стирку его вещи, что остались на стиральной машине после душа, а потом он меня отчитал и попросил больше так не делать, даже если забудет одежду снова. Пожала плечами и согласилась. Этот парень редкостный чистюля. Я даже как-то из любопытства заглянула в гостиную и остолбенела от царящего там порядка. А еще… он оплатил коммуналку за прошлый месяц, хотя жил в квартире несколько дней в тот период. Раз в неделю закупает гору продуктов и при этом сам дома не питается. Даже по утрам не завтракает. Я готовила поначалу, оставляла ужин на плите. Но находила его неизменно нетронутым. И перестала.
Меня раздражает, что Барс не советуется со мной ни в одном вопросе. Те же продукты покупает по собственному усмотрению. Я очень хорошо понимаю людей, считающих его выскочкой. Как иначе воспринимать человека, живущего обособленно и проявляющего во всем высокомерие?.. Уж про фокус со справкой о беременности и вовсе молчу.
Песня заканчивается, мы отрываемся друг от друга, я иду вперед, он шагает сзади. Занимаем свои места. Следом врубают взрывную композицию, почти все ребята подрываются на танцпол, градус алкоголя в их крови требует движа. Улыбаюсь, пропитываясь атмосферой.
Только задумываюсь о том, что я уже потихоньку могу выдвигаться домой, вечер прошел отлично, а Барс может его продолжить без жены, как вставшая и покачнувшаяся Настя довольно целенаправленно выплескивает на меня остатки шампанского из своего бокала с приторным сожалением:
— Какая я неуклюжая…
Пятно на светлом платье расползается, подсвечиваясь неоновым красками играющей цветомузыки. Я как-то недоуменно наблюдаю за этим, чувствуя себя героиней посредственного кино, а потом медленно поднимаю глаза на брюнетку…
34. Лус
Она будто напугана собственной выходкой, выкинутой на кураже, но воинственно выпячивает подбородок, дескать, к бою готова. Возвышается надо мной, я продолжаю сидеть, не делая попытки подняться.
Беру свой бокал и протягиваю ей:
— Ничего, бывает. Возьми мой, он нетронут, можешь выпить. Или и его вылить на меня, если тебе от этого станет легче.
Настя моргает, не сразу понимая, что я не кидаюсь в потасовку. Во взгляде девушки отражается боль. Тоска. Затравленность.
И мне неприятно. До жути неприятно быть вовлеченной в эти эмоции.
Она пятится и исчезает в направлении туалетов.
А я вздыхаю, уступая местечко тяжести на душе. Мы постоянно играем какие-то роли в судьбах других людей, и часто — плохие роли.
Даша мрачно протягивает мне салфетки, принимаю с благодарной улыбкой. Отставляю злосчастный бокал и берусь за пострадавшую ткань. Пары секунд хватает, чтобы осознать бесполезность действий.
За столом неестественная тишина, та малая часть коллектива, что не пошла танцевать, молчит и наблюдает. Поднимаю голову и сталкиваюсь с прямым застывшим взглядом Таривердиева. Ощущение, словно видит впервые и изучает беспардонно.
Бесит он меня в эту секунду ну просто фантастически.
Отворачиваюсь.
Боковым зрением замечаю, как Барс уходит. Наверное, успокаивать брюнетку, что правильно, по-моему.
Я чищу ботфорты, по которым стекал алкоголь. На мне закрытое платье с многоклиньевой юбкой по колено — примерно там, где заканчиваются сапоги. Простой неброский образ. Для красивой эффектной Насти довольно странно, что ей предпочли меня. Уж она-то явилась во всеоружии — с вычерченными изгибами, ярким макияжем, умопомрачительными шпильками. На схватку с соперницей. А тут я — упс, вообще без намека и желания конфликтовать.
Отвратительная пошлость — цапаться из-за мужика. Она не случилась. А вот банального флера любовного треугольника избежать не удалось.
— Я отойду, — обращаюсь к Даше и на свой страх и риск, как говорится, шагаю к туалетам.
Правда, на полпути меня останавливают. Барс возникает из ниоткуда и настойчиво тянет в другую сторону, и вскоре мы оказываемся в служебном помещении. Он учтиво подает фен, удивляя меня.
— Да Господи, там небольшое пятно, зачем…
Не дает договорить, включая и направляя поток горячего воздуха на платье. Невозмутимо сушит меня, раздражая своим самоуправством. Через несколько минут мои бедра уже печет, я движением руки отсекаю фен от себя, и Таривердиев вырубает его. Откладывает.
Стоим почти у самого входа, смотрим друг другу в глаза. Я не просила о помощи и благодарить не собираюсь. Он раздражает меня. Весь такой чистенький и ладненький в этом классическом образе, белая рубашка очень идет ему. Красивый. Но сволочной. Нередкое сочетание в парнях подобного кроя.
— Слушай…
— Не надо, — перебиваю, к черту эти бессмысленные речи. — Ничего мне не надо объяснять. Всё в порядке.
— Неожиданно, — хмыкает вдруг хамовато. — Не узнаю тебя.
— С чего тебе меня узнавать? Это первое. А второе, лучше бы пошел и успокоил девушку. Ей нужнее.
— Ух ты. Женская солидарность и всё такое?
Уголок его рта насмешливо дергается, я в ответ закатываю глаза:
— Осторожно: пафос! А по факту, просто избавь меня от разборок в своих отношениях.
— Не такой уж я и атрофированный, чтобы продолжать трахаться на работе, имея статус женатого. Если ты это называешь
Коробит от этого рубища цинизма. Кусачие мурашки по коже. Наверное, никогда Таривердиев не отталкивал меня так сильно, как сейчас.
— Практика показывает, что ты один так считаешь, Барс. Я не виню Настю, алкоголь наложился на переживания, но вряд ли она желала мне зла по-настоящему.
Берусь за ручку и роняю напоследок:
— Даша с мужем меня подкинут, им по пути, они уже уезжают. А тебе не помешало бы поговорить с девушкой по-человечески. Хотя дело твое, это не совет ни в коем случае — Боже упаси! Ты ведь круче всех всё знаешь и умеешь. Неоспоримо.
Не жду от него согласия, но что совсем промолчал — удивительно. Зато так давит жгучими глазами, что внутри просыпается встречное сопротивление. Давно я не испытывала подобных чувств. Чтоб хотелось собеседнику… пожать горло вместо руки.
Два года диалога с собой, работа с психологом, апгрейд.
Всего пару разговоров с Барсом — и аминь, что ли?!
Возвращаюсь за стол, молодая часть коллектива продолжает танцевать, диваны полупустые, Насти с подружкой нет. Прощаюсь с теми, кто присутствует. Выдвигаемся, и почти у самого выхода нас догоняет Барс. Жмет руку адвокату, кивает Даше, затем склоняется близко ко мне:
— Я буду очень поздно.
Да можешь вообще не приходить. И вслух:
— Преданно ждать у окна не обещаю. Но перед сном помолиться за твою грешную душеньку — сам Боженька велит, моя святая обязанность как жены.
Имитирует улыбку, выходящую кислым оскалом. Я игнорирую и направляюсь вслед за супружеской парой.
— Знаешь, я впечатлена, — Даша, сидящая на переднем пассажирском, оборачивается ко мне и улыбается по-матерински. — Такая малышка и проявила столько мудрости. Я в твоем возрасте утопила бы соперницу в шампанском.
Ее муж красноречиво хмыкает в подтверждение, и мы смеемся.
— Ну или можно вообразить, что вы с Барсом равнодушны друг к другу, поэтому инцидент не вспыхнул. Но как-то глупо думать об этом с учетом того, как он на тебя смотрит.
Ага-угу. Смотрит. Нервно дышит в мою сторону, исходя из нашего прошлого. Небось весь вечер опасался, что выкину нечто из ряда вон. Шокирован, бедненький, что в конфликт не вступила при шикарной возможности проявить характер!
— Ты не подумай, Настя хорошая девочка. Но… да, влюблена.
Киваю. А что тут скажешь. Во всей ситуации я искренне виню Барса. Для меня открытие, что он такой циник: плевать, что делаешь кому-то больно.
— И как ты позволила ему остаться? Поражаешь. Честно.
Интересно, как глубоко будет потрясение блондинки, если скажу, что не просто позволила, а настоятельно советовала остаться?
— Я спокойна, потому что… потому что я ему доверяю.
И это, черт возьми, чистейшая правда. Пусть и выданная в другом контексте.
Ведь иначе не было бы болтающегося на безымянном пальце кольца.
Остаток пути мы проводим в нейтральных темах, хохочем. Столичный адвокат, Константин, оказывается, не такой зануда, если не сидит в телефоне. Искрит шутками, которые подхватывает его жена. Радуюсь, наблюдая за их отношением друг к другу. Очень импонирует мне это.
Высаживают у подъезда, тепло прощаемся.
Как только машина покидает пустой двор, пулей залетаю внутрь.
Потому что меня до сих пор не покинуло ощущение дышащей в затылок угрозы…
Это, пожалуй, был самый чудесный Новый год в нашем доме. И ясно почему. Никогда раньше я не разлучалась с родными на длительный срок. Всё теперь казалось особенным: и любимые блюда, и запах в комнатах, и елка, которую мы нарядили в тот вечер, когда я прилетела. Бабушка сказала, что ни у кого рука не поднялась нарядить деревце без меня.
Я с каким-то маниакальным удовольствием помогала на кухне, постоянно обнимала любимых женщин и дедулю, которого удавалось выловить чуть реже. Он ворчал, но подставлялся под озорные поцелуи, я ими осыпала его морщинистое лицо и смеялась. Мой хороший, как он стиснул меня, встретив в аэропорту… аж сердце дрогнуло от любви и отчаяния в его сильных ладонях, прижимающих к широкой груди.
Знаю и понимаю, что я — единственная их радость, и сама люблю всех до безумия. Оттого и сложно быть вдали, но осознаю, что избрала верный путь. Сейчас всё иначе между нами, будто доверие перешло на новый уровень, стало тотальным. И это результат долгих усилий с обеих сторон после тяжелого испытания.
Каникулы мчатся так стремительно, что не успеваю оглядеться, как уже снова стою с чемоданом в аэропорту. Прощаюсь всего на три недели, потому что в феврале, когда на очке у меня начнется вакация, я вновь приеду домой на сессию по первой специальности. Я перешла на заочку, не бросила бухгалтерию, пообещав дедушке окончить универ с почетным красным дипломом. И костьми лягу, но слово сдержу.
Несколько раз за этот праздничный период порывалась рассказать о нас с Барсом, но все вокруг были такие счастливые, что не решилась. Саму от себя тошнило, злилась и все равно не смогла. Отложила на следующий приезд.
Иногда мне хочется хорошенько приложиться обо что-нибудь головой, чтобы там внутри все механизмы снова заработали исправно. Потому что никаких вразумительных причин нашему с Таривердиевым поступку я не нахожу. Во время поездки, утопая во внимании и любви родных, я четко увидела со стороны, насколько глупо руководствоваться детским азартом и мнимым чувством безопасности.
Да, с появлением Барса в моей жизни ощущение внешнего спокойствия застолбилось в душе. Но это так себе повод для вступления брак. Пусть и фиктивный. Ведь практика показала, что относимся мы друг к другу почти так же, как раньше — настороженно. Если не хуже. Порой мнится, что Таривердиев с трудом выносит меня. И это ещё больше вгоняет в ступор — зачем тогда предложил съехаться?!
Квартира встречает тишиной и… чистотой. Меня не было почти две недели, а внутри царит такой порядок, будто никто и не живет здесь. Если бы не развешенные на сушилке вещи, я бы подумала, что Таривердиев тоже куда-то уезжал. Но я помню с корпоратива, что он взялся за новогодние смены. Клиника закрывалась только на пару дней, и пока вся страна гуляла, маленькая группа доблестных стоматологов дежурила на благо людям, оказавшимся в экстренных ситуациях. Всякое ведь бывает.
Осторожно открываю дверь на его территорию и разглядываю гостиную.
М-да. Смахивает на патологию. Разве мальчики могут быть беспробудными перфекционистами? У этого сахарного чистюли даже учебники на столе стоят по размеру — от большего к меньшему. Корешок к корешку.
Фыркаю и ухожу к себе.
Всплывает в памяти утро отлета, когда мы столкнулись с Барсом на улице. Я уже садилась в такси, когда он материализовался рядом. Расхристанный, с пробившейся темной щетиной, жирненькими царапинами и парочкой синеющих пятнышек на шее.
— Оу, у кого-то выдалась нелегкая ночка. Тебя будто бродячие коты таскали посреди мусорных баков, сражаясь за трофей…
— Ценю твою потуги съюморить. Но мимо кассы, — Таривердиев потер лицо. — Счастливого пути.
Развернулся и был таков.
В Новогоднюю ночь я написала ему короткое смс:
«С Наступающим. Пусть жизнь будет настолько замурчательной, чтобы коготки об нее точил ты, а не наоборот».
Ну, да. Немного нарывалась навеселе. А мой сожитель взял и проигнорировал провокацию, отправив постное:
«И тебе Бог в помощь».
Дурак, блин.
Я баллад не ждала, но это было уж совсем по-скотски. Он даже не поинтересовался, поведала ли я семье историю нашего феерического союза. А мог бы, черт возьми. Заварили-то фарс вместе.
Еще в самом начале мы лаконично обговорили эту тему, Барс признался, что бабушке с дедушкой ничего говорить не собирается.
Покоробило от такой позиции, я растерялась. Только и смогла выдать:
— Но они ведь всё равно узнают потом… от моих.
— Вот и прекрасно, — индифферентность зашкаливала.
— Ладно… — развела руками потрясенно. — Дело твоё. А со своими я разберусь, когда домой поеду.
— Окей.
Я в курсе, что Таривердиевы рассорились после расторжения помолвки, но не думала, что вплоть до холодной войны между собой. Чужая семья потемки, это уж точно…
Последний экзамен в самом разгаре, я сижу в коридоре вместе с девочками, рассеянно слушая их болтовню. Треморит. Но не из-за экзамена, а из-за того, что в составе комиссии Немиров. И самое ужасное — нас вызывают по алфавитному порядку, я жду своей очереди больше двух часов. С ворохом неприятных мыслей.
— Не ссы, Люсьен, — шутит одногруппница, когда молоденькая преподавательница называет несколько фамилий, в числе которых и моя. — Ты у нас немировская фаворитка, точно отхватишь «отлично».
Я, уже подходящая к двери, на секунду замираю.
Немировская фаворитка.
Боже, какой ужас.
Неприятно аж до горечи во рту.
Думала, после получения статуса замужней станет легче в общении с преподавателем. Даже специально тогда проставилась именно перед его парой, заказала огромный торт, раздала кусочки по всей аудитории. И Глебу Александровичу на стол положила, когда он вошел. Объяснила повод с натянутой улыбкой, потому что неловко было, и в то же время — ликовала внутри, считая, что пришел закономерный конец вниманию профессора. Он в ответ снисходительно ухмыльнулся, задержав долгий немигающий взгляд на моем кольце, а потом кинул скупое «поздравляю» и начал занятие. Уму непостижимо, но будто не поверил, заподозрил фальшь.
Я знаю, что при желании можно себя накрутить до состояния юлы. Пошла от обратного — стала убеждать себя, что мне всё показалось. И нет там никакой расположенности к моей скромной персоне. Ведь, правда, ко мне же никто открыто не лезет, вне учебы не трогает. Это просто что-то глубинное. Страх, природу которого я не нащупала. Пока еще. Но обязательно нащупаю.
И тут вот это — немировская фаворитка.
То есть, группа охотно подпитывает мой сдвиг по фазе. Очень мило.
Встряхиваю головой, никак не комментируя брошенную мне вслед ересь, пусть и высказанную из лучших побуждений. Зачатки злости разгораются лихо — я вытягиваю билет уже в ярости и на этой сильной эмоции, перерастающей в агрессию, действительно сдаю на отлично, подключив резерв знаний.
На Немирова ни разу не смотрю. Но на вопросы отвечаю без запинки.
Вся бравада слетает с меня, когда Глеб Александрович вдруг просит остаться после экзамена, при коллегах озвучивает, что собирается самых способных студентов отвести на выставку психологии и коучинга через пару недель.
— Извините, меня не будет в городе.
Я буквально пулей вылетаю, чуть ли не выдернув свою зачетку из рук той самой молоденькой преподавательницы.
Успокаиваюсь только в коридоре, завидев девчонок. Счастливые и довольные, они договариваются отметить окончание сессии, а я с сожалением напоминаю, что у меня самолет вечером. И еще одна сессия впереди.
Задерживаемся у гардеробной, а на крыльце я уже прощаюсь с ними. Иду обычным маршрутом за здание. И неожиданно в спину летит знакомым голосом:
— Лусинэ!
Прибавляю шаг и делаю вид, что не слышу. Веду себя нетипично трусливо. Но я не знаю, как объяснить своё отторжение по отношению к профессору, который следует по пятам. Не хочу я с ним разговаривать тет-а-тет! Не хочу и всё!
Залетаю за угол. И в лучших традициях дежавю врезаюсь в курящего парня.
Снова захват ладонью на пояснице, такой уже привычный и естественный.
Моё сбившееся дыхание.
Резкое движение головой вверх.
Чудовищное облегчение при идентификации жгучих глаз с прищуром.
Пальцы в вороте мужской куртки.
И рывок.
К сухим губам, пропитанным никотином…
35. Лус
Так тоже в жизни бывает — чьи-то губы вдруг выступают для тебя единственным островком безопасности во всём необъятном неприветливом мире.
Еще недавно я задавалась вопросами, не находила причин, списывала договоренности на детский азарт. Но ситуация, черт возьми, гораздо сложнее, и я тогда действительно на подсознательном уровне искала защиты. Мне ее дали, а я восприняла крайне несерьезно. Чувство безопасности, к которому привыкла за эти два месяца, притупило тревогу, загнало страхи за околицу, да так, что я забыла, с чего началась история нашего пустого брака.
Вот теперь я отчетливо понимаю, зачем всё затевалось. Теперь я точно смогу привести весомые доводы, рассказывая родным о нас. Теперь мне легче принять истинное положение вещей и не противиться им.
Барс шевелит ртом, словно устраивая губы удобнее, параллельно прижимает меня к себе плотнее.
Я вдыхаю его запах, смешанный с сигаретным дымом, и стихаю на несколько мгновений, укутываясь в ощущение защищенности и надежности. Потрясающий эффект от близости Таривердиева. Каждый раз это работает одинаково — триггеры меркнут. Мне становится легче, паника отступает.
Доверяю. Я ему доверяю. Всегда.
Вновь чувствую шевеление мужских губ, они осторожно захватывают мои. За секунду до того как поцелуй станет настоящим, я отстраняюсь.
И прячу лицо у него на груди.
Может, никто и не смотрит на нас, здесь всем плевать на подобное проявление «чувств», но меня саму окатывает пронзительным стыдом. В моей культуре мужчина и женщина не демонстрируют отношения публично, эта установка сидит глубоко внутри.
Два года назад в караоке и в спорт-баре всё было иначе — и антураж, и обстоятельства. В машине — мы были одни, только потом узнали, что дедушка сфотографировал тайно. А сейчас — мы во дворе престижного вуза на глазах студентов и, возможно, преподавателей. И это неправильно во всех смыслах.
Еще пару-тройку секунд расходую на глоток воздуха, после чего бурчу примирительно:
— Извини, так надо было.
Поднимаю глаза ровно к моменту, как Барс, глядя на меня, облизывает свою нижнюю губу задумчиво-тягучим жестом, а следом с чисто мужской агрессией прочесывает ее зубами, немного скалясь и выпячивая подбородок. Движения рефлекторные, бесконтрольные.
У меня на кончике языка его вкус, я тоже успела слизнуть терпкость со своих губ.
— Ты уверена, что не хочешь мне рассказать, что происходит? — он делает длинную затяжку, выпускает струю дыма в сторону и тушит сигарету. Вторая ладонь всё там же — на моей пояснице.
— Ничего нет. Барс, правда. Поверь, так просто надо было. Показательное выступление. Считай, отдал должок. За корпоратив.
Недовольно щурится, не настаивает.
И я не собираюсь говорить.
Мне всего лишь нужно было чмокнуть своего мужа, продемонстрировав его преподавателю. Показать, что он, муж, у меня большой и сильный. И он рядом. Вот совсем рядышком, практически в соседнем корпусе. В случае чего. Пусть мы и не живем в эпоху мамонтов, но манифестация мощи — так и осталась действенным способом защиты.
Убираю руки с груди Таривердиева запоздалым спешным рывком. Делаю два шага назад и оглядываюсь. Профессора нет. Надеюсь, он всё же смекнул суть моей выходки.
Вокруг полно народу, что свойственно периоду сессии. Мажу по толчее мимолетным взглядом. По внешнему виду и манере держаться безошибочно можно определить старшаков и фрешменов — зеленых первокурсников. Вторые смотрят на первых с раболепием, как на божеств. И намного реже — с борзостью в глазах.
Барс — типичный старшак. Серьезный и обособленный, изучает толпу с высоты не только своего роста, но и заносчивой снисходительности. Цепким въедливым взглядом. Выискивает того, кто подошел бы под роль моего сталкера.
А я внезапно ловлю в фокус его безымянный палец без кольца. Не знаю, носит ли он это символичное украшение? Я видела кольцо на руке Таривердиева два раза — в загсе и в вечер корпоратива. Но ведь в остальное время я на своего мужа и не обращала особого внимания.
Да и без разницы. Я просто ищу что угодно, чтобы зацепиться за мысль и забыть о том, что Барс поцеловал меня. Почти.
Черт.
Его двигающиеся губы на моих губах полминуты назад.
Почему так задевает этот факт?
Да потому что ощущение, что ему без разницы — с кем. Вот уж правда… псина блудливая.
Еле сдерживаюсь, чтобы не вытереть рот. Неприятно, что мне приятно. Было.
— Это даже хорошо, что я на тебя наткнулась, — поправляю сумку на плече, возвращаясь к глазам визави. — Сразу и попрощаемся. Еще три недели меня не увидишь.
— Ты меня балуешь. Так и привыкнуть можно.
— Габитуация[1] — не наш случай, прости. Я пошла, не скучай.
— Это невозможно. Но я попробую. Счастливого пути.
Усмехаюсь, когда салютует мне.
Разворачиваюсь и быстро шагаю к выходу, до последнего чувствуя на спине пристальный взгляд.
И принимаю окончательное решение — сегодня же расскажу своим о незапланированном замужестве…
Во всем здании свет горит только в одном окне. Дедушкин кабинет.
Я выхожу из такси и с долгим выдохом, в котором сосредотачивается весь мой мандраж, направляюсь внутрь. У меня есть ключ, отпираю двери. Шагаю по коридорам, знакомым с детства. С ностальгией дышу привычным производственным запахом, я давно не была здесь. Трогаю бетонные стены кончиками пальцев. Улыбаюсь.
Виновато прикусывая губу, заглядываю к дедушке. Сидит в кресле и делает вид, что занят бумагами — слышал моё приближение. Ага, конечно, у него ведь столько неотложных дел, что вот уже две недели торчит здесь до ночи.
Главный мужчина моей жизни таким образом убегает от принятия. Не разговаривает со мной со дня прилета.
После новости о браке с Барсом он поджал губы и молча вышел из гостиной, где мы все сидели. Внутренности окатило холодом, сердце сжалось от его реакции, но я и не думала, что новость воспримут легко. Правда, что это будет длиться так долго, тоже не представляла. Мне через неделю возвращаться, а мы с ним до сих пор не перекинулись и парой слов…
— Дедуль… — медленно прохожу к столу и сажусь напротив него, ответа ожидаемо не получаю. — Поехали домой? Бабушка приготовила кучу вкусняшек. Я сегодня сдала еще один экзамен на отлично.
Мама и бабушка, к моему удивлению, обрадовались тому, что я теперь с Таривердиевым. Сначала очень робко, а со временем и смелее — выказывали одобрение, расхваливали парня. И делали упор на том, что я больше не одна в огромном неизвестном городе. Вздыхали с облегчением, признавались, как сильно переживали. И это несмотря на то, что я звоню им по десятку раз на дню! Сокрушались исключительно из-за отсутствия традиционной свадьбы. Причитали, что так нельзя. Нужно всё же организовать торжество. Может, летом, когда приедем вдвоем. Людям представить нас как пару.
Пока эти неугомонные женщины не взялись за приготовления всерьез, я разочаровала их, поведав, что Барс сюда ни за что не сунется, гордая сволочь. Еще раз прошлась по причинам нашего тайного бракосочетания, напомнила о его отношениях с родным дедом.
К счастью, масштабная операция в их головах на этом оборвалась.
Но они, безусловно, не свыклись с тем, что я вот так выскочила замуж. Где это видано! Что за молодежь пошла!
Ну эти две мадам хоть выплескивали эмоции, а дедушка — молчал. И предпочитал вариться в переживаниях один.
— Ты со мной теперь совсем-совсем не будешь разговаривать, да? — спрашиваю тихо, напоминая о своем присутствии, потому что мы сидим в тишине уже добрых минут десять. — Больше не приезжать домой?
Наблюдаю, как складывает губы в строгую тонкую линию, хмурит густые брови. Злится. Но не поддается моей провокации.
Резко встаю и огибаю стол. Порывисто обнимаю мужские плечи и прижимаюсь щекой к его морщинистой щеке. Дедушка напрягается. Я вздыхаю, уколовшись о тоску воспоминаний.
Мой суровый грозный дедуля, серьезный и мудрый. Всем кажется, что он — скала. Почти бесчувственная. А я помню, как эта скала возилась со мной, оберегала. Даже больше, чем женщины в нашем доме.
— Барс хороший, дедушка, — шепчу немного инфантильно. — На тебя похож.
Получаю красноречивое фырканье и смеюсь, не отлипая от него. А потом меня несет каким-то интуитивным потоком:
— Он умный, сильный, ответственный. Учится, подрабатывает в нескольких местах. Набивает руку, чтобы сразу после получения диплома с головой войти в профессию. Ты не представляешь, как его уважают, хвалят коллеги, я была на корпоративе. Барс меня защищает. Заботится. Сам покупает продукты, всё оплачивает. Даже, представь, в быту очень аккуратный. Мне с ним комфортно, — перевожу дыхание, целую дедушку в висок и ладонью провожу по лицу, заставляя посмотреть себе в глаза. — Он сложный. Но ты ведь знаешь, почему. И знаешь, что я тоже не подарок. Я виновата, признаю. И сожалею, что всё вышло неправильно в вашем представлении, вы бы хотели для меня красивого торжества с соблюдением традиций. А мы взяли и отчудили. Просто поверь мне. Пожалуйста. Я в надежных руках. Это ведь самое главное?
И я, черт возьми, ни одним словом не слукавила!..
Хочется добавить, что не стоит судить Барса по прошлым поступкам. Но прикусываю язык. Прошлые поступки — это я и он в машине у дома. Разочарование дедушки и попытка защитить меня. Как тут открыть правду, что рыжая девчонка на коленях Таривердиева — его любимая внучка?..
— Если бы я не был весь седой, с тобой поседел бы за раз, — ворчливо вздыхает вдруг этот строгий мужчина. — Эх, репка…
— Но и до меня хорошенько постарались, поэтому я твоей цветной шевелюры уже не застала, — отшучиваюсь грустно и уже вовсю лезу обниматься.
Плакать охота. Сдерживаюсь, не лить же слезы перед ним.
Мне так жаль, что эта большая сильная скала прошла такой тяжелый жизненный путь, и я добавляю ему испытаний. Но, наверное, без этого никак. Мы же все для чего-то даны друг другу.
— Ладно, поехали пробовать чего там твоя бабка наготовила…
Проворно встает, и не скажешь, что человеку под семьдесят. Улыбаюсь, глядя на него с гордостью. Обожаю.
С этого вечера атмосфера в доме налаживается, дедушка постепенно выходит из хандры, общается, становится прежним.
Я закрываю сессию и со счастливой спокойной душой отправляюсь в Москву, получая напутствий целый вагон и маленькую тележку. Подозреваю, что контроль родных теперь усилится, а не ослабнет, что было бы логичнее. Поводов больше. И я не буду противиться их вниманию…
Хорошее настроение скатывается в бездну, когда на следующий день после приезда я вижу перевод крупной суммы… от Барса. Дожидаюсь его, вылавливаю на кухне и недобро интересуюсь:
— И что это значит? Я же сказала, что не приму денег!
— Расслабься. Это дед тебе прислал, — пьет воду, отмахиваясь от меня, словно от назойливой мухи.
— Тем более ничего не понимаю! — цежу, заводясь от его невозмутимости.
— Что тут понимать? Трать и наслаждайся.
Когда Таривердиев идет к выходу, я бросаюсь следом и дергаю на себя мужской локоть:
— Да объясни ты по-человечески!
А стоит ему развернуться, застываю в оцепенении. Потому что глаза у него горят бешенством — не под стать внешнему равнодушию. Щурится и наступает, нависая грозной глыбой.
— Объясняю, раз ты у нас слабо догоняешь… — ток стреляет по позвоночнику от чеканного тона. — Третий год никак не контактировал с дедом, а тут получил щедрый перевод. Был уверен, что ошибка. Выслал обратно. Но перевод повторился. Пришлось звонить, выяснять. А когда я отказался, мне сухо кинули, что деньги — для моей жены, чтоб ни в чем не нуждалась, а то надежды на меня мало, бедняжку не потяну… Подозреваю, что ты мило пообщалась с моими родственниками, они, кажется, не могут нарадоваться новости.
Прикладываю пальцы к губам в неконтролируемом жесте. Я будто стремлюсь закрыться от него. Такого холодного и жестокого.
Лично я с его дедом не общалась, как он выразился. А вот бабушку к нам в гости всё же получилось заманить один раз. Ей и рассказали о ситуации. Бедная женщина прожила шок, расплакалась. Больно было слушать, как она скучает по внуку.
— Барс, — мой голос дрожит от эмоций. — То есть, твой дедушка сделал первый шаг, чтобы с тобой помириться, а ты… Ты… Ты, блин, нормальный?
Его лицо вытягивается от неожиданности. Барс мрачнеет и склоняется еще ближе, дыша на меня огнем. Жгучие глаза теперь не просто опаляют, а прожигают насквозь.
— О нормальности мне ты будешь говорить? Учить и наставлять меня ты будешь? Бывшая н…
И затыкается. Моргает напряженно. Такое впечатление, что сам не может поверить в то, что прокололся.
— Договори, — подначиваю и тоже делаю шаг вперед, задирая подбородок. — Ну!
Молчит. Только желваки ходуном ходят.
— Бывшая наркоманка? — подсказываю, горько ухмыляясь.
Между нами расстояние от силы сантиметров двадцать. Дыхание смешивается. Пространство пропитывается обоюдной яростью. Зрительный контакт жесткий и болезненный — режем друг друга без ножа, столько претензий невысказанных.
— Уверен, что бывшая? — провоцирую шепотом.
Ведет головой в сторону, пытается совладать с собой. Стремительно отстраняется. Просто разворачивается и покидает кухню. А я бросаю ему в спину:
— Я только не могу понять, как это влияет на тот факт, что ты мудак, Барс?..
И в бессилии оседаю на ближайший стул.
[1]
36. Барс
Иногда мне кажется, что это другой человек. Я ведь даже не узнал её, когда впервые налетела на меня у курилки. Визуально не узнал. А тело оказалось умнее — моментально среагировало, запустив тактильные вспышки. Рука уверенно легла на поясницу, поддержала, притянула. Сам не всекаю, что за встроенный механизм распознавания.
Сейчас стою у кухонного окна, выпускаю дым в образованную форточку и нет-нет да и поглядываю на Лус исподтишка. Сидит ко мне боком, вся в учебе, внимание исключительно на материале, который считывает с экрана ноутбука. Пара учебников рядом, куча канцелярии. Конспектирует, разрисовывая там что-то разными цветами. Забавная.
И вот снова это ебучее чувство растерянности и сомнения в собственной адекватности: та ли это девушка, что разносила напитки в караоке? Та ли, что на чужой свадьбе херакнула мощный речитатив? Та ли, что выводила меня из строя без особых усилий?..
Словно кадры из прошлой жизни. И по хронологическим рамкам времена фараонов мне кажутся куда ближе и реалистичнее, чем события двухлетней давности. Сюр, блядь, во всем великолепии. И разве это удивительно, учитывая, какая профессиональная конспираторша мне попалась?
Я как раз сбиваю окурок, когда раздается дверной звонок. Лус вздрагивает и поворачивается ко мне. Вопросительно выгибает бровь, по чему становится понятно, что это точно не к ней. Отставляю пепельницу и шагаю к прихожей. Игнорируя глазок, открываю.
В объятия тут же влетает радостная биомасса, в которой только через несколько долгих секунд узнаю собственную бабушку. Причитает счастливо, одновременно плача, создавая в моей картине мира конкретный такой хаос в стиле кубизма Пикассо — яркие красочные фигуры, которые силюсь состыковать вместе. Я машинально прижимаю её к груди, а сам пытаюсь врубиться, что происходит. Откуда она здесь?
На шум выбегает Лус. И бабушка переключается на неё, стискивает, целует, смеется громко. У девчонки тоже шок, хотя она приветливее меня, включается в диалог и начинает расспросы.
— Ой, Барс, там же мои вещи! — бьет себя по лбу и указывает на дверной проем.
Закатываю два огромных чемодана и пристраиваю у стены. Отупело наблюдаю, как Лус ухаживает за нашей нежданной гостьей. Показывает ванную, несет новенькие тапочки, свежее полотенце. Предлагает поесть и попить. Когда всей толпой оказываемся в кухне, наконец-то пристегиваюсь к действительности:
— Что за сюрприз, ба?
— Да, вот это сюрприз! — подхватывает Лусинэ, убирая свои тетради и учебники. — Кто Вас встретил?
В отличие от меня, она задает правильные вопросы.
Бабушка скромно улыбается и машет рукой:
— Что я, в самом деле, на такси не могу добраться? Зато сюрприз удался! Вы не переживайте, я всего неделю побуду, у подруги юбилей, отмечусь там, уговаривала она меня очень долго. Потесню вас, дети, совсем немного.
Я боюсь предположить, что в двух огромных чемоданах, если это поклажа всего на неделю. Мы с Лус воровато переглядываемся.
— Вы нас не стесните! — ударяется в ярую вежливость. — Оставайтесь, сколько хотите. Мы с Барсом только рады.
Нихуя себе, как она четко вживается в роль хозяйки, аж руки чешутся зааплодировать.
— Не суетись, дочка, нас в самолете кормили, — пресекает бабушка её рвение организовать поздний ужин. — Я только устала очень, мне бы лечь, а завтра разберем вещи.
— Да, конечно, я постелю сейчас, — поворачивается и продолжает неуверенно, глядя мне в глаза:
— Помоги мне, пожалуйста.
Откликаюсь и иду следом, в спальне Лус плотно прикрывает дверь и шипит в панике:
— Бабушка Нора будет спать на кровати, это естественно. Но мы с тобой не можем спать вместе на диване…
— Не мороси, Шипучка, — успокаиваю, сам не осознавая, как вырвалось это новое прозвище. — Где-то залежался надувной матрас, покупал для пацанов, когда подгребали ко мне на выходные. Сейчас организую. Ты спи на диване, я устроюсь на матрасе.
— Это просто отлично. Я растерялась, извини. Они ведь не знают, что у нас фиктивный брак. Как-то надо поддерживать легенду.
Меня даже смешит это её облегчение, но не позволяю себе лишних эмоций. Лус берется сдергивать покрывало и белье со своей кровати, я иду на поиски обещанного матраса.
Дальше у нас начинаются бои за койко-место. Бабушка настаивает, что ей будет вполне комфортно и на диване, не надо ради нее съезжать из спальни. Моя сердобольная жена уверяет её в обратном, а я пользуюсь случаем и занимаю ванную. Пока чищу зубы, на губах проступает коварная улыбка. Интересно, она поймет, что я специально не стал вмешиваться?..
Выхожу и застаю тишину. Бабушка уже легла в спальне — проиграла эту битву. Лус копается в телефоне. Когда видит меня, обличительно фыркает:
— Дезертир!
Нагло усмехаюсь:
— Я в тебя верил.
Девчонка исчезает в коридоре, а через минуту слышится шум воды. Возвращается довольно скоро, везде гася свет. И стремительно юркает под одеяло. Так подозреваю, чтобы не впечатлять меня пижамными шортиками.
Пялюсь в потолок, раздумывая о приезде бабушки. Столько времени не видел её. Рад безумно — сейчас, когда ступор отпустил, понимаю это, но вместе с тем признаю, что сюрприз вносит определенные корректировки в быт и дневной график. И будто читая мои мысли, Шипучка выдает:
— Я знаю, что ты очень занят, я обещала ей сходить вместе за подарком для подруги. Мне не проблема, могу пару дней и прогулять в универе, чтобы побыть с ней. Тебе сейчас важнее не пропускать, ты выпускаешься в этом году. Но попробуй, пожалуйста, хотя бы пару вечеров освободить для неё. Барс, она на тебя так смотрит… как на Бога. Ты же не оттолкнешь её, правда?..
Поворачиваю голову к Лус. Она приподнялась на локте и тоже вглядывается в мое лицо в темноте. Если бы не искреннее беспокойство в голосе девчонки, послал бы, как в прошлый раз.
— Не оттолкну. Спи, прогульщица.
А потом я долго еще лежу под мирное сопение рядом, теряясь в лабиринтах сжирающих меня вопросов.
Первое, что вижу, просыпаясь утром от звонка будильника, — сочная задница на расстоянии вытянутой руки, с которой сбилось одеяло. С телом, кстати, намного понятнее, чем с лицом. Оно у Лус всё так же из категории «порно-мечта», не изменилось. Девчонка следит за фигурой, я несколько раз заставал её за занятием то ли йогой, то ли просто растяжкой прямо посреди кухни. В спальне пространство не позволяло никаких лишних движений, мебель стояла впритык, расстояние между кроватью и шкафом едва ли доходило до метра. Мне с этим проще — гостиная вполне просторная, свободно тренируюсь и боксирую.
Осторожно натягиваю одеяло на оголившуюся филейную часть и максимально тихо разминаюсь. Лус спит как убитая. Даже завидую немного.
После ванной нахожу в кухне вовсю активничающую бабушку и даже на какой-то момент не могу поверить этому зрелищу перед собой — слишком давно не видел её готовящей.
— О, доброе утро, мой хороший. Садись, сейчас накрою.
Послушно опускаюсь на стул. На столе в рекордные сроки появляется куча всего: и оладьи, и омлет, и каша, и тарелки с сырным и мясным ассорти. Добавляются хлеб, мед и еще парочка закусок.
— Надеюсь, Лус простит, что хозяйничаю у неё на кухне.
Я поднимаю глаза и слежу за тем, как суетится бабушка, переворачивая очередную порцию оладий. За грудиной натужно вибрирует. Тепло и тоскливо. Взглядом скольжу по уложенным седым коротким завиткам, она не красит волосы с тех пор, как погиб её сын. А я ведь ещё помню, какой красивой была с копной густых вьющихся темных волос. Раньше они были длинными. Почти двадцать лет назад.
— Правда же, не будет злиться? — повторяет бабушка.
— Конечно, нет.
— Такая девочка она у нас славная… Как хорошо, что вы с ней встретились здесь. Как хорошо!..
Она выражает свой восторг всеми возможными эпитетами, пока я завтракаю, обходясь скупыми «угу» и «ага» там, где это необходимо.
Сонная Лус появляется на пороге, когда я уже встаю. Она удивленно хлопает ресницами, глядя на разложенные яства. А когда её приглашают отведать, с улыбкой качает головой:
— Я чуть позже. Сначала мне надо прийти в себя, зарядку сделать.
— Проводишь меня? — недоуменно моргает, но следом торопливо кивает. — Спасибо, ба, всё было вкусно.
— Что-то случилось? — тихо спрашивает в коридоре.
— Сегодня я никак не могу уйти со смены. Попробую отпроситься на завтра или послезавтра. Но если что — звони мне сразу, ладно? Развлеки прогулкой по Басманному, она любит старые улочки Москвы, там в районе сохранились многие. Вечером можете заглянуть в сад Баумана, его красиво освещают.
— Разберемся, не переживай. Удачи.
Салютую, накидывая куртку. А когда берусь за ручку, получаю насмешливое:
— Эй, даже обниматься не будем на прощание, родной?
Царапает, блядь, это её гребаное «родной». Кто-то явно встал с той ноги, мертвецки продрыхнув всю ночь, теперь великодушно демонстрирует радужное настроение.
Я одариваю её небрежным оценивающим взглядом, скользя по домашнему костюму, в которой успела облачиться, и выгибаю бровь:
— Лучше поцеловаться, но ты же зубы не чистила еще.
Фыркает и виртуозно закатывает глаза.
На этом и расходимся.
Возвращаюсь почти в десять и застаю веселье в кухне: бабушка в косынке, Лусинэ в бандане лепят пельмени.
Бабушка снимает очки и тянется ко мне за поцелуем. Я так охреневаю, что стою столбом еще какое-то время после того, как она отступает, прижавшись на несколько мгновений к моей щеке. У нас в семье никогда не было принято выражать чувства. Если только не прощаешься на долгий срок, но никак не в качестве ежедневного ритуала.
Передо мной ставят дымящуюся тарелку, и Лус параллельно вещает:
— Мы ездили за подарком, погуляли на свежем воздухе, а потом бабушка Нора затащила меня в фермерскую лавочку, где мы купили аж десять кило мяса! — тут она делает страшные глаза, нереально выпячивая их. — А потом она узнала, что у нас нет мясорубки, только блендер, которому она не доверяет, и мы заскочили еще и за мясорубкой! Возрадуйся, это подарок нам на свадьбу. Точнее, бракосочетание.
Я ловлю в фокус коробку с вышеупомянутым агрегатом. Бабушка, посмеиваясь, выставляет вылепленные пельмени на тонкую доску, затем отправляет их в морозилку. Тянусь за сметаной, обмакиваю пельмень и дегустирую.
Всё это, блядь, подозрительно смахивает на семейную идиллию из какой-то другой оперы, я чувствую себя странно: будто ошибся дверью и попал не в ту плоскость. Наверное, потому что Лусинэ чересчур бодро подыгрывает инсталляции. Не отпускает ощущение фальшивости. Хотя в искренности родной бабушки я не сомневаюсь.
— А еще, — энергично рассекает воздух девчонка, — купили обратный билет на вторник, я специально взяла ближе к ночи, вместе проводим в аэропорт. Кстати, я оплатила билет из нашего семейного бюджета. И продукты.
Мясо застревает в горле, закашливаюсь.
Пиздец. Семейный бюджет…
Сталкиваемся глазами, строит дерзкую гримасу, типа, выкуси. Мстит мне за перевод. Две недели прошло, тот оборванный разговор так и остался висеть между нами. Оба не поднимали тему, но деньги до сих пор на её счету. Вот и случай предъявить ответочку.
— Молодец, — хвалю, тщательнее прожевывая следующий кругляш.
— Морозильная камера теперь забита полуфабрикатами, там котлеты, тефтели, пельмешки. Я пыталась убедить бабушку, что ты не ешь дома, но у меня не получилось.
— Пусть будет, — мягко наставляет бабушка. — Пригодится в неожиданный момент.
Они заканчивают масштабную операцию. Ба достает уже подмерзшие заготовки, целый ворох зип-пакетов и садится ко мне за стол. Принимается за сортировку, а Лус убирает столешницу. Я почему-то внимательно наблюдаю за ней. И она это прекрасно видит.
То, что отчебучивает дальше эта чеканушка, порождает во мне такой, сука, мощный обвал эмоций, что начинает штырить. Аж вилка вылетает из пальцев и звонко шмякается в тарелку, пока «созерцаю».
Берет пластиковый кухонный шпатель, сметает остатки теста, вытирает испачкавшийся край, а потом… задумчиво застыв у крохотной кучки муки на пару секунд, умело распределяет её в тонкую линию. Как известный всем наркотик.
Глазами в меня стреляет пытливо.
Черти из ада шлют пламенный привет.
Лус наклоняется и закрывает указательным пальцем ноздрю, имитируя вдох.
Умом сколько угодно могу всекать, что это провокация чистоганом, а инстинкты всё равно по щелчку взвивают при открывшейся сцене. Ебаная в рот сепарация от разума.
Шутница выпрямляется, щурит на меня нижние веки — зловеще так, мрачно, эпично. Демонстративно макает мизинец в муку и втирает в зубы.
Всё, блядь.
Чеку срывает.
Бомбит.
Я подрываюсь на ноги с такой силой, что стул отлетает назад.
Бабушка в испуге вскидывает голову, а сучка за её спиной поджимает губы, скрывая улыбку.
— Наелся, спасибо. Спать пойду.
— Я уже постелила! — сообщает, мать её, святая наркоша, когда поднимаю стул.
Не смотрю на неё. Сорвусь же. Обязательно сорвусь.
Душ. Смеситель в холод до ледяного потока. Кости трясет, тело морозит, а я никак не могу избавиться от картинки перед глазами. Где это глупое создание лежит полумертвое в своей блевотине.
Спасли. Напоминаю себе.
Спасли. Живая.
Живая и ебанутая.
И нахуй, спрашивается, я снова влезаю в это дерьмо?..
37. Барс
— Ты поговоришь со Згуладзе?
— Смысл? — выдыхаю струю вверх, задирая голову.
Небо сегодня чистое. Весной пахнет. Пора бы уже, начало апреля.
— Дураком будешь, Барс.
— Уже стал им. Когда доверился корешу старика. Второй раз на те же грабли? Ты бы наступил себе на горло, Бек? — направляю на него глаза.
Таубек затягивается, не нарушая зрительного контакта. Смотрит по-мужски прямо, флегматично.
Исключительно располагающий тип. Редко кто вызывает во мне такое чувство. Внешне — чисто Азазель[1], огромный, бородатый и объективно страшный. Но по остальным параметрам — душа-пацан. Первое время я задавался вопросом, как с таким лицом можно соваться к детям? На минуточку, Бек — детский стоматолог! А оказалось, малышня его обожает. Ее не обманешь оболочкой, она нутро чует.
— Может, и наступил бы, если бы дело касалось моего будущего, — выдает задумчиво.
— Со стороны же всегда виднее.
— Обзор лучше, нет слепых зон.
Ударившись в сухую иронию, докуриваем и шагаем к корпусу. В фойе пожимаем руки и прощаемся. Дальше идем в разные стороны.
Ординатура дала мне очень многое. Как и пророчили, стала важным этапом. Я выгрызал опыт, я проживал каждое действие, впитывал нужную инфу, отталкивался от нее в поисках того, что считал необходимым знать. Я почти словил дзен. Нашел общий язык с наставником. И внезапно эта полоса подошла к концу.
А я встал перед лицом насущного факта: нахер ты кому сдался со своими золотыми руками и невъебенными амбициями.
Финишная прямая. Итоговая госаттестация, защита квалификационной работы.
И самостоятельная медицинская практика. Бетонная стена. Корень всех проблем.
К которым примешиваются и семейные проблемы.
Как, мать твою, я должен сфокусироваться на главном, если меня таскают параноидальные мысли? Перманентно дергают, шпыняют, возвращают к тому, что я хочу забыть навсегда?
Лус провоцирует меня на каждом шагу. Ни случая не упускает, взбесилась будто, чеканутая.
За прошедшую неделю пару раз удалось выбраться пораньше, организовал бабушке культурную программу — театр, ресторан, а потом просто гуляли. В процессе осознал, что у Лус доводить меня — это встроенная опция. Она могла ничего не говорить. Только смотреть. С вызовом.
Наши завуалированные дуэли забавляли бабушку. Посмеивалась, умилялась, пока мы с девчонкой протыкали друг друга сарказмом.
— Я рада, что вы счастливы вместе, — ба как-то попыталась перейти в сентиментальный регистр за ужином в ресторане, и это жутко цапнуло совесть за бок.
— Ага, обожаю ее, — кивнул в сторону «обожаемой». — До слез просто.
— Кровавых, — шепнула сучка с обворожительной улыбкой.
Или, когда гуляли по скверу, бесцельно наматывая круги, увидел возле киоска с выпечкой голодную собаку. Купил ей хот-дог, а удивление Лус прокомментировал:
— У нее глаза на твои похожи, не смог мимо пройти.
Я, сука, уже по одной ответной улыбке знал, что меня ждет охуительная феерия полета нездоровой мысли. И оказался прав:
— С каких пор мы перешли от бешеных кошек, с которыми ты любишь водиться, к бездомным собакам?
Кристальная отсылка к ночи корпоратива. Я на это лишь глумливо ухмыльнулся, взглядом транслируя приятные воспоминания и подтверждая, что та
— С тех пор, как мне дорогу перешла чучундра.
Этот укус, первый за два с половиной года, остудил пыл чеканушки, изменив вектор настроения, но в долгу она не осталась. Чуть позже, когда мы уже выдвигались к выходу, остановилась посреди аллеи и спросила бабушку:
— Видите это дерево? Самое высокое здесь. По высоте разве что Вашему внуку в самомнении и высокомерии уступает.
— Или это всё же то, с которого ты рухнула? С проявляющимися до сих пор последствиями.
Мягко говоря, детский сад. Да мы и были такими порой. Словно позволяли себе немного побыть детьми, беззаботными и практически беззлобными, в присутствии взрослого. Неподчиняющееся логике аномальное явление.
А на выходные бабушка уехала на юбилей подруги загород. И контактировать нам с Лус было необязательно. Чем мы и воспользовались, игнорируя друг друга два дня.
Понедельник выдается привычно задротским — загруженным до ночи, изматывающим. Заваливаюсь домой к одиннадцати. Уставший, сразу иду в ванную, отказываясь от еды.
Как обычно бывает, из-за ломоты в теле долго не могу уснуть, сон уплывает. Напряжение всё никак не отпускает мышцы. Лежу в темноте и жду пришествия Морфея. Но вместо этого в комнату юркает чеканутая. Они с бабушкой сегодня будто не наговорились за день, еще и до ночи сидят.
Пару секунд шарканья ногами, мягкий плюх и вновь тишина.
Я уже засыпаю, когда блаженный морок в периферии сознания с треском рвет отчетливый всхлип. Сука, как команда «фас». Рубит зачатки сна на корню, и я усердно прислушиваюсь. Долгое время никаких звуков.
А потом снова — сдавленный писк. И еще. И еще один. Явно человек сдерживает порыв разреветься. Изо всех сил сдерживает.
— Эй, — зову, приподнимаясь, чтобы глаза были на уровне дивана. — Что случилось?
Затихает, отвечает многим позже, когда моё терпение уже у черты:
— Я думала, ты спишь, — голос посаженный, гнусавый.
— Повторяю: что случилось?
— Ничего. ПМС. Тебе не понять.
— Слушай, — присаживаюсь и дырявлю её спину раздраженным взглядом, — мы с тобой как договорились? Жилплощадь в обмен на безопасность. Это не праздный интерес, а попытка выполнить свою часть уговора.
— Отстань, Барс. Спи. Я уже не плачу, видишь?
Да она даже договорить не успевает, а из неё уже вырывается вибрирующее хлипанье.
— Вижу. Сюда иди, блин, мать твою, — подаюсь вперед и хватаю её за руку, стягивая к себе вниз.
Лус от неожиданности легко скатывается, попадая прямо мне на колени, и только потом начинает вырываться, шипя и не переставая плакать.
— Угомонись! — кричу шепотом.
— А ты не лезь! — зеркалит. — Свою часть уговора ты отлично выполняешь. Остальное тебя не касается!
— Это было бы отлично! Если бы меня не будил твой плач!
— Я сейчас уйду в ванную! Извини!
Параллельно с извинением девчонка в ходе борьбы заряжает мне такую оплеуху, что ухо глушит от удара. И сама пугается гулкого шлепка, резко замирая.
В полнейшем ахуе прикладываю ладонь к раковине, чувствуя, как нарастает пульсирующая боль.
— Прости-прости-прости… — делает неуклюжее движение, соскальзывая с моего бедра. И, по инерции смещая центр тяжести вперед, херачит головой мне в диафрагму.
Падаем навзничь. Матрас под нами жалобно скрипит. Я стискиваю зубы и выдыхаю, ощущая, как болезненно рябит теперь и в груди. Это, блядь, девочка-катастрофа, неразбавленный концентрат.
— Ой, — пищит и следом замолкает, лежа сверху.
Ладно бы этим ограничились мои испытания. Но нет. Местная сумасшедшая пускается в рёв, от которого я проживаю шок. Имел «счастье» общаться с ней столько времени, был рядом, когда узнала, что её отец-наркоман жив, и ни в одной подходящей жизненной ситуации она не пустила и слезинки. И внезапно — потоп. Разве такие плачут? И если плачут — то… как страшен повод?
Холодит от этой мысли, вся несерьезность разом испаряется. Картинки мелькают — одна хуже другой. Лусинэ — не та, что будет лить слезы без весомого повода.
Осторожно переворачиваю нас обоих на бок, откидываю её волосы, чтобы по возможности в глаза заглянуть, а она тут же закрывает лицо ладонями и продолжает извергать жесткие рыдания. Выдает крайнюю степень горестного завывания, аж волоски на загривке шевелятся. Я пиздец как впечатляюсь. И цепенею на какое-то время.
— Эй, — касаюсь плеча, встряхивая. Есть подозрение, что ещё чуть-чуть, и Лус откинется из-за нехватки кислорода. — Дыши, а?
Она действительно немного сбавляет обороты.
— Я как-то не очень настроен поутру объяснять наличие трупа в радиусе метра.
Только сейчас замечаю, что наглаживаю большим пальцем плечо, за которое держу её. Круги накручиваю, будто утешить хочу. И, сообразив, что туплю, отвожу руку мгновенно.
Так и лежим минут пять. Тактильно не взаимодействуем. Но расстояние в двадцать сантиметров позволяет ощутить жар маленького тела. Такая мелкая, а эффект — словно энергостанция топит.
Встаю и в полумраке нащупываю салфетки на журнальном столе. Вновь ложусь и кладу пачку между нами. Чеканушка выдергивает пару штук и достаточно сносно высмаркивается. Не вызывает брезгливости.
— Это ты во всем виноват! — прикатывает любопытная заявочка.
— Гхм…
— Дебильная цепная реакция — когда ты плачешь, и кто-то вдруг пристает со своей помощью, происходит сбой системы. Я не собиралась рыдать, это ты виноват!
Женская логика — еще куда ни шло, логика чеканушки — это уже капитальный занос.
— Глубокомысленно, — испускаю устало и зеваю. — Если обвиняют меня, не всё так плохо.
Лус продолжает шмыгать и тоже зевает.
— Ну и? Не хочешь просветить, что с тобой приключилось на этот раз?
— Со мной — ничего.
Она показательно выделяет «со мной», что трактуется: это не моя тайна, отвали.
И меня вполне устраивает такое положение дел. Лезть к ней в душу я не горю. И, раз уж мы выяснили, что ей не угрожает опасность, она не встряла в какую-то историю, то и продолжать расспрос резон исчезает.
Единственная проблема заключается в том, что девчонка клюет носом в моей постели. И пока я размышляю, она уже засыпает, как ни в чем не бывало оккупировав территорию. Это, бля, суперспособность какая-то — её вырубает в считанные секунды. Где-то внутри зафигачен качественный коммутатор деактивации.
Я тупо пялюсь на очертания чеканутой в полутьме и не смекну, как её выгнать обратно. Мелкая стервозина удобно устроилась на моей подушке и прикрыла глаза, придерживая ладонь с салфеткой у носа.
Да и черт с ней, не жалко места, матрас огромной, пацаны тут втроем помещались. А сейчас всего лишь я и одно компактное недоразумение рядом.
Укрываю её своим пледом. Стягиваю с дивана одеяло и подушку Лус, откатываюсь подальше и устраиваюсь спиной к ней.
— Тебе надо помириться с дедушкой, — доносится вдруг бормотание. — Так нельзя, ты же не совсем придурок, и сам всё понимаешь…
Психую. Оборачиваюсь и накидываю ей на голову край пледа.
— Ты передумал насчет трупа? — сонная реплика из-под толстого слоя ткани. — Хочешь, чтобы я задохнулась?
— Хочу задействовать принцип «заткни попугая»!
— Они молчат, если накрыть их? Это разве не миф-ф-ф?..
Голос Лус становится всё тоньше и тише. Последние слова уже почти не слышу. Несколько секунд настороженно жду. Затем медленно убираю плед с её лица.
Мать твою, реально спит, посапывая.
Снова откатываюсь на другой край. И прикрываю веки.
Нехотя разлепляю глаза уже утром. Спросонья силюсь разобраться в конфигурации, частью которой являюсь. Ощущаю нечто инородное на бедре — этим нечто оказывается лихо закинутая на меня нога Лус. А сама девчонка дышит мне в плечо, уютно устроившись под подбородком. Вплотную прижалась. Каждым изгибом. Чувствую, как теплое дыхание щекочет кожу.
Взглядом упираюсь в потолок. Мученически вздыхаю.
Кем же, сука, нужно быть в гипотетической прошлой жизни, чтобы в этой хапнуть люксовую адову кару?..
Нас двое в курилке. Закуток у служебного помещения, крохотные два на два. Игнорировать сложно, но миссия выполнима. Дымим методично, пуская струи в открытое окно.
Тарон — один из тех ублюдочных мажориков, которые не гнушаются в любой сомнительной ситуации козырнуть своим топовым положением. Мы учились в одной группе. А потом меня вытурили. Теперь я штатный ассистент, он — уже квалифицированный специалист. Талантами не блещет, но бабло и связи задают вектор и выправляют баланс.
— Ты можешь быть охуительным спецом, пациенты могут целовать тебе руки, но не разгоняйся, доктор Таривердиев. Ты никто. Один звонок — почапаешь в районную поликлинику зубы рвать и пломбы штопать… — благочинно загоняет кудрявый, туша окурок в пепельнице.
Раньше открытых угроз не было. Но, в принципе, я ждал от него чего-то подобного. Наверное, довела Настюша пацана.
— Что, не даёт тебе? — слегка щурюсь при очередной затяжке, боковым зрением отмечая, как дергается собеседник.
Невозмутимо пялюсь на улицу, игнорируя лютый зрительный выпад ревнивого гондона. Совсем озверел со своей одержимостью. Я уже давно выбыл из треугольника, полгода не контачу с брюнеткой и к её решениям отношения не имею. Но уёбку легче поверить в мою причастность к выбору девушки динамить его, чем принять истину — он даже со своими пиздатыми возможностями ей нахрен не сдался. Безответная любовь вне картины мира Тарона, который привычен получать что хочет.
Собственно, я знаю, что он реально может испортить мне жизнь одним звонком. И беда в том, что меня это не останавливает. Не держит тормоза.
— А мне сама отдалась, ни секунды не окучивал, — провоцирую ровно и следом в глаза смотрю. Прямо. — У тебя труба с собой? Звонок прямо здесь сделаешь?
Бить меня не может, камеры пришпилены к углам. Дорожит местом и репутацией. Взглядом только херачит злобным, горит от зависти и беспомощности.
Съебывается в темпе вальса, дверью хлопает, как девчонка.
Что ж я такой фартовый-то, а? Куда ни плюнь — везде «творческие» люди-обиженки готовы мне судьбинушку перекроить на свой вкус.
Эта клиника — одна из престижнейших в своем направлении и крута она обоснованно без пустого пиара. Владельцы, родные сестра с братом, уже два десятка лет развивают её с болезненным пристрастием. Оборудование, материалы — исключительно новейшего поколения и качества. Повышение квалификации, обучение — еженедельный круговорот, в котором поэтапно участвует весь коллектив. Редкий случай, когда руководство по-настоящему рдеет за прокачку скиллов своих работников.
Я рвался сюда с курса третьего. Ваять базу у лучших.
Соглашался на подачки, с высунутым языком носился забесплатно месяцами.
Один звонок. Один разговор. Одно желание кудрявой твари.
И меня выпнут, как то самое слабое звено, потому что в этой цепочке выживают нашпигованные связями и баблом элементы…
Смену дорабатываю на внутренней саморегуляции, система функционирует исправно много лет: никто не должен знать, что творится у тебя за ребрами.
Дисциплинированно заполняю записи, сверяю график. Не колышет угроза Тарона, меня не клинит на мысли, что уже завтра мое место может стать вакантным.
А по дороге домой, концентрируясь на загруженном движении, я до ощутимой боли в пальцах сжимаю поскрипывающий от потуг кожаный руль и, сука, не могу не думать о том, что из-за закидонов собственного деда всю жизнь — всю жизнь, блядь, — я продираюсь к целям по самым беспросветным терниям.
В голове пульсирует и ломится через черепную коробку до тошноты коварная, но и до остроты сладко-заманчивая мысль: я ведь мог бы, как и все выежистые пижоны, решить свои вопросы, пустив в ход семейные возможности — мой дед далеко не бедный человек. Если бы имел к ним, семейным возможностям, доступ.
Отгоняю ее.
Сжигают гипотетические расклады. Из области фантастики. Легко и просто — у меня не бывает. Это для детей с адекватными родителями и родственниками.
Сегодня я возвращаюсь немного раньше обычного, всего девять вечера. В квартире тихо, свет горит в кухне. Захожу и киваю Лус, которая привычно занимается за ноутом. На столе по бумажкам и канцелярии бестолково перебирает карликовыми лапками декоративный кролик. Крошечный черный комок хаотичной энергии. Девчонка привезла его с собой в этот последний приезд, я помню, что у них на заднем дворе целая кроличья ферма. Маячащая поблизости животинка ей в радость, судя по всему.
Уже неделю контактируем с чеканутой на уровне приветствий, после отъезда бабушки нужда в тесном общении отпала. Но меня не покидает ощущение, что Лус исподтишка смотрит как-то испытующе. Не знаю, словно затевает что-то, всё порывается заговорить и блокирует саму себя.
Вот и сейчас та же дичь. Чувствую ее взгляд, пока перемещаю алкоголь из бумажного пакета в холодильник.
— Ого… — комментирует, когда закрываю дверцу.
Еще бы. Пять бутылок вина.
— Сложный пациент, в другой стоматологии импланты дважды отторгались, а у нас всё прижилось. Полгода назад обещал презент в случае положительного исхода. Не обманул. Притащил ящик отменного португальского лечащей его команде, — выдаю сухо и резко, будто автоматной очередью.
— Ясно, — тихо и кротко.
Удивилась моему агрессивному тону. Но глаза не отводит. И снова в глубине — какая-то нерешительность и зыбкость.
И только я делаю шаг к выходу, она останавливает меня:
— Барс, слушай…
Чуйка сигнал подает — сейчас отчебучит. Как пить дать — отчебучит.
Лус встает из-за стола, обходит его и становится напротив. Серьезная, брови хмурит, губы слегка поджимает. Общий сбор выдающих волнение телодвижений.
Напрягаюсь до каменных мышц.
— Барс, по поводу твоего дедушки…
Свистом воздух вылетает через сжатые зубы. Я предупреждающе суживаю глаза.
И её это не стопорит:
— …я понимаю, что ты задет, но два года — большой срок. Может, стóит позвонить ему? Он ведь даже повод тебе тогда дал…
Тру лицо ладонями, силясь не заржать в голос. Это, блядь, что за день крутых «доброжелателей»?..
— Барс, он же твоя семья, самый близкий человек… Помирись с ним. Никому от ссоры лучше не стало и не станет…
— Какая наблюдательность…
— Ты теряешь время! — орет вдруг, и я взвинченно реагирую, убирая руки от лица и вскидывая на неё ошалелый взгляд. — Допустим, ты успешно применяешь копинг-механизмы, подавляя стрессовые паттерны. Отказываешься идти на диалог, глухо закрываешься от всех. А что потом?.. Барс, тебе же самому это принесет облегчение…
Нихуя себе отповедь.
— Уже на первом курсе ведешь частную практику? — обрубаю, обдавая желчным хмыканьем. — Хвалю. Подгоню тебе парочку экземпляров. Их чердаки — твой уровень, хайпанешь гарантированно.
— А твой чердак — чей уровень?..
Смотрю на провокационно вздернутый подбородок, загоревшиеся бешеным огнем глазища и понимаю, что меня ведет цепной реакцией. Я пиздец как хочу наорать на неё в ответ. Вайб прошлых стычек — не уступать и биться насмерть, выгрызая друг другу психику. Казалось, мы к этому никогда не вернемся, делить нам больше нечего…
Огибаю чеканутую, держась на волоске от минного разноса.
Захожу к себе, включаю свет. А она — следом. Нахрапом диким:
— Да что ты за сволочь такая, Господи?! У тебя же кроме них никого нет! Ну включи ты свой мозг, убавь гонор! Подави гордыню!
Аварийные фразы запускают необратимый процесс.
Крышка внутреннего саркофага с грохотом отлетает, выпуская давно бьющуюся в нетерпении неразбавленную злость. Усталость, заебанность, ненависть. Конвейером эти черные эмоции.
Ширюсь в своей ярости до катастрофических масштабов.
Очень медленно оборачиваюсь, будто разлить боюсь даже каплю ядовитого состава.
Примагничиваемся наэлектризованным зрительным контактом.
Жесткие искры фонтаном.
— Ты когда свои советы советуешь, у тебя там серое вещество в резервуарах не меняет курс, пребывая в ахуе? Напомни-ка, кто тут опрокидывал доверие семьи, ночами поскакивая по городским барам, чтобы потом свалить в закат втихую? Ты, блядь, как вообще умудряешься стоять и втирать мне на полном серьезе какие-то ценности?
— Вот и будь умнее меня! — разводит руки в стороны, дескать, капитулирую. А у самой аж крылья носа раздуваются свирепо. — Ой, прости, ты же и так самый умный!..
Воздух между нами вспыхивает адскими разрядами.
Мы взяли слишком стремительный разгон от мирного сосуществования до армагеддоновской сечи. Внешние системы не тянут киловатты выдаваемой мощности. Трещим в порожденном электрическом поле, напитываясь обоюдной агрессией.
Бахнет. Сегодня. Сейчас.
— Был бы самый умный, разве с тобой связался бы? — дроблю с оскалом.
— А вот это очень занимательно! Давай, блин, просвети меня наконец — зачем ты со мной всё же связался?! Вычеркнем идиотскую схему с жилплощадью…
Кровавый замес за грудиной закручивается по новой. В лицо её вглядываюсь — и снова вижу проклятую картину двухгодичной давности.
Запах блевотины. Мрак кабинки. Серая кожа.
Сожаление. Ужас. Вина. Боль утраты — авансом.
Почему?! Почему — я? Почему — она?
И извергаю, выжигая губы словами-углями, что до сих пор горят жутко:
— А как с тобой не связаться?! Как пройти мимо, если ты в руки мне падаешь на каждом углу, дрожа от страха? Я, сука, понять не могу, твой дед из ума выжил, отпуская сюда одну без присмотра? Ты же… ты пиздец какая бедовая. Безнадежно! Крипово! Бедовая! — надвигаюсь на неё рваными шагами, кулаки сжимая. — Я в душе не ебу, нахуй мне с тобой возиться! С какого хера я каждый час отслеживаю твое местоположение, как задрот последний сотню раз тапая по GPS-трекеру! Путаюсь в чащобах ебучих мыслей, представляя, во что ты вляпаешься, если не контролировать ситуацию! Ты еще спрашиваешь — зачем? Может, затем, мать твою, чтобы больше никогда не видеть твою полумертвую тушку в рвоте в сраном ночном клубе?! Чтобы не задыхаться в панике в салоне самолета, молясь куда-то успеть?! Чтобы не гадать, выживешь или испустишь дух на больничной койке?! Какою из этих причин заменим «идиотскую схему с жилплощадью»?!
Чувствую себя так, словно по всему телу прорвались гнойные ранки, болючие и нескончаемо пульсирующие.
Шатает.
Я опустошен.
На нуле.
Швырнул правду и моментально пожалел…
Лус ошеломленно замирает. Перестает моргать. Вперяется в меня с неверием. А потом отходит к стене. Мелкой механической поступью. И прикладывает подрагивающие пальцы ко рту. В немом поражении.
Самое мучительное — её глаза. Потерянные и беспомощные. Как в ту последнюю ночь во время нашей поездки, когда узнала об отце. Тотальная дезориентация.
Совесть обдирает внутренности, выкручивает кишки.
Я не должен был вывалить это наружу. Не должен был!
Застываем двумя тоскливыми изваяниями. Спутавшими все ориентиры.
Палим друг в друга скорбным сокрушением.
Что теперь с этими развалинами вокруг нас делать?..
— Значит, это был ты… — выпускает на грани слышимости, отнимая ладони от губ.
Значит, это был я.
И я хотел бы, чтобы это был кто-то другой.
Потому что… как однажды сказала сама девчонка, она — не моя зона ответственности.
— Барс, — зовет вдруг просительно, и я весь подбираюсь, сосредотачиваясь на ней: в диковинку хрупкой, мягкой и уязвимой. — Давай напьемся? Мне кажется, я умру, если останусь трезвой.
Никогда бы не подумал, что такого рода предложение может звучать бесподобно правильно…
[1]
38. Лус
Мы еще какое-то время смотрим друг на друга. Проживаем перемену в пространстве — секунда, когда наша осязаемая агрессия перетекает в эфемерное опустошение. Резкая смена градуса общения выбивает пробки, словно обесточивая всё вокруг. И в одно мгновение застилает тишиной.
А потом, не сговариваясь, оба одновременно шагаем к кухне.
Звонкое молчание не напрягает. Каждый занят своим делом. Барс вытаскивает лед и две бутылки вина. За неимением специального ведерка, высыпает кубики в подходящую кастрюлю, куда погружает алкоголь. Я выуживаю всё, что может подойти в качестве закуски. Вот здесь-то нам и пригождаются запасы деликатесов, целый чемодан которых привезла бабушка Нора. Несколько видов сыра, домашние колбасы, ассорти солений. В холодильнике также имеется виноград. Мою его вместе с помидорами черри. Вспоминаю про крекеры и чипсы. Пытаюсь как-то эстетично расставить добытое на двух тарелках. У инстаграмных див это получается достаточно ловко, а мне приходится повозиться.
Таривердиев в это время курит, традиционно приоткрыв окно всего лишь на ширину ладони.
Заканчиваю, отношу еду на журнальный столик. Затем запираю кролика в клетке в своей спальне, рассеянно трепля мягкую шерстку. Когда он утыкается носом в основание большого пальца, чувствую прилив нежности к черному комочку. Блекло улыбаюсь и направляюсь в ванную.
В гостиной Барс разливает вино по обычным стаканам, бокалов у нас в арсенале нет. Наблюдаю за его отточенными движениями с удивлением. Это выглядит очень эстетично — то, как он слегка склоняет стеклянную стенку, позволяя тонкой бежеватой струйке лениво скатываться по ней.
Поднимает на меня глаза. Моргаю. Пойманная, что ли?.. На чем — сама не знаю. Но укол неловкости — очень даже реальный.
Усаживаюсь в противоположный угол дивана. Сама тянусь к алкоголю, не дожидаясь галантных жестов. У меня скудный опыт в распитии спиртных напитков. Пару глотков красного вина по праздникам — предел. Но сейчас на нервах я залпом выпиваю половину отведенной порции. Неожиданно легко. И понимаю, что мне нравится вкус. Ненавязчивый, благородный, ароматный.
Ух ты…
Повторным жестом добиваю остатки.
Вряд ли девочки пьют вино вот так. Но чего уж. Я же напиться хочу. Предельно четко озвучила желание десять минут назад.
Наверное, хуже просто некуда — что бы ни делала, еще ниже в глазах своего визави уже не упаду.
Боже, меня сжирает чувство стыда. Оно буквально топит. Я же именно его и стремлюсь затушить — залить, если по факту. Горло сохнет катастрофически быстро. Спазматически сокращается оттого, как много слов застревает в нем, не находя выхода.
Таривердиев вновь наполняет мой стакан, не реагирует на скорость, с которой я приканчиваю алкоголь. Вторую порцию пью глоточками. Досадую, что никакого опьянения не наступает. Честно признаюсь себе, что неуклюже пытаюсь убежать от собственной реальности.
Реальности, в которой живу… лишь благодаря человеку напротив.
Обухом по голове. Осознание истины тормозит все процессы в организме. Застываю, упираясь взглядом в стакан, сжатый в пальцах.
— Прости меня, Барс, — тяну первую фразу с предельной искренностью. — Я не имела никакого права втягивать тебя в свои проблемы. Чужие тайны, боль, страхи — это не должно было тебя касаться.
— Я не…
— Пожалуйста, дай мне договорить, — перебиваю порывисто и, считывая изумление на его лице после произнесенного извинения, пригубливаю еще вина. — Я знала, что меня привез какой-то парень, так нам сказали, но личность установить не удалось. Было логичным предположить, что это кто-то из охраны или официантов того клуба. Я ведь даже ни на секунду не допустила, что это можешь быть ты. Несмотря на то, что свой звонок тебе почему-то хорошо помнила. Прости… вот сейчас я будто вижу со стороны, как это выглядело в твоих глазах. Мне очень… слышишь, мне очень жаль.
Мой стакан пустеет. Я рвано выдыхаю алкогольные пары и заграбастываю бутылку, резко вынимая её из кастрюли. Но сильная мужская ладонь отнимает трофей. И сама наполняет стеклянную емкость третьей по счету порцией.
— Лучше ешь, — советует строго и пододвигает ко мне тарелки. — Ударит очень внезапно.
Скорее бы! Жуть как тяжело переваривать эти события трезвой. Почему мне кажется, что пьяной будет легче? Откуда это сомнительное знание?
— Мне безумно жаль, — игнорируя его наставление, шепчу едва слышно, почти как сокровенную молитву. — Господи, мне так жаль, что я тебя втянула в эту историю…
Я не сдерживаю стона. Стыд методично крошит нутро. Выдержка подводит.
Пока я готовила закуски на кухне, в голове очень многое прояснилось. Абсолютно точно сложился пазл, стали понятны мотивы Барса. Его отношение ко мне, оттенки поведения. Сценарий того рокового дня на репите раз за разом пролетал перед глазами. Раз за разом.
Боги… этот парень спас меня. Один дурацкий звонок, кинутая в безотчетном порыве реплика. Моя ошибка. Отчаянный крик души, потому что больше некому было это сказать — что я не справляюсь, что разлагаюсь, встретившись с оборотной стороной жизни.
А он понял! Он бросился ко мне! Он вытащил! Он не отмахнулся!
Как это переосмыслить, ради всего святого?! Я, блин, дышу только потому, что… в него когда-то заложили правильные качества. И Таривердиев по-мужски ответственен, если что-то задевает его по касательной…
— Я расскажу. Хорошо? — поднимаю на него тоскливый взгляд. — Просто для того, чтобы ты знал, что всё не зря.
Барс кивает, безотрывно следит за каждым моим движением. Контролирует.
Подавляю смешок.
Контролирует бедовую девочку.
Которой я никогда не была. Раньше.
— Мне надо было его понять, — некрасиво прихлебываю, спеша смыть с языка это «его», точку невозврата, — Барс, я четверо суток не спала ни секунды. Когда мы с тобой вернулись тем утром, я просто вычеркнула свое существование из действительности. А на пятый день встала и отправилась за первым психотропом. Мне надо было его понять! — повторяю запальчиво и с надеждой заглядываю в жгучие глаза. — Мне надо было! Грызло чувство, что я обязана попытаться. Словно нечто жизненно необходимое. Понять, почему мой отец предпочел наркотики? Предпочел их нормальной жизни. Предпочел их… мне.
— И как? Поняла? — Таривердиев зол, давит тоном.
Ожидаемо осуждает. Еще бы. После всего, что пережил из-за меня. Принимаю его реакцию. Но всё равно болит в груди. Быть чьим-то разочарованием — так себе подвиг.
Быстро-быстро в отрицании качаю головой, губы поджимаю до бескровия.
Дроблю через секунду:
— Вообще. Ни разу…
— Много пробовала?
— Несколько видов психостимуляторов, которые смогла достать.
— И кокаин?
— Только амфетамин и его производные. Таблетки охотнее продают новичкам. До кокаина я не успела дойти.
— Пиздец, блядь, — Таривердиев шокированно выгибает брови, впечатленный моей осведомленностью.
А я задушенно выпаливаю второе извинение:
— Прости, Барс… я бы никогда… не стала бы шутить на эту тему, если бы знала о твоей роли в моем спасении. В тот раз ты обозвал меня бывшей наркоманкой, и я подумала, что ты что-то слышал о моем лечении. Лишь поверхностно слышал и решил задеть. Город ведь у нас маленький — как бы дедушка ни старался скрыть состояние любимой внучки от посторонних, сплетни вполне могли вспыхнуть. И дойти до твоих ушей…
Он прикрывает веки и трет указательным пальцем свободной руки переносицу.
— Есть такой неортодоксальный метод, который называют провокационной или провокативной психологией[1]. Основа — провокация, сарказм, юмор, что идут в противовес классическим направлениям психологии. С тобой иначе не получалось, ты закрытый, обособленный. Мне хотелось вывести тебя на эмоции через вызов. Чтобы услышать правду о ситуации. Зачем тебе со мной съезжаться и прикидываться мужем. Ты реагировал только на мои выходки с наркотиками. Я на этом и играла. Несознательно.
Боже, боже, боже… как вспомню, сколько глупостей натворила, выводя Барса из себя. Как он резко менялся в лице, психовал и отступал… Раскаяние кипящей лавой расплескивается в животе, обжигая, заставляя согнуться от спазма.
Шлифую эти адские ощущения щедрым глотком вина. Облизываю губы и смиренно дожидаюсь, пока Таривердиев раскроет глаза.
И только после этого, сцепившись с ним в прямом напряженном взгляде, выдаю со всей серьезностью:
— Я не наркоманка, Барс. И, как и прежде, я — не твоя зона ответственности.
Щурится и слегка подается вперед, внимательно сканируя меня.
— Мои эксперименты провалились все как один. И остались в прошлом. Я больше в это не полезу.
— Больше не хочешь понять отца? — иронично кривит уголок рта.
— Я нашла безопасный способ, без угрозы летального исхода.
Снова бью на поражение. Он слегка бледнеет. Я — с ума схожу, думая о том, какой он меня тогда видел.
— Освободи себя от лишней ноши, Барс. Мы друг другу — никто. Не надо со мной возиться.
— Мягко стелешь, чекануш. А на деле — что?..
Не верит. Он мне не верит.
Перевожу взгляд на опустевшую бутылку. Беру её в руки, веду по запотевшему от холода стеклу.
В голове щелкает. Безрассудно. Азартно.
— Сыграем? — дергаю бровью в направлении столика, одновременно убирая тарелки подальше от центра.
— В бутылочку? — одаривает красноречивым издевательским смешком.
Я скашиваю на него укоризненный взгляд.
— «Правда или действие». Честно. Откровенно. Позволим себе это один раз, пушистый?
Морщится от выданного прозвища. Впервые за столько времени совершаю вольный выпад, напоминая о минувших днях.
Беру его на слабó.
В конце концов, почему всегда говорю и оправдываюсь только я? Разве Барсик безгрешен?..
Получая после длительных колебаний неоднозначное пожатие широкими плечами, принимаю это за «да» и встаю, чтобы пересесть напротив Таривердиева. В планах — плавно опуститься на ковер.
В реальности — плюхаюсь на мягкий ворс всем масштабом пятой точки.
Удивленная потерей четкости координации.
И с ненавязчивым туманом в сознании резюмирую, что белое вино поистине коварно, как Барс и предупреждал.
Я всё же пьянею.
[1]
39. Лус
— Её надо вытереть, — Барс машет в сторону пустой запотевшей бутылки и встает, направляясь в кухню.
Я тянусь к закускам. Хватаю крекер, помещаю на нем кусок сыра, сверху дополняю помидоркой черри. И всю это композицию целиком запихиваю в рот, пока никто не видит. Жую и впадаю в эйфорический трип. Вроде бы, я не настолько пьяна, но, Боже, мне кажется, что я ничего и никогда вкуснее не ела.
Сооружаю вторую порцию и расправляюсь с ней аналогично.
Таривердиев возвращается с полотенцем и еще одной бутылкой вина. Помещает её в кастрюлю, а ту, что была во льду, вынимает и откупоривает, разливая по стаканам.
Дегустирую прохладный алкоголь. Его аромат смешивается с нотками недавно проглоченной еды и это создает такое совершенное буйство красок на моих рецепторах, что невольно жмурюсь. Опускаю голову, чтобы скрыть своё почти неприличное удовольствие от чревоугодия, и облизываю губы, в уголках которых еще осталось немного крошек.
— Ladies first, — прерывает пищевую мантру Барс, и я вскидываю на него глаза.
Оказывается, он уже успел подготовить игровую поверхность: убрал подальше тарелки, высушил стенки пустой бутылки и положил её в центр стола.
— О-о… — почему-то радуюсь возможности крутить первой. — Играем по-простому. На кого падает стрелка, тот и отдувается, выбирая между правдой и действием. Если задача окажется невыполнимой или вопрос будет таким, что не захочется отвечать, можно перетасовать вариант. То есть, выбрал «правду» — заменил «действием», и наоборот. Игрок, который отказывается выполнять оба варианта в одном ходе, проигрывает. Скажем, желание. Так будет интереснее. Да?
— Не возражаю.
Так. Господи, надо помнить, что играем мы предельно честно. Ладони потеют от этой мысли.
Прислушиваюсь к своим ощущениям. Поела, стало немного легче, туман притупился, но не ушел. А чувство стыда перед сидящим напротив человеком — ничуть не убавилось. К тому же, в отличие от меня, Таривердиев не выглядит и на йоту пьяным.
Не знаю, во что ввязываюсь, но всё лучше, чем запереться в комнате и удариться в самокопание. Я не соврала ему, внутренние радары вопят, что наедине с собой и в трезвом уме мне сейчас никак нельзя.
Злясь на себя, на обстоятельства, на наши с Барсом непутево переплетенные жизни, впиваюсь пальцами в стекло и задаю бешеное вращение. Через секунд десять несанкционированная юла замедляется и постепенно останавливается. Горлышко указывает ровнехонько на меня.
Досадно вздыхаю и смиренно выпаливаю:
— Правда.
Он кивает и на пару мгновений загружается, генерируя вопрос:
— Кто тебя преследует, обижает?
Как бы сильно ни хотелось, взгляд не отвожу. Держу зрительный контакт, максимально сосредотачиваясь на реакциях. Чтобы не выдать себя. Неприятно думать о Немирове.
— Меня никто не преследует и не обижает, — говорю честно, поскольку так и есть. — Иногда я бываю чересчур эмоциональной и произвожу неправильное впечатление. Это к твоим словам о том, что я падала тебе в руки, дрожа от страха. Ты крутишь.
Таривердиев не сразу тянется к бутылке. Еще какое-то время сканирует меня на предмет лжи. И я стойко выдерживаю давление направленных на меня жгучих глаз.
А потом снова впадаю в немилость фортуны.
— Правда, — бубню, ногтем тыча в предательское горлышко.
— Как у тебя получалось меня обманывать в самом начале? Речь о твоей конспирации.
Я улыбаюсь с долей снисхождения. Барс раздраженно дергает бровью, торопя с ответом.
— Всё проще, чем тебе кажется. Я предугадывала твои действия и шла на опережение. Например, с волосами. Помнишь, когда ты схватился за них, чтобы разоблачить меня? Вместо парика в тот день я покрасила их тоником.
— Чем покрасила?
Его неподдельная озадаченность заставляет меня расхохотаться.
— О чем я и говорю, — развожу руками. — Тебе как парню, далекому от женских уходовых штучек, и в голову бы не пришло такое.
Рассказываю ему про тоник и про то, сколько раз пришлось намыливать волосы, чтобы избавиться от апельсинового оттенка и появиться перед ним с первозданным черным цветом на следующий день.
— С татуировками всё ясно, — тянет задумчиво, — но утоли моё любопытство. Это сколько же одинаковых рисунков надо было купить? И зачем заморачиваться?
— Много! — смеюсь задорно. — Я заказала целый ящик! Ведь собиралась проработать там минимум год до следующего лета, и мне нужны были какие-то отличительные признаки. Всегда существовала вероятность, что кто-то может узнать. Макияжа и парика было недостаточно.
— Ты меняла даже голос, — бросает запутавшийся Таривердиев. — И рост как будто отличался.
— Всё для тебя, родной, — дразню под его недовольный прищур. — Изображать невинную овечку с блеющим голосом и сутулиться, чтобы казаться ниже. Что в этом сложного?
— На звонок тогда ответила твоя подружка? Ты знала, что я наблюдаю?
— Ты был предсказуем… — я прикусываю губу, чтобы не прыснуть. В эту секунду мне невероятно жаль его мужское эго, которое бесспорно задето. — Когда ты взял мой номер, я уже знала, что это еще один способ разоблачить меня. И поменялась с Кети телефонами. Неужели ты думал, что я так легко попадусь?.. Когда ты начал звонить, она написала мне сообщение. И я была уверена, что ты сидишь где-то в зале и наблюдаешь.
— Хорошо. Допустим. А когда я забрался к тебе в комнату? — аж неосознанно подается вперед, увлеченный и азартный. — Как ты изобразила сонливость? Блядь, у тебя же глаза опухшие были, натурально опухшие!
Бедный. Никак не может признать, насколько легко я провела его вокруг пальца. Чувствую себя опытным фокусником, который раскрывает наивному ребенку секреты волшебства.
— Барс… у меня аллергия на мед. Я всего лишь намазала им веки и подождала пять минут. Нацепила дурацкую ночнушку, смыла татуировки и сделала вид, что посреди ночи ходила за водой, внезапно проснувшись. Ты же не думал, что я не замечу, как ты пялился на мои окна, когда мы провожали вас в тот вечер? И ежу понятно, что ты попытался бы застать меня с поличным…
Прячу улыбку в стакане, отпивая вкусное вино. Оно мне нравится всё больше и больше.
Таривердиев переваривает услышанное, на его лице отражается внутренняя борьба. Это выглядит очень мило — принятие, что тебя развели, как малыша. Так и тянет на хи-хи, но щажу чувства своего визави. И так смотрит на меня несоразмерно обвинительно.
— Кстати, а как ты меня поймал? — спохватываюсь. — Как всё понял?
— А что, уже твоя очередь задавать вопросы? — палит грубо.
— Крути, — отвлекаю от кровожадных по мою душу мыслей.
И, черт возьми, снова отдуваться мне. Испепеляю бутылку недобрым взглядом.
— Правда.
— Как так вышло, что тебя отпустили в Москву? Одну.
— После истории с наркотиками у нас в семье многое изменилось. Всем пришлось поработать с моим психологом. И у неё получилось убедить дедушку, что меня надо отпустить. Дел натворить я успела и под носом родных. Расстояние — не показатель. Мы вместе приезжали подавать документы, около двух недель прожили, ища мне квартиру. Он убедился, что район хороший, до университета добираюсь быстро. Взял с меня обещание быть осторожной и отзваниваться несколько раз в день.
— Всё равно не понимаю… — бурчит раздраженно и отпивает добрую половину своего стакана, после чего обновляет выпивку обоим.
— Ты крутишь, — напоминаю, похрустывая крекером, и он застревает у меня в горле, когда горлышко вновь отчетливо показывает в мою сторону. — Да ты, блин, заговорил её, что ли?!
Смахиваю бутылку на ковер. Она неохотно катится по ворсу и застывает в метре от нас. Понимая, что я хочу сделать, Барс молча помогает — мы добиваем изрядные доли своих порций, после чего опустошаем вторую бутылку. Я вытираю её полотенцем, начищая бока с особым усердием под нескрываемый смешок Таривердиева. Кладу её в центр и только после этого удовлетворенно вздыхаю:
— Правда.
— Почему передумала стать послом?
— Мне понравилось копаться в мозгах.
— В своих или чужих? — подначивает.
Я вдруг показываю ему язык. Глупо и по-детски строя гримасу.
— В чужие меня еще не пускают.
— А то тебя это останавливает, — фыркает и без напоминания вращает.
И тут случается чудо — указатель падает на него. Я радостно визжу и ложусь локтями на стол, загадочно поигрывая бровями:
— Правда или действие?
— Правда.
— Почему тебя отчислили? И что ты делал весь свободный год?
— Это два вопроса, — упрямится. — Отчислили, потому что применил силу, разозлившись на преподавателя.
— Ты его избил? За что?
— Немного потряс за грудки. Слух разошелся, что врезал. И избил чуть ли не до смерти, — лениво пожимает плечами. — За то, что он меня обманул. Они со своим приятелем за приличные деньги помогали устроиться в хорошие клиники. Я привез сумму наличкой, как и договаривались, а он мне сказал, что место уже занято. Мол, опоздал.
— Типа… кто-то предложил больше?
Кивает:
— Кинул меня. Гондон старый.
Озвучиваю зародившуюся догадку:
— Об этих деньгах шла речь, да? Дедушка обещал их тебе после помолвки со мной. А что ты с ними сделал, раз не получилось устроиться?
— Пробухал и проебал, — толкает на грани агрессии, не ответив на гипотезу. — Крути давай.
Подчиняюсь. Второй раз выпадает он. Чтобы разрядить накал, задаю нейтральный вопрос:
— Как я записана у тебя в контактах?
Удивленно таращится на меня. Не спешит говорить. И я чувствую подвох. Шутливо щурюсь и наигранно грозно требую:
— Показывай.
Колеблется. Слегка склоняет голову набок, мерно шевеля уголками рта, и бросает:
— Если ты тоже.
Молча выуживаю телефон из кармана домашних штанов и набираю абоненту. Когда ему приходит входящий звонок, оба, словно настороженные дуэлянты с пистолетами в руках, медленно кладем смартфоны на стол друг перед другом экранами вверх.
— Зубной фей?..
— Чеканушка в законе?!
После секундой тишины прыскаем. Я смеюсь до слез. Кажется, меня хорошенько накрыло. Никак не могу остановиться. Кое-как через смех выдавливаю давно успокоившемуся Барсу:
— Но… по-че-му?..
— Сначала было «Жена в законе», когда расписались.
— Потом плавно перетекло в «чеканушку»? У-у-у… — хохочу по второму кругу.
Обстановка действительно разряжается. Игра протекает бодрее. А, может, дело в трех бутылках вина, которое мы успеваем приговорить, приступив к четвертой?.. Таривердиев выглядит адекватнее меня. Хотя в плане дозы алкоголя мы сравняли счет. Но я скидываю своё опьянение на отсутствие опыта и в разы меньшую комплекцию.
Мне хорошо. Очень. Голова легкая-легкая. Я отдаю отчет всем своим действиям, словам. Но мир кажется мне невероятно приветливым, комната — наполненной светом, жизнь — такой прекрасной.
Мы продолжаем задавать друг другу вопросы. Никто еще не выполнял действий. Говорим на нейтральные темы. Барс не любит делиться личным, я поняла. И я не люблю. Но нам приходится. Глубоко в душу не лезем. Как негласное соглашение.
Но в какой-то момент градус нашей шалости меняется.
Горлышко останавливается на мне, я выбираю неизменную «правду» и слышу:
— Скажи о себе нечто такое, чего никто не знает. Факт, секрет. Постыдный. Чем ты ни за что не поделишься в реальности.
Я сначала задумываюсь. Ну… я занималась сексом на слабó. Постыдный факт, который ему известен. Я пробовала наркотики в погоне за призрачным желанием понять биологического отца. Этот факт ему тоже известен. Что еще?..
— О! — провозглашаю жизнерадостно и выпаливаю на кураже:
— Я — бастардик! Прикинь!
И в ужасе от своего же признания прикрываю рот ладонью, беспомощно глядя в глаза опешившему Таривердиеву…
40. Барс
— Хочешь рассказать? — толкаю тихо.
И зачем я об этом спрашиваю, сам не понимаю.
Удивления и тем более шока не испытываю. Исходя из того, что её отец — наркоман, расклад даже кажется вполне закономерным. Но Лус выдаёт новость с такой чумной боязнью, что невольно напарываюсь на её эмоции, и они задевают, протыкая отчаянной искренностью.
Блядь, оно мне вообще не надо.
И, тем не менее, мать твою, я жду. Едва дыша. И не отрываясь от ее широко раскрытых в немой потерянности глаз.
— Я не знаю, — девчонка возвращает себе самообладание.
Отнимая руки от лица, смотрит в сторону, пресекая затянувшийся зрительный контакт. Ерзает, копошится, меняя позу. Уже два часа сидит на ковре, на диван не перемещается, хотя здесь явно удобнее.
— Как о таком расскажешь, Барс? Только если голыми фактами. Моя мать влюбилась не в того человека и залетела от него в семнадцать. Родной дядя пошел разбираться и не вернулся домой — умер от рук обдолбанных наркоманов. Дедушка перевез семью в другой город. То ли чтобы справиться с горем, будучи подальше. То ли чтобы не допустить позора. И появилась я. Как вечное знамя случившейся трагедии.
Всё хуже, чем я думал.
Отрывистые холодные фразы звучат в ушах, пока я отслеживаю ее реакции. Она избегает прямого взгляда, словно чувствует именно себя виноватой в истории двадцатилетней давности. И ей стыдно.
— Ну вот. Ты же произнесла это вслух. Легче?
— Не-а, — хватается за стакан и пьет вино с жадностью, словно не поили неделю.
Мрачно наблюдаю за этой картиной, ощущая, сука, откуда-то взявшуюся жалость, и понимаю, что надо идти за пятой бутылкой. Но Лусинэ меня опережает — сама встает и плетется в кухню. Координация ее немного подводит, однако девчонка не сдается, стойко вышагивая к цели. Возвращается с последней партией вина и пакетом льда.
— У нас там есть какие-то коньяки и домашние настойки, которые твоя бабушка привозила… Принято же повышать градус?..
— Вряд ли тебе это понадобится.
— А тебе? — изгибает бровь дерзко, глаза блестят вызовом.
О, кто-то поплыл окончательно.
— Нам обоим хватит этой бутылки, — давлю со строгостью. — И не забывай есть в промежутках.
Демонстративно отщипывает несколько виноградинок и запихивает их в рот. Жует, набив щеки, пока я наполняю наши стаканы.
— Ты крутишь, — напоминает с обескураживающим энтузиазмом.
По мне, уже свернуть бы эту игру и отправить ее баиньки. Но чеканутая только-только входит в раж.
И я знаю, что ей это действительно нужно.
Увильнуть от злоебучих мыслей. Хотя бы на время. Маленький самообман.
Между нами много чего сегодня прозвучало, этот поток далеко не просто раскидать в черепной коробке по углам.
— Да блин! — возмущается, когда горло бутылки упирается в нее. — Правда.
— Почему ты плакала в ту ночь?
Резко меняется в лице. Хмурит лоб. Напускная искуственная веселость испаряется. Вся подбирается, упрямо выпячивает подбородок и даже спину выпрямляет. После чего решительно качает головой в отрицании. Смешная в этом своем грозном проявлении негодования. Мол, чего пристал, не дамся!
— Действие! — провозглашает торжественно и выжидающе скрещивает руки на груди.
— Окей, — похуистически пожимаю плечами и откидываюсь на спинку, задумываясь над заданием.
Скольжу по ней пытливым прищуром, понять не могу, чего хочется — смилостивиться или проучить. Она по-прежнему раздражает меня горящей в глазах спесью. Но и издеваться над полупьяной девушкой как-то не комильфо.
— Раз уж ты у нас так кипишь своей специальностью… вот тебе задачка: за пять минут нарядись в психологичку. Сыграй достоверный образ. Я ставлю таймер. Если не успеешь — проиграла.
Секунд двадцать растерянно открывает и закрывает рот. В уже нетрезвом взгляде зажигается куча вопросов. Но стоит мне показать экран телефона, на котором идет отсчет, Лус достаточно проворно стартует и исчезает из комнаты.
Слышу, как громко стучат дверцы шкафа в спальне. Грохот вешалок, падающих на пол. И непрерывное девичье бормотание. Пробивает на смех. Я надеюсь, что чеканушка всё же не успеет. И мы свернем игру на данном этапе.
Но она влетает в гостиную за десять секунд до писка таймера. Несется к рабочему креслу, прикладывая усилия, чтобы перетащить его на ковер. Колесики тормозят в ворсе, и перемещение затягивается. Лусинэ хватается за спинку и дергает дородный агрегат на себя.
Я слишком занят созерцанием её сочной задницы, обтянутой черной тканью. Поэтому не вмешиваюсь в процесс.
Срабатывает чертов таймер. Заполняет писком пространство вокруг.
Тапаю, выключая его.
И хаос будто прекращается вместе с наступлением блаженной тишины.
Лус чинно сидит на кресле, плотно соединив ноги и опустив колени вбок под небольшим углом. Так обычно сидят леди. У нее в левой руке что-то по типу толстенного ежедневника темного цвета. Правой — тонкие пальцы сжимают ручку.
Я выпадаю в осадок, во все глаза уставившись на новоиспеченного психолога.
На ней белая рубашка, заправленная в классическую юбку-карандаш по колено и без выреза, пуговицы застегнуты по самое горло. На лице — очки в черной пластиковой оправе очень симпатичной формы. Волосы собраны в пучок у основания шеи. На запястье элегантные часы. Взгляд сосредоточенный и участливый.
Охуеть не встать.
— Вы готовы продолжить, господин Таривердиев? В прошлый раз мы остановились на причинах разлада между дедушкой и Вами…
Сначала я теряю дар речи от выданного тембра голоса — размеренного, сильного, чувственного. А следом не сдерживаюсь и взрываюсь хохотом, сраженный юным талантом перед собой.
Блядь, да у неё даже мимика соответствующая. Зыркает из-под очков со всей серьезностью, слегка щурит нижние веки, словно внимательно слушает. И голову склоняет под идеальным углом — ну просто бери и снимай на плакат ближайшей клиники. Эта та фактура, в которую веришь.
— Круто! — сдаюсь, вскидывая ладони вверх. — Выполнила на все сто процентов.
— Фух… — испускает напряженно и моментально расплывается в улыбке. — Тебе, блин, сложно угодить, я боялась проиграть. Господин Таривердиев…
Теперь уже на ха-ха пробирает обоих.
Лус снимает очки и кладет вместе с ежедневником себе на колени. Быстро расстегивает две верхние пуговицы и дышит заметно легче.
А я — наоборот. Чуть гуще и тяжелее. Против воли залипая на ее груди. Потом — на голых коленках. Дальше — на ногах в лакированных лодочках на шпильке.
Пиздец. Вот уже реально — этому столику больше не наливать.
Смаргиваю порно-кадр и опускаю взгляд на стол.
Крутить. Точно.
Система дает конкретный сбой. Последующие раз пять стрелка указывает на меня. Вынужденно отвечаю на вопросы. А Лус в это время методично приканчивает четвертую бутылку, приступая к пятой. Ну просто образец целеустремленности — сказала, что напьется, и четко следует плану без огрехов.
— Так как ты понял, что Вика — это я? Ведь поверил мне до этого, я знаю.
Последний вопрос заставляет снисходительно улыбнуться. Вспоминаю помолвку. Какой-то зверский сигнал интуиции, когда под конец стал присматриваться к Лус и её подружке. А потом попросил телефон. Чтобы быстро установить приложение-локатор. Позвонил знакомому пацану, который шарит в этих прогах. За пять минут нафигачил нужное и спрятал иконку под инструкцию кореша так надежно, что сам бы не нашел потом. Была вероятность, что химера просечет подставу, но к тому времени я надеялся уже определиться с тем, кто же она на самом деле.
Да, я поверил, когда застал её в комнате с опухшими глазами, но часть меня противилась такому развитию событий. И, как оказалось, не ошиблась.
— Значит, ты благодаря этому приложению нашел меня тогда? В отключке, — уточняет бесцветно.
Брови девчонки почти соединяются на переносице. На лице отражаются не самые приятные процессы — воссоздаёт пробелы.
— И сейчас по нему следишь. Я же так и не поменяла телефон с тех пор. И особо не копалась в настройках, чтобы обнаружить этот «маячок».
Молчу. Позволяю ей самой прийти к нужным выводам.
Грузится, немигающим взглядом смотрит перед собой около минуты.
Затем внезапно очухивается. Резко выпрямляется и заправски прихлебывает вино прямо из бутылки, схватив ту за основание горлышка.
Она уже хорошенько поддатая. Я давно не притрагиваюсь к алкоголю, поверхностное опьянение постепенно выветривается.
— Я кручу, — вещает, вытерев рот.
И снова выпадает на меня. Выбираю «правду».
— Когда ты начал курить, Барс? — Лус, блядь, интересуется таким тоном, будто уже знает ответ.
А меня жрет эта догадка в её взгляде. Говорить о своей слабости? Ну нахрен.
— Действие, — кидаю отрывисто.
И по тому, как хищно чеканушка скалится, смиренно ожидаю какой-нибудь чухни.
— Станцуй стриптиз. До трусов. Под песню, которую выберу я.
Девочка моя охуевшая, ты уже дошла до такой кондиции?..
В глаза вглядываюсь — ага, дошла. Искрят. Блестят пьяно-пьяно.
Медленно поднимаюсь на ноги, подгоняемый ядовитым азартом. Отхожу на метр от стола и вопросительно вскидываю брови, подначивая. Дескать, готов.
Она явно не ожидала, что соглашусь. Думала, сдамся, и победа у неё в кармане. Не то чтобы меня особо волновала эта игра и её результат, но именно сейчас, сука, я просто не могу и не хочу проиграть.
Чеканутая досадливо прикусывает губу и тянется к телефону. Еще минута на манипуляции с поиском. И звучит композиция, от которой я, мягко говоря, в ахуе…
Безумие заразно. Так говорят. Передается воздушно-капельным путем и поражает жизненно важные участки головного мозга.
Этим я оправдываю свой дальнейший поступок, впитывая веселье, бьющееся во взгляде Лус. В ее абсолютно бессовестной улыбке. В полных предвкушения глазах.
— Носки! Сначала носки! — инструктирует и откатывается на кресле немного назад.
Ежедневник и очки падают с колен девчонки, когда она отработанным движением закидывает ногу на ногу. Расслабляется, ложась корпусом на спинку, и кладет руки на подлокотники, в одной ладони держа смартфон. Принимает позу жаждущего зрелищ театрала. И даже не забывает дернуть подбородком в мою сторону в торопящем жесте.
Хмыкаю. Сам не верю, что делаю это.
Чеканушка включает запись еще раз. И я начинаю шоу.
— Пум-пуру-па-пам, вопилки…
Под причитания Винни-пуха подпрыгиваю в такт, невозмутимо изображая неуклюжего медведя, и неспеша избавляюсь от черных следков.
— В голове моей опилки, да-да-да…
Поворачиваюсь к ней спиной и дергаюсь под мелодию, высекая танец дурачка: кручу задом, подключаю бока, трясу кулаками, как будто у меня там зажаты маракасы.
Мой преданный зритель заливается только так. Я её не вижу, но представляю, как сгибается пополам.
Захватываю край футболки и многообещающе миллиметр за миллиметром тяну наверх. Не забываю пританцовывать при этом. Высвобождаюсь из неё и разворачиваюсь.
Лус, раскрасневшаяся и не перестающая хохотать, палит восторгом в глазах и поднимает большой палец.
Песенка Винни короткая. Приходится ставить её заново. Я, стараясь уложиться в секунды, принимаюсь за джинсы.
Металлическая кнопка. Ширинка. Плавный оборот в профиль. Дразню, выеживаясь, на мгновение вживаясь в роль настоящего стриптизера с соответствующими телодвижениями. Слышу пьяное хихиканье, сам давлю улыбку. Постепенно стягиваю ткань вниз. Снова становлюсь лицом к «залу». Шутливо раскачиваюсь из стороны в сторону, словно меня уносит бит. А затем резко стаскиваю штаны и отбрасываю их на диван.
Даже успеваю сделать поклон. И всё. Песенка заканчивается по второму кругу.
Стою перед ней в одних брифах.
— Подожди! — вопит чеканутая на кураже, а я, уже устав изумляться её закидонам, наблюдаю, как это «милейшее домашнее создание» со знанием дела запихивает мне за резинку трусов два крекера. — Чаевые! Браво!
И столько счастья в голосе. Неожиданно сам ржу от этой выходки. Качаю головой с наигранным порицанием, выуживаю еду и отправляю на стол. Плюхаюсь на ковер и упираюсь лопатками в диван.
Я без пяти минут безработный. С херовой тучей нерешенных проблем в жизни. С грядущими новыми проблемами. И я же, блядь, сижу и улыбаюсь, станцевав стремительный стриптиз под детскую песенку и наблюдая, как это веселит одну неадекватную особу.
И мне, сука, пиздец как хорошо. Здесь и сейчас. Почему-то.
«Честно. Откровенно. Позволим себе это один раз, пушистый?».
Позволим. Что теперь терять?..
— Самый фееричный стриптиз в истории человечества, — всё не успокаивается Лус. — Мои тараканы твои фанаты на веки вечные. Я кручу!
Её экстремальные переходы это просто нечто.
Энтузиазм убавляется, когда отвечать выпадает ей. Кривится, инфантильно надувая губы. Пьет вино снова из горла и кивает мне, дескать, давай.
— Что ты постоянно писала в заметках? В телефоне. Когда мы гуляли.
Вопрос явно застает её врасплох. Мыслительные процессы отражаются на лице, и за этим очень забавно следить.
Под конец сдается и берет смартфон. Так понимаю, листает эти самые заметки.
— У меня два варианта, — поднимает на меня хмельные глаза. — Дополняла список кличек и набрасывала список покупок для конспирации.
Сует гаджет мне, я читаю предъявленный список кличек, как она выразилась, начиная снизу. Узнаю свои: химера, луноликая, миньон… Дохожу до новых: Лунтик, Люсинда, лукошко, Шахерезада… На «люстре» не выдерживаю и ору в голос.
Лус не обижается, наоборот — подхваченная волной, смеется со мной.
— Тебя так называли? Правда? Люстра? Люмьер?
— Угу. Мальчики в школе соревновались даже. Это было очень прикольно.
— Не задевало тебя? — удивляюсь.
— Нет. Почему это должно задевать? Смешно же. Мне нравилось. Я даже шоколадки давала сам изобретательным в качестве приза.
Я отчего-то вспоминаю, как она утверждала, что незлопамятная. И верю. Теперь верю.
— Крути! — тормошит, забирая телефон. — Кто-то же должен победить, блин.
Подчиняюсь. Подтягиваюсь ближе к столу, так и оставаясь сидеть на полу в одних трусах. Никого из нас это не смущает.
— Ура! — радуется, когда горлышко указывает на меня. — Гхм… я уже достаточно пьяна, чтобы задать неприличный вопрос. Да? Да же?
Киваю этой сомнительной затее. Но мне интересно.
— Ты всё пробовал в сексе?
Охуеть — первая реакция. А потом… как-то отпускаю напряжение и ухмыляюсь каверзности ситуации. Сама напросилась. Провокаторша на минималках.
— Я ничего особенного не пробовал. Только скучная классика.
Озадаченно хлопает ресницами. Слегка опускает голову в сторону и скептически щурится:
— Врёшь. Надо отвечать честно.
— Я так и ответил.
— Барс, блин! Ну так не бывает! — бунтует чеканушка. — Издеваешься?!
— Почему не бывает? — давлюсь смешком.
— Такие, как ты… вы, парни, озабоченные… не может быть такого! — возмущается деловито. — Ты мне точно врешь. Какая, нафиг, классика?
Меня взрывает очередным приступом смеха. Девчонка спорит со мной, доказывая, что я должен быть озабоченным гуру секса. Пиздец!..
Капризно хмурится:
— Я так не играю.
— Чекануш, конкретнее давай. Что ты имеешь в виду? Позы, практики, извращения?..
— Тогда мне надо понять, что значит «классика»?
— Засунуть, кончить, высунуть, — инструктирую флегматично.
— Бесишь! — аж переходит на крик. — Ладно, тогда так: БДСМ?
— Нет.
— Анальный секс?
— Нет.
— Оральный? Ну минет же тебе делали? Все мужчины это любят. Даже если девушек сами не радуют.
— Я бы хотел знать, откуда у тебя статистика? — издеваюсь открыто.
— Это очевидные факты, — лупит уверенно, смешная дурочка. — Ты не ответил!
— Я не делал, мне — делали. Не люблю оральный секс.
Беспомощно замолкает. Осуждающе зыркает, мол, обманываю её. Приходится объяснять:
— Сложно расслабиться в процессе, когда твой член у кого-то во рту, а ты знаешь как минимум сотню заболеваний ротовой полости, и они все в этот момент проносятся в твоей голове. И элементарное беспокойство — как она чистит зубы, чистила ли сегодня? Или её рацион, застрявший в зубах, окажется под твоей крайней плотью…
— О боже! — зависает шокированно. — Да ты не просто чистюля сахарная, ты псих!
Пожимаю плечами и щажу её чувства, не продолжая свои мысли по этому поводу.
— Ну, а поцелуи! Поцелуи, Барс! Ты же как-то целуешься!
— Ага.
— Заставляешь их мыть зубы перед этим? — глумливо хихикает. — Господи, какой ужас.
А потом её веселье неуловимо перетекает в прагматичность, и Лус вдруг тихо выдает:
— Ты же понимаешь, что это отмазки. А причина — в отсутствии доверия. Ты никому не доверяешь. Ты всегда выше будто.
— Это не так просто. Найти человека, с которым позволишь себе всё. Голая вседозволенность — роскошь. Наверное, да, здесь речь и о доверии в том числе. Но не только. Как минимум должно возникнуть такое желание — сильное, ослепляющее. И отупляющее. Чтобы ты забылся, — несёт меня в откровенность. — Если думаешь, что я сам этого не хочу, то ошибаешься. Хочу. Но не получается.
Вот тут мы сворачиваем на скользкую дорожку. Секс — не та тема, которую нам с девчонкой стоит обсуждать. Сейчас я отчетливо это осознаю. Вопрос глубже, чем кажется. И связывает нас… не поверхностными пьяными разговорчиками, а ошибкой в прошлом.
— Удовлетворил твоё любопытство? Крути давай.
У нее на лице проступает недоумение — я неожиданно свернул диалог. Но она не сопротивляется.
Послушно крутит.
Сначала бутылку.
Потом кресло.
Лихо наяривает вокруг своей оси. И мне немного дурно при мысли, что её вестибулярка может в любую секунду осчастливить нас фонтанами. Автоматически тянусь вперед и останавливаю Лус. Здесь она решает показать свой характер. Проявляет упрямство.
— Твою ж мать! — цежу, силясь урезонить буйную.
На что Лус пытается оттолкнуть меня, чтобы сделать ещё виток. Понравилось ей на самодельной карусели, видите ли. Веселится, пьянчужка-дилетантка. Смотрит влажными нетрезвыми глазами и отбивается. Причем, очень даже активно.
Так активно, что упускаю момент, как мы оба летим вниз из-за её неуклюжих телодвижений. Ударяюсь головой об пол, не критично, но ощутимо, и всё же успеваю словить бедовую за плечи, когда обрушивается мне на грудь. Мы стукаемся лбами по инерции. Стукаемся и замираем.
Ебаный эпичный щелчок.
Дышим друг другу в губы.
Взгляд напротив — нездоровый, блестит лихорадочно и беспокойно мечется по моему лицу. Выдохи тяжелые, шумные. Бьют алкогольными парами. Дразнят словно.
И я, блядь, реагирую. Очень ярко реагирую на эту близость. Тело отзывается на неё против моей воли, находящейся в полнейшем здравии. Я не пьян в отличие от мелкой пакостницы. Но именно я, сука, дергаюсь за поцелуем.
Чудом за секунду до прикосновения чеканушка накрывает свой рот ладонью. Округляет глаза в ужасе, но я вижу в них ответную тягу. Хочу смести барьер к ебеням, сдираю пальцы грубым выпадом.
Опаляет зверская потребность найти эти чертовы губы своими.
— Мы же не собираемся натворить глупостей, Барс? — паралитически застываю от испуганного шепота.
Следом резко выпускаю её.
Слова — хуже хлесткой пощечины.
Колет под ребрами. Как после забега. Спринтер хренов.
Смотрим и смотрим друг другу в глаза с болезненной уязвимостью. Оба растеряны. Обоих совершенно точно штырит, греховно тянет. Катастрофической вирусной вспышкой. И оба абсолютно четко осознаем, что… это край.
Я, упоротый, сука, в цвет долбарь, который хочет её сию секунду, таращусь на Лус и понимаю, что у меня нет однозначного ответа на прозвучавший вопрос…
41. Барс
— Не натворим же? — повторяет с надеждой, в то время как её глаза говорят мне об обратном.
Притяжение ну просто космическое. Ебучий сбой в матрице. Дрожим мелко. Кроет.
И ситуация — патовая. Девушка доверяется тебе на милость и порядочность. А у тебя в хлам разъебанная менталка, снесенная внезапным спермотоксикозом. Кончики пальцев жестко опаляет желанием залезть ей под юбку. Я контролирую себя с невъебенной силой, выдержка висит на волоске.
Это помутнение, какой-то психологический трип чистоганом.
Закрываю глаза и делаю несколько медленных вдохов-выдохов.
Да, глупости творить не стоит. Только глупостей нам сейчас не хватает. И как самый веский аргумент — у меня здесь и кондомов нет под рукой.
Чуть отпускает. Я же не шизанутый… чтобы практиковать незащищенный секс. Хотя минутой ранее меня и это не останавливало.
От греха подальше приподнимаюсь, одновременно отрывая от себя совсем потерявшуюся в эмоциях Лус. Облегчение, разочарование, смирение — делим на двоих, окончательно разъединяясь.
Принимаю прежнюю позу, сажусь на ковер и упираюсь спиной в диван. Незаметно поправляю ткань трусов, как-то упаковывая боевую стойку. Девчонка в это время без тормозов прикладывается к бутылке. Глотает крупно. Пятая почти на исходе.
Отбираю у неё алкоголь и сам дохлещиваю в одно рыло. Сухость в глотке приятно смачивается элитной выпивкой.
Всё. Нам удалось обойти рискованный поворот, никаких пагубных шагов. Можно смело выдохнуть. Не обостряем внимание на критическом происшествии.
— А? — бросаю вопросительно, когда ловлю на себе её немигающий пораженный взгляд.
— Брезгливый Барсик пьет со мной с горла? Или у меня галлюцинации на фоне опьянения?
И правда. Но ресурсов на осмысление нет.
Если тебя не смогли развести на секс, значит, не так уж ты и пьяна. А вслух:
— Задашь пару-тройку глубоких психологических резонов и по этой теме? Мне приготовиться?
Чеканутая несколько раз медленно моргает. Потом устало вздыхает и принимается ладонями тереть лицо. И вдруг подается ко мне ближе, с грациозностью спелой картохи плюхаясь своим затылком на моё бедро.
— У-у-у… — жалуется, потирая темечко. — Нихрена ты не пушистый, каменный весь…
Улыбаюсь вяло, помогая ей распустить волосы из тугого пучка, чтобы удобнее было расположиться. Она откидывает копну назад, создавая мостик через мои колени. Кончики падают на ворс, длина приличная, под метр где-то.
Ложится основанием шеи на твердую мышцу. Затихает на крохотный миг, но почти сразу вновь затевает бурную деятельность. Всё неймется ей. Ногами отодвигает стол, чтобы комфортнее вытянуться. Залихватски сбрасывает туфли, заставляя меня залипнуть на красивых икрах. Опасный трюк. Снова мысли не туда.
Но выруливаю быстро.
Наконец-то Лус устраивается, как душе угодно. Улеглась и сверлит потолок. В глазах поволока, черты напряжены. Я не двигаюсь. Правдоподобно играю роль подушки.
— Пришло время для серьезного разговора, м-м? — шелестит и скашивает на меня взгляд. — Что будем делать дальше, Барс? Какой смысл продолжать фикцию, если мы всё выяснили и причин больше нет?
— Да ну?
— У тебя гиперобостренное чувство ответственности за меня. На основе моих прошлых ошибок. Поэтому ты предложил съехаться. Теперь в курсе, что это ни к чему, и я в состоянии себя контролировать. Отбой всем твоим геройским порывам. Какой у нас план?
В общем-то, чертовски верный вывод.
— Не знаю, — сжимаю переносицу, одолевает апатия. — Ты хочешь, чтобы я съехал?
Молчит.
Раскрываю веки и восстанавливаю зрительный контакт.
— Дело не в этом, — звучат нотки грусти. — Ты мне не мешаешь. Я тебе тоже не мешаю. Мы живем вполне неплохо. Но в чем суть? Обманывать родных, затягивать фарс. А итог?
— Для не особо трезвой чеканушки ты толкаешь очень даже правильные вещи, — ухмыляюсь, не удержавшись. — Куда торопишься, родная?
— Так тебе свободу дать, родной, — в тон, дерзко выгибая бровь. — Оно тебе надо? Фиктивно женатый молодой парень. Ни по девкам открыто не сходить, ни друзьям не рассказать…
— Заботливая какая, — хмыкаю. — Был бы уверен, что справишься, и спорить не стал бы. А пока… давай оставим всё, как есть. Решим, когда поймем, что договоренность себя исчерпала.
— Ну… она бесспорно имеет свои плюсы в моем случае. Кольцо на пальце служит мне оберегом. И я спокойно себя чувствую, когда ты поблизости. Мужчина в доме и всё такое. Но мы же не можем ставить на кон только мои интересы. А как же ты?
— А мне локация нравится. Удобная квартира.
— Фу, альфонс!
Дотягивается рукой и шутливо шлепает меня куда попало — по плечу, по диафрагме.
Смеемся, немного гася важность беседы.
— Интересно, если тебя погладить, ты замурчишь? — озадачивается в моменте, притормаживая.
У-у-у, хмель всё же прет из неё время от времени.
Беру её ладонь и прикладываю к поросли на груди:
— Только если не против шерстки.
Выдает децибелы истерического смеха, аж слезы выступают в уголках глаз. Вытирает их и строго цокает:
— Ша, Барсик.
— Сучка мелкая, — с напускной угрозой.
И снова хихикает пьяно. Заодно и меня заражает долей беспечности. В какой-то степени отпускаю себя, подключаясь к позитивному вайбу. Завожу пятерню в гладкие волосы девчонки, прочесывая их с удовольствием.
День вот-вот сменится, стрелка близится к двенадцати. А мы после недавнего апокалипсиса беззвучно коммуницируем. Она упирается затылком в моё бедро, я — наглаживаю черные пряди. Странная картина. Но тепло от этого за грудиной. Как не было очень-очень давно.
Отстраняться нужды нет. Непривычно.
Мы вроде как поняли и приняли друг друга.
Лус прикрывает веки, уголки ее рта едва заметно дергаются в проекции улыбки, но тут же опадают. Будто сдерживает реакцию.
Я скольжу взглядом по измененной форме губ и неожиданно тяну к ним руку. Безотчетно повторяю пальцами изгибы, чувствуя подушечками, как плоть напрягается от моих касаний.
— Губы-то ты зачем сделала? — они сейчас крупнее, но удивительным образом выглядят естественно, нет искусственной припухлости.
— Замуж никто не звал, — юморит. Типа. — Рискнула преобразиться.
— А нос чего оставила в первозданном виде?
Посмеиваюсь и веду выше, невесомо проходясь указательным пальцем по профилю. Потираю горбинку.
— Так ты ж замуж позвал, не успела. Вот разведемся — лягу под нож.
И хрен поймешь — прикалывается или серьезно.
Меня холодит от ее заявления. Хочу возразить, сказать, что ей это ни к чему, потеряет свою изюминку, став шаблонной. И осекаюсь.
Какого хера происходит? Мне какая разница? Да пусть хоть всю себя перекроит — дело не мое.
Лус по-прежнему остается для меня безликой. Лишенная красоты девчонка с заурядной внешностью. Единственная поправка — при нашей первой встрече я грешил и на фигуру, но фигура — самый сок.
Обычная среднестатистическая нацменка. Таких в московских толпах — пачками пакуй. Не привлекает сочетание широких скул, заостренных черт и выделяющегося носа.
Просто не мой типаж.
То, что я испытывал к ней полчаса назад, это телесный голод. Ничего общего с симпатией он не имеет. Животный инстинкт размножения, заложенный в человеческом коде самой природой. Как еще реагировать здоровому самцу, когда рядом единственная в зоне доступа женская особь, а у него несколько месяцев не было секса?
И тем не менее… не признать, что чеканутая действительно преобразилась, не могу. Этот глоу-ап носит иной характер. Не просто однодневная примерка образа, а перманентные изменения. Женственность, завлекающая энергия, мягкость в поведении. Словно постигла свою истинную суть, убрала пацанские замашки, поубавила гонор.
К слову, я поэтому её не узнал тогда у института в первый раз. Губы другой формы, прическа новая, стиль радикально отличается. Я постоянно вижу Лус в платьях, юбках. Со сдержанным и очень идущим ей макияжем. С обрамляющими лицо уложенными прядями — как удлиненная челка, но лоб открыт. И внимание обращаю на обувь. Элегантную, всегда на каблуке.
Красиво. Эстетично.
Облик цельный, интригует даже. У девчонки получилось безошибочно выйти на свой стиль, прощупать что-то индивидуальное, не акцентируясь исключительно на моде. И это меня очень подкупает. Она теперь реально девочка-девочка. Даже если не в моем вкусе. А все её несовершенства при этом раскладе очень гармоничны и трогательны.
— Мне делали экстренную операцию, собирали губы по клочкам, — не сразу вникаю в прозвучавшую фразу.
А когда смысл проникает в сознание, застываю. Отнимаю руку от лица Лус и мрачно жду продолжения.
— Когда проснулась после того, как меня спасли, впала в шок. Такое убийственное ощущение, ты будто в кошмаре очутился. Незнакомое место, писк датчика, куча трубок, какие-то приборы, пришпиленные к тебе. Бесцветные стены, химозные запахи. И никого рядом, чтобы успокоил. Меня жестко накрыло, Барс. Очень жестко. Вплоть до бреда, перетекшего в двигательное возбуждение. Я дергалась, срывала всё, сама не понимала, что причиняю себе вред. Мало того что вспорола губы катетером, когда истерично размахивала руками, так еще и случайно скатилась с кровати и напоролась на угловые железные вставки со всего размаху. Нелепость, но… Губы и подбородок превратились в месиво. Пришлось оперировать, вот форма и изменилась. У меня тут даже маленький шрам остался, — хватает мою руку, которая так и покоится у неё в волосах, и переносит себе на подбородок, давит на пальцы, заставляя нащупать неровность. — Все думали, что у меня ломка, и я так буйствую. Но анализы опровергали эту версию. Врачи потом объяснили, что у меня случился послеоперационный психоз. Хотя операцию как таковую не делали, а реанимировали. Но я долго была без сознания… и, короче, история вышла невеселая. Зато губы красивые.
И хотел бы что-нибудь сказать, но не получается. Воссозданная в моем воображении картина потрясает.
— Нос делать не буду, — выдвигает воинственно, перечеркивая свои же шутки. — Наркоз и реабилитация вообще не мое. Чеканутая чеканутой рознь. Я добровольно к хирургу не сунусь.
Бля, как меня пробирает на смех после её заявления! Аж голову запрокидываю и генерирую мощные грудные вибрации.
Качели. Качели. Качели. С ней, мать твою, как будто всегда так: то ржать в голос охота, то на луну выть.
— Чеканутая ты моя, давай уже баиньки? Миссия выполнена: ты пережила переломный момент, напившись. Не умерла трезвой. Сворачиваем поляну.
Вижу, как её рубит. Помогаю аккуратно приподняться.
— А у тебя есть волшебные таблеточки на утро? Чтобы голова не бо-бо… Если что.
— Я оставлю их тебе на тумбочке, лады?
— И водичку? — канючит.
— Целый стакан. Бубенчиками клянусь.
— Хороший Барсик… — сюсюкается дурашливо и щекочет ногтями волоски на моей груди, ну совсем уже подшофе.
Пытаюсь потянуть Лус наверх, чтобы встала на ноги, как вдруг происходит непоправимое. Хмельной взгляд натыкается на поверхность стола, фиксируется на лежащей бутылке, и я прямо вижу, как в реальном времени в глубине желтых глаз вспыхивают угольки остаточного азарта.
Ой блядь…
— Я хочу доиграть.
Ну, что и требовалось доказать.
Решительно трет веки и смачно шлепает ладонями себе по щекам, силясь ободриться.
— До победного! — манифестирует.
Делаю вид, что не слышу. Опоясываю талию девчонки и совершаю еще одну попытку увести её. План простой: добросить до кровати, где она точно вырубится за три секунды, как только ляжет в постель и коснется подушки.
А вот и нихрена.
Артачится дико. Отталкивает меня, устраивается задницей на своих пятках, коленями утопая в ворсе. Машет на столешницу, жестикулируя и страшно округляя глаза в осуждении, мол, ты тупой, что ли, я тебе говорю, играть хочу.
Ну и мимика, еб твою…
С пьяными спорить бесполезно, это аксиома. Особенно если и в миру они не самые разумные индивиды. Провожу ладонью по своему затылку в злой беспомощности.
Вот же овца упрямая.
Предъявляет мне возмущенно, обвиняя заплетающимся языком:
— Эй, я же крутила и не успела закончить! Горлышко указывает на тебя!
Действительно указывает. Четко так указывает.
Цежу в нетерпении выбор:
— Правда.
Получаю удовлетворенный кивок, дескать, вот видишь, чего выделывался.
Пока чеканушка размышляет над вопросом, туго зависая в одной точке взглядом, я снова группируюсь в прежнюю позу, садясь на ковер и подпирая спиной диван.
Согласен уже уступить и проиграть, лишь бы скорее уложить её спать.
Но никак не готов к тому, что услышу:
— Ты бы хотел поговорить с мамой?
Я мог бы скинуть эту наглость на опьянение. Если бы не читал в данную секунду полнейшую серьезность в глазах Лус. У неё как-то получилось собраться, несмотря на свое состояние, и она точно отдает себе отчет, что лезет за черту, нарушая негласные запреты.
— Действие, — буквально швыряю ей в лицо грубо.
И чувствую, как в кровь моментально впрыскивается мощная доза яда, которая травит меня флешбэками.
Вся теплота, что испытывал к ней до этого, мигом испаряется в яром разочаровании. Но я наученный же, блядь, опытом, и в совершенстве познавший умение не демонстрировать внутреннюю смуту с сопутствующей разрухой. Поэтому стараюсь не поддаваться и не срываться на глупой девочке, метко попавшей в цель.
Уверен, она ощущает перемену в моем настроении.
Но пиздец какая упоротая — напролом прет в своем невъебенном упрямстве:
— Поговори с дедушкой, Барс. Просто поговори. Это очень, очень важно в первую очередь для тебя. Позвонишь ему утром?
Палит мольбой в голосе, и это словно по-настоящему рикошетит мою выдержку, вызывая лишь ответную злобу. И кем только себя возомнила? Куда замахнулась?
— Нет, — уже и не скрываю гнев. — Фиксируем: проиграл. Озвучивай желание и спокойно иди спать.
Искорки надежды в глазах Лус гаснут. Я даже не понимаю, на что она рассчитывала. Бред же.
Тоскливо озирается по сторонам, медленно и поникши, после чего натуральным образом подползает ко мне, косолапо передвигаясь на четвереньках.
Настороженно наблюдаю за ней, настроенный на любую ересь в её исполнении.
Виновато тупит взгляд, перемещает ладони мне на плечи, находит в них точку опоры и отталкивается, чтобы приподняться и взобраться на бедра. Молчу и выжидаю, пока далеко не грациозно опускается пятой точкой прямо на мой пах.
Дубасит грустным вздохом в ухо и следом выдает приглушенно:
— На самом деле… ты хороший. Глубокий. И раненый.
Сползает чуть ниже и тычет пальцем мне в грудь, куда-то в район сердца:
— Пусть у тебя перестанет болеть. Моё желание.
Ловлю её, когда почти теряет равновесие. Не перестаю удивляться тому, как практически в щелчок отключается. Сверхспособность засыпать в одни взмах ресниц входит в чат нежданчиком.
Удерживаю в кольце рук, вынужденно прижимая к себе. Тут же обдает сопением, примостившись губами к моей ключице.
Вот что за девка бедовая такая, а?
Опять пошатнула эмоциональное равновесие, а сама слилась.
Хоть убей, не верю, что Лус можно на данном этапе оставить одну. Интуитивно чувствую, что должен присматривать за ней. Съехать всегда успею. А зачем мне это — по ходу, вопрос уже из категории риторических.
Доношу чеканушку до кровати, ступая по разбросанным по полу спальни вещам. Образ будущей психологички требовал таких вот беспорядочных жертв. Опускаю на постель и накрываю одеялом. О том, чтобы раздеть, даже не думаю. Не вариант.
Обещанную воду и аспирин оставляю на тумбочке.
На пороге резко торможу, остановленный пьяным шепотом:
— Прости…
— За что? — даже не оборачиваюсь, зная, что этот сонный треп через мгновения оборвется. — Ты уже дважды просила прощения по делу. Сейчас что?
— Просто. Мое третье прости — авансом, — бормочет и затихает.
А мне нравится эта идея. Просить прощения авансом на будущее.
Улыбаюсь, закрывая дверь.
Еще десять минут расходую на уборку игрового беспредела.
Извилины интенсивно шпарят, логистика происшествий прошедшего дня в самом разгаре. Мыслительные процессы не отпускают даже после душа.
Я так и не засыпаю до самого утра.
Слишком много блядских размышлений, ворошащих нутро.
На работу собираюсь вялым и дико уставшим. Накатившая апатия сжирает весь запал. Незадолго до выхода отчетливо улавливаю пробуждение чеканушки. Она так громко зевает и произносит заветное «Боже, какой кайф», явно высушив стакан воды залпом, что такую феерию пропустишь только будучи глухим.
Слышу, как громко стучит дверь ванной. Неспешно одеваюсь и иду в коридор. Обуваюсь, хватаю телефон и ключи, как вдруг рядом материализуется заспанное чудо с опухшими веками. Давлю смешок и выжидательно кошусь на неё, переодевшуюся в домашний костюм. Пахнет мятой и какими-то другими ароматами уходовых средств.
Пытливый взгляд прожигает во мне дыру. Выгибаю бровь, торопя в нетерпении. Ну же, чего тебе еще?..
Внезапно вскидывает руку с оттопыренным мизинчиком и смущенно роняет:
— Мир?
Вижу, как напрягается в ожидании.
Не отказываю себе в удовольствии пощекотать ей нервы. Заслужила.
Нарочито небрежно прохожусь по ней сверху вниз и обратно. Изображая глубокие сомнения относительно её предложения. Лус мрачнеет, немного опускает руку, начиная сдаваться. Тоже ведь гордая, что бы ни заливала по поводу меня самого.
Неуловимым движением цепляю своим мизинцем конфигурацию, подтягивая выше в воздухе:
— Дружба. Жвачка.
Физически чувствую её облегчение. Такие живые эмоции.
Резонируют во мне.
Разъединяемся.
Напоследок внимательно смотрим друг другу в глаза. В желтых недрах, кажется, окончательно рассеялся отблеск миражей, которые манили меня с первых встреч. Лус сейчас открытая, не выпячивает иголки.
Нам должно быть легче в дальнейшем общении.
Киваю ей, прощаясь, и выхожу из квартиры.
Миражи-то рассеялись.
А манить от этого её глаза меня меньше не стали…
42. Лус
— У тебя тут автомат накрывается медным тазом, Шахназарян, — выводит меня из отупляющего загруза насмешливый мужской голос рядом. — Кстати, ты еще не поменяла фамилию? Муж не настаивает?
Я настолько охвачена своими мыслями, что первые несколько секунд вообще не идентифицирую собственную фамилию. Пока девчонка рядом не пихает в бок, намекая, что с другой стороны парты кое-кто явился по мою грешную душу.
Ошалело вскидываю глаза на Немирова.
— Не поменяла, — отвечаю озадаченно.
У него на лице отражается такая токсичная снисходительность, что желание скривиться бьет в мозг острым сигналом.
— Что я сейчас сделал, группа? — продолжает стоять рядом, но вдруг обращается к аудитории, самодовольно изгибая бровь. — Одним бестактным вопросом, который не стыкуется с учебным антуражем, вынудил вашу подружку усомниться в адекватном восприятии реальности. Быстро назвали мне описанное действие четким термином!
— Газлайтинг! — кричат вразнобой, и я вздрагиваю.
— Манипулятивное поведение, направленное на подрыв уверенности в собственной адекватности. Робин Стерн — кстати, это женщина — популяризировала термин в начале двухтысячных. А ключевые моменты темы нам на следующем занятии поведает Шахназарян, если хочет сохранить возможность получения зачета автоматом. С тебя, — бросает в меня скучающий взгляд с ноткой холодного превосходства. — Сжатый доклад максимум на пять минут. С чувством. Толком. Расстановкой. Так, чтобы твои собратья по разуму слушали тебя, ни разу не отвлекшись. Задача ясна?
Киваю и наконец-то выдыхаю, когда профессор покидает свой наблюдательный пост, возвращаясь к интерактивной доске.
Доклад — мелочь, это вообще не трогает. Но всю дорогу в метро я анализирую перфоманс Немирова, делая два неутешительных вывода. Первый — его пристальное внимание ко мне не убывает, но с каждым днем приобретает черты самого настоящего газлайтинга: я после общения с ним в какой-то степени чувствую себя глупой и никчемной, ощущаю, что разочаровываю его, и всё вкупе оставляет жесткий осадок. Вот уж реально манипулятор. Второй — как бы то ни было, не могу не признать, что преподаватель он от Бога. Любую ситуацию в моменте перекраивает в показательный урок, облегчающий восприятие материала.
Досадно, что гениальный ментор параллельно еще и твой личный кровопийца.
Дома, пытаясь сконцентрироваться на лекциях, непроизвольно отвлекаюсь на мелкий инцидент. Я к ним уже привыкла, но обычно минимум сутки не отпускает.
Часам к десяти признаю поражение и иду набирать ванну, чтобы понежиться в пене и расслабиться. Люблю этот вид релакса, жаль только, что сама ванна в этой квартире маленькая, даже я со своим незавидным ростом не помещаюсь в ней толком. Приходится сгибать колени, которые торчат из воды пирамидками, чтобы мои верхние «пирамидки» как раз-таки уходили под воду. Компромиссы, чтоб их!..
Вдеваю наушники. Сегодня в них лирика. Прикрываю глаза и уношусь далеко. Поддерживая температуру, пару раз немного сливаю остывшую воду, затем добавляю горячей. Млею, постепенно отпуская напряжение.
Теряю бдительность, черт возьми.
Потому что в один момент, когда глазные яблоки под веками улавливают перебои света в ванной, распахиваю глаза и вижу перед собой обнаженную спину Барса.
Резко ухожу вниз, отчего колени торчат еще сильнее, зато я полностью убираю грудь под белую толщу с ароматом лаванды. Следом вынимаю наушники и кладу на телефон, что лежит на бортике.
Таривердиев увлеченно чистит зубы.
Раскрываю рот и… слова не успеваю сказать, как он ровно излагает, поймав мой гневный взгляд на серебряной глади:
— Я уже полчаса как пришел и жду, пока ты освободишь ванную. Спать хочу… ну просто до усрачки. Дай хоть зубы почистить. Я на тебя не смотрю.
— Блин, Барс, можно же было попросить, чтобы я вышла! — возмущаюсь тихо. — Обязательно вламываться?!
— Потрясающая идея, и как же я сам не додумался? — сочится едкостью.
— Если ты звал и стучал, значит — недостаточно громко! Я не слышала!
— Еще одно потрясающее заявление в твоем исполнении! — моет щетку, откладывает в выемку, полощет рот и лишь после завершает мысль, раздражая меня этим еще сильнее:
— Учитывая, что даже я оглох от громкости в твоих наушниках, когда вошел. Ты целую минуту меня не замечала в своей блаженной нирване.
Бесит, что меня видели в такой интимный момент — когда я наедине с собой.
— И решил, что можно не оповещать о своем присутствии?
— Всё к этому и шло. Еще пару минут — я бы свалил нерасшифрованным.
— Очень смешно! А один раз лечь с нечищенным ртом — не судьба, да? Для такой сахарной чистюли!
Барс берется за ирригатор и какое-то время игнорирует меня, поглощенный процедурой. И доводит этим до бессильной злости. Боже, ну что за… животное!
Зыркаю на него в ярости. Дыру прожигаю. И совершенно не волнует, что он обнажен по пояс, а из-под приспущенных в вальяжности штанов торчит резинка трусов.
Господи, это параллельная вселенная? Что за треш?
— Я же говорил, что знаю минимум сотню заболеваний ротовой полости, — заканчивает, невозмутимо умываясь. — Или забыла?
Забудешь тут феерию недельной давности!
Вытирается своим полотенцем и оборачивается ко мне.
Я вся подбираюсь в неловкости, но автоматически вздергиваю подбородок выше. Типа, ой посмотрите, не я тут голая перед парнем лежу.
Замечаю следы усталости на его наглой морде — нижние веки впалые и чуть темнее, чем кожа в целом. Понимаю, что не врет, действительно уставший, но всё равно сержусь безумно. Ну кто так делает, а?
— Не мороси, чекануш, — склоняется чуть ближе. — Зато ты чистенькая ляжешь в постель, а я — нет. Квиты, лады? Не обессудь.
И я как-то пережила бы шок… если бы Таривердиев вдруг не зачерпнул ладонью воды и не брызнул ею мне в лицо. Задевая пальцами кожу моего бедра под пеной.
Пока я отплевываюсь, чистюля покидает поле боя, ответного марш-броска не случается.
Насупливаюсь и больше не могу расслабиться. Выжидаю минут пять, сливаю свой похеренный лавандовый кайф в канализацию и встаю под душевую лейку.
Бедро в том месте, где прикасался Барс, почему-то горит. Еще и спустя столько времени. Ну или на фоне эмоционального скачка это что-то фантомное.
Зато вывод, что Таривердиев меня всё-таки не воспринимает как девушку, очень даже — реальный.
И черт его знает, с какой стати это так дико задевает…
Глупо было думать, что Барс, как все нормальные парни его возраста, будет вести странички в социальных сетях. Зная его характер и общую загруженность, можно догадаться, что Таривердиев приверженец закрытой жизни.
Но я, черт возьми, упорно ищу какие-то упоминания о нем на страницах его друзей или просто людей, на которых он подписан.
На аккаунт пушистого и смотреть нечего, четыре фотографии за три года. Это не просто мало, это — скудная скуденщина. Ради такого случая и новое слово придумать не грех.
У этого парня отсутствует даже минимальная активность. За неделю — ни одной «истории» в профиле. А вот у его коллег — да-да, я проштудировала и страницу клиники — проскальзывают рабочие будни. Особенного у того кудрявого Тарона, который мне не очень понравился.
Даже не знаю, по какому кругу листаю эти несчастные четыре фотки, каждый раз увеличивая их и всматриваясь в мужское лицо на экране. Что за сыщик во мне проснулся? И главное — чего рыщет?
Откладываю телефон и пью свой капучино, оглядывая посетителей кофейни. Я пришла пораньше, люблю так делать. Спокойно подготовиться к встрече, а не влетать впопыхах и эмоционально растрепанной.
Я всё еще не знаю, как мне вести себя с Маратом. Всё еще немного зажимаюсь в его присутствии. И всё еще испытываю вину, что оборвала наше общение, ничего не объясняя.
Вплоть до моего переезда в Москву мы с Адамовым больше не контактировали. А потом он увидел в моем профиле упоминание об учебе в столице и написал. Предложил встретиться, так как сам живет здесь. Я не отказала. Вот с тех пор и видимся время от времени. Очень редко, вернее. Наверное, раз в пару месяцев.
Сегодня договорились пересечься в торговом центре. У фирмы его отца здесь небольшой офис, Марат сказал, у него дел на пару часов. А я как раз хотела пройтись по обувным.
И вот теперь полчаса сижу за столиком милой кафешки в атриуме здания. Иногда слегка закидываю голову и наблюдаю за народом на верхних этажах.
Адамов появляется минут через двадцать с милой деревянной корзиной цветов. Я приподнимаюсь, принимая презент, а он склоняется ближе и клюют меня в щеку в приветствии, нежно сжимая плечо при этом.
Наш разговор протекает нейтрально. Часто смеюсь, у Марата отменный юмор, да и на любой случай отыщется веселая история. После окончания университета он работает у отца в компании по логистике и много общается с людьми, поэтому в казусах отбоя нет.
А потом Адамов задает вопрос, после которого всё мое спокойствие мигом слетает:
— У Милы в следующую пятницу день рождения. Восемнадцать. Мы устраиваем грандиозный праздник в загородном доме на все выходные. Я тебя приглашаю, как раз познакомлю с ней.
— Я…
— Только давай без твоих сказок, Шахерезада, — он так понимающе улыбается, будто мысли мои читает о том, что я хочу отказаться. — У тебя будет отдельная комната. Ну, максимум — будешь делить с какой-нибудь девчонкой, если всем мест не хватит.
Да уж ясно, что не в его спальне ночевать буду, если поеду, но…
— Марат, ну как ты себе это представляешь? Я не знаю вашу семью, я вообще там никого не буду знать. Давай ты нас познакомишь в более комфортной обстановке как-нибудь потом?..
Милана — его младшая сестра, которую Адамов ну просто обожает. Он ради нее даже несколько лет жил в наших краях, потому что у девочки с детства было слабое здоровье, а в тот период всё обострилось, и врачи рекомендовали горную местность и бонусом — Суворовские термальные источники. Марат оставил столицу в самом своем критическом возрасте, в пятнадцать, когда другие мальчики, наоборот, стремятся к сепарации и начинают отдаляться от семьи. А он добровольно уехал вместе с сестрой и матерью, чтобы быть рядом. И даже университет окончил местный вместо престижных вузов Москвы.
Меня всегда впечатлял этот его поступок. Что-то до боли настоящее, про сокровенные и очень тонкие узы родства.
То, чего лично я была лишена всегда.
Теперь Мила окрепла настолько, что они вернулись домой, к отцу, еще в прошлом году. А когда мы с Адамовым возобновили общение, и он узнал, где я учусь, сразу же с восторгом предложил нас познакомить.
— Она тоже хочет поступить в этот мед, представляешь, — делился удивленно. — И, знаешь, я был бы рад, если бы вы подружились, и у неё был такой человек в окружении.
— Такой человек? — озадачила меня тогда формулировка.
— Сознательный, умный, воспитанный, надежный.
— Няню ищешь сестре?
Мы свели всё к шуткам. Но и потом Марат упоминал, что обязательно надо нас свести.
А сейчас меня это вообще напрягает. Ну как можно поехать к чужим людям домой? И жить там несколько дней? Пардон, но, кажется, я не такая современная, какой себя считаю.
— Ты чего вдруг трусихой сделалась? Там будут мои друзья, парни и девушки, и ты тоже мне… не посторонний человек. Отдохнем, повеселимся. Всё будет культурно, даже по-домашнему, — заливается соловьем. — И никаких отказов! Если хочешь, можешь взять с собой подружку…
Ну это вряд ли. У меня нет таких близких подружек, которых можно попросить составить компанию на подобное мероприятие.
— Марат…
— Лус…
— Я не обещаю, но подумаю. Хорошо?
— Не-а, я заеду за тобой в следующую пятницу к трем…
И Адамов продолжает меня уговаривать.
В какой-то момент я, отчаявшаяся, наигранно возвожу глаза к небесам.
Не знаю, как это происходит, но моментально вычленяю Барса в толпе посетителей на втором этаже. Он стоит прямо у стеклянной балюстрады и разговаривает по телефону. В свободной руке — пакет с логотипом бутика парфюмерии за его спиной.
И внезапно наши глаза встречаются. Будто Таривердиев тоже с какой-то аномальной снайперской точностью видит меня внизу.
Оба изумленно зависаем.
Барс медленно переводит взгляд на моего собеседника. Не вижу эмоций на таком расстоянии, но стойкое впечатление, что он мрачнеет. Снова — глазами в меня. А следом резко отворачивается.
Марат, замечая мой ступор, тоже вскидывает голову в поисках причин. Отмазываюсь тем, что показалось, будто заметила знакомую.
С Адамовым прощаемся спустя еще час.
В квартире стоит тишина, но свет в гостиной горит. Не успеваю даже в тапочки вдеть ноги, из ванной выходит Таривердиев. С влажными после душа волосами и обнаженный по пояс. Он редко так ходит дома. Но в последнее время всё чаще позволяет себе появляться в одних спортивных штанах с низкой посадкой. С эстетической точки зрения — это божественно, потому что у него шикарное тело. А вот морально — это не есть хорошо. Как еще одно доказательство того, что стеснения Барс не испытывает. То есть, забывает о том, что я девушка, и щеголять передо мной полуголым неправильно. У нас так непринято. Я же не ношу при нем свои шорты? Хотя, живя одна, всегда слонялась в них.
— Привет, — произношу и отворачиваюсь.
— Привет.
Вешаю куртку и прохожу в кухню. В спальне некуда ставить цветы, поэтому размещаю их на обеденном столе, где и провожу львиную долю времени, занимаясь. Буду любоваться. Приятно, как ни крути. Красота же.
Барс тоже заходит. Пьет воду и со стуком отставляет стакан.
— С малым общаешься, значит? Еще с тех пор?
— Ты знаешь Марата? — впадаю в ступор от фамильярного «малого».
— Видел же вас вместе тогда у университета.
Вот оно что… ощущение, что это было в прошлой жизни.
— Ну да, просто дружим.
Просто дружим?
Чего, блин?! Я, что, оправдываюсь?!
— Он знает, что у нас? — добивает вопросом Таривердиев, мазнув по моей ладони без кольца.
— У нас? — повторяю тупо, а потом, разозлившись на свои реакции, беру себя в руки. — Зачем ему это знать? Мне пришлось бы объяснять сложную ситуацию, не вижу в этом смысла. Легче не рассказывать.
— Лучше расскажи. Дальше, когда перестанете «просто дружить», это воспримется кринжово. Он не поймет посыла, зная, что ты скрывала от него намеренно. Уверен, ты найдешь такие слова, чтобы донести до него суть сейчас. И избежать проблем в будущем.
Барс, рассматривая цветочную корзину, упирается задом в гранитную столешницу и скрещивает руки на груди. Так обыденно и гармонично, будто мы с ним закадычные приятели и каждый день ведем подобного рода душевные разговоры.
Он мне, блин, советы дает, как общаться с парнем! Он. Мне. Советы.
Иди свои советы советуй нуждающимся!
Такое раздражение берет, аж в груди печет.
— Спасибо за заботу. Очень мило. Но у меня свои соображения на этот счет. Думаю, отношения надо начинать с доверия и искренности. А я к этому еще не особо готова, — слабо пожимаю плечами и делаю шаг к выходу. — Ты ошибаешься, Барс, у меня не получится подобрать слов, чтобы рассказать Марату о том, как похоронила свою честь по собственной глупости пару лет назад. И о том, что на этих похоронах присутствовал… ты.
Разворачиваюсь, направляясь к себе.
Советчик года… мать его!..
43. Лус
Входя в стоматологическую клинику, я всё еще пытаюсь найти логическое объяснение своим действиям.
Барс забыл ключи, но я могла отправить эти ключи доставкой, а не приезжать самой. При этом дилемма — ключи абы кому не доверишь ведь? И немаловажный момент — Таривердиев не берет трубку несколько часов.
Вот и получается, что обстоятельства вынуждают меня приехать. Отдать связку и заодно убедиться, что он в порядке… Да?..
— Какие люди! — я почти попадаю в объятия Даши, которая как раз заполняет документы у стойки администратора.
Тепло здороваемся и перекидываемся несколькими банальными фразами, я озвучиваю причину приезда, а потом она показывает, как пройти к кабинету.
Медленно шагаю и рассматриваю стены с многочисленными регалиями, а также фотографиями коллектива. На парочке из них даже нахожу Барса.
Дико отвлекает запах. Больницы больницами, но в стоматологии будто пахнет по-особенному резко.
У нужной двери торможу, пропуская выходящего мужчину в медицинской форме. Переступаю через порог и там же и остаюсь, наблюдая, как Таривердиев вместе с Настей внимательно изучают результат КТ чьей-то челюсти.
Свое присутствие не выдаю довольно долго.
Разглядываю их, отмечая, как близко девушка наклонилась к Барсу, как естественно и гармонично лежит её ладонь на его плече, как они сосредоточены и сплочены.
Ничего из ряда вон выходящего не происходит. Рабочий процесс.
Тогда почему эта сцена мне кажется до неприличия интимной?..
— Привет… — выпаливаю непроизвольно, когда брюнетка словно прижимается к Таривердиеву еще сильнее. Критически.
Оба молниеносно оборачиваются.
Барс вскакивает и в несколько шагов преодолевает расстояние, пугая меня стремительной реакцией:
— Что случилось?!
Я непонимающе хлопаю ресницами, он какой-то диковатый.
— Я уже несколько часов не могу дозвониться до тебя…
— Да?.. — бьет себя по карманам, рассеянно хмурясь. — Твою же ж… Забыл телефон в раздевалке. Так что случилось?
Настя бесшумно покидает территорию, вовремя вспомнив о такте.
Вот уж спасибо.
— Ничего, успокойся, — стараюсь не пялиться на Таривердиева, которому безбожно идет темно-синий костюм. — Ты ключи забыл, а мне надо уехать. На все выходные. Хотела на такси отправить, но ты не отвечал, вот и пришлось самой. Держи.
Вручаю ему связку, читая в глазах недоумение.
— Куда собралась, можно узнать? — роняет осторожно.
Блин, лучше не надо… Но чего уж.
Чтобы немного оттянуть ответ, пространно киваю и делаю вид, что мне безумно интересен интерьер кабинета. Прохаживаюсь. Опускаюсь на кресло, задеваю пальцем край лотка инструментов и пробегаюсь кончиками по висящим шнурам аппаратов.
— Могу провести тебе консультацию по состоянию полости рта, — предлагает вдруг будущий доктор.
Я не знаю, почему мне хочется ему съязвить.
Прямо просится нечто: иди консультируй тех, с кем собираешься целоваться или настраиваешься получить оральные ласки, чистюля сахарная.
— Воздержусь, благодарю. Жалоб не имею.
Пока я отвечаю, Барс возвращается к ноутбуку и сгибается к экрану. Шибко занятой человек. Ни минуты покоя.
— Я так и думал, — звучит ровно. — Так куда едешь? Там будет безопасно?
— Марат пригласил на день рождения сестры. Семейный праздник загородом. Да, будет безопасно.
Воцаряется тишина. Угнетающая. Вижу, как напрягается спина Таривердиева, и затаиваю дыхание. Но он продолжает молчать.
— Даже если что-то пойдет не так, у тебя же есть приложение с моими геометками.
— Почему не удалила его у себя?
— Не сочла правильным. Пусть останется на всякий случай. Мало ли.
Вот тут Барс наконец-то кидает в меня мрачный взгляд через плечо. Емкий такой. Говорящий. Припечатывающий.
Механически расцветаю в провокационной улыбке.
Он разворачивается, расправляется в полный рост и идет обратно ко мне. Столько неприкрытой агрессии в жгучих глазах.
— Ухажеру своему доверяешь, чекануш?
— В смысле? — изумляюсь вопросу.
— У этого явления бывают какие-то другие смыслы, блядь? — грубит, склоняясь чуть ближе. — У меня есть повод для беспокойства? Или всё под контролем?
— Доверяю, — бурчу, немного подаваясь назад, подальше от аромата его парфюма.
Доверяю, само собой.
Но не так, как Барсу…
Не рассчитываю угол наклона и плюхаюсь на спинку кресла, а Таривердиев нависает надо мной коршуном.
— В любом случае… будь осторожна. Не забывай о последствиях.
О каких, блин, последствиях?!
Что-то нехорошие у меня предчувствия по поводу окончания этого разговора.
— Девочка взрослая, объяснять не надо.
Ар-р-р-р… Как горячо щекам! Скотина!
— И главное — когда пить будешь, закусывай, чтобы не размазало, как в прошлый раз…
Ну, рано или поздно мне должны были это припомнить, верно? Но кто ж знал, что в таком обидном контексте? С экивоками на горизонтальное положение с парнем.
— В последнее время ты раздаешь очень ценные советы, родной мой.
Барс настороженно щурится, кладет руку на подлокотник, практически щекоча кожу моего лица небольшой порослью на своем предплечье.
— Но иногда… стоит задуматься над тем… чтобы промолчать и закупорить бесценное мнение внутри себя любимого…
С олимпийской скоростью хватаю слюноотсос и впихиваю его в рот Таривердиеву, а пока тот, натурально охреневая от происходящего, пучит глаза в шоке, нахожу кнопку и включаю агрегат. Комната тут же наполняется характерными звуками. Барс суетливо дергает тонкий шланг и возится с трубочкой, присосавшейся к языку. Чем я и пользуюсь, соскакивая и малодушно покидая место преступления.
— Ш-шсучка! — летит шипящее следом.
Но сахарная чистюля так занят приступом брезгливости, отплевываясь, что за мной по пятам не бежит.
Наверняка пойдет еще и зубы чистить.
Оказываюсь на улице в считанные мгновения и держу курс к метро.
Параллельно набираю Марату и говорю то, чего еще минут десять назад не собиралась говорить:
— Привет. Если твое предложение в силе, я с удовольствием поеду. У меня планы поменялись, я свободна.
Адамов радостно уведомляет, что заберет меня через несколько часов.
Я прощаюсь и ощущаю, как тяжело становится на душе. Не хотела ведь. Совсем.
Понимаю, как глупо делать что-то назло Барсу или себе.
И тем не менее воинственного настроя не сбавляю.
А на что я, собственно, рассчитывала? Что Таривердиев запретит мне и велит сидеть дома, и мы поругаемся, но я не поеду? Или что аргументирует, почему девушке нельзя ехать к парню, если у них нет обозначенного статуса в отношениях?
Да какая теперь, блин, разница!
Он посоветовал мне не забывать о презервативах и закусывать между порциями алкоголя!
Дал зеленый, черт возьми!
Когда как я…
…кажется, хотела обратного эффекта.
Мне приходится звонить в дверь, потому что замок не поддается, с внутренней стороны в скважине ключ.
Барс открывает через секунд десять. Удивленный. В одних трусах. Видно, что спешил.
Я мажу мимолетным взглядом по его телу и вхожу, отворачиваясь.
— Я тебя не ждал, — роняет глухо и запирается.
— Еще скажи, что не отслеживал мое местоположение, ага, — изгибаю губы в невеселой усмешке и сажусь на обувную банкетку, уронив сумку рядом.
Сил нет, извелась. Растираю ладонями щеки. Потрясение не отпускает. Изворотливость жизненных перипетий ввергает в шок.
— Последние несколько часов не отслеживал, ты же должна была остаться там. Эй, — Таривердиев опускается на корточки и заглядывает мне в глаза с беспокойством. — Что такое?
Голос спокойный, почти мягкий — исключительная редкость для этого парня, когда дело касается меня.
Я принимаю его участливый взгляд и зеркалю вайб — тоже рассматриваю мужские черты с особой тщательностью. На что Барс, мрачнея, нетерпеливо выдает:
— Ну!
— Ты на нее очень похож, — отвожу глаза. — На свою маму.
Снимаю обувь, стягиваю куртку и заторможенно топаю в кухню. Эмоции обдирают горло, иссушая его.
Наполняю стакан и залпом выпиваю холодную воду.
Не легче. Черт. Не легче!
Боковым зрением замечаю, как Барс появляется на пороге и обдает хмурой сосредоточенностью. Не приближается.
— Сама догадалась или кто просветил?.. — с иронией.
Я незаметно выдыхаю.
Собираюсь с мыслями.
Изначально я не хотела ехать домой к Марату. Даже в последний момент порывалась позвонить и отменить. Но поняла, что это будет глупо — постоянно менять решения.
И вот… как говорится, всё делается к лучшему.
Когда б еще я узнала, что мать Адамова ему вовсе и не мать, а мачеха… Зато она мать Барса…
— Тебя, блин, только это интересует? — давлю из себя через силу и оборачиваюсь к Таривердиеву. — Кто мне рассказал? И всё?
Он молчит. А я чувствую, что меня снова начинает трясти, хотя всю обратную дорогу я пыталась бороться со своей реакцией на ломанные линии этой гребаной жизни, в которой я пересеклась с людьми, ненароком повязанными между собой.
Можно сказать, что так не бывает. Отнюдь. Именно так и бывает. Особенно если ты живешь в маленьком городке…
— Серьезно, Барс? — развожу руками. — Ты знал, куда я еду! Ты знал, кто Марат! Ты знал, что у меня возникнут вопросы, когда я увижу твою мать!
— У меня нет матери…
— Биологическая мать! — взрываюсь, уточняя. — И я не понимаю, почему об этом узнаю′ не от тебя!
— Зачем мне говорить с тобой на эту тему?
— Зачем?! Ты нормальный, вообще?! Как минимум — чтобы не ездила!
— И ты бы не поехала?.. — насмешливо приподнимает бровь.
— И я бы не поехала! — вылетает из меня отчаянно.
Его лицо вытягивается в изумлении. А я будто гасну после обжигающего нервы крика. Не представляла, что Таривердиев до такой степени асоциален, чтобы не признавать элементарных вещей.
Смотрю ему в глаза и произношу то, что вертится в голове с момента, как соприкоснулась с правдой:
— Я думала, между нами установлен хоть какой-то доверительный контакт. Думала, у меня есть право хотя бы на минимум информации, ведь сама я с тобой была откровенна. Думала, что, пусть мы и не друзья, но нас связывает что-то теплое, — улыбаюсь разочарованно и горько. — Ты… ты, блин… ты мне посоветовал не забывать о презервативах и закуске! Ты! Зная, куда и с кем я поеду! Ты чудовище, Барс! Аморальный кретин!
Обида, бессилие, злость душат меня до реальной асфиксии, я резко отворачиваюсь и снова наполняю стакан. Осушаю, не обращая внимания на то, что половина проливается мне на грудь, стекая по подбородку.
— Я бы во многом поступала иначе. Это было слишком важным, чтобы утаивать от меня… — резюмирую апатично, тихонько восстанавливая дыхание. — А ты мне еще и врал. «Малой», значит…
Не вижу, но прекрасно считываю, как Таривердиев оказывается прямо за моей спиной. Зажмуриваюсь. Господи… для чего именно… это происходит со мной и с ним?
— Чекануш…
— Не смей больше называть меня чеканутой! — шиплю в ярости. — Еще вопрос, кто из нас чеканутый!
— Хорошо… Шипучка… Посмотри на меня. Пожалуйста.
Просительный тон Барса выбивает из колеи. Не сразу, но я всё же подчиняюсь.
Мы стоим непозволительно близко. Я слегка задираю голову, чтобы видеть его глаза. И совсем не ожидаю, что он прикоснется к моей щеке, бережно стирая капли. Сердце сбивается с ритма от этой нежности. Несвоевременной.
И током в темечко — моментально.
Будто черное и белое меняются местами, тасуя понятия этого мира. И сбивая с толку неподготовленные умы.
Иначе с чего бы Таривердиеву так странно смотреть?
— Не поехала бы? И с малым не общалась бы? Ради меня?
Кое-кто решил потешить своё эго.
Но это, пожалуй, не за мой счет. История принимает сложный оборот.
Гнев придает разрушительной энергии. Я отбрасываю его руку от лица и бью ладонями по оголенной широкой груди:
— Красный, Барс. Красный, — выговариваю предупреждающе и безмолвно требую отойти от себя подальше. — Это вопрос, который ты не имеешь права мне задавать после всего. Мы чужие. Нас объединяет только полочка в ванной и твой обостренный синдром спасателя, берущий корни из детства. Повторюсь: я не твоя зона ответственности. Мне жаль, что из-за меня ты пережил столько неудобств и что тебя угнетает мое вынужденное общество. Поверь, я всегда буду благодарна за спасение своей жизни. И на этом всё. Не смею тебя задерживать, родной. Давай закончим этот затянувшийся бред.
Его аж перекашивает от моего заявления.
Я перевожу дух и договариваю:
— Сейчас у обоих загруженный период в учебе, а у тебя ещё и выпуск, поэтому я не настаиваю на разъезде в ближайшее время, но после экзаменов мы обязательно займемся этим. У меня только две просьбы: прекрати ходить по квартире полуголым и не привози больше никаких продуктов. Ни к чему это. Ты даже на таком примитивном уровне не хочешь привязываться, не доверяешь — не ешь дома, не притрагиваешься к тому, что я приготовила. Спокойной ночи.
В спальне плюхаюсь на кровать прямо в одежде и прикладываю руки к ходящей ходуном грудной клетке.
Пока в народе говорят: «Неисповедимы пути Господни», в психологии — вычленяют четкие причинно-следственные связи тех или иных событий. И я просто обязана разобраться в этом клубке. Узнать, что за ниточки привели нашу троицу к сегодняшнему дню.
Немного успокоившись, открываю мессенджер и отправляю Марату короткое сообщение:
«Когда вернешься в город, позвони».
Отбрасываю телефон подальше и сворачиваюсь калачиком.
За стеной протекает бурная деятельность. В первом часу ночи Таривердиев остервенело бьет грушу. Он всегда так делает, если зол. Поразительно, что соседи до сих пор не жаловались…
Сжимаю зубы, испытывая самую настоящую физическую боль. Сначала она напоминает фантомную, как если бы удары наносили по мне — пульсация синхронна звукам, доносящимся из гостиной. Они резонируют внутри.
А потом я прислушиваюсь к себе и понимаю, что болит у меня только под ребрами. С левой стороны. Ноет. Щиплет. Размазывает.
И я беспомощна перед этой болью.
44. Барс
Когда окна кухни выходят во двор, есть большая вероятность стать незапланированным свидетелем интересных сцен в любое время суток.
Я только и успеваю поднести подожженную сигарету к губам, щурясь на вечерние сумерки, как к подъезду прикатывает бомбическая тачка номиналом в лямов шесть. Оттюнингованная по фэншую. Аж засматриваюсь.
А потом из этой тачки выходит никто иной… как моя чеканушка.
Относительно — чеканушка.
Относительно — моя.
Точнее — и вовсе не моя.
Делает два шага к дому, но тут водительская дверь распахивается, — ясен хрен, кого являя, — её окликают, и она резко оборачивается. Волосы залипательной дугой рассекают воздух и ложатся на тонкую спину.
Мой рот произвольно кривится в усмешке, пока наблюдаю, как малой выбегает за ней, неся увесистый букет роз, который Лус забыла в салоне. Девчонка принимает цветы и немного отстраняется, но кавалер двигается синхронно с ней, поэтому расстояние не сокращается.
Держит её за руку.
Он, блядь, держит её за руку и с улыбкой пиздит что-то весьма для себя радостное, раз уж лыба до ушей. Видно, что отпускать не хочет.
А приходится.
Дальше интереснее — Адамов уезжает, а Шипучка будто прирастает к месту, не шевелится.
Умиляюсь — как романтично вслед ему смотрит, провожая взглядом до самого выезда.
Хуярю затяжку, всасывая никотин до дна легких. Так долго вдыхаю, что дым едва из ушей не валит. Чувствую вдруг, как жжет пальцы — мать твою, и не заметил, что докурил до фильтра.
Тушу.
Поджигаю вторую тут же.
Сумерки гуще. Вкус оскомины на языке — ярче. Блядская дыра в груди — чернее.
Лусинэ разворачивается и вскидывает голову. Резким выстрелом в меня. Своими невозможными желтыми — четкий калибр, берет навылет.
Глазами скрещиваемся через толщу пространства этажей.
Нутро ебашит ваттами.
Пять секунд испытания, и я выдыхаю на минималках. А она опускает взгляд и направляется вперед.
У нас теперь только такие контакты — редкие, внезапные, короткие. И энергозатраные.
Черта, что провели между собой, почти осязаема.
Ебучее ощущение дежавю, что я вновь не оправдал чьих-то надежд. Считываю терпкое разочарование, и еще один уродский виток добавляется в давний болевой узел.
Гашу недокуренную сигарету и ухожу к себе.
Отработанный сценарий: избегаем друг друга третью неделю, кроме приветствий ничем не обмениваемся. Я учел её просьбы, не свечусь без тряпья, хоть и не понимаю, в чем прикол. Мне привычно так валандаться по дому. Не представлял, что могу оскорбить чьи-то чувства. И продукты не привожу, вижу, что Лус реально сама перестала есть дома, иначе вряд ли бы послушался. Она была права, у обоих запара в учебе, не до внутренних катаклизм. Внешний мир вынуждает фокусироваться на выживании. Естественный отбор в действии — всё лучшее лучшим. Выгрызать место под солнцем зубами это моя повседневность. Здесь и сейчас я рвусь на части, чтобы добиться желаемой должности. И не проебать успехи на экзаменах.
И лишь фоновым звучанием мысль — скоро съезжать. Совсем немного, и мы с ней разойдемся. Я поверю ей на слово и перестану держать руку на пульсе. Она взрослая девчонка, у неё своя семья, у неё… отношения, кажется? В моей опеке нужды нет, малой справится.
Выдохнуть и идти дальше. Не будет больше тяжести за грудиной, не будет напряга и невъебенных сценариев в башке. Не будет, сука, самолично возложенной на свои плечи ответственности.
Но я, блядь, не понимаю, почему это рождает столько отторжения и паники во мне? Будто бдеть за чеканушкой было моей врожденной миссией, которая неожиданно подошла к завершению, а у меня случился кризис понятий, и теперь я не знаю, чем заняться, чем заполниться.
Скручивает от осознания, что не буду слышать заливистый смех за стенкой, не буду наблюдать красивой улыбки, не застану больше Шипучку за утренней гимнастикой с оттопыренной сочной задницей, на которую якобы не пялюсь, пока хлещу свои воду и кофе.
Отпустить в свободное плавание и не вмешиваться.
Легко.
Этого я и хотел.
Но.
Что во мне перевернулось? Что дало такой смертельный сбой — вместо радости от свергнутой с себя ноши я испытываю тоску, заранее прощаясь с уже привычным бытом. И в этом она была права — нормально мы жили, не мешая друг другу.
Терять установившийся, было, мир… оказывается, пиздец как непросто…
Май близится к концу, наш бойкот набирает обороты. Лус даже в сторону мою не смотрит. Только и бросает скомканные «доброе утро» на отвали, бурча себе под нос и пряча глаза. Как и прежде, в её загоне своей вины не вижу. Но и спорить, доказывая обратное, нихера не собираюсь. Ориентир на разъезд.
При всем при этом девчонка продолжает общаться с семьей и моей бабушкой, ничего не рассказывая о перетасованном раскладе. Никто еще не знает, что и без того картонный брак херачит в направлении развала.
Блядь, да я иногда даже стопорюсь в ахуе, оглядываясь на дичь, которую мы с ней накатываем по кругу. Но всё равно не двигаюсь с места. И отыскать нить, что крепко связывает нас, не получается. Я, сука, не могу просто взять и съебаться из ее жизни. Цепляюсь за озвученную ею же отсрочку. После экзаменов. После выпуска. Кормлюсь этими отмазками. Неосознанно делая ставку на пущенный люфт.
И, как невменяемый ушлепок, ищу контакта с Шипучкой. Хотя бы визуального. Но она не поддается.
Как сейчас.
Завалившись в кухню, делаю вид, что меня интересует содержимое холодильника, а сам пялюсь на неё. Сидит за столом, хомячит всякую дрянь и усердно читает материал в ноуте, попутно наяривая конспект. Взглядом инспектирую её. На движущихся губах зависаю.
Аномалия, мать твою.
Так глубоко ныряю во вспыхнувшие флешбэки, что не сразу замечаю, как об мою ногу что-то трется.
Смаргиваю.
Опускаю глаза, натыкаясь на черный комок, и резко спихиваю его подальше. Попутно неосторожным взмахом руки задеваю стоящий у края столешницы стакан с водой. Он разбивается вдребезги аккурат рядом с недоживотным.
Что я там искал? Контакта?
Я его получаю по полной.
— Барс, блин! — тянет мучительно Лус, агрессивно зыркая на мою стопу, которой откидывал её питомца.
Подлетает к нему и берет на руки, стряхивая капли воды ладонями.
— Осколки! — предупреждаю и тянусь к ней, блокируя запястье девчонки. — Не трогай шерсть пальцами, поранишься же. Лучше вычесать.
Собственно, на что я рассчитываю? Она вырывается и отступает. Окатывает ледяным пламенем своих глаз и выходит из кухни.
Оглядываюсь.
Сука, как курить охота. Грудак сечет напряжением.
Но сначала принимаюсь за уборку. Собираю крупные куски стекла, отправляю в урну. Стягиваю несколько слоев бумажных полотенец и вытираю кафель, сгребая мелкие острые частички. Не догоняю, когда успеваю порезаться. С удивлением замечаю багровое пятно, расползающееся по белому полотну. Боли не чувствую, продолжая действия.
Пока Лус не возвращается.
— Молодец, — шипит обличительно с порога. — Мы только советы раздавать горазды, да? Следовать им — не царское дело.
Причитая, выуживает с полки аптечку и хватает меня за руку, вынуждая встать. Пальпирует место пореза:
— Неприятные ощущения есть? Возможно, крупинка застряла внутри?
Хмурясь, тулю истинные эмоции. Сдохнуть легче, чем признать, как штырит от её заботы. Совершенно ненужной, ведь порез пустяковый. Но такой приятной, что шарпает довольством за грудиной.
— Ничего нет, — толкаю ровно.
Клею равнодушие, пока девчонка обрабатывает ранку и пришпиливает пластырь.
— Вот что тебе бедный кролик сделал? — спрашивает обиженно, заканчивая врачевание. — Зачем ты с ним так?
— Всего лишь отодвинул от себя. Зря ты его пускаешь в свободные путешествия. Я мог наступить случайно. И всё.
Наконец-то поднимает глаза, в которых так и светится тихая ярость.
Ебануться можно, как это вставляет. Впитываю. Ну точно — ушлепок.
— Учту, — бросает ядовито.
— Учти.
— Я сама уберу, можешь идти.
— Проконтролирую. Мало ли, тоже надо будет пластырь тебе подать.
Щурится снисходительно и молча пожимает плечами.
А я, блядь, рассчитывал, что будет спорить. Пиздец как скучал, оказывается, по нашим словесным бойням.
Отхожу к окну и прикуриваю. Дымлю в створку, с какой-то унылой обреченностью принимая выстрелившее поражение. Страховочная экипировка дала сбой, мне всё сложнее игнорировать тягу к этой бедовой.
«Мы же не натворим глупостей?».
Очевидно, нет. Уже выбрали самый верный способ избежать их — разойтись в разные стороны.
Оборачиваюсь и наблюдаю за Лус, аккуратно вытирающей пол, который она уже успела подмести, безопасно счесав остаточные осколки. Будто чувствуя мое внимание, тоже вскидывает голову.
Сука… ну что за глаза у этой девчонки… Нигде таких больше не видел. Сгореть в них охота. Чистый огонь.
Прерываю контакт, отворачиваясь.
Оппозиция мыслей буйствует. Как её оставить, Хьюстон?
Но врывается властвующее крыло — а с хера ли не оставить? У нее всё тип-топ. Ухажер пиздатый, жизнь на мази. Нахуй ей я со своим синдромом спасателя, как сама сказала?
И вправду.
Рвано тушу сигарету, зубы сжимая до хруста в челюсти.
Резкими быстрыми шагами прохожу мимо нагнувшейся Лус и заруливаю в гостиную. Херачу поиск по сайтам съема жилья вместо того, чтобы отшлифовать квалификационную работу, над которой столько мудохаюсь.
Приоритеты смещаются, мать твою, с невъебенной скоростью.
И съехать мне вдруг становится жизненно необходимым…
Забираю ключи у арендодателя, пожимаю руку добротному мужику и спешу в институт на второй этап итоговой аттестации. В комиссии не самые симпатизирующие мне преподы, опаздывать категорически нельзя. Но и переезд оттягивать уже некуда, я и так дважды из-за работы переносил встречу с владельцем квартиры, хотя плату и депозит внес еще дней десять назад, а собранные вещи громоздятся коробками в комнате и коридоре вторую неделю. Как-то разом всё вокруг стало препятствовать разъезду, загруженность душила. Но всё, справился.
Завтра ставим точку.
Через три с половиной часа выхожу на крыльцо, отстрелявшийся по полной программе. И в хвост, и в гриву, блядь. Но прошедший — главное.
Мать твою, не верю, что без пяти минут выпускник.
Заглядываю в пасмурное небо и нащупываю пачку сигарет в кармане джинсов. Зову пацанов покурить. Небольшой толпой шагаем к местной курилке за одним из корпусов. На кураже пуляем шутками, костерим экзаменаторов, косяки мусолим. Еще не осознаем, что Добби свободен.
— Дождемся остальных и махнем заливаться, — поступает предложение.
— Семь лет… — подхватывает второй однокурсник с черной ностальгией. — Как минимум семь дней не просыхать. За каждый год.
Смеюсь. Растерян и счастлив одновременно. Будто квест закрыл с рекордным результатом. Герой, сука.
Той же гурьбой маршируем обратно. В какой-то момент непроизвольно отстаю, мазнув по ступенькам одного из зданий.
Внутри метательный заряд активируется, когда вижу Лус. Система сбоит, и эта чертова гильза сгорает во мне, так и не выпущенная за пределы тела. Поджигает сервер, и я тупо останавливаюсь, не контролируя заебистое рубище.
Уникальность нашей с ней связи заключается в том, что мы, сами того не осознавая, чувствуем друг друга на клеточном уровне. Шипучка тут же отточенным прицелом находит меня в огромном дворе, полном студентов. Её улыбка гаснет. А ведь до этого светилась вся, смеясь над чем-то.
Держим визуальный градус. Скручивает сильнее. Жжет ощутимо.
Но вдруг в её взгляде, немного смещающем направление, что-то меняется, окрашиваясь в напряжение.
Я ищу причину. И натыкаюсь на малого с огромной охапкой цветов. У неё сегодня официально закончился первый учебный год с последним экзаменом. Поздравляет, романтик херов.
Ебаный же в рот…
Адамов приближается к ней. В щеку, гондон мелкий, целует беспрепятственно. Не вижу его лица, но меня передергивает знатно.
На Лус смотрю, когда он вручает ей презент — не меньше сотки роз, и меня, блядь, шманает от этого зрелища… от того, каким контрастом на её белом воздушном платье отдают эти кровавые бутоны. Чужеродные неуместные штрихи.
Девчонка резко палит в мою сторону потерянным взглядом. Беспомощным, зовущим будто.
Внахлест контачим. Смыкаемся.
Над головой символично гремит первый раскат грома.
Пиздец мне — понимаю четко.
И устремляюсь к ней, расталкивая всех на пути.
Не дышу, пока не оказываюсь рядом. Облегчение в её глазах — фейерверком в груди отдает.
Забираю увесистый букет и, саданув им по рукам малого, извещаю ровно:
— Потеряйся.
Переплетаю наши с Лус пальцы и тяну вниз по ступенькам. Слышу за спиной угрозы, пацан нагоняет нас через несколько шагов.
— Ты что творишь?! — орет, пытаясь отцепить меня от неё.
— Не надо! — вмешивается она, встревая между нами. — Марат, пожалуйста!
— Что — не надо?! И ты просто уйдешь?! Вот так уйдешь с ним?!
Его просто разрывает, глаза наливаются кровью, взгляд бешеный, губы трясутся от ярости.
Я в боевой стойке.
Лусинэ не впечатляется. Сильнее сжимаю её ладонь, когда заговаривает тихо:
— Я тебе уже всё сказала. Ты зря пришел.
Выбор она должна была сделать сама, я не вмешивался. А вот дальше — с потрохами сожру малого, если помешает. Но он в таком ахуе, что не двигается. Мы свободно уходим.
Телефон в кармане вибрирует. Игнорирую. Минут пять молча идем до машины, припаркованной чуть ниже территории института. Дождь накрапывает, ветер поднимается колючий. Спешу. Ладонь не отпускаю.
Что-то значимое хуярит по ребрам от мысли — со мной ушла.
Детали складываю. Значит, отказала ему и до этого. Даже прошлый букет домой не заносила — видел, что нигде нет цветов, значения не придал, сейчас только шарю, что происходит.
Не с ним она.
Как оказываемся в салоне, включаю обогрев. Платье тонкое, замерзла наверняка. Стартую рвано, старый внедорожник дергается возмущенно.
Похуй.
Хочу очутиться с ней в квартире поскорее, в глаза посмотреть, вопросы задать.
Но Лус опережает меня:
— Ну и зачем ты это сделал?
Не нравится её голос. Подавленный, глухой, стертый. Не чеканушка это. Нет.
— Ты попросила.
— Смешно…
— Разве? — отражаю невеселую иронию. — Что здесь смешного? Ты позвала — я пришел.
— Какое благородство напоследок… Даже в последний день одариваешь меня геройскими поступками. Спасибо.
Я поворачиваю к ней голову, взгляд поймать хочу, но она упорно таращится в окно. В салоне, несмотря на тепло, сквозит холодом. С ней что-то не так. Поза сломленная, плечи опущены.
— Что у вас произошло? — стараюсь говорить спокойно и вновь возвращаюсь к дороге.
— Тебе какая разница? — летит раздраженно.
— Ты его отшила, но малой не отстает? — давлю упрямо.
— Не лезь ко мне со своим внезапным интересом, ладно? Ты выиграл, этого ведь достаточно?
— Что выиграл?
Не отвечает. Настороженно кошусь на неё. Ноль реакции. Ребус, блядь.
Вскоре заезжаем во двор, и меня глушит её сбивчивым монологом:
— Я и сама не понимаю, что ты выиграл, — стреляет в меня сердитым взглядом, на секунду поджав губы. — Я ничего не понимаю! Только отстаньте от меня оба, пожалуйста! Я не монета в вашей давней игре, ясно?! Соревнуйтесь с другими!
И выбегает на улицу.
Срываюсь следом, хватаю за руку в паре метров от подъездной двери, жестко тяну на себя и фиксирую, обездвиживая. Ливень хлещет в лицо, намокаем моментально. Но я так зол, что мне плевать на внешние помехи.
— Ты что несешь? — цежу, встряхивая её. — Откуда набралась этого бреда?
— Что не так, Барс? Пасынок твоей матери сегодня остался ни с чем, ты без боя утащил то, чего он якобы усердно добивается с момента, как узнал, с кем я живу. Старое доброе соперничество, идущее из травмированного детства, нет? Ни ему, ни тем более тебе я на самом деле нафиг не сдалась. Будешь отрицать?!
Ей больно. Сука, ей больно. Резонирует во мне эта ебучая агония. Зыбью расходится по коже, оставляя за собой ожоги.
Убью гаденыша… во что заставил её верить, уебок?!
— Буду, — хрипом отражаю.
— Барс…
— Трогал тебя? Я спрашиваю, он трогал тебя? Обижал?
— Никто меня не трогал! — взрывается криком. — И ты меня не трогай!
Застываем. Оба не шевелимся. Но лихорадочно рассматриваем друг друга через толщу воды. В хлам молотит менталку.
Задетая маленькая зараза. На мне решила выместить обиды или всё же есть там что поглубже? И химия между нами фонтанирует, как и прежде?..
— С ним почему не осталась? — толкаю тише.
Раз уж всё равно думала, что игра, могла же поступить иначе. Мне досадить, например.
Ослабляю хватку и перемещаю ладони ей на плечи, вжимая в себя намного нежнее.
— Так захотелось, — вздергивает подбородок. — Тоже, считай, прощальный подарок тебе. Потешишь свое эго на досуге.
Лбом падаю на её лоб:
— Гонишь, чекануш? Правда думаешь, я бы тебя так… унизил? И бьешь побольнее, уже успев отыскать мою брешь?
— Я не знаю, Барс, — шепчет устало. — Как по-другому объяснить твой неожиданный порыв спустя два месяца бойкота? Слушай, я тебя не осуждаю…
— Заткнись. Сказал, буду отрицать, — отрывисто отстраняюсь и ловлю Лус в фокус. — На самом деле… ты мне нафиг сдалась. Очень даже.
Наклоняюсь ближе, впитываю эту долгожданную тотальную растерянность, когда у неё нет слов и расшатан контроль над ситуацией. Дерзость и упрямство плещутся на дне желтых глаз, но этого недостаточно, чтобы сейчас дать мне отпор. Я в разы мощнее. Я теперь цельный. Потому что перестаю сопротивляться самому себе, принимая несомненный исход. Ширюсь в этой своей мощи.
Пора творить глупости. Самое время.
— Ты моя зона ответственности. И просто… моя ты, — разламываю этим заявлением пространство на «до» и «после».
И, сука, наконец-то касаюсь её губ голодным алчным поцелуем.
45. Лус
В первые несколько секунд я просто не верю в происходящее. Напрочь теряю себя, поддаваясь напору Барса. Раньше думала, такое только в кино бывает — два беспечных идиота, которым весь мир нипочем, мокнут под усиленным дождем в шаге от дома. Глупость же. А в груди почему-то сладко ноет от этой глупости. И внутренний жар своей мощью отражает, разбивает внешний холод, превращая нас в комок контрастов.
Его губы на моих губах… Тело к телу. Боже, мне так горячо, будто я прижата к конвектору, обжигающему кожу.
Барс. Целует. Меня. Как же он меня целует… Жадно. Голодно. На грани грубости. А я — отзываюсь, черт, не с меньшей алчностью. Цепляюсь за него крепко-крепко и покоряюсь повальному сумасшествию. В животе всё скручивается во внезапном приступе счастья, под ребрами сердце пускается в новый безумный ритм.
Я не понимаю, как мы оказываемся в подъезде. Игнорируя лифт, поднимаемся на четвертый этаж. Ползем — правильнее. Единой конфигурацией, так и не разомкнувшись. На лестничных пролетах вообще пропадаем без вести, долго-долго смакуя друг друга. Как проходим ступени — тоже не понимаю, сотни раз могли сорваться и сломать шеи. Но никто не включает здравый смысл, нас переклинило, мы застряли в ощущениях. Все действия направлены только на то, чтобы углубить их, расширить. Это какое-то чувственное крещендо — больше, сильнее, безбашеннее.
Заваливаемся в квартиру в буквальном смысле. Как открыли — тоже не знаю. Несуразным кубарем толкаемся по стенам, продвигаясь дальше. Умереть легче, чем оторваться. Жизнь будто зависит только от нашей одержимой сцепки, сохраняется исключительно на спасительном смешавшемся дыхании.
А потом Барс подсаживает меня на высокую коробку — часть его собранных вещей. Он ведь завтра съезжает…
И в моей голове что-то безжалостно щелкает, вышвыривая в реальность.
Начинаю отбиваться, пытаясь отстраниться. Он не сразу осознает, чего я добиваюсь. С огромным трудом отрывается от меня, и мы тут же налаживаем визуальный контакт. Ошалевшие, хватающие ртом воздух, с опухшими ноющими губами. Мокрые, подрагивающие. Совсем дурные, словом. В его взгляде — недовольство, непринятие. И желание.
Ладонями отталкиваю Барса, который успел примоститься между моих ног.
Окатывает жутким стыдом. Что я творю? Раскрылась тут перед ним, как девка последняя. Чуть не отдалась на картонной коробке.
Опускаю глаза и прихожу в ужас от своего вида. Мало того, что тонкое шифоновое платье облепило тело второй кожей, так еще и задралось по самое не хочу, пока Таривердиев перемещал меня.
Тянусь к подолу, но Барс перехватывает мои запястья.
— Эй-эй! Что вот началось, а? — Господи, голос такой низкий, хриплый. — Ты же тоже хочешь…
Кипятком ошпаривает его заявление.
Брыкаюсь.
Не отпускает.
— Барс, пожалуйста…
Он застывает на секунду. Видит, что задыхаюсь в эмоциях.
— Лус, — поддевает пальцами мой подбородок, чтобы посмотрела в лицо. — Скажи, что тебя останавливает?
Что меня, блин, останавливает?! А что тут, вообще, может не останавливать?!
Я решаю упорно молчать и не поддаваться манипуляциям. Безмолвно требую отпустить меня.
И я же следом умираю от той нежности, с которой он в ожидании ответа вытирает мои нижние веки и щеки от потекшей туши.
Замираю. Ресницами хлопаю медленно-медленно, глядя на него из-под них.
— Я тебе никогда не нравилась, — шепчу сломленно. — Ты же меня не воспринимаешь как девушку. Секс ради секса — это не про нас, Барс. Пожалуйста.
Слушает внимательно и серьезно, кивает, мол, принято.
— И эта история между тобой и Маратом… я не хочу никому делать больно. И чтобы мне делали больно — тоже. Не хочу, чтобы меня использовали.
Таривердиев мотает головой и кривится, словно просит не продолжать. Наклоняется ближе и чеканит жестко:
— Забудь о нем. Выброси из головы мысль, что тебя используют. Тем более — я. Ты не можешь в это верить по-настоящему, ты же… пиздец… ты же меня знаешь, Лус.
Верю. Верю и доверяю. Всегда.
Барс напряжен, но сдерживает себя. Впервые, наверное, подавляет агрессию, а не выплескивает. И переходит к остальным моим доводам:
— Я вроде тоже не в твоем вкусе был, — напоминает, щурясь. — Недостаточно брутален, недостаточно мясист…
— О боже… — вырывается из меня приглушенно, когда в памяти всплывает тот давнишний диалог.
— Но что-то есть ведь, м-м? Что-то нас подталкивает друг к другу. Будешь отрицать?
— Барс, а потом? Что — потом?
— Я не знаю. Я хочу здесь и сейчас быть с тобой. Тебя хочу. Всю. Такую бедово-медовую.
Признания подкрепляет прикосновениями — трется своим носом об мой, целует уголок рта.
Как его такого оттолкнуть?!
Крушит моё сопротивление под чистую!
Нет. Не буду отрицать. Адово тянет к нему. Я тоже хочу. Его. С ним. Нас!
Но…
— Я девочка, выросшая без отца…
Сглатываю, обнажая страхи:
— …я буду нуждаться во внимании.
— Я тоже.
— Я буду много обниматься.
— Я, — обжигает касаниями ладони по спине. — Тоже.
— Я буду ревновать тебя.
— Я тебя — тоже, — хмыкает у самого уха, губами прочесывает мой висок, и меня ведет от этой интимной ласки.
Есть еще кое-что. Давно есть. На что я бы хотела услышать «я тоже». И сейчас горло сдавливает от невозможности произнести это «что-то» вслух.
Прикрываю веки, когда чувствую дорожку поцелуев от подбородка вниз по шее. Хрустальной дрожью по коже.
— И кольцо носить будешь? — сбивается дыхание при последней попытке отговорить нас от крошечного шага к точке невозврата.
Он проходится по моей ключице, не спешит отвечать.
Злюсь.
Резко распахиваю глаза.
Пальцами ныряю в его шевелюру, тяну за корни, заставляя Барса поднять голову.
«Не играй со мной», — транслирую в тишине.
И яростнее оттягиваю густые волосы. Бесконтрольно. Флешбэками — Оля, Настя, другие.
Как сильно ревную. Даже сейчас.
Терпит. Не морщится, не прекращает эту пытку. Не шевелится совсем. Только глазами своими жгучими палит. Душу мне бередит. Красивый… невозможно красивый.
— Если ты тоже, — бросает с вызовом.
Ненасытно повышаем ставки.
Мне нравится.
Вместо слов я просто подаюсь вперед и сама целую.
Сколько раз проделывала. Но впервые в груди так полыхает, что аж звезды искрят под веками.
Статическим зарядом пронимает. Вздрагиваю крупно.
Барс перемещает руки на мои бедра, подтягивает к себе ближе и забирается под платье. Неспешно отлепляет прилипшую ткань, направляясь всё выше и выше. А я трепещу в ожидании большего. И когда его пальцы опаляют внутренние стороны бедер, несравнимо чувствительных к тактильности, я непроизвольно прекращаю поцелуй и откидываю голову назад, давясь рваным выдохом. Корпусом же — наоборот, выгибаюсь ему навстречу. А затем обнимаю за шею, ища опоры.
Боже, да я не знаю, куда себя деть. Трясет невообразимо.
— Пойдем, — бьет по моим губам его низкий шепот. — Ты замерзла, сначала отогреем тебя в душе…
Таривердиев подхватывает меня за ягодицы. И несет в ванную. Я лишь крепче прижимаюсь к нему, не могу и звука выдавить, сказать, что не замерзла, это другое… Но он прав, душ нам обоим необходим. Надо хотя бы чуточку успокоиться, потому что мы искрим. Слишком.
Это мой первый раз. Настоящий. Осознанный. Хочу, чтобы остался в памяти особенным, стер горечь той ошибки, на которую я пошла из чрезмерной гордости и упрямства.
Барс опускает меня на ноги, сам тянется к смесителю и регулирует воду. Чувствую морозец по коже, когда остаюсь без его тепла. Смотрю на него во все глаза, до сих пор не получается свыкнуться с реальностью, где мы решились стать друг для друга… близкими. Сердце больно сжимается при этой мысли, я ведь и вообразить такого не могла, даже понимая, что он мне давно небезразличен.
Еще сегодня утром меня пугало будущее без Таривердиева, я была обижена и зла на него, с ума сходила, представляя, что приду в пустой дом. Думала, что ничего не значу для этого парня.
А вечером он заявляет, что я — принадлежу ему, и сейчас я стою и жду его прикосновений, жду, когда сделает своей…
Боги… как успеть перестроиться?..
Но одно точно… я, кажется, ничего и никогда не жаждала сильнее этого. И меня лихорадит от данной истины.
Я хочу Барса. Как мужчину. Как партнера. Как друга жизни.
Таривердиев оборачивается. Мы замираем в полуметре друг от друга в крошечной ванной, стремительно обрастающей клубами пара. После пятисекундной заминки он сокращает и это ничтожное расстояние, склоняясь ближе ко мне. Цепляет подол платья и плавно тянет его вверх. Я предстаю перед ним в комплекте легкого полупрозрачного летнего белья. Сомневаюсь, что оно, будучи насквозь мокрым, скрывает что-либо.
Не остаюсь в долгу. Тоже ныряю под мужское поло, веду ладонями по торсу, неспешно глажу сокращающиеся под пальцами мышцы. Волнение, удовольствие, смущение — всё смешивается. Барс помогает мне раздеть себя и теперь стоит обнаженным по пояс. Любуюсь. Впервые открыто. Скольжу по рельефам, наслаждаюсь шикарным видом. Раздражало, когда щеголял так по квартире, потому что взгляд всегда убегал в сторону прекрасно сложенного тела. Тогда оно было для меня запретным.
Поднимаю глаза на Таривердиева. У него такое сложное выражение лица, но это не просто похоть. Я вижу. Да и похоть можно удовлетворить с другими. А он здесь. Со мной.
Делаю еще одну ставку. Наивысшую:
— Голая вседозволенность, Барс? Как ты и хотел?
Немного наклоняет голову вбок, слегка щурит нижние веки.
— Никаких запретов между нами, Шипучка. Никаких закрытых тем.
— В сексе?
— Во всем.
Я кусаю губы, чтобы не смеяться в голос от счастья. Ведь это значит — тотальное доверие. Мальчик с обугленной душой и девочка с подбитым нутром ставят всё, что у них есть.
Он готов брать на себя ответственность, от которой я его отговаривала. Я готова отражать эту ответственность, я хочу оберегать, заботиться. Не знаю, что нас ждет дальше, но с ним, пожалуй, я согласна не заглядывать в будущее.
И первый шаг — беспрекословно подаюсь вперед, когда Барс тянет руки мне за спину, высвобождая крючки лифчика. Я веду плечами и позволяю тонкой вещице упасть к нашим ногам. Млею от полыхнувшего мужского взгляда. Нравится, как он смотрит, будто уже ласкает.
Почему-то только сейчас чувствую себя взрослой. Окончательно.
Наивно полагаю, что у меня еще есть власть над ситуацией, но Таривердиев в секунду доказывает обратное — нетерпеливо хватает за талию и перемещает в ванну. Только и успеваю сбросить сандалии. А от трусов спешно избавляюсь, пока Барс возится со своими джинсами. Кидаю в общую кучу нашей одежды на кафельном полу.
Захожу под горячие струи, отвернувшись. Смываю остатки косметики с лица с помощью геля для душа. Сладкое напряжение сковывает тело моментально, стоит только ощутить, что Таривердиев стоит прямо за спиной.
Ловлю непроизвольные флешбэки. Немного страшно.
Он разворачивает меня к себе. Пальцами пленяет подбородок, вынуждая приподнять голову. И целует. Требовательно, крепко, по-хозяйски. Прижимается, даже вдавливается. Заставляет почувствовать свою эрекцию. Низ живота будто током обдает, я взволнованно отстраняюсь. Неосознанно опускаю взгляд. Дышу тяжело и рвано.
— Всё еще большеват мне? — подтрунивает этот гад, тоже вспоминая прошлый раз.
Совершенно внезапно стыдливо прячу лицо у него на груди. Слышу приглушенный смешок, и сама улыбаюсь.
Дальше времени зря не теряем. Намыливаемся, попутно находя друг друга губами. Быстро ополаскиваемся и закутываемся в полотенца. Мне приходится отобрать у Барса и его полотенце, чтобы замотать им волосы. Таривердиев не возражает. Снова единой конфигурацией, но уже босиком направляемся в спальню. Целуемся и целуемся. Невероятно вкусно. Несмотря на то, что губы уже ноют.
Всё внутри сжимается и вспыхивает. Интимные вибрации пробирают насквозь.
В комнате Барс стаскивает мое полотенце и, что-то недовольно бурча, швыряет его прямо на клетку кролика, закрывая её полностью. Я пытаюсь пропыхтеть возмущение, но очередной поцелуй настолько глубокий и жадный, что гневные мысли мигом выветриваются.
Обнимаю его за шею, льну, дрожу от нашей телесной стыковки. Я чувствую Таривердиева так остро, так невероятно плотно — каждым сантиметром кожи, что теряюсь в ощущении близости.
— Дай посмотреть на тебя, — шепчет горячечно мне в ухо, прерывая поцелуй.
Тут же делаю шаг назад. Сдергиваю и второе полотенце с волос, бросая его на пол. Выпрямляю спину. Стреляю в него смелым алчным взглядом. Дескать, смотри, но и я отставать не собираюсь.
Впитываю в себя стать, мощь, мужскую красоту.
И балдею, когда вижу ответные эмоции в жгучих глазах.
Внезапно хмурит брови и возвращает меня к себе:
— Блядь, — выдает мучительно, гладя мои плечи. — Пиздец как хочу тебя…
Напрягаюсь, предугадывая, что за этим последует какое-то «но».
— У меня презервативы в машине…
Я потрясенно хлопаю ресницами.
— Барс, — уязвимо жмусь к нему сильнее, — только не уходи сейчас, пожалуйста, — черт, я пугаюсь, даже не могу представить, чтобы мы прерывались в такой значимый момент. — Не уходи…
Перевожу дух и сбивчиво признаюсь:
— Я ни с кем, кроме тебя, не была, если ты переживаешь об этом…
— Тише, — перебивает, сцеловывая мою дрожь с губ. — Я знаю.
Выдыхаю облегченно. Он ведь до ужаса брезгливый, для него важны нюансы, на которые другой парень в аналогичной ситуации не обратил бы внимания.
— Я знаю, — повторяет нежно, и я таю, благодарная ему за то, что не ставит под сомнение мою «репутацию», за то, что сам это считал, уверен во мне. — Я тоже чист. Но последствия…
— Я тебе доверяю! Ты проконтролируешь… — толкаю бойко и убежденно.
Таривердиев смеется, и я немного расслабляюсь, напоминая:
— Голая вседозволенность, Барс. Отпусти себя. Я тоже этого хочу.
Сумасшедшая я! Рискую ведь больше него. А в голосе столько отчаяния, словно действительно умру, если выйдет из комнаты.
И меня топит счастьем, когда Барс, коротко и нервно кивнув, ведет нас к кровати. С улыбкой падаю на постель и подставляюсь под поцелуи. Боже, ну почему это настолько приятно? По венам растекается томление, воздух пропитывается эротизмом. Я вздрагиваю от первого прикосновения к груди. Захлебываюсь стоном, когда пальцы Барса касаются сосков. Безумно трепетный, возбужденный, он высекает искры на моей разгоряченной коже. Трогает всю, клеймит губами.
Только и успеваю вести сражение за крошечные глотки кислорода. Мне не хватает выдержки и опыта, чтобы влиять на свои реакции. Я беспомощна и честна в них. Выгибаюсь, выкручиваюсь, срываюсь на тихие стоны.
Таривердиев снова и снова возвращается к моей груди, гладит, сжимает. Особое внимание уделяет соскам, то вбирая в себя, то играясь языком. Я запрокидываю голову, хватаю его за волосы, глаза под веками закатываются от наслаждения.
Внутри взвивает столько новых вихрастых ощущений — окутывающих, затягивающих, подчиняющих, что тону в них раз за разом.
Он накрывает мою промежность ладонью, и следом меня прошибает от оголенного контакта. Боже, это невыносимо… невыносимо прекрасно, Барс ласкает сокровенную точку, кружит по ней, доводя меня до чувственного шока. Я словно дышать разучилась, ртом ловлю воздух, ладонями комкаю покрывало, которое от моих потуг сбивается к низу.
Мечусь беспокойно и бестолково.
А потом… резко замираю.
Когда Таривердиев начинает медленно входить.
Раскрываю глаза от неожиданности. Смыкаемся взглядами. Серьезными, напряженными, горящими. Я немного обескуражена тем, что мое удовольствие прервалось… но при этом меня бомбит чем-то намного важнее. Сакральной значимостью происходящего.
Дробит жестко. Грудь тяжело вздымается. Сжимаю губы, ощущая, как Барс растягивает меня собой. Тяну руки к нему. Одной ухватываюсь за шею, вторую — прикладываю к его натужно вибрирующему сердцу.
Он держит вес на ладонях, приближает лицо ко мне, приникает к губам, успокаивает нежностью.
Рассыпаюсь.
Сильно нуждаюсь в нем, поэтому не отпускаю после завершения поцелуя. Обнимаю отчаянно. Делю с ним свои эмоции. Дышу через раз.
Барс уже глубоко внутри, я пытаюсь осознать это. Черт, колошматит.
Прижимается ртом к моему виску и делает плавный толчок. Еще не понимаю, что чувствую. Дискомфортно. Наслаждение ушло.
С прошлого раза я помню только боль. Помню, как хотелось соскочить с него. Завыть в голос. Но тогда всё было неправильно.
Сейчас меня подготовили. Я приняла мужчину, пусть и с трудом. Силюсь привыкнуть, подстроиться.
Таривердиев постепенно наращивает темп. Я — жмусь к нему крепче. Перемещаю ладони на мощную спину, глажу бугристую поверхность, отвлекаю себя. Увы, былых приятных ощущений нет. Но и боли, к счастью, тоже.
Целую Барса в плечо, утешает мысль, что ему хорошо. Он дышит мне в ухо всё свирепее и свирепее.
И вдруг отстраняется. Поднимает корпус, осторожно сползает с кровати, придерживая меня за бедра и вставая на ноги. Двигается, так и не разъединившись со мной. С изумлением наблюдаю за его действиями. Подставляет ладонь под мою поясницу, тянет меня вверх, чтобы поместить туда подушку. Сам вновь забирается на постель, пристраивается. Упирается коленями в матрас.
Толчок. Вдыхаю судорожно. Ощущается немного иначе. Будто острее. Глубже. А вот когда Таривердиев касается еще и горошинки клитора, я затаиваю дыхание, чувствуя, как угольки потухшего, было, удовольствия, вспыхивают с новой силой.
Смотрю ему в глаза. Он далеко. Не могу обнять, поза не позволяет. Я знаю, что старается для меня. Но мне мало тактильности.
Барс считывает эту неконтролируемую панику и свободной рукой находит мою ладонь, сплетая наши пальцы. Я так поражена и покорена его чуткостью, так благодарна… что в уголках глаз собираются слезы, которые остервенело смаргиваю. Припекает в груди.
Низ живота охватывает прежним жаром. Между нами растет сокровенное напряжение.
Я закрываю глаза и откидываю голову назад. Отдаюсь нарастающей эйфории. Не могу смотреть на Таривердиева — стягивает дрожью от его жадного темного взгляда. Мое дыхание частит. Тело плавится под мужским напором. До хруста сжимаю его ладонь в своей. Под веками — красочные фосфены.
С губ срывается вытянутый стон за секунду до пика. А после — меня отсекает начисто. Парализует, лишает дара речи. Даже сердце перестает биться на какой-то миг. Долго проживаю свой оргазм.
Когда прихожу в себя, Барс уже лежит рядом. Всё еще стискиваю его руку. Эмоции разрывают в клочья. Без раздумий обнимаю Таривердиева, притаиваюсь на широкой грудной клетке. Восстанавливаю способность жить в этой действительности после чего-то запредельно восхитительного. Вдыхаю терпкий запах, кутаюсь в безопасность.
Кажется, теперь я знаю, что такое настоящая наркотическая зависимость.
46. Лус
На его груди слишком хорошо, чтобы добровольно покинуть её. Делаю обратное — перебираюсь на Барса полностью, в прямом смысле теперь лежу на нем без зазрения совести. Дышу ароматом мужской кожи. После физической нагрузки она пахнет ярче, даже остаточные нотки парфюма раскрываются шире, играют новыми гранями.
Никогда не замечала за собой приступов токсикомании. А сейчас… Боже, да я понимаю всех девушек, постоянно обнюхивающих своих парней. Всех девушек, которых раньше считала идиотками. На деле, получается, я хуже них.
Я пропащая.
Бедово-медовая? Так он меня назвал?
Тепло в животе от воспоминаний. Будто внутренности в восторге скручиваются в затейливые узлы и отказываются раскручиваться, держа меня в радостном напряжении.
Это так странно. Но и… прекрасно?
Несколько минут борюсь с собой, притихшая и слушающая мерное дыхание Таривердиева, который гладит меня по спине то ли лениво, то ли задумчиво — лица-то я не вижу. Возможно, тоже размышляет о случившемся. А потом я поддаюсь клокочущему во мне желанию… и прохожусь кончиком языка по доступному в моем лежачем положении участку его кожи. Губы тянет в улыбке, когда грудные мышцы Барса резко сокращаются, а мужская рука, замершая на пояснице, спускается ниже и демонстративно сминает ягодицу.
— Уверена, что осилишь продолжение? — полусерьезно-полушутя. — У тебя кровь, кстати.
— Да? — удивляюсь и совершаю попытку отстраниться.
Он не пускает. Припечатывает к себе. А всё, информация запущена, меня уже не остановить, и я ерзаю до тех пор, пока Таривердиев с тяжелым обреченным вздохом не поднимается вместе со мной. Но опять же, не дает посмотреть, так и несет нас в ванную. Я только сейчас ощущаю что-то инородно липкое на животе. С каждым шагом оно сильнее размазывается по нам с Барсом, к которому я прижимаюсь. С непривычки не сразу соображаю, а потом доходит, что это то самое «проконтролируешь».
Он так и держит меня на весу, пока включает воду. Почему-то становится смешно, чувствую себя малышкой в его руках. Коварно сую пальцы ему подмышку и щекочу. Хихикаю, когда стреляет предостерегающим взглядом из-под ресниц.
— Ой, это твой телефон? — указываю вниз на ворох нашей мокрой одежды с прошлых водных процедур, откуда отчетливо слышится вибрация и приглушенный рингтон.
Мой смартфон в сумке, которая так и валяется где-то в коридоре, варварски брошенная в самом начале.
— Похоже на то… — тянет Барс и перемещает меня в ванну.
Он наклоняется за гаджетом, выуживает тот на свет и отвечает на входящий звонок. Я в это время отворачиваюсь, изучая пальцами биологическую жидкость на своей коже. Знаю, потом будет легче, но в эту секунду всё же смущаюсь. Смываю её теплыми струями, задумавшись над парадоксом. За свою кровь — не особо стыдно. Быть может, потому что сам Таривердиев как-то адекватно отреагировал? Это безумно облегчает принятие, когда твой мужчина знаком с женской физиологией, и его не пугают такие проявления. Кровь ведь, бывает, появляется первые несколько половых актов. У всех по-разному. Странно, что сама я не почувствовала ничего критичного. Что еще раз подтверждает — в этот раз всё было правильно.
— …нет, давайте без меня, — в который раз повторяет Барс в трубку.
Я беру зажим с полочки, который припасен здесь на всякий случай, и собираю и без того влажные волосы на затылке, чтобы не мочить их. Разворачиваюсь к Таривердиеву, закалывая конструкцию.
И застываю в этой позе, когда его взгляд — тягучий, заряженный, стремительно темнеющий — проходится по мне. Заставляет прирасти к месту и не шевелиться. Так и держу руки согнутыми в воздухе у головы, пока он беззастенчиво любуется.
— …пацаны, я… уже отмечаю. Круче, чем планировал. Давайте, реально, в этот раз без меня. Может, потом присоединюсь, раз вы собирались не просыхать неделю… Всё, веселитесь.
Отключается и не глядя бросает телефон обратно в кучу. Не сводит с меня глаз. Еле дышу под его жгучим вниманием.
Перебирается ко мне, продолжает палить горящим восторгом.
— Нравлюсь? — сглатываю, решаясь опустить затекающие руки.
Вздрагиваю от неожиданности, когда берет мое лицо в ладони. Мечется по нему потяжелевшим взглядом. Хмурится. Становится вмиг серьезным:
— Сотри мои прошлые реплики о твоей внешности, ладно? Я дурак. Ты шикарная, понимаешь?
— Правда? — взбесившееся сердце тарабанит до боли в груди.
— Ты сомневаешься? Не замечаешь, как на тебя все смотрят?
— Меня не интересуют другие.
Барс тут же расслабляется и светлеет, черты разглаживаются, в глазах снова вспыхивает трескучий огонь. Я, завороженная, слежу за этими метаморфозами.
— Красивая… — шепчет мне в самые губы.
Поцелуй мягкий, неспешный, сладкий. Меня от него будто периной заволакивает.
Я всегда трезво оценивала свои данные. Не претендовала на звание красавицы, но и не загонялась по этому поводу. Как-то так получилось, что мне привили верную установку — выигрывает не оболочка, а весь твой образ.
Но в данную секунду я, черт возьми, умираю от счастья, зная, что в его глазах могу выглядеть красивой.
От переизбытка эмоций резво тянусь на носочках, обнимаю Барса за шею и примагничиваюсь к нему всем телом, углубляя поцелуй, переводя нежность в безумие.
— Полегче, воу, — смеется, отрываясь.
Опускаю глаза на его пах. Прав ведь, продолжения не осилю. Между ног легонько ноет, не хочу сейчас рисковать. Но Таривердиев уже завелся. И я спешу искупить свою вину.
Сначала смываю с него остатки алых разводов, затем под заинтересованный мужской взгляд оплетаю член ладошкой. Вскидываю голову, жадно впитывая реакцию Барса, который явно не ожидал от меня такого.
Боже, договорились же — голая вседозволенность. Если я этого хочу, почему должна сдерживаться в ложном приступе целомудрия, да еще и его мучить?
— Блядь… — шипит сквозь зубы, когда очерчиваю большим пальцем чувствительную головку.
У меня в горле пересыхает от этого зрелища — он откидывается назад, подставляя лицо под струи воды, напряженные щеки ходуном ходят из-за активных желваков, крылья носа агрессивно трепещут. По коже стекают бесчисленные капли, сжатые губы подрагивают, кадык дергается.
Залипаю в моменте.
Осторожно двигаю рукой. Таращусь на наслаждающегося Таривердиева во все глаза. Это так… Господи, это так одуряюще потрясно. Обнаженное мужское тело, прекрасное в своей мощи, в своей живописной наготе, и неумолимо готовящееся к экстазу.
Убыстряюсь, не замечая, как сама стала дышать в унисон с Барсом — рвано, резко, поверхностно. Теряю счет времени. Мне важно, чтобы ему было хорошо. Я стараюсь. Неумело, но стараюсь. Очень.
Чем ближе пик, тем ярче у меня в груди полыхает ликование. А за секунду до… Таривердиев распахивает глаза, какие-то совсем дикие, и набрасывается на мой рот, припечатав своим весом к кафельной стенке. Задыхаюсь от эмоций — от того, как безумно сплетаемся языками, от того, как, совершив несколько поступательных фрикций тазом, изливается мне в ладонь, от того, как губы обдает его жарким рыком.
С ума сойти можно.
И я схожу.
Окончательно — когда обнимает меня и прижимает к своей груди, щекоча ухо надрывным дыханием.
— Дай мне теперь помыться в одиночестве. Пожалуйста, — прошу тихо.
Стоим так еще чуть-чуть, и Барс выпускает меня. Быстро ополаскивается, мажет по моему виску нежным касанием и покидает крохотную ванну, в которой, право, не понимаю, как мы поместились.
Выходит. Я задергиваю шторку и принимаюсь намыливаться. С осторожностью обращаюсь с интимными зонами. Лицо трескается от широкой улыбки.
«Я уже отмечаю», сказал он друзьям. Не ушел к ним.
Бьет счастьем в темечко. Голова кружится.
Спешно смываю пену и перекручиваю смеситель. Дышать тут нечем. Спрыгиваю на коврик и замечаю висящее на ручке двери свежее полотенце.
Господи, Барсик мой пушистый, ну нельзя же быть таким идеальным!
Вытираюсь и оборачиваюсь махровой тканью. Выскакиваю в коридор и только теперь дышу полной грудью. После десятка алчных глотков кислорода держу курс в кухню. Уверена, оба голодны. Самое скорое — горячие бутерброды. За их приготовлением меня и застает уже одетый Таривердиев. Мы с такой жадностью поглощаем незатейливый ужин, словно не кормились месяц. Запиваем чаем. Настоящие студенты, Боже. Болтаем о нейтральном. Не хотим вторгаться в хрупкий мир, который создали сегодня. Пусть даст корни. Мы еще успеем обсудить…
Пишу родным, что всё хорошо, сессию закрыла, но сил говорить нет, позвоню завтра.
Время детское, всего половина десятого, но меня нещадно рубит, день такой насыщенный и важный, да и столько сил ушло на подготовку к экзамену. Барс посмеивается надо мной, но тоже уставший и зевает.
Перемещаемся в спальню. Я сдергиваю покрывало, беспощадно измятое в пылу нашего «блуда». Зато постельное белье свежее. Таривердиев притаскивает свою подушку, пристраивая рядом с моей. Начинает раздеваться. Я отворачиваюсь, беру с полки чистый пижамный комплект, состоящий из шорт и топика, стягиваю полотенце, и тут он останавливает меня, ухватив за запястье:
— Оставь так.
Колеблюсь пару секунду. Барс тоже голый.
Собственно, почему бы и нет?
Киваю и выключаю свет.
У нас не возникает сомнений, как мы будем спать. Он просто облекает меня со спины и пристраивает подбородок к моей макушке. Разница в росте здесь играет нам только на руку.
Я гасну с мыслью о том, что засыпать вот так кожа к коже — лучшее, что я когда-либо ощущала…
Как только слышу щелчок замка, со всех ног несусь в прихожую, чтобы уже там застыть в нерешительности как вкопанная.
Стою и наблюдаю, как Барс снимает обувь, резво выпрямляется и тоже замирает при виде меня.
Смотрим. Изучаем. Молчим.
Лупим друг по другу зеркально оробелыми взглядами.
Расстояние между нами постепенно густеет от разгорающегося напряжения.
Такая вот интермедия.
Не рискую приближаться. Попросту не знаю, как себя вести. Хочется кинуться ему на шею и честно сказать, что я скучала. И при этом понятия не имею, могу ли я так поступать? Вчера мы сошлись на голой вседозволенности, но может ли эта договоренность уже сегодня ничего для него не значить? Может ли она быть улетучившимся спустя сутки побочным эффектом момента, когда нас накрыло и мы ничего не соображали?
А утро? Утром мы тоже ничего не соображали, да? В особенности — я, проснувшаяся от вибрирующего томления, нарастающего в теле.
Мы так и остались лежать на боку, как заснули вчера вечером. Он всю ночь обнимал меня со спины. Было очень раннее утро, едва ли солнце успело показаться во всю красу, но Таривердиев в той же позе уже ненавязчиво будил меня дразнящими прикосновениями рук и щекочущими поцелуями. Скользил по мне ладонями, иногда останавливаясь на самых сочных участках — бедра, ягодицы, чтобы порывисто смять их и снова двинуться в затейливый путь. Его губы оставляли горячие следы на моих плечах, а потом неспешной дугой перетекали вниз по шейным позвонкам и дальше, прерываясь где-то в районе лопаток.
Я открыла глаза, лишь когда пальцы Барса коснулись полушарий груди, жадно сжали их и задели ноющие соски. Опустила затуманенный взгляд вниз и усилием воли не застонала вслух от этого будоражащего зрелища. Никогда не задумывалась о том, как красиво смотрятся мужские руки на женской груди. Эротично. Сексуально.
Его руки. На моей груди.
Мурашило адски.
Мне нравилось всё, что он делал в те секунды. Только и оставалось ловить свои реакции, погружаться в них и время от времени затаивать дыхание. И в голову не пришло возразить, когда Таривердиев закинул мою ногу себе на бедро и прижался вплотную, пристраиваясь.
Щадящее мягкое вторжение — и губы всё же пропустили дрожащий вздох. Глаза сами собой закрылись, макушка будто под силой притяжения упала назад, найдя точку опоры на подбородке Барса.
Я медленно, но неумолимо тлела, пока мы соединялись и сцеплялись между собой. Его движения были плавными и до сумасшествия чувственными. Ласки, которыми синхронно одаривал мои изгибы и впадины, — нежными и бережными.
— Не надо, — остановила я крепкую руку, искусной змейкой тянувшуюся по животу к промежности, чтобы помочь мне достигнуть пика, как вчера. — Я… хочу чувствовать тебя. Просто чувствовать. Без дополнительных… стимуляций…
Сложно сформулировать мысль в таком состоянии, когда тебя уносит нега, да и ты далека от нужной терминологии. Мне было достаточно его мужской мощи внутри себя, нашего телесного контакта — это уже порождало эмоции навылет, было моим экстазом. Не хотелось, чтобы Таривердиев зацикленно гнался за оргазмами, будто мы ведем какой-то счет.
Он, к счастью, понял меня. Вошел в расслабленность и до самого конца держал этот вайб. Кончил на внутреннюю сторону моего бедра, что лежало на постели. А я вздрагивала вместе с ним, пока Барс сдавленным рыком выдыхал мне в ухо свое удовольствие.
А потом снова поцеловал в плечо, потянулся через меня к тумбочке, стащил бумажные салфетки и вытер мою кожу.
За ребрами будто сад расцвел — так хорошо мне было.
Прерванный сон укрыл, словно одеялом, и я отключилась с улыбкой на губах под удивленно-насмешливое таривердиевское:
— Досыпай… а я на работу.
И вот целый день прошел. Я ждала, отдаваясь перебоям сердца в минуты воспоминаний. А сейчас оно предательски затихло.
Я вглядываюсь в Барса и не могу поверить, что всего сутки назад мы будто были с ним другими людьми. Кончики пальцев вибрируют в нетерпении — как же хочется провести ими по мужскому лицу и проверить, проступила ли уже совсем свежая щетина?
Эмоциям тесно внутри.
А я всё стою в робкой нерешительности, такой непохожей на меня.
Но ведь и правила установлены новые. Я еще не разобралась, как делать ход.
И вдруг… рот Таривердиева однобоко дергается в дерзкой ухмылке. Ей вторит провокационно изогнутая бровь…
Барс приглашающе раскидывает руки в стороны, зазывно улыбается — и я тут же несусь к нему, стартуя без раздумий.
Подхватывает меня, надежно удерживая на весу. Я свисаю на нем, оплетая шею ладонями, жмусь плотнее, подрагиваю непроизвольно и… трусь щекой об его щеку.
Так и есть — уже колючий, щекотно и… одуряюще приятно.
Хихикаю радостно.
Приветственный поцелуй сначала осторожный, невесомый, почти как целомудренный чмок. Но очень быстро выходит из-под контроля, и вот мы уже шатаемся, как пьяные…
— В душ пойду, — шепчет Таривердиев, отрываясь.
Цокаю насмешливо, кто это у нас тут сахарная чистюля?.. Не изменяет себе.
— Ты… поешь потом? — интересуюсь, когда опускает меня на ноги. — Ужин еще теплый.
Одаривает сложным выражением своих жгучих глаз. И кивает.
Исчезает в ванной, а я давлю припадочную улыбку, шагая в кухню. Сервирую стол, внутри взрываются торжествующие фейерверки. Ничего не знаю о пищевых паттернах Барса, мы с ним всего пару раз ели вместе во время приезда его бабушки. Этот негласный принцип не есть дома бесил меня жутко. Таривердиев даже на таком уровне не хотел иметь со мной точек соприкосновения, что было обидно.
Теперь немного волнуюсь. Понравится ли?
Через десять минут пахнущий свежестью он входит и сразу садится за стол. Никак не комментирует блюда, но принимается за еду с огромным аппетитом. Я и не рассчитывала на сюсюкающие благодарности и восхваления, не тот типаж мужчин.
Устраиваюсь напротив и приказываю себе не выдавать слишком явного счастья от происходящего. Поэтому… нейтральным тоном сообщаю:
— Наши домой зовут.
— Наши? — абсолютно ровно.
— Угу. Твои и мои. Звонили поздравить. Настаивают, что обоим надо отдохнуть хотя бы пару недель. Я сказала, что с дипломом ты котируешься еще выше, и тебя с руками и ногами отрывают на работе… Надеюсь, что руками и ногами ограничиваются, — строю невинные глазки в ответ на блеснувший в глубине его глаз предостерегающий огонек. — У меня практика ближе к концу июля, закончится в двадцатых числах августа… и, если тебе тоже будет удобно, можем хотя бы на неделю вырваться туда. Они скучают, Барс. Нуждаются в нас…
— Мне там нечего делать, — кидает небрежно, прожевав.
— Барс…
— Ты, если хочешь, езжай. Я же не против.
Ар-р-р!..
Высекаем искры визуальной дуэлью.
— Ладно, — отступаю примирительно, не развивая опасную тему. — Вернемся к этому позже. В любом случае… знай, что без тебя я никуда не поеду. Я так и заявила, что не брошу своего мужа на произвол судьбы.
Ну вот что за человек, а? Меня задевает, что он настолько легко на этой стадии отсылает подальше, будто так и надо. Я ведь хочу обратного — быть рядом, быть нужной и полезной. Вижу, какой у него загруженный период, опять возвращается не раньше девяти, хотя ушел часов в восемь утра.
— Как прошел твой день? — смеюсь, когда корчит вопросительную рожицу, мол, ты ли это, мать?.. — Да что?! Я стараюсь быть хорошей женой.
— Тебе не идет, — ворчит наигранно, продолжая уплетать мою стряпню и стрелять в меня издевательским взглядом.
— Ну и пожалуйста, — пожимаю плечами и встаю.
Якобы обиженно отворачиваюсь от него и вожусь с утварью на плите, распределяя по нужным емкостям, чтобы убрать в холодильник.
Не дура, понимаю, что такие сложные темы мы не будем щелкать, как семечки. Самое больное — семья. Отношения с близкими.
Барс гордый. Правильный в своем представлении. У него сложный характер. И у меня, черт, ничем не лучше этот характер. Кто-то должен хотя бы иногда уступать. Смиренно принимаю — сейчас компромиссы на мне.
В самый разгар моей бурной деятельности наглые загребущие руки ложатся на талию и тянут меня назад, впечатывая спиной в каменный торс. Млею оттого, как обнимает, немного раскачивая нас.
Сволочь, ни разу за день не написал. У меня живот сводило от переживаний, растерянно мерила углы по квартире, грызла себя, не зная, что делать с вещами в коробках. Никто не говорил, что будет просто, но и я не готова во всем переступать через себя. Тоже не посчитала верным писать ему первой.
Злилась, блин, думая, что брюнетка всё время рядом с ним…
Тяжело. Не могу же я его прямо просить хотя бы иногда писать и звонить. И… быть подальше от бывшей?
— Ты теперь… — шепчу, растворяясь в наступившем умиротворении и прикрывая веки, пока амплитуда раскачки становится чуть шире, а макушку обдает теплом приставленного к ней подбородка. — Ты будешь есть дома? Можно мне тебе готовить… завтраки, обеды, ужины?..
— Ты этого хочешь? Правда? — после небольшой паузы.
И ведь хрен признает, что ему приятно. Потому как горделивый и привыкший сам о себе печься.
В груди щемит от нашей какой-то очень домашней позы, лицо пестрит довольной улыбкой.
— Я этого хочу. Хотя бы немного заботиться о тебе. Как ты обо мне всегда.
— Хорошо.
— А можно… собирать тебе еду на работу? — поджимаю губы в волнении, благо, Барс не видит этого.
— Можно, Шипучка.
— Тогда поедем завтра за набором нужных контейнеров? Я присмотрела один… — посмеивается, не давая договорить.
— Лады…
Разворачиваюсь, не размыкая объятий.
Срываюсь на эмоции и порывисто оставляю теплый след на губах Таривердиева.
Снова и снова обжигаясь об его взгляд…
Часть III. «Пассаты»
47. Лус
Сначала казалось, что в вузе будет скучно проходить практику, со стороны нам пророчили перебирание бумажек вместо ленивых сотрудников, которые обязательно спихнут на нас всю неугодную им работу, как это везде обычно и происходит. Но предсказание не сбылось. Мы нырнули в настоящую научную деятельность и даже, черт возьми, попали наблюдателями на один скрытый эксперимент! Да у меня внутри всё лопалось от восторга!
Омрачался он только присутствием Немирова, с которым приходилось контактировать время от времени. Я уже запуталась в поведении преподавателя, мне иногда казалось, что все эти завуалированные поползновения — плод моего воспаленного воображения. А иногда, стоило ему только начать вновь активно цепляться ко мне, думала, что профессор всё же самый настоящий маньяк под стать Лектеру[1], и меня мастерски маринуют, а я об этом и не догадываюсь. В такие моменты пробирало до ужаса. Я об этом даже поговорить ни с кем не могла, в группе бы посчитали сумасшедшей, а Барс… не хотелось создавать проблем на ровном месте. Он бы точно отреагировал слишком горячо. Да еще и с таким анамнезом — своей историей с отчислением по вине препода.
Оставалось просто быть начеку и не поддаваться панике, ведь прямой угрозы я еще не получала…
Мы с двумя одногруппницами стоим в атриуме института и бурно обсуждаем сегодняшние события. Туда-сюда снуют немного потерянные абитуриенты, часть из них с родителями. В воздухе витает взбудораженность, толика страха и бешеная суматоха. Но я отчетливо слышу своё имя в этом хаосе и резко оборачиваюсь:
— Люси!
В исполнении Милы это звучит так слащаво, что хочется скривиться. Я сдерживаю себя, приподнимая уголки губ в пластмассовой недоулыбке. Сестра Марата, напротив, улыбается так широко, что слепит меня, приближаясь. Звонко чмокает в щеку и принимается за ничего не значащий трёп. Об институте, о факультете, о том, куда лучше податься.
Я дико растеряна. Блин, я не помню, чтобы Адамов говорил, что его младшенькая собирается поступать на психолога. Когда речь шла о мединституте, я представляла себе какие-то другие специальности. А после поездки к ним домой на пару часов и личного знакомства с этой избалованной девочкой и вовсе была уверена, что ей дорога в косметологи — модно, дорого, престижно.
Вообще, Милана неплохая и не вызывает у меня отторжения, но между нами будто непреодолимая пропасть. Разница в возрасте всего три года, а отношение к жизни — противоположные полюса Земли. Она малость высокомерная, но это и не особо удивительно, учитывая, как её боготворят в семье. И плюс… какая у неё родительница… кстати, именно в эту секунду подходящая к нам.
— Здравствуйте, — приветствую сухо и максимально отстраненно.
— Привет, дорогая. Как твои дела?
У меня, мать твою, по ощущениям… ком размером с булыжник застревает в горле от дружелюбия в её голосе.
— Я сейчас, — Милу зовет кто-то из своих, и она упархивает.
Мои девчонки тоже ушли пару минут назад, поэтому вынужденно остаюсь наедине с Адамовой-старшей.
— Спасибо, всё хорошо… — мне бы ради приличия дать обратную связь и спросить то же самое, но не могу… не могу…
— Марик рассказывал, что ты бросила всё там и приехала поступать сюда, вырвалась из захолустья. Это очень похвально. Да еще и сама и на бюджет без всякой помощи… Ну просто чудо. Ты умница.
— У меня было много времени, чтобы подготовиться. И прекрасные репетиторы, — отбиваю бесцветно, чувствуя раздражение.
Так всё перевернула, будто я несчастная деревенская лохушка без гроша, у которой не было никаких шансов на нормальную жизнь, но я выгрызла себе путь зубами. Почти Ломоносов, дошедший пешком до своей мечты.
Да и столько снисходительности, будто сама не из того же захолустья перебралась в столицу.
Я пытаюсь быть объективной и не примешивать сюда Барса. Не получается. Боль за него — душит меня невидимой удавкой на шее.
Медленно закипаю рядом с этой невероятной красоты женщиной. Её даже зовут соответствующе — Назели, что в переводе — красивая, грациозная, хрупкая. И при этом мне неприятно находиться в её обществе. Смотрю на неё и вижу лицо Таривердиева. Они безбожно похожи.
К слову, именно эта схожесть и заставила нутро бить тревогу, когда я приехала на праздник Милы. Марат мимолетно познакомил меня с семьей, а потом я в течение нескольких часов ловила на себе заинтересованные взгляды его матери из разных углов вечеринки среди огромной толпы. И не могла понять, почему кожу сковывает льдом. Адамов представил нас друзьями, не делал намеков на что-то большее, то есть, мамуля не должна была ревновать сыночка ко мне. А, с другой стороны, я ведь в общей компании не тусовалась, держась особняком, и было нетрудно догадаться, что никакого отношения к кругу «Марика» я не имею… По глазам женщины ясно, что она далеко не дура. Змеи… вообще… славятся своей мудростью.
И лишь позже я узнала, почему хозяйка дома кажется мне до жути знакомой…
— Ты нас всех впечатлила, не скромничай. Миля тоже в восторге, — продолжает настойчиво хвалить.
Боже, да меня даже её манера речи вымораживает. Делано-светски-интеллигентная. А с «Милей» мы пересеклись от силы минуты на три в день её рождения. Откуда взяться восторгу? Что вот происходит, а? Что этой Назели Прекрасной от меня надо?
— Я не скромничаю, озвучиваю факт — у моей семьи была возможность нанять мне лучших репетиторов. Я готовилась тщательно. И достигла цели. Если бы не прошла на бюджет, поступила бы на платное.
— Знаю, что у тебя хорошие родные. Достойные люди, Марат говорил.
Я, блин, не пойму, с какого хрена «Марик» обсуждал меня с ней?
Злость впрыскивается в кровь мгновенно, хоть внешне я себя и контролирую.
Природная сучность заставляет меня улыбнуться во все тридцать два и выдать:
— Ну, не совсем. Отец у меня наркоман, например.
Молодец она. Ни один мускул на лице не дергается. Только взгляд становится цепче и внимательнее. Наверное, комбинирует варианты, как отвадить такую шваль от сыночка. Да только этого и не требуется, а бедняжка и не в курсе, что зря извилины напрягает.
— Мне пора. Всего хорошего.
Ответа не дожидаюсь, разворачиваясь ровно на сто восемьдесят градусов.
Выдыхаю, только когда покидаю здание. Как оказывается… зря. На внешней парковке, через которую шагаю к метро, передо мной материализуется Марат. Я хлопаю ресницами и не представляю, что делать.
— Привет… с днем рождения. Я писал тебе.
Писал. Еще ночью. Только я так и не открыла сообщение, оставив висеть его непрочитанным на экране. А потом смахнула все уведомления.
— Привет. Спасибо. Удивительно, что ты помнишь.
Моя дата рождения во всех социальных сетях скрыта. У Адамова память хорошая, мы в самом начале знакомства, около пяти лет назад, говорили об этом невзначай.
— Шахерезада, слушай…
— Пожалуйста, — перебиваю мягко, но уверенно, — не называй меня так. Марат, я же была с тобой честна. Не надо искать встреч, писать, звонить. Наше общение невозможно.
Стараюсь не грубить. Он-то мне ничего существенного не сделал. Может, правда, просто использовал из каких-то личных соображений. А, может, Барс прав, и я себя лишь накрутила.
— Остановись, — резко хватает за запястье и тянет назад, когда я пытаюсь обойти его. — Давай поговорим.
Бьюсь бедром об машину Адамова, и вспышка боли ставит точку в моем терпении. Мимолетно окидываю поверхностным взглядом капот с эмблемой, мысленно подсчитав, сколько стоит такая «малышка». И вдруг вспоминаю, что за прошедший месяц старый внедорожник Барса дважды ломался по разным причинам. А Таривердиев сохранял спокойствие и вбухивал деньги в колымагу, на которой ездит вот уже семь лет.
Ненароком провожу параллели за пару секунд. Прихожу в ярость от мысли, чего был лишен и до сих пор лишается мальчик, оставшийся сиротой при живой матери. Мальчик, несправедливо отвечающий за чужие грехи. Гордый, сильный, несгибаемый. И во мне нет ни капли жалости к нему. Я, блин, бесконечно рада, что он такой. А вот желание убивать — колоссальное. Это ненормально, но я хочу собрать в кучу и сжечь всех, кто имеет отношение к судьбе Таривердиева.
И это желание так велико, что пугаюсь себя.
Я такой никогда не была, не болела кровожадностью.
Слепая ненависть накрывает внезапно, и я стискиваю зубы.
У меня будто плоть разрывается где-то в солнечном сплетении от неожиданно мощного спазма. Осторожно выдыхаю, словно боясь, что оттуда может вывалиться внутреннее содержимое.
Вырываю свою руку и оборачиваюсь к Марату:
— Мы не будем говорить. Повторю еще раз: нам нечего обсуждать. Я замужем и считаю наше общение неприемлемым. Всё.
— Давай откинем нахрен этот бред с фиктивным браком…
— Брак больше не фиктивный.
Адамов четко считывает твердость и правдивость моего тона. Застывает потрясенно, постигая суть. Я лишь пожимаю плечами напоследок и удаляюсь, оставляя его переваривать новость.
Брак уже месяц как не фиктивный. Да.
Пока еду домой, прокручиваю в голове эти события по новой.
Уже не удивляюсь хитросплетениям жизни. Заведено, что пути Господни неисповедимы. А случайности не случайны.
Несмотря на то, что в психологической науке подобные явления обличительно именуют иллюзорными корреляциями, — чем больше анализирую нашу с Барсом ситуацию, тем больше убеждаюсь в силе, что на ступень выше нашего разума.
Значит, я должна была поехать на день рождения Милы. Очутиться среди незнакомых людей, чтобы узнать правду об очень даже знакомом человеке.
Назели в какой-то момент подошла к Марату, когда мы с его друзьями вяло что-то обсуждали, демонстративно обняла его, одарила бесконтактным поцелуем в щеку и выдала с улыбкой:
— Спасибо за праздник, родной. Ты чудесно организовал всё.
Кстати, да. Адамов постарался на славу. Роскошное торжество.
Когда она отошла, один из парней в компании ехидно хмыкнул:
— Меня так даже мать не любит, как тебя мачеха.
— А за что тебя любить, ты ж конченный, — подхватил другой, вызвав всеобщий смех.
А у меня внутри что-то оборвалось. Вдруг.
Марат, увидев замешательство на моем лице, отгородил нас, встав спиной к веселящимся, и пояснил:
— У папы, как и у мамы, это второй брак. Она воспитывала меня с четырех лет. Мы с Милой сводные.
— У нее тоже есть дети от первого брака? — я не знаю, зачем это тогда спросила, оно само вырвалось.
— Да, — скривился недовольно и тряхнул головой. — Но это осталось в прошлом. Они с сыном не признают друг друга почти двадцать лет. Там очень нехорошая ситуация была в семье.
С сыном.
Мне почему-то стало еще тревожнее, чем было до этого весь вечер.
— У твоей мамы очень знакомое лицо, я все не могу понять, где ее раньше видела… — произнесла задумчиво.
— Город у нас был маленький. Могли где-то пересечься, — не отрицал он.
— Она очень красивая, я бы запомнила…
Да у нее даже рост модельный, Назели выделялась из общей массы моментально. Стройная, эффектная, слишком молодая для своих лет. Ну просто сногсшибательная. И глаза такие знойные, жгучие. Редко люди могут оставлять за собой долгоиграющее послевкусие.
Вот на жгучих глазах я и прозрела.
Мозг ассоциативной цепочкой произвел скудную информацию, которую я как-то выведала у бабушки, она ведь продолжала общаться с бабушкой Барса после нашего расставания. Многим позже, когда я уже закончила сессии с психологом и окончательно отошла от истории с наркотиками, как-то вспомнила фразу «Моя мать жива. И она — шлюха», это не давало мне покоя. Спросила, а бабушка нехотя ответила в двух словах, что, да, его мать жива и счастливо вышла замуж за… друга своего покойного первого мужа.
— А… — облизнула губы в волнении, вскинув глаза на Адамова, — семья… та семья… — сглотнула, ощущая, как сердце налетает на ребра. — Это… Таривердиевы?
Взгляд Марата зажегся изумлением. Но он быстро взял себя в руки:
— Говорю же, город маленький.
Ощущение, что меня огрели добротным мешком, выбив дыхание из легких, было катастрофически реальным. Нужно было срочно заново учиться дышать. Я просто кивнула и забилась куда-то подальше. В тот миг самым ужасным казалось именно открытие, что Барс меня обманул. Растоптал своим поступком — даже зная, куда еду, так и не признался, что Адамовы… не совсем посторонние люди.
Обуявшая меня злость искала выхода, я сказала Марату, что мне срочно надо вернуться домой, самочувствие подвело. Он долго уговаривал остаться, прилечь в отведенной комнате, но я не согласилась. В итоге сошлись на том, что уеду с их водителем, а не на такси. Это было меньшее из зол.
А уже в пути меня немного отпустило.
Обида никуда не ушла, но фокус сместился на другое.
«Спасибо за праздник, родной».
Родной.
Сколько неподдельной любви было в ее голосе…
А как же… действительно родной сын?
Не имея представления, что там между ними всеми произошло, я, тем не менее, чувствовала дикую боль за Таривердиева. Боль предательства. Почему-то совершенно не сомневалась, что его предали. Откуда такая уверенность? Не знаю. Ведь тогда эта пушистая сволочь даже не удосужилась ввести в курс дела хотя бы поверхностно.
Мы, кстати, и сейчас пока избегаем этой темы. Я всё еще могу только гадать, что разломило их прошлое.
Но Назели мне заведомо не нравится. Необъяснимо. И я ничего не могу поделать с этим.
После того как мы с Барсом разругались в тот вечер, я написала Марату, предлагая встретиться. Мы увиделись спустя неделю. Я не мешкая описала ситуацию, свое нынешнее семейное положение, его причины. Без подробностей. Сухо и скупо. Объявила, что наше дальнейшее общение невозможно, и ушла. Для себя я уже успела поставить крест и на Адамове, и на Таривердиеве.
Но первый сделался очень настойчивым в своих ухаживаниях, и его активность наталкивала на мысли о соперничестве. Было унизительно ощущать себя ставкой в чьей-то игре.
Допускаю, что могу ошибаться. Нас с Маратом когда-то тянуло друг к другу, я знаю, что нравилась ему. Однако… той острой потребности в общении мы давно не испытывали. И его внезапная тяга ко мне после моего откровения не могла восприниматься естественно.
А теперь… всё это неважно.
Спускаюсь в метро и запрыгиваю в вагон. Еле удерживаюсь за поручень в общей давке. Попробуй тут думать о чем-то, кроме выживания.
В какой-то момент отвлекаюсь на пришедшее сообщение:
«Я освобожусь на час раньше. Приедешь?».
Позволяю чувственной улыбке растянуть губы. Строчу короткий ответ и убираю телефон.
Боже, да. Приеду, куда скажешь. За тобой — хоть в бездну ада.
Потому что важен. Только ты и важен.
[1]
48. Лус
Дома тщательно принимаю душ, смывая с себя негативные эмоции. В голове всё крутятся какие-то инсайты вперемешку с воспоминаниями, но я гашу их, будто убавляя звук. Тише и тише.
Немного играюсь с крольчонком, чищу клетку, обновляю питье и корм. Забавно, что мой маленький друг в немилости у Барса, он не выносит, когда я вожусь с пушистым в его присутствии. Не признает никаких домашних животных.
К восьми подхожу к зданию роскошного отеля. Таривердиев сегодня участвовал в какой-то крутой конференции по профилю. Организаторы арендовали не менее крутой зал для своего мероприятия. После интенсивной официальной части всегда следует неофициальная, наверняка уже начался фуршет. Барс говорил, что не останется на него, вместо этого мы куда-то пойдем вместе. Поэтому попросил приехать раньше.
Я думаю, он встретит меня уже на улице, но внезапно прямо на подходе получаю смс подняться наверх. Удивляюсь. На ресепшене выполняю инструкцию Таривердиева. Называю наши имена, отдаю паспорт, сообщаю, что меня ждут. Администратор минуту пробивает что-то в компьютере, затем дружелюбно протягивает электронный ключ. Называет этаж и номер.
К слову, этаж последний. Пентхаус.
Еду в лифте всё еще уверенная, что направляюсь на вечеринку уставших за день стоматологов.
Нужная мне дверь оказывается открытой. Тишина за ней кажется странной. Я осторожно толкаю полотно и заглядываю внутрь.
Никого нет.
Это сбивает с толку и заставляет тянуться к телефону, чтобы позвонить Барсу.
Неожиданно зазвучавший голос вынуждает вздрогнуть и резко вскинуть голову:
— Заходи же…
Не понимаю, как не заметила его сразу.
Таривердиев стоит у окна спиной ко мне. Мое появление наблюдал в отражении стекла, но так и не обернулся. Медлит отчего-то.
Скольжу по нему неспешным взглядом. Белая рубашка, обтянувшая внушительный разворот плеч, классические черные брюки, идеально сидящие на его длинных ногах и… шикарной заднице. Руки в карманах заставляют ткань натягиваться сильнее в этой области, и не обратить внимания невозможно. Наверное, я видела Таривердиева в подобном только в день нашей помолвки. Сама вчера вечером гладила ему вещи, но утром заценить не успела. Так залюбил меня ночью, что я проспала всё на свете и чуть не опоздала на практику.
А сейчас откровенно наслаждаюсь. И это еще не вижу его лица.
Делаю пару шагов вперед, вынуждая его всё-таки обернуться.
Ух, как сердечко трепыхается в груди.
Барс очень… очень привлекательный парень. В обычной жизни он тоже одевается стильно, но классика бессмертна и вне конкуренции. Ему так идет, что слов нет. Таращусь без стеснения с глупой улыбкой, захватившей губы.
Обмен приветственными взглядами заканчивается его насмешливо вздернутой бровью и легким небрежным движением головы в сторону. Мол, ничего больше посмотреть не хочешь, бедовая?
Повинуюсь призыву и замираю в изумлении, натыкаясь на белую каменную ванну овальный формы прямо посреди номера у подножия широкой кровати. Специально под ванну пол в этой части выстлан мраморной дорожкой и оснащен изящным продолговатым трапом. Из золотого краника стекает горячая струйка, от которой отдает паром. А из самой ванны уже выглядывает воздушная шапка вкусно пахнущей пены. Чуть дальше накрыт стол на двоих. Тарелки с закусками, пара блюд с металлическими клошами на них, запотевшее шампанское в ведерке со льдом.
Только в эту секунду осознаю, что мы никуда не пойдем. Мы уже пришли.
Настороженно перевожу взгляд с прекрасной манящей картинки на задорно поблескивающего глазами Барса.
— И это?..
— Сюрприз.
— Мы что-то отмечаем? — он не знает, что у меня сегодня день рождения.
— Угу… — приближается с ленивой текучей грацией, вынимает ладони из карманов и обрамляет ими мои щеки, отчего пульс мигом взлетает. — Меня утвердили в штат… на постоянной основе. Теперь считаюсь полноценным молодым врачом…
Не даю договорить, взвизгивая от неконтролируемой радости. Подпрыгиваю и со звонким смехом чмокаю Таривердиева десяток раз подряд. Обнимаю за шею, хриплю поздравления, голос на эмоциях срывается. Это невероятно важное событие.
Ловлю губами его шальную улыбку, пока он подводит нас к кровати и опускает меня на неё, нависая сверху. Сумочка с грохотом слетает с моего плеча на пол, мы смеемся после короткого испуга.
Разочарованно выдыхаю, когда Барс отходит на несколько метров. Рывком приподнимаюсь, щурясь на его непонятные действия. Он пятится назад, не прерывая зрительного контакта, на мгновение исчезает за светлой дверью. Предположительно — ванной. И оттуда весело произносит:
— Вообще-то, взяли еще неделю назад… — появляется в проеме с огромной мягкой игрушкой в руках, — но не мог же я упустить шанса приколоться над тобой с поводом сюрприза… — тащит её ко мне и торжественно вручает. — С днем рождения, что ли, бедово-медовая…
Теряю дар речи на целую секунду. Следом меня разрывает от смеха. Хватаю одноглазого миньона почти с меня ростом, рассматриваю детали с непрекращающимся диким хохотом. Рыженькие хвостики на голове, платьишко в горошек, привязанные к лапке воздушные шары с поздравлениями и главная фишка — надпись «Чеканушка в завязке» на груди монстрика. Слезы брызжут из уголков глаз, а я всё никак не могу остановиться. Жмурюсь от счастья, прижимая к себе неожиданный подарок. Невероятно ценный, безмолвно рассказывающий нашу с Барсом историю.
— Спасибо, — лепечу, успокаиваясь.
Откладываю девочку-миньона, вскакиваю на ноги и со всей дури врезаюсь в Таривердиева, крепко обнимая его за спину. Распластываюсь щекой на мужской грудной клетке, прикрывая веки, когда чувствую ответные объятия.
Мурашки грызут живьем, я в шоке, тело дрожит в треморе.
— Значит, не было никакой конференции?
— Должен же я был придумать причину для своего дресс-кода, чтобы не запороть задумку, — усмехается лукаво куда-то мне в темечко.
— Это… это очень хороший сюрприз, Барс.
Я не хотела отмечать, это первый день рождения вдали от семьи, и мне грустно. Несмотря на тягу к самостоятельной жизни, какая-то пустота в душе не отпускает при мысли о родных.
А Таривердиев… он безумно внимательный, пусть и выкобенивается, что безразличен ко всему вокруг. Даже запомнил, что я жаловалась на отсутствие нормальной ванны в доме, и в сюрпризе умудрился сделать акцент именно на этом.
Вот как так? Я совсем не ожидала… Была уверена, что не знает или забыл. А напоминать не стала.
Боюсь думать о финансовой стороне вопроса. Дорогой отель, пентхаус с волшебным видом на город, другие мелочи… Для обычного студента это… Боже, невообразимо много. Барс никогда не признается в трудностях, я знаю. Помимо основной работы у него есть подработка. А, может, и две. После окончания института мы видимся еще реже. Его занятость это не только попытка совершенствоваться в навыках, но и стремление быть на плаву в столице. Так живет большая часть приезжих, которые не имеют поддержки.
С одной стороны, неимоверно горжусь этим замкнутым сухарем. С другой же, меня до белых вспышек перед глазами бесит вся ситуация в целом. Его разрыв с семьей, отказ от помощи деда. Иногда гордость больше во вред, чем на пользу.
Таривердиев наклоняется вбок и закручивает смеситель. Вода прекращает литься, в номере становится тихо на секунду.
— Пойдем.
Ведет меня к противоположной стороне кровати, у которой расположено высокое зеркало на колесиках в золотой оправе под стать кранику над ванной. Тянет подол моего легкого платья вверх, я помогаю снять через голову, и он отбрасывает его на покрывало. Это всегда очень волнительно — когда Барс раздевает, распаляя кожу мимолетными касаниями. До сих пор дух захватывает от трепетных ощущений.
Внезапно разворачивает меня к серебряной глади, позволяя рассматривать наше отражение. Стою спиной к нему, вжимаемая в сильное мужское тело до предела. Под гипнотическим эффектом момента залипаю на том, как одна рука Таривердиева плавной дугой очерчивает мои плечи и стекает вниз к ключицам.
На мне нижнее белье, босоножки, ненавязчивые тонкие украшения. Волосы распущены, взгляд беспомощный с поволокой. Он — полностью одет, источает мощь, власть над происходящим и палит жгучим сочетанием интереса и похоти в глазах. Разглядывает меня с поразительным бесстыдством.
И, Господи, как это адски красиво в зеркале…
Барс свободной рукой начинает гладить моё бедро, а второй — продолжает затейливые круги по телу. Добирается до пупка, задевает его, пуская тысячи горячих импульсов в паху, от которых непроизвольно сжимаюсь, и возвращается обратно, дразня прикосновением к ложбинке груди. Следом и вовсе с ума сводит, сминая полушарие с первобытным собственническим посылом во взгляде. Меня ведет от него. Неизменно.
— Вода стынет, — напоминаю тихо, взмахом ресниц разрубая визуальные нити между нами.
Мягко, но решительно высвобождаюсь, чтобы окончательно не потеряться в его объятиях. Это запросто. На ура даже имя свое забываю.
— Залезай, я сейчас, — предлагает щедро.
Разуваюсь, избавляюсь от белья, бижутерии в ушах и на запястье. Оставляю золото на пальцах и шее. Кое-как сооружаю на голове пучок, чтобы не мочить волосы. И с детским восторгом забираюсь в ванну. Сажусь посередине и полностью подтягиваю к себе ноги, громко вздыхая.
Как мало девочкам надо для счастья. Иногда.
Блаженство топит. Укутываюсь вкусным парфюмерным ароматом пены.
Эта ванна по сравнению с нашей просто огромная.
Таривердиев возвращается с полотенцами и банными халатами, кладет их в зоне досягаемости, потом прикатывает передвижной столик и кидает на него телефон, пачку сигарет, зажигалку. Находит пепельницу и помещает там же.
Целует мою коленку, торчащую из-под воды, и тоже раздевается, чтобы присоединиться ко мне. Тут же откидываюсь спиной ему на торс, будто только этого и ждала, и вытягиваюсь под толщей во весь свой незавидный рост.
Накатывает несравненный кайф. Я расслабляюсь до состояния желе и закрываю глаза, безнадежно падая в наслаждение. Рисую ладонями узоры на бедрах Барса по обе стороны от себя.
Темнота становится гуще, свет не включаем. Закатное солнце через панорамные окна всё еще приглушенно освещает помещение.
Состояние сакраментальной неги делим на двоих и молчим минут пять.
Мне кажется, я успеваю даже уплыть в сон на пару секунд, а выплываю из него, почуяв сигаретный дым. Разворачиваюсь лицом к Таривердиеву, теперь лежу на нем грудью, запрокидывая голову. Хлопает в воздухе, активируя потолочную подсветку, чтобы разбавить мрак комнаты. И я любуюсь им. Мужская энергетика будто просачивается в меня через поры и пьянит похлеще алкоголя.
Эти размеренные движения во время курения, ленивый прищур, изгиб губ, придерживающих сигарету. Ар-р-р… слишком сексуально и мужественно в исполнении Барса. Жаль только, что привычка крайне вредная.
Хватаюсь за бортики и поднимаюсь, меняя позу. Сажусь на него верхом, выпрямляясь. Низ живота простреливает, стоит лишь почувствовать явные признаки возбуждения Таривердиева. Стараюсь не выдавать своих реакций. По организму начинает циркулировать какое-то горючее вместо крови. Это, черт возьми, перманентная побочка от нашей близости. Доказано опытным путем в течение месяца.
Играюсь с воздушной шапкой, зачерпываю пригоршнями и сдуваю. Игнорирую опасный блеск в жгучих глазах, когда пена частично сползает с моей груди, постепенно обнажая ту.
Дурачусь, деловито налепляя на щеки Барса белую субстанцию. Творю бороду, получая снисходительный хмык.
Не сомневаюсь, ему безумно пойдет солидный возраст с проявлением седины.
Я застываю от проскочившей пронзительной мысли — хочу видеть его таким. Взрослым, состоявшимся, успешным. Счастливым, довольным жизнью.
Моим.
Как хочу, чтобы был моим…
Боги…
— Что такое?
— А? — включаюсь в реальность, моргнув.
— Зависла, говорю, почему? — спрашивает, стряхивая рукой пену с лица, она мешает ему курить.
Наличие кольца на безымянном до сих пор вызывает у меня дурацкую улыбку. Барс тогда разобрал вещи, нашел кольцо и надел при мне. Не снимает. Даже на работе. Я однажды заходила к нему, перчатки стаскивал в моем присутствии, и оно было на месте.
— Нет желания бросить? — игриво прохожусь пальчиками по его подбородку, шее и спускаюсь ниже, вороша влажные волоски. — Когда хочется закурить, разрешаю себя целовать. Сублимируй, родной.
Смеется, весь вибрируя, и я подхватываю, продолжая поглаживать мужскую грудную клетку.
Он не говорит, да и тогда не ответил, но во мне сидит ужасное стойкое впечатление, что курить Таривердиев начал не просто так. И я к этому, быть может, косвенно причастна. Боюсь, очень боюсь, что могла сломать или добить что-то уже сломанное в нем, совершая неразумные поступки.
Повторно спросить не решаюсь.
Мы с ним ладим, но в то же время похожи на профессиональных акробатов, шагающих по натянутому канату. Каждую секунду есть вероятность сорваться вниз. Голая вседозволенность — это ни разу не легко и не круто с такими отягощениями в прошлом, как у нас. Ответственность за последствия зашкаливает.
Привыкаем друг к другу, притираемся. И это чертовски приятный, но сложный процесс.
— Разрешаю, — передразнивает меня, туша сигарету, и выдыхает финальную дымку, оборачиваясь ко мне с ухмылкой. — Разрешает она, ты посмотри…
Берет за талию и подтягивает на себе выше, выуживая меня из воды по пояс. Резко наклоняет голову и губами пленяет правый сосок. Пляшет языком по ареоле, прикусывает горошину. Вбирает, облизывает. То же самое — с левым.
Сбивает дыхание, заставляет выгибаться в рефлекторных порывах и вцепляться ему в шевелюру на эмоциях. Как же люблю убийственную беззастенчивость его прикосновений, восхитительную тактильную честность, безудержность.
Задыхаюсь от накатившего удовольствия. Сладко ноет низ живота. Бедра сжимаю безотчетно. Сминает мои ягодицы, усиливая ощущения.
Как-то рано мы нацелились на переход в горизонтальную плоскость, нет?..
— Почему мы не пьем за мое здоровье? — подначиваю, еле-еле фокусируясь расплывающимся взглядом на бутылке шампанского. Голос выдает мое состояние аль денте. — М-м-м, Барс?
— Потому что, — прерывается, направляя на меня острый взгляд исподлобья, — я собираюсь сделать с тобой кое-что на трезвую голову…
И одним слитным движением, намертво притиснув к себе, встает и покидает ванну. Опускает мою разомлевшую тушку на ворох махровых тканей и принимается нетерпеливо высушивать.
Я лишь и могу что сосредоточиться на бьющемся где-то в горле сердце. Ба-бах. Шарахает от него импульсами и раздается по всему телу электрической рябью. Ба-бах.
Закончив со мной, обтирает себя, ни на секунду не прекращая наш адский зрительный контакт.
И я почему-то так пугаюсь, глядя на темную решительность в его взгляде. Совсем беспросветную. И на грех наводящие глаза и губы… Что начинаю непроизвольно отползать назад. Делаю это неуклюже и заторможенно, вызывая смех Барса. А вот мне самой не до веселья.
Сложно объяснить атаковавший хаос в мыслях и душе. Я доверяю Таривердиеву. И не он меня страшит, а осознание, что мы с каждым разом всё больше и больше подходим к некой грани. И вот что будет за этим рубежом — не знаю. А если разочарование? А если боль? Неизвестность ворошит нутро точенными штырями…
За прошедший месяц у нас было много секса. Очень много — если вспомнить, что до этого у меня его не было вообще. Мы успели выучить предпочтения друг друга, например, любимая поза Барса — наездница: он обожает касаться губами моей груди в процессе, и это лучшее положение для действий. Ему нравится, когда я смотрю прямо в глаза, зарываюсь в его волосы, оттягиваю в самые напряженные секунды. А я люблю, когда он отпускает себя в абсолютной расслабленности и шепчет какие-то бессвязности. Будто дает выход чему-то тайному внутри себя. И это всегда меня обезоруживает, вызывая ярчайшие эмоции. Мы учимся достигать одновременного пика. Прислушиваться к желаниям друг друга.
И с каждым разом незримая связь становится… крепче. И вместе с тем — уязвимее. Меня тревожит, что её можно потерять…
— Дезертир… — ловит мою лодыжку, посмеиваясь, и тащит обратно вниз.
Я отбиваюсь, переворачиваюсь на живот, чтобы убегать проворнее на четвереньках. И тоже заливаюсь смехом в ходе нашей шуточной борьбы. Вскоре терплю поражение и возмущенно ойкаю, почувствовав довольно болезненный укус в ягодицу.
— Эй! — кричу, когда укус повторяется, и дергаюсь под ним сильнее.
— Это что за жопка такая вкусная… — протягивает издевательски и кусает в третий раз.
— Господи! И он еще считает себя брезгливым!
— Зря я тебя, что ли, отмачивал и отмывал заранее? — хмыкает эта коварная сволочь.
А потом бережно целует пострадавшие места. С моих губ слетает судорожный выдох. Нежность Таривердиева это всегда нокаутирующий меня бонус от нашей близости. Он обычно так резко переходит к ней после жадности и грубости, что меня еще долгое время потряхивает на контрастах. Это как высшая награда. Словами мы не умеем. Ни он, ни я. Всё самое важное, трепетное и хрупкое происходит только осязательным путем. Наверное, поэтому мы и вспыхиваем мгновенно рядом друг с другом. Как качественные спички.
И я очень хотела бы исправить это в будущем. Освоить и вербальное выражение чувств. Так уж вышло, что ни его, ни меня к подобному не приучали. Мы немного дефектные. Оба. Но мы стараемся. И мы честны.
Таривердиев продолжает оставлять горячие следы на моей коже. Я расслабленно млею, уплывая от плавных поглаживаний по бедрам. Утрачиваю бдительность. И через секунду оказываюсь перевернутой на спину. Безбожно раскрытой аккурат перед лицом Барса. Предугадывая мои действия, тут же разводит ноги в стороны и фиксирует своими лапищами, не давая мне сжаться, спрятаться от него.
Дышу громко, нервно. Впиваюсь в потолок лихорадочным взглядом, только бы не смотреть на Таривердиева. Смущение топит к чертям всю смелость, дерзость, выдержку. Сбрасывает прежние договоренности.
Маринуюсь в своей тотальной дезориентации. Время тянется, а он ничего не предпринимает, и это вызывает новые волны стыда. Боюсь взглянуть вниз.
— Ты, блин, стоматолог или гинеколог?! На чем там можно зависать так долго!
— Бля-я-я… — промежность овевает потоком теплого воздуха от его вздоха, и я пускаюсь на крупную дрожь. — Помолчи, а?
Легко сказать. Это не он лежит причинным местом перед кем-то.
— Зачем ты это делаешь, вообще?.. — перехожу на дробленый шепот.
— Чш-ш-ш… — шикает. — Не мешай, я знакомлюсь с твоей мадам.
Абсурдность ситуации вырывает из груди безудержный смешок. А следом я начинаю смеяться в голос. И немного расслабляюсь, отбрасывая мысль об отступлении.
Окончательно сдаюсь, когда он, медленно ведя губами, осыпает чувственными поцелуями внутреннюю сторону сначала одного бедра, потом и второго. Отпускает мои ноги, поняв, что я больше не препятствую происходящему и не обороняюсь. Его руки кочуют ко мне на живот одним стройным пластичным транзитом от самых колен. И достигают груди, умелыми прикосновениями разжигая мой внутренний огонь.
Сонм мурашек стартует в дикий пляс, в паху рождается жар, который разрастается паутинкой напряжения по всему телу.
Я закрываю глаза, так и не осмелившись принять визуальную картинку. Дышу ощущениями. Скребу ногтями по покрывалу. Готовлюсь… к большему.
Барс кладет ладонь на мой лобок, слегка давит и одновременно с этим проходится языком по лону снизу вверх, завершив действие острым точечным ударом по горошине клитора. Меня подбрасывает тут же. Выгибаюсь, устремляясь грудной клеткой куда-то вперед. В ночное небо, быть может. Разделить с ним муки своей восхитительной сексуальной пытки.
У Таривердиева на меня другие планы, он крепко удерживает, увеличивая напор рта. Исследует вульву бесстыдно и беззастенчиво, губами собирает мои волнительные колебания. Выписывает нечто прекрасное, повторяет интимные изгибы кончиком языка.
Давлюсь всхлипом. Прессую пальцы в кулаки, остервенело захватывая ни в чем не повинную ткань под собой.
И вдруг всё резко обрывается.
Секунд десять жадно впускаю в себя кислород, после чего распахиваю веки, через мельтешение наблюдая тот же потолок. Любопытство пересиливает, и я, чуть приподнимаясь, стреляю инспектирующим взглядом вниз.
Барс, оказывается, только этого и ждет. К этому меня и подводит. Даже требует беззвучно.
Прямой ядерный выброс глаза в глаза — и аминь.
Можно выносить мой свежий трупик после реалистично прогремевшего в ушах и вмиг сжегшего меня к чертям взрыва.
Таривердиев невидимой неподъемной цепью приковывает к себе визуально, и я не могу, не смею шевелиться. Вновь приникает к клитору, повторно убивая меня теперь еще и порочной демонстрацией. Рисует мое удовольствие наглядно, делит момент на двоих. Он первый у меня. Я первая у него.
Боже…
Я не знаю, понравился бы мне оральный секс, если бы между нами не было нашпиговано таких жестких эмоций. Если бы… если бы вдруг это был кто-то другой. Не знаю.
И Барс сейчас не умениями своими берет, а взаимной неумолимой тягой и бесхитростной душевной обнаженностью друг перед другом. У нас с ним безумная легковоспламеняющаяся база, мы не можем не реагировать…
Тем не менее… каждое… черт возьми, каждое движение его языка, губ находит молниеносный отклик в моем теле. Возбуждение душит своей мощью. Мое дыхание отрывистое и поверхностное. В груди — буря.
Я чувствую истерично бьющийся на подходе экстаз. Роняю натужный беспомощный стон и ищу Таривердиева… ищу, как всегда, его руки… ищу опору. Он сам находит меня даже в этой позе, сплетает наши пальцы на постели, дает мне поддержку. И так же — глядя куда-то в мои ментальные глубины своими жгучими глазами — совершает парочку кульминационных вращений и ударов, после которых я себя совсем теряю.
Выпускаю дрожащий полушепот из приоткрытого рта и взмываю. Бесконтрольно отрываю таз от кровати, бедрами сжимая голову Барса, рвусь то ли вверх, то ли в сторону. Оргазм сначала вбивает в меня бешеный разряд, а потом обесточивает до нуля. Рушусь обратно, захлебываясь в впечатлениях. И наконец-то закрываю глаза, чтобы прожить их по полной.
Сиплю заветное имя… И медленно прихожу в норму.
Вот это да…
Таривердиев не прерывается в ласках. Кружит влажными поцелуями вокруг пупка, поглаживает бока, очерчивает гребни подвздошных косточек большими пальцами.
Вот его ладони неспешно стекают к моим ягодицам, сминают их властно, а вот… я уже перевернута на живот с оттопыренной попой и чувствую пронзительное вторжение.
Барс хватается за мои плечи, фиксируя в нужном ему положении и призывая прогнуться сильнее. Толчки сразу набирают оборот, становятся быстрее, жаднее. С ноткой живой агрессии, бесшабашной вседозволенности. Он имеет меня почти грубо, но за грань не выходит. Я вместе с ним балансирую на этом краю, методично лишаясь рассудка. Наслаждение затягивает новым витком, и сдерживать лезущие из меня наружу крики я больше не могу. Приглушаю их, прикусив уголок подушки.
Страсть Таривердиева уничтожает меня и возрождает. Я беспрекословно подчиняюсь ей, сама балдею от всего, что между нами происходит. Доза боли в клетках от нереальной концентрации удовольствия отрезвляет на самую малость. Она частично возвращает меня на Землю, заставляя верить, что я не умерла, вдруг очутившись в раю.
Потому что каждая близость с Барсом, как и говорили французы, это моя маленькая смерть.
Он делает еще десяток стремительных фрикций… и я выпадаю в финальную агонию, где-то на задворках сознания отмечая, что мои сокращения совпали с его пульсацией…
Разлетаюсь на ошметки, готовая плакать от нашего единения.
Но Таривердиев накрывает меня собой, опускаясь на постель, и гасит взбаламутившую нутро тихую непрошенную смуту ощущением тотального умиротворения.
Крошечными глотками возвращаю расплесканное самообладание.
Когда-нибудь… помоги мне, Боже, я научусь облекать суть этой крышесносной энергии, которая ширится меж нами, в словесную выраженность.
49. Лус
Барс устраивается боком и мягко разворачивает меня лицом к себе.
Протяжный удар сердца.
Всматриваемся друг другу в глаза. У него — шальные, задорные и совсем капелюшечку тревожные.
— Ты как?
Опускаю ресницы и слабо киваю, мол, в порядке, тихо зеркаля:
— А ты?
— Не определился еще, — рывком откидывается назад, распластываясь звездой на кровати, и я приподнимаюсь на локте, чтобы видеть его. — Сука, всегда думал, что фанаты куни двинутые. Кто ж знал, что это правда, и такая прелюдия реально и для мужика делает секс намного ярче и острее. Меня аж коротнуло, когда я языком почувствовал, как ты кончаешь. Чуть не отстегнулся вхолостую…
Ну… я жива. Не умираю от кусачего смущения после такого откровения, и на том спасибо, да? Взрослые люди и всё такое. Привыкаю, как и договаривались изначально.
— Бля-я-ядь… — тянет со смешком и растирает ладонями щеки, будто не может прийти в себя, а потом ловит мой слегка потрясенный взгляд, — голова пустая, Шипучка, веришь? В жизни не вкладывался в секс эмоционально до такой степени, чтобы потом хапнуть звенящую пустоту. Люди годами херачат медитации, крутятся, совершенствуются, постигают дзен, а мне… — смеется заразительно и перетаскивает меня на себя, приглаживая выбившиеся прядки за мое пылающее ухо. — А мне всего лишь надо было трахнуть собственную жену.
Да, сегодня он был другим. Или собой? Отпустил заслоны, взял, как хотел. Считаю, это здорово.
— Не пойму, мне начать оскорбляться или чувствовать себя всемогущей? — всё-таки возмущаюсь похабной формулировке и грозно хмурю брови в риторическом вопросе.
Щелкает меня по носу и коротко чмокает в губы. Я чувствую его, выраженный вкус своего секрета. Это странно. И ничего больше — ни отвращения, ни отторжения.
— Рада, что тебе весело, — фыркаю и ерзаю на нем в попытке встать. — А теперь отпусти, я хочу в душ.
Оставляю Таривердиева наедине со своими мыслями и открытиями. У человека когнитивный диссонанс во всей красе, и меня это немного смешит. Хотя у самой внутри пока клубок спутанных ощущений.
Пожалуй, единственный минус нашей близости — это необходимость смывать с себя биологические жидкости после нее. Я перешла на таблетки по просьбе Барса — практичнее, технически нам теперь ничего не мешает заняться сексом в любую минуту. Так это обосновал он. А я… вижу здесь нечто большее. Еще одну ступень доверия.
Когда возвращаюсь в комнату, застаю Таривердиева за столом у панорамного окна. Он разливает шампанское с довольно эпичным выражением лица — будто ну никак не может дать оценку произошедшему.
Подхожу бесшумно и обрамляю его щеки ладонями. Глубокий крепкий поцелуй действует безотказно, и вот уже мужские губы изгибаются в ленивой чувственной улыбке.
— У кого-то нехилый откат, — дразню, присаживаясь, и отправляю в рот одну из закусок.
Он только усмехается в ответ. Да и вообще какой-то удивительно расслабленный, я никак не нарадуюсь этому его состоянию. Хочется, чтобы отдыхал почаще, не загоняя себя.
— За твое здоровье, — чокаемся, переливчатый звон стекла раздается по помещению эхом.
Выпиваем до дна, подначивая друг друга озорно поблескивающими взглядами.
Под клошами оказываются отлично прожаренные стейки, которые мы с нескрываемым аппетитом уничтожаем за разговором.
— За твою карьеру, — предлагаю второй тост.
Господи, если бы эта пушистая сволочь только могла представить, как я счастлива за него… Меня просто распирает. Эта новость стала подарком наряду с сюрпризом, который устроил.
— За успешную потерю оральной девственности, — скалюсь провокационно, толкая третий тост. — Чин-чин!
После дозы игристого смущение окончательно испаряется. Мы много шутим, смеемся. Приговариваем вторую бутылку, припасенную в маленьком холодильнике. Я в какой-то момент перекочевываю к нему на колени, потому что мне становится жизненно необходимым распробовать пузырьки и на его языке, чтобы убедиться, что они такие же прикольные, как на моем.
Парадокс, но Барса развезло сильнее, чем меня.
Я вновь набираю ванну, он перемещает к ней ведерко со льдом и третьей бутылкой.
Выключаем свет и устраиваемся в горячей воде. Неспешно потягиваем алкоголь и любуемся огнями ночной столицы. Нападает вселенская безмятежность.
Чистый кайф — лежать спиной на мощной груди и нежиться в пахучей пене.
Я откладываю пустой бокал и отказываюсь от еще одной порции. Не желаю пьянеть, мне достаточно и легкого шума в голове.
Хочу сказать, как благодарна за вечер. Как важно его внимание. Как бесценен жест.
И не могу. Открываю рот — и захлебываюсь первым же звуком.
Какой-то мутационный вид беспомощности перед собственными чувствами.
Барс размеренно поглаживает мое плечо, ведет ниже, добирается до ладони и перебирает пальцы под водой.
Опускаю веки.
Он сейчас до одури нежный. Родной такой.
— А как ты провернула фокус с пальцем, когда порезалась? Он же не мог зажить за ночь… Я забываю спросить.
Хорошо, что он не видит моего лица со вспыхнувшей улыбкой Гринча.
— Пожалуй, это единственный раз, когда мне не пришлось ничего делать, — вспоминаю ту давнюю историю. — Я же говорила тебе, всё проще, чем кажется. Ты перепутал руку. На мою удачу. Разоблачение висело на волоске, я испугалась. Но обошлось… до твоего следующего приезда…
Хмыкает весело.
— Кстати, что там Вика… Кети? Викентия твоя. Ты ни разу не упомянула о рыжей.
Мгновенно холодею от вопроса, и больно-пребольно пульсирует рана в груди.
— Она… хорошо, — тяжело отвечать. — Наверное. Замуж вышла, с мужем на юге живут.
— Наверное?.. — выхватывает суть. — Не общаетесь, да?
— Угу… не общаемся…
Следует тактичная пауза.
Таривердиев не настаивает, но я осознаю, что хотя бы минимальное объяснение дать нужно, как бы неприятна ни была мне эта тема.
— Я ее подвела прямо перед свадьбой. Кети пришлось искать новую подружку невесты буквально за два дня до торжества. Мы тогда разругались, и я поклялась, что тоже не стану поддерживать ее в самый важный день, раз… раз сама она отказывается понимать важные для меня вещи. И, в общем-то, я не пошла. С тех пор ни слова друг другу не сказали.
— Не хотела понимать, почему ты балуешься запрещенкой? — он участливо сжимает мои пальцы, а я молчу, поскольку всё и так ясно. — Я тоже не вдупляю, Шипучка… На что ты надеялась, какие ответы искала в наркоте? Это охуеть какая дурость. Думала, попробуешь — и эврика, тебе откроются мотивы поступков отца? Как себе представляла этот блядский эксперимент? Что вот прямо сразу по итогу сможешь сказать: да, оно того стоило, он не зря проебал своего ребенка и свою жизнь. Или, наоборот, созреет неутешительный вывод, что оно того не стоило, ничего особенного в этом нет? И что дальше? За чем именно ты гналась, а?
— Я не знаю, — выдаю сдавленно. Сползаю по его телу вниз и ныряю под воду с головой, забыв о том, что не собиралась мочить волосы. Убегаю от себя с диким отчаянием, но вскоре кислород заканчивается, и я спешу на поверхность, шепча с надрывом:
— Эта тупая безысходность в какой-то миг накрывает тебя панической потребностью сделать всё… абсолютно всё…
Жадно дышу, стирая капли с щек, сердце заходится в жутком тахикардическом приступе. Флешбэки безжалостно мелькают перед глазами, наводя суету в сознании.
Барс обнимает меня за талию и возвращает в прежнее положение, заставляя лечь на него. Как только чувствую под собой горячее мужское тело, выдыхаю с облегчением. Неозвученная поддержка регулирует все процессы в моем организме до отметки «норма».
— Меня просто грызло чувство, что я обязана попытаться понять этого человека самым прямым способом. Прежде чем осуждать, ненавидеть, клясть его…
— Как вариант — можно поговорить, чтобы услышать и вторую сторону. Не слышала о таком?
— На тот момент это казалось мне самым глупым. Что бы я сделала? Здрасьте, я ваша дочь? Скажите, почему вы такой конченый? Пришла бы к незнакомцу с очной ставкой?
— Да, податься в наркоши было гораздо умнее…
— Прекрати, Барс, я же не отрицаю, что оступилась.
— Я злюсь. Я, блядь, очень сильно злюсь. Ты чуть не умерла…
Разворачиваюсь к нему лицом и пару секунд наблюдаю, как Таривердиев хлещет алкоголь крупными глотками прямо из бутылки. Агрессивно, нервно. Кадык дергается рвано. В движениях зверское напряжение.
Утыкаюсь губами ему в яремную впадинку. И целую. Целую. Целую.
Успокаивая.
С мольбой простить.
Больно адски, что пережил такой страх по моей вине. До сих пор не могу принять этот эпизод — Барс сорвался из другого города и прилетел мне на помощь по одному бессвязному звонку. Видел меня… ничтожно никакой. И если бы не он…
— Пиздец ты чеканутая, ну… — заявляет на шумном выдохе и сгребает меня в охапку, стискивая до хруста костей.
Будто потерять боится.
Зарываюсь носом в уютный уголок между мужской шеей и плечом. И дышу. Жадно дышу моментом.
Умираю, как люблю.
Люблю его без памяти.
Каждой крохотной клеточкой.
Беспокойно вздымавшаяся до этого грудная клетка Таривердиева постепенно приходит к размеренной амплитуде. Я продолжаю цепляться за него в непреодолимой тяге и натужно сопеть под ухо. Он ослабляет хватку, но не выпускает. Перебирает мои позвонки, гладит по спине.
Проходим эту критическую фазу в тишине, расходуя на нее минут десять.
А потом мне становится прохладно, я мягко высвобождаюсь, чтобы обновить градус воды. Сливаю часть, открываю кран, и еще несколько минут нашего безмолвия протекают под ненавязчивое журчание.
Мысли умиряются.
— Часто думаю, что, если бы не ты, если бы не тот поцелуй в машине, когда нас заснял дедушка, я так и не узнала бы ничего. Дома был жесткий скандал. Впервые видела маму такой живой и яростной, она обвиняла деда в том, что он снова вмешивается и рушит чью-то жизнь, была ужасно зла, что помолвку расторгли. Настоящий раскол. Мне особо ничего не объяснили, только фотку показали. Сам понимаешь, в каком шоке я была. Нас с тобой практически застали с поличным, я растерялась. Пока искала решение, приходила в себя, случайно услышала обрывок разговора мамы и бабушки. Пережила второе потрясение, узнав, что у меня есть отец. Наедине заставила бедную маму расколоться до конца и рассказать мне всё сначала. Стала искать его в сети… Ну а дальше ты знаешь. Без лишнего пафоса — моя жизнь перевернулась.
Я меняю положение, ложусь на Барса полубоком и произношу, всматриваясь в темные глаза:
— Это к тому, что я — не верю в случайности, а после нашей истории… так вообще. Мы даемся друг другу с определенной целью, как и все люди, впрочем. Сколько раз мы с тобой сталкивались лбами, хотя, по сути, избегали друг друга? Сколько раз ты спасал меня, оказываясь там, где тебя быть… не должно было? — хмыкаю немного печально и провожу ладонью по его колючей к вечеру щеке. — Психолог как-то сказала мне, мужчина и женщина притягиваются травмами, чтобы исправить один другого, научить чему-то. Не знаю… зачем тебе дана я, еще не разобралась с этим. Но твоя роль в моей судьбе колоссальная. И я очень, очень благодарна тебе. И за сегодняшний сюрприз в том числе…
— Не знаешь, зачем мне дана? — переводит в шутку, находясь подшофе. — Какие-то сомнения? Конечно же, в наказание…
И в противовес своим же словам притягивает меня ладонью за шею и варварски захватывает губы. Увлеченно сминает их, прикусывает. Мы забываемся на какое-то время. Пока я тоже не кусаю его в отместку. Вызывая этим лишь удовлетворенный вздох Таривердиева.
— Ты пошла в психологички, чтобы мусолить всю эту хрень?
— Туда за этим и идут, Барс. В первую очередь — помочь себе, а потом уже другим.
— Лучше бы ты стала послом, — выносит вердикт и салютует бутылкой, на дне которой осталось немного шампанского, но оно скоропостижно исчезает с жадными мужскими глотками.
— Еще один из тех, кто не верит в психологию, — хмыкаю, выгибая бровь.
Обмениваемся искорками в глазах, у него во взгляде столько пренебрежения, аж бесит.
— Ну, так и зуб не орган, а стоматолог — не врач, — мщу всем известной стереотипной присказкой медицинских вузов.
— Су-у-учка…
Барс откидывает голову и хохочет в голос, одновременно с этим щипая мое и без того сегодня настрадавшееся полупопие. В заволокшей нас полутьме обострившимся зрением скольжу по любимым чертам и наслаждаюсь.
— Интересно, мы с тобой когда-нибудь начнем говорить серьезно на трезвую голову? — шепчу задумчиво.
Уже второй раз оба в сомнительном состоянии ненароком поднимаем важные темы. Но Барс пьян и совсем не желает распахивать душу, хотя у обычных людей именно под градусом и происходит выброс эмоций. Это насколько же надо быть приученным контролировать себя, чтобы вот так… ни-ни? Сила воли, зажатость, страх показаться слабым?
Как мне донести до него, что я на его стороне?
— Завтра, — толкает вдруг Таривердиев уверенно. — Завтра будем говорить серьезно… Сегодня слишком много праздничных поводов, антураж не тот.
— А завтра ты скажешь, что ничего не помнишь… — смеюсь, когда подминает меня под себя, перегруппировавшись в воде, — о том, что говорил вчера…
— Угу…
И снова без предупреждения покидает ванну со мной на руках, делая твердый шаг на пол. Влага стекает с нас ручьями, я визжу, чтобы отпустил. Если мы затопим кровать, нам негде будет спать.
Но Барс озвучивает иные планы многообещающим непристойным тоном:
— Такая вместительная душевая… А мы еще не оценили…
Под тугими горячи струями он берет меня дважды. Сначала яростно и быстро на весу, прижимая к прохладной стенке. Потом мы долго целуемся под режимом тропического ливня, словно бесчестные воришки, воруя друг у друга драгоценное дыхание. А после Таривердиев разворачивает меня к себе спиной и заставляет выгнуться под нужным углом. Стараюсь компенсировать разницу в росте, встав на носочки и упершись ладонями в кафель, мышцы в процессе затекают до боли, но я занята тем, что захлебываюсь от медленных размашистых толчков. Барс входит в мое тело неторопливо, но с такой силищей, что пружиню на месте, растрачивая способность соображать. Лапает меня беспрерывно, подводит к безумию. Шепчет пошлости, которые утопают в шуме воды. Изнываю и горю. И с последними волнами горячей дрожи окончательно слабею. Руки соскальзывают, я срываюсь и падаю на пол, ушибаясь.
Таривердиев заторможенно опускается следом, немного виновато хлопая ресницами. Пока дышим рвано, возобновляя вентиляцию легких, он перетаскивает меня к себе на бедра и внезапно начинает покрывать короткими мягкими поцелуями мои исцарапанные коленки.
Я застываю изваянием.
В груди все переворачивается от этого зрелища.
Внутренности разрывает от адской смеси нежности, любви и… взметнувшейся дичайшей злости.
Я не могу не думать о том, что сам Барс был лишен вот такого элементарного утешения и поддержки. Заботы, ласки. Внимания, обожания.
Может, это остатки алкоголя в крови, но картинка с маленьким мальчиком, разбившим коленки, и которому никто не целует их, рисуется перед глазами настолько реалистично, что я давлюсь горестным всхлипом.
От накатившей тоски хочется сдохнуть.
Ругаю себя мысленно. Чушь. Какая сентиментальная чушь. Таривердиев взрослый парень. На пороге зрелого мужества. Я не стану жалеть его.
Да, его — не стану.
А того мальчика?
Твою мать!.. Бесконтрольный бум за ребрами.
Сглатываю и радуюсь тому, что мои слезы маскируются каплями воды.
Порывисто подаюсь вперед и приникаю подрагивающим ртом к виску Барса.
Невозможный. Ну какой же он невозможный!
Рядом с ним я существую на бешеных контрастах. Еще минуту назад вколачивался в меня, ища выхода своей агрессивной похоти. А теперь сидит на полу и обхаживает с хрустальной осторожностью.
Мне приходится уверять Таривердиева, что всё в норме и мои кости не пострадали от падения. Кое-как выпроваживаю его за дверь, а сама остаюсь сушить волосы. Половину времени кусаю губы, чтобы не рыдать в голос. Остальную половину — уговариваю себя не становиться истеричной дурочкой. Жалость это не то чувство, которое можно демонстрировать мужчине.
Через двадцать минут застаю Барса растекшимся по постели. Он сонно посапывает, и я пытаюсь аккуратно устроиться у него под боком, чтобы не разбудить. Однако, как только ложусь рядом, меня привычно заграбастывают в теплые объятия.
— Минус еще одна девственность, — бормочет, горделиво ухмыляясь, — твоя душевая девственность.
Тихо смеюсь от беспутной заявочки.
Да, в нашей ванной таких экспериментов не проведешь. И слава Богу. Потому что у меня теперь ноют ноги от перенапряжения, и послевкусие от произошедшего в душе из-за этого изрядно портится.
— Ага, ты молодец, бубенчатый, ведешь в счете. А теперь спи…
Шиплю, когда кусает мочку уха, но ответных действий не предпринимаю. Лишь прижимаюсь ближе.
— Не веду, Шипучка… — шепчет упрямо, уже засыпая. — Ничья.
Понятия не имею, о чем речь. Не спорю. Тоже закрываю глаза.
Много секса. Мало разговоров.
И когда-нибудь мы исправим это неравенство, правда?..
50. Барс
Усталость отдает напрягом в висках. Оттуда разлетается болезненной пульсацией в лобную долю и затылок. Такой измор накатывает, будто я битый уличный пес. В хлам разболтанный и расхристанный.
Переодеваю форму, но не спешу выходить из клиники. Сворачиваю к закутку и достаю сигареты.
Первый же затяг бросает в лютый кайф. Аж веки в удовольствии опускаются на секунду. Сука, всего лишь вторая сига за день. Нихуя не успеваю с этим графиком. Только утром и жрал по-человечески, потому что Шипучка заставила позавтракать, а уже вечер на дворе.
Губы устраивают самовольный движ при мысли о ней. Улыбаюсь, дымя в створку.
Хозяюшка мелкая.
Быт налаживает, уют феячит, еду мне варганит. И ведь не кринжу таскать с собой контейнеры. На них еще и слюни пускает половина коллектива, что обходится доставкой. Домашняя стряпня нынче имба[1].
Забота Лус резонирует странно. Я отвык. Потерянное чувство, которое раньше во мне в основном поддерживала бабушка. Но и оно растрачивалось в процессе тех лет, что я живу вдали. А последние три года после контров с дедом я укрепляюсь в ощущении, что фигачу в сигму[2].
Приятно от затейливости Шипучки. Пиздец как приятно. И вместе с тем — порядочно наяривает планку. Второй месяц фонит семейным вайбом. Ответственность, обязательства, уровень выше. Менталка крутит опыт предков, шатает залежи, выуживая запылившиеся старые инстинкты. Мамонта там забить, берлогу обеспечить.
Кто бы мог подумать, да? Мужик во мне туннель прорубает к выходу.
Оттого и расшибаюсь сильнее, набираю сверхурочку, миксую с подработкой в других частных практиках. Но зверскую долю времени отдаю именно этой клинике, статус которой для меня остается «лучшая».
Когда взяли в штат на постоянку, выдохнул. Посадил на привязь зверские амбиции, где-то стал проще смотреть на не перестающего байтить[3] меня Тарона. Тюбик никак не устаканит свои блядские обидки. Если раньше козырял звонками с увольнением, теперь хуярит исподтишка уводом и перетасовкой клиентов. Самый сок пиздит на ура: установка виниров, имплантация, лингвальные брекеты, элайнеры… Непыльные и прибыльные случаи, в общем.
А я чаще вожусь с долгими историями — лечением, протезами. С зубными техниками заебался только так, перетирая рабочие моменты.
Руку набиваю — плюс, бесспорно. Концентрацию гоняю на этой мысли. Башляют здесь прилично, опять же. Но фэншуй нет-нет да и сбоит, когда вкуриваешь, что можешь делать больше, а тебе спецом перекрывают трубы. Как сегодня.
Выдыхаюсь на бешеных оборотах. Хочу послать к херам темную иерархию и топорное покровительство подстав. Но мозги морозит в секунду, когда понимаю, что сдаваться тупо. Слишком долго ебашил, чтобы прийти в эту точку.
И еще Шипучка. Перед ней тоже пасовать стремно, престиж и все дела. Врач в крутой клинике. Гордится мной, мелкая. Радовалась больше, чем я.
Тушу сигарету и чапаю к выходу.
Пробки немного рассосались, но всё равно застреваю на полчаса дольше, чем рассчитывал. Заглядываю в супермаркет рядом с домом, Лус просила докупить пару-тройку продуктов. Привычная стыковка между нами — всегда интересуюсь, надо ли что, когда подъезжаю.
Захожу в квартиру, включаю свет и… столбенею, блядь. Пакет соскальзывает на пол с глухим треском. Я моргаю, как глюканутый, потому что не верю в картинку перед собой.
В ахуе просто.
Стоит, химера. Улыбается паинькой. Ресничками хлоп-хлоп.
А у меня все радары к ебенам сматывает от её вида.
Белье черное — воображение навылет от полупрозрачных вставок в кожаной ткани. Чулки в цвет. Сука, с подвязками. Туфельки на шпильке.
И портупея, мать твою. Жгуты крест-накрест на животе схлестываются и тянутся линией через ложбинку груди, заканчиваясь кольцом на шее, инкрустированным металлическими фигурками.
Волосы темным шелком по плечам. Желтые глаза подведены ярко, вызов и дерзость в них — концентратом. Губы… красная помада. Невъебенно идет ей. Никому так не идет, как ей.
И фишка, молотящая меня в хлам, это блюдо с горячими роллами у неё в руках. Поддерживает одной ладонью, а второй зажимает палочки наготове.
Три-четыре метра, что нас разделяют, ползу отшибленным зомби. Чем ближе подхожу — тем крепче ляпаюсь в эротику, которой от Шипучки, клянусь, прёт незаконными дозами.
Какие-то нокаутирующие флюиды разъебывают меня своей мощью, когда останавливаюсь в шаге от неё. Я впечатлен до полного отупения и онемения. И слепну в придачу, вблизи рассмотрев эффектный образ.
Мелкая соблазнительница стреляет взглядом вверх-вниз, потупив глазки и томным взмахом с мнимой покорностью добив подчистую.
Цепляет рисовый кругляш, плавно макает в соевый соус и притягивает к моему рту. Механически прожевываю, постепенно нависая над ней. Одной рукой подпираю стену рядом с её головой.
Насколько хорошо она понимает, что я взорвусь в любую секунду?..
— Там яйца были… кажется, их уже нет, — сообщаю доверительно.
— Где? — подхватывает зараза, поднимая на меня смеющиеся глаза.
— Предположительно в пакете. Но я не уверен, что только там…
Якобы задумчиво кусает губу и пихает мне второй кругляш.
Я шокирован тем, как контролирую себя. До сих пор.
— Машину ты не водишь. Да и моя развалюха была со мной. Деньги мои на шмотки не тратишь. Что я упускаю?
— Не понимаю, — источает невинным тоном.
— Где ты накосячила, родная?
— М-м…
Третья порция на языке, а я так и не чувствую вкуса.
— Не будь таким примитивным, родной.
— Даже так…
— Я стараюсь разнообразить нашу… сексуальную жизнь, — бля-я-я, скручивает от тембра, хуясе мы умеем голосом творить.
— Сексуальную жизнь? Разнообразить? Которой без году… месяц?
— Полтора.
— Бесценное уточнение.
— Не хочу… чтобы всё стало привычным. Привычка — это хреново, Барс, — а вот сейчас она говорит серьезно, бьет решительностью во взгляде и при этом смотрит… уязвимо. — Не хочу, чтобы мы приелись друг другу.
Озвученный страх смехотворен в наших обстоятельствах, но ей почему-то правда это важно.
Забираю у неё палочки. Ответно кормлю, за действиями скрывая свою растерянность. Грудак молотит от мысли, что Шипучка загружается подобной ересью.
Зачарованно слежу за тем, как медленно двигает губами. Красными.
Сука, приветствую тебя, фетиш.
Прикладываюсь к ним, едва проглатывает пищу.
Шарахает от прикосновения к ней. На волоске от убийственного краха.
— Две минуты, — заверяю клятвенно и, на ходу снимая обувь, несусь в ванную под её заливистый смех.
Внутренние протоколы не позволяют шарить по девчонке немытыми лапами и… всем прочим.
Через обозначенное время влетаю в кухню, где Шипучка возится с сервировкой. Уже в халате. На мне — полотенце, которое слетает, когда подрываюсь к ней, размахивая своим стояком.
Толкаю её к гарнитуру, там столешница выше. Удобнее. Брать буду здесь. Не отходя, блядь, от кассы. Меня вымело из адекватности. Схлопнуло остатки трезвого ума.
Сдираю лишнюю тряпку. За задницу — и вверх. Устраиваю массовичка-затейника. Похоть глушит к чертям. Провожу руками по стройным ножкам от колен до самой развилки.
Лус трясет. Меня трясет.
— Больно будет — остановишь, — инструктирую на всякий, понимая, что чердак свистит и контроль в осадке, и дожидаюсь кивка.
Нет терпения на прелюдии. Нет сил насладиться нарядом. Нет желания упускать даже миллисекунду. Всё потом.
Резко раздвигаю её бедра шире, отвожу кусок ткани в сторону и ребром ладони проверяю промежность. Умница. Тоже завелась, пока подначивали друг друга. Что за девочка… ну простой слэй.
Напоследок перекрещиваемся глазами…
И я натягиваю Шипучку на себя, сцепив челюсть от лютого напряжения. Тело таскает от кайфа с первым же толчком. Вбиваюсь в неё одичалым животным, упершись руками в верхние дверцы. Ловлю новый приход, когда она откидывает голову назад, вытягивая шею. Давит стоны, сопротивляется своей чувственности. И этим еще хлеще распаляет.
Нам хватает, блядь, трех минут бешеной случки. Это конкретный раскол в щепки. Делим финальную дрожь на двоих. Дышим друг другу в губы.
Я в ахере. Это что за вспышка сверхновой?
Никогда такого не было. Ни с кем. И рядом ничего не стояло по мощи посыла.
— Эй, ты норм? — прижимаюсь щекой к её виску. — Прости, я двинутый… сорвался…
— Барс… — льнет к груди, обнимает отчаянно. — Барс…
Ребра трещат от нежного шепота. Замес внутри грандиозный.
Пиздец как меня штырит от неё. Пиздец.
Я не врубаюсь, что происходит.
Неопознанная ломка…
— Всё хорошо? — повторяю разодранным голосом.
— Да… — наконец-то внятный ответ.
Разъединяемся как-то неловко. Копотливо поднимаю халат, вручаю ей, сам иду за полотенцем, валяющимся у порога. Обматываюсь и падаю на стул, глядя на то, как Лус запахивается.
Мне не нравится, что она так и остается с опущенным взглядом, избегая смотреть в мою сторону. И начинает суетиться. Ставит на стол еще одну тарелку с сетом. Пододвигает ко мне пиалу с соусом.
На автомате берусь за палочки и заталкиваю еду в рот. Силюсь прийти в себя, чтобы сказать хотя что-то дельное.
Дверной звонок раздается неожиданно.
— Я открою, — Шипучка пулей вылетает из кухни.
Секунд десять я еще сижу в астрале, а потом догоняю, что в квартире слишком тихо. Резво перемещаюсь в прихожую, где действительно никого нет. Дверь приоткрыта. Откидываю её и застаю на лестничной площадке пацанчика в курьерской форме со вздохом:
— Очередной ваш возврат, подпись поставьте…
Пялюсь на корзину цветов в его руках.
Лус нервничает, украдкой бросая в меня опасливый взгляд.
Быстро выпроваживает курьера, и мы вместе заходим внутрь.
Застываем напротив друг друга.
— Очередной, сука, возврат?..
— А надо было принять? — она разводит руками, мол, очевидно же.
— Ты издеваешься надо мной? — рыкаю, подходя ближе.
— Барс…
— Как давно малой шлет тебе презенты?
Девчонка сначала поджимает губы, но следом обреченно выдает:
— Несколько недель.
— Зашибись! Ты с ним еще и общаешься?!
— Боже, нет! О чем ты! Мы за это время всего один раз пересеклись у института, кода он привозил сестру подавать документы… — ништяковая информация, мать твою, святое семейство в полном сборе. — Но я попросила его больше меня не беспокоить.
Попросила, блядь, она! Попросила!
— Лусинэ… — вырывается из меня громче, чем рассчитывал, — какого хера я об этом слышу спустя полтора месяца?! — она отходит назад, я наступаю. — Просветишь?!
— А вот такого, — заявляет вдруг сердито и зыркает яростно своими глазищами, заводясь с полуоборота. — Тебе вообще не надо было об этом слышать! Ну, выпендривается он, Барс, и что? Я отсылаю курьеров обратно и забываю о нем моментально. Никак не реагирую, поводов сомневаться в своем решении не даю. Эта дурацкая провокация скоро прекратится, Марату надоест придуриваться.
Ушам не верю. Это… утешение мне?
— Типа… так хорошо его знаешь?
Чувствую, как внутри все гремит от потребности что-нибудь разломить. И на кого злюсь больше — не понимаю. На гондона, имеющего столько борзости, или на Шипучку, которая скрывает эти финты.
— Тебя я знаю лучше, — агрится, отражая мое состояние. — Предполагала такой исход, поэтому молчала! Не хотела доводить до ссоры. Не хотела, чтобы ты переживал, беспокоился из-за пустяков. Оно того не стоит, Барс!
— Пустяков, значит, — хмыкаю. — Не стоит того? Ну да, ну да. Ты же его уже «попросила». И видишь, как круто он твою просьбу исполняет?
Лус насупливается, хмурит брови и обдает меня укоризной.
— Слушай, — прет из меня ядовитый смешок, — может… тебе это нравится? — ухмыляюсь её внезапной растерянности. — Внимание его? Ты же хотела… внимания.
Осознаю, что перегнул, когда она вмиг бледнеет. Затравленно съеживается, будто уменьшаясь в размерах.
Бля, самому тошно становится до заворота кишок.
— Да пошел ты… — шелестит глухо, разворачивается и бросается к ванной.
Хватаю девчонку за руку на самом пороге, пока не успела шандарахнуть дверью прямо перед моим носом, и получаю ощутимый толчок в диафрагму с криком:
— Отвали!
Брыкается, пока пытаюсь успокоить. Боремся, я — чтобы прижать ее к себе, она — чтобы вырваться на свободу. И меня шманает, когда вижу срывающиеся с черных ресниц крупные капли.
— Отстань, говорю! Я иду смывать с себя
— Шипучка… — сердце натужно тарабанит по ребрам.
— По самому больному, — предъявляет обличительно и выдыхается, застывая. Взгляд стеклянный, пустой, — а, может, это тебе нравится ситуация? Нравится подпитывать свои комплексы?! — режет металлическим безжизненным тоном.
Поднимает на меня блестящие от слез глаза и душу мотает горящей в них раскидистой обидой.
— Не комплексуй, родной, — в упор смотрит и произносит ровно. — Я же не комплексую, что ты работаешь со своей бывшей, которая несравнимо краше меня… И скандалы по этому поводу тебе тоже не устраиваю. Стараюсь контролировать эмоции. Доверять, как мы и договорились. Доверять. Бери пример.
Так охуеваю, что очухиваюсь, только когда раздается грохот в ушах.
Она все-таки запирается.
Инертно опускаю взгляд вниз. Полотенце снова слетело. На автомате подбираю, держу курс в комнату, чтобы одеться.
Когда возвращаюсь, в ванной шумит вода. Как идиот прислушиваюсь. Потом чертыхаюсь и топаю к кухонному окну. Сигарета в зубы, щелк зажигалкой. Никотин царапает нёбо и сухое горло. Выдыхаю, облокотившись на подоконник.
Двор почти пустой, время близится к полночи. Август в этом году не самый жаркий, с наступлением темноты духота окончательно спадает, и дышится приятно.
Хапаю воздух и агитирую мысли к порядку.
Я, мать твою, выбит высказыванием Шипучки. Пока варился в своих блядских внутренних переворотах, упустил из зоны видимости ее тревожные вибрации. Мне и в голову не приходило, что девчонку могут мучить какие-то недосказанности. Я взял определенные ориентиры и гребу к ним, игноря помехи. Оказывается, зря.
У нас с ней хренова туча точек пересечения, которые могут привести к проблемам.
Моя злость ширится, стоит только вспомнить об Адамове.
Пиздец. И это я-то бью её по самому больному? Размазала одной фразой. Комплексы. Ебучие комплексы. Даже себе в них признаешься с трудом. Зарываешь поглубже. Как собака кость. Чтобы потом в рандомный переломный момент докопаться и облюбовать со смаком. Всегда, сука, накрывает невовремя.
Позади слышится лязганье дверного замка.
Докуриваю и нервно ерошу волосы на затылке.
Покусали друг друга. Дальше что? Не хочу заводить шарманку по новой на нервах.
Оборачиваюсь и обвожу пространство бессодержательным взглядом. Натыкаюсь на деревянную доску у плиты. На ней лежат роллы темпура. Цельные. Рядом нож. С удивлением осознаю, что Лус сама их приготовила. Именно те, что я люблю. Оформила в красивую — во всех смыслах — подачу, а я… даже не оценил. Трахнул по-быстрому, будто так и надо.
Полная лажа.
Тру лицо. Туплю еще где-то с минуту. Затем присаживаюсь за стол и начинаю есть. Вкусно, блин.
Даю ей и себе немного времени остыть. С аппетитом поглощаю угощения. Шлю ментальные благодарности. Старалась же, мелкая. Уверен, приятно будет, когда увидит, что я всё схомячил.
Настраиваю на конструктивный диалог и наяриваю к спальне.
Пусто.
Обхожу квартиру.
Пусто.
Звоню и обнаруживаю её телефон на кухонной полке. Заебись просто!
Тремор гасит во мне остатки мозгов. Я гоняю по дому еще парочку кругов.
А потом срываюсь в ночь, схватив ключи от машины… блядь, совершенно не представляя, где искать эту чеканушку…
Выхожу из подъезда, подрываясь спринтером. Беспредел в башке мешает сосредоточиться. Бросаюсь к старому внедорожнику и в последний момент, вздернув руку к двери, резко останавливаюсь. Медленно поднимаю глаза.
Не показалось.
На скамейке у детской площадки действительно знакомая фигура.
Выдох из меня валит перебоями.
Сука, тела совсем не чувствую от вдарившего облегчения. Расходую секунд десять на то, чтобы вернуть себе ощущение реальности. Восстанавливаю дыхалку и направляюсь к Лус, силясь урезонить гул в ушах.
Грудную клетку сводит спазмом, когда приближаюсь к ней, убеждаясь, что именно её и вижу перед собой. Сидит, откинув голову на спинку и не мигая сверлит небо.
Если бы она только знала, как жестко меня трухануло в панике… Будто детонатор сработал, расхерачив нутро. Там такая разруха царила от мысли, что Шипучка ушла. Просто ушла. Куда угодно. Пусть сейчас я и осознаю, что тупо было об этом думать, зная, что даже телефон оставлен дома.
Падаю рядом, зеркалю позу. Выискиваю на темном полотне, прошитом редкими звездами, подсказку. Хоть что-то. С чего начать разговор?
Эмоции кислотой прут. Катализаторы жалят глубже и больнее, чем мне представлялось.
Она всего лишь спустилась во двор. Даже села напротив окна, чтобы её было видно при необходимости. А я уже повесил на неё очередной ярлык.
Блядь… права же. Доверять сложнее, чем хотелось бы.
— У меня было одно «прости» авансом, помнишь? — внезапно заговаривает тихо. — Будем считать, сегодня сгорело.
— Ты просишь прощения? — удивляюсь я, замирая.
— Я не должна была отвечать болью на боль. Это… треш. Мне всегда казалось, что я умнее. Прости.
У меня скрипты срубает от её признания. Вся штатная конструкция под ребрами исходит трещинами. Менталка буйствует.
Потому что я не ожидал такого поворота. Лус застала врасплох своей капитуляцией. В нокдаун ушатала.
Бесшумно поворачиваю голову в её сторону и кошусь на профиль девчонки.
Да ну нахуй все придуманные границы…
Тяну Шипучку за руку и утягиваю за собой, ложась на скамью с ногами. Распластываю её на себе, обнимаю. Утыкается своим холодным носом куда-то мне в шею, шебуршит губами, уютно устраиваясь.
А я не знаю, что сказать.
На первый план выходит именно радость оттого, что Лус здесь. Что чувствую её тепло. Запах.
Но там под толщей доминирующего счастья спящим вулканом чернота клубится.
У нас с ней с самого начала всё было непросто. Не впихнуть ни в один банальный сценарий. И сейчас ситуация не изменилась.
— Ты же понимаешь, что такое не спускают на тормозах? — спрашиваю спокойно, поглаживая её по волосам. — И я разберусь с ним уже без разговоров?
Она напрягается, спина под ладонью каменеет мгновенно.
— А ты понимаешь, что он своего добился? И ты реагируешь на провокацию, как мальчишка вспыльчивый, — она приподнимается на локтях и лупит в меня строгим взглядом. — Думаешь, для меня старается? Нет, родной. Тебя бесит. Ты его задел. Вот и всё.
— Железная логика.
— Барс…
— Чего ты хочешь? — перебиваю, заводясь. — Чтобы я закрыл на это глаза?
— Нет. Для меня важно только одно: чтобы ты был спокоен. Доверял мне. Барс, я бы тебе сказала, будь что-то серьезное. Но Марат даже не маячит нигде, не ищет встреч, только дразнит этими дурацкими курьерами. Ну набьешь ты ему морду, донесешь свою позицию агрессией. А потом? Ты ведь сам знаешь, что и он станет действовать активнее, чтобы тебе насолить, взять реванш. И этот порочный круг никогда не прервется. Вы не просто незнакомые парни с улицы, решившие поделить девушку, у вас давние счеты, и я, как того и боялась, стану непроизвольным ядром в новом конфликте.
Упрямо вскидываю брови, выражая свою неизменную позицию.
Шипучка шумно вздыхает и выгибается, стремясь высвободиться. Я секундально перегруппировываюсь так, чтобы принять сидячее положение и держать её у себя на коленях. Ищу визуальной сцепки, и она подчиняется, направляя на меня глаза с ярой укоризной.
А что я?
Подаюсь вперед и накрываю поджатые губы. Сильнее прижимаю к груди.
Пиздец как испугался, что опять куда-нибудь вляпается. Что с ней может что-то случиться посреди ночи…
— Ай, — пищит жалобно, — задушишь же… — я ослабляю хватку, снова целую, но уже нежнее.
Устаканив свирепый замес внутри, шепчу:
— Мне жаль, что я сделал тебе больно. Прости.
— Барс, — обвивает руками мою шею и прислоняется ко лбу. — Мне тоже жаль, что всё так вышло… А еще жаль тратить нервы и время, которого у нас с тобой так мало на двоих… Я ведь тебя и так почти не вижу, и хочется те часы, когда мы вдвоем, наполнять чем-то стоящим, а не ссорами. Я пытаюсь быть терпеливой, уступать там, где нужно, но… это нелегко. Оказывается, мы с тобой похожи, представляешь? Если ты океан, то я — море. И ни один твой шторм не пройдет через меня бесследно. Так понятнее?
Хмыкаю. Сцапываю её нижнюю губу, прочесываю зубами, прохожусь по ней языком, оттягиваю. Впитываю ответную дрожь.
— Нехилое заявление, чекануш…
Она улыбается, пока целую. Опять и опять.
— Ты зря думаешь, что так я забуду основную тему, — уверяет чуть позже, оторвавшись от меня. — Обещай, что не будешь поддаваться этой провокации, Барс. Пожалуйста.
— Обещаю, что подумаю. Лады?
— Барс…
— И еще… — перевожу тему, удерживая её за подбородок ладонью. — Я никого до тебя не целовал. Не возникало желания.
Добиваюсь нужного эффекта. Она моргает растерянно, взгляд вспыхивает изумлением:
— Что, прости?
— Это, к слову, о том, кто кого краше. Уяснила? Да, я работаю с бывшей. Да, я признаю, что она красивая. Но. Её я не целовал. С ней я не жил. И орально не удовлетворял. Так понятнее? — парирую той же фразой. — Ну и… башню мне с ней не отсекало так, как с тобой сегодня. И почти всегда.
Лус молчит. Переваривает. Внимательно слежу за сменой эмоций на её вытянувшемся личике.
— Ты демисексуал, — прилетает комментарий.
— Чего?
— Человек, которому без эмоциональной связи трудно испытывать сексуальное влечение.
— Блядь, — закатываю глаза. — Лучше бы послом стала, ей-богу.
— Но тут пятьдесят на пятьдесят… с твоей-то брезгливостью, — продолжает умничать деловито. — Я уже думала о том, что тактильный контакт со мной на всех уровнях тебе дается легче, потому что ты сорвал первенство. Знаешь, что до тебя никого не было, всё чистенько…
— Камон! Как тебя заткнуть теперь?!
Вскакиваю на ноги и молниеносно закидываю Шипучку себе на плечо.
— Бубенчатый дикарь! — визжит и давится смехом, свисая вниз головой.
Несу её домой, сам хохочу, выслушивая неординарные причитания.
— Кстати, зачетная задница, Таривердиев! — и шлепает по этой самой заднице, обхохатываясь еще громче.
В лифте возвращаю девчонку в вертикальное положение, и мы резко замолкаем, перестав смеяться, как только при свете смотрим друг другу прямо в глаза.
У неё они воспаленные после слез.
И меня снова качает виной.
В коридоре, как только снимаем обувь, сгребаю Лус в охапку и вжимаю в себя.
Бойня внутри сворачивается окончательно. Мышцы расслабляются. Я лишь сейчас по-настоящему верю, что всё хорошо. Ощущение, что согреваюсь у огня, к которому шел через морозы. Это какой-то аут. Сам в ахере от аллегорий.
Не хочу её отпускать. С внешним миром разберусь потом.
— А как твои девушки реагировали на то, что ты их не целуешь? — ну вот, началось.
Она сопит мне в плечо и умудряется задавать вопросы, так и не отлепив рта от футболки.
— А просто закрыть тему не судьба, да? — вздыхаю обреченно.
— Ну мне любопытно. Это должно было быть странным для них, нет?
— Я говорил им, что у меня такая девиация.
— Логично. Это ведь правда, и в тебе целый букет девиаций…
— К твоему сегодняшнему костюму кляп и плетка не прилагались? — интересуюсь добродушно.
Шипучка возмущенно дергается, вырываясь. И в следующую секунду раздается громкий хруст. Оба замираем и пялимся на пакет, в который она наступила.
— Я так и сказал, что яиц больше нет, — ухмыляюсь, подозревая, что брошенные на произвол судьбы продукты можно выкидывать в мусор.
Утаскиваю девчонку в спальню.
— Барс, мне надо там убрать, подожди…
— Полежи со мной, пока меня не вырубит.
Изначально я хотел нагло требовать продолжения банкета, но испытываю неподъемную усталость. Кроме желания заснуть с ней в обнимку ничего больше нет.
Раздеваюсь и падаю на кровать. Она ложится рядом в одежде, молча выполняя просьбу. Поза непривычная. Впервые Лус расположилась так, чтобы прижать мою голову к своей груди. Прикладываюсь щекой и блаженно закрываю глаза, когда чувствую её пальцы в волосах.
— И на будущее, — сиплю, наслаждаясь, — останавливай меня, если наброшусь на тебя, как сегодня. Организм, бывает, загруз не вывозит, чердак рвёт моментами…
— Нет нужды, — перебивает и целует мой висок. — Мне нравится всё, что ты делаешь, Барс. Я… я тоже демисексуал.
— Ты — чеканушка…
Мстительно оттягивает корни сильнее. Я хрипло посмеиваюсь. Следом почти сразу крепко засыпаю.
Следующую неделю мы снова контачим обыденно, то есть, критических столкновений не происходит. Я не спрашиваю про курьеров, но подсознательно жду, что Шипучка сама расскажет, приходят они до сих пор или нет. В целом, это не имеет значения, потому что я всё равно встречусь с Адамовым. Но почему-то мне хотелось отсрочить тёрки с малым, чтобы посмотреть, как будет вести себя Лус после ссоры.
К моему разочарованию, она об этом не заговаривает. Но последние несколько дней ходит слишком загруженная. Даже в постели другая, нет отклика, мыслями далеко.
Меня пиздец как злит её поведение. Вымораживает, что снова скрывает. Нервничает, накручивает себя, отстраненная со мной. Но, сука, не признается ни в чем! Опять!
Спокойствие моё, блядь, блюдёт.
Сегодня я пришел раньше обычного.
Сажусь за стол, пока она сервирует ужин. Ломлюсь от скрытого бешенства, глядя на заплаканное бледное лицо.
И не выдерживаю…
Когда ставит передо мной тарелку, хватаю за тонкое запястье и дроблю требовательно:
— Ничего не хочешь сказать?
Лус крупно вздрагивает и стреляет в меня испуганным взглядом. Мать твою, какие еще сомнения?.. Молотит от её реакции…
Подбираюсь в ожидании очевидного ответа о нашем любимом сталкере.
И затухаю под обвалом эмоций, услышав совершенно неожиданное:
— Я… у меня задержка, Барс…
[1]
[2]
[3]
51. Барс
Механически встаю и вытягиваюсь в полный рост, не выпуская её запястья.
Грудная клетка будто под каменным гнетом, дышать трудно.
— Просто задержка?.. — переспрашиваю бесцветно. — Или тест что-то показал?
— Я не делала тест, — совершенно по-детски быстро-быстро качает головой из стороны в сторону, глазища безжизненные, только страх и транслируют.
Малодушно позволяю облегчению разлиться по венам, гася аварийный уровень тревоги.
Всего секунду.
А потом Лус, затравленно дернувшись, вырывает свою руку и отходит к кухонному гарнитуру. Становится спиной ко мне и нервно цепляется за столешницу до побелевших пальцев.
И меня жутко царапает её жест. То, как закрывается от меня. Бежит, словно я могу причинить ей зло — подсознательно именно этого и ждет.
Иду следом, касаюсь хрупкого плеча. Она предельно напряжена, вибрирует, как натянутая струна. Эти болезненные колебания отзываются во мне ржавым жестяным скрежетом.
— Ты боишься меня?.. Или ситуации в целом?
Не дышу почти. Слишком важный вопрос.
Девчонка не сразу отвечает. Плечо под моей ладонью дрожит, и я понимаю, что она плачет, сдерживая рыдания.
Бля-я-ядь…
— Я боюсь навредить нам обоим… — судорожным хрипом.
— Как? — хмурюсь, не врубаясь в её загоны, ведь еще ничего конкретного нет.
— Нежелательной беременностью, Барс! — кричит истерично и порывисто бьет по гранитной поверхности несколько раз подряд, вымещая эмоции, — я боюсь увидеть эти чертовы полоски! Я боюсь!.. Господи… — хватается за голову, горбится сломленно. — Я не хочу… как наши родители! Не хочу! Мы тоже не справимся!..
Кнутом вспарывает раны.
Лус выскакивает из кухни бедственным ураганом, оставляя за собой в хлам разъебанного меня.
Дезориентированно моргаю, осматриваюсь. Прикладываю ладонь к шее, считывая пульс. Силюсь успокоить бунт разномастных мыслей. Теряюсь в моменте. Не знаю, что правильно — кинуться за ней или позволить побыть наедине с собой хотя бы немного.
До этой секунды я был уверен, что её психическое состояние стабильнее моего в плане тех же комплексов и триггеров. Эта девчонка ни разу не дала усомниться в том, что внутри неё царит принятие. Даже если мы поверхностно касались острых тем, её высказывания заставляли верить, что она давно справилась с болью, отпустила ту.
Разница между Лус три года назад и Лус, которую знаю сейчас, неизмерима. Она светится умиротворением, излучает силу, нашла себя, выстроила цели. Я, мать твою, в глубине души гордился ею с первой минуты, хотя постоянно ожидал подвохов. Мне нравилось, какой стала эта чеканушка в завязке. Опять же, и специальность выбрала такую, чтобы себе помочь… Ощущение, что у неё всё схвачено. Еще и меня пытается настроить на позитивный лад.
И вот… сука… приехали, называется.
Ни один из нас до конца так и не свыкся с прошлым.
И это охуеть как плохо.
Подхожу к окну, распахиваю настежь. Прикуриваю, щурясь на тающие лучи солнца.
Две сигареты подряд. Достаю третью и секунд десять пялюсь на неё в упор. Кладу обратно, закрываю окно.
Из гостиной доносятся приглушенные всхлипы, сворачиваю туда. Мы редко используем эту комнату, здесь лишь так и остались мои вещи, поскольку в спальне шкаф маленький и еле вмещает одежду Лус. Львиную долу совместного времени мы с ней проводим либо в кухне, либо в кровати. Что тоже не есть хорошо, я знаю, но пока так.
Сажусь на диван рядом с Шипучкой, перетаскиваю её на себя и обнимаю.
Меня нехило нахлобучивает от нездоровой тряски, в которой заходится тело мелкой. У самого всё начинает дребезжать в непереносимом бессилии.
Пиздец.
Как это вынести? Как пережить её отчаяние? Если меня на куски таскает оттого, что ей больно?
Невесомо целую черные прядки у виска, прячу тотальное замешательство за монотонными легкими поглаживаниями по тонкой спине. И чуть позже, когда Лус чуточку стихает, вытирая нос салфеткой, толкаю нерешительно:
— Поговоришь со мной? О своих родителях.
Впервые прошу об этом не из необходимости тупо успокоить, как раньше, когда мы поднимали этот вопрос, и я действовал по инерции, а из искреннего желания узнать, понять, поддержать по-настоящему.
Меньше всего на Свете я люблю трепаться о семейных скелетах, это то нерушимое внутреннее табу, которое было неизменным для меня с детства. Но сейчас всё иначе. С ней — иначе.
— Барс, не надо. Я возьму себя в руки. Правда. Еще пару минут.
— Пожалуйста. Поговори со мной, — дроблю с паузами, но в голосе теперь твердость, свидетельствующая о готовности стать слушателем.
Она горестно вздыхает, мнется еще какое-то время.
Сползает с меня на диван, ложась впритык, и устраивается щекой на моем бедре. Ледяные катаны, стянувшие ребра, чуть ослабевают. Она рядом, не артачится. Тепло от этого. Рука моментально тянется к её волосам. Бессознательной манией.
— Слышал фразу «После детства кулаками не машут»? — из нее вырывается очередной безутешный всхлип, а я давлю пальцы свободной ладони в кулак, стискивая зубы от сжирающей нутро беспомощности. — А мне, оказывается, жутко хочется «подраться», Барс…
Шипучка содрогается мучительно.
И у меня жилы рвутся на нити.
— Как узнала всю правду, не могу перестать огладываться назад. Анализирую под совершенно иным углом. Безумно жаль маму. Раньше думала, что она человек такой… безликий, понимаешь? — блядь, еще б не понимал, сам называл будущую тещу молью с первой встречи. — Есть такие, мимо которых проходишь и не замечаешь. Как снулые тени. Серые. Бесформенные. А после скандала из-за помолвки, когда они с дедушкой ругались, и я впервые увидела ее живой, полной энергии и протеста, меня не отпускает мысль, что мама всё это время была не собой. Жертвенно взяла на себя вину за смерть брата и самоуничтожилась, блин…
Ну, вполне логично, нет? Винить себя в смерти близкого человека, который косвенно погиб из-за тебя. Жаль безумно, да. Но факт остается фактом.
— Судя по ее высказываниям, если бы дедушка не помешал ей, когда хотела сбежать из дома с… со своим… Боже, как их тогда называли? Ухажером? Парнем? Короче, если бы им дали быть вместе, не произошло бы трагедии. И мне, ты не представляешь, так обидно за нее. За то, что встретила ублюдка, поверила ему. За то, что угробила молодость на траур, ходит с опущенной головой до сих пор. За то, что живет иллюзиями, будто с конченым наркоманом могла быть счастлива тогда…
— Осуждаешь, что сглупила?
— Я не знаю. Скорее… нет. Да и какое у меня моральное право? Опыт, он же у каждого свой, часто болезненный и поучительный. Я не могу осуждать ее за то, что она полюбила не того человека. Мне просто жаль, что мама двадцать лет существует, а не живет. И… что она не справилась. Да и все мы, бабушка с дедушкой, я и мама — словно поставили жизнь на минимум из-за страха. Моя семья так боялась, что нерадивый папаша заявит на меня права, что переехала в другой город, отрезав себя от привычного быта, родственников. Я своих сестер и братьев видела два раза в год в лучшем случае. А могла расти с ними, черт возьми! Мне всегда не хватало общения со сверстниками. Параноидальные замашки дедушки связывали по рукам и ногам. Я почти никуда не ходила, не участвовала в масштабных школьных мероприятиях…
Я вспоминаю, как Лус говорила, что Кети была её единственной блажью. Теперь ясно, по каким причинам.
— Очень злилась на него. Бунтовала. Но безуспешно. Это сейчас я знаю, почему он так поступал. А тогда всё ощущалось иначе.
— Ненавидела их, наверное?
— Ненависти во мне не было никогда. И злопамятства тоже. Я любила и люблю их. Ограничивая свободу, они просто способствовали моему несвоевременному взрослению. Я познавала мир интуитивно, жадно искала лазейки, информацию, много читала, заполняя извилины и пустоту рядом с собой. Возможно, если бы не Кети, я бы стала совсем асоциальной. Она очень хороший друг… — Шипучка спотыкается о свои слова. — В двенадцать лет я самостоятельно взломала киберняню… и, знаешь, для чего? Случайно услышала, как мальчики в школе обсуждали кино для взрослых. Так воодушевленно, что захотела понять, о чем они.
— Посмотрела порнушку в двенадцать? Мелкая чеканушка с косичками? — воображение рисует картинку, и я не могу сдержать свой смех.
— Мне не понравилось, — девчонка гнусавит, вытирая нос. Почти перестала плакать, и я тоже стараюсь разрядить обстановку. — Всё так наигранно и искусственно…
— Оценка настоящего эксперта, ну-ну, — подтруниваю, перебирая гладкие черные пряди.
— А потом я стала читать женские романы. Тоже тайно, естественно. Там хоть красиво описывались откровенные сцены, не вызывали отторжения. Дальше пошла тяжелая литература. В разных жанрах. Я всё искала и искала свою нишу. Место, куда могу приткнуться. Где мне будет уютно без постоянно внешнего контроля. Который дедушка не ослаблял.
— Тебя послушать, он… какой-то тиран и деспот.
— Мой дедушка? — переспрашивает она настороженно и замолкает секунд на пять. — Не помню, сколько мне было лет, я еще ходила в детский сад. Как-то так получилось, что дома мы были вдвоем с дедом. Я играла с кроликами во дворе, за что-то зацепилась, и у меня расплелась коса. Почему-то дико разревелась и кинулась внутрь с криком, что у меня «порвалась косичка». Вселенская катастрофа, прикинь. А дедушка… он заплел мне новую! Шок для моей неокрепшей психики! Дедушка! Впервые! Посмеиваясь и успокаивая. Репкой меня называл. Такой монументальный, излучающий защиту, спокойствие. Да он был моим героем! В тот момент я поняла, что дед всё умеет и может, сильный и надежный. Добрый и любящий. Какой из него тиран? У него просто был пунктик по поводу моей безопасности. Исходя из горького опыта.
— Тогда почему у тебя не вышло с ним договориться по поводу учебы? Зачем их обманывала? Если в конечном итоге ты здесь, тебя отпустили.
И это охуеть как странно особенно после подобных рассказов о строгости.
Лус ощутимо напрягается. Я успеваю пожалеть о заданном вопросе и покрыть себя матом за оплошность, когда она укоризненно гундосит:
— Я не обманывала… Я пыталась уберечь их от неизбежной боли. Оттянуть ее.
Не совсем понимаю эту интерпретацию, поэтому жду пояснений, не прекращая своих монотонных действий.
— С дедушкой невозможно было договориться, он был категорически против учебы в Москве. А я… уже твердо решила, что не соглашусь на что-то меньшее, чем мои мечты. Я устала вариться в запретах. Рискнула жить. Конечно, прямого противостояния позволить не могла. И дело не в том, что мне перекрыли бы кислород… а больше в стремлении не тревожить родных, которые и так будут страдать, когда я уеду. Чувствовала себя предателем из-за того, что вынужденно оставляю их позади. Но желание пробить коробчонку, в которую меня впихивают всю жизнь, было сильнее. Мне всегда казалось, что я есть нечто большее, чем из меня лепят. И хотела соответственно — больше, выше, круче…
Лус чихает и прочищает горло. Уже не плачет, к моему облегчению.
— Ты называешь это обманом, а я — компромиссом. После серии бесполезных бунтов лет в тринадцать-четырнадцать, моя спесь пошла на убыль. Я привыкла во всем уступать дедушке, чтобы сохранять его покой, потому что люблю и ценю, а сама в глубине души знала, что когда-нибудь у меня будет возможность поступать по-своему, и не надо раньше времени огорчать его. Согласилась пойти на бухучет, раскидала план заработка, чтобы не вызвать подозрений. Даже внешний вид — одежда, отсутствие макияжа, всё это было уступкой с моей стороны. Дедушка не заставлял, но обосновывал потребность быть скромнее, я не возражала. Думала, пусть ему будет приятно. Переодевалась по дороге в университет и обратно, когда меня не видят родные, и не считаю это чем-то предосудительным. Я всего лишь облачалась во что-то практичное и современное, приводила себя в божеский вид, более подходящий моему возрасту. Ну, пусть будет ложь во благо. Мне за это ни капли не стыдно. В общем-то, я постепенно шла к намеченной цели, копила деньги, поддерживала конспирацию… и тут новость о свадьбе. И по накатанной.
М-да. Мы молчим несколько минут. Видимо, оба воссоздаем в памяти путь, который прошли.
— История не единожды доказывала, что всё тайное когда-нибудь становится явным. Вот и я столкнулась с правдой, которую от меня скрывали восемнадцать лет. Столкновение вышло… эпичным.
— Сколько ты ходила к психологу? Психотерапевту? — мать твою, я только по сценам из фильмов и имею представление об этом, ни одного знакомого с психфака нет за прошедшие семь лет.
Шипучка поднимает корпус, утаскивает еще пару салфеток и насухо вытирает щеки. Подается назад, упираясь в спинку дивана, и подтягивает ноги к груди. Я вот далеко не психолог, но даже мне ясно, что она подсознательно закрывается и убегает.
От мысли, что — от меня, за ребрами скребет неприятно.
Наблюдаю за ней и больше не пробую влезать в ее личное пространство.
— Врачи отсекли наркозависимость и… попытку суицида. Замяли инцидент за хорошие отступные. Когда лицо после той экстренной операции пришло в норму, дедушка стал возить меня к психологу, ему так посоветовали в больнице. Ходила я недолго. Оснований не было. Я ведь адекватно оценивала действительность, даже в медикаментозной психокоррекции не было необходимости. Мне лишь давали терапевтические задания. Специалист попался толковый, у нее вышло вернуть мои мысли в строй, хотя до этого казалось, что они будут в вечном хаосе биться друг о друга. Я была в прострации и панике, но скатиться в депрессию, к счастью, не успела. Главное из того, что я осознала, Барс… иногда мы нуждаемся не в том, чтобы нас понимали, а в том, чтобы выслушали. Всего-то. А дальше я просто была честна с собой и много «работала» над мышлением уже самостоятельно.
И она красноречиво впивается в меня своими невозможными глазами. После слез они ярче и яснее, как солнце, но парадокс — кажутся погасшими.
— Ты спрашивал, как дедушка согласился, если до этого был железно против. Психолог настояла на серии отдельных сеансов с членами семьи. Я, само собой, не в курсе, о чем они говорили, но подозреваю, что дедушке объяснили, насколько беспочвенны его страхи. И дело не в расстоянии, я ведь даже у них под носом умудрилась встрять в неприятности. Позже мы с ним много беседовали. Уже без предвзятости со стороны дедушки. Смогли договориться, найти золотую середину. Он боялся, наверное, что если продолжит запрещать что-то, то сделает мне хуже. Я обещала не бросать учебу на бухучете. Отчитываться за каждый шаг здесь. И в целом… странно, но именно после произошедшего мы стали доверять друг другу тотально. Он оплатил год моих занятий с репетиторами, я готовилась к поступлению в мед в спокойной обстановке. Приехал со мной, выбрал съемную квартиру, внес плату за обучение. Я думала, ну всё, мечты сбываются, живу полноценно. Как видишь, — разводит руками и бледно ухмыляется. — Что-то со мной все-таки не в порядке. Чеканушка. Ты прав.
— Сейчас… чего ты боишься? Что тебя тревожит до такого нервного срыва?
— Мы… — признается она выгоревшим шепотом и жалостно сдвигает брови к переносице. — Мы, Барс. Договор был — не заглядывать в будущее, жить сегодняшним днем. А ребенок… это и есть будущее. Мы не справимся. Мы с тобой глубоко внутри так и остались отравленными, хоть и делаем вид, что нормальные. Этот яд не выходит. Думаешь, правильно с такой базой воспитывать детей?
— Давай для начала сделаем тест. К гинекологу сходим. Не беги вперед.
Отводит взгляд, сжимает губы. Угловатыми движениями трет лицо ладонями. Потерянная, поникшая.
— У меня их нет. Не смогла себя заставить купить.
— Не проблема, я схожу. Только успокойся, ладно? Еще ничего страшного не произошло.
После ее кивка я иду в прихожую, обуваюсь и отправляюсь в аптеку. Беру пять разных диагностов, потому что не знаю, какой выбрать. Лус разберется. Когда подхожу к дому, накатывает ступор.
Пару секунд туплю перед подъездной дверью.
Разворачиваюсь.
Сажусь на ближайшую скамью.
Выдыхаю с натяжкой.
Начинается такая одышка, будто забег вытянул до финишной линии.
До этой минуты все действия выполнял на автопилоте. Не позволял себе вникать, хотел Шипучку привести в чувство.
А теперь и сам в откате.
Номинальная мощность в минусе.
Пугает ли возможное отцовство? Да блядь… нет. Точнее… оно пугает меньше, чем… отсутствие веры Лус. В меня.
Пока она рассказывала, я силился забить ебучие ощущения подальше, но фраза «Мы не справимся», повторенная несколько раз, едкой вибрацией засела в груди. Она не говорила «Я не справлюсь», а говорила — мы. То есть, не уверена во мне, не доверяет до конца. Девчонка не должна выглядеть такой беззащитной, сука! Не должна! Я же обязан выступать гарантом для нее… Столкнувшись с триггером, Шипучка в первую очередь без психов могла поделиться… но вместо этого несколько дней ходила сама не своя.
О чем это свидетельствует?
Фатал эррор.
Я и здесь облажался.
А что, собственно, я ей даю?
Ничего. Даже не обеспечиваю ее. И как во мне видеть надежного… партнера?..
Пиздец…
Еще минут двадцать гоняю неутешительные инсайты, позволяю им валандаться в башке. А потом очухиваюсь и даю установку на самосохранение, выкручивая чувства в ноль. Не самый подходящий момент копаться в собственном дерьме. Меня там ждут.
Возвращаюсь в кривую реальность и поднимаюсь в квартиру.
Нахожу Лус в кухне, протягиваю ей пакет.
Она сначала смотрит на него совершенно пустыми глазами. Вжимается лопатками в стену, вскидывает на меня сломанный взгляд, от которого мигом холодею, и шелестит надтреснутым голосом:
— Барс… мне надо было в туалет, и… там… Барс, тест… больше не нужен. У меня месячные.
Это заявление производит на меня паралитический эффект.
Окатывает тоскливой обреченностью. Как если бы меня выпихнули из самолета без страховки на бешеной высоте.
Шипучка закрывает лицо руками и медленно сползает вниз, не сдерживая рвущихся рыданий. Следом оседаю на пол напротив нее.
Кажется, она была права. Мы не справились с этим испытанием.
Но и прежними уже не будем.
52. Лус
Кабинет гинеколога я покидаю, не услышав для себя ничего нового. Успела начитаться о причинах задержки менструации, проанализировать и понять, какой у меня случай. Всё банально — начало активной половой жизни, которая способна сдвинуть цикл на фоне стресса и гормональных изменений.
Хорошая новость — анализы в норме, дальше сбоев быть не должно.
Плохая новость — меня это сейчас волнует в последнюю очередь.
«Еще ничего страшного не произошло».
Вторую неделю прокручиваю в голове слова Барса и стопорюсь на них, так и не определившись, почему мне так больно. Может, потому что несознательно он все-таки называл возможную беременность чем-то «страшным», что еще не произошло? Или… потому что оставался оптимистичнее меня?
Я не согласна. Страшное произошло.
Как деревенская дурочка, я позволила панике выбить из меня разум, впала в истерику и… подвела нас обоих. Могла ведь элементарно сперва проверить хотя бы тестом, а потом уже пускаться в страхи. Но нет. Накрутила себя, дошла до ручки и вылила всё на Таривердиева. Я действительно снова подвела его своим поведением и реакцией. Знаю. И мне жаль безумно, это чувство стыда грызет меня изнутри.
Наряду с открытием, что я настолько уязвима.
Так адски меня не штормило даже после истории с наркотиками. Когда я посещала психолога, ни одного нервного срыва не случилось. Несмотря на то, что мы коснулись всех сложных тем. Плакала, проживала болезненные инсайты, но не теряла себя до такой степени…
Я думала, вопрос с биологическим отцом давно закрыт. «Проработанная» сильная девочка, да какие могут быть триггеры, черт возьми? Я умная, начитанная, прекрасно изучила азы проблемы «отцы и дети», приняла ситуацию, отпустила. Я, мать твою, два года вела диалог с собой, раскладывала по полочкам каждую эмоцию. Все мы как личности куемся в кузнице собственных тревог и побед над ними. И я, блин, снесла эту кузницу!
Или перелистнула последнюю страницу, закончив книгу! Железно!
Но тут оказалось, что есть второй том…
Вероломство моей психики поражает.
То есть, я такая слабая?..
И, наверное, именно это я не могу себе простить — внезапную слабость, задевшую по касательной и Барса. Отразившуюся трещиной в наших отношениях. Внесшую прохладу и отстраненность между нами.
Миссия провалена.
Возвращаюсь домой поздним вечером после многочасовой бесцельной прогулки по городу и занимаюсь привычной рутиной, готовлю ужин, который остынет задолго до прихода Таривердиева. Оставляю на плите, сама не притрагиваюсь, аппетит так и не восстановился.
Завтра уже начало учебного года. Беру планшет и забываюсь в серии интересных видео-лекций по профилю. Поглаживаю кролика, забившегося мне под майку, он любит сидеть на моем животе.
Не представляю, как пролетает время. Я вздрагиваю, убираю наушники и вскидываю голову, когда в комнату заходит Барс. Почти двенадцать. Он останавливается на пороге и хмурит брови, глядя на хозяйничающего на мне питомца. Терпеть не может, когда я так делаю. Каждый раз заставлял отправлять несчастного зверька в клетку, а потом отмываться. Я обзывала его сахарной чистюлей, но подчинялась, лишь бы не слушать повторно, сколько заразы может быть на домашних животных.
А сейчас Таривердиев лишь молча смотрит на вошкающегося Диего — забавная кличка кролика тоже, кстати, показалась ему оскорбительной, потому что я назвала того именно в честь Барса, малыш темненький и активный. Затем поднимает на меня уставший взгляд и спрашивает:
— Ты как? Всё хорошо?
— Да. А ты? Разогреть тебе ужин?
— Нет, я только в душ и спать.
Он идет в ванную, а я переношу черный комок в его обитель и готовлю постель, стягивая покрывало. Отправляюсь в кухню, распределяю еду по контейнерам, чтобы утром вручить их… мужу. Стандартные обыденные процедуры.
А уже глубокой ночью, глядя на дрыхнущего без задних ног Таривердиева, я захлебываюсь слезами, прижимая ладонь ко рту.
Не могу до конца объяснить природу этой неотвязной щиплющей боли, поселившейся во мне с того дня, как мы сидели на полу напротив друг друга, без слов понимая — что-то пошло не так.
Корю себя за опрометчивость. За то, что не уберегла его от очередного повода загрузиться своим прошлым. За то, что у меня никак не получается вынырнуть из топкой иссушающей жалости к себе же. Собраться и… двинуться вперед.
Переживаю за Барса очень. С ума сошел, совсем не отдыхает. Сдвинул смены в клиниках, чтобы еще и ночью подрабатывать в баре, как раньше — устроился туда дней десять назад. Приходит либо к двенадцати, либо под утро. Спит через день. Грушу в гостиной набивает чуть ли не до крови на руках. Глаза бешеные. Решительные, неуступчивые, нечитаемые.
Зачем он так с собой? К чему стремится подобными действиями и непонятным темпом жизни?
Боюсь за него нереально, ночами дрожу рядом, не в силах сдержать истинные эмоции. А при виде него… сказать ничего не могу. Будто растеряла на это право…
Утром встаю раньше его будильника, привожу себя в порядок, уходовыми средствами ликвидируя последствия очередной бессонной сопливой ночи. Каждый божий день призываю себя собраться, стряхнуть апатию, подтянуть внутренние ресурсы.
Но пока не получается. Словно какая-то крохотная, но крайне важная деталь неисправна. И я не могу обнаружить — какая именно. Никудышный механик.
Барс появляется в кухне, когда заканчиваю готовить завтрак. Занимался полчаса в гостиной, снова лупил по своей боксерской груше, каждый удар отзывался во мне пронзительным ледяным уколом, и в какой-то момент я отошла от плиты к окну, чтобы хотя бы немного согреться теплом яркого солнца. А после продолжила готовку.
— Доброе утро, — Таривердиев садится за стол, я выставляю перед ним тарелки, отсекая неожиданно остро вспыхнувшую потребность зарыться пальцами в его влажные после душа волосы, беспорядочными прядями атаковавшие лоб.
— Доброе утро.
— Скинь мне номер хозяйки квартиры. Сколько ей перевести? И договор продлевать надо? Или по умолчанию продолжается? Там был этот пункт? А лучше… дай мне сам договор, я разберусь.
Я опасалась этого разговора…
Беру свою порцию и устраиваюсь напротив. Осторожно поднимаю глаза, пару секунд наблюдаю, как ест. Несколько ударов сердца в груди невыносимо печет от необъятных чувств. Неконтролируемым всплеском. Такое бывает только рядом с человеком, который дорог. Которого любишь.
Родной мой.
— С ней дедушка тогда договаривался. И он… неделю назад позвонил сказал мне, что снова внес плату за год, поэтому… ничего делать не нужно.
Таривердиев фигурно застывает с ложкой в руках. Переводит на меня пристальный прожигающий недовольством взгляд и вздергивает бровь.
Я пожимаю плечами, мол, я тут не при чем.
— Значит, переведу деньги ему, — упрямо ведет головой и сцепляет челюсть.
— Барс… пожалуйста…
— Тема закрыта.
Распахиваю рот в изумлении и таращусь на него. Властный беспрекословный тон режет слух и проходится кипятком по внутренностям.
Да, принято, что мужчина берет ответственность за женщину во всех сферах, и я где-то понимаю проявление повадок породистого самца, но это… слишком.
— Не злись, — прошу мягко и примирительно. — Мой дедушка так заботится о нас, никто не хочет тебя задеть.
— Я в состоянии оплатить жилье, в помощи и заботе не нуждаюсь.
— Никто не сомневается, что в состоянии. Ты не нуждаешься. А они — оба наших дедушки — очень нуждаются. В нас. И хотят быть полезными. Может, все-таки перестанешь артачиться?
— Я не для того отделился… чтоб продолжать зависеть от кого-то. Никто из них оказывать влияния на нашу жизнь, в том числе — финансово, не может. Или ты считаешь, что мы будем жить на их попечении?
Боже, что такое началось?!
Я просто смотрю на этого упертого гордеца и хлопаю ресницами в диком потрясении.
— Барс, не преувеличивай. Они — наша семья, а не люди с улицы, у которых мы просим подаяния, наплевав на достоинтсво. В семье нормально помогать. Особенно тем, кто еще встает на ноги. Ты три года не признаешь авторитет своего деда и уже достаточно — слышишь, достаточно! — веско доказал всем и каждому, насколько самостоятелен и целеустремлен. Ослабь свои амбиции, не загоняйся так. Уйди с подработок, сосредоточься на работе, которой дорожишь. Мы с тобой не нуждаемся в деньгах…
— Вот как… Я тебя услышал, — скалится в мрачной ухмылке, перебивая.
Смаргиваю и, вперившись в тарелку, произношу спокойно, но твердо:
— Мне не нравится конфликтовать на почве финансов. Я единственная внучка своего деда, а на кого ему тратить свои деньги, если не на меня? Ты тоже наследник в семье, твой дед несколько раз уже пытался помириться через эти чертовые переводы, но ты игнорируешь его, перекидываешь суммы мне и велишь тратить на что угодно. Мне что с ними делать? Я предлагала тебе продать машину, добавить из имеющихся средств и взять модель посвежее, твоя ведь уже разваливается. Но ты разозлился, тебе больше по нраву постоянно чинить ее, да? Я покупаю продукты на эти деньги, ты снова злишься. Как же — питаться за счет деда? Но это ненормально, Барс. Давай уже примем ситуацию по-взрослому? Я не понимаю, почему мы должны отказываться от искренней помощи наших родных, если у них есть такая отличная возможность поддерживать нас на старте. И ты можешь при таком раскладе не загоняться, не надрываться на трех подработках сутками… мы же совсем не видимся, — продолжаю тише и поднимаю на него заряженный мольбой взгляд. — Я скучаю.
Ну вот… я сказала это.
Он сверлит меня своими жгучими глазами, и ребра сдавливаются с мучительной тоской.
Потому что ответа не следует.
Чувствую себя невообразимо уныло, словно являюсь пустым местом.
— Хорошо, — потерянно качаю головой и встаю. — Поступай… как считаешь правильным.
Направляюсь на выход, Таривердиев ловит мое запястье, когда шагаю мимо него. Сердце екает, стоит нам резко пересечься зрительно, а он всего лишь оповещает:
— Соберись, подвезу тебя в институт.
Не возражаю, а уже в коридоре опускаю веки с разочарованным вздохом.
Вновь накатывает апатия.
Я ломлюсь под тяжестью недоговоренностей между нами. А Барс не идет на контакт.
И мне от этого еще больнее.
Куда мы придем такими стараниями?
Всю дорогу до института пялюсь в лобовое, не смея взглянуть в сторону Таривердиева. Чувствую густые вибрации концентрированной злости, они резонируют во мне и заставляют непроизвольно вжиматься в кресло, нервно цепляясь за ремень безопасности.
Неозвученные эмоции, его и мои, травят душу. Виски отзываются напряженной пульсацией.
Мне так тяжело сейчас рядом с ним, что, когда доезжаем, незаметно выдыхаю с облегчением. Прощаюсь, услышав скупое «Пока», и вышагиваю к корпусу.
Во дворе ожидаемо маетно. Аншлаг и ажиотаж.
Но даже в такой толчее почти у входа меня вычисляет Мила, которая радостно дергает мою руку и отводит от двери, чтобы протараторить о своих впечатлениях.
Такая простая, блин…
Вообще без разницы, что я её брата продинамила? Не рассказал ей Марат?
Как же я бесилась от этой выходки с курьерами! Знала, что Барс вспылит, если ему станет известно, и пыталась как-то замять, чтобы не приводить к ненужным последствиям. Но не вышло. А после ситуации с… мнимой беременностью мне было настолько плевать на внешние раздражители, что мысли об Адамове совершенно вылетели из головы. Я перестала открывать дверь курьерам и не отвечала на звонки с незнакомых номеров. Последние несколько дней никто не беспокоит, всё сошло на нет. Надеюсь, навсегда.
И вот… встречаю его сестру, жизнерадостную и приставучую, как оказалось.
Самое ужасное во всем этом — её сходство с Таривердиевым. С Маратом они ни капли не похожи, а вот с другим сводным братом, о существовании которого, как понимаю, девушка не догадывается, одной породы. Оба — в мать. Глаза… обжигающие. Затягивающие темные ониксы. До одури красивые.
Младшая Адамова ничего плохого мне не сделала, но её присутствие дико угнетает по ряду причин.
— Ой, ты болеешь, да? — сочувственно хмурит брови, вглядываясь в мое мрачное лицо, пока я упрямо молчу и хлопаю ресницами.
Скажем, выгляжу я и вправду не лучшим образом. Отсутствие аппетита моментально отразилось на весе, цвете кожи. Даже макияж бессилен перед моей перманентной меланхоличностью в эти две недели.
— Здравствуй, Лусинэ, — как черт из табакерки возникает Назели. — Действительно болезненная. У тебя всё в порядке?
Всё семейство в сборе? А сыночек где?
Я готова умереть на спор, если в этом вопросе не таится нечто глубже, чем напускное волнение за моё здоровье. Эта безупречная женщина прищуренным цепким взглядом сканирует меня, будто делая какие-то подсчеты в уме. Мне категорически не нравится интерес в её глазах. Хочется прикрыться или вовсе отвернуться. Вместо чего я слабо киваю и ровно выдаю:
— Здравствуйте. Отлично всё. Приболела, восстанавливаюсь, — бесполезно отрицать. — Извините, мне идти надо… Удачи.
Милана еще такой ребенок… пусть и избалованный и местами высокомерный. Либо Марат реально не ввел её в курс дела, либо девчонка настолько пофигистична к ситуации, что относится ко мне беззлобно.
Всего три пары, что нам сегодня поставили, пролетают по щелчку. Отвлекаюсь на общение с одногруппницами, забываю о проблемах. Улыбаюсь, смеюсь, подпитываюсь энергетикой институтских стен. Гуляем с ними допоздна, сидим в уютной кафешке.
А когда иду домой… вновь накатывает подавленность.
Занимаюсь ужином для Барса, когда вижу звонок от дедушки. Удивляюсь, потому что обычно он говорит со мной по видеосвязи, а сейчас — аудиозвонок.
— Да, дедуль? — мы уже созванивались утром, поэтому не приветствую.
— Муж твой рядом? — раздается чересчур бодрый голос.
— Нет… он сегодня работает в ночь. В баре. Что-то случилось?
— Не знаю. Ты мне скажи. Перевод поступил от него. Сумма вашей аренды за год. Как это понимать?
Боже. Холодею тут же.
Теперь понимаю, почему звонок обычный, а не по видео. Дедушка вышел во двор и конспирируется, чтобы мама с бабушкой не услышали нас.
— Дедуль… — начинаю и замолкаю.
— Откуда у твоего мужа столько денег? — веселый смешок.
Как же он любит называть Таривердиева «твой муж».
Черт возьми, хороший вопрос. Откуда у него столько денег? С учетом того, что квартира недешевая, за год получается очень внушительно. Проскальзывает догадка, что этот гордец мог занять или… оформить кредит. Чтобы продемонстрировать свою позицию самца. И как только успел за день?!
Охота выть, но сдерживаюсь изо всех сил.
— Ты… ты не злишься? — изумляюсь, когда доходит, что мой собеседник посмеивается.
— Я?! — восхитительно громогласное и озорное. — Злюсь из-за того, что мальчишка показывает характер?
Следующий за этой репликой раскатистый гогот выбивает меня из колеи окончательно.
Опускаюсь на стул и потерянным взглядом рассекаю знакомое пространство в ожидании пояснений.
— Это хорошо, что у него есть достоинство. Мужчина и должен быть гордым, с убеждениями и принципами, — выдает он уже серьезно, и я различаю нотки уважения и теплоты в его словах. — Но если понадобится помощь… если поймешь, что не вывозит парень… предупреди меня, хорошо?..
Возникает пауза. Перевариваю.
Затем усмехаюсь и отвечаю тихо:
— Прости, но нет. Я ничего не буду тебе говорить. Если Барс решил жить самостоятельно, мне остается только поддержать, а не доносить тебе. Ты, может, не знаешь, но он не принимает ничего и от своего дедушки. Оскорбляется переводами и пересылает деньги мне. Мол, это для невестки, вот и трать. Барс… дедуль, Барс задет. Не трогайте его, пожалуйста, пока он сам не пойдет на диалог и не осознает, что ваша поддержка никак не подрывает ему авторитет ни в моих глазах, ни в целом.
— Надо же… как я стар… Ведь дети уже не дети, — хмыкает и вздыхает. — Ладно. Я услышал что хотел. Иди, спокойной ночи.
— Спокойной…
Очень долгое время после странного разговора я сижу бездвижно и размышляю об утренней перепалке. О том, что мы вновь не понимаем друг друга. Что я стремлюсь по-своему защитить Барса, но, кажется, делаю только хуже. Сложно с ним. Закрытый, немногословный.
Мои братья, их друзья, да и парни того же возраста в большинстве своем вспыльчивые и темпераментные, выплескивают всё, что на уме.
А Таривердиев… каким-то образом миксует в себе темпераментность и замкнутость. Полыхает, но не высказывается. Безумно хочу прикоснуться к его нутру, как он — к моему.
Ужин привычно сортирую по контейнерам Барсу на работу. Мысленно настраиваю себя на то, чтобы поговорить с ним обо всем завтра. Не могу так, это состояние размазывает меня.
Таривердиев возвращается под утро, спит всего три часа и подрывается в клинику. Смена у него максимум до девяти, поэтому жду с нетерпением. Сервирую стол к десяти.
Но он не приезжает ни в десять, ни в одиннадцать, ни даже в час.
На звонки не отвечает. Потом и вовсе «Абонент вне зоны доступа».
А в третьем часу ночи, когда я уже рву на себе волосы, дрожа от неконтролируемого испуга, Барс заваливается в квартиру.
В хлам пьяный.
И не один.
53. Лус
Мы с Марком таращимся друг на друга целых две бесконечные секунды, пока Барс неуклюжей смазанной конфигурацией не щелкает перед носом парня, недовольно цокнув:
— Не смотри на неё так, долбарь.
— Ты придурок? — возмущается друг и отталкивает его, хотя до этого самозабвенно поддерживал на плече.
Они оба пьяные, но Таривердиев — совсем в стельку. И, потеряв опору, он знатно пошатывается, в последний миг уперевшись ладонью в стену, чтобы не упасть.
— Привет, Лус, — Марк явно смущается.
Единственный раз, когда виделись с ним, был ровно три года назад на помолвке. Тогда мы и словом не обмолвились. И пару раз за эти два месяца я попадала на их с Барсом разговоры по видеосвязи, во время которых обменивалась с парнем только вежливыми незначительными фразами.
Мне тоже безумно неловко, поэтому я тихо отвечаю:
— Привет. Добро пожаловать…
Молчу, что понятия не имела о его приезде, и чувствую себя идиоткой, глядя на спортивную сумку на полу.
— Пару дней у нас ночевать будет, — с трудом выговаривает мой благоверный.
— Я постелю тебе на диване, он удобный, — заверяю и ухватываю Таривердиева, направляясь с ним в спальню. — Ванная и туалет в конце коридора.
Толкаю тяжелую тушу на кровать. К счастью, не сопротивляется. У него глаза закрываются мгновенно. Еще бы. Хроническая усталость, недосып и алкоголь в таких дозах — убойное сочетание.
Снимаю следки, кое-как стаскиваю джинсы, а поло оставляю на нем, чтобы не тревожить. Укрываю осторожно.
Беру чистые постельные принадлежности и спешу в гостиную. Наверняка и Марк еле держится на ногах. С дороги сразу по барам с другом. С корабля на бал, блин.
Парень заходит в комнату, когда я заканчиваю. Лицо мокрое, обливался холодной водой, чтобы немного прийти в себя, видимо. Протягиваю чистое банное полотенце, подготовленное для него.
— Спасибо, — благодарит и часто-часто моргает, будто это поможет рассеять туман в карих глазах. — Не хотел причинять неудобств, а Барс… как всегда… Настоял на своем, в общем. Ты извини.
— Перестань, — мотаю головой, слабо улыбаясь, и шагаю к выходу. — Вы же лучшие друзья, а как иначе? Располагайся. Если проголодаешься, в холодильнике есть готовая еда. Спокойно ночи.
— Спокойной ночи.
Сворачиваю в кухню, чтобы захватить бутылку воды. Ставлю её на тумбочку рядом с Таривердиевым, который сладко сопит намного громче, чем обычно. Лежит в той же позе, что я его оставила.
У меня сердце размазывается по грудной клетке, когда смотрю на него такого…
Бесшумно переодеваюсь в пижаму и ложусь боком спиной к нему.
Пищу′ сдавленно, спустя мгновение оказываясь в тисках.
Барс прижимается ко мне пахом, нагло шарит по телу настойчивыми лапами, лезет в трусы и бормочет заплетающимся языком:
— Блядь, Шипучка, кости твои чувствую… мясо где? — дыхание тяжелое, рваное.
Меня обдает алкогольными парами, ерзаю в его объятиях, дико робея при мысли, что нас может услышать Марк.
— Там за стенкой твой друг, Барс… не надо… — перехватываю его руку на своем лобке и убираю ее.
— Да и пох… что за стенкой…
Не унимается, вдавливает меня в себя, трется влажными губами о шею, оставляя дорожки.
— Не дашь?.. — коробит от хриплого вопроса.
А ведь он и сам не хочет, это опьянение в нем лезет наружу.
Мне неприятно, либидо будто в коме, никак не отзываюсь на прикосновения.
Мы не занимались сексом около трех недель. Только спим рядом. Никаких контактов. Можно было бы спихнуть на загруженный график Барса и его измотанность. Но… вряд ли это может служить отмазкой здоровому парню, если он действительно желает девушку… Просто… оба сломались словно.
— А если я тебе стишок расскажу? — поступает неожиданное предложение интригующим шепотом, — а? Давай? — якобы прочищает горло, а на самом деле у него получается только с надрывом выдыхать воздух прямо в мое многострадальное ухо. — Клянусь тебе я мухой-бляхой: всю жизнь хочу быть лишь с тобой!.. И даже если пошлю нахуй, то только, милая, на свой…[1]
И смеется, хрюкая, весь такой довольный собой.
М-да. Я никак не комментирую, впечатленная декламацией. Хорошо, что так и лежу спиной к нему, и он не видит моей кислой мины.
Таривердиев сминает мою грудь и урчит радостно, как шкодливый ребенок. Со вздохом отстраняю его ладонь и переплетаю наши пальцы, чтобы контролировать перемещения мужской руки.
Очень надеюсь, он снова быстро заснет.
Но…
— Боишься? — переходит вдруг на напряженный сиплый шелест, и волосы на затылке шевелятся от его дыхания. — Так боишься залететь от меня, Шипучка?.. Сильно?
Холодею. Застываю неподвижно.
Ужас скребет вдоль позвоночника. Я шокирована тем, как Барс интерпретировал произошедшее с нами.
Теряю способность дышать.
— Не уверена во мне? Не доверяешь? — продолжает с горькой усмешкой.
Проворные руки, получившие свободу, перетекают к моим ягодицам, сдавливают их, затем резко разводят в стороны. Он трогает меня через ткань шорт между полушариями, развратно растирает тугое колечко.
— Перейдем на анал? М-м? Чтоб ты не загонялась… — слышу, как облизывает губы и сглатывает, — ты же все равно впустишь меня сюда потом, — совершает несколько поступательных фрикций тазом, чувствую, как упирается членом в беззащитное местечко, прикрытое лишь тонким барьером. — Голая вседозволенность, помнишь же? Или… откажешь?
Боже мой… сколько в его голосе вибрирующей уязвленности… Как отчаянно даже в таком плачевном состоянии пытается скрыть, что задет.
Молниеносно разворачиваюсь к нему лицом, хватаю щеки и заверяю молитвенно:
— Я тебя куда угодно впущу, слышишь? — целую беспорядочно, задевая то нос, то скулы, то виски. — С тобой я ничего не боюсь, Барс… Ты самый родной, понимаешь?
— Совсем не боишься? — скептически.
— Угу… — губами мажу по его подбородку, дрожу на раздирающих душу и тело эмоциях, рвет на лоскуты эта болезненная близость.
— Тогда чего ревешь?
А как не реветь? Умираю от боли за него. За себя. За нас, таких неправильных, дефектных. Изначально искаженных и теперь доломанных. Вина сдавливает горло удушающей колючей проволокой. Я тоже ненароком ранила его глубже, понимаю сейчас отчетливо.
Еле отлепляет меня от себя, заторможенно стирает большими пальцами соль с моей кожи. Взгляд с пьяной поволокой, глаза блестят ярче, чем обычно.
Смотрю в них — как в бездонную пропасть.
Спазмом сердце сводит.
Так люблю… так люблю тебя, глупый…
Таривердиев изнеможенно приспускает веки и тянет меня к своей груди, выдыхая с грубой небрежностью:
— Вот и не плачь… Бесит эта недо… недотраханность между нами. Как протрезвею, исправим…
Смеюсь сквозь слезы.
В этом весь Барс. Обнимает с бережливой нежностью и высказывается с похабной откровенностью.
Жмусь к нему сильнее, душа ноет. Но мне гораздо легче и спокойнее, чем все последние дни.
Пару часов, оставшихся до рассвета, лежу в кольце любимых рук под неровное дыхание и редкие сонные вздохи. Иногда подрагиваю от сухих всхлипов.
Прав он. Бесит эта… недосказанность между нами. Неверные выводы. Замкнутость. Отстраненность.
Пока не дошли до критической точки, надо это исправлять…
Мы с Марком пересекаемся в кухне в семь утра. Надо сказать, парень выглядит лучше меня. Ощущение, что пила я, а не он, потому что мое лицо отечное после слез и бессонной ночи, а лицо парня после алкоголя — практически нет.
А вот когда спустя час заходит Барс, мы с его другом переглядываемся и понимающе улыбаемся, потому что Таривердиев краше всех: помятый, немного опухший, дезориентированный.
К тому моменту с Марком успеваем хорошенько поболтать, я с удивлением узнаю, что он приехал свататься, смотрю фотографии его девушки, слушаю историю их знакомства и, честно говоря, усилием воли гашу в себе обиду на Барса за то, что я ничего об этом раньше не слышала. А это ведь лучший друг…
Они, кстати, действительно похожи фактурой, не зря Таривердиев хотел выдать себя за Марка, когда дедушка застукал нас с поцелуем в машине. Барс бесспорно красивее, но Марк берет своей подкупающей харизмой и добродушием в глазах. Он капельку лопоухий, с добротным горбом на носу, зато улыбка такая открытая, что не улыбаться в ответ не получается.
— Будешь завтракать? — сомневаюсь, что у Таривердиева есть аппетит.
Качает головой в отрицании и следом жмурится от боли.
А потом неожиданно подходит ко мне и приобнимает, мазнув по щеке мимолетным поцелуем. Не спешит отстраняться.
Воздух в груди замирает, прикрываю веки на секунду.
Он после душа, пахнет привычно свежо, теплый и родной.
Барс усаживается напротив друга и мрачно наблюдает, как тот воодушевленно жует, не забывая при этом поигрывать бровями в провокации. Мол, хреново тебе, малыш, а мне по кайфу. Таривердиев огревает его неподъемным взглядом и щурится.
Смеюсь, ну что за ребячество.
Присоединяюсь к ним, ставя перед страдальцем чашку кофе. Сама тоже пью, продолжая обсуждать с Марком детали его скорой помолвки.
Пару раз в беседе поворачиваюсь к Барсу и, когда ловлю свирепую настороженность в жгучих глазах, непроизвольно ежусь. Он будто недоволен тем, что я общаюсь с парнем. Странно. Обдает нас хмурой сосредоточенностью. В какой-то миг, хохоча над очередной шуткой собеседника, вновь напарываюсь на темный взгляд. Черт. Полосит зрительно.
Не понимаю, что происходит.
Мне неприятно. Я в чем-то провинилась?
Договариваемся сегодня пообедать все вместе, Марк приведет девушку, чтобы нас познакомить. Вечером Барс работает, но согласился на пару часов днем отпроситься в клинике. Ухожу на занятия в легкой прострации.
А к назначенному времени он отправляет мне сообщение, что подъедет через десять минут. Я отпрашиваюсь с пары и спешу к парковке. Несмотря на осадок, оставшийся во мне с утра, я всё же горю энтузиазмом. Теплится надежда, что посиделки с друзьями и нам помогут растопить образовавшееся напряжение. Я не знаю, помнит ли Таривердиев свои ночные выходки, но вел он себя после пробуждения крайне отталкивающе.
Укрепляюсь во мнении, что нам срочно нужен разговор по душам, иначе я сойду с ума на почве нескончаемых догадок.
Выхожу из двора и лицом к лицу сталкиваюсь с… Назели.
Выдаю мысленный стон и досадно морщусь. Да Боже ж ты мой, эта женщина каждый день будет ходить с дочерью на занятия?! И попадаться мне на пути?!
— Здравствуйте… — киваю скупо, отдавая дань сухой вежливости.
Собираюсь обойти её, но она внезапно очень крепко хватает меня за запястье, отчего мои брови буквально прыгают на лоб.
— Здравствуй, Лусинэ. Не убегай, давай поговорим.
— О чем? — недоумеваю.
Адамова какая-то таинственно серьезная со своими эффектно поджатыми кровавыми губами. Лицо словно восковое, безупречное, пышет здоровьем, как у корейских девчонок из роликов.
Впервые задумываюсь о том, чем она занимается по жизни? Судя по идеальной внешности — ухаживает за собой сутками напролет.
Я вдруг вспоминаю популярный фильм «Семейка Аддамс», меня тянет на смех от аналогии с семьей Адамовых. Сжимаю рот, чтобы не улыбнуться, и всё-таки аккуратно высвобождаю свою конечность.
— Послушай, — Назели театрально выдыхает с шумом. — Я хочу помочь…
Вот это поворот. Моё недоумение взлетает до небес.
— Он… Барсег… — она произносит имя с таким трудом, что я почти готова её жалеть. — Понимаю, что он красивый мальчик…
— Очень! Нереально! — поддакиваю с издевкой.
Женщина осуждающе сверкает глазищами.
— Но его гены… Темперамент, характер, отцовская натура… Он тебя погубит.
Мне больше не смешно.
Адамова выплевывает последние слова с такой болью, словно сейчас мы говорим о ней. Во взгляде с поволокой отражается лютая ненависть. И от концентрации ярости в нем я неконтролируемо отшатываюсь.
— Это лишь сначала кажется сказочным. Думаешь, любовь всё победит. Человек изменится, будет считаться с тобой, дорожить, доверять… — делает паузу, сглатывая, и нервно сцепляет пальцы. — Но позже ничего не меняется. Точнее… становится хуже. У них порода такая, мужчины жестокие и не умеют обращаться с женщинами. Изводят морально, а потом… и не только.
Дрожь прознает тело. У неё такой отчаянный голос, что мне страшно.
Я могу сколько угодно недолюбливать эту женщину, но отрицать её честность и душевные терзания в данную секунду невозможно.
Другой вопрос, каким образом я связана с её триггерами, и что ей от меня надо?
— Вчера, когда я тебя увидела, не могла оправиться от видений прошлого. Посмотри на себя, дорогая, во что ты превратилась рядом с ним?
Что-что?!
Допустим. Я действительно неважно выгляжу, у меня был срыв, я восстанавливаюсь. Но…
— Вы… Вы сошли с ума? — шиплю, раздражаясь, отчего собеседница застывает в изумлении. — Совсем уже… сравнивать меня с собой и Барса с его умершим отцом? Что Вам от нас надо, не пойму! Я Вас не трогаю, с сыночком Вашим не общаюсь, так и Вы отстаньте от меня, а!
Да мать твою! Это что за киношный сюр? Не могу поверить!
Назели оскорбляется в лучших традициях чопорных ведьм. Её лицо вытягивает, губы подрагивают в гневе, а в глазах отражается холодное презрение.
Вот это другое дело. А то амплуа побитой собаки ей вообще не идет.
— Ты меня разочаровываешь, Лусинэ… Я думала, мы поймем друг друга. Хотела предостеречь, чтобы ты опомнилась… Ты уже измождена. А что будет дальше? Я знаю, как это тяжело — жить с тираном. И в свое время мне никто не помог… пока я делала вид, что у нас всё хорошо.
— И Вы решили записаться в мои благодетельницы? С какой такой радости? Вы что-то путаете. Я не нуждаюсь в помощи и счастлива со своим мужем, а моя плачевная внешность Вас ни капли не касается…
— Ты забываешь, что я хорошо знаю этого мальчика. Я… я его родила и воспитывала… он копия своего монстра-отца… с младенчества проявлял те же повадки. Не обманывайся.
— Я-то как раз не забываю, а вот Вы… поразительно, что вспомнили… кто его родил.
Пару секунд сверлим друг друга неуступчивыми взглядами.
— Прежде чем меня осуждать, — роняет ледяным режущим тоном избитые фразы, — проживи мою жизнь, девочка, — неуловимо качает головой, дескать, что с тебя взять, дурочка. — Хотя… я никому не пожелаю эту самую жизнь прожить.
Неприятный озноб сковывает кожу, я веду плечами и молчу.
Адамова открывает сумочку, изящным жестом извлекает из неё визитку и сует мне в руку:
— Конечно, наш разговор выдался ужасным, ты не воспринимаешь меня… но, когда тебе понадобится помощь, я от тебя не отвернусь. Ведь счастливой ты не выглядишь. Совершенно.
И уходит королевской походкой.
Во мне плещется какое-то мерзкое липкое ощущение вселенского уныния.
К чему этот перфоманс? Может ли хладнокровная циничная женщина по-настоящему переживать за чужого ей человека? Пытаться уберечь и помочь? Способна ли на подобную искренность, если учесть, что двадцать лет назад она бросила своего маленького сына и наладила личную жизнь?
Я в необъятном замешательстве.
А что, собственно, я знаю о том, что произошло тогда? Да, мне сказали, Назели ушла к другу своего мужа. Но… просто так?
Вряд ли.
Неподдельная боль её высказываний уже дает поверхностное представление о случившемся. Когда-то ей действительно причиняли страдания. Столько времени прошло, а говорит о них так, будто все раны свежи…
Обнимаю себя руками.
Как же всё это нелепо…
Когда стройный силуэт исчезает из поля зрения, я очухиваюсь. Как от гипноза, ей-богу. Ладонь покалывает от чего-то острого. Разжимаю её и, хмурясь, вчитываюсь в надписи на темном прямоугольнике.
Адамова Назели. Глава какого-то фонда с длиннющим непонятным названием.
Ну и на кой черт мне эта визитка?
Встряхиваю её и бью ребром по своему большому пальцу, задумавшись.
Медленно поднимаю голову и… схлестываюсь с прямым недобрым взглядом Барса…
Он стоит в паре-тройке метров у своей машины, а я даже не заметила, как подъехал!..
Меня парализует.
Мысли хаотично мечутся, язык немеет.
Реакция психики убийственная. Я ничего не сделала, но такое впечатление, что снова в чем-то провинилась. Что бы сейчас ни сказала — будет смазанным никчемным оправданием.
— Поехали, а то опоздаем, — бросает равнодушно и открывает передо мной пассажирскую дверь.
Растерянно смаргиваю и молча подчиняюсь.
Несколько минут едем в тишине.
Я на иголках. Жду взрыва. Не мог Таривердиев так спокойно отнестись к тому, что я разговаривала с его матерью. И еще эта дурацкая визитка…
— Ничего не хочешь спросить? — не выдерживаю и сама призываю к диалогу.
— А надо? — коробит от напускного безразличия в голосе, взгляд-то у него говоряще пылающий.
— Как хочешь…
Я развожу руками в бессилии.
Может, это и правильно. Может, ему слишком больно обсуждать её. Может, лучше не поднимать тему сейчас.
Когда подъезжаем к уютному итальянскому ресторанчику, я уже более-менее прихожу в себя. Чувствую состояние Барса каждой клеточкой и мучаюсь от беспомощности. Если он не желает делиться… что я могу поделать?
Транслирую беззвучно: я на твоей стороне.
У двери рисую на лице улыбку и вхожу, источая дружелюбие.
Знакомимся, легко идем на контакт с Зарой, девушкой Марка. Говорим большую часть обеда мы. Сам Марк лишь вставляет шутливые реплики и иногда подначивает своего друга, но тот немногословен.
А потом ребята объявляют, что хотят видеть нас с Таривердиевым в роли их свидетелей и шаферов. Конечно соглашаемся. Я теряюсь от предстоящей ответственности, но мысленно радуюсь тому, что будем такой важной парой на свадьбе… Впервые вместе.
— У нас не было венчания. И классических церемоний. Мы быстро расписались, потому что хотели скорее начать жить вдвоем, — отвечаю на вопрос Зары.
— Ты не жалеешь? Не хотела белого платья? — искренне удивляется она.
Значит, Марк не стал трепаться о том, как у нас сначала расстроилась традиционная женитьба, а спустя два года состоялась картонная роспись в загсе. Похоже, в чем-то с Барсом они и здесь схожи — не делятся личным друзей.
Я смотрю в её участливые карие глаза со слегка нахмуренными густыми бровями и… стопорюсь.
Потому что…
Боже, да! Да! Очень хотела бы. Дать клятву невесты, услышать клятву жениха, а потом это торжественное «Объявляю вас мужем и женой»…
Но…
На белое платье у меня давно нет права.
Брак был совершен на основе фальшивой справки.
А мужем и женой мы, к сожалению, пока можем называться с натяжкой.
— Нет, — кривлю душой и стреляю в Таривердиева тоскливым взглядом. — У каждого своя история, у нас получилось так. Зато у вас намечается роскошное торжество…
Я перевожу тему, успев заметить, как потяжелело что-то в глубине любимых жгучих глазах. Словно предупреждение о шторме.
Дальше всё проходит нейтрально.
Вскоре тепло прощаемся и обмениваемся номерами с моей новой знакомой.
Барс уезжает на работу, я направляюсь к метро, оно здесь совсем рядом, поэтому отказываюсь от предложения подвезти меня. Это будет огромный крюк плюс пробки.
У подъезда впадаю в конкретный меланхолический загруз. Какой-то не особо рукастый романтик вывел на двери подъезда кривое «Алина, я тебя люблю». Пялюсь на свежий ярко-красный палимпсест и чувствую, как по венам разгоняется горечь.
Я могу быть сколько угодно умной, понимающей, сочувствующей… Набираться терпения, не торопить события, ждать.
Но это не отменяет клокочущей внутри потребности быть любимой. И тоже хотеть вот такого безобразия — глупых надписей, простых признаний. Примитивного счастья.
Беспрекословного доверия. Открытости. Проявления чувств.
Если они есть.
Иногда во время нашей близости я ощущала себя самой желанной и любимой. Ловила обожание в мужских глазах. Таяла от его бессвязного бормотания… Но ведь в секунды экстаза каждый немного не в себе и источает невообразимые интимные вибрации.
Я знаю, что Таривердиев — это не о словах. Это поступки. Это защита. Опора. Стена. Скала.
Знаю также, что такие поломанные с детства люди крайне тяжело идут на вербальный контакт. Они по большей части — тактильные. Преимущественно выражают свое расположение через прикосновения. Барс даже фразу «Моя ты» произнес всего один раз тогда под дождем. Получается как в том анекдоте: если что-то изменится, я дам тебе знать.
Всё осознаю.
И тем не менее… до одури ищу, жажду, грежу о проявлении его чувств…
Сердце натужно скукоживается и выбивает дыхание мощными болезненными спазмами.
Я, блин, хочу кричать о любви!
Но есть вероятность, что он не услышит даже мой крик…
Вхожу в подъезд под всплывший в памяти стих:
«Мама не любит папу.
Папа не любит маму.
Я подрасту и тоже
любить никого не стану…»
То и дело слезы наворачиваются весь вечер. Выполняя задания, я неотрывно думаю о Барсе.
Меня то одолевает ненависть к его родителям, лишившим ребенка нормального детства. То душит беспрекословная любовь к тому мальчику и нынешнему мужчине. То разъедают сомнения, сможем ли мы выстоять?
Так накручиваю себя, что уже к девяти во мне иссякают все силы. Кое-как принимаю душ и замуровываюсь в кровати. Забываюсь тревожным поверхностным сном.
Просыпаюсь от касаний.
Чувствую их на плечах, ключицах, груди…
Мне сначала хочется улыбнуться сквозь морок. Но следом… сжимаюсь тревожно.
Распахиваю глаза и опускаю вниз, наблюдая, как в полумраке Таривердиев суматошно отпихивает мешающее одеяло и ныряет ладонями под мои ягодицы, сминая их с яростным нетерпением. Губами напористо атакует кожу живота и вновь поднимается выше, задирая шелковый топ.
Барс какой-то другой. Не просто голодный до ласк, а агрессивный. По-настоящему грубый, небрежный.
— Барс… — зову тихо.
Не отзывается.
Больно мне делает своей хваткой. Поцелуи — колючие, жалящие. Мурашки — неприятные, кусачие.
Разгорающаяся паника заставляет дергаться в крепких руках.
Кроет истерикой, когда понимаю, что именно Таривердиев сейчас делает.
Он меня клеймит жестко.
— Барс, пожалуйста!.. — призываю остановиться, окрашивая пространство в свой искаженный шепот. — Барс! Не надо!
Сдирает с меня шорты вместе с трусами, а когда пытаюсь отбиться, наваливается сверху и придавливает.
— Боже, Барс! — не верю в происходящее, захлебываясь солеными мольбами. — Прекрати!
Бью по его грудной клетке, царапаю, отталкиваю со всей дури.
А он не реагирует. Силится развести коленом мои ноги.
Задыхаюсь от унижения.
— Прекрати!
Этого не может быть! Этого просто не может быть с нами!
Барс, сам того не подозревая, словно нацелился подтвердить каждое слово матери. Принуждением. Насилием. Пренебрежением…
Монстр-отец… повадки…
Я не верю, Господи!
Кислота эмоций расщепляет меня на мелкие беспомощные частички, сопротивление бесполезно, это незнакомое существо побеждает…
— Ты не такой! — ору, умирая от едкой боли, и влепляю ему оплеуху.
Отчаяние вырывается из груди воем, когда ощущаю, как член трется о внутреннюю сторону бедра. Я просто не переживу этого… не смогу… Если Таривердиев возьмет меня силой, сдохну тут же…
— Я же тебя так люблю!.. — кровоточащее сердце липнет к ребрам в истощении. — Ты мой самый родной… лучший… Ты не такой!.. Пожалуйста!..
Не сразу соображаю, что Барс застыл. За секунду до вторжения. На волоске от беды.
Но у этой катастрофы в любом случае необратимые последствия.
Я содрогаюсь в воплях и продолжаю ослабевшими толчками отгонять его от себя.
Пугаюсь еще хлеще, услышав гортанное рычание у самого уха.
А потом он утыкается мне в шею губами. Сломленно.
И я замираю.
Следом Таривердиев стремительно сползает, оставляя мое тело в покое. И грузно опускается на ковер рядом с кроватью, поверженно обхватывая поникшую голову.
А я сворачиваюсь в калачик, прижимая трясущиеся руки к животу, и крошусь, скуля навзрыд…
[1]
54. Барс
Зависаю в ахуе.
В сознании — коллапс.
Лус рыдает на заднем фоне, и каждый выпущенный всхлип задевает меня осколочными. Пылаю израненный. Дохну в смертельном отравлении реальностью.
Весь кислород сгорел. Легкие жжет в паническом угаре.
Я вбит в какой-то психологический тоннель. Без выхода. Бегу и бегу.
Проблемы с восприятием. Наебнулась катушка.
Гнию в распоротом нарыве. Рев беззучный.
— Барс… — прорывается откуда-то горячечный шепот. — Барс…
Спустя несколько секунд понимаю, что девчонка перелезла ко мне на пол и теребит руки, привлекая внимание.
Таращусь на нее, ну дурочка же. После всего… липнет ко мне, глупая.
Отцепляю от себя, отгоняю.
— Поговори со мной, — дробит молитвенно, — что случилось? Я с тобой… Я тебя очень… очень люблю! Я с тобой, я здесь…
Ломит между ребер, когда встречаюсь с прицельным взглядом. По живому вспарывает.
Мелкая такая, тело трясется от жесткого плача, хрупкие плечи дрожат одурело.
Прячу ее лицо в ладонях. Стираю соль с щек и над верхней губой, где слезы смешались с соплями. Блядь, такой жест естественный, а раньше я бы только поморщился с отвратом.
Но с ней всё иначе. Всегда.
Болезненной нежностью ошпаривает нашпигованное ебучей токсичностью нутро.
Шипучка рвется ко мне, я сдерживаю ее, она беснуется, громче воет.
Не могу я тебя подпустить к себе после того, что творил. Пиздец. Что ж ты душу мне клочишь своими глазами… невозможными…
— Не отталкивай… я не уйду… — бормочет воинственно, захлебываясь, и снова рывок.
— Почему? — тяну устало.
— Я. Тебя. Люблю.
Еще рывок.
И она достигает цели, шарпая через мою оборону. Резко прижимается ко мне всем телом. Оплетает руками, копотливо трогает, гладит. Просачивается в самую мою суть своим светом.
Опускаю веки в бессилии.
Измученная пустота за грудиной пульсирует рвано.
— За что меня любить?
И мгновения не проходит после вопроса, Лус без раздумий тарабанит словами, шлифуя мои застарелые раны:
— А за что тебя не любить? — отводит голову назад, находит мои глаза. — Я в тебя все время влюбляюсь, Таривердиев.
Усмехаюсь этой милоте.
Не ревет больше мелкая. Успокоилась внезапно. Мокрые дорожки поблескивают, но не возобновляются. Мы будто теплом обменялись, коснувшись друг друга.
Убираю мешающую длинную прядку за ухо.
— Ты, блин, не веришь! — возмущается дико.
Не реагирую, просто смотрю на нее, и ощущение, что органы паяльником жгут.
— В первый раз я влюбилась, когда увидела твое фото, — голос приобретает мелодичность. Бля, ну до чего же красивый у нее голос. — Откопала его в интернете, когда дедушка объявил мне, что я выхожу замуж. Думала, что за урод должен быть, чтобы согласиться на слепой договорной брак… А потом…
— Смазливость покорила? — подсказываю.
Суматошно отрицает.
Ладошками ныряет мне за шею, перебирает пальчиками короткие волоски у основания.
Дерет от этой ласки, я замираю в удовольствии.
— В глаза твои посмотрела — и аминь. Упрямство. Гордость. Отголоски боли. Я сначала заметила это, а позже твое смазливое лицо. Когда увидела в караоке летом, узнала моментально. Сразу просекла, конец мне. Ты ведь не входил в мои планы, я даже себе не признавалась, что запала.
Ресницами мокрыми вверх-вниз. Смущается. Охуеть. Чеканушка смущается…
— Второй раз влюбилась, когда ты помог Оле… Третий — когда увел меня с той свадьбы после глупого рэпа. Четвертый — когда вернулся после нашего… первого раза и станцевал со мной. Пятый — когда поцеловались в машине, и теперь я понимаю, о каком эксперименте ты тогда говорил… Шестой — когда отвез меня к… нему. Седьмой — когда оставил у дома, поцеловав в лоб на прощание. Я могу продолжать бесконечно: когда столкнулись у института, и ты меня поймал, когда я напилась, и ты не воспользовался этим, когда утешал и заботился, когда узнала, что это ты меня спас и молчал, когда поцеловал под дождем, когда устроил сюрприз… Я влюбляюсь в твои настроения и мимику постоянно. Я люблю твои жесты, смех, оттенки улыбок. Я обожаю твои глаза жгучие. Я даже хмурость и грубость твою полюбила. А как по-другому, если это весь ты? Если такой ты мне роднее всех? Если боль твоя мне важнее собственной?
Девчонка под конец переходит на шепот и шире распахивает необыкновенные желтые глаза.
Ее речь наслаивается пластами на ледники в груди, словно покрывалом уютным, и глыбы вдруг… стремительно обсыпает трещинами-просветами.
— Ни один запрещенный препарат не действовал на меня так, как действует твоя близость, — обезоруживает признанием. — Ты как легальный наркотик, который зашел на ура… вштыривает. Или как нейротоксин, впрыснутый в клетки. На всю жизнь теперь.
Менталка зашивается в спарринге: как ее такую отпустить и есть ли право удержать?
— Барс… — приближает лицо ко мне и бьет горячим дыханием по губам, спаивая нас мощным зрительным контактом. — Я тебе доверяю больше, чем себе. Я в тебе уверена больше, чем в утверждении, что Земля — круглая. Клянусь. Я не от тебя залететь боюсь… я себя боюсь. Боюсь, что не смогу стать хорошей мамой. А плохой быть не хочу. Я совсем не готова сейчас. Это какой-то баг. Я справлюсь с ним со временем. И ты… мы можем пробовать меняться вместе. Изменение — это выбор, а не реакция, пойми. Я уже один раз дотянулась до дна, будь умнее меня, не доводи себя до кризисов. Выйди из внутреннего склепа, тебе еще жизнь жить. Работай над болью, с которой упорно не хочешь расставаться. Поговори для начала о ней… расскажи мне. Прошу… Что с тобой сегодня произошло? Это не ты…
— Я испугался, что теряю тебя. Что ты ускользаешь. Что тебя отнимают.
И как только я произношу это, мир отзывается в груди обвалом многолетних айсбергов, которые Шипучка так бережно растапливала собой.
Будто ядовитый костер вспыхивает в недрах, паля к чертям скопившиеся ледяные горы хлама. И горение отдает смрадом, который еще не скоро выветрится из меня…
А она целует.
— Не теряешь, я здесь, Барс, я с тобой… — к губам отчаянно льнет, шелестом пронзительным накрывает.
Моя дурная, бесстрашная, нипочем ей обвалы.
Делит со мной рокот бойни.
Сминаю ее в объятиях.
Кожа к коже. Глубже в раны. Как тогда, жжеными душами пахнет.
Тлеем интенсивно. Ярко.
Треморит обоих.
Я никогда раньше не делился своими рубцами. Не представлял, что кому-то это вообще надо. Что слабости можно обнародовать. Эмоции были на замке.
— Зачем тебе это дерьмо? — отлепляюсь и дышу ей в ушко. — Достаточно того, что я в нем барахтаюсь.
— Пожалуйста…
— Внутри меня бардак, Шипучка. Всё раскидано, разгромлено и много лет пылится в таком состоянии. Ебучий клининг не поможет. Все эти твои штучки, техники… не наведут чистоту.
— Просто говори, — настаивает и слегка отстраняется, визуально скрещиваемся. — Говори со мной о том, что болит.
Всё во мне зверски отзывается на нее, скулит, желая сигануть наружу из тесноты. И я, скручивая сопротивление, поддаюсь.
— Ничего нового я тебе не скажу. Всё банально, как и у миллионов других людей. Никакой вселенской трагедии, — я откидываю голову назад и подпираю потолок отсутствующим взглядом. Не могу смотреть ей в глаза, вскрывая саркофаг. — Мать ушла, отец умер. Дед сделал из меня нечто вроде работы над ошибками. Воспитывал так, чтобы я не вырос вторым сыночком — избалованным и похуистичным. В моем возрасте он, кстати, уже погиб в аварии, виновником которой и был. Напился в усрачку и поехал возвращать «свою шлюху» домой, к тому моменту она уже как неделю открыто кувыркалась с его другом, ушла к нему окончательно, подав на развод.
— Она ушла раньше, чем умер твой отец? — удивляется. — Я всегда думала, после…
— Он ее бил, — будто выблевываю воспоминания. — Измывался жутко. Запирал меня в комнате, чтобы не путался под ногами, и часами мучил. Может, и насиловал… Я не видел. Но она кричала. Всегда кричала так громко, что я закрывал уши от страха.
— Бил от ревности? — Лус плавно устраивается щекой в самый эпицентр — туда, где с натягом шарпает живой мотор, и ее прикосновение мигом смягчает адский ход моего свирепствующего агрегата.
— И это тоже. Она же действительно очень красивая, каждый день в зеркале вижу свою рожу и не понимаю, зачем мне передалась ее внешность. Мужики ей вслед шеи сворачивали, даже я в свои пять замечал, злился. Ревность была, безусловно. Но ключевое — это безнаказанность и… Он был садистом, быстро втянулся в процесс. Сначала пощечины, дальше — по нарастающей: кулаки, ноги, ремень, разные предметы. Однажды соседи всё же вызвали милицию, а она с разбитым лицом вместо того чтобы сдать его… пожаловалась на меня. Показала милиционеру разбросанные на ковре кубики в крови, которыми буквально полчаса назад долбил ее муж, и сказала, что я очень вредный непоседливый ребенок, навел беспорядок, и она поскользнулась и покалечилась. Извинилась за причиненное беспокойство, выпроводила, пообещав меня наказать. Понятно, что ни один адекватный человек в это не поверил бы, глядя на ее увечья. Но тогда я еще не дорос до этого понимания и обиделся, думая, что она меня оклеветала на ровном месте. Я взбесился и, когда мы снова остались одни, начал лупить эти кубики, швырять, по стенке мазать. Не забуду взгляд, которым она в этот момент на меня смотрела. С ужасом. Будто это я — монстр. И она… ударила меня впервые. Влепила пощечину, завопила, что я такое же исчадие, как и мой отец. Я. Который боготворил ее ребенком, подыхал, когда видел искалеченной, и ненавидел собственного отца за жестокость, принципиально не разговаривая с ним.
— Она… она потом тебя часто била?
— С того дня — бывало. После своего очередного избиения. Когда получала от отца увесистый букет в качестве извинения, а я пялился на эти невъебенно пестрые веники и ломал стебли от ненависти и необъятного чувства несправедливости. Ну, и ей это не нравилось. Она сходила с ума, когда я проявлял агрессию. Так и не поняла, что… вымещал боль от переживаний за нее. Наверняка думала, что я копирую отца. Это ее триггерило, видимо.
— А когда родные видели побои твоей матери, они ничего не предпринимали?
— Эти моменты я помню обрывчато. Возможно, пару раз она и до этого пыталась уйти, но ей не дали. Тогда же принято было до последнего терпеть, замалчивать, скрывать. Честь семьи, блядь, сохраняли. Зато, сука, всем нормально было, что она потом начала шастать на свиданки с Адамовым вместе со мной, якобы отводила поиграть с малым… типа мы тоже друзья, как наши отцы. Сама уходила с «другом» в спальню, а меня оставляла за старшего. Пиздец…
— Ты уверен? — хрипло переспрашивает, ошарашенная.
— Я пусть и был маленьким, но не тупым же. На контрасте воспринимаешь действительность особенно четко. Я не видел, как они трахались, но я слышал, как он ее утешал. Обнимал, гладил. Это было слишком непохоже на нашу повседневность, где были удары и вопли. Роскошь, которая лично мне не была доступна. Ни в каком формате. Я завидовал ему. И ненавидел. Чуть больше даже, чем отца. И злость отражал на малом… Колотил его. Просек, что, когда он начинает реветь, любовнички прибегают. Она страшно ругалась, зато я был доволен, что уделяет внимание не левому мужику, а мне.
— Твой отец догадывался, что они любовники?
— Я до сих пор иногда задаюсь этим вопросом. Лучший друг и жена. Охуенный расклад. Не помню, чтобы он до ее ухода упоминал имя друга в скандалах. А вот после… пил по-черному и орал оба имени в самых паскудных контекстах. Так и умер. Сел за руль пьяным и, называя ее своей шлюхой, типа поехал привозить обратно.
— Барс… я не понимаю, а твои бабушка с дедушкой, как они допускали, чтобы ты жил в этом хаосе?
— В самые пиковые дни они меня забирали к себе. А когда мать ушла, насовсем забрали. Ну, а когда отец умер, взяли опеку.
— Как ты пережил его смерть? И ее уход?
— Меня в детали не посвящали. Щадили детскую психику. То, что от нее осталось. Я не был на похоронах и на остальных церемониях, я даже не знаю, присутствовала ли она с его другом… и только многим позже понял, что отец больше никогда не придет. Это жутко, но сначала я чувствовал облегчение. Мы с ним никогда не были близки, он меня пусть и не трогал физически, но «обласкать» словом умел. Особенно пьяным. А потом… смотрел на других детей с отцами и тосковал, что ли. Жалел, что у меня так не было и больше не будет. Когда стал взрослым, никак не мог уложить в голове, что человек в двадцать с хвостиком умер по собственной глупости. Ну а ее уход… совру, если скажу, что было все равно. Как и любой ребенок, я был очень привязан к матери. Мне было больно. Страшно. Поселилось ощущение, что я никому не нужен. Я не понимал, чем заслужил такую участь. Я же любил ее, хотел по-своему защитить… а она во мне видела его копию.
Лус сжимает мои пальцы от переизбытка эмоций. По моей коже стекают дорожки ее слез. Еще одна причина, по которой я никогда не хотел делиться событиями своего детства. Не быть объектом жалости.
— Она вообще не пыталась забрать тебя? — хрипит со всхлипами.
— Нет. Во-первых, никто бы ей меня не отдал. Во-вторых, у нее уже был новый образцовый сын, который не напоминал ей бывшего мужа-садиста.
— Ты пытаешься ее оправдать для себя?
— Давно оправдал. Я не виню ее в том, что она начала новую жизнь без напоминаний о старой… И захотела забыть тот кошмар.
— Ты называл ее шлюхой, Барс. Где кроется «но»?..
— Но… — отнимаю ладонь от ее спины, по которой вел кончиками пальцев все это время, и тру лицо, порядком заебавшись воссоздавать картинки прошлого. — Я ее оправдал. А простить не смог.
Вот так, блядь, и происходит. Признаешься в своих пороках вслух и сам охуеваешь от того, как это звучит. Вроде и пафосно, но так жизненно… Я слаб. Я не нашел в себе сил простить женщину, которая меня родила. Я не винил ее в том, что она начала новую жизнь без меня. Но я винил ее в том, как изменилась моя собственная жизнь после ее ухода. Я жил в казарме. Ранний подъем, обязательные физические упражнения, еда по расписанию, куча занятий помимо садика, а позже и школы. Всё мое существование превратилось в отточенный график, в котором не находилось и крохотной минуты, лазейки на любовь к потерянному в обстоятельствах мальчику. Когда бабушка пыталась обнимать или целовать, дед пресекал эти проявления. Считал, это меня испортит, как испортило до этого его сына. Росшего, между прочим, в полном обожании.
— Мне ничего не доставалось просто так. Все думали, единственный внук, оставшийся от умершего сына, тоже единственного, я катаюсь как сыр в масле. Что меня балуют, в жопку целуют. Бедный ребенок, семья разрушилась, психологическая травма и вся эта муть… Бабушка и дедушка априори холят и лелеют внуков, а меня и подавно должны. Это по народной логике… — усмехаюсь и выдыхаю шумно. — А я жил без права на ошибку. Из-за ошибок других. Любое неповиновение или оплошность наказывались. Дед пытался вытравить из меня повадки отца, как сам считал. Наверное, единственная положительная вещь, которую он сделал, это решение отдать меня на бокс, чтобы умерить спесь. Реально помогло. Я дубасил грушу, партнеров в секции, выплескивал обиды, перманентную боль… и успокаивался. Хотя бы на время. Так и вырос. Насилие осталось катализатором. Когда рядом со мной ущемляли девочек, девушек, я без раздумий давал в морду. Будто стремился очистить совесть этим. Когда-то не смог защитить мать, зато теперь… защищаю всех, кого могу.
Шипучка вздрагивает особо крупно и уже открыто рыдает. Я обрываю свой рассказ и стискиваю ее, злясь на себя. Знал же, что так будет…
— Барс… а ведь Назели уверена, что всё наоборот. Что ты такой же садист, как твой отец. Беспринципный. Она вчера уговаривала меня уйти, уверяла, что ты тоже доведешь меня… Что будешь жесток…
Напрягаюсь. Херачит разрядом.
— Как видишь, она оказалась права. Я сегодня это подтвердил. Психанул, когда ты стала сопротивляться, и меня накрыло. Гены…
— Заткнись! — вырывается и смачно бьет меня по диафрагме. От неожиданности дыхание спирает, грудь сдавливает спазмом, а мелкая фурия железной хваткой вцепляется мне в лицо и кричит:
— Даже не смей, родной, я тебе не позволю! Ты вообще не похож на своего отца! Ты всю дорогу меня спасаешь! Ты, мать твою, всё бросил, прилетел по одному моему звонку и предотвратил трагедию!
— И оставил тебя в больнице, — сиплю. Это событие до сих пор острым сверлом дырявит меня.
— А что ты должен был сделать?! — шипит она. — Сидеть у моей постели? Совсем с ума спятил? В честь чего? Кем мы были друг другу?! Да и я бы… я бы тебя возненавидела, поверь. Ты единственный, кто видел меня никчемной, такое пережить тяжело. Это сейчас я приняла правду и пытаюсь с нею мириться, а тогда… я бы не поняла твоего поступка, понимаешь? Это стало бы для меня катастрофой. Одно дело быть спасенной кем-то рандомным, с кем никогда не пересечешься, а другое — когда со стыдом каждый день смотришь в глаза своему спасителю…
Шипучка утирает злые слезы, оставив мое лицо, носом шмыгает яростно. Уязвленная, но дико боевая.
Тащусь, блядь.
Как меня вштыривает от ее энергетики… даже в своем уебищном состоянии…
— Ты… Ты, блин, лучший, Барс! Ты мой герой! Моя опора. И ты всё сделал правильно. Ты всё и всегда делаешь правильно! — фигачит суровой интонацией. — Единственная твоя ошибка в том, что подавляешь эмоции… и вредишь себе.
Ее ладонь взмывает к моей груди, и сердце под ней клято налетает на ребра, будто магнитом. Я зачарованно наблюдаю за мелкой повелительницей моих жил, выпадая в осадок от тонны новых ощущений…
— Тебе просто нужен мир. Вот здесь, внутри, — стучит пальцем, и пульс синхронно подстраивается. — Нам думается, что стены, которые мы воздвигаем вокруг себя, пряча за ними настоящие чувства, имеют защитную функцию. Но это неправда. Они нас губят, Барс, замуровывая.
— Истинного мира не существует, Шипучка. Этой проклятой жизнью правят маятники. Нам втирают чушь, мира в такой среде никогда не достичь.
— Любое проклятие можно разрушить, как бы сильна ни была боль, — упрямо ведет подбородком. — Стоит только захотеть. И работать над собой… Ты разве не хочешь, Барс?
Зависаю.
Критический системный сбой.
Путаюсь в настройках, все внутренние протоколы ебашит в месиво.
Я тупо теряюсь от вопроса. Не знаю, что ей сказать.
— Ты вешаешь ярлыки на людей, потому что на тебя самого повесели самый тяжелый ярлык с детства. Он до сих пор стойко держится, ты не спешишь отлепить его, позволяя окружающим находить в тебе черты отца. Играешься будто. То ли их убеждаешь, то ли себя. Обиженный мальчик все еще имеет право голоса в тебе… Ты даже меня ревнуешь к лучшему другу и всячески демонстрируешь свои права… Подсознательно ждешь, ищешь подвоха и предательства. Легко с этим жить, родной?
Контрольный, сука. Выворачивает меня. Аж до заворота кишок погано становится. И стыдно. И бешусь. Мышцы пружинят от моментального напряга.
Смотрю на неё и сжимаю челюсть адово.
— Не нравится, да? Правду никто не любит… — желтые глаза охуеть какие серьезные, до конца дожмут меня, вижу. — А когда-то ты щедро предлагал Марку меня забрать… я ведь изначально ему приглянулась?
— Откуда, блядь?! — вырывается рефлекторный рев.
Она спокойно пожимает плечами:
— Кети случайно услышала. Возмущалась.
Я прикрываю веки, сникая:
— А ты?
— А я… здесь. И буду здесь. Несмотря на то, что мне больно. Очень больно, Барс, что ты проецируешь ситуацию своих родителей на нас. Но при этом я тебя понимаю. Всё, чего прошу, — это доверие. Осилишь? Мы попытаемся?
Резко распахиваю глаза.
Ожог роговицы намечается оттого, насколько Лус сейчас огненная. Мощная. Настроенная на «нас». Лупит в меня своей убежденностью. Подкупает верой.
Любит, блядь, она меня любит. Она борется. Она хочет.
Я хапаю новый приход психологического трипа и вгрызаюсь жадным взглядом в ее черты. Каждое несовершенство до безумия трогательное. Шипучка выбивается из фильтров. Оригинальное звучание а капелла.
И меня пиздец как шманает от того, что столько посторонних персонажей просекают ее уникальность и хотят быть причастными.
Красной лампочкой горит крамольная мысль: я сдохну, но не отдам. Никому. Я долбоеб, если еще час назад думал, что лучшее — отпустить, раз не вывожу. И я в ахуе от ситуации, в которой именно я решился сдаться, а девчонка — воевать.
Это подстегивает адски.
Адреналин поджигает кровь, меня таскают невъебенные эмоции.
— Я тебя чуть не изнасиловал, — щурюсь, зубами поскрипываю. — Ты будешь мне доверять после этого?
Зеркалит мой жест, заплаканные глаза суживает и поджимает губы на секунду, после чего чеканит:
— Я испугалась. Да. Но я тебе верила даже в ту минуту. И из нас двоих именно я оказалась права. Ты остановился.
— Я был не в себе. И мог не остановиться.
— Ты отговариваешь меня, родной? — шлепает по плечу в гневном возмущении. — Тебе так привычнее, блин? Но не сбросить прежние настройки и рискнуть жить? Я не заслуживаю твоего доверия?
Ее бескомпромиссная вера в меня сшибает все оборонительные стойки. Я пленен, блядь, по самый каркас, на котором держался всю жизнь. Эта девчонка стирает выбитое на костном уровне кредо: рассчитывать только на себя. Она добралась очень глубоко, куда вообще никто никогда не нырял. Не пробовал даже.
— Заслужила, — вздыхаю и хватаю ее за талию, приближая вплотную, — ты пиздец как много заслуживаешь, моя чеканутая. И я трусливо боюсь тебе этого не дать… — расчехляю последний страх.
— Если меня что-то не устроит, я дам тебе знать, — провокационно выгибает бровь, и я внезапно начинаю ржать в голос от ее реакции.
Потому что это — топ, блядь. Нет жалости. Чистый стимул.
— Давай заключим новый взаимовыгодный договор, — улыбается Лус потрясающе задорно. — Доверять. Разговаривать. Жить.
— Заметано, — киваю, сам не осознавая, как в клетки просачивается давно утраченное чувство полноценности.
Глушит странным умиротворением. Осознанием, что она меня сделала. Подбила на деформации. Устранение экстремальных дефектов.
— Я тебя очень люблю, — скатывается она в таинственный шепот.
А я впервые по-настоящему впускаю в себя это признание…
…и плыву безбожно.
55. Лус
Наверное, это лучший день за последний месяц.
Сначала мы перебираемся на кровать, так и оставшись обнаженными, переплетаемся и продолжаем разговор о наших семьях. Я узнаю еще несколько подробностей, вызывающих тупиковое недоумение и едкую боль. О том, что Марат и Барс ходили в одну гимназию, считавшуюся лучшей в городе, и Таривердиев, которого в первый класс повела бабушка, спустя два года наблюдал, как бросившая его мать держит ладонь Адамова-первоклашки, проходя мимо. Эта женщина не просто бросила родного сына, она реально вычеркнула мальчика из своей жизни. И когда пересекались, делала вид, что незнакомы. А спустя пару-тройку лет они уехали, и стало легче в учебные будни.
Барс утирает мои слезы и объявляет, что на сегодня точно хватит воспоминаний, ему совершенно не нравится, что я пропускаю это через себя.
Потом во мне просыпается просто зверский голод, и в первом часу ночи я заказываю аж три доставки из разных заведений, не желая готовить самой, потому что не хочу отлипать от Таривердиева. Мы, эмоционально растрепанные, хомячим еду, я даже постанываю от удовольствия на радость своему улыбающемуся мужу, который жалуется, что я сильно похудела.
И вновь говорим. Тихо и размеренно. Обнимаемся, целуемся щемяще нежно в промежутках. Обтекаем самые острые темы, я не задаю вопросов о перемирии с его дедушкой и о том, откуда он взял деньги на годовую аренду. Меня очень беспокоит и то, и другое, но не всё же сразу… потихоньку мы придем к тотальной откровенности. Теперь я это точно знаю.
— Ты не хотел бы познакомиться с сестрой?
Интересуюсь очень аккуратно, когда обсуждаем наших братьев и сестер после того, как я признаюсь, что приемчикам боевых искусств меня научили троюродные братья, приезжавшие к нам летом. Именно благодаря этим приемам я смогла дважды нейтрализовать Барса, что он никак не может забыть, кстати.
— Реальность от индийского кино отличается тем, что здравомыслящие люди не кидаются на контакт с другими людьми… только потому… что у них одна биологическая мать, — Таривердиев отвечает спокойно, и в душе я ликую.
— Если бы у меня был такой брат, как ты, я бы хотела его знать. Дружить. Вопреки всему…
— Если бы у меня была такая сестра, как ты, я бы — нет.
Мстительно кусаю мужское запястье, смачно вгрызаясь в плоть. А эта сволочь меня щекочет, и мы заливаемся смехом, отвлекаясь немного.
— А если серьезно? — не отстаю. — Мила девочка избалованная, но не вызывает негатива. И вы безумно похожи.
— А если серьезно… кому из нас это надо? Ни к чему ни ей, ни мне. Уверен, она и не догадывается о моем существовании. И по отношению к ней даже будет жестоко — посвящать в эту грязь. Пусть живет себе девочка и дальше, горя не зная.
— Наверное, ты прав…
— Ты бы поступила иначе? У тебя есть сводные, ты уточняла?
— Сводных нет. А были бы… честно? Понятия не имею, как бы я поступила.
— Что насчет отца? Встретиться, поговорить, простить?
Я напрягаюсь. Тяжело это всё переваривать, до сих пор в голове иногда щелкает что-то, и не верится в действительность, где я дочь наркомана, по вине которого убили моего родного дядю.
— Не получится… уже.
Таривердиев застывает на несколько мгновений, верно считывая посыл, и прижимается губами к моему виску:
— Когда он умер?
Я льну к нему плотнее, внезапно колотит ознобом.
— Через полгода после нашей с тобой поездки. Уже тогда вид у него был ужасный. Иссохший, не по возрасту старый и дряблый. Глаза пустые и безразличные… Не хочу вспоминать…
— Не будем.
Заплутавшие в своих неприятных чувствах касательно наших недородителей, мы долго молчим. Поглаживаем друг друга успокаивающими степенными жестами и незаметно засыпаем. Вскакиваем спустя три часа от будильника Барса. Он собирается на свои подработки, а вечером у него смена в баре. Мы увидимся только через сутки, и я тоскливо наблюдаю за его сборами. Мне его очень не хватает.
Таривердиев в какой-то момент ловит мой грустный взгляд на себе и замирает, рассматривая такую печальную меня, подтянувшую ноги к груди и легшую щекой на колени.
Вздыхает с теплой улыбкой и начинает что-то быстро строчить в мессенджерах. Буквально через минуту откидывает телефон и… раздевается обратно.
Я округляю глаза и изумленно вскидываю голову.
— Да как тебя такую оставить… — посмеивается и приближается в одних брифах.
Я всё еще неверяще хлопаю ресницами.
Барс варварски приникает к моим губам. Боги, так жадно целует, что я натурально задыхаюсь от дефицита кислорода.
— Я пиздец как соскучился, Шипучка… Почти месяц на сухом пайке…
Это звучит так многообещающе взыскательно, что зажмуриваюсь под ливнем чувственных мурашек и откидываюсь на подушки, позволяя ему абсолютно всё…
Мы с одногруппницами стоим после пар в атриуме корпуса, когда я замечаю вдалеке Милу. Спустя секунду она тоже находит меня глазами и тут же энергично машет. Я поднимаю руку и перебираю пальцами в воздухе, со сдержанной улыбкой отвечая на приветствие.
Опять же, негатива к этой девочке я не испытываю, но и особой симпатии — тоже. А если быть честной, меня напрягает её присутствие, поскольку оно автоматически подразумевает присутствие матери или брата. За первые две недели учебы я уже несколько раз натыкалась на Адамовых по пути домой. Обходила стороной, пресекая любые попытки Марата приблизиться.
Ситуация довольно неадекватная, и пока я не нахожу для нее решений.
Вот и сейчас, вновь встретив Милу в институте, я загружаюсь и всю дорогу размышляю о жизненных перипетиях. Так глубоко задумываюсь, что не замечаю, как добираюсь в родной двор. Спохватившись, на ходу достаю ключи из сумки и сворачиваю к подъезду.
Но, не дойдя пары метров, круто торможу, замирая всем телом.
Ко мне в профиль опять у машины стоит Немиров…
Мозг реагирует на него каким-то рефлекторным параличом. Я не могу пошевелиться. Хоть и понимаю, что самым верным было бы молниеносно скрыться, пока мужчина меня не обнаружил.
Почему так происходит? Ведь пошел второй год, он один из самых интересных и сильных преподавателей, я заслушиваюсь его лекциями, однако в присутствии профессора внутри всё покрывается ледяной корочкой страха.
Глеб Александрович имеет навыки могущественного манипулятора, ему нравится играться с психикой студентов. Часть из них воспринимает «творческие» проявления препода как нечто забавное и не придает этому особого значения. А вот я… опасаюсь. Возможно, дело как раз в том, что в свое время я проглотила достаточно литературы, в которой фигурировали вот такие латентные психопаты. Я не могу не относиться в этому серьезно. Тем более… что Немиров теперь ведет у нас аж два предмета. Пересекаемся чаще, и во мне живут два равнозначных чувства — восторг и отторжение.
Однажды я попыталась поговорить о нем с девочками нашего потока, высказала предположения о его личности, но напоролась лишь на кокетливые смешки. Это сразу отбило охоту и дальше делиться своим мнением.
В эту секунду я продолжаю таращиться не дыша на мужской профиль и осознаю, что во всем дворе нет больше ни души. Пугает расклад.
Одновременно с этим ругаю себя на чем свет стоит. Ну что за дурацкая трусость?! А главное — по каким весомым причинам?!
Вот как это вдолбить в извилины? Как отменить автоматическое восприятие?..
Только я силюсь взять себя в руки и выдыхаю, как вдруг мужчина поворачивает голову и в упор смотрит на меня.
Пропускаю удар сердца…
…и резко опускаю глаза в недоумении.
Потому что это не профессор.
Незнакомец.
Я перепутала двух разных людей.
Сомнамбулически перебирая ногами, поднимаюсь в квартиру и сразу направляюсь в душ. Встаю под упругие струи в дезориентации, ища спасения от хаоса в сознании.
Где твои мысли — там твоя энергия.
Получается, это я сама себя так подставляю?
Теоретически я знаю, как работают все эти законы, а на практике — допускаю примитивнейшие ошибки. Тот самый сапожник без сапог.
Безумно расстраиваюсь и загоняюсь. Впервые во мне возникает потребность обрисовать ситуацию Барсу и попросить совета. Это риск. Но я действительно хочу ему рассказать.
Наш уровень доверия постепенно поднимается выше, и сейчас я смотрю на некоторые вещи с другого ракурса. Уверена, Таривердиев подскажет мне что-то по-мужски прагматичное.
Жду его вечером, сегодня мы снова одни, Марк опять приглашен на какую-то тусовку, организованную будущей родней, он часто не ночует у нас.
Барс почему-то опаздывает и не отвечает ни на звонки, ни на сообщения. Не нахожу себе места. И в первом часу ночи, изведшись, проживаю дежавю, когда на пороге материализуется Таривердиев, которого на плече тащит Марк…
С той разницей, что в этот раз мой любимый муж не пьян, а кошмарно покалечен.
У меня язык отнимается при виде разукрашенного лица Барса, на лбу которого красуется хирургический пластырь для швов. Губы и нос распухшие и рассеченные. Щеки в ссадинах и мелких ранках.
Таривердиев фокусирует на мне мутный взгляд и эпично вздыхает. Его правый глаз дергается в попытке подмигнуть, но получается жутковато. Веки не смыкаются из-за отека и вибрируют, словно это тик.
Мои конечности ослабевают. Приваливаюсь к стене боком и транслирую немой вопрос.
— Лус, у него сотряс средней тяжести. Давай уложим, всё потом, ладно? Помоги.
Я прихожу в себя под твердый успокаивающий голос Марка и по щелчку активизируюсь. Кидаюсь к ним и тоже плечом подпираю внушительную тушу пострадавшего.
Барс цокает, бормочет что-то про то, какая я мелкая. А у меня сердце сжимается до крошечной горошины от переживаний о нем.
Вместе с его другом устраиваем Таривердиева в кровати, затем я осторожно снимаю с него одежду и укрываю одеялом. То ли он сразу вырубается, то ли не в силах раскрыть глаза, но поза мертвецкая. Выключаю свет и выхожу, присоединяясь к Марку в кухне.
Он нервно курит у окна.
Я на автомате варю кофе. Как робот.
А за ребрами — истерика бьется.
Парень садится за стол, я кладу перед ним чашку, сама устраиваюсь со второй напротив и решительно вскидываю на него пытливый взгляд:
— С Адамовым, да?..
Получаю короткий кивок.
Прежде чем задать следующий вопрос, колеблюсь немного.
— Если Барс в таком состоянии, что же с Маратом?..
Марк отводит глаза. Я цепенею.
— Он в реанимации.
Со сдавленным стоном роняю голову на вытянутые ладони.
Я просто в ужасе. Пульс взметается до критической отметки, взяв разгон за долю секунды.
Боже мой…
— Заяву они уже накатали, это ты тоже должна знать, — добивает информацией.
Не знаю что сказать. Паника душит горло. Даже сглотнуть не получается, мышцы не поддаются.
Молчим.
Варюсь в своих мучительно мрачных мыслях.
Когда в тишине раздается звяканье чашки о блюдце, резко выхожу из прострации. Уставившись на парня, хмурюсь:
— Ты же был на каком-то празднике… Как вы очутились вместе?
Марк внезапно весело хмыкает, поигрывая бровями.
— Он мне сам позвонил. Попросил подстраховать. Видимо, подозревал, что подобный исход возможен.
Я обескуражена тем, что его это забавляет.
— Они пересеклись еще вчера в баре во время смены Барса. Адамов не упустил случая задеть его. В общем, забились на сегодня и сцепились жестко. Обоих триггернуло, по ходу. Но наш мальчик, сама понимаешь, озлобленнее… У Марата шансов не было, хотя он тоже постарался, не спорю.
Сказанное отзывается во мне чудовищной дрожью.
— Что теперь будет? — выдаю в эфир практически риторический вопрос, ведь и так ясно, что ничего хорошего.
— Кстати, об этом, — парень тапает по экрану смартфона. — Я поеду уже. У Зары дядька какой-то крутой хрен в органах. Они сегодня гуляют на даче родственников, поэтому еще не разошлись. Думаю, у меня получится с ним перетереть.
Он встает, благодарит за кофе и идет в коридор.
Плетусь следом, катастрофически дезориентированная. Наблюдаю, как обувается.
— Я здесь взял всё нужное, — протягивает аптечный пакет. — Мази, таблетки, уколы. Врач расписал. Уверен, ты разберешься. Завтра днем заеду. Скинул себе контакты его рабочих мест, всем отзвонюсь утром, предупрежу, что Барс на больничном. Но пару дней тебе придется пропустить учебу, ему уход нужен.
— Марк, — спохватываюсь и стискиваю его ладонь, — спасибо тебе… спасибо, что ты был с ним… — беру вынужденную паузу, чтобы обуздать эмоции. — Я так счастлива, что у Барса есть такой друг, это после всех его лишений как подарок жизни.
— Тебе спасибо, — качает головой и кладет вторую ладонь поверх моей, — этот сукин сын хоть на человека становится похожим… Барс… он же как сигма в волчьей иерархии. Даже внутри стаи он будто всегда один. Вроде с нами, но держится автономно. Я так охренел, когда услышал сегодня просьбу помочь, что сначала даже не поверил. Раньше Барс нас всех страховал, привычно видеть его решалой, и теперь, раз ему понадобилась поддержка, я расшибусь, но сделаю всё возможное и невозможное. Разрулим, ты не паникуй, ладно?.. — благодарно улыбаюсь сквозь накатившие слезы. — Я вижу, что безнадежный волчара меняется рядом с тобой, ты умница.
Марк уходит, а я остаюсь стоять у двери и утираю влагу со щек.
Он прав, раскисать категорически нельзя. Мы сейчас очень нужны Барсу.
Умываюсь, запрещая себе плакать. Внимательно изучаю рекомендации, читаю инструкции в пачках. Откладываю в сторону то, что следует сделать в первую очередь, когда Таривердиев проснется.
И только после, изрядно упокоившись, иду в спальню. Устраиваюсь с краю и тут же тяну руку к густым темным волосам. Поглаживаю легонько и больно-пребольно прикусываю губу, чтобы вновь не разрыдаться. Щемит в груди адски.
Такой Барс беззащитный в эту секунду… родной мой.
Я ни в коем случае не оправдаю то, что произошло. Но фраза Марка о том, что Марат сам нарвался, уже многое объясняет. Если прибавить к этому историю с курьерами и добавить застарелые обиды из прошлого…
Жизнь ведь не просто так их свела через меня. Когда-нибудь та бомба, что Таривердиев несет в себе, должна была рвануть. Ему пора избавляться от этого пласта, а такие процессы легко и быстро не проходят.
Опять же — умом всё понимаю, а душа — вопит.
От страха за Барса.
Если представить, что Адамов не выкарабкается… Господи…
Прижимаю свободную ладонь ко рту. Кровь в жилах стынет.
Я так и встречаю рассвет в беспорядочных мыслях, пропуская короткие пряди сквозь пальцы.
Таривердиев спит настолько крепко, что ни разу за это время не шевелится. Я параноидально прислушиваюсь к его дыханию и наблюдаю за колебаниями грудной клетки. С ума схожу форменно.
Барс просыпается ближе к обеду. Видит меня рядом и вымученно дергает уголками опухшего рта в подобии улыбки, осторожно вскидывая руку и касаясь моей щеки с хрупкой нежностью.
Меня переполняют эмоции. На разрыв.
Я хватаю мужское запястье и прижимаюсь к нему губами.
Боже, как я люблю этого парня… я за ним хоть в преисподнюю… через землю провалюсь к самому дню. Я, черт возьми, готова к худшему раскладу… Даже к такому, где буду носить ему передачки…
— Давай помогу дойти до ванной? Опирайся на меня и, пожалуйста, давай без самодеятельности. Потом принесу тебе бульон и будем принимать лекарства.
— Лечить меня будешь? — хрипит.
— А как же! На ноги поставлю на раз-два! — провозглашаю бодро и спрыгиваю, подходя к нему с другой стороны кровати.
— Что, и даже ругаться не будешь?
Я замираю, откинув одеяло, и медленно поднимаю на него полный обожания взгляд. Отрицательно качаю головой:
— Только любить, нянчиться и выполнять все капризы.
В его настороженных до этого момента глазах вспыхивает теплота.
— Вот это я сорвал джекпот…
— А раньше считал меня наказанием, — подтруниваю и крайне бережно беру под локоть.
Таривердиев очень слаб, но упрямо просится под душ. Я отказываю, но этот чистюля сахарный прет ослом. Тогда иду на компромисс и велю ему стоять смирно, пока сама намыливаю и смываю. У него еще хватает наглости отпускать грязные шуточки… а мне остается только смеяться.
Убеждаю себя, что всё наладится. Мы справимся вместе. Не поддаюсь унынию. У меня просто нет права подводить его.
Укладываю Барса на перестеленную кровать и кормлю куриным супчиком. Он ест мало, я не настаиваю на большем. Даю нужные лекарства и вооружаюсь мазью. Прохожусь по всем гематомам на теле, а затем осторожно обрабатываю лицо. Особое внимание уделяю швам на лбу, меняю пластырь. Вычитав в интернете, что при сотрясении полезно прикладывать холодные компрессы, подвергаю подопечного и данной экзекуции. И ему так нравится, что награждает меня блаженным стоном. А вскоре засыпает.
Измученный, бледный, обессиленный.
Даже не представляю, каково такому самодостаточному парню находиться в столь плачевном состоянии.
Ничего не могу с собой поделать, из меня сочится любовь, я всё время прикасаюсь к нему, то и дело проверяя своего больного во время сна.
Марк приезжает где-то к четырем, Таривердиева мы не будим. Тихо сидим в кухне, и парень рассказывает о том, что удалось разведать.
— Пока ничего не ясно. Но мне посоветовали накатать ответную заяву и привлечь свидетелей, я вечером съезжу в бар и переговорю с парнями, которые видели, как Марат нарывался.
— Как он, ты знаешь?
— Очухался. Но еще в реанимации.
— Слава Богу… — выдыхаю облегченно.
— Вся засада в том, что у него отец при лавэ. Сама понимаешь, какую силу имеют связи и деньги… Большие деньги.
Не нахожусь с ответом. Конечно, не ребенок, всё осознаю. Деньги еще можно достать бескомпромиссно, я бы привлекла обоих наших дедушек при надобности, а вот связи…
— Не дрейфь, мы тоже еще погрыземся, — подбадривает, видя, что я сникла. — Никто не сдастся просто так.
— А ваше с Зарой сватовство?.. — прикладываю пальцы к пульсирующим вискам. — Это же послезавтра…
— Расслабься, ничего страшного, родители завтра прилетают, всё пройдет по плану, но без Барса. А на помолвке зажжем…
Марк улыбается так уверенно, что я действительно успокаиваюсь. А после традиционной чашки кофе провожаю парня.
Следующие три дня проходят в схожем режиме. Барс спит, бодрствуя лишь несколько часов в сутки, в течение которых ест, принимает лекарства, уколы и… нежно тискает меня по мере своих возможностей.
На четвертый ему становится гораздо лучше, он прекрасно справляется с ванной без моей помощи, проглатывает отменную порцию завтрака и даже распускает лапы, посягая на мое тело. Но я его обламываю и привычно укладываю в постель.
Когда Таривердиев засыпает, я решаюсь сделать то, что свербит в голове со дня драки.
Пишу Миле, интересуясь здоровьем Марата. Когда она отвечает, удивляюсь, что в сообщении нет претензий ко мне. Напрашивается вывод — девочка не в курсе, кто именно обработал ее брата. Делаю еще один шаг — прошу скинуть, в какой больнице Адамов.
Получаю локацию и… вызываю туда такси.
56. Лус
— Как хорошо, что ты приехала, — Милана встречает меня на первом этаже.
Я сочувственно жму в руках ее ладошку, не обнимаю, ведь мы не так близки. Да и потом, если бы она знала правду, не была бы со мной такой любезной. Не хочу переходить черту и быть лицемерной. Поэтому молча иду за ней.
Поднимаемся на лифте и идем через длинный коридор, оказываясь будто в другом мире. Оно и ясно — платный корпус. Прямо с порога в глаза бросается разница — картины на стенах, куча медперсонала с добродушными улыбками.
Проходим десяток метров и сворачиваем за угол, Мила распахивает первую дверь.
— Он вздремнул, — огорчается. — Но будет рад тебя видеть, когда очнется. Подождешь немного?..
Дико сомневаюсь, что мое присутствие обрадует его. И пожимаю плечами, мол, а что еще остается делать.
Я хочу поговорить с ним, это не визит вежливости.
— Ты не против, если я спущусь в кафетерий минут на десять? Задолбала эта палата, давит на меня, — почти по-детски честно признается Адамова-младшая, заламывая свои ухоженные густые брови в просительном жесте. — Я принесу тебе кофе, хочешь?
— Не надо, спасибо. Иди, конечно. Я посижу.
— Мама тоже скоро должна прийти, но я вернусь раньше! Постараюсь! — это она воодушевленно обещает, уже исчезая в дверном проеме.
Я вздыхаю. Ну да, только мамочки вашей здесь и не хватает для моего полного комфорта…
Оглядываюсь. Если бы не больничная койка, помещение вполне можно было бы принять за жилую однушку, настолько хорошо здесь всё обустроено.
Игнорирую диван и приближаюсь к Марату. Левая рука загипсована и зафиксирована, чтобы он ею не шевелил. Лицо — в разы хуже, чем у Барса. Более отекшее, цветное, в корочках засохших ран. На одном ухе что-то типа повязки.
Это настолько чудовищно, что вызывает оторопь. Я думала, хуже моего отражения в зеркале после операции тогда ничего не будет… Оказывается, я просто не видела в живую избитых людей.
— Насмотрелась? — вздрагиваю, услышав внезапный вопрос в тишине.
Следом Адамов приоткрывает глаза и фокусирует на мне заторможенный взгляд.
Я ощущаю сочувствие и… злость.
— Привет. Значит, не спишь…
Он не отвечает. Сканирует с небрежной надменностью. Скорее, это эффект от его лежачего положения и слишком раздутых век, которые невозможно раскрыть полностью.
— Не думал, что муж, — делает паузу, многозначительным тоном выделяя статус Барса, — отпустит тебя сюда… Или… дай угадаю: он не в курсе.
Сухо киваю.
— А я не думала, что мне придется общаться с тобой в подобном ключе. Зачем ты это сделал, Марат? Неужели детские обиды стоили того, чтобы оказаться в таком положении?..
— Детские обиды? — парень очень удивлен. — Ты… Шахерезада, ты серьезно? Считаешь, у меня с ним какие-то гештальты?..
— Соперничество, — подтверждаю скупо. — Нездоровое.
Адамов уставляется на мое лицо в хмуром неверии.
— Надо было запереть тебя в своей комнате на празднике Милы и официально заявлять о намерениях… — мои щеки стягивает вниз от этого неожиданного откровения. — А вообще… еще там, в универе, просто запихнуть в машину и увезти, пока ты скромно отмахивалась. Тогда у меня был реальный шанс. Я знаю, что тоже нравился тебе.
Я крайне теряюсь. В тотальной растерянности автоматически опускаюсь на кровать одним бедром и озадаченно сверлю Марата недоверчивыми глазами. Это что за несвоевременные признания?
— Я даже не помню Барса в своем детстве, какие у нас с ним могут быть вопросы? То, что его мать моя мачеха, не наша с ним тема. Я не верю, что ты действительно не понимаешь, в чем кроется проблема…
— В чем? — переспрашиваю тупо.
— В тебе. В чем же еще?
— Ты напрасно пытаешься убедить меня в том, что истинная причина всей этой истории — я, — фыркаю снисходительно. — То есть, хочешь сказать, вокруг тебя закончились красивые девушки? Или те два года, что мы не общались, ты тосковал и вспоминал обо мне? Господи, что за нелепость…
— Говорю же, надо было действовать жестче. И у тебя не возникало бы никаких сомнений… Я идиот. Продолбал тебя.
— Прекрати…
Я вскакиваю и отхожу на несколько шагов, усиленно моргая. Мысли хаотично толкаются в голове.
— Прекратил, — покорно соглашается. — Теперь точно прекратил.
В голосе столько сожаления и уязвленности… и весь Адамов настолько сломленный…
Я была уверена, что у них старые счеты. Новость о том, что Марат испытывает ко мне что-то… что-то настоящее, сшибает.
— Не хочу это слышать, — шепчу испуганно.
— И зачем ты пришла?
— По-человечески просить тебя не заводить дело во имя нашей… короткой дружбы. Я не хочу, чтобы произошедшее хоть как-то отразилось на карьере Барса. На качестве его жизни. А сейчас… я не понимаю, есть ли у меня моральное право об этом говорить. Мне казалось, что я в твоей игре лишь инструмент. Но если ты честен, и всё случившееся — из-за меня, то…
Замолкаю под его горькое хмыканье.
— Даже так, во имя короткой дружбы… — тянет Адамов с напускной веселостью и выдыхает с шумом, продолжая уже совершенно иным тоном:
— Ты зря пришла, Шахерезада. Никакого дела не будет, живи спокойно.
— Но…
— Я же не тюбик какой-то заявы катать… Жаль, что ты именно так и думаешь.
— Заявление ведь есть…
— Со вчерашнего вечера его нет. Я заставил отца всё замять. Можешь идти…
— Ты что здесь делаешь?!
Оборачиваюсь на гневное шипение, сталкивалась с бешеными глазами влетевшей Назели:
— Кто тебя сюда впустил? — бушует неистово и стремительно налетает. — Вон! Пошла вон отсюда!
— Мама… — цедит Марат.
— Я тебя предупреждала, что от него одни беды! — она не слышит сына, продолжая свирепствовать в мою сторону. — Посмотри, что он натворил! Чуть не убил человека! Эти проклятые гены! Звериные! Гадкие! Нравится тебе? Полюбуйся!
— Мама!..
— Я не допущу, чтобы ему всё сошло с рук! Я добьюсь наказания! Ты меня слышишь, глупая девчонка? Беги, пока у тебя есть такая возможность!
— Как Вы когда-то?.. — бросаю холодно.
Женщина вытягивается от нанесенного оскорбления и скрежещет зубами, буквально топя меня в своей ненависти.
— Вон! — её голос резко садится на эмоциях. — Вон! Катись к своему уголовнику, раз настолько тупа!
— Лус… — Адамов пытается сгладить углы, но я останавливаю его взмахом ладони.
— Выгоните меня, даже если я пришла к Вашему сыну? А если я хочу остаться… насовсем?
В палате воцаряется гробовая тишина. Жгучие глаза напротив застывают в немой ярости.
А я, склоняя голову набок, беззастенчиво рассматриваю ее, чувствуя, как вся моя неприязнь куда-то улетучивается.
Потому что она — действительно никто. Эта незнакомка, подарившая мне любимого человека, причастная к его рождению, но не жизни. Никто.
— Ты что себе позволяешь? — звенит возмущением Назели.
— Я так и думала, — жму плечами и одариваю ее милой улыбкой. — А как же предложенная Вами помощь?..
— Какая помощь? — Марат повышает интонации.
Адамова хватает мое запястье и выпихивает наружу, захлопывая за собой дверь. Ее не останавливают грозные крики сына. Женщина тащит меня дальше, но я вырываюсь через пару шагов и тру покрасневшую кожу.
— Чтобы я тебя больше не видела рядом с ним! Он уже и так пострадал достаточно по твоей вине! Не позволю! Ты поняла меня?! Убирайся!
Её красивые, но искаженные в истерике черты вызывают во мне отторжение. Я понимаю, что она потеряла себя в новом приступе страха и стараюсь говорить без попыток задеть:
— Марат пострадал исключительно по своей вине. Потому что посягнул на чужое. Знаю, Вам не особо интересно, но Барс тоже получил немало увечий. И инициатором был не он. Хоть в Вашу голову это втиснуть будет сложно, я повторю: вся вина за случившееся лежит на Марате, Барс защищался. Ваш сын провоцировал его, слал мне цветы и подарки, а потом сам же и зацепил Барса…
— Я сказала, уйди отсюда! Не желаю ничего слушать! — орет на весь коридор.
— А придется, — отбиваю спокойно, но жестко. — Я надеюсь, это наша последняя встреча, поэтому выскажусь. Вы, вся ваша семья, безумно надоели уже. Именно вы к нам и лезете с переменным успехом. Не мы — я или Барс. А вы. Всё то плохое, о чем Вы меня предупреждали, исходит только от вашей семьи. Барс же — лучшее, что со мной случилось. Потрясающий подарок жизни. Он удивительный, заботливый, надежный. Он нежный, преданный, внимательный. Достойнее него никого нет! Образ, который Вы себе придумали двадцать лет назад, вообще ни разу не про него. И, знаете, что? Я Вас понимаю.
Назели недоуменно хлопает ресницами. Не встречая от меня ответной агрессии, она явно путается в реакциях. Продолжает тяжело дышать, но молчит. Грудная клетка вздымается смятенно, в глазах — беспробудное непринятие. Все мои слова либо проходят сквозь нее, либо отлетают рикошетом.
Эта женщина попросту не хочет внимать истине. Истина у нее своя.
— Предложенная Вами тогда помощь была не протянутой рукой милосердия. Плевать Вам на меня и на мои сложности, возникни они и в самом деле. Вы жаждали другого — заткнуть свою, как мне кажется, местами бунтующую совесть. Подтвердить, доказать, что когда-то давно Вы всё же поступили правильно. Мальчик, которого оставили, пропащий, его не спасти. Вы нуждаетесь в подпитке своей теории. Чтобы в очередной раз оправдать себя же — это не Вы плохая, это они все плохие. И если бы Барс и вправду был исчадием ада, а я — его жертвой, Вас бы это порадовало и утешило.
— Ты ненормальная, — срывается на шепот, пораженная моим открытым обвинением.
— Конечно. Я ненормальная. Вы — святая великомученица. Несколько лет терпели садиста-мужа, переносили свою боль на маленького сына, а потом ухватились за помощь друга семьи и перечеркнули болезненное прошлое. Оно Вас убивало, и Вы боролись, как могли. Тут Вас никто не посмеет упрекнуть. Но… хоть еще один оскорбительный эпитет в сторону Бара… и… слушайте внимательно: клянусь, я сожгу Вас самолично. Ищите новые источники для своих внутренних терзаний.
— Ты… ты… — начинает, было, но резко замолкает, бледнея.
Сперва мне кажется, что она собирается с мыслями. Но ее стеклянный взгляд направлен куда-то вверх, в глазах — неподдельный ужас.
Я оборачиваюсь, интуитивно предполагая, кто стоит за моей спиной…
Да. Таривердиев.
Он тоже смотрит на Назели неотрывно.
Наверняка это их первая встреча лицом к лицу за очень долгие годы.
Затаиваю дыхание.
Атмосфера искрит напряжением. Какой-то хищной настороженностью.
А потом в секунду вектор мизансцены меняется, когда Барс переводит взгляд на меня и протягивает руку. Тут же сжимаю его пальцы с колотящимся в горле сердцем.
Он делает шаг к палате.
Адамова кидается к двери и закрывает её собой, транслируя беззвучное: не пущу!
Системы моей жизнедеятельности дают сбой при осознании бесчеловечной истины: она защищает неродного сына от родного, готовая стоять насмерть. Она делает то, чего не сделала когда-то для Барса. И в эту секунду во мне борются два взаимоисключающих желания: я хочу назвать её тварью и выкинуть в ближайшее окно… и я же хочу обнять её и привести в чувство, демонстрируя, что изверг остался в прошлом и никогда больше не тронет…
Таривердиев выпускает мою ладонь, абсолютно безэмоционально берет Назели за плечи и отодвигает в сторону. Аккуратно и бережно. И тем не менее — женщина проживает жуткий страх, цепенея всем телом. Подбородок ходуном ходит. Глаза наполняются влагой.
Боже, она всё равно видит Барса чудовищем… Это неисправный дефект ее отравленного восприятия. Безнадежно.
Мы входим в комнату и направляемся к койке, оставляя парализованную Адамову позади.
— Жив… всё-таки? — констатирует якобы весело Таривердиев.
— Эй, Шахерезада, а твой муж, в отличие от тебя, за меня переживал, — в тон хмыкает ему Марат, пытаясь мне подмигнуть.
Оба покалеченные и изведенные, они выглядят… эпично.
— Шахерезада?.. Кажется, ты не всё понял из нашего последнего разговора?.. — Барс наступает мрачно.
Я сдерживаю испуганный визг.
— Да понял я, понял, — сдается устало его собеседник. — Не мог же упустить момент…
Наблюдаю за их переглядываниями целую минуту и раскрываю рот в изумлении, когда Таривердиев вскидывает к поверженному противнику руку.
Адамов поднимает свою. Жмут ладони.
— Тема закрыта. А теперь валите отсюда к черту. Не хочу видеть ваши счастливые морды…
Барс выводит меня из палаты ровно к тому времени, как Мила, не на шутку напуганная состоянием матери, приросшей к стене изваянием, громко зовет персонал, не обращая на нас внимания.
Таривердиев проходит мимо них в полном бесстрастии.
Заворачиваем за угол, преодолеваем половину коридора. От лифта в нашу сторону несется солидный лысый мужчина в очках. Адамов. Узнаю его сразу.
Увидев нас, он замедляется, но не перестает идти. Когда равняемся, отец семейства… опускает глаза. И этот жест красноречивее любых слов.
Очутившись во дворе, вызываю такси. Таривердиева шатает, он слаб. Держался молодцом наверху, а сейчас дал волю своему самочувствию. Я подпираю его собой. Обнимаю за талию и утыкаюсь в грудь, дрожа в откате. У меня шок.
Барс стискивает в ответ. Целует в макушку.
До самого дома не говорим. Как только садимся в машину, он откидывается на сидение и опускает веки. Глажу его ладонь, неотрывно поглядваю в лицо. Боль за грудиной молотит в щепки.
Я не представляю… каково ему сейчас.
В квартире помогаю Таривердиеву лечь. Не отхожу ни на секунду. Несколько часов, пока спит, сижу рядом и рассматриваю измученные черты.
Когда просыпается, кормлю, даю лекарства, втираю мазь.
А потом… заканчиваюсь.
Меня накрывает.
Иду в душ. Встаю под струи, бесцельно облюбовывая кафель перед собой.
Стою неподвижно и таращусь на эти гребаные узоры.
Пар заполняет помещение, я уже почти ничего не вижу и не чувствую, как кипяток жжет щеки и плечи.
Сползаю вниз. Сажусь в ванну, прижимая ноги к себе. Сминаю собственные коленки. Выпускаю первый всхлип. Хребет ломается. Сгибаюсь, как неисправный инвалид.
Это… это за гранью. Это — живая трагедия.
Совсем не удивляюсь, когда спустя время в ванную входит Барс. Матерится, попадая в белое облако. Оставляет дверь открытой, вырубает воду и… забирается ко мне.
Опускается в ванну и перетаскивает меня на свои бедра, укутывая собой.
— Зря мы продлили аренду на год… — подытоживает, несколько раз ударяясь локтем.
Ванная крошечная. Реально крошечная, мы с трудом помещаемся.
— Мне отбить тебе задницу сейчас или позже? — шепчет, видя, что я не могу никак прийти в себя.
— Прости… — плачу у него на плече.
В моем сознании никак не укладывается сегодняшняя картинка. Мать. Сын. Пропасть, созданная ею. Вселенская несправедливость по отношению к нему.
Боже, так такое переварить?..
— Больно, — выдаю жалобно.
Цепляюсь за него отчаянно.
Всё, о чем молю, это… чтобы моей любви хватило…
Хватило выжечь раны навсегда.
57. Барс
Четырнадцать часов колесим по трассам по пути домой.
Еще вчера днем я и не думал, что сегодня окажусь под Ростовом, выкручивая руль. Всего-то пошел закрывать больничный, а на вопросе врача «Продлевать будем?» почему-то застопорился.
В голове перемкнуло вдруг.
Лус должна была уехать на пару недель, она давно договорилась о переносе сессии в том универе, чемодан собирала.
Я грузился, блядь, знатно. Уже и не представлял, как буду без нее столько времени?..
И тут пазл сам нарисовался.
Продлить больничный с рекомендациями подлечиться в горной местности — делов-то…
Зато как Шипучка радовалась, когда сообщил ей благую весть…
Выехали вечером, всю ночь в движении.
Мы делим длинную дорогу, и это… пиздец как интимно.
Меня топит спокойствием рядом с ней. В душе — равновесие.
По большей части молчим. Каждому есть что обмозговать.
Эта неделя была раскачкой. Стартуем в новом направлении, потихоньку отказываясь от старого груза. Говорим много. Не скажу, что нравится мне мусолить потрошащие нас темы. Но уступаю, потому что коннект ей нужен сильнее. Иногда слова падают между нами, как камни. Вроде… плечам легче, ноша сброшена, но, сука, она так и лежит рядом, её еще разгрести надо…
Тормошим мысленные заторы, раскачиваем скрепы, пробуем слушать и слышать друг друга.
Я впитываю некоторые истины и свыкаюсь с ними без особого сопротивления. Например, что утешение — это не про инфантильность. И когда тебя обнимают, гладят, усмиряя внутренний разъеб, ты будто на подзарядке, батарею заполняешь особым электричеством — энергией человека, который тебе дорог. Что уровень мужественности — это не про деньги, а про ответственность. Первых у меня пока мало, но я знаю, что достигну планки, поставленной себе в приоритет. А вот ответственности — в самый раз. За Шипучку, за нашу жизнь, за качество этой жизни.
Ответственность — как раз то, с чего и началась эта история. Моя невъебенная интуиция, толкающая к Лус, и мой похуистичный настрой, заставляющий брать вектор на скоротечность эпизода. И эта борьба долго херачила во мне. Я стремился скорее отделаться от девчонки с нереальными глазами, считая её божьим наказанием, а она врывалась в мою повседневность порывом сметающего с ног ветра и вынуждала фокусироваться на ней снова и снова.
Бля, да я даже когда с ней съезжался, клято верил, что это ненадолго. Рассуждал сухо: вот узнаю точно, что справляется, угроз нет, и свалю к чертям. Деда её крыл мысленно выразительными эпитетами, ну как можно отпустить такую бедовую одну в столицу?.. Считал, что выполняю его миссию. Герой, мать вашу.
При этом сам себе на вопрос, на кой хрен оно мне надо, не мог дать внятного ответа. Казалось, что-то не доделал, веду работу над ошибками. Словно тогда, бросая её в больнице, я свинтил несвоевременно, вот и расплачиваюсь двойной дозой…
Тулил правду, запихивал куда подальше, а всё проще простого — тянуло меня к чеканушке свирепо. Буксовал, блокировал посылы. Чеку снесло, когда угрозу потери почуял, увидев с ней малого… Тасовал какие-то тухлые расклады, мешать её счастью, драть твою, не хотел…
Оглядываться на себя без фейспалма невозможно.
А теперь — она рядом. Она — моя.
От мысли этой — горячо, остро и сладко в равных пропорциях.
Не глядя нахожу руку Лус и переплетаю наши пальцы. Тут же реагирует, оборачиваясь ко мне:
— Ты не устал?
Переживает, что после сотряса слишком рано сел за руль, да еще и путь неблизкий. Постоянно встревоженно рассматривает меня, мелкая.
— Давай свернем к морю? — выдаю вместо ответа. — Тут как раз скоро нужный поворот.
— К морю? Сейчас?
— На день. Солнечные ванны примем и завтра снова в путь… — тапаю по дисплею телефона, время только десять утра, суток на отдых нам вполне прилично хватит.
— Ты хочешь? Правда?
— На дикий пляж хочу. Ты и я. Затащить тебя голенькой под воду и надругаться…
— Не посмеешь, чистюля сахарная! — дразнит насмешливо. — В морской воде ведь столько гадости… вирусы, инфекции…
— На слабо берешь, Шипучка?.. — посмеиваюсь и подношу её ладонь к губам.
Целую. Языком на запястье заклинания расчерчиваю.
Замолкает моя бойкая. Дышит глубже.
Завожусь сам.
Лус выдергивает руку и с помехами в голосе бубнит:
— За дорогой следи, Ихтиандр…
И слежу.
Через пять минут по указателю съезжаем к Краснодарскому краю. В придорожном гипермаркете затариваемся едой, покупаем плед и пару широких полотенец. Еще через три часа, отыскав ближайший по отзывам местных чистый пляж, прикатываем в небольшой поселок.
Песчаный берег действительно уютно опрятный, нетронутый мусором. Людей очень мало, несколько семей, одна из которых варганит шашлык на одноразовом мангале.
Останавливаемся в тени деревьев подальше от всех.
Лус стелет купленный плед, раскладывает лоточки с закусками, напитки. Выносит клетку с кроликом и сует тому морковку. Зверек прожорливо хрустит и пялится на волны перед собой.
Я оставляю одежду в салоне машины, остаюсь в трусах. Шипучка на заднем сидении переодевается в шорты и майку. Ни у кого из нас нет пляжных принадлежностей.
Солнце слепит, море теплое, сплошной кайф. Настоящий бархатный сезон.
Девчонка почти ничего не ест, рвется к воде. Забегает, беря разгон, и хохочет от восторга. А еще утром неодобрительно отнеслась к идее сделать перевал на день. Я лежу, подпирая голову согнутой в локте рукой и с улыбкой наблюдаю за её детской радостью.
Блядь… счастье рвет нутро.
Закидываю своего тезку — бывшего тезку — Диего обратно в «Вольво», чтобы не сдох под прямыми лучами, и несусь к Лус.
Захватываю и пытаюсь воплотить в реальность план сексуального вероломства.
— Скучал, — признаюсь, нахрапом завоевывая вкусные губы.
Сначала я был не в состоянии, потом у неё цикл… Кажется, вечность не прикасались друг к другу.
Пиздец… как же ебашит предвкушением.
Лус обнимает меня за шею, я приподнимаю её за ягодицы. Скрещивает ноги на моей пояснице. Вжимаюсь в неё под толщей, демонстрируя степень своего желания.
— Барс, ну смотрят же, прекрати… — отбивается, восстанавливая дыхание.
Отплывает. Несусь за ней. Ловлю. Снова упускаю. Вопит, когда дергаю к себе, цапая то за лодыжку, то за плечо, то за талию. Плаваем, дурачимся. Ничего вокруг не замечаем, предаваясь игре. Брызги летят. Визг и смех разносятся рокотом.
Беспечные такие. Живые. Заряженные…
Так увлекаемся, что пропускаем внезапную смену погоды. Солнце будто по щелчку исчезает, уступая небо тучам.
Но нам некогда это замечать.
Я примагничиваюсь к её губам в очередном украденном поцелуе и… так и остаюсь прикованным к ним, не имея силы воли оторваться. Как приклеенный. Меня ведет от неё люто.
Шипучка, задыхаясь, сладко стонет мне в рот, и я просто… в разъеб. Разум молотит в труху. Стискиваю, придавливая к груди, расплющиваю девчонку, в себя вгоняю словно. Даже не клеточно, блядь, нет, — атомами, сука!..
Сожрать готов. Рык звериный вибрирует в горле.
Атакую пряный бархатный язычок, высекаю импульсы, разжигаю обоюдный огонь. Бьюсь в её промежность пахом, бомбит невозможно, кайф разлетается болезненными нитями по животу.
Пиздец как вштыривает…
Мозг в утиль.
— Барс, — лепечет нектаром. — Барс…
На секунду… всего на секунду отлепляюсь от Лус и в ахуе разглядываю разгорающуюся стихию. Капли дождя лупят по нам и рассекают морскую поверхность, как автоматной очередью. Гром гремит прямо над головами, на пляже ни души. Вода холодная, серость стелется и темнеет стремительно.
Но нам жарко адски. Плавимся.
Сумасшедшие. Чеканутые, мать твою…
Дикость несусветная — в любой миг рискуем сдохнуть от рандомной молнии, но ни один из нас не выказывает здравомыслия, не спешит к берегу…
Возвращаю взгляд к Шипучке. Девочка моя отзывчивая, потерялась вся в эмоциях. Глаза — пожар, искры мечут, палят меня, сжигают…
Висну в агонии.
Она запрокидывает лицо, позволяет ливню бить по нему тугими струями. И улыбается. Как же она улыбается… Открыто, страстно, одуряюще красиво.
В самое сердце расшибающим снарядом.
Меня замыкает на этой картине.
Безликий мир смолкает. А мои внутренние процессы громят пространство мощью похлеще внешних штормов.
Здесь и сейчас, находясь на волоске от возможной собачьей нелепой смерти, осознаю вдруг кристально ясно: я, блядь, готов… готов умереть вот так. С ней. За нее. Во имя. Ради. Как угодно.
Сука, да меня совершенно не трогает эта мысль — расстаться с жизнью. Не испытываю страха. И полностью отдаю себе отчет в том, на что подписываюсь.
Это не просто слова, рожденные в черепной коробке на кураже. Это — не сила момента и не мимолетный настроенческий флер.
Это — моя нерушимая клятва.
Мой выбор. Моя молитва. Моё всё.
Она.
— Люблю тебя… — фейерверком душу колошматит. — Я люблю тебя, Лус… Люблю, родная… Так люблю тебя, так люблю…
Шипучка медленно опускает на меня взгляд. Шпарит восторгом в глазах. Счастьем неразбавленным. Нежностью. Любовью…
Суставы скручивает к херам, легкие жжет адово, грудную клетку топит безмерной благодарностью… к девочке, которая давно впустила меня глубже, чем я когда-либо мог рассчитывать.
«А за что тебя не любить?». «Ты лучший». «Ты мой герой».
Признания её бесхитростные — крупнокалиберным на поражение.
«…клянусь, я сожгу Вас самолично…».
Защита её свирепая — контрольным наповал.
«…только любить, нянчиться и выполнять все капризы».
Забота её — патокой медовой по шрамам.
Она голыми руками к ранам моим, не боясь заражений, прикасалась. Гниль выкачивала из меня, теплотой своей залечивая.
Ныряла в мою бездну без страховки.
И покоряла пустоты, покоряла…
Вера в меня, доверие, поддержка.
Мелкая такая, а по факту — целый космос.
Разрывает… блядь… меня разрывает от неё… Молотит, крушит, в клочья разматывает.
Умру, если не окажусь в ней… пиздец как нуждаюсь в тактильной сцепке.
Хочу. Всю хочу. Умом. Телом. Душой. На каждом уровне.
Жму к себе неистово и рассекаю толщу широкими шагами, насколько это позволяет сопротивление. К берегу добираюсь спринтером, но дождь успевает смыть с нас морской налет. Несусь с Шипучкой на руках к машине, дверь кое-как распахиваю, опускаю девчонку на заднее сидение и сам следом запихиваюсь.
Хватаю клетку кролика и небрежно перебрасываю вперед.
Прости, пушистая недоросль, не до комфорта твоей тушки…
Рычаги дергаю, отодвигая кресла, высвобождаю нам площадь для маневров.
— Моя безбрежная, — шелестом высекаю, избавляя её и себя от лишних тряпок. — Как люблю…
Лус помогает, с трудом стягивая прилипшие слои немногочисленной одежды. Длинные волосы водопадом нас окутывают.
Торчу от идеальной наготы перед собой. Слепит меня своими точеными изгибами, завораживает невъебенно.
Тормоза к хуям.
Запах Шипучки будоражит рецепторы, внутренности заражает лихорадкой. Агрессивным желанием пах окатывает до боли.
Поглощаю девчонку жадным взглядом. Хапаю её тремор, жру первую робость в глазах. И развращаю, лапами жамкая сочные округлости.
Устраиваюсь, откидываясь на спинку, и тащу Лус на себя. Стоит ей только оседлать мои бедра, молниеносно сминаю ягодицы, направляя её на стоящий колом член.
Насаживается размеренно, осторожничает. Не дышит.
Когда окончательно смыкаемся, меня коротит. Воздух в груди стынет. Эмоции орут. Между ребер — залпы.
Шипучка начинает степенно двигаться. В глаза мне смотрит преданно. Ищет мои руки, переплетает наши пальцы. Подстраиваюсь под заданный темп. Схлестываемся зрительно. Будто намертво. Никак не оборвать визуальный контакт. Наматываем сантиметры между нами вот-вот бахнущим тротилом. Девчонка, сама того не осознавая, опасно плещет сверху разрядами — накаляет атмосферу сексуальными вздохами.
Меня удовольствием простреливает от каждого её приглушенного стона.
Скрепляемся сильнее.
Охуенно…
Стекла в машине запотевают. Поддаем жару священным трением тел. Шарашит от нас знатно. Сгораем друг в друге.
— Я люблю тебя, — её молитвенный шепот греет ухо. — Барс, я тебя очень, слышишь?
Беспомощно падает щекой мне на плечо, не вывозит передоза сокрушительной силы, что породили на двоих.
Слегка поворачиваю голову и нахожу эти колдовские губы, давно пленившие меня безвозвратно. Целую мягко, вторгаюсь бережно. Прижимаю к сердцу, по тонкой спине провожу одним слитным успокаивающим движением. Безмолвно вытравливаю из неё испуг.
Доверяет.
Перегруппировываюсь и сам снизу дожимаю несколькими фрикциями, добывая наше наслаждение.
Реальность схлопывается.
Только я и она.
Настоящие соитие, тотальное.
Сознание троит.
Ощущаю, как по её телу проносится судорога, затем частой пульсацией сокращается плоть, туго сдавливая член интимными мышцами. Сука, до искр под моими веками.
Срываюсь следом, выплескиваюсь в нее невиданными зарядами, выжимаюсь ментально.
Стонем, хрипим, задыхаемся. Но поцелуй не обрываем.
Это чувство целостности, оно нас рвет, издирает. В щепки, блядь. И возносит. Оба знаем — значимее ничего нет и не будет. Делим сокровенный момент. Мучительный… ранимый трепет.
Отныне мы — контаминация[1].
Пристегиваюсь к действительности, когда ощущаю озноб Лус.
Непогода за окном поутихла, хоть дождь пока накрапывает. В салоне холодно. Мы, пусть и жмемся друг к другу, но уже давно сидим неподвижно. Мелкая так сладко сопит мне в скулу, а я так уютно наглаживаю её по спине, что совсем не хочется размыкаться.
Приходится.
Подаюсь вперед, хватая пачку салфеток.
Шипучка ойкает и выдыхает дробно, я ведь всё еще в ней…
Резко даю заднюю и заглядываю в расширившиеся глаза.
Как же гасят они меня в ноль. Стирают границы восприятия, и я глючу, подвисая на золотистых крапинках.
— Да… — подтверждаю неозвученную мысль девчонки, усмехаясь однобоко. — Мы продолжим, но не здесь. Хочу тебя распять на кровати.
Чувствую её предательские мурашки, самого потряхивает от слайда в башке.
— Сейчас подыщем подходящий отель…
Всё равно планировали остаться до завтра. А у меня кровь пузырится в кумаре возбуждения. Это какой-то трэш. Маньячелло в отвязе, блядь. Да я еле себя сдерживаю, чтобы не наброситься на неё и сожрать…
Аккуратно поднимаю Лус, придерживая за талию. Разъединяемся, оба не скрываем разочарованный вздох.
— Героически спасаю тебя от изнасилования, Шипучка… Чтобы потом качественно надругаться в каждой позе.
Смеемся. Кулачком мне в грудь толкается.
Она приводит себя в порядок, а я выныриваю наружу, чтобы убрать ошметки нашего несостоявшегося пикника. Завязываю в авоську плед с содержимым и несу к мусорному баку на въезде. Выбрасываю без грамма сожаления.
Завожу мотор и врубаю обогрев на полную. Одежда неприятно липнет к мокрой коже. Не заболеть бы.
Выруливаю с пляжа, отметив на карте ближайшую пристойную ночлежку.
Через двадцать минут заваливаемся в гостевой домик, регистрируемся на ресепшене. Администратор предлагает лучший номер с видом на море. Берем.
— Только у нас с животными нельзя, — надувает губки и стреляет в меня кокетливым взглядом.
Поднимаю клетку с кроликом выше и вздергиваю бровь в неверии.
— Животными? Разве это животное? Так… брелок на ключи.
Улыбка не заставляет себя ждать.
Очаровываю девушку своим природным обаянием и добиваюсь согласия на несанкционированный провоз пушистой контрабанды.
Молча поднимаемся.
Лус подозрительно притихшая. Как только оказываемся в номере, раскрывает чемодан, срывает первую попавшуюся вещицу и несется в душ. Я — следом. А там, сука, заперто! У меня вигвам в штанах дымится, а эта химера замки забивает, мать твою!
Целых полчаса, блядь! Полчаса жду её выхода, как пришествия Христа-Спасителя.
Шипучка вплывает в комнату с полотенцем на голове и невозмутимо шествует к окну, оценивая вид.
Щурю на неё глаза в раздражении, но без единого слова чапаю в ванную. Максимально быстро контачу с водой и нетерпеливо несусь обратно.
Лус стоит там же. Разворачиваю к себе и тянусь ко рту.
А она в сторону съезжает.
— Не понял?..
Грозно сводит брови и палит в меня гневно. Вырывается.
Фигачу системный поиск. Что не так?..
— Ты… пиздец… ты ревнуешь, что ли? — смешком давлюсь.
Поджимает губы, продолжая брыкаться.
Шипит, как кошка, когда расплющиваю на своей груди.
— Я ей улыбался, чтобы она твоего Диего не оставила на произвол судьбы.
— Бедненький, это же такая инквизиторская пытка для тебя… Наблюдала за твоими страданиями и обливалась слезами.
В голос ржу от её потуг освободиться.
Изворачиваюсь и всё-таки чмокаю в сердитые губы. Задеваю указательным пальцем подбородок и заставляю посмотреть на меня.
— Прекрати, ну… — носом трусь о нежную щеку. — Ты агришься, дуешься, а мне хреново без тебя. Душа — выжженная пустыня.
— Твоя душа — песочница. Максимум. А вообще — кошачий лоток… Барсик, — бурчит и… осознав, что именно ляпнула, сама губу кусает, чтобы не засмеяться.
Вот же стерва мелкая…
Без церемоний сцапываю её и тащу к кровати. На постель скидываю и мстительно наваливаюсь сверху, блокируя конечности.
Вгрызаюсь в упрямый рот. Наказываю жесткой атакой. Воздуха лишаю. Сопротивления. Воли.
И дальше. Покоряю. Варварствую.
Обнажаю кожу по сантиметрам, медленно стягивая трикотажное платьице на бретельках. Выстилаю дорожками жгучие поцелуи по плечам, ключицам. К груди припадаю. Эти персиковые соски, блядь… Ну что за девочка, а, что за девочка… Моя порно-мечта…
Извивается подо мной. Вздохами пространство взрывает. Секс, сука, в мозг от этих низких гортанных нот. Цепляется пальцами за мои волосы, дергает в немой болезненной потребности большего.
Самого разъебывает от неуемной жажды в ней оказаться.
— Чеканушка моя любимая, — в эфир запускаю, с восхищением тело её разглядывая, когда оголяю полностью.
Развожу ноги в стороны, и сцеловываю дрожь по внутренней стенке бедра. На левом у Лус россыпь крохотных родинок, ведущих прямо к промежности. Путеводитель к раю, мать твою, сводящий меня с ума. На мгновение отстраняюсь и ладонью скольжу по чувствительным складкам снизу вверх к сокровенному центру.
Девчонку кроет — меня синхронно ебашит высоковольтным.
Психотропный контакт. Глаза в глаза.
И льну к зовущей бусине.
Буквально за минуту добываю её первый оргазм. А после… в морок впадаю. В угар сексуальный.
Мало мне, не хватает, беру и беру Шипучку, выгибая одурело в разные, блядь, акробатические фигуры. Обожаю эту гибкость и пластичность. Я леплю из неё удовольствие и скатываюсь в него снова и снова. Стонами питаюсь. Криками заряд поддерживаю. Хрипами её живу…
Проталкиваюсь, будто есть куда. Больше, сильнее хочу. Брать, присваивать, клеймить.
Залюбить. Отлюбить. Вылюбить.
Когда я в ней двигаюсь, когда кончаю — Восьмеричный путь мчу в Нирвану, клянусь. Я во всех богов верю. Поклоняюсь главному. Главной — ей. Одной. Богине.
За грудиной истина пульсирует, вены треморит от осознания — она лучшее, что со мной было, есть и будет. Её счастье — мой вектор.
— Люблю, — эхом повторяет Лус, укутываясь в меня многим позже.
Столько часов голод не мог утолить, иссушил девчонку.
Зато всю ночь мы проспали как убитые.
Утро встречаем изнеженной негой. Просто обнимаемся, сонно улыбаясь.
Через час уже в дороге.
Шипучка не замечает, что едем не в том направлении. Навигатор инспектирую втайне от неё, прослеживая маршрут по нужному адресу. К обеду заезжаем в Кубанскую столицу, вскоре паркуюсь в красочном дворе и тяну Лус за собой к подъезду.
Она любопытно оглядывается. Ничего не подозревает. Брехню какую-то чешу, будто на полчасика к корешу закинемся.
— С пустыми руками? — единственное, чем интересуется.
Неопределенно веду головой, типа забей.
Пять этажей на лифте, чистенькая лестничная площадка и скромная входная дверь.
Жму кнопку.
Нам открывают почти сразу.
— Кети?.. — эмоционирует шокированно Шипучка.
Её подружка вообще немеет, застывая.
А я, коварно отрезая все пути к отступлению, мягко пихаю девчонку в квартиру.
Ну всё.
Начало положено…
[1]
58. Лус
— Я через час вернусь, для начала вам это норм, да? — будто сквозь ватный ворох слышу голос Барса.
Ему никто не отвечает.
Мы с Кети пялимся друг на друга, зеркаля эмоции: изумление, растерянность, ступор.
Где-то там сзади тихо щелкает дверной замок.
Она, моя рыжуля, совсем не изменилась. Вплоть до длины волос и цвета ногтей — бессменный нюд. Подруга всегда говорила, что настолько броская из-за огненной копны, что еще одного яркого элемента в своей внешности не переживет. Даже губы никогда не красила.
А ей и не надо было. Я всю жизнь с благоговением относилась к её пухлым розовым губам и зеленым ведьмовским глазам.
— Привет… — действует автономно мой рот, воспроизводя неуверенный шепот.
— Проходи, садись, — Кети словно очухивается и суетливо машет рукой в сторону.
Иду, куда указывает, совершенно не воспринимая действительность. У меня внутри системный сбой.
Опускаюсь на диван — первую попавшуюся горизонтальную поверхность. Рыжая садится в кресло напротив.
И всё.
Отупение обрушивается лавиной.
Снова молчим. Изучаем каждый своего визави.
Меня потряхивает от сильных ударов в груди. Я счастлива видеть её, но одновременно с этим… рана ноет нестерпимо. Три года игнора между нами. Недосказанность взвивает пугающим вихрем. И изводит, подключая застарелые инсайты.
А потом на арену моего нутра уверенной поступью взбирается её величество боль.
Никого ближе Кети не было и не будет. Она — не просто друг. А отдушина, как я когда-то Барсу и сказала. Часто и кровные сестры не так тесно связаны, как мы с ней.
Были…
— Я, честно, понятия не имела, куда мы идем… — сглатываю.
— Всё-таки вышла за него, — хмыкает рыжая, взглядом стреляя в мое кольцо. — А как же Шах?
Шахом подруга называла Адамова. Её жутко смешило прозвище, которое он мне дал, как-то так вышло, что производное от «Шахерезады» намертво приклеилось к Марату в наших с ней разговорах и переписке.
Словно в подтверждение… тишину окрашивает тоненький хнык. Ненавязчивый. Детский хнык.
Меня в пот бросает — она родила, Господи!
Что-то такое трепетно-пронзительное распарывает внутренности, когда подруга подрывается и исчезает в коридоре.
И секунды не проходит, я механически шагаю следом. Застаю Кети поднимающей ребенка на руки. Сонное чудо радостно улыбается, глядя на маму.
У меня глаза жжет от непроизвольных умильных слез.
Мальчик! Рыженький!
Малыш в какой-то момент поворачивает голову и резко хмурится, с любопытством сканируя незнакомого человека.
— Родион Алексеевич, это… твоя… непутевая тетушка Люси. Люби и жалуй. Ты это умеешь.
Крохотные бровки смешно изгибаются и выравниваются несколько раз подряд, будто он примеряет мимические установки, не понимая, которая из них нужна в этой ситуации. Запутался в настройках.
Ну какой «Родион Алексеевич»?! Это солнышко — исключительно Родя!
— Можно? — вопрошаю завороженно.
— Ну, попробуй.
Я осторожно забираю рыжее счастье и прикладываю к груди. Сознание рвет эмоциями, мир переворачивается. Неописуемые ощущения. Ребеночек моей Кети!
С ума сойти!
— Как я могла пропустить твое рождение, мой хороший? — соленые дорожки бегут по щекам, пока я прижимаю малыша к себе.
Мне так стыдно. Так мучительно горько… Так тоскливо от этой мысли!
Подруга ревет за компанию, я кожей ощущаю её невысказанную раскидистую обиду.
— Прости меня… — срывается с губ аварийная фраза, и я всхлипываю, пугая Родю.
Ледяные бури сменяются штилем, моментально становится легче.
Я уже знаю, что Кети простила. И сердце будто приобретает целостность, наконец-то получая обратно безжалостно отсеченную когда-то частичку.
Никогда не думала, что мы помиримся вот так… по щелчку. Этот процесс мне всегда виделся тяжелым и долгим. Каждая из нас с характером. Каждая напоследок высказала кучу нелицеприятных слов. Казалось, дружба безвозвратно потеряна. Пусть в глубине души я и надеялась на перемирие, но трезво оценивала свои шансы. И поэтому сама никак не решалась написать или позвонить. Вина давила. И страх… быть отвергнутой и посланной к черту. Не зря больнее всех делают именно родные люди. Ибо они значимы для нас.
Час, щедро отведенный нам Таривердиевым, проносится незаметно. Большую часть времени я тискаю мальчишку, играю с ним и параллельно слушаю рассказы Кети о сыне.
Родиону восемь месяцев. У него папины глаза, а всё остальное — мамино. Волосы пока значительно светлее, но со временем потемнеют, как уверяет подруга. Делится смешными историями, вскользь упоминает о родах. О том, что они с мужем здесь одни, и из роддома её встречал только Леша с парой друзей. Родители так и остались учеными-мечтателями, отрезанными от внешнего мира, приезжали только на свадьбу. Ну а Леха детдомовский, поэтому оба лишены семьи в тотальном значении. Бабушка Кети по состоянию здоровья не может перенести дорогу в шесть-семь часов, и молодые сами поедут к ней, когда появится возможность. А пока… справляются вдвоем, как могут.
Таривердиев возвращается в условленное время. И с двумя огромными пакетами провизии. Чем изрядно удивляет нас обеих. Рыжуля начинает причитать, настороженно относится к моему любимому мужу. Но я это исправлю, когда мы поговорим полноценно.
Я точно всё исправлю.
Вечером с работы приезжает Леша. Тепло обнимает меня и с шутливой укоризной выдает:
— Наконец-то ваш сумасшедший тандем возобновлен. Я очень рад. А теперь расступитесь, мне надо пожать руку этому камикадзе…
Они с Барсом жмут ладони и как-то очень естественно сразу находят кучу тем для разговоров. Казалось бы, да? Ну что общего у стоматолога и инженера? Ан нет, весь вечер болтают. Объединяет их как минимум авантюра с встречей. Выяснилось, что Таривердиев провел целое розыскное мероприятие, откопал Кети в соцсетях, а через нее вышел и на мужа, с которым и провернул сюрприз.
Сухопарый конопатый шатен с серыми глазами, спокойный и по-доброму ироничный, он будто полная противоположность своей жене — бойкой и яркой. Но вот парадокс — смотрится эта парочка изумительно гармонично.
После ужина мы делимся на две группы: женская остается в кухне, мужская во главе с покорившим мое сердечко Рыжиком-младшим — отправляется в гостиную.
Вот тут-то и настает наш с подругой звездный час. Смех, слезы, исповеди, жалобы, страхи, тихие признания. Взахлеб. Теплота, по которой я изнывала целых три года…
Когда приходит время укладывать Родю, Кети не по возрасту строго зыркает в нас с Барсом:
— Вы остаетесь с ночевкой, ничего не знаю.
Лешка присвистывает и с мнимым сочувствием хлопает своего собеседника по плечу, дескать, братан, нет смысла спорить, я пробовал — не прокатывает. А он и не спорит. На меня посматривает, будто решения моего ждет, а я робко киваю. Потому что… ну как уехать сейчас? Два часа наедине с близким человеком, общества которого был лишен так долго, это ничто. Хочу еще.
И получаю дозу аж до самого утра.
Сцепиться языками намертво — это наш с Кети природный талант.
Дважды просыпается малыш, но никаких неудобств не доставляет, сосет грудь и тихо-мирно засыпает. В этом мужская половина тоже солидарна, Леха дрыхнет в спальне, Таривердиев — на диване в гостиной.
Я пробираюсь к нему, когда солнце едва-едва выглядывает из-за горизонта, бесшумно устраиваюсь под боком и млею.
— Вы разошлись? — усмехается вдруг сонно Барс и оплетает меня собой.
— Угу, — наслаждаюсь горячими объятиями.
— Прикольные ребята.
— Да-а…
Сердечко шалит, перебои счастья в нем заставляют меня блаженно улыбаться и невесомо водить губами по широкой груди. Обожаю этого парня. До самой настоящей потери пульса. Умираю от любви — так её много, такая она всеобъемлющая и беспрекословная.
— Ты нереальный, — ком бухнет в горле внезапно. — Ты… Барс, вот как тебя не любить?!
— И люби…
— И люблю!..
Приподнимаюсь чуть выше и носом утыкаюсь в его височную ямку. Обнимаю крепче. От нежности и запредельной душевной близости дыхание перехватывает. Мой невозможный. Мой самый-самый…
— Спасибо, родной, — хриплым шепотом от продолжающих вибрировать в горле эмоций.
Мягкая тишина заполняет пространство. Лежим так какое-то время, а потом Таривердиев спрашивает:
— Совсем им туго, да?
Увы. Ипотека, ребенок и одна зарплата Леши. Квартира чистенькая, но обставлена скудно и дешево, всё осталось от прежних хозяев, а переделывать пока нет возможности. Кети, разумеется, не затрагивала финансовые вопросы, но я видела, как она смущается этой темы. Наверное, именно поэтому остро отреагировала на покупки Барса.
— Как ты догадался купить продукты, кстати?.. — обычно в гости приносят что-то сладкое и выпивку, поэтому его жест меня удивил.
— Пока вы тупили в коридоре, я краем глаза изучил кухню, дверь открыта была. Ты же не будешь отрицать, что тут с первого взгляда всё ясно?
— Не буду.
— Изобилием не пахнет ни капли.
— Да, но… Они молодцы, вдвоем поднимутся на ноги. Кети тоже пытается удаленно подрабатывать. Им некому помочь, Барс. И гордые еще. Даже если заикнусь о чем-то таком, оскорбится, зараза. А ведь могу хотя бы те деньги, что перечислял твой дедушка, отдать ей. На моей карте из-за тебя огромная сумма, и мне её некуда тратить.
— У них правильная позиция.
— Не думаю, что надо быть настолько категоричным, — стараюсь говорить деликатно, затрагивая опасное направление, — помощь близких людей — это далеко не зазорно. Если бы семья Кети поддерживала их, было бы несравненно легче. Это ведь не значит, что сами они ничего не добиваются.
— Шипучка, — тянет Таривердиев обличительно, — я знаю, куда ты клонишь.
— Вот и отлично. А теперь, исходя из положения ребят, посмотри на ситуацию под другим углом. Просто сравни: Кети и Леша, которые мечтали бы о таких родственниках, и я и ты, которые воротим нос. «Я сам» — это отчасти обратная сторона гордыни. Ты же не можешь не понимать этого? Какие мы с тобой получаемся неблагодарные. Не ценим того, что у нас есть. Оба наших дедушки всю жизнь работают и в своем возрасте стараются ради нас. Мы же их отдушина. Даже если… не всегда ладили… или не ладим. Я не верю, что ты испытываешь к своему деду исключительно негатив, пусть и глубоко задет. Обещай подумать?.. Пожалуйста.
Он не отвечает. Спустя целую минуту, когда я уже теряю надежду, Барс роняет со вздохом:
— Спи. Нам еще десять часов колесить завтра.
Переворачиваемся на бок, Таривердиев привычным собственническим захватом прижимает меня спиной к своей груди и утыкается подбородком в макушку.
Зеваю сладко с уплывающей мыслью: он не отказался и не разозлился, а это уже прогресс…
Я просыпаюсь необычайно бодрой, хотя сплю по ощущениям минут десять. Помогаю Кети с завтраком, все садимся за стол. Родя тоже восседает на своем троне рядом с нами и творчески подходит к поеданию фруктового пюре — рисует им великие картины на пластмассовой вставке своего стульчика.
Сплошное умиление.
Коварно игнорируя его маму, помогаю малышу, подрисовывая уточняющие детали. Ведём с ним интеллектуальные дискуссии на тему лирического абстракционизма. Без тени улыбки внимаю всем уверенным восклицаниям типа «тя-тя-тя», «агх-гху» и «иы-ы-ы», а солнечное сплетение лопается от щекотки. Зато все остальные присутствующие не отказывают себе в удовольствии и ржут в голос. Ну что за неуважение к Родиону Алексеевичу!
Барс уезжает вместе с Лешей, говорит, что-то в машине надо проверить перед дорогой, заодно и на работу его подбросит. Я выпускаю мысленный стон. Опять поломка?.. Неполадки в этой железяке давно носят перманентный характер.
Понимание того, что Таривердиев слукавил, накатывает, когда он возвращается с подарками: навороченной коляской нейтрального оливкового цвета и громадным бумажным пакетом с логотипом детского магазина.
Кети хватается за голову и с придыханием предъявляет:
— Ты спятил?! Эти коляски стоят, как моя почка! И магазин… недешевый!.. Барс, возвращай обратно, я серьезно!
Но мой любимый муж только выгибает бровь и отражает ровно:
— У этой коляски сотня нужных функций, это целый трансформер. Всё остальное тоже пригодится, взял по возрасту для развития… ну и по мелочи.
— Я не приму!
— Не принимай. Это же не тебе. Пацану от нас с Лус запоздалые презенты. Пусть самым крутым на районе будет в зачетном транспорте.
Пока они продолжают пререкаться, я сажаю Родю в предаваемую анафеме конструкцию, с тоской поглядывая на обшарпанную коляску, которой они сейчас пользуются. Стоит у стены в коридоре. К гадалке не ходи — либо с рук купленная, либо получена в дар, ибо вид крайне плачевный.
— Определенно точно, Родион Алексеевич, обновка Вам больше к лицу.
Спорящие после моей веселой реплики замолкают. Рыжая сдается. Барс благородно ничего не комментирует.
— Заедем на обратном пути, — обещает он, уже пора выходить, и, попрощавшись, оставляет нас с подругой на минутку напоследок наобниматься.
Затем я спускаюсь и залетаю в салон с дрожащей улыбкой на губах. Кидаюсь ему на шею и лихорадочно зацеловываю каждый сантиметр красивого лица.
За ребрами всё в крошево от непрерывно лупящей туда радости.
Таривердиев — как отдельная Вселенная. Боже, этот парень необъятный! Я хочу протиснуться внутрь него и обнять большое сердце, генерирующее прекрасные поступки один за другим. И вмещающее столько доброты, храбрости и мужественности.
Даже говорить не могу от дикого тремора. Лишь дышу им, запах жадно вбираю.
Что я там думала? Исправлю всё?
Не-а. Это он, он всё исправляет в моей съехавшей когда-то набекрень жизни…
Первый час мы едем под музыку, подпеваю словам песен, которые мне знакомы, с несползающей улыбкой мычу мелодии. А потом бессонная ночь дает о себе знать нескончаемыми зевками. Я откидываю спинку и прикрываю веки, уверенная, что немного полежу и буду бодрячком. Но в итоге проваливаюсь в такой глубокий сон, что, когда открываю глаза, в окно вижу дебри родных пенатов. А это часов пять непрерывного пути.
Слегка поворачиваю голову и из-под ресниц наблюдаю за Барсом.
Моментально улавливаю напряжение, которым от него буквально шарашит. Хмурый, с опущенной линией век, делающих взгляд критически тяжелым, и со слегка сжатыми в упрямстве губами. Он словно всем нутром противится чему-то, язык тела предательски выдает его настроение.
Догадываясь, с чем это связано, я тихо предлагаю:
— Мне Кети ключи дала от своей квартиры, — Таривердиев стреляет глазами в мою сторону, и меня мурашит оттого, как в ту же секунду светлеют его черты, разглаживаются. — Попросила провести ревизию и заняться сдачей. Родители разрешили наконец-то. Хочешь, пока мы в городе, будем жить там?
Он раздумывает. Отвечает чуть позже:
— Остановимся там для начала, потом решим по ходу дела. Не против?
— Сама же предложила, — тянусь к его руке и переплетаю наши пальцы, подношу ладонь ко рту и смачно целую. — Как скажешь, так и сделаем.
Барс улыбается. Кожей чувствую — расслабляется.
Зеркалит мое движение, теперь сам целует мою ладонь.
Заводить разговор о перемирии с дедушкой не хочу. Нет желания давить и наставлять. Уверена, за те две недели, что мы будем дома, эта история примет положительный оборот. Потому что… если бы Таривердиев не был готов, не вернулся бы туда спустя три года.
Останавливаемся перекусить, а когда выходим на улицу, минут десять любуемся сиянием закатного солнца. В горах закат особенный. У меня всегда внутри что-то синхронно трепещет, когда вижу богатую палитру оттенков, пробегающих по каменистым вершинам. Это одна из тех вещей, по котором скучаю, живя в Москве.
Не знаю, что со мной… за ребрами скулить начинает. Даже не представляла, что могу так сильно соскучиться по местности, которую добровольно покинула.
Уловив мою грусть, Барс, кажется, придумывает лучший способ погасить хандру. Он покупает мне пакет мороженого. Шоколадного. В стаканчике.
И я проживаю дежавю. Мы едем по той же трассе, лопаем сладость, смеемся. Вспоминаем. Подкалываем друг друга. Специально пачкаю его щеки, измываясь над любимой сахарной чистюлей.
Я так счастлива… Глаза, бывает, слепит от внезапно подкатывающих слез. Смаргиваю их, делаю музыку громче.
— Танцевать хочу! — кричу, энергично размахивая руками, хотя ремень безопасности дико мешает. — Эй, красавчик, отведи меня потанцевать? Боже, мы же с тобой никуда не ходили вместе! Я просто требую свидания каждый день, пока ты не работаешь!
— Замётано, — посмеивается надо мной. — Но сегодня нас уже пригласили в общую компанию. Буду знакомить тебя с пацанами.
Эта информация почему-то сеет нервную дрожь по телу.
И оставшуюся дорогу я посвящаю волнению, представляя себе встречу с друзьями мужа. На помолвке я не обращала ни на кого внимания по известной причине. На корпоратив сходила в качестве фиктивный жены и не переживала ни секунды. Тем более — там коллеги. Да, с некоторыми Таривердиев тесно общается, но они — лишь коллеги.
А теперь… теперь всё по-настоящему: брак настоящий, наши чувства настоящие, уровень — настоящий. И друзья… люди, с которыми он рос, мужал, принимал жизненные испытания… Я не могу не переживать о том, как полажу с ними. Это ведь важно.
Паркуемся во дворе Кети уже поздним вечером.
Выходим из машины. Замираем оба. Впадаем транзитом в прошлое.
Барс вытаскивает наши чемоданы, катит их подъезду. Отдает мне клетку с Диего, затем решительно берет за руку и ведет к зданию. Очутившись в квартире, первые несколько секунд робко топчемся на пороге. Сюрреалистическое ощущение, будто делаем шаг туда, в картину минувших дней. Чтобы… что? Исправиться?..
Не думала, что будет непросто здесь находиться.
Таривердиев вдруг сгребает меня и обнимает крепко-крепко. Слышу, как гулко и резко стучит его сердце — нервничает. Он тоже нервничает!..
— Всё хорошо, — произношу и успокаивающе провожу по мужской спине.
Это я отчебучила тогда, ты не при чем…
И меня отпускает так же неожиданно, как и накатило.
— Иди в душ первый, я пока чуть приберусь хотя бы в спальне, — чмокаю в подбородок. — Через час-полтора выйдем, хорошо?
— Лады.
Я открываю окно на проветривание. Стаскиваю покрывало, постельное белье явно нетронутое, но меняю его на другой комплект, а этот несу в стирку. Успеваю вытереть все горизонтальные поверхности от пыли, когда Барс заходит в комнату.
Тут же цепляется взглядом за черное платье-пиджак. То самое.
— Это платье Кети, в шкафу висело. Я не удержалась.
— Повторишь образ? — темная густая бровь дугой налетает на лоб, губы растягиваются в провокационной усмешке.
— Однозначно, — с напускной дерзостью задираю подбородок и спешно улепетываю, спасаясь от вероломных посягательств, когда он бросается в мою сторону.
Где-то в половину одиннадцатого вызываем такси и выходим.
Я действительно повторяю образ: платье, роскошные туфли на шпильке, низкий хвост с прямым пробором, широкие серьги-кольца и акцент на губы — матовый красный.
Барс в потертых джинсах, бежевых топсайдерах и белом поло. Стиляга, как обычно. Иногда меня бесит, что он не просто идеален внешне, но еще и имеет отменный вкус. Не придраться. Зато засмотреться — это пожалуйста.
В караоке, где нас уже ждут, этим занимается почти каждая вторая девчонка — засматривается на моего пушистого! Он держит меня за руку и через зал ведет к нужной кабинке, а я еле сдерживаюсь, чтобы не показывать язык наглым самкам.
Знакомство с друзьями протекает гладко. Я бы сказала, отлично, если бы… в компании не находились и посторонние персонажи… женского пола. Некоторые парни были со своими девушками, это здорово. Но у этих девушек были подружки… а у подружек — еще подружки. Которые беззастенчиво разглядывали и Таривердиева, и меня.
Стараясь не обращать внимания на липкие неприятные взгляды, я общаюсь только с теми, кто мне нравится.
— Как тебе наш долбанариум? — спрашивает шепотом Барс спустя час.
— Чувствую себя его частью, — признаюсь с улыбкой. — Я же чеканушка…
Бессовестно хохочет, локтевым сгибом прижимая мою шею к своему плечу.
Он пьет мало. Я тоже делаю всего пару глотков вина. Освоившись среди новых людей, наконец-то вытаскиваю его на танцпол. Не скажу, что мой муж любитель подрыгаться под музыку — делает это вяло и снисходительно, зато с восхищенным блеском в жгучих глазах смотрит, как я извиваюсь рядом. Мы с рыжулей с энтузиазмом повторяли движения из клипов с самого детства, ну и плюс — пластичность, развитая во мне секцией гимнастики, поэтому танцую я неплохо. А под таким щекочущим нервы прицелом вообще в раж вхожу.
Так увлекаюсь, что на адреналине выскакиваю на сцену, чтобы спеть. Затягиваю слова песни «Никуда не денешься», не прерывая зрительного контакта с Таривердиевым:
— Никуда не денешься, влюбишься и женишься… Всё равно ты будешь мой! — они словно пророческие, и мы таинственно улыбаемся друг другу, храня свой секрет.
Я реально отрываюсь. Впервые. Свободно. Под надежным контролем. Меня таскают эмоции. Чувствую себя невесомой. Ну просто пушинкой.
Время давно перевалило за полночь, а мы продолжаем веселиться.
Мне нравятся ребята. Они разномастные до безумия, но такие гармоничные, когда контактируют… Не помню, когда в последний раз столько смеялась. И смеялась ли я когда-нибудь столько?
Была ли… такой… живой и по возрасту беспечной?..
— Чо, реально на тебе женат? Он? — сочится желчью голос одной из девочек, когда мальчики отходят к столу, за которым обнаруживают знакомых.
Поворачиваю голову к ней.
Классная работа косметологов — ни к чему не прицепиться: губы, носик, скулы… Такая симпатичная… и такая гнилая. Эх.
Равнодушно киваю.
Я же дамочка «проработанная», меня этим «чо» не пронять. Не ведусь на её подначку, а она активно утраивает силы, громко шушукаясь с подругами, после чего торжественно провозглашает:
— Ничо. Не стена — подвинешься.
Фу, как пошло. Ушам не верю. Всегда казалось, что эту фразу в жизни никто не использует…
Я коротко усмехаюсь и жму плечами:
— Вперед, бульдозер.
И под изумленные взгляды остальных девчонок наблюдаю, как блондинистая красотка, моментально бросившаяся в бой, приближается к парням, виляя сочными бедрами.
Секундой спустя девушка отводит Барса от мужской компании и ведет на несколько шагов в сторону…
Отворачиваюсь от этого зрелища.
Третий глоток вина, который неспешно совершаю, оказывается для меня лишним…
59. Лус
На языке образуется неприятная горечь, все-таки я не профи в распитии горячительных напитков.
Девчонки, которые остались за столиком, очумело таращатся то на меня, то на жрицу-разлучницу.
А мне смешно.
— Вам что-нибудь принести? Я к бару, — вот теперь у них челюсти отпадают окончательно.
Не получаю отклика, никому ничего не надо.
Подхожу к стойке и заказываю воду. Оплачиваю и тут же откручиваю крышку, делая жадные глотки.
— Чья это сладкая жопка, — опаляет ухо шепотом.
Сзади ко мне прижимается горячее мужское тело, затем чувствую, как наглые руки стискивают сначала бедра, а следом и упомянутую «жопку». Благо, так, что никто этого не замечает.
— Поехали отсюда? Я соскучился…
— А как же они… все?
— К черту.
— Давай еще побудем…
— Шипучка… ты проверяешь меня? — несмотря на веселый смешок, я различаю напряженные нотки в его голосе.
Разворачиваюсь лицом к нему и заглядываю в глаза:
— Барс, ты дурак?
— Вот и хорошо, — белозубая улыбка ширится моментально, — я тебе свой суверенитет подогнал на единоличное пользование, сечешь? Меня не интересуют другие, — возвращает мою же фразу и мягко щелкает по носу.
— Да-да, я помню: целовал только меня, живешь со мной, орально удовлетворяешь только меня…
— В отличие от тебя, ага, — черная бровь взметается в пассивно-агрессивном намеке на ответную милость в виде минета.
Прячусь у него на груди и блаженно вздыхаю, когда он обнимает нежно. Таривердиев никогда об этом не заговаривает прямо, но знаю, что ждет, когда я решусь.
— Что тебе сказала блондинка? — бубню тихо.
— Меня больше интересует, что она сказала тебе?
— Что сдвинуть жену не проблема.
— А ты?
— А я умная. Я пошла за водичкой и предоставила мужу разбираться с ней.
Смеется, вибрирует весь.
— Барс, послушай. Я никогда не опущусь до примитивных проверок и прочей ереси. Когда сказала, что доверяю тебе безгранично, я не преувеличивала. У меня нет причин в тебе сомневаться. Лгать не буду, адски сложно видеть, как они на тебя реагируют… Но толку от моей ревности? Я должна привыкать к тому, что женщины всегда будут баловать тебя вниманием. Отстреливать их запрещает закон. Заводить истерики по каждому случаю — запрещает моя гордость. Я тебя люблю… и я тебе доверяю — просто помни об этом всегда.
— Бедово-медовая моя девочка, — губами касается лба, и по венам растекается нега от обращения и жеста. — Как ты меня там называла?.. Демисексуал. Вот. Диагноз поставила — теперь лечи. Потому что я от тебя без ума.
Скоп прожорливых мурах атакует меня с головы до пят.
— Пойдем потанцуем? Еще чуть-чуть побудем здесь? Мне нравятся ребята.
— Только чуть-чуть, — соглашается и сильнее вдавливает в себя, чтобы я ощутила, как он «соскучился».
Танцуем под лирическую мелодию, так и остаюсь лежать на его груди.
Кто бы мог подумать, что мы вот с этим красавчиком станем друг для друга важнее всего на свете…
Возвращаемся в кабинку, держась за руки. Недоразлучница кривится и подсаживается ближе, без зазрений совести продолжая свои поползновения. Я вижу, как раздражаются многие из присутствующих, кто-то даже делает ей замечание.
— Извини, в следующий раз её не будет, — рядом садится Марк. — Не загоняйся, ладно?
— Всё в порядке. Не будет её, но будет кто-нибудь еще. Я справлюсь. И не загоняюсь, не лошадь же, — улыбаюсь ему приветливо.
Он прилетел вчера утром и организовал сегодняшнюю встречу, как только узнал, что мы тоже приезжаем.
С Зарой я иногда переписываюсь, налаживаем связь постепенно. Надеюсь, подружимся, ведь наши мужчины очень близки.
— Вот и молоток, Люська, — шутливо ерошит мне волосы и по-братски слегка приобнимает.
Таривердиев наигранно бычится и сгребает меня в охапку, ворча что-то под нос. Даже если у него до сих пор срабатывают триггеры, реакция намного проще. Наверное, что-то остаточное, которое растворится со временем. К счастью, Марк тоже это осознает, поэтому лишь хохочет в ответ и бьет друга кулаком в плечо.
Вскоре мы уезжаем. Еще в такси Барс не удерживается и то гладит мою коленку, то вжимается пальцами в бедро под плотной тканью. Опускает голову к моей оголенной шее, дышит тяжело, кончиком языка дразнит чувствительную кожу под ухом.
Нервно сглатываю и стараюсь не выдавать себя лишними телодвижениями. Всматриваюсь в зеркало заднего обзора и радуюсь, что водитель не замечает нас. Мы не делаем ничего явного или распутного, но я всё равно дико смущаюсь.
Едва переступаем порог, находим друг друга губами — и баста. Больше ничего не сдерживает. Фонтанируем непереносимой нуждой, обличенной в страсть.
Дверь с грохотом захлопывается от небрежного толчка ногой. Моя сумочка падает на пол с громким стуком.
Обвиваю мощную шею и принимаю напористую ласку. Для человека, который никогда не целовался, Таривердиев… непозволительно хорош. Ибо его поцелуи заставляют ноги подкашиваться уже через минуту.
Как наэлектризованные частички, лихорадочно отскакиваем от стены к стене, бьемся, направляясь к спальне.
Не отрывая своего рта от меня, Барс расстегивает пуговицы платья и позволяет ему упасть вниз. Получив доступ к моему телу, моментально облапывает, а после толкает на кровать. Срывает с себя поло, стягивает всё ниже пояса, стремительно обнажаясь. Я наблюдаю за ним сквозь полуопущенные веки, пока сердце таранит грудную клетку, а низ живота наливается, покалывая от желания. Единственное, на что меня хватает, это высвободиться из туфель.
Таривердиев возобновляет мое раздевание. Цепляет трусы с колготками и махом снимает их. Приподнимаюсь, чтобы помочь избавить меня от лифчика.
И вот, когда мы полностью наги и Барс нависает сверху, упираясь руками в матрас по обе стороны от моей головы… замираем вдруг.
В нас так много эмоций, что воздух разрывается от накала.
Всё иначе теперь, когда признания озвучены, души нараспашку и нет никаких преград — ни физических, ни ментальных.
Голая вседозволенность. Она. Чистоганом, как говорит Таривердиев.
И я… внезапно отваживаюсь.
Сталкиваю Барса на постель, он поддается из-за эффекта неожиданности, молниеносно перебираюсь на него, будто завоеватель-победоносец, и шепчу, склоняясь к изогнутым в немой насмешке губам:
— Я сама.
Вздрагиваем одновременно.
Фраза-катализатор. Фраза-пусковой крючок.
Между произнесенной впервые и произнесенной сегодня — ровно три года.
Локация, поза, мы — всё то же.
Посыл — совершенно иной.
В жгучих глазах вспыхивает огонь предвкушения, Таривердиев уже догадывается, на что я решилась. С чувственной улыбкой откидывается назад, всем своим расслабленным видом демонстрируя, что вручает мне карт-бланш.
Неспешно опускаюсь легкими поцелуями от подбородка к разработанным мышцам торса. Отклик его тела отзывается во мне карамельной патокой. Сладкой тягучей волной заволакивает мои внутренности.
Веду губами по бороздкам между кубиками пресса. Следом мягко царапаю кожу ногтями, расчерчивая себе путь к паху. Туда, где меня… очень ждут.
Эстетика зашкаливает. Барс идеален каждым миллиметром. И я, впервые находясь в такой близи к его члену, на пару секунд зависаю, рассматривая причудливые переплетенья вен.
Оплетаю ствол ладонями, на мгновенье прикрываю веки, ощущая невозможную бархатистость плоти. Выдыхаю дрожь. Распахиваю глаза и смотрю в лицо Таривердиева. Жаркие перекаты проносятся по позвоночнику и оседают в районе поясницы, откуда тугими импульсами бьют в живот. От мужского взгляда между ног становится безбожно горячо — прямой, темный, гипнотизирующий. И под его воздействием я наконец-то приникаю к нежной головке.
Низкий стон Барса распарывает тишину. Рокот пронзает меня разрядами.
Эта сжигающая визуальная нить между нами — ту мач. Я опускаю ресницы.
Начинаю двигаться, помогая себе руками. Стараюсь дышать ровно, плавно вдыхая и выдыхая носом. А на самом деле — кроет волнением. На языке — его вкус. Мелькает мысль, а Таривердиева тоже кромсает, когда пробует меня? Будоражит, скручивает, топит каким-то другим видом эйфории?..
Ласкаю неспешно, приноровившись немного. Наслаждение любимого человека — запредельно. Проваливаюсь в эти ощущения…
Поэтому, когда Барс выдергивает меня из сенсуального морока, подтягивая наверх, теряюсь от неожиданности. Он целует… дико. Приканчивает остатки моего разума, действуя жадно, властно, на грани грубости. Окунает в кромешную одержимость. Пленяет, забирает меня себе. А я и рада — быть его.
— Распусти волосы, — доносится через ватный ворох в ушах.
Только сейчас соображаю, что копошится в хвосте и не может с ним справиться. Заторможенно цепляю хитрый узел и раскручиваю, пуская водопадом по спине, затем снимаю и отбрасываю серьги на комод. Тут же длинные пальцы Таривердиева путаются в прядях, устремляются к моей голове и зарываются в корни. Балдею от простых манипуляций.
Широкие ладони постепенно стекают вниз, проходясь по шее, плечам, ключицам…
— Давай, родная… — сжимает талию, направляя меня.
Послушно приподнимаюсь и… стыкуюсь с ним, неторопливо вбирая в себя пульсирующую твердость.
— Да-а-а… — удовольствие от пылкого восклицания рассыпается жгучими бусинами по натянутым сантиметрам между нами. — Охуенная моя…
Он подначивает, совершая первый затяжной толчок.
Выгибаюсь дугой, откидываясь назад. Упираюсь в матрас руками. Кончики волос касаются мужских ног. Пластично двигаю тазом, высекая искры.
Тогда я готова была содрать себе кожу от боли, сейчас — от кайфа.
Барс сминает чувствительные полушария, умело задевает соски, увеличивает градус огня во мне.
Мое дыхание рвется всё сильнее и сильнее с каждой последующей фрикцией. Я чувствую эту близость несравненно остро и ярко, словно пламенем обдает тело. Пробуждается вулкан. И грядет сметающий выплеск.
Когда понимаю, что до пика совсем чуть-чуть… меняю положение, подаваясь вперед. Ладони касаются груди Таривердиева, пальцы покалывает от напряжения. Глазами встречаемся, будто замыкаемся друг в друге.
Придерживая меня за бедра, Барс помогает, толкаясь уверенно и быстро.
И мы детонируем.
Выкидывает куда-то в тонкий метафизический мир, сотканный из ослепляющего света.
Проживаю эротическую асфиксию, трясусь в мощном экстазе.
А потом падаю в любимые объятия, обесточенная под ноль.
Алчно дышим в откате. Рука Таривердиева бродит по моей спине, словно подчиняя и успокаивая взбесившиеся нервные окончания.
Стихаю, уткнувшись ему в шею.
Момент предельной взаимности бесконечно трогателен. И слезы закипают в уголках глаз. Обнимаю Барса крепче, шепчу слова любви, млею от ответных признаний.
Лежим, не нарушая тактильной сцепки.
— А ты ведь не попросил меня почистить зубы, — выдаю вдруг, осознав произошедшее. — И мы не кинулись в душ после улицы. Ай-ай-ай, сахарная чистюля сдает позиции?..
Смеется заразительно. Я подхватываю.
Следом прижимается губами, одаривая размеренным поцелуем.
— Я и сейчас не в состоянии идти мыться, хоть убей, — меня гасит усталостью.
— Я тоже. Похрен. Спи.
Робко и покладисто жмусь к нему и действительно уплываю в сон с несползающей улыбкой.
Просыпаюсь от странных ощущений. Долго лежу с закрытыми веками, прислушиваясь к себе. Что-то навязчивое, но не тревожное. Что-то… новое.
Запах.
Цветочный аромат.
Ноздри трепещут, улавливая его совсем рядом.
Резко распахиваю глаза.
На соседней подушке лежит… ветка розовой орхидеи.
Зажмуриваюсь в приступе необъятного счастья.
Барс… принес мне цветок.
Его самого нет в квартире, я безошибочно считываю отсутствие.
Порывисто перекатываюсь на ту сторону, где он спал, и распластываюсь на ней, поднося веточку к лицу. Насчитываю одиннадцать цветков. Нежно-розовые с темными вкраплениями. К своему стыду, понятия не имею, что это за разновидность. Любопытство захлестывает, вскакиваю и бегу в коридор, чтобы выудить из забытой там вчера сумки свой телефон.
Минута на усиленный поиск, и я уже знаю, что это — орхидея Цимбидиум, и цена такой вот ветки указана в диапазоне четырех-шести тысяч.
Растерянно опускаюсь на обувную банкетку.
Сердце берет разгон и напористо обрушивается на ребра.
Если делать знаковые поступки, то только такие — с безумным размахом.
Таривердиев… что ты за человек такой, а? Несокрушимый. Самостоятельно добрался до глубинных ран, вычленил суть и… стремишься перебороть рефлексы, излечиться?
Меня подкашивает не цветок, не его цена, а именно компромисс, на который Барс идет с собой… ради нас.
По рассказу о детских воспоминаниях невозможно не определить травмирующий фактор — пестрые букеты цветов, которые отец дарил матери после побоев. Для нормальных людей цветы — нечто праздничное и позитивное, в случае Таривердиева — обратный эффект.
И сегодняшний шаг — это очень сильно. Настолько, что мне делается больно, когда анализирую. Я ведь не ждала от него ничего подобного, приняла раз и навсегда, что цветы — табу.
Сомнамбулически бреду в душ, в зеркало смотреться боюсь, не забывая о несмытом макияже. Долго стою под струями. В голове всё перемешивается. Барс и его отношение к сексу. К поцелуям. Необоснованная ревность к другу. И куча других мелких дефектов. Если раньше эти проявления казались мне странными, то после откровений той ночью каждая деталь нашла свое место, пазл сошелся и вопросы отпали. С подобным анамнезом вообще удивительно, что за каких-то три месяца нашего воссоединения Таривердиев уже колоссально продвинулся во внутренней войне.
Как девочка я могла бы радоваться, что стала причиной его побед. Могла бы ликовать, что во многом являюсь для него первой и единственной. Могла бы забить на прошлое и не париться о том, чего ему стоят эти ежедневные скрытые сражения.
Но я тоже неправильная девочка. И спокойствие любимого человека мне важнее любых романтических проявлений.
Барс неправ, говоря, что в его истории нет вселенской трагедии. Она есть. Просто он, будучи нереально мужественным, справляется с её отголосками бесшумно и без внешних признаков.
Одиночка. Сигма.
Даже друзья считают этого парня отщепенцем.
Мы постепенно справимся, я уверена. Но в моменте болезненные инсайты надламывают, душа исходит трещинами, когда представляешь того маленького мальчишку. Привыкшего рассчитывать исключительно на себя.
Плачу, малодушно маскируя слезы под водой. Даю волю сочувствию, которое Таривердиеву демонстрировать категорически нельзя.
Свою поддержку я буду оказывать иными способами. И парочка таких решений уже принята…
Выхожу из ванной и сталкиваюсь с вернувшимся Барсом.
Волосы мокрые, весь вспотевший, тело буквально источает жар. Интересно, сколько километров он пробежал?..
Коротко чмокает в губы:
— У тебя глаза красные. Шипучка?..
— Косметику долго отмывала, издержки ночного эксперимента… — полуправда дается легко.
Улыбаемся друг другу нежно, и Таривердиев, удовлетворившись сказанным, оповещает:
— Я там взял нам завтрак в кафешке. Быстро в душ схожу, и закинемся.
Не успеваю ничего ответить, он уже исчезает.
В кухне стремительно вытираю стулья и обеденный стол, сервируя его принесенными круассанами и кофе в стаканчиках. Часы отмеряют половину второго, а мы только садимся завтракать. Надо же.
Барс заходит через пару минут в одних спортивных штанах и плюхается на деревянное сиденье. Какой-то пышущий энергией, позитивный, чрезвычайно бодрый.
К нему такому меня тянет еще сильнее. Непреодолимо.
Мягко приближаюсь и устраиваюсь на его коленях, кладу щеку на обнаженную грудь, прекрасно слыша мерный стук сердца.
— Спасибо за орхидею… — и вжимаюсь, незримо давая знать, что всё понимаю. — Красиво и нетривиально. Очень.
Чувствую мужские губы у виска. Благодарит за то, что не развиваю тему.
Жду, пока пьет свой кофе и аппетитно хрустит слоеным тестом. Не отлипаю от него, одной рукой обнимает меня, а второй — на ура расправляется с едой.
— Барс… скажи мне, откуда у тебя деньги? На аренду, дорогие подарки, поездку? Пожалуйста, поделись со мной.
Прежде чем заговорить, шумно вздыхает. Не хочет обсуждать. Но я же прошу, и не отказывает:
— Парочка кредитных карт. Всё под контролем.
— Хорошо, родной.
А что еще сказать? Мужчина обозначил финансовые границы и не впускает меня в эту зону. Повинуюсь.
Придвигает второй стаканчик ближе к краю стола, чтобы я присоединилась к трапезе. Смотрю на эмблему кофейни и сообщаю шепотом:
— Я документы из института забрала…
Он замирает.
— Это мой осознанный выбор. Лады? — копирую его манеру со смешком.
Спокойствие Барса действительно бесценно. И уйти из вуза, в стенах которого я то и дело сталкиваюсь с нарушителями этого спокойствия, правильно. Да, мне тяжело, я привыкла к одногруппницам, сдружилась с ними, а теперь придется начинать всё с нуля в другом учреждении. Я снова буду старше своих сокурсников. Я снова буду завоевывать свое место под солнцем. Я снова буду вливаться в незнакомую среду.
— Присмотрела парочку других универов по профилю. Когда вернемся, схожу на собеседование и выберу. И квартиру можно сменить, больше эта локация не будет актуальной, — выдыхаю печально перед последним умозаключением. — Но… возможно… на бюджет не удастся попасть. При переводах редко сохраняется бесплатное место.
Барс долго молчит в неподвижности.
— Ты уверена, Лус?..
— На все сто.
Сминает меня в объятиях до реального хруста. Вот что значит утро без разминки в моем случае.
— Тогда не думай о деньгах, разберемся. И… спасибо, родная. Я оценил.
Я сейчас о них и не думаю вовсе.
Укутываюсь в умиротворение, окончательно осознавая, что всё делаю верно.
У моего поступка две причины: Адамовы и Немиров.
Относительно первых — это прямой триггер Таривердиева. Что бы ни говорил, он никогда бы не смог с легкой душой отпускать меня на учебу, где я постоянно вижусь с членами этой семьи.
Вспоминаю, как Барс примчался за мной тогда в больницу, вновь отследив местоположение по приложению. Проснулся почти сразу, когда я оставила его в квартире одного, будто почуял неладное. И тут же поехал следом, даже будучи крайне ослабленным.
И до сих пор. Вижу. Ему беспокойно. Тревожится, представляя наши случайные встречи с Маратом, Назели. Речь не о доверии мне — Таривердиев доверяет. Это другое. Родом из детства.
Я и сама не хочу никаких контактов с Адамовыми. Я хочу комфорта для нас с Барсом на всех уровнях.
А что касается Немирова… Я же собиралась рассказать мужу о преподавателе и попросить совета, но потом произошла драка, и этот вопрос отошел на второй план. И хорошо, что вышло именно так…
Личность Глеба Александровича осталась для меня неразгаданной. Иногда казалось, я преувеличиваю его интерес к себе, а иногда… что эти завуалированные экивоки неминуемо приведут к беде. Мое восприятие обострилось в последнюю неделю, когда я вернулась к занятиям. Профессор вдруг стал частить с прикосновениями. Якобы спонтанными и неуловимыми. То к плечу, то к локтю, то к запястью. Однако стоило мне поднять на него глаза — одаривал непозволительной темнотой во взгляде. И внутри всё переворачивалось от бездонного омерзения.
Я спрашивала себя, есть ли у меня право взваливать на Барса и эту проблему?
Нет. Нет. И снова нет.
В чем резон, если решить дилемму можно добровольным отступлением?
Когда-то маленького Таривердиева заставляли ходить в одну гимназию с пасынком его матери. Обе стороны упрямились и из-за гордыни не желали уступать, увести ребенка в другую школу. И кто страдал в итоге? Только Барс.
Я упрямиться не стала. И раздумывать тоже. Чтобы не доводить до греха. Без того уже накрывала мания преследования, а что было бы дальше? Боюсь представлять.
Один простой шаг избавляет от двух неприятностей.
И я, как и Таривердиев, иду на компромиссы с собой. Ради нас.
Тянусь к стаканчику и снимаю крышку. Делаю пару глотков и отставляю.
Отвожу голову назад и заглядываю в жгучие глаза:
— Есть еще кое-что, — он напрягается тут же, — раз уж ты здесь, и мы всё равно должны будем увидеться с нашими семьями… — кладу ладонь на гладковыбритую щеку, нежностью усмиряя обоюдную тревогу, — не воспринимай это попыткой повлиять на твои отношения с дедом. Просто… ты должен знать. Помнишь последнюю ночь перед отъездом бабушки Норы, когда я плакала?.. Так вышло, что я случайно увидела результаты ее обследования… — киваю в ответ на отражающееся на его лице удивление. — Да, втайне от всех она проходила обследование и подтвердила свои опасения. У нее онкология, Барс.
Опускает веки, пряча от меня эмоции, и я испытываю нечто сродни опустошающему разочарованию. Тоскливый укол. Но одергиваю себя: не всё сразу — он научится не закрываться.
— Она взяла с меня слово не говорить тебе, и об этом вообще никто не знает, в том числе и дедушка, но я впервые в жизни нарушаю данное слово, потому что не могу молчать, это неправильно. Уже полгода грызу себя живьем, — сглатываю, неосознанно с сочувствием поглаживая его скулу большим пальцем. — Из положительного — пока начальная стадия, есть реальные шансы бороться с болезнью. А бабушка отказывается. Ей плевать на себя, она смирилась и не видит смысла заниматься здоровьем.
Таривердиев осторожно приподнимается и отстраняется от меня, вынуждая встать на ноги. Безмолвно выходит из кухни.
Этот его жест бьет по мне адски.
Поникшая и раздавленная, я в полнейшей прострации опускаюсь на стул и стеклянным взглядом утыкаюсь в кафель.
Кинуться следом, обнять и утешить — единственное желание. Но я сомневаюсь, нужно ли Барсу мое проявление сочувствия, если он ушел вот так демонстративно?..
Это всё мучительно сложно.
Так и сижу не шевелясь.
Мысленно — с ним.
И вдруг… Таривердиев возвращается. Входит настолько бесшумно, что, заметив его рядом, вздрагиваю от неожиданности. Ноздри улавливают запах табачного дыма.
Барс плавно оседает на пол в моих ногах.
И кладет голову мне на колени.
Сердце замедляет ритм.
Мои пальцы ложатся ему на макушку естественным и будто отработанным действием. Прочесывают густую шевелюру. Раз за разом.
Его горечь нема и выдержанна.
Но отныне он в ней не один.
60. Барс
Есть такие эпизоды, кривые и стремные, про которые нихера не прокатит риторическое «За что?». Потому что где-то там очень глубоко внутри ты, блядь, прячешь стальное знание: всё происходящее — закономерность, сука. Закономерность, а не исключение.
И пока другие взывают к богам и пускают слезы в пустых поисках ответа на это нетленное «За что?», я принимаю ситуацию… ровно.
Это должно было случиться. И это случилось. Как ожидаемый результат не самой спокойной жизни. А по-простому — эхо ебучего прошлого.
Контрудар.
У бабушки всегда было слабое здоровье. Сначала сын морально изводил ее, а потом своей смертью добил окончательно.
Я хорошо помню первый месяц в доме деда, когда меня забрали после аварии навсегда. Болезненный вид бабушки, ее обесточенность. И отрешенность, с которой она то гладила меня по голове, то кормила вяло, будто из последних сил, то читала на ночь без энтузиазма. В общем, всё — с трудом и нехотя. Потому что надо. Повинность, которую нужно отрабатывать, если родилась женщиной. Дедушке было привычно спихнуть на неё заботу обо мне и самому по-мужски уйти в свое горе. Он предпочитал одиночество в тот период, а бабушке такого счастья со мной не светило. Никто не позволил ей должным образом оплакать сына наедине с собой. На мой взгляд, это довольно кощунственно. Она была измождена, но в то же время вынуждена возиться с внуком.
Когда я подрос, стала посещать мысль, что у них с дедом не хватило любви на меня. Этот ресурс исчерпаем, когда ты проживаешь сокрушительное разочарование. А не оправдавший ставок сын — это даже не сокрушительное разочарование, а целое, мать твою, фиаско.
Потом я понял, что любви как раз хватало, но они приглушили ее после пошатнувшей их трагедии. Чтобы не повторять сценарий, ведь по исходным данным, как они считали, я перенял худшие из генов собственных родителей. По всем параметрам. Вероятность, что превращусь в копию отца, была велика. По их мнению. Вот и воспитывали от обратного…
Я не был близок ни с дедушкой, ни с бабушкой. Но, наверное, во мне автоматически теплилась благодарность за всё, что дают. Дед, удивительно, но никогда не попрекал куском хлеба, однако вдалбливал кое-что важное: надо много пахать, чтобы чего-то достичь. Заслужить. Получить.
И жил я действительно в казарме, приученный к дисциплине.
Бабушка, когда немного отошла от гибели сына, стала проявлять больше внимания, нежности, но вскоре муж ей разъяснил, что «портить» меня, идя проторенной дорогой, категорически нельзя. Запугал тем, что стану еще одной пропащей душой, если давать слабину.
Было ли мне обидно, что эти двое в моем лице выполняют работу над ошибками?
Да, блядь, было.
А потом я свыкся. И опять же — бокс очень способствовал ваянию характера.
Научился сублимировать.
Если с дедом всё было просто — выполняй его условия и получай уровень жизни, то с бабушкой возникали сложности. Чем старше я становился, тем сильнее ломались в ней запреты на выражение любви, она тянулась ко мне, а я — уже сформировался как замкнутый и не дающийся в руки подросток. Грубо говоря, теперь я отвергал ее, расчерчивая дистанцию. Уважал, любил, ценил, но не шел на контакт.
Знаю, что переживала. Знаю, что держала в себе. Знаю, что жалела нас всех.
Она варилась в этой боли двадцать лет. Подобное редко протекает без последствий. И рак — это очень символично.
Только вот… нихуя от осознания данного факта не легче. Новость всё равно подкосила. Оглушила на первые полчаса.
Механически ушел курить и думать. Думать и курить.
Последние три года не было и дня, чтобы я не звонил бабушке. Обещал же. Однако… положа руку на сердце… признаю, что связь наша притупилась еще сильнее. Моя вина, что я позволял себе считать это нормой и запихивал совесть подальше.
Имею представление, почему бабушка не хочет лечиться. Попросту не видит оснований бороться, считая, что здесь ее ничего не держит. Ни одной позитивной причины, по которой захотелось бы цепляться за жизнь…
Блядь…
Возвращаюсь к Шипучке уже с примерным планом действий. А в ноги ей подаюсь в каком-то глубинном фундаментальном для меня порыве. Оказывается, так чердак башляет чище. Моментально проясняется в извилинах.
А потом мы перемещаемся на кровать. Лус не мешает. Ни единого слова не произносит. Лежит рядом, продолжает гладить по волосам и сопит в ухо, успокаивая своим присутствием.
— Если опухоль гормонозависимая, насколько помню, по каким-то факторам положительный исход лечения примерно процентов шестьдесят-семьдесят, — размышляю, проводя раскопки в мозгах.
Шипучка подхватывает мысль, подрывается за телефоном, и мы больше часа читаем статьи и смотрим ролики на эту тему. Она не в курсе конкретики по бумагам бабушки, но уверена, что тогда стадия была начальной.
Обсуждаем, накидываем версии. Кто бы мне сказал, что с ней это будет настолько увлекательно даже в таком нерадужном вопросе…
Откладывать неминуемый визит резона не вижу. У меня словно включается внутренний таймер, ебашит четким инсайтом — времени терять не стоит.
И поздним вечером рука об руку мы с Лус входим во двор, в котором я вырос… и в котором не был ровно три года.
Первое, что бросается в глаза, это раритетный «Мерс», стоящий у ворот. В ахере смаргиваю и вновь таращусь на машину. Никогда дед не оставлял ее на улице. Относился к ней бережно, сразу отгонял в гараж, если пользовался. Пылинки сдувал — и это не просто избитое выражение.
Шипучка не понимает, почему я завис, и немного нетерпеливо переключает мое внимание, дергая в сторону. Механически поворачиваюсь в требуемом направлении и напарываюсь взглядом на беседку, в которой сидит бабушка.
В сумерках ее одинокий силуэт выглядит особенно тоскливо. Она явно возилась в саду, потому что ладони в перчатках, а на столе лейка. Смотрит на гаснущий закат, понуро сгорбившись.
И меня корежит от этой картины. Ледяным спазмом стягивает грудную клетку.
Вина, которую ощущал, берет жесткий разгон, взметаясь выше. Вспарывает к ебеням. Таскает менталку.
Блядь.
Рубцы, думал, затянулись. А сейчас ноют с прежней мощью.
Одно дело знать, что твои старики не молодеют, другое — видеть, как тлеют.
И это, сука, страшно.
У меня ведь реально только они и есть. Только им я и был нужен.
— Ба? — зову тихо.
Однако она тут же вздрагивает и резко вскидывает голову. Рот приоткрывается в шоке, когда глаза фокусирует на нас с Лус. Проживает изумление, теряя дар речи.
А потом резво вскакивает и несется к нам.
Подхватываю с ходу и впускаю в себя ее первый приглушенный всхлип. Лихорадочно трогает мои руки, плечи, лицо. Не верит в происходящее.
Никто не знал, что я приеду, Шипучка никому не говорила. Мы это не обговаривали, так получилось. И, наверное, оно к лучшему. Когда я садился за руль с целью привезти Лус, вообще не задумывался о встрече со своей семьей. И позже, стоило мысли проскочить, отмахивался. Правда в том, что я не планировал визитов, не собирался на поклон.
Я пиздец как привык жить особняком.
А столкновение с реальностью, на которую давно забил, выстрелило на поражение.
Смотрю на бабушку, и кишки, мать твою, в болевой узел мотает. Сломанный взгляд выцветших глаз полосит нутро. Дыхание стопорится в напряге.
— Мои хорошие… мои хорошие… — копотливо мечется от меня к Шипучке и обратно. — Какие молодцы… приехали…
Внезапно полутьма двора сменяется яркой вспышкой света.
Автоматически оборачиваемся втроем к порогу дома, где, сцепив руки за спиной, в монументальной позе замер дед.
На секунду замерзаем в адской тишине.
Глазами с ним встречаемся. Щуримся друг на друга.
Он молча отворачивается и заходит внутрь.
Вот так. Невъебенно круто. Охуенно.
Кровь пузырится в бешенстве. Зубы сжимаю.
Эффектная демонстрация. Радушный прием. Аж жилы сводит от «восторга».
И тут… чувствую давление в ладони. Взгляд вниз опускаю — Лус сминает своей ладошкой мои пальцы.
Током шарахает.
А следом спокойствием припечатывает.
Контраст разъебывает сознание в щепки, на пару мгновений вышибая мыслительные процессы из строя.
Нихуя себе у этой девчонки власть над моими реакциями.
Заклинательница мелкая.
Ловлю равновесие. Безмятежность накатывает цельной волной.
Я сюда не бычиться нарисовался. И не в контры с дедом играть, как всегда. Шипучка безмолвно напоминает о нашей миссии.
— Ба, накормишь нас? Мы сегодня не ели, — обеденный круассан и кофе не в счет.
— Ой, Господи! — всплескивает руками радостно. — Спрашивает еще!
Идем в дом, пропуская бабушку вперед.
Лус незаметно приникает губами к моему плечу, впрыскивая в организм дозу эйфории. Импульсами фигачит — я с тобой, у тебя есть моя поддержка.
— Бабушка Нора, я Вам помогу…
Выпускает ладонь стекающим с кожи медленным движением и улыбается мне, словно удачи желает. После чего юркает за угол, шагая к кухне вслед за бабушкой.
Зараза. С порога в бой отправляет.
Благословила, мать твою. Пресекаю порыв в голос заржать.
Оглядываю коридор, двигаюсь к гостиной. Интерьер тот же. Всё простенько, практично, уютно. Даже запах сохранился. За грудиной жмет сиротливо. Вроде бы я сам себя лишил дома. А, с другой стороны, был ли у меня выбор?
Дедушка стоит у окна, напряженно изучает стелющуюся темноту.
Выдыхаю бесшумно и присоединяюсь к нему, материализуясь рядом.
Упорно молчим первые десять минут. Пейзажем любуемся. Эстеты, блядь.
— С лицом что? — якобы отстраненно подает голос.
Последствия драки до конца еще не сошли.
— С родственницей в столице пересекался. С ее семьей, точнее, — добавляю с сарказмом, красноречиво хмыкая.
— И часто… пересекаетесь? — после небольшой паузы бросает осторожно, почву прощупывает, в объяснениях не нуждается.
— Встреча была прощальной.
Замолкаем снова.
— Ты оставил «Мерс» на улице? — возобновляю занимательный диалог.
— Гараж занят.
— Занят? — поворачиваю голову и хмурюсь на его профиль.
— Потом увидишь.
Выгибаю бровь. Странно, конечно.
— Сам жену привез?
— Да.
— Молодец. Это правильно.
Скупая похвала неожиданно обескураживает.
— Значит, справляешься? С семейной жизнью? Обеспечиваешь ее? Сурен говорил, не даешь себе помочь.
— Не жалуюсь, — подтверждаю коротко.
С дедом Лус мы как-то быстро тему замяли, он тогда и спорить не стал, удивив меня. Знаю, что эти двое контачат, наверняка не раз прошлись по мне.
— Вы у Шахназарянов остановились? — толкает с эмоциональной отчужденностью, а я просекаю, как его задевает мысль, что мы можем жить у сватов, а не здесь, как положено по неписаным законам.
— Нет. В другом месте. А с ними еще не виделись, сначала к вам пришли.
— Сюда почему не привел жену ночевать? Это твой дом.
— А, да? — ухмыляюсь насмешливо, выдержка опасно потрескивает вдоль швов. — Надо же, я и не в курсе.
— Твое ребячество неуместно, Барсег.
Дедушка, до этого не отрывающий взгляда от стекла, внезапно оборачивается полубоком и в глаза смотрит. В упор, блядь. Будто я тот же мальчишка, которого надо поучать и осаждать. И которого этой неподъемной тяжестью, бьющейся в глубине зрачков, еще можно подавлять.
— А что уместно? — отражаю невозмутимо.
Парадокс, но его поведение меня больше не злит. Я вижу, как подрагивают крылья крупного носа, как устало опускаются уголки рта, где скопилось немало морщин, появившихся за эти годы, как сдал дед — что вблизи считывается явственно.
Стать не потерял, держится ровно и с выправкой. Но, блядь, время никого не щадит. Он действительно слишком сильно постарел. И меня снова будто ледяными канатами перекручивает, спирая дыхание. Спесь кувырком на спад идет. Я вдруг понимаю, что больше не буду отвечать ему той же монетой.
Охуеть.
Но…
Мне хочется мира.
Как-то отчетливо и самому — мира с человеком, выстроившим мой фундамент.
— Ужинать пошли, — выдает дедушка бескомпромиссно в своей манере после долгих переглядываний.
Синхронно идем к ванной, руки моем и заходим в кухню.
Он обнимает и целует Лус в лоб. Ничего не говорит, но в глазах искренняя радость. Девчонка ему улыбается широко и смущается внимания.
Наблюдаю, как она помогает бабушке, ловко выполняя те или иные действия, благодаря которым стол наполняется едой, и мне… так хорошо делается. За грудиной теплота вспыхивает и разносится по телу.
Как-то разом обухом прилетает — я, сука, реально теперь семейный человек. Женатый. Влюбленный. И любимый.
Головой качаю, губы сами собой в улыбку складываются. С ума сойти. Меня ведь не просто всё устраивает… я — счастлив.
Ужин протекает весело, Шипучка обеспечивает вайб, она — живой суперклей, которым заполняются трещины между мной и семьей. Я расслабляюсь в штиль и никак не препятствую процессу воссоединения.
Сдаюсь, примеряя дзен.
Минорная атмосфера дома исчезает, пространство оживает.
К себе прислушиваюсь. Непривычное состояние немного сбивает с толку. В этих стенах разве когда-нибудь так много смеялись? Жили, блядь, в этих стенах?..
В глаза желтые пялюсь неотрывно, сдохнуть готов. В них так света много, огня.
Согревает.
Одно не втыкаю, это я повзрослел и дошел до нужной кондиции, когда больше не топлю за поиск правды и сути, или… эти изменения — дело рук Лус, молча выдернувшей меня из дремучего леса и вручившей козырь: все ответы во мне, вся суть и вся правда во мне, выбор — во мне.
Склоняюсь к тому, что первое вытекает из второго. Без этой девчонки меня бы здесь не было. Я бы всё еще варился в агрессии и никчемной обиде на жизнь. Она нейтрализовала отравленную кровь. Толчок за толчком. Фоновыми переливами.
— Что приготовить: чай или кофе? — бабушка принимается убирать со стола.
— Чаю заварите, ночь на дворе. Мы сейчас вернемся, — дед встает и делает знак идти за ним.
Напоследок схапываю ободряющий взгляд Шипучки, она не скрывает своего восторга от моего общения с дедушкой.
Вышагиваем к гаражу. Заходим внутрь, срабатывает сенсорный датчик, включается свет.
И я застываю, видя перед собой новенький «Х-6». Когда-то я мечтал об этой машине, даже плакат в комнате висел, мощь вдохновляла. «БМВ» как с той картинки сошел — один в один. Стальной цвет, точеные изгибы, зверский настрой покорять.
Никогда я не лелеял надежд, что она достанется мне просто так. Когда я поступил в мед, дед купил с рук дохлый внедорожник «Вольво», который был старше меня самого. И я был уверен, что этим жестом он измывается надо мной. Указывает мне место.
С другими этот старик таким скрягой не был. Родственникам помогал на ура. Всегда бесило, какой он щедрый с ними и скупой — со мной. Я не просто так завидовал всем этим мажорам-выблядкам. Дело же не только в цацках и финансовой подушке, дело — в отношении. Пока их родители обеспечивали им безлимитный комфорт, меня вынуждали довольствоваться малым. Чисто по-спартански. Щелкали по носу, заставляя верить, что недостоин чего-то большего.
А ведь дед всегда располагал возможностями. Когда управление санаторием перешло к нему, он превратил затхлое никому не нужное местечко в конфетку, впахивая ломовой лошадью. Знаю, что в девяностые у него даже пару раз пытались отжать должность, но старик выстоял. Поговаривают, что в свое время к нему инкогнито приезжали лечиться чуть ли не первые лица Советского союза. Достоверно не знаю, но не исключаю этой версии, потому что курорты Кавказа всегда пользовались популярностью.
Дедушка никогда не хвастается, живет партизаном. По-мужски скрытно. И главное — скромно. «Мерсу», который на улице стоит, скоро полтинник. Дому — и того больше. Его, конечно, облагородили ремонтом, техникой, но это то же старое жилище, доставшееся ему от своего отца.
Санаторий — не единственный источник дохода семьи. Дед человек умный и дальновидный. Есть несколько вложений, которые приносят ему немало лавэ долгие годы. По уровню его существования и не скажешь, что владеет целыми капиталами. Он будто в экономном режиме, и это раньше раздражало меня. Наверное, сейчас я смотрю на его позицию с другого угла и проникаюсь выбором жить не в вычурном достатке, а жить — с достоинством.
И именно поэтому недоуменно разглядываю поблескивающий бампер перед собой, не врубаясь в происходящее.
Дедушка протягивает мне раскрытую ладонь, на которой лежит смарт-ключ от машины и еще одна связка простых ключей.
Поднимаю на него взгляд. Упрямо смотрит на меня и ничего не комментирует. Тогда сам начинаю:
— Вторые от чего?
— Помещение взял… под стоматологию подходит.
Я, блядь, впадаю в паралич.
И не облегчает же мне восприятие, черт возьми. Продолжает стойко молчать, мать твою.
— Ты меня купить решил? С чего это?
— За языком следи, парень. Подарок… подарки. На свадьбу. И на юбилей тебе.
Мне только через месяц стукнет двадцать пять.
— Грехи замаливаешь? — впрочем, дроблю беззлобно.
Старик мрачнеет. Глаза суживает в неоспоримом превосходстве и чеканит — тоже без проявления обыденного снобизма, скорее для проформы:
— Наглый щенок.
И я неожиданно взрываюсь хохотом.
Когда замолкаю, еще с минуту сверлим друг друга пытливыми взглядами.
— Не воюй со мной, не враг я тебе, — произносит дедушка надломленно.
Горло обдирает спазмом.
Лус была права, в силу характера дед ни за что не попросит прощения прямо. Но уже столько месяцев подряд по-своему провоцирует меня на контакт и подстегивает к перемирию.
Да и вообще… за что ему просить прощения?..
Медленно подаюсь вперед и сжимаю его плечо. Не сразу, но я обязательно отпущу прошлое. Насовсем.
Дед совершает какое-то неуловимое движение, и вот уже я стиснут в медвежьих объятиях, охреневая в цвет. Не помню, чтобы мы когда-либо обнимались.
Он быстро отстраняется. Неловко топчется. Шумно выдыхает.
Я слежу за его реакцией — такой красноречиво потерянной.
И не знаю… что сказать.
— Гараж чтоб освободил, — принимает свой будничный тон, поборов смущение от проявленной в его понимании слабости. — Сегодня.
Всучивает мне ключи и спешно покидает помещение.
Механически провожу пальцами по металлу.
Гордость брыкается. Всё еще.
Подарки…
В памяти всплывают слова Шипучки. Что это не мне одному надо. Что старик задет моим поведением не меньше. И что только мы и есть друг у друга.
За ребрами продолжает разматываться ебучий клубок застарелых нитей.
Наверное, нужно время. Чтобы устаканить состояние.
Сегодняшняя встреча — неожиданность. У нее была определенная цель, но поворот… вполне себе годный. Ни на миг не забываю о здоровье бабушки, тасую расклады, как без подозрений забрать её, чтобы там уже продолжить диагностику и подтолкнуть к лечению.
Мир с дедом — отличное начало. Дальше идем по плану.
В кухню вхожу, когда за столом вовсю идет веселое чаепитие.
Сажусь рядом с женой, руку кладу на спинку её стула. Второй рукой беру чашку и отпиваю остывший чай. Лус настойчиво придвигает ко мне одну из вазочек со сладостями:
— Бабушка сказала, ты с детства только их любил.
Стреляю глазами в содержимое. На смех пробирает. Пиздец.
Я и забыл…
Сто лет не ел эти леденцы.
Хватаю оранжевую «Шипучку», раскрываю и отправляю в рот, глядя в лукавое лицо девчонки:
— Я их… её и сейчас люблю. В разы… сильнее.
Она принимает посыл, губу кусает, пряча улыбку.
Через полчаса выдвигаемся. Обещаем и завтра показаться.
Выкатываю «Х-6» из гаража, «Мерс» загоняю на законное место.
Упиваюсь шоком Лус, хотя и сам пока в эмоциональном раздрае.
— Это твой? — проводит пальчиками по заводской пленке на панели, когда трогаемся.
— Угу… можешь содрать.
Отрицательно качает головой, словно боится что-то сломать в новенькой машине. Потом поворачивается ко мне. Сцепляемся визуально.
И никаких объяснений не требуется. Она понимает… что и к чему.
Ужин тоже не обсуждаем. Мы просто… дышим моментом, когда всё внезапно вдарило в баланс. И дальше, скорее всего, пойдет по феншую. Как смазанный механизм.
— Слава Богу, ты избавишься от этой колымаги… я сомневалась, что мы доедем на ней, — фыркает дерзко.
— Эй, я её вообще-то переобул и в порядок привел… — отстаиваю честь припаркованного у дома Кети «Вольво».
— Увы, сути не меняет, — продолжает дразнить меня.
Колесим по городу. Тест-драйв устраиваем малышке. Мотор ревет, и у меня внутри всё отзывается на зверюгу под капотом. Шипучка улыбается моему невъебенному довольству. Радуется.
К полночи забредаем на смотровую площадку. Никого нет, поэтому рулю к самому краю склона. Выходим, подсаживаю Лус на теплый металл, сам локтем приваливаюсь рядом.
Огнями любуемся.
Шпарит чем-то правильным. Настоящим. Вот теперь всё как надо.
Шипучка прикладывается своим лбом к моему, шепчет мягко:
— Барс, ты молодец. Лопаюсь от гордости за тебя…
Слегка выкручиваю шею в сторону и сцапываю её губы. Охуенная моя. Сладкая. Вкусная. Нежная. Родная.
Притягиваю девчонку ближе, давя ей на затылок ладонью, и перегруппировываюсь, устраиваясь между стройных ног.
Когда в легких не остается и грамма воздуха, прерываемся. И я задвигаю:
— А выходи за меня замуж?..
61. Барс
— Родной, ты же вроде не пил… — посмеивается зараза.
По глазам загоревшимся вижу — понимает, о чем речь, но проживает первичный шок. Вот и реакция такая — отшутиться.
— По-человечески хочу, Шипучка. Свадьбу. Тебя в платье и с фатой. И фамилию чтобы мою носила.
Главная мышца в груди тарахтит на разрыв. Откуда-то берется волнение, неуместный страх пробивается ростком. А вдруг она сама не хочет?
Лус молчит, только взглядом посерьезневшим лупит по мне.
Нервы натягиваются от непонятной тишины.
Нетерпеливо сгребаю свое мелкое счастье, вновь сажаю в машину и трогаюсь.
Безмолвно катим к нужной локации. Завожу озадаченную девчонку в пустое помещение, немного провозившись с замком. В двух словах объясняю, что это еще один подарок деда. Расположение идеальное. Почти центр. Ровные голые стены запускают полет фантазии.
— Ты разве готов вернуться, Барс? — шелестит на грани слышимости и опоясывает меня со спины, щекой прижимаясь к лопатке.
Сука, еще не привык, что она на раз-два считывает мои состояния. Лучше всех знает. И вопросы задает… в самое яблочко. До сих пор поражаюсь этой способности видеть меня насквозь.
— Если да, вернешься со мной? — оборачиваюсь и ловлю ее в кокон.
Вскидывает свои невозможные глаза. Я, блядь, по-прежнему в них теряюсь моментально. Шарахает нокаутирующим разрядом в темечко. Слишком глубокие. Слишком насыщенные. Слишком прекрасные.
— С тобой — куда и когда скажешь, — произносит без тени сомнений.
— Откажешься от своей цели ради меня? Ты уже и так ушла из института. Бросишь учебу и пойдешь со мной в неизвестность? — пиздец как меня сводит с ума осознание, что я так много для нее значу.
— М-м… в неизвестность? Как минимум у тебя есть территория под стоматологию. У меня родился коварный план. Замутим прибыльный бизнес дверь к двери. Я арендую соседнее помещение и открою кабинет психолога. Людям после трат на лечение зубов точно потребуется психологическая поддержка, чтобы выйти из депрессии…
Твою мать… Нас выносит безудержным смехом, давимся и никак не можем успокоиться.
— Мой ответ — да, — продышавшись, выдает Лус уже совершенно другим, каким-то до неприличия проникновенным и низким голосом. — И про свадьбу, и про фамилию, и про вернуться с тобой…
Кладу ладони на бархатные щеки, веду по ним большими пальцами.
Бедово-медовая моя.
Клято люблю. До ломоты в костях нуждаюсь в ней. Уже не могу без нее и дня. Такая вот занимательная химия.
— Нет, про вернуться ты права, Шипучка. Нам с тобой пока нужна столица. И вообще… я до сегодняшнего дня был уверен, что никогда не вернусь. Не будем торопиться. Пойдем по ощущениям. Я хочу взять от жизни всё.
— Ты это заслужил, родной.
— Мы, — качаю головой, накрываю ее губы, оставляя на них горячий след. — Мы заслужили. Ты тоже должна осуществлять мечты. А я буду рядом. Страховать.
Возвращает мне поцелуй. Порывистый, взрывной, восторженный.
Как много в ней неподдельных живых эмоций.
И любви. Которой я напитываюсь.
Могила ухожена, как всегда. Стабильно раз в месяц бабушка приезжает, возится с растениями, высаженными вдоль ограждения, прибирается.
Я здесь не был очень много лет.
Поначалу мы приезжали вместе на каждую годовщину, а потом я перестал заниматься лицемерием. Потому что по моему внутреннему протоколу этот человек мне никто. Бабушке с дедушкой он сын, они его растили, любили, тяжело проживали смерть. Стоять и делать вид, что скорблю с ними, абсолютно не хотелось, претило.
В принципе, ничего с тех пор во мне не изменилось в этом плане. Но почему-то сегодня ноги сами принесли сюда. Зачем? Хороший вопрос.
Всматриваюсь в фотографию на камне. Чувствую пустоту. Единственное, что хоть как-то вызывает во мне эмоции, это мысль, что он нелепо и бездарно ушел из жизни. А следом приходит другая мысль — блядь, но жил-то припеваючи. В свое удовольствие. То есть, за короткие годы на Земле успел насладиться благами, которых лишена огромная часть людей. Иди и пойми — что в этом случае верно: существовать в нищете до старости или погаснуть молодым, но успев взять свое?..
Сзади слышится шорох, резко оборачиваюсь.
С дедом удивленно смотрим друг другу в глаза.
Поразительно, что нас обоих одновременно потянуло в это мрачное место.
Он встает рядом. Взглядом упирается вперед.
Молчим.
Солнце припекает всё сильнее, день близится к полдню.
В какой-то миг из меня непроизвольно вылетает вопрос:
— Твоя работа над ошибками теперь завершена?..
Дед чуть погодя вздыхает до оскомины горестно. Заражает меня тоскливыми вибрациями.
— Эх, Барсег… — печальным выгоревшим шепотом.
— Да я… в общем-то… без претензий, — толкаю на полном серьезе, спеша как-то утешить старика. Искренне.
Он кладет ладонь на мое плечо, сжимает, затем легонько похлопывает.
На этом в нашем противостоянии, длившемся два десятилетия, можно поставить точку. Железно.
* * *
Пока Лус сдавала сессию, я наметил миссию организовать свадебный движ за неделю. Для других — это невыполнимая в такой срок задача, а мне она казалась вызовом, азартным квестом, и я его успешно прошел. Велел Шипучке озаботиться только платьем, а остальное — подогнал самостоятельно.
Венчание, зал, торт, съемочная группа, ди-джей плюс музыканты на часть вечера, гости и всякие другие мелочи.
Мы проводим этот день по всем канонам. Забираем невесту из отчего дома, где, подняв фату и бросив в нее первый взгляд, я захлебываюсь топящим меня триумфом. Любуюсь ею. Залипаю на длинных черных ресницах, подрагивающих на щеках, когда прячет глаза. Губами прикасаюсь ко лбу, приветствуя. И под грохот аплодисментов беру под руку.
Полтора часа тратим на веселую фотосессию в городе под искрометные комментарии друзей, составляющих нам компанию.
В церкви же, наоборот, все впадаем в тишь. Меня глушит важностью происходящего. Трижды, как и положено, повторяя вслух по требованию священника, что теперь Господин ей, мысленно клянусь сделать Лус счастливой, как и она делает меня. Торчу, когда слышу ответное «Я покорна». Для нас с ней это не просто слова. Обещания душевные. Чувствуем. Проживаем.
Позже уже в зале веселимся по полной.
Все родные и близкие рядом. Кети и Леха стали нашими шаферами, приехали вчера, мы с Шипучкой освободили им квартиру, в которой она прогенералила, чтобы обеспечить мелкому чистоту. Марк с Зарой, которая прилетела ради торжества несколько дней назад. Остальные пацаны — кто в паре, кто пока в поисках. Бабушки, дедушки, родственники, сумевшие вырваться из соседних городов.
Основная часть программы чисто традиционная. Тосты, еда, песни, танцы.
К десяти-одиннадцати старшие поколения оставляют молодежь зажигать дальше самой.
И вот тут мы начинаем отрываться, как в последний раз.
На кураже в какой-то миг подбиваю Лус повторить ту ее читку «Годзиллы», девчонка дико удивляется, но выполняет просьбу. Готовится минут десять, а потом взрывает нас сумасшедшим рэпом. Все в ахере, а я самодовольно скалюсь, транслируя: ага, она у меня такая. Неповторимая. Чеканутая. Любимая.
Когда врубают медляк, мы с Шипучкой, обнявшись, медленно топчемся на месте. Уставшие и довольные.
— Классная у нас вышла свадьба, — вздыхает в противовес словам грустно. — Жаль, что уже заканчивается. Спасибо тебе, родной.
Краем глаза наблюдаю за сияющей Лианой, ее сестрой, которая тогда, три года назад, сопровождала нас как дуэнья. Девочка светится от счастья, поймала букет невесты. Ей едва исполнилось восемнадцать, но перспектива замужества, по ходу, ни капли не пугает.
Целую Лус в макушку.
Сама бы она никогда не призналась, что хочет такого праздника. Знаю. Блядь… помню, как они с Зарой болтали об этом, когда мы встретились вчетвером, и дрогнувший голос Шипучки, которая сказала: ну, у нас получилось так, просто расписались. Сука, как меня вывернуло тогда. Всмятку разъебало. Адской неправильностью ситуации. Как девочка она заслуживала иметь «свой день», и подарить ей его стало для меня еще одной целью.
Не думал, что так скоро получится воплотить задуманное. Однако события наложились идеальнейшим образом. Спонтанно, зато охрененно.
Лус говорит, эти две недели, что мы дома, стали для нас медовым месяцем. И фиг с ним, что медовый месяц прошел раньше свадьбы.
Удивительно, но мы всё успевали: и быть наедине, и тусоваться с друзьями, и посещать семейные сборища. Параллельно Шипучка сдавала сессию, а я мотался по организационным вопросам, и только в эти часы мы с ней вынужденно расставались.
Теперь можно выдохнуть. Завтра вечером выдвигаемся. Снова через Краснодар, ребят подкинем и, быть может, повторим однодневный подвиг с морем.
Расходимся глубокой ночью, благодарим всех, кто осилил веселье до самого конца. Уезжаем ко мне домой, бабушка с дедушкой великодушно отдали его нам в распоряжение, договорившись остаться у сватов.
Ступаем внутрь с каким-то особенным чувством — когда умиротворен, пусть и вымотан, а также уверен, что впереди ждут лучшие твои дни.
Идем в мою комнату. Я быстро избавляюсь от пиджака и рубашки и помогаю Лус раздеться, пока она разбирается с прической, высвобождая волосы. У нее изысканное приталенное платье по фигуре, никакой вычурности. Молния вшита сбоку и скрыта под кружевной вставкой. Шипучка упрямо отказалась от белого цвета, заявила, что это кощунство — надевать белое платье, когда твоей невинности и след простыл. Меня это только рассмешило, спорить не стал, раз ей это так важно. Молочный, почти переходящий в беж, тоже красив. Она меня заворожила, пока плыла в нем по залу, исполняя танец невесты.
Откладываю платье на стул, сажаю жену на кровать и опускаюсь перед ней на колено, чтобы по очереди стянуть телесные чулки в тон. Медленно скатываю тонкий капрон, приглаживая нежную кожу. Между нами неизбежно вспыхивают интимные вибрации. Закончив, осторожно сцеловываю дрожь с внутренних сторон ее бедер. Затем принимаюсь за белье. Обнажаю Лус полностью. Укладываю ее на постель. В моих действиях нет подтекста на секс. Только забота.
Я пьян, батарейка на нуле, во мне буйствуют новые ощущения, сбивающие с толку, и Шипучка тоже без сил. Мы с ней сейчас ни на что не способны. Разве что лежать и смотреть друг другу в глаза с трепетной преданностью. Что и делаем.
Улыбки — беспечные. Близость — космическая. Нега — безбрежная.
Одновременно протягиваем друг к другу руки, прикладываем ладонь к ладони.
Раньше мы обжигались, соприкасаясь раной к ране.
Теперь — плавимся, стыкуясь счастьем к счастью.
62. Барс & Лус
Суматоха вокруг смахивает на будний день в дурдоме. Давненько я не был на таких масштабных традиционных свадьбах. Отвык от колорита, мать его. Над ухом орут регулярно и качественно. Решалы в виде теток и матери невесты раздают одновременно по сотке указаний любому, кто попадается им на пути.
Всё, сука, не так. В их понимании. Шторы криво висят, еды ни за что не хватит, шампанское теплое, солнце на два градуса жарче, чем требуется…
Фраза, которую слышу с частотой в минуту: Боже, мы опозоримся…
Зато Лиана, счастливая невеста, спокойно готовится к приезду жениха, с небрежной веселостью отдаваясь манипуляциям стилиста и визажиста. Случайно увидел это зрелище, когда на секунду открылась дверь её комнаты, откуда пулей выскочила Лус.
Куда исчезла — не понимаю. Не успел перехватить.
Немного потерянно оглядываюсь по сторонам в поисках жены. Протискиваюсь туда-сюда, спрашиваю, кто видел мою бедовую. Наконец-то слышу зацепку — кажется, метнулась в туалет. Один хрен делать нечего, иду в указанном направлении. У семьи Лианы просторный двухэтажный дом, санузлов несколько, поэтому это та еще задачка со звездочкой. В такой-то толчее.
Удача улыбается, когда сталкиваюсь с Шипучкой лицом к лицу прямо на пороге одной из ванных. Выходящей оттуда.
Рывком запихиваю ее обратно, залетая следом, и щелкаю замком, отсекая нас от спятившего мира за стенкой.
С ходу примагничиваюсь к губам, сцапываю сочную задницу, вжимаюсь яростно. Неделю не видел, не получилось прилететь вместе, она бессовестно кинула меня и умотала к сестре.
— Хей… привет, родной, — радуется, обнимая за шею.
— Я скучал, — дроблю надсадно, чердак потек, как только прикоснулся к ней после стольких дней разлуки. — Ты еще не одета…
И мне это на руку. Нагло просовываю ладони под халат и сминаю бедра с низким стоном, ощущая тепло и нежность кожи.
— Эй-эй, Таривердиев, лапы прочь, непристойный ты человек…
Пока смеется надо мной, подсаживаю ее на стиралку и вклиниваюсь между бедер. Поцелуем нападаю, жажду свою демонстрирую катастрофическую.
— Тихо-тихо, — вырывается, проворно спрыгивает. — Я тоже скучала. Люблю. Умираю. Хочу. Но не могу!
— Что за нах…
— В ближайшее время вообще забудь об экстремальном сексе, — перебивает и мелко-мелко чмокает в уголок моего рта. — Мне надо убегать, всё, встретимся, когда приедут сваты.
И реально убегает, хлопая дверью прямо перед моим носом.
Чувствую себя неудовлетворенной бабой в ПМС. Злюсь, блядь, на весь гребаный свет. Да так, что, когда кто-то заглядывает в ванную, рявкаю гневно:
— Занято, мать вашу!
Врубаю холодную воду и хлещу ею по щекам, остужаясь. Поправляю ширинку, делаю цикл глубоких вдохов-выдохов.
Нормально, не? Тридцатник скоро, а я как недоёбыш в пубертате. Голову потерял, как увидел Лус.
Вытираюсь и развожу имитацию адекватного мужика, невозмутимо возвращаясь в чертов хаос. Притаиваюсь подальше от любопытных родственников и тянусь к карману за телефоном.
Пальцы вместо смартфона нащупывают какую-то неопознанную широкую ручку, выуживаю ее. Секундально модифицируюсь в столп. Дышать забываю.
Немигающим взглядом вгрызаюсь в надпись «Беременна 3+», удерживая цифровой тест за синий колпачок.
Бля, как хочу, чтобы все вокруг заткнулись. У меня тут нутро пошатнулось, а они херней страдать продолжают.
Менталка — в клочья.
Делаю попытку сесть. Понимаю, что некуда. Выпрямляюсь. Снова колени сгибаю. И вновь вытягиваюсь струной.
Вот зараза мелкая… и как успела всучить диагност? Это, получается, прямо сейчас узнала? Там, в ванной? Перед тем, как я пришел? И ничего не сказала… не сказала мне в глаза.
Тоже от счастья растерялась?..
Прячу тест обратно подальше от посторонних. Уверен, никто не знает о ее положении. И не надо.
Охуеть.
На меня отупение нападает.
Очухиваюсь, когда пространство взрывается раскатами музыки. Это национальной мелодией оповещают о приезде жениха.
Я напряженно выслеживаю жену, и когда она появляется, стремительно расталкиваю всех, пробираясь к ней. Шипучка устраивается у края фуршетного стола, ее почти не видно за остальными. Аккуратно просачиваюсь и встаю сзади. К ней прижимаюсь, аж треморит от эмоций.
— Таривердиева… — шепчу, обдувая ушко своим горячим дыханием, и наблюдаю за волной мурашек на открытой шее. — Ты переплюнула в оригинальности всех и вся… так сообщать о ребенке… чеканушка, блин, моя любимая.
Рука сама по себе плавным движением оседает ей на живот. Лус вздрагивает. А я, немного поразмыслив, спускаюсь чуть ниже. Туда, где по идее каждое мгновение зреет горошина, которую мы сотворили. Просто вау. Меня рвет.
Крохотный росток. И новая большая история.
Я вообще не запоминаю эту свадьбу. У меня в башке херачит жесткая перестройка. Сразу столько мыслей. О будущем. О долгожданных изменениях в нашей жизни.
Только Шипучку и идентифицирую в фокусе. Неотрывно слежу за перемещениями, если отходит от меня. Любуюсь. Такая нетривиальная. Экзотическая. До сих пор себя корю, что разглядел ее изюминки позже остальных. Деда, Марка, Адамова и других.
Первый мне так и заявил, кстати, во время моей свадьбы:
— Я как эту девочку увидел, мигом смекнул, что она из тебя точно сможет человека сделать.
Я, пожалуй, ему благодарен безмерно до конца своих дней. Если бы не он, вряд ли бы этот сценарий завертелся.
Сейчас влюбленными глазами скольжу по пока еще стройной фигурке на танцполе, перематывая в начало событий. Когда с разбегу вляпался в необычные желтые глаза. Заплутал в миражах. Отторг собственные ощущения, закупоривая их глубже.
А Лус взяла и с размаху врезала по моему существованию. Раскачала скрепы. Раздолбила ориентиры. За руку поймала и повела меня дальше, чем сама темная ночь. В точку, где еще нет рассвета, но теплится надежда на него. Своей дерзостью, волей, верой и меня заставила поверить в силу грядущей зари.
Я шел за ней и постепенно из исковерканной субстанции формировался в цельную единицу. Я находил радость в мелочах и терял покой в ее улыбке. Я принял, что глупо обвинять прошлое за его уроки и людей, давших мне старт к моему становлению. Я сделал выбор меняться. Я вывел новый ориентир — счастье.
Я распустил буйство обид и окончательно распрощался с ненавистью к родившей меня женщине. В конце концов, многие люди живут хуже, чем я, выросший без матери. Да, покоцанный. Да, с шероховатостями. Да, не идеальный. Зато с багажом, сотворившим из меня то, чем сегодня являюсь.
Отболело. Выцвело. Выветрилось.
А отблеск миражей в желтых глазах воплотился в самую настоящую реальность.
Декрет подкрался незаметно, хотя был виден издалека.
Первый месяц не нахожу себя места, слоняясь по пустому дому, пока Барс усиленно работает, чтобы в последние недели перед родами взять длительный отпуск и быть со мной.
А второй месяц, он же — девятый беременный, вопреки ожиданиям, что буду лежать и релаксировать, постоянно хочу движения.
Наш с Барсом сын мега активный малыш. Так отфутболивает внутренности — будь здоров. Иногда приходится хвататься за ближайшую поверхность, чтобы не свалиться в ходе его попыток пробиться на свет непрямыми путями.
Таривердиев как-то задремал рядом с моим животом, а я привычно плутала пальцами в его волосах. И бац — мощный удар ему прямо в челюсть. Пока я, завалившись на бок, истерично хохотала в голос, мой любимый муж всерьез подумал о том, что у него съехал прикус. Позже мы шутили, что он — уникальный в истории человечества стоматолог с практически сломанной челюстью от ноги нерожденного ребенка. Нонсенс.
Мы даже пол узнали… так же уникально.
На очередном УЗИ врач спросила, озвучивать его или нет, а я спокойно выдала:
— Я вижу.
— Видите? — не поверила мне.
Будущий отец тоже скептически стрельнул в темный экран с помехами, на котором нечетко различались округлые очертания плода на пятом месяце беременности.
Но я же мать, черт возьми.
— Да, я вижу, — гнула упрямо и ткнула пальцем в прямое доказательство своей зоркости. — Бубенчики. Вот же.
Специалист ультразвуковой диагностики воззрилась на меня в шоке. Это было красноречивее слов.
А Таривердиев, бубенчатый-старший, на «бубенчиках» потерял связь с действительностью и скончался от смеха. На радостях, видимо.
Уверена, этот кабинет нас запомнил надолго.
Вообще… мы давно планировали беременность. Точнее, перестали препятствовать ей. Отказались от контрацепции и пустили это дело на самотёк несколько лет назад. Я еще училась, а Барс только укреплялся в профессии. Но нам обоим показалось, что мы готовы.
Жизнь распорядилась мудрее.
Беременность наступила, когда муж твердо встал на ноги — раскрутил собственную практику в столице, упахиваясь волом, а я — окончила универ и примкнула к одной неоклинике по профилю. Мы пока не чувствуем потребности переезжать в родные пенаты, но товарищ стоматолог подумывает о филиале, ведь то подаренное дедушкой помещение до сих пор пустует. Семьи не давят на нас и уже давно не настаивают на возвращении. Общения нам хватает, мы регулярно ездим друг другу в гости. Успеваем соскучиться, и проведенное вместе время от этого только волшебнее.
Наверное, малыш нам дался, когда мы оказались в точке, где больше не было места прошлому. И никто из нас не велся на внешние триггеры. Этот процесс, увы, протекал долго, но результат закрепился отлично.
Принять житейские истины легко только на словах. А на деле — адски тягостно. Ты проходишь через собственное погребение и возрождение, чтобы начать дышать свободно. Осознать, что в этой жизни есть место всему.
Так я решилась однажды побывать на могиле человека, считавшегося моим отцом. Смотрела в понурые глаза на камне перед собой и представляла, каким бы он мог быть, выбери иной путь?.. Чувствовала пустоту и отрешенность. Муж признался, что проживал те же ощущения у надгробной плиты своего отца. И что это нормально, мы ведь никак не обязаны их понимать и оправдывать. То был их выбор. Остается только свыкнуться с ним.
Странно, но мне стало изумительно спокойно. Я даже не подозревала, что ношу с собой угнетающий груз, пока не съездила на кладбище. А после — словно всё лишнее автоматически отсеклось.
Невероятной новостью стало замужество мамы. Я проживала потрясение и долгое время не могла определиться, как отношусь к изменениям на ее личном фронте. Может, ревность… а, может, элементарная тревога за любимого человека, но первые полгода неожиданного брака я воспринимала это событие в штыки. А потом… замечая счастье и умиротворение в родных глазах, выдохнула, и меня отпустило.
Бабушка Нора прошла курс лечения сразу после нашей свадьбы. Мы тогда под предлогом помощи в переезде забрали ее с собой, а уже на месте буквально силком затащили к врачу. Ей пришлось пройти облучение, а нам — чутко ухаживать за ней, чтобы поднять на ноги. Дни, которые я не хочу вспоминать. И до сих пор мы тщательно следим за ее здоровьем, исключая рецидивы.
В целом, всё прекрасно и идет своим чередом.
Иногда у нас с Барсом возникают конфликты, но мы научились разговаривать и находить компромиссы. Хотя… этот сахарный чистюля бывает невыносим. Он бессовестным образом запретил мне забирать Диего обратно в Москву. Дотошно перечислял названия болезней, переносчиками которых выступают эти милые кролики. Как я бесилась!
Табу на любое домашнее животное!
— Тебе хватит и меня, — заявил тогда Таривердиев нагло. — Заботься и тискай, я только рад.
— Аргумент, — отразила мстительно. — Ты же мое тотемное животное, пушистый.
Ой как нас замкнуло. Как мы разругались… и как мы мирились.
И я позже всегда старалась сохранять этот градус страсти между нами. Придумывала что-то, встречала его с работы нарядная, устраивала вечера массажа, стриптиза и других непотребств, позволительных супругам. Мне не хотелось, чтобы быт притупил чувства, чтобы мы приелись друг другу, переросли в привычку. Я просто брала за основу психологию изобилия и давала Барсу всё, что могу.
И даже больше.
Как и он, генерирующий мое счастье ежедневно.
Каждый раз, когда беру на руки своего сына, понимаю, что я заведомо беспомощен перед ним. Я не застрахован от ошибок, какой бы мудростью не зарастал в течение прошедших лет семейной жизни. Боязнь недолюбить, чего-то недодать и сделать больно пульсирует за грудиной неотрывно.
Пусть сейчас я не тот пропащий парень, повернутый к миру дикими иглами, но всё еще помню свои раны. Как пацан, которому не доставало живого участия и родительской отдачи, я загоняюсь, чтобы мой ребенок вырос в сытости заботой и вниманием.
Лус шутит, что послеродовая депрессия настигла меня вместо нее. Успокаивает, усмиряет мои внезапно вылезшие страхи. Она не смеется над ними, не умаляет их значения. Излечивает разговорами, лаской и теплом.
— Просто люби его, Барс, и будь примером, — повторяет из раза в раз. — А если, по правде, то ты давно им стал, примером. Выдыхай, родной.
И я верю. Попадаю под огненный обстрел желтых глаз, ширюсь в незыблемой мощи её веры в меня и… выдыхаю.
Где-то вычитал, лучшее, что отец может сделать для своих детей, это любить их мать. Если эта схема действительно рабочая, то мы с Шипучкой хакнули эту жизнь в плане воспитания потомства. Потому что эту девчонку я не люблю — боготворю каждым вдохом.
Мы друг другу опора, щит и поддержка.
А напоминание о пройденном нами пути висит в квартире на самом видном месте. И гласит:
«Я то, что с собой сделал, а не то, что со мной случилось.
К. Г. Юнг».