Всем вредным, злым, властным девушкам, которые хотят, чтобы их хвалили только в постели.

Кому нужна терапия, когда есть шампанское и мода?

Вот почему я сижу на полу своей спальни в винтажном платье от Vivienne Westwood и позолоченных туфлях от Gucci, с бутылкой Moet в кулаке и слезами, текущими по лицу.

Еще один день, еще одна ссора с отцом. Потому что, видимо, ему было недостаточно того, что я уехала на семь лет. Заставить меня оставить друзей, отказаться от Нью-Йорка — сердца моды, искусства и культуры — в пользу самой строгой и скучной страны в мире. Заставить меня приспособиться к унылой британской погоде, дурацкой британской орфографии и сухому, раздражающему британскому юмору — все это не имеет для моего отца никакого значения.

После того как я провела детство и юность, повинуясь всем его желаниям и прихотям, он имеет наглость развернуться и отказать мне в выборе собственного будущего.

— Ты не будешь учиться в школе моды, Серафина! — кричал мне в трубку Роберт Розенталь десятью минутами ранее. — С меня хватит этой дурацкой затеи! Если ты хочешь тратить каждый цент из своего трастового фонда на одежду, то делай это, но я не позволю тебе тратить время и деньги на какую-то глупую школу моды! Ты прекратишь эти детские мечты, получишь соответствующее образование и начнешь работать, как я в твои годы.

— Глупая школа моды? — Несмотря на то, что мне очень хотелось, я не решилась кричать в ответ. Я хорошо знаю своего отца — он вполне способен оборвать меня из-за такой мелочи, как не понравившаяся ему громкость моего голоса во время телефонного разговора. — Я поступаю в Лондонский колледж моды! Это лучшее место в мире для изучения моды.

— Одежду надо носить, а не изучать, — огрызнулся отец. — Я не позволю тебе стать еще одной пустоголовой нью-йоркской наследницей с провальной модной линией. Ты выше этого — имя Розенталь выше этого.

К черту фамилию Розенталь, хотела сказать я.

Не зря моя мама не хотела этого. Не зря она ушла и не вернулась, и не зря у моего отца было еще два неудачных брака после ее ухода.

Фамилия Розенталь — это не привилегия и не честь, как он думает.

Это проклятие.

Но я была слишком напугана, чтобы сказать ему все это.

— Пожалуйста, папочка, — сказала я самым жалостливым голосом. — Я просто хочу заниматься любимым делом.

— Заниматься любимым делом — это хобби, а не карьера, — ответил он. — Большинство людей не могут позволить себе образование — неужели ты думаешь, что я позволю тебе тратить время и деньги на прихоти?

— Но это не прихоть.

— Вопрос закрыт, Серафина. Ты не поедешь.

— Пожалуйста, мы можем обсудить это, если я…

— Если ты хочешь это обсудить, мы можем поговорить после гала-концерта в галерее Siddal.

Я закатываю глаза, радуясь, что он меня не видит. Галерея Siddal в Лондоне — одно из многочисленных художественных и образовательных учреждений, которым покровительствует мой отец, чтобы не казаться бездушной акулой с Уолл-стрит.

Каждый год они проводят мероприятие по сбору средств, которое должно стать британским ответом на Met Gala. Единственное, что их объединяет, — это то, что оба мероприятия привлекают толпы людей, которым важнее быть замеченными там, чем само искусство, которое они должны поддерживать.

Каждый год мой отец посещает это мероприятие, словно он король Версаля, и каждый год я вынуждена быть рядом с ним. Я не глупая — я не более чем один из его трофеев.

И как трофей, он думает, что я просто объект для его использования.

— Сроки сдачи экзаменов в университете приходятся на тот же месяц, что и торжественное мероприятие, — осторожно говорю я. — Я не могу позволить себе ждать до этого времени, папа, так что если мы…

— Тогда и поговорим, Серафина.

И он повесил трубку, не попрощавшись.

После этого разговора я позволила себе целых пятнадцать минут поплакать. После этого я стала решать свою проблему так, как всегда. Стоя перед зеркалом в полный рост, я оделась и накрасилась. Я могу позволить себе быть несчастной только до тех пор, пока хорошо выгляжу.

Теперь я сижу на полу в своем наряде от кутюр, длинные волосы рассыпаются по плечам золотистыми локонами, потягивая из бутылки шампанское. Я нарисовала две линии блеска под глазами, чтобы слезы оставляли две сверкающие полоски на моем лице.

По крайней мере, мое раздражение выглядит эстетично. Социальные сети любят женские эмоции только тогда, когда они красиво упакованы.

Я делаю снимок и выкладываю его с подписью "Страдания и Моёт". Через несколько минут приходит моя подруга по Спиркресту Камилла и закатывает глаза.

— Что теперь? — спрашивает она, качая головой и заставляя свои темные кудри разметаться по плечам. — Опять ссора с отцом? Это все из-за школы моды?

— Он просто даже не пытается выслушать мою точку зрения, — говорю я, откидывая голову на край кровати. — Он просто хочет, чтобы я делала все, что он скажет. Я для него как предмет, кусок глины, которому он придает любую форму. Он даже не видит во мне настоящего человека, а когда я с ним разговариваю, я даже не чувствую себя настоящим человеком. Я его ненавижу.

— Я тоже его ненавижу, — говорит Камилла, плюхаясь на мою кровать и выхватывая у меня из рук бутылку шампанского, чтобы сделать долгий глоток. — Помнишь, как он пытался за мной приударить?

Я поворачиваю голову, чтобы бросить на нее взгляд. — Он не пытался к тебе приставать.

— Не лги, Роза. На следующей неделе после того, как он пытался приставать ко мне, разве он не завел себе новую девушку, которая выглядит точно так же, как я?

Да, но как я скажу Камми, что в мире полно девушек, которые выглядят точно так же, как она? Глубокий загар, гладкая кожа, длинные ноги, черные волосы, завитые до совершенства? Она не первая девушка, у которой крошечная талия и большая, упругая грудь.

Так что мой отец, встречающийся с Луаной, вероятно, имеет меньше отношения к Кэмми и больше к тому факту, что старики во всем мире всегда будут испытывать симпатию к красивым девушкам с темными волосами и пышными изгибами.

— Не впутывай Луану, — говорю я наконец. — Сейчас она — единственная положительная черта моего отца.

— Может, тебе стоит попросить ее не делать минет, пока отец не разрешит тебе поступить в школу моды. Эмбарго на минет.

— Фу, Камми! Это отвратительно! — Я зашипела, прикрывая рот. — Если раньше я не чувствовала себя самоубийцей, то теперь точно чувствую.

— Не шути так, — говорит Камми, высокомерно покачивая головой.

Учитывая, что Камми провела большую часть времени в младших классах, издеваясь над новенькими, раздражает, что теперь она стала самозваной защитницей психического здоровья и чемпионом по борьбе с буллингом.

Но, с другой стороны, Камми готова на все, чтобы улучшить свою самооценку. Если бы она завтра узнала, что есть из цветочных горшков — это что-то новенькое, она бы не успела и глазом моргнуть, как у нее был бы полный рот грязи.

— И что же ты собираешься делать? — спрашивает она, возвращая мне бутылку шампанского. — Вернуться в Нью-Йорк, как он хочет? Получать настоящую степень?

— Как будто. Я поступаю в школу моды. Это настоящий диплом.

— А я и не говорила, что это не так. — Камми наклоняет голову и одаривает меня немного стервозной улыбкой. — Я хочу сказать, что Coco Chanel не училась в школе моды.

— И что? Vera Wang и Ralph Lauren учились. К чему ты клонишь?

— Я ничего не хочу сказать, девочка, успокойся! — Камми закатила глаза. — В любом случае, я думала, твой отец сказал "нет"?

— Мне все равно. Что он собирается сделать, похитить меня и привезти обратно в Нью-Йорк? Пожалуйста. Он слишком жалок, чтобы что-то сделать.

Камми медленно кивает, затем спрашивает пониженным голосом. — А что, если он твой бюджет урежет?

Я громко расхохоталась. — Представь себе!

Иногда моя жизнь похожа на фильм.

Я — главная героиня: непринужденно красивая и восхитительно обаятельная. На фоне престижного Спиркреста, полированного Верхнего Ист-Сайда или постоянно меняющихся городов и частных пляжей, где я отдыхаю, каждый день моей жизни — это эстетически приятный монтаж. Одежда — просто умопомрачительная, актеры второго плана — гламурные, а любовные интересы — просто услада для глаз.

Но иногда фильм моей жизни поворачивает. Наверное, чтобы героиня извлекла уроки, должна случиться трагедия. Жестокий режиссер использует предвестия и иронию, чтобы судьба героини казалась неизбежной, почти заслуженной, даже если это не так.

Но когда отец звонит мне на следующий день после того, как мы официально подали документы в университет, это не кажется неизбежным и заслуженным.

Это жестоко и несправедливо, и это застает меня врасплох.

— Ты хочешь пойти в школу моды, Серафина? — рычит он в трубку, заставляя меня держать ее на расстоянии вытянутой руки. — Ты пойдешь в школу моды, мать твою. Но ты будешь пробивать себе дорогу сама, раз уж ты думаешь, что все знаешь.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я дрожащим голосом. Я только что вернулась с дневных занятий и стою посреди комнаты в своей форме, застыв в шоке.

— Не прикидывайся дурой, — огрызается он. — Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Я только что говорил с Рашидом о твоем трастовом фонде.

— Папа. — Мой голос низкий и высокий от ужаса. — Не делай этого.

— Тогда измени свое заявление.

— Слишком поздно. Я уже подала все свои заявления.

— Тогда можешь поцеловать свой трастовый фонд на прощание. Я слишком долго позволял тебе делать то, что ты хочешь. Пора бы тебе вспомнить, кто здесь главный. Я должен был знать, что это случится. Такие избалованные сопляки, как ты, учатся только тяжелым путем.

Ужас и шок сменяются внезапной вспышкой яркого гнева, ослепительного, как взрыв ртути.

— Ты не можешь распоряжаться моей жизнью, папа. Я уже взрослая. Ты не можешь указывать мне, что делать, а использовать деньги, чтобы управлять мной, — это так низко с твоей стороны.

— Низко? — Смех отца пронзает меня, как жгучий удар. — Ты думаешь, мне не все равно? Думаешь, я добился всего, боясь опуститься?

Я мало знаю о бизнесе моего отца и о том, что он сделал, чтобы добиться своего. Но он работает на Уолл-стрит, где ни у кого нет ни чистых рук, ни чистой совести.

Поэтому мне не нужно знать подробности его карьеры, чтобы понять, что он говорит мне правду. Он не из тех, кто шутит или пускает пустые угрозы. Если он говорит, что говорил с Рашидом, нашим адвокатом, о моем трастовом фонде, значит, он это точно сделал.

На самом деле я никогда не думала, что он опустится настолько низко, чтобы заставить меня делать то, что он хочет, используя деньги. Не тогда, когда я всегда делала все, что он просил, не тогда, когда то, что я хочу, так безобидно, так разумно.

С каждым годом я открываю для себя новые способы возненавидеть отца и понять, какой он ужасный человек. Безжалостный, бессердечный, совершенно лишенный чувства вины, совести, сочувствия к другим.

Но он забывает об одном: я — его дочь. Настоящая Розенталь, нравится мне это или нет. И если я отказываюсь идти по его стопам, это не значит, что я не могу у него учиться.

— Хорошо, папа. Ты прав. Ты можешь не бояться опускаться, но я могу опуститься еще ниже. Вот увидишь.

Мне нужно больше роз. Больше роз, больше тюля, больше драматизма.

Я постоянно повторяю эту фразу, когда создаю наряд для вечеринки. Но сегодня она особенно актуальна. Сегодня в саду мира будет вечеринка, и я наконец-то получу мальчика, на которого положила глаз.

У меня есть план, и все пройдет идеально.

— Боже мой, что здесь происходит?

Кэмми стоит в открытом дверном проеме, ее темные глаза расширены. Я поднимаю взгляд с пола, где сижу, пришивая розы к корсету. Это мучительная работа: косточки корсета борются с иглой, которая постоянно колет мои пальцы без наперстка.

— Очевидно, — говорю я, нетерпеливо жестикулируя вокруг себя, — Я готовлю свой наряд для сегодняшней вечеринки.

— Готовишь наряд? — удивленно говорит Камми. — Похоже, что у флориста только что случился приступ психоза! Почему здесь так много растений?

— Потому что, Камилла! — Я смотрю на нее, держа в руках свой корсет и жалкую горстку роз. — Посмотрите на это! Он еще не готов — даже отдаленно не готов. Ему нужно больше роз!

— Роза, мы идем на вечеринку в саду мира, а не на гребаный MET Gala.

Камилла с гримасой перешагивает через кучу выброшенной ткани и присоединяется ко мне в моем углу, опускаясь на колени рядом со мной, чтобы положить обеспокоенную руку мне на плечо. — Это из-за твоего отца? Или это из-за Эвана?

Я закатываю глаза и отталкиваю ее руку.

— Это не из-за Эвана, — говорю я, хотя это немного из-за Эвана.

Эван Найт — это план.

На самом деле, Эван Найт всегда был планом.

Он богат, атлетически сложен и потрясающе красив. Мы оба из США, и обе наши семьи живут в Нью-Йорке. Мы — идеальная пара.

Я всегда знала, что в конце концов мы будем вместе. Это конец, который имеет для нас наибольший смысл. Я была готова ждать, пока он пройдет через самых сексуальных девушек года и выкинет это из головы. Я даже уступила ему Жизель, черт возьми, а Жизель я презираю, так что это было особенно великодушно и терпеливо с моей стороны.

Но если чему и научил меня ЕГЭ по английской литературе в младших классах, так это тому, что лучшие планы мышей и людей часто оказываются неудачными. В моем случае все пошло особенно плохо, потому что, судя по всему, Эван, мать его, Найт, не имеет ни малейшего представления о том, что для него хорошо.

Если бы он знал, то не стал бы питать такую странную и непонятную одержимость к самой надоедливой девчонке в школе.

Софи Саттон — это все, чем я не являюсь: мрачная, угрюмая и бедная. Она нездорово правильная, любимица учителей самого несносного сорта. Префект, помешанный на правилах, который носит свой значок, как почетную медаль. Она — воплощение британца: серьезная, строгая и скучная до смерти.

И ко всему прочему, она терпеть не может Эвана. Она ненавидит его всеми фибрами своего существа.

И все же Эван не может оторваться от нее.

Но я не позволю этому помешать моему плану. Я не опускалась до того, чтобы драться с другой девушкой из-за мальчика. Или конкурировать за него. Особенно если моя соперница — какая-то благотворительница, которая попала в Спиркрест только потому, что ее родители работают в штате.

Я Серафина Розенталь, черт возьми. А с Эваном Найтом и его семейным состоянием на моей стороне у моего отца не будет другого выбора, кроме как проглотить свою гордость и позволить мне делать то, что я хочу — потому что мне больше не нужны будут его деньги.

Но для этого мне нужно отвлечь внимание Эвана от Софи Саттон. А для этого мне нужно выглядеть на этой вечеринке потрясающе. Не просто красивой — в Спиркресте полно красивых девушек, — а пленительной. Возвышенно.

Потрясающе.

А для этого мне нужно больше роз.

— Так, — говорю я, вставая так неожиданно, что пугаю Камиллу. — Я иду в оранжерею.

— Сейчас? — восклицает она, широко раскрыв глаза. — В такой одежде?

Она показывает на мой наряд: симпатичный комбинезон и шорты из розового атласа. Я закатываю глаза.

— Уф, я, очевидно, собираюсь надеть пальто, Камми. Не хотелось бы давать мистеру Мортону какие-либо идеи, не так ли?

Мистер Мортон — это старый смотритель Спиркреста. У него полная борода и шотландский акцент, и ему только в прошлом году исполнилось семьдесят лет.

Но вместо того, чтобы выглядеть отвратительно, Камми смеется и одаривает меня злой ухмылкой. — Не знаю, Роза. Твоего отца определенно разозлит, если ты будешь трахаться с садовником.

— Правда. — Я беру один из своих шелковых платков и повязываю его вокруг головы, чтобы защитить свежевымытые волосы от холода, затем накидываю свое самое большое и длинное пальто, обматывая его вокруг тела. — Да ладно. Я должна быть очень отчаянной, чтобы трахать садовника.

Хотя я часто посещаю оранжерею, чтобы нарвать цветов для прически, наряда или спальни, я никогда не была в ней ночью. Оранжерея находится в стороне от Старой усадьбы, ее стекла поблескивают в темноте раннего вечера. Я нажимаю на ручку двери, наполовину опасаясь, что она окажется запертой.

Дверь без проблем открывается.

Внутри оранжерея тускло освещена голыми лампочками, расставленными вдоль деревянных балок. Грядки с растениями длинными рядами тянутся по всей длине здания, исчезая в безмолвных тенях.

Я подавляю дрожь. Здесь более чем жутковато, но если я быстро найду розы, то смогу просто схватить букет и убежать в свою комнату, не будучи убитой или похищенной.

Надеюсь.

Я пробираюсь под тяжелыми листьями и подвесными корзинами, когда меня пугает странный звук. Я хмурюсь и останавливаюсь на полшага. Звук становится более отчетливым. Резкий, режущий звук, как будто лезвия трутся друг о друга.

Я замираю на секунду, а затем лезу в карман. Моя рука нащупывает тюбик бальзама для губ и несколько заколок для волос. Черт. Я оставила телефон в своей комнате, вероятно, похороненный под кучей тюля.

Какова вероятность того, что серийный убийца находится именно здесь, в оранжерее Спиркресте? Наверняка довольно низкая. Может быть, это просто плод моего воображения?

Я знала, что все эти стрессы из-за школы моды, отца, трастового фонда, Эвана и Софи вредят мне. Я не следила за здоровьем, а теперь…

Секунда повторилась, за ней последовал еще один отчетливый звук.

Шаги.

— Кто там? — резко окликаю я.

Я делаю все возможное, чтобы не показаться испуганной, но мой голос все равно звучит немного писклявее, чем я хотела. Не могут же у всех быть такие хриплые голоса, как у Софи Саттон. Уф, я опять это делаю. Почему я не могу перестать думать о ней хотя бы на пять секунд? Потому что она увела парня, который по праву должен быть моим, несмотря на то, что она простая, бедная, не умеет одеваться и…

— Что ты здесь делаешь?

Я поворачиваюсь так быстро, что меня практически бьет хлыстом. Затем я делаю два шага назад, но не от страха, а от искреннего, полного и абсолютного удивления.

В оранжерее сидит человек.

Не старый смотритель, мистер Мортон, и не полковник Оуэн, который по ночам бродит по территории и ловит студентов, пытающихся улизнуть. Это парень — настоящий парень.

Он не может быть старше меня более чем на несколько лет. Он грузный, темноволосый, одет в футболку, грязные черные штаны и жесткие перчатки. Его волосы влажные от пота, а на щеках и руках размазана грязь. В одной руке он держит ржавые ножницы.

Секунду мы просто смотрим друг на друга, не произнося ни слова. Он смотрит мне прямо в глаза, ничего не говоря. У него светлые, пронзительные серые глаза. Выражение его лица любопытное, почти забавное.

Я сужаю глаза. — Кто ты?

— Я Ной. Тебя здесь быть не должно.

— Кто-то умер и сделал тебя королем оранжереи? — огрызаюсь я.

Он пожимает плечами. Он даже не выглядит раздраженным тем, что я грублю. Парень из Спиркреста сказал бы что-нибудь язвительное, мрачное или неопределенно угрожающее. Юный король точно не позволил бы себе пропустить мою дерзость.

Но он не из Спиркреста. Это видно по его одежде, короткой стрижке, грубому акценту и тому, что он работает руками.

Я подхожу к нему чуть ближе, разглядываю его. На самом деле он довольно симпатичный, с хорошим телосложением, серыми глазами, красивыми толстыми руками. Но возле рта — полустёртый синяк, а нос, похоже, сломан, потому что в середине его небольшая вмятина.

— Мне нужны розы, — говорю я, настойчиво глядя ему в глаза.

Он неопределенно указывает на другой угол оранжереи. — Туда.

Я поднимаю руки, показывая ему свои красивые пальцы и безупречные ногти. — Ты можешь подстричь их для меня? Я не хочу пораниться о колючки.

— Конечно.

Он откладывает ножницы в сторону и достает из ящика с инструментами секатор. Затем он уходит, а я иду следом, наблюдая за ним. Он не намного выше меня, но у него хорошая фигура: широкие плечи, большие руки, узкая талия и бедра.

Уставившись на его затылок, я спрашиваю: — Я тебя здесь никогда не видела.

— Я работаю здесь только по выходным, — отвечает он.

— С какого времени?

— С сентября.

Значит, он работает здесь уже несколько месяцев. Не могу поверить, что я никогда не видела его раньше. Кто-нибудь еще в Спиркресте знает о нем? Надеюсь, что нет. Я чувствую себя как девочка из детской книжки, которая только что обнаружила в шкафу волшебное существо и не хочет, чтобы кто-то еще знал о нем.

— Ты живешь недалеко от Спиркреста?

— Да, — говорит он.

Он останавливается возле кустов роз. Они восхитительны: великолепные цветы кремового, розового, персикового и красного оттенков. Они идеально подходят к моему образу. Он показывает на них.

— Какие ты хочешь?

— Эм… по несколько каждого цвета.

Он кивает и приступает к работе: прищипывает стебли возле цветка и срезает низко, делая идеальный букет с длинными стеблями — как раз то, что мне нужно. Он работает молча. Несмотря на то, что у меня есть миллион вопросов, которые я хочу задать, ему, похоже, нечего спросить у меня.

Это, честно говоря, немного раздражает, учитывая, что я только что явилась в оранжерею в крошечной розовой пижаме, массивном тренче и винтажном шелковом шарфе Dior.

Именно по такому сценарию строятся скандалы. Великолепная молодая наследница, полуобнаженная под пальто, тускло освещенная теплица в полутьме, грузный рабочий в грязи.

При таком раскладе рабочий не смог бы сдержать звериного вожделения к своей красивой начальнице. Он хотел бы прикоснуться к ее коже, пахнущей Chanel, своими большими грязными руками, перекинуть ее через прилавок, чтобы заглушить ее протесты своим ртом, грубо раздвинуть ее ноги…

— Хочешь, я разберусь с колючками для тебя?

Его вопрос выводит меня из задумчивости, и шлейф жара поднимается к моим щекам, вторя струйке тепла, скопившейся между ног. Мне нужно, чтобы мой план сегодня удался, даже если это будет означать, что мне нужно будет переспать.

Потому что я, должно быть, возбуждена сильнее, чем я думала, если мой мозг придумывает такой сценарий, а тело на него реагирует.

— Что? — спрашиваю я, немного растерявшись, понимая, что едва уловил его вопрос.

— Шипы. Хочешь, я тебе их удалю?

Я, конечно, знаю, как снимать шипы со стеблей роз — в этом нет никакого искусства, просто надавливаешь на шипы сбоку, и они срываются, — но у меня немного дрожат ноги. Я машинально киваю. — Да, пожалуйста.

Он подходит к большому деревянному столу, кладет розы и, не говоря ни слова, приступает к работе. Я сажусь на деревянный стол лицом к нему. При этом лацканы моего пальто расходятся и падают в сторону, обнажая мои бедра. Я прикусываю губу, гадая, не бросит ли Тайный Труженик запретный взгляд.

Но он этого не делает — он слишком сосредоточен на розах.

— Ты работаешь здесь каждые выходные? — неожиданно спрашиваю я, отчаянно пытаясь заполнить удушающую тишину.

— Да.

Больше он ничего не сообщает, и мне ничего не остается, как устроить ему допрос как в ЦРУ.

— А чем же ты занимаешься в остальное время? Ты учишься в университете?

— Нет. — Он даже не поднимает глаз. Он срывает шипы с моих роз руками в перчатках, выражение его лица пустое. — У меня есть другая работа.

— Какая работа?

— Я доставляю продукты для местных бакалейщиков и фермеров. Иногда подрабатываю на кухне.

Я не могу сдержать гримасу отвращения на своем лице. — Почему так много работ?

Он пожимает плечами. — Моя мама выходит замуж летом. Просто помогаю ей со свадебными расходами.

Это вызывает в моей груди прилив тепла, как взрыв конфетти. Я не ожидала такого… благородного ответа. Благодаря этому его привлекательность практически мгновенно переходит от мягкой пятерки к твердой семерке. Теперь я действительно хочу, чтобы он меня проверил.

Вместо этого он собирает охапку роз и протягивает ее мне.

— Вот, — говорит он. — Все готово.

— Я спрыгиваю со стола — мои бедра действительно подвели меня — и хватаю букет. — Спасибо.

— Не за что.

Я беру розы, а он поворачивается и уходит, не сказав больше ни слова. Странное чувство разочарования охватывает меня, когда он исчезает в темноте оранжереи.

Я даже не знаю, почему я разочарована: я получила именно то, за чем пришла. У меня достаточно роз, чтобы мой наряд для сегодняшней вечеринки выглядел так, словно сама Персефона принесла в него весну. Достаточно роз, чтобы никто на этой вечеринке не смог меня не заметить.

Но когда я выхожу из оранжереи, меня охватывает новый страх.

Как я смогу заставить Эвана Найта обратить на меня внимание, если я даже не смогла заставить грязного садовника обратить на меня внимание?

Быть самой красивой девушкой — это не простое достижение. Это вечеринка "Молодых Королей", поэтому на ней присутствуют самые популярные девушки Спиркреста.

Это значит Кайана Килберн, сверкающая как бриллиант, пахнущая сладкой карамелью, ее смуглая кожа ловит любой свет в своем роскошном блеске. Это Теодора Дорохова, сама ледяная королева, неприкасаемая и недосягаемая с высоты своей красоты и ума. Это Камми, моя лучшая подруга, с ее изгибами и черными как ночь локонами.

И все же. Какими бы красивыми они ни были, ни одна из них не может сравниться со мной.

Я вхожу в Сад Мира под дружные возгласы. Когда я выходила из своей комнаты, мне даже не нужно было проверять свое отражение, чтобы понять, что я произведу такой эффект, но я все равно проверила его. Я украсила свой старинный корсет таким количеством роз, что моя грудь стала похожа на букет. Моя юбка — ярды розового тюля, собранного вручную, — развевается вокруг ног и стелется за спиной, как неземные венки тумана. Поскольку мой наряд так декадентски женственен, я дополнила его белыми сетками и черными боевыми сапогами.

Глаза следят за тем, как я грациозными шагами пробираюсь через сад мира. Я занималась балетом, пока не переехала в Англию, чтобы поступить в Спиркрест, поэтому я знаю, как ходить так, словно я не прикована к земле силой тяжести. Я знаю, как произвести впечатление.

Мне нужно произвести впечатление сегодня вечером.

От этого зависит мой план.

Камми находит меня, когда я наливаю себе фужер шампанского. На ней прозрачные брюки, расшитые сотнями крошечных кристаллов, головокружительные каблуки и черное бюстье. Ее волосы — самостоятельное украшение, на плечах — роскошный черный плащ. Она уже подвыпившая, и при виде меня она спотыкается, падая в мои объятия.

— Ну как? — прохрипела она мне в ухо. — Ты трахнула садовника?

Мои мысли сразу же устремляются к загадочному мальчику из оранжереи. Откуда Кэмми могла знать о нем?

— Ч-что? — спрашиваю я, нервничая без причины.

— Мистер Мортон! — восклицает она, хихикая. — Ты трахалась с мистером Мортоном?

Я закатываю глаза и отталкиваю ее от себя. — Неужели кому-то, кто выглядит как я, нужно опускаться так низко?

— Эй, не надо так наезжать на мистера Мортона, — полукричит она сквозь музыку. — Может, он и не промах, знаешь ли. — Она наклоняется, почти падая на меня, чтобы прошептать мне на ухо. — Я слышала, что бедняки трахаются жестче, чем рок-звезды.

И снова мои мысли возвращаются к мальчику в теплице — как же его звали? Я думаю о его больших руках, широких плечах, легкой силе и спокойном поведении. Как такой человек, может трахаться?

И тут краем глаза я замечаю знакомое лицо. Я поворачиваюсь и провожаю его взглядом. Эван выглядит как модель Calvin Klein, без особых усилий, в белой футболке и синих джинсах. Он рассеянным жестом откидывает со лба распущенные светлые локоны, пробираясь через Сад Мира.

Я пытаюсь поймать его взгляд, но он смотрит чуть в сторону. Он идет решительно, его взгляд устремлен в одну точку. Я прослеживаю прямую линию его взгляда, и у меня замирает сердце.

Стоя у кучи деревьев, префект Софи Саттон без гроша в кармане танцует со своей маленькой подругой Араминтой Уилсон-Синг. Араминта не бедная и не безымянная, как Софи. При желании она могла бы стать одной из нас, но я полагаю, что она более милосердная душа, чем я. Иначе зачем кому-то тратить столько времени на такую скучную особу, как Софи?

Судя по тому, как Эван смотрит на Софи, она могла бы быть самым прекрасным существом на свете. Но когда я смотрю на нее, то вижу лишь высокую, грузную молодую женщину с густыми темными бровями, серьезным лицом и в таком платье, которое можно надеть на похороны старого родственника.

Может быть, Камми была права насчет того, что бедняки трахаются сильнее, чем рок-звезды. Иначе с чего бы Эвану так смотреть на Софи? Ведь они даже не ладят друг с другом. Если уж на то пошло, они ненавидят друг друга.

И все же он идет к ней, словно его влечет к ней сила, с которой он не в силах бороться. Я не могу позволить ему добраться до нее. Мой план не предполагает участия Софи Саттон, а эта вредная маленькая дрянь префект разрушит все мои тщательные планы и труды.

Вырвавшись из объятий Кэмми, я отбросила купе с шампанским и бросилась через сад мира. Я не из тех, кто бегает — это очень вульгарно, но отчаянные времена требуют отчаянных мер.

Я бегу по глянцевым лужайкам навстречу Эвану, а затем бросаюсь ему наперерез. Он наконец отрывает взгляд от Софи и с некоторым удивлением смотрит на меня.

— Ты не потанцуешь со мной, Эван? — спрашиваю я со своей самой невинной и соблазнительной улыбкой сирены. — Это моя любимая песня.

Я даже не знаю, какая песня играет в данный момент — я не собиралась этого говорить. Мой рот работает на автоматизме, мозг все еще догоняет, пока мой пульс медленно падает обратно.

— Я сейчас занят, — говорит он, пожимая плечами. — Может быть, позже?

Это типичное поведение Эвана. Он никогда бы не стал грубить никому, кроме Софи Саттон, но это все равно отказ. Это его милый, неконфликтный способ избавиться от меня.

Но я знаю, как обращаться с мужчинами. Эван не знает, чего он хочет, не совсем, но я могу ему это показать.

— О, ты занят? — Я придвигаюсь ближе и смотрю на него сквозь ресницы. — Я могу тебе чем-нибудь помочь?

Если бы вокруг не было так много людей, я бы попробовала сделать что-то более смелое, но я не хочу оказаться в социальных сетях с надписью "Отчаянная светская львица хватает член звезды-спортсмена".

— Нет, — растерянно говорит он.

Затем он нагло обходит меня стороной и уходит. Вот так просто. Без единого слова или взгляда.

Так много для моих роз и фатина, для моего идеально накрашенного лица. Неужели я теряю хватку? Неужели Эван настолько отвык от красоты, что его могут очаровать только беззубые девушки с большими бровями и отсутствием чувства моды?

Стоя на холоде и уперев руки в бока, я наблюдаю за Эваном. Я слежу за языком его тела, когда он разговаривает с Софи, за тем, как каждая его часть, кажется, тянется к ней. Я наблюдаю и за ней, за тем, как она смотрит на него своими темными глазами, как она держит его взгляд, словно бросая вызов, словно осмеливаясь бороться с ним. Напряжение между ними, ненависть и желание, смешавшиеся воедино, почти невыносимы.

Но я все равно смотрю.

Я смотрю, и у меня сводит живот. Мой план провалился, не успев начаться. Если я и верила, что мы с Эваном окажемся вместе, то только потому, что была слепа. Я думала, что Эван одержим Софи только в том смысле, в каком человек может быть одержим чем-то сильным, что он отчаянно пытается сломать. Но Эван не одержим желанием сломать Софи.

Он одержим желанием обладать ею.

Не знаю, почему мне потребовалось столько времени, чтобы понять это, хотя сейчас для меня это так очевидно. И что же мне остается?

Мой отец хочет, чтобы я уступила ему, делала то, что он хочет, и шла по тому пути, который он определил для моей жизни. Но это все, что я сделала до сих пор. Я позволила ему отправить меня в Англию, подальше от всех моих друзей. Я осталась в Спиркресте, как он хотел — делала все, что он хотел. Я была идеальной дочерью. Но я устала от этого.

На этот раз я не смирюсь. Ему нужна марионетка, а не дочь, но я собираюсь оборвать ниточки.

И Эван был бы идеальным инструментом, чтобы помочь мне в этом.

Если бы только он не был таким идиотом.

Я подхожу к нему как раз в тот момент, когда Софи и Араминта уходят, и он подпрыгивает, когда поворачивается и оказывается лицом к лицу со мной. Но гнев, кипевший во мне, теперь бурлит, закипает.

— Правда, Эван? — спрашиваю я, мой голос дрожит от гнева. — Она?

Он вздыхает, и его плечи опускаются. — Я понятия не имею, о чем ты говоришь.

Вот трус. Он прекрасно знает, о чем я говорю, но если он хочет, чтобы я объяснила, то я это сделаю.

— Софи. Черт. Возьми. Саттон.

Он колеблется, его глаза смотрят на меня. Он ничего не говорит — даже не пытается отрицать. Возможно, потому что нас окружают люди, и он осторожен. Но я-то нет.

— Я даже не злюсь, — лгу я. — Я просто разочарована. Разве ты не знаешь, что мог бы добиться гораздо большего?

Он сжимает челюсть, и черты его лица приобретают выражение, которого я никогда раньше на нем не видел. Раздражение, злость, но и что-то еще.

Неприязнь. Сырая, обнаженная неприязнь.

Сердцебиение замирает в груди.

— Если бы я хотел услышать твое мнение о чем-либо, Роза, я бы спросил его. — Его голос жесткий. — Но поскольку у тебя нет ничего умного или значимого, чтобы внести свой вклад в разговор, ты можешь держать свой рот закрытым.

Слова, вылетающие из его рта, звучат так, словно они вырвались из головы Софи. Может быть, он — марионетка, и она дергает за ниточки, а он слишком глуп, чтобы это понять. Но если Эван больше не пытается скрывать свои истинные мысли и чувства, то почему я должна это делать?

— Не надо так защищаться, Эван. Это плохо выглядит. — Я смеюсь и отмахиваюсь рукой в пренебрежительном жесте. Он хочет сделать мне больно, а я хочу сделать ему больно в ответ, и я точно знаю, как это сделать. — Из-за Софи Саттон? То, что она ведет себя как зазнайка и одевается как подобает, не означает, что она одна из нас и что встречаться с ней было бы чем-то большим, чем гребаная благотворительность.

Он смотрит на меня, и внезапно он перестает злиться, жар гнева сменяется ледяным спокойствием, когда он говорит.

— Ты действительно чертовски жалкая, Роза, — говорит он низким голосом. Это самое искреннее, что я когда-либо слышала от него. И он еще не закончил. Он продолжает, пристально глядя мне в глаза. — У тебя могут быть самые красивые платья и самый дорогой макияж, но это не скрывает того, кем ты являешься на самом деле: каким-то слабым, безмозглым, ревнивым ребенком. Повзрослей, черт возьми?

И тогда, уже второй раз за сегодняшний день, он просто разворачивается и уходит от меня, от вечеринки, от сада мира. Он не оборачивается, и на этот раз я благодарна ему за это, потому что если бы он обернулся, то увидел бы, что я стою, застыв в шоке, с глазами, полными слез.

Нет ничего более постыдного и беспардонного, чем плакать на вечеринке. Никто не хочет быть пьяным и наблюдать за чьим-то срывом. Это дурной вкус и плохой этикет. Поэтому вместо того, чтобы стоять посреди сада мира и плакать, как идиотка, я убегаю, причем обязательно в противоположном от Эвана направлении.

Он — последний человек, которого я хочу видеть сейчас.

Это последний человек, которого я хочу видеть когда-либо еще.

Я бегу до тех пор, пока огни и звуки вечеринки не исчезают в темноте. Я бегу к южной части кампуса, держась небольших тропинок, где меньше шансов быть пойманной, крадусь в тени огромных деревьев.

Вытирая слезы тыльной стороной ладоней, я останавливаюсь и на секунду прислоняюсь к стволу дерева. Я знаю, что должна вернуться на вечеринку. Я должна обратить внимание на другого богатого мальчика и обвести его вокруг пальца.

Не то чтобы я не могла — у меня уже были другие Молодые Короли. У меня был аристократичный французский плейбой Сев Монкруа, и даже хладнокровный наследник Novus Лука Флетчер-Лоу, который привязал меня к своей кровати и душил ремнем. Но если они мне не нравились, это не значит, что я не могла их иметь, если бы захотела.

Я должна была поступить так, как поступала всегда. Проглотить свои эмоции и прогнать грусть с кем-то сильным, просто потому что я могу.

Но я не могу заставить себя это сделать. Сейчас я не хочу возвращаться. Не хочу видеть ни Теодору Дорохову, прекрасно контролирующую свои эмоции, ни Каяну Килберн, сверкающую, как многогранный драгоценный камень, веселящуюся с беспечным ликованием, потому что ее ничто и никогда не задевает. Я не хочу видеть "Молодых Королей" — этих богатых красавцев, которые считают, что могут делать все, что им заблагорассудится, только потому, что все остальные боятся бросить им вызов.

И самое главное, я скорее брошусь с часовой башни, чем увижу Софи Саттон в ее матросском черном платье, ничуть не заботящуюся о том, как она выглядит, и все же каким-то образом способную привлечь внимание самого желанного парня в Спиркресте.

Я не заслуживаю этого. Жизнь слишком жестока к красивым.

Я тихонько плачу в темноте, позволяя слезам течь и рыданиям сотрясать мою грудь. Плач — это катарсис, напоминаю я себе. Это просто способ организма переработать негативные эмоции и вывести токсины. Я должна позволить печали пройти через меня и выйти наружу. Завтра я займусь уходом за кожей, медитацией и детоксикацией, и вернусь к своей обычной жизни.

Возвращаясь по длинной тропинке к зданию для девочек шестого класса, я использую это время, чтобы выпустить слезы. Юбка задевает кусты и колючки, обрамляющие заросшую дорожку за Старой усадьбой, самым старым зданием кампуса.

Я вздыхаю. Разрушение юбки кажется мне сейчас уместным — это метафора моего плана.

Я поворачиваю за угол и издаю придушенный вопль от неожиданности, когда из тени деревьев внезапно появляется фигура. Я отшатываюсь назад, зацепившись ногой за торчащий корень. В животе заныло, я попятился назад, но твердая рука поймала мою руку, выпрямляя меня.

— О, это снова ты, — раздается спокойный, глубокий голос.

Мои глаза расширяются, приспосабливаясь к темноте. Я различаю детали: темные волосы, сильные черты лица и крепкую фигуру.

Парень из оранжереи.

— Что ты делаешь, прячась в темноте, как чертов преступник? — спрашиваю я, мой голос дрожит от остаточного страха, вызванного тем, что я впервые увидела его и чуть не упала.

В моих глазах все еще стоят слезы, но, надеюсь, он их не видит в темноте. Единственный источник света — далекое свечение где-то среди деревьев. Он показывает в его сторону.

— Я убирал инструменты в старый сарай.

— О.

Я знаю, о каком старом сарае он говорит; все о нем знают.

Когда в десятом или одиннадцатом классе появлялись новые ученики, они должны были провести ночь одни в старом сарае. Это жуткая деревянная лачуга посреди деревьев, рядом со старой теплицей. Крыша вся в дырах, а стены увиты плющом. Будучи первокурсником — студентом, поступившим в начале седьмого года обучения, — мне никогда не приходилось там ночевать, но все в Спиркресте об этом знают.

— Ты в порядке? — неожиданно спрашивает мальчик, подходя ко мне ближе.

От этого вопроса у меня сразу же наворачиваются слезы на глаза. Я даже не могу вспомнить, когда в последний раз кто-то задавал мне этот вопрос. Жаль только, что он прозвучал из уст этого грязного случайного человека.

Я сужаю глаза, буравя его грязным взглядом. Если он пытается изобразить из себя рыцаря в сияющих доспехах, то было бы неплохо, если бы у него действительно были сияющие доспехи.

— Да, — огрызаюсь я. — Я просто прекрасно себя чувствую, спасибо тебе большое.

— Тогда почему ты плачешь?

Я отступаю назад, пораженная. Руки летят к лицу, и я поспешно вытираю слезы с глаз, надеясь, что плач не испортил мой макияж. Этот парень не стал проверять меня, когда на мне не было ничего, так почему же он будет проверять меня, когда мой макияж растекается, а юбка вся порвана?

Не то чтобы меня волновало, что он меня оценит, просто сегодня моя самооценка не выдержит еще одного удара.

Я бросаю на него взгляд. — Я не плачу.

— Ну да, — говорит он, явно не убежденный. — Ну, у меня в машине есть салфетки, если тебе нужно.

У такого парня, как он, может быть только одна причина, по которой он хочет, чтобы такая девушка, как я, вернулась к нему в машину. То, что я симпатичная блондинка, не означает, что я совсем глупая, а этот парень явно считает меня таковой.

— Кто ты? — спросила я, вытирая щеки. — Какой-то жуткий извращенец?

Он пожимает плечами. — Я просто предложил. Не надо быть дурой.

— Я не дура.

— Хорошо. Ну, я оставлю тебя, если ты этого хочешь.

Он кивает, разворачивается и уходит. Он играет с моей головой или ему действительно все равно?

— Подожди!

Я стою на месте и жду, когда он развернется и вернется. Я уже опозорилась, побежав сегодня за одним мальчиком, и не собираюсь делать это снова. Особенно ради какого-то горожанина с дерьмовой работой. Он останавливается и поворачивается.

— Ты в порядке?

Я бросаю на него надменный взгляд. — Я возьму эту салфетку, раз уж ты настаиваешь.

Он кивает. — Пойдем.

Его машина припаркована на стоянке для персонала возле столовой. Это позорная машина: старая, потрепанная, с отсутствующим колпаком и самым старым номерным знаком, который я когда-либо видела. Он открывает пассажирскую дверь, достает из бардачка пачку салфеток и протягивает мне.

Я беру ее с гримасой. — Спасибо…

Я вытаскиваю салфетку кончиками ногтей. Внутри его машина не такая уж и грязная, но все в этом парне кажется грубым и грязным. Я вытираю глаза и наблюдаю за тем, как он загружает свои вещи в багажник машины. Когда он закончил, он захлопнул багажник и встал рядом со мной, прислонившись к машине и скрестив руки, его бицепсы выпирают под тканью футболки.

— Чувствуешь себя лучше? — спрашивает он.

— Я выгляжу так?

— Ты выглядишь так, будто тебе нужна чашка чая и крепкие объятия.

Я открываю рот, чтобы что-то язвительно ответить, но мой рот остается беззвучно открытым. Его предложение такое глупое, такое оскорбительно-британское — как будто чашка чая может решить все проблемы, с которыми я сталкиваюсь, — но почему-то меня это не останавливает.

Почему-то мысль о чашке чая и крепких объятиях звучит сейчас очень хорошо.

На глаза наворачиваются слезы.

— О, — говорит он, выглядя удивленным. — Эй, я не хотел тебя расстраивать.

— Просто перестань говорить. — Я поморщился. — Ты заставляешь меня чувствовать себя еще хуже.

Он кивает и замолкает. Я поднимаю на него глаза. Выражение его лица спокойное, но в глазах таится тень жалости. Как будто такой парень, как он, может испытывать жалость к такой девушке, как я. Я хочу наброситься на него, хочу ударить его по глупому лицу.

Но вместо этого в моей груди поднимается сильнейший всхлип и лопается, как мыльный пузырь. Я плачу.

Он ничего не говорит. Шагнув ко мне, он обхватывает меня руками и прижимает к своей груди.

Он теплый.

Он такой теплый, а его грудь, плечи и руки такие большие, что обнимают меня крепко и в то же время нежно. Я зарываюсь лицом в ложбинку между его плечом и грудью; от него пахнет сырой землей, дешевым одеколоном и стиральным порошком.

Я плачу так, как давно не плакала. В Спиркресте трудно найти уединение, чтобы как следует выплакаться, потому что плач — это личное дело. Как эпиляция или мастурбация — это то, что делают все, но при этом считается совершенно вульгарным делать это в присутствии других людей.

Но этому мальчику, похоже, все равно. Он обнимает меня, одной рукой гладит по спине, прослеживая изгиб позвоночника. Когда мои рыдания наконец стихают, он осторожно отстраняет мое лицо от своего плеча. Он отводит в сторону мокрые пряди волос, прилипшие к лицу, и заправляет их за уши. Затем он проводит большими пальцами по моим щекам, высушивая их. Я позволяю ему закрыть глаза, успокаиваясь от его нежности. Я не могу вспомнить, когда я в последний раз плакала в присутствии кого-то, не могу вспомнить, чтобы меня так утешали.

Никто никогда не вытирал мне слезы.

Когда мои рыдания наконец стихают с глубоким, вздрагивающим вздохом, он смотрит на меня сверху вниз с небольшой улыбкой.

— Чувствуешь себя лучше, да?

Он что, самодоволен? Что, если он думает, что теперь, когда он увидел, как я плачу, у него есть на меня управа? Неужели он думает, что теперь я растаю у его ног? Я отстраняюсь.

— Да, спасибо. Ты решил все мои проблемы.

Он вздыхает. — Хорошо. Не нужно быть грубой.

— Ну, а чего ты ждешь от меня? Влюблённости?

— Простой благодарности, наверное, будет достаточно.

Я бросаю на него неодобрительный взгляд. Но поскольку я всегда стараюсь обращаться с персоналом вежливо, а он работает в Спиркресте, я полагаю, что поблагодарить его — это самое меньшее, что я могу сделать.

— Спасибо.

— Не за что.

Он показывает на свою машину. — Я пойду.

Я смотрю на его машину, на него, а затем через плечо на темные деревья, окружающие стоянку.

— Мне нужно вернуться в здание для девочек шестого класса, — говорю я.

— Точно, — говорит он.

— Там очень темно, — добавляю я, пронзая его острым взглядом.

Он негромко смеется. — Хочешь, я провожу тебя обратно?

— Это ты привел меня сюда, на эту жуткую парковку. Это самое меньшее, что ты можешь сделать.

— Как скажешь.

Я смотрю на него, но он этого не замечает. Он закрывает и запирает свою машину, а затем ведет меня прочь с парковки. Его рука легонько ложится мне на спину, когда он проводит меня через деревья и возвращает на главную тропинку. Его прикосновение теплое.

Когда мы идем в бронзовом свете старых фонарных столбов, выстроившихся вдоль дорожки, я вижу его гораздо отчетливее. У него сильная челюсть и красивый нос, если не считать небольшой горбинки, которую я заметила раньше. Возле рта и на шее у него темные пятна. У него плотная мускулатура. Он одет в футболку, поверх которой надета стеганая жилетка, но ему не холодно. На его брюках и руках размазана грязь. Мои слезы образовали мокрое пятно и на его футболке, и на жилете.

Что-то в нем есть, чего я не могу понять. Что-то завораживающее, земное и смущающее.

Неужели так чувствовали себя все леди Чаттерлей викторианской эпохи, когда сталкивались со своими спокойными, беспечными социальными аутсайдерами? Что такого в грязных мужчинах, что заставляет богатых женщин так волноваться?

Может быть, все дело в том, что богатые женщины знают, что общество их не одобрит. Простая привлекательность запретного плода. Может быть, богатые женщины просто хотят иметь то, что им не положено.

Может быть, они просто хотят разозлить своих отцов.

Ведь что может больше разозлить богатого отца, чем видеть свою драгоценную дочь в грязных руках какого-то ничтожества из рабочего класса? Садовника с неполным рабочим днем, не имеющего, как я полагаю, ни образования, ни родословной, ни перспектив?

Это разозлило бы любого богатого отца.

Особенно моего.

К тому времени, когда мы оказались у здания, где живут девочки шестого класса, слезы высохли, и у меня появился новый план.

Мы останавливаемся у подножия ступеней, и я поворачиваюсь лицом к своему молчаливому спутнику. Его рука опускается с моей спины, на которой она лежала, оставляя после себя ощущение его прикосновений.

Прежде чем он успевает грубо попрощаться, я спрашиваю его: — Как тебя зовут?.

Он не обращает внимания на то, что я уже спрашивала его имя, когда впервые увидела его в оранжерее; похоже, его не волнует, что я забыла. Слегка пожав плечами, он говорит: — Ной. Ной Уотсон.

Я отмахиваюсь от него. — Что ж, еще раз спасибо, Ной. Извини, что у меня нет мелочи, чтобы дать вам чаевые.

Вместо того чтобы доставить мне удовольствие и сделать обиженный вид, он кивает и отворачивается с ворчливым: — Не беспокойся об этом.

Значит, он взял бы деньги, если бы я предложила их ему.

Полагаю, если от чего и не отказываются бедные люди, так это от денег. Приятно слышать.

— Подожди! — приказываю я, прежде чем он успевает уйти. Я протягиваю руку ладонью вверх. — Дай мне свой телефон, Ной.

Он поворачивается, достает из кармана свой телефон и без вопросов протягивает мне. Это старый айфон с трещиной, переплетенной паутиной по одному краю. Я провожу пальцем по экрану — его телефон даже не заблокирован. На его обоях изображена пара белых боксерских перчаток.

Как банально.

Я набираю свой номер на его телефоне и звоню. После нескольких звонков я кладу трубку и сохраняю свой номер. Не задумываясь, я ввожу в его телефон свое имя "Серафина", хотя никто не называл меня так уже много лет, я ненавижу, когда меня так называют.

Но я написала "Серафина", поставила эмодзи с красной розой и нажала "сохранить".

— Напиши мне, — говорю я ему, возвращая телефон.

Он берет его, слегка нахмурившись. Его серьезное выражение лица раздражающе напоминает мне выражение лица Софи Саттон. Это что, свойственно бедным людям, которые всегда выглядят так, будто им нужно решить какую-то проблему?

— Что тебе написать? — прямо спросил он.

Если он хочет быть прямолинейным, я тоже могу быть прямолинейной. — Написал, чтобы пригласить меня на свидание.

— Что? На свидание?

Я поднимаю на него брови. — Почему нет?

Он пожимает плечами. — Не знаю. То есть перепихнемся?

На секунду я теряю дар речи, чтобы что-то сказать. Это не то, что я изначально имела в виду, и, несмотря на то, что перепихон — обычный аспект знакомств здесь, в Спиркресте, никто никогда не говорит об этом так прямо. Мы встречаемся, пробираемся, занимаемся любовью — даже трахаемся. Но мы никогда прямо не просим друг друга переспать. Это грубо, вульгарно, немного дрянно…

Это прекрасно.

— Да, — смело говорю я, подходя к нему ближе. — Отлично, перепихнемся. Почему бы и нет?

Он замолкает на секунду, глядя на меня сверху вниз. У него красивые глаза. Серые, почти голубые, с более темным внешним кольцом. Стоя к нему совсем близко, я понимаю, что он еще и крупнее, чем я думала. Не такой высокий, как Эван, например, но большой. Крепкие руки, длинная шея, мощная грудь. Возле челюсти — слабый синяк, а шишка на носу — точно от перелома.

Кажется, он не обращает внимания на мой взгляд. Он долго смотрит на меня, а потом наконец говорит.

— Слушай, — говорит он рассудительно, хотя весь этот разговор, по сути, не более чем лихорадочный сон. — Ты ведь учишься здесь, верно? Ты — ребенок из Спиркреста?

Ребенок из Спиркреста? Я могла бы дать ему пощечину, если бы не была уверена, что она окажет на него такое же воздействие, как пощечина на мраморную статую.

— Я учусь в 13-м классе, — уточняю я, перекидывая волосы через плечо.

— Точно, — говорит он, — Значит, я полагаю, что ты…? Ребёнок с трастовым фондом, у которого богатой мать и отец.

Мой папа не просто богат. Он из тех богачей, которые заставляют богатых людей вставать, когда он входит в комнату. Но если я скажу это, у меня будет ощущение, что это только подтвердит то, что он говорит.

— У меня нет проблем с богатыми детьми, — говорит Ной, — как великодушно с его стороны, — но такие девушки, как ты, не встречаются с такими парнями, как я.

Девушки вроде меня? Я скрещиваю руки и вскидываю бровь.

— Ты никогда не встречал таких девушек, как я.

Он вздыхает, затем поднимает одну руку, чтобы задумчиво потереть челюсть. Мой взгляд падает на его руки, и я сопротивляюсь желанию прикусить губу. У него тоже красивые руки. Красивые, большие руки, с короткими ногтями — удивительно чистыми для садовника — и ярко выраженными венами. Костяшки пальцев немного в синяках.

Он на мгновение задумывается. Потом, к моему удивлению, лезет в карман, достает телефон и проводит пальцем по треснувшему экрану. — Ладно, тогда. Когда ты хочешь это сделать?

Я моргаю. Что сделать?

— Все, что ты хочешь сделать. Потусоваться. — Он слегка наклоняет голову в сторону, ловя мой взгляд. — Завести отношения.

У меня в груди все замирает, потому что раньше это был просто план, а теперь он превращается в реальность. Я думала, что если дам ему возможность написать, то это поставит его в тупик, сохранит за мной власть, но теперь он блефует, и это я в тупике.

Сейчас. Это был мой план, верно? Просто все идет лучше, чем я предполагала. Учитывая, как катастрофически провалился мой предыдущий план, я не ожидала, что этот пройдет так гладко. Ноа, похоже, не заинтересован в том, чтобы играть в игры или слишком усложнять ситуацию.

— Ты действительно хочешь переспать? — спрашиваю я, просто чтобы убедиться, что между нами нет никаких недоразумений.

Он пожимает плечами. — Да. Почему бы и нет?

Почему бы и нет? Это не совсем страстное признание в любви или похоти. Разве так встречаются нормальные люди? Это полное и абсолютное отсутствие игры выбивает меня из колеи. Мне кажется, что это не просто игра, а игра на таком уровне, какого я еще никогда не испытывала.

Я хочу спросить, нравлюсь ли я ему, считает ли он меня красивой, нравится ли ему мой наряд, хочет ли он увидеть меня голой, но спрашивать об этом было бы слишком неловко. Я хочу спросить его, о чем он думает, что чувствует, но я даже не уверена, что он что-то чувствует или думает. А если я спрошу его, почему он хочет переспать, он может ответить отказом, а я не хочу, чтобы он знал, что он — мой билет к возвращению моего трастового фонда.

Самое главное — сохранять спокойствие.

То, что я никогда не делала ничего подобного с таким человеком, как он, не означает, что я должна позволить себе волноваться.

Кроме того, он выглядит довольно спокойным и собранным, а я отказываюсь быть менее спокойной и собранной, чем садовник, работающий на полставки, чтобы финансировать свадьбу своей мамы. Это было бы еще более неловко, чем странная одержимость Эвана Софи Саттон. Потому что Софи, по крайней мере, учится в Спиркресте, и она достаточно умна, чтобы поступить в лучший университет.

Этот парень — не Софи Саттон, а я — не Эван. Я буду контролировать ситуацию.

— Хорошо, — говорю я, накидывая на свой воздушный голос маскировку. — Что ты делаешь завтра?

— Я не могу завтра, — говорит он, махнув рукой. — Я работаю.

— А вечером? — спрашиваю я, приподнимая бровь.

— У меня тренировка.

Я хмурюсь. — Тренировка? Чем ты занимаешься?

— Боксом.

Я смотрю вниз на его руки, на ушибленные костяшки. Его телефонные обои, его большие руки, его сломанный нос и слабый синяк на щеке — все это теперь имеет смысл.

Боксер. Это так грубо.

Моему отцу это не понравится.

— Хорошо, — говорю я, хотя мне хочется задать ему сотню вопросов. — Когда же ты освободишься?

Он листает свой телефон. — Мм… По четвергам вечером я свободен после тренировки. Город будет пустым, но ты можешь прийти ко мне, если хочешь.

Все происходит так быстро, что я теряю сознание. Четверг — это учебный вечер, мне придется улизнуть, но для этого есть масса способов. Как я доберусь до его дома? Я могу заказать такси, чтобы оно подобрало меня на главной дороге и отвезло к нему.

К нему.

Я никогда не была в чужом доме. Определенно не так. И уж точно не с таким человеком, как он.

— Хорошо, — говорю я с пренебрежительным жестом. — Четверг — это хорошо.

— Отлично.

Мои колени превратились в желе, а сердцебиение стало хаотичным, беспорядочным, адреналин переполняет меня. Я разворачиваюсь, небрежно махнув рукой, и элегантно поднимаюсь по ступенькам в общежитие для девочек. Как только я оказываюсь внутри и дверь за мной плотно закрывается, я прижимаю ладони ко рту, осознание происходящего обрушивается на меня.

Неужели я только что договорилась переспать с садовником, с которым познакомилась только сегодня?

Да, это так. Я ухмыляюсь в полумраке коридора. Ну как, папаша, спустимся на дно?

После того как я вернулась в свою комнату и смогла осмыслить произошедшее, мне стало совсем хорошо. Если мой отец узнает, что я сплю с каким-то чернорабочим, он будет в бешенстве. Уверена, что худшей участи для своей дочери он и придумать не может.

Мне просто нужно сделать так, чтобы он узнал.

А что может быть лучше, чем привести моего нового низкопробного любовника на гала-вечер в галерею Siddal?

Все, что мне нужно, — это обвести Ноя вокруг пальца, чтобы он согласился со мной. Все, что мне нужно сделать сейчас, — это доставить его туда, а остальная часть моего плана раскроется сама собой, когда приедет отец.

До тех пор лишь предвкушение его гнева будет подпитывать мою мотивацию.

А пока мне нужно сосредоточиться на четверге. До него осталось меньше недели. Скорее всего, я не увижу садовника — его зовут Ной, напоминаю себе, — до этого времени, поскольку он сказал, что работает в Спиркресте только по выходным.

А пока мне нужно убедиться, что я не на виду. Так я не буду рисковать, что он отменит наши планы.

Снять корсет, украшенный цветами, — целое испытание, но когда мне удается расстегнуть крючки и расшнуровать тонкий шелковый камзол, я не остаюсь совершенно недовольной результатом. Я открываю фотоаппарат и, держа телефон так, чтобы лицо было не совсем видно, делаю снимок.

Снимок получился эстетичным и чувственным. Уголок корсета, шелковые шнурки. Розы и рассыпанные лепестки. Маленькая грудь и розовые соски.

Это не просто ню. Это искусство, эротика, смягченная элегантной композицией.

Даже не удосужившись сохранить номер Ноя, я отправляю ему фотографию. Это стратегический ход: со вкусом подобранная, художественная обнаженная натура, которая позволит ему не забыть обо мне до четверга. Кроме того, ему будет чего ждать.

К моему полному раздражению, я не получаю ответа. Нет никакого "двойного тика", чтобы сказать, что он вообще видел фотографию, но я знаю немало людей, которые отключают квитанции о прочтении. Обычно я считаю это тревожным сигналом, но, полагаю, вся суть этой затеи с бедным мальчиком-любовником в том, что Ной — это один большой тревожный сигнал.

Достаточно красный флаг, чтобы привлечь внимание моего отца и показать ему, что он контролирует меня меньше, чем ему кажется.

Сбросив с кровати корсет и розы, я раздеваюсь догола, чтобы приготовиться ко сну. Может быть, мне и не удалось привлечь внимание Эвана, но, по крайней мере, наряд был не напрасным.

Остается надеяться, что это озорное селфи достаточно взволновало стоического Ноя. Я засыпаю в надежде, что так и будет.

Когда я просыпаюсь, слегка ошарашенной и моргающей в лучах утреннего солнца, я переворачиваюсь и открываю телефон. Уведомления заполонили экран, большинство из них — шквал пьяных смс и голосовых сообщений от Камми. Наконец, одно уведомление привлекает мое внимание.

Сообщение с несохраненного номера. Я открываю его.

Неизвестный: Выглядит хорошо.

Не тот ответ, которого я ожидала. "Хорошо" — это не то слово, которым я бы описала свою красивую грудь на этом искусно сделанном снимке. Я могу придумать множество других прилагательных, которые он мог бы использовать — другие ответы с более красноречивыми мнениями.

Но, полагаю, мне не следовало ожидать ничего другого. Все-таки я выбрала его не за блестящий интеллект и блестящую беседу. По крайней мере, он не прислал мне пару эмодзи с баклажанами.

Я закрываю глаза. Может быть, его сообщение и не произвело должного впечатления, но это не мешает мне представить, как он мог отреагировать, увидев мое селфи.

Понравилось ли оно ему? Он смотрел на него, прикусив губу? Он напрягся, глядя на него? Представлял ли он, как его большие руки раздвигают атласную ткань, отбрасывают в сторону лепестки, сжимают мою нежную грудь, пальцами царапают розовые соски?

Горячая волна возбуждения пробежала по моим ногам, и я забралась под одеяло, дрожа от удовольствия и смущения.

Открывается дверь, и в комнату проникает запах кофе. Я вскакиваю на ноги, глаза распахиваются, сердце бьется так, словно меня только что поймали с рукой между ног.

Камми входит в комнату, неся две чашки кофе. Локоны, которые мы часами укладывали ей вчера вечером, превратились в сеть спутанных волос, а тени для век — в два ярко-фиолетовых мазка по глазам. То, что она не вымыла лицо, говорит о том, что она не возвращалась в свою комнату прошлой ночью.

По крайней мере, она провела время лучше, чем я.

— Черт, это была сумасшедшая ночь, — простонала она, протягивая мне чашку кофе.

Я с благодарностью принимаю ее, откидываясь на подушки, как больничный пациент. — Спасибо, детка.

Она ставит кофе на прикроватную тумбочку и забирается в постель рядом со мной. — Я больше никогда не буду пить.

— Ты говоришь это каждый раз.

Она застонала. — На этот раз я говорю серьезно. В итоге я играла в бутылочку с 12-м классом. Двенадцатый год, Роза! — Она зарывается лицом в ладони и пропищит сквозь пальцы. — Я целовалась, кажется, с тремя разными мальчиками из 12-го класса!

— Черт, — говорю я, пытаясь скрыть свой смех за одной рукой. — По крайней мере, они, наверное, не вспомнят, да?

— Вообще-то, совсем наоборот. Я сомневаюсь, что они когда-нибудь забудут, как целовались с одной из самых сексуальных девушек 13-го класса. — Она сузила на меня глаза. — Куда же ты пропала? Последний раз я видела тебя, когда ты направлялась к Эвану. Потом до конца вечера тебя никто не видел. Неужели у тебя наконец-то все получилось?

Я простонала. — Нет. Эван — пустая трата моего времени, в любом случае. Он всегда им был.

— О. — Камми моргнула. — А как же тогда твой план?

— Теперь у меня есть другой план. — Сидя прямо, я ухмыляюсь ей. — Вообще-то, твой план.

Она хмурится. — Какой план?

Я открываю свой телефон и тычу им в ее сторону. Она приподнимается и сужает глаза, чтобы посмотреть на экран. — Это фотография твоих сисек?

— Угу.

Камилла понижает голос. — Боже мой. Ты отправила это Эвану?

Я качаю головой. — Нет!

Я тоже понижаю голос — не знаю, почему мы шепчемся, ведь мы одни в комнате.

— Я отправила его какому-то садовнику, с которым столкнулась в оранжерее в прошлый раз.

— Какому садовнику? — Камилла смотрит на меня с выражением неописуемого оцепенения, как будто я только что сказала ей, что была похищена и оплодотворена инопланетянами. — Садовник? Откуда у тебя вообще его номер? Я не понимаю. Ты послала фотографию своих сисек мистеру Мортону?

— Нет, конечно, нет — Господи! — Я жестикулирую, хлопая в ладоши. — В оранжерее был еще один парень. Он подрабатывает садовником по выходным, видимо. Я столкнулась с ним, когда уходила с вечеринки. Я взяла его номер телефона — представляешь, как бы разозлился мой отец, если бы узнал, что я встречаюсь с каким-то случайным парнем, который подрабатывает садовником? В общем, потом я послала ему фотографию своих сисек.

— То есть… это лучше, чем мистер Мортон. — Камилла скорчила гримасу. — Но фу, Роза, я имею в виду, да ладно. Прислуга? Правда?

К моему лицу приливает тепло. После всего того дерьма, что я говорила о Софи Саттон, я вроде как заслуживаю осуждения за то, что посылаю фотографии своей груди парню, работающему на полставки, чтобы свести концы с концами и профинансировать свадьбу своей мамы.

Но только не Кэмми. Я бросаю на нее взгляд. — Это ты сказала, что моего отца очень разозлит, если я буду трахаться с садовником.

Она смотрит на меня без всякого удивления. — И это ты сказала, что нужно быть отчаянной, чтобы трахнуть помощника.

— Ну, мой отец отрезал меня от моего трастового фонда. Если это не отчаяние, то что тогда?

Камми кивает, ее лицо смягчается от сочувствия. Она смотрит на телефон в моей руке, затем наклоняется вперед, понижая голос.

— Каковы же твои планы? — Она вздергивает брови. — Ты собираешься трахнуть мистера Мортона?

— Я не собираюсь трахаться с мистером Мортоном, Камми, фу. — Я бросила на нее хитрый взгляд, а потом призналась: — Но я собираюсь пойти к нему домой в четверг.

— Что? — Ее голос повышается до пронзительного крика от шока.

— Не реагируй так остро, — огрызаюсь я.

— Не реагировать? Ты когда-нибудь слышала об опасности незнакомцев? О похитителях, преследователях и серийных убийцах? Ты идешь к нему домой? Одна? Ты единственная дочь Роберта Розенталя — твой отец даже не разрешает тебе выходить куда-либо в Нью-Йорке без охраны, а ты идешь в дом какого-то случайного садовника — одна?

Я пожимаю плечами. — Ну, это привлечет внимание папы, не так ли?

— Знаешь, что привлечет его внимание? — воскликнула Камми, широко раскрыв глаза. — Репортаж в новостях, когда найдут твой труп в какой-нибудь канаве!

— Он садовник на полставки, — смеюсь я, — а не серийный убийца.

— Ты не узнаешь об этом, пока не окажешься голой с ножом у горла, — мрачно шепчет Камми.

— Пожалуйста. — Я закатываю глаза. — Я иду в дом Ноя, а не в гостиничный номер Луки Флетчер-Лоу.

Мы обе вздрагиваем. Наконец, Камми вздыхает. — Что ж, лучше пришли мне координаты своего местонахождения. И возьми с собой мою булаву. Господи, ты, наверное, действительно в отчаянии.

— Да, — говорю я. Затем я откидываю назад свои длинные волосы и одариваю ее своей самой милой улыбкой. — Не унывай. Возможно, все не так уж плохо. В конце концов, Камми, это ты сказала мне, что бедняки трахаются сильнее, чем рок-звезды.

Я стою посреди городской улицы, под дождем, в пальто Alexander McQueen и думаю, не стала ли я жертвой жестокого розыгрыша.

Темнота и дождь заслоняют от меня бетонные блоки зданий, стоящих передо мной, и заглушают мерцающий свет близлежащих фонарных столбов. Я нажимаю на кнопку домофона уже минут пять, не меньше, но безрезультатно.

Как будто я и так не нервничала, приходя сюда. Что, если Камми была права? Что, если меня одурачили теплые объятия Ноя? Что, если он действительно серийный убийца, а я попала в его ловушку?

Укрывшись за дверью, я достаю из кармана телефон и в десятый раз проверяю адрес. Я точно нахожусь по адресу, который мне прислал Ной — по адресу, который я отправила Камми с указанием позвонить в полицию, если она не получит от меня ответа. Я проверила таксиста и проверила свое местоположение (которое я также отправила своему лучшему другу в США на случай, если британская полиция не сможет меня найти и придется вмешиваться ФБР).

Это правильный адрес — так почему же никто не отвечает?

— Привет!

Я так испугалась, что чуть не уронила телефон. Повернувшись, я увидела темную громоздкую фигуру, бегущую по тропинке с оживленной улицы. Дождь падает так густо, что я не могу сразу разглядеть фигуру. Я обхватываю рукой маленькую блестящую булаву в кармане плаща. Я Розенталь — без боя не останусь.

Затем фигура приближается, и под темными, всклокоченными волосами появляется бледное, озабоченное лицо.

— Черт, мне так жаль! — Ной пробегает остаток пути, торопливо набирает код на клавиатуре, и дверь со звоном открывается. Он толкает ее одной рукой, но жестом приглашает меня пройти, пропуская вперед себя. — Я думал, что вернусь вовремя, но тренер заставил нас бегать круги, потому что кто-то оставил свои фантики на полу в спортзале… — Он замечает мой взгляд, в котором смешались ледяная ярость и пустая растерянность. — Неважно, это не имеет значения. Извини, что заставил тебя ждать.

Он ведет меня по бетонной лестнице (видимо, бедные люди не пользуются лифтами?) и по белому коридору с серой плиткой. Пусто и некрасиво, но, по крайней мере, чисто. Я подавляю желание встать рядом с ним и погреться в тепле его тела, пока он будет рыться в кармане в поисках ключей. К счастью, теплый воздух встречает нас, как только мы входим в его квартиру.

Как только мы оказываемся внутри, Ной бросает свою огромную тренировочную сумку и поворачивается, чтобы взять мое пальто. Я отряхиваю его и смотрю, как он вешает его на вешалку над маленьким и шумным радиатором. Он, наверное, даже не подозревает, что это пальто, возможно, стоит больше, чем все в этой квартире вместе взятое.

Я следую за ним по небольшому коридору и захожу в квартиру. Все не так, как я себе представляла… Наверное, я представляла ее похожей на студенческие общежития в Спиркресте.

А вместо этого оно выглядит… ну.

Похоже, что здесь живет кто-то бедный.

Это однокомнатная квартира, но не как нью-йоркский лофт. Скорее, это одна комната, в которой теснится все: кухня, кровать, диван. Стены белые, ковер серый, мебель беспорядочная.

В одном углу — маленький диванчик перед крошечным телевизором. Рядом с ним — несколько коробчатых полок, заваленных большими тюбиками с протеиновым порошком, книгами в мягких обложках и коробками из-под обуви. В кухонной зоне (я не могла заставить себя считать этот крошечный уголок настоящей кухней) на металлической стойке сушились миски и стаканы. Окна мокрые от конденсата.

Что касается спальни… Это просто матрас на каком-то ящике с выдвижными ящиками. Покрывала слегка взъерошены, одежда брошена на стул у изножья кровати.

В обычной ситуации меня бы оттолкнуло такое уродливое окружение, но я не чувствую что это меня отталкивает. Напротив, я чувствую любопытство и волнение, как исследователь. Мне хочется открыть ящик с жизнью Ноя и порыться в его содержимом в поисках информации. Я хочу открыть шкафы и посмотреть на все его вещи. Порыться в коробках с обувью, чтобы посмотреть, что в них лежит, полистать книги. Чем владеют бедные люди? Что они читают?

Я удивляюсь, что они вообще читают.

Ноа, похоже, не волнуют мои впечатления о его условиях жизни. Ему не стыдно за то, как он живет, но я полагаю, что он и не должен знать ничего другого. Он идет на кухню, наполняет пластиковый чайник водой из-под крана и включает его. Оглянувшись через плечо, он поднимает на меня бровь.

— А тебе не холодно в… этом?

Он неопределенным жестом показывает на мой наряд.

Это наряд, на который у меня ушли часы планирования, кураторства и укладки. Это обрезанное атласное бюстье с пышными рукавами, бархатные брюки с высокой талией и вышивкой, которую я сама пришила по бокам, и винтажные золотые туфли Dolce & Gabbana на позолоченном каблуке. Мои длинные светлые волосы слегка завиты и наполовину собраны в ленту из голубого атласа, а ожерелья из золота и жемчуга дополняют образ.

Я могу замерзнуть до смерти в этом наряде, и все равно это будет того стоить.

Я машу рукой Ною. — Не будь глупым.

— Хорошо. Я могу одолжить тебе джемпер, если нужно.

— Может быть, — говорю я — не потому, что у меня есть намерение испортить свой наряд его уродливой одеждой, а потому, что мне не нравится мысль о том, что я уйду из его дома с каким-нибудь трофеем.

Он улыбается и показывает на чайник. — Мне нужно принять душ, но я могу сделать тебе чашку чая, если хочешь?

Британцы и их чай. Уф. Впрочем, это не главная моя забота. Если Ной исчезнет, чтобы принять душ, это даст мне прекрасную возможность подглядывать за ним, но в то же время я не хочу рисковать потенциальной душераздирающей неловкостью, когда меня застанут за подглядыванием. Поэтому я говорю: — Да, все в порядке. Могу я осмотреться?

— Что, в моей квартире? — Он, кажется, немного растерялся. Он оглядывается вокруг, недоумевая. — Ну, там не на что смотреть.

— Тогда я могу посмотреть?

— То есть, да, хорошо. Но здесь довольно скучно. Я здесь всего год.

— А где ты жил раньше? — спрашиваю я, следуя за ним, когда он возвращается в коридор.

— Я жил с мамой в Фернуэлле.

— Ясно.

Он открывает дверь в небольшую ванную комнату и останавливается как раз в тот момент, когда я собираюсь последовать за ним, его рука ложится мне на плечо. Я поднимаю на него глаза.

— Я собираюсь принять душ. — Он бросает на меня пристальный взгляд. — Если только ты не хочешь остаться. — Он поднимает брови и наклоняет голову с легкой улыбкой. — Или присоединись ко мне.

Я сглатываю, внезапно почувствовав себя немного более взволнованной, чем следовало бы, и качаю головой. — Я просто хочу осмотреться.

— Тогда иди и осмотрись, — говорит он с полуулыбкой.

Улыбка Ноа ему идет. От нее на его правой щеке появляется складка, слишком глубокая, чтобы быть ямочкой, и она освещает осенние серые глаза.

Мальчики из Спиркреста не улыбаются — они ухмыляются, ехидничают и ухмыляются. Все, что они делают, направлено на то, чтобы создать видимость контроля и превосходства над окружающими. Они думают, что улыбка сделает их слабыми.

Но улыбка Ноя не делает его слабым.

Он выглядит так, будто я хочу, чтобы он меня поцеловал.

Он машет рукой. — Точно. Тогда развлекайся, разглядывая мои скучные вещи. Увидимся через секунду.

Он закрывает за собой дверь ванной. Не знаю почему, но есть что-то привлекательное в том, что он, кажется, не стремится сохранить что-то в тайне или скрыть от меня.

Мужчины, с которыми я обычно сплю, стремятся защитить свою личную жизнь и самооценку. Даже случайные свидания имеют свои границы: можно писать, но никогда не звонить, можно выкладывать фотографии, но никогда не отмечать их; можно приходить в их гостиничные номера, но никогда не приходить к ним домой.

Ной держит меня в самом сердце своего дома, и, похоже, его совершенно не волнует его личная жизнь. Я полагаю, что он установил границу, не позволив мне следовать за ним в ванную, но даже тогда он не запретил мне заходить туда. И, судя по всему, он даже не потрудился запереть дверь в ванную.

То, что он, кажется, совсем не защищает свое личное пространство, кажется… я даже не знаю. Сексуальным в каком-то смысле, который я не могу объяснить. Как будто его жизнь — это сундук с сокровищами, который он открыл для меня, а я просто расхищаю эти сокровища по своему усмотрению.

Дрожа от волнения, я возвращаюсь в главную комнату, к небольшому комоду возле его кровати. Он весь заставлен флаконами со средствами для мытья тела, шампунями, дезодорантами и спреями. Рядом с ним — платяной шкаф, на одной дверце которого висит толстовка.

У стены — коврик для йоги с набором тренажеров — гири, скакалки, тренажеры для мышц живота, а также массивная спортивная сумка, набитая помятыми и облупившимися боксерскими перчатками. Значит, про бокс он не врал.

Я открываю его ящики и заглядываю внутрь. Боксеры, носки, белые футболки и майки, шорты, треники. Из угла одного ящика свисает черная бейсболка. Как и во всей квартире, в его ящиках довольно чисто. Я беру его спрей — никакой марки, просто стандартный лосьон после бритья с нейтральным названием "Глубокий лед" — и брызгаю им в воздух.

Он пахнет Ноем.

Я брызгаю на запястье, смешивая его запах со своим фирменным Chanel № 5, и осторожно сажусь на край его кровати. Матрас твердый. Я провожу рукой по смятому одеялу. Оно мягкое и прохладное. Я ложусь обратно на кровать, а потом переворачиваюсь, зарываясь лицом в одеяло. Оно пахнет стиральным порошком и спреем Ноя.

Никогда бы не подумала, что от такого бедного человека, который так много работает, может так хорошо пахнуть.

Зарывшись лицом в одеяло, я закрываю глаза. Каково это — спать в его постели? Я никогда раньше не спала в постели мальчика. Я спала в гостиничных номерах — в некоторых из самых роскошных гостиничных номеров в мире — и однажды ненадолго пробралась в комнату Луки в общежитии.

Но это не кровать в отеле или общежитии. Это настоящая кровать — настоящая кровать настоящего человека. Ной спит в ней каждую ночь. Он видит сны и, возможно, даже прикасается к себе.

Я сжимаю бедра вместе. Эта мысль заводит меня больше, чем следовало бы. Я подумываю о том, чтобы раздеться и голышом лечь на кровать Ноя, чтобы посмотреть, как он поступит. Но я, должно быть, истратила все свое мужество, только приехав сюда. У меня ничего не осталось.

Вздохнув, я встаю и продолжаю рыскать. На прикроватной тумбочке я обнаруживаю несколько старых книг в мягких обложках (загадка, автобиография какого-то бойца ММА), сломанные часы, несколько пачек жевательной резинки и щипцы для десен в маленьком пластиковом футляре.

Несмотря на опасения Камми, что Ной окажется тайным серийным убийцей, совершенно очевидно, что Ною нечего скрывать. Он не лгал о боксе. Улики повсюду: старые боксерские перчатки, свернутые обмотки, тренировочный инвентарь и свернутые скакалки. Он выглядит довольно опрятным, его одежда простая и немаркая. По качеству вещей и размеру его крошечной квартирки легко определить, что денег у него немного, но и в полном убожестве он не живет.

У меня неприятно сжался живот, и я почувствовала внезапное замирание. Я приехала сюда, чтобы соблазнить Ноя, потому что мой отец с ума сойдет, узнав, что я занимаюсь сексом с каким-то безденежным, никчемным парнем. Но Ной не просто разорившийся, дрянной парень. Он просто нормальный человек, который много работает и живет своей жизнью.

Так кем же я тогда становлюсь? Мелкой богатой девчонкой, которая осуждала его и приехала сюда только для того, чтобы использовать его? Избалованной, мелочной принцессой, которая пользуется честным героем-тружеником?

Я всегда думала о себе как о героине истории, но сейчас я совсем не чувствую себя таковой. Сейчас я чувствую себя просто злодейкой.

Когда Ноа выходит из душа, я сижу в его гостиной (если ее можно так назвать) и решаю, что делать.

Часть меня хочет уйти, пока я не сделала ничего такого, о чем потом буду жалеть. Часть меня чувствует себя виноватой за то, что я вообще здесь. Часть меня хочет продолжать реализацию плана, потому что я знаю, что он будет успешным. А часть меня просто хочет остаться из чистого, плотского любопытства.

Ной заходит в гостиную в серых трениках и белой футболке. Футболка мешковата, но не настолько, чтобы скрыть толстые мышцы на руках и груди. Волосы еще влажные, кожа чистая и блестящая, на шее намотано полотенце. На лице — новый синяк, который я не заметила раньше, небольшое пятно ярко-фиолетового цвета возле левого глаза и царапина возле челюсти.

Он выглядит довольно горячим. Что ж, пожалуй, я остаюсь.

Не обращая внимания на то, какое впечатление производит на меня его внешний вид, Ной идет на кухню и обращается ко мне: — Чай или кофе?.

Я встаю с дивана и иду к нему, опираясь локтями на стойку, отделяющую кухню от гостиной. — А вино у тебя есть?

— Нет, — говорит он. — Я вообще-то не пью.

У меня открывается рот. — Не пьешь?

Он качает головой. — Не совсем. Время от времени я пью пиво с друзьями, и я буду пить на свадьбе моей мамы этим летом, но после этого я буду тренироваться, чтобы участвовать в соревнованиях.

— О. — Я никогда не встречала таких молодых людей, которые бы не пили. Даже Софи Саттон пьет, ради всего святого. Я пристально смотрю на него. — Тебе нельзя пить, пока ты тренируешься?

— Это не очень хорошо для меня, — говорит он. — И на вес влияет. Так чай или кофе? Если хочешь, у меня есть апельсиновый сок.

— Апельсиновый сок? — Я поднимаю бровь без удивления. — Я не пятилетний ребенок.

Он издал негромкий смешок. — Хорошо. Никакого апельсинового сока.

Я жестом показываю ему. — Кофе подойдет.

— Молоко? Сахар?

Ной не кажется мне человеком, у которого в холодильнике есть миндальное молоко, поэтому я качаю головой. — Только сахар, пожалуйста.

Он кивает. — Растворимый подойдет?

— Конечно, — говорю я, подавляя дрожь. — Я никогда раньше не пила растворимый кофе.

Он коротко смеется, на его щеках образуются ямочки, их изящество контрастирует с крепкой костной структурой.

— Да, — говорит он, — я забыл, что ты богата.

Не знаю, как он мог забыть, если учесть, что на мне винтажные подиумные Dolce & Gabbana. Но, опять же, я сильно подозреваю, что Ной мог даже не слышать о Dolce & Gabbana.

Но это не страшно. Это все часть опыта. В конце концов, я же не ожидала ничего другого, придя сюда.

Я наблюдаю за тем, как он готовит кофе. Крошечная ложечка в его большой руке, насыпание зёрен в чашку, наливание воды из чайника. У меня нет ни малейшего желания пить то отвратительное варево, которое он только что приготовил. Я пришла сюда не за кофе, но он еще не сделал ни одного шага, а я слишком нервничаю, чтобы сделать это самой.

— Что случилось с твоим носом? — неожиданно спрашиваю я, жестом показывая на его лицо. — Похоже, ты его сломал.

— Да, — говорит он. — Меня ограбили, когда мне было пятнадцать.

— О. — Мое сердце слегка замирает при этой мысли. — Правда?

Он берет обе чашки и ведет нас прочь из кухни к коричневому дивану, рассказывая, пока мы садимся.

— Да. Я возвращался домой с тренировки, и эти парни остановили меня. Они попросили мои вещи. Я к тому времени уже несколько лет занимался боксом, поэтому думал, что смогу их забрать. Оказалось, что нет. — Он слегка грустно улыбается. — Оказывается, драться с пятью парнями одновременно не так просто, как кажется в кино. В общем. Они сломали мне нос и забрали мои вещи.

— Это ужасно.

Я смотрю на него широко раскрытыми глазами, мое сердце бьется чуть быстрее.

Мои мысли путаются: Я хочу задушить тех, кто его избил, и я впечатлена тем, что он рассказал мне эту историю, хотя она довольно стыдная. Я также восхищена тем, с каким смирением он признался, что в пятнадцать лет переоценил свои способности к драке. Мне хочется обнять его, утешить и поцеловать шишку на его сломанном носу.

Ладно, не только шишку на носу. Я хочу поцеловать и остальные части его тела. Я очень хочу поцеловать его рот. И если подумать, разве не для этого я сюда приехала? Поцелуи не входят в план, но примыкают к нему.

И вообще, почему бы мне не поцеловать его? Почему он не целует меня? На диване между нами нет большого расстояния. Я на расстоянии вытянутой руки от него. Он может просто схватить меня и притянуть к себе, так почему же он этого не делает?

— Это всего лишь сломанный нос, — говорит он со свойственным ему спокойствием, явно не замечая, в каком направлении движутся мои мысли. — Теперь все в порядке.

Наступает тишина, пока я собираюсь с мыслями. Я облизываю губы, нервно поглядывая на него. Что мне нужно сделать, чтобы он сделал шаг? Что, если он слишком застенчив для этого? Похоже, у него нет той уверенности в себе, которая присуща парням из Спиркреста в общении с девушками, той удивительной способности добиваться девушки просто потому, что они считают себя вправе претендовать на нее.

Что, если Ной ждет, когда я сделаю шаг?

Я — девушка из Спиркреста, я привыкла к тому, что ко мне подходят парни. Когда меня загоняют в угол на вечеринке, или когда парень кладет руку мне на бедро на заднем сиденье лимузина. Мне никогда не приходилось подходить к парню. Мне никогда не приходилось просить парня сделать шаг. Они просто делали.

Нетерпение и раздражение кипят во мне, заставляя меня беспокойно двигаться. Я приехала сюда не для сафари на бедность. Я знаю девушек, которые так делают, но я не из таких. Я приехала сюда с планом, и я не позволю еще одному плану сгореть.

— Ну? — в конце концов вырывается у меня. — Ты разве не пригласил меня к себе, чтобы мы могли переспать?

— Да, — говорит он. Он даже не выглядит удивленным моей внезапной вспышкой или раздраженным тем, что я так быстро перехожу от его грустной истории. — Я подумал, что ты предпочтешь сделать первый шаг.

— Что? Почему?

Он пожимает плечами. — Это ты первая подошла ко мне? Попросила переспать? Прислала мне ту фотографию?

В таком перечислении это звучит довольно инкриминирующе. — О.

— Ты производишь впечатление девушки, которая знает, чего хочет, поэтому я подумал, что ты предпочтешь контролировать ситуацию.

Мысль о том, чтобы позволить мне контролировать ситуацию, похоже, ничуть не смущает его, и это каким-то образом делает его более пугающим, чем все властные и доминирующие мужчины, с которыми я когда-либо спала.

— Ну и чего же ты ждешь от меня? — Я бросила на него взгляд. — Просто начну с тобой целоваться?

— Да.

Он садится. Он не улыбается, но в нем есть какая-то спокойная напряженность, от которой меня пробирает дрожь. — Почему бы и нет? Ты боишься?

Безумный импульс движет меня вперед, как если бы вы бежали вниз по склону и поняли, что больше не можете остановиться. Я забираюсь к нему на колени и, балансируя, обхватываю руками его шею. Его руки сразу же переходят на мою талию, его пальцы касаются обнаженной кожи между бюстье и высоким поясом бархатных брюк. Он притягивает меня ближе. Мы оказываемся почти лицом к лицу, причем моя рука чуть выше его.

Секунду мы просто смотрим друг на друга.

Сердце замирает в горле, становится трудно дышать. Я так нервничаю, что кожу покалывает, как будто под ней есть электричество.

Ной поднимает руку, чтобы убрать с моего плеча длинную прядь светлых волос. Его пальцы щекочут кожу на моей шее, затем он убирает руку. Он наклоняет голову.

— Серафина, — говорит он.

Мое сердцебиение замирает. — Никто меня так не называет.

— Почему? — спрашивает он. — Это красивое имя. Красивое и шикарное, как ты.

Теперь мы так близко, что разговор кажется странно интимным, хотя на самом деле это не так — мы говорим только о моем имени. Но его кожа касается моей, его голос низкий и немного глубокий, и я чувствую его запах, запах мыла, стирального порошка и его дурацкого спрея, и его аромат обволакивает меня, как шелковый шарф.

Люди не называют меня Серафиной, потому что я всегда считала свое имя неловким. Когда я начала работать в Спиркресте, я всегда представлялась как мисс Розенталь. Люди стали называть меня Розенталь, а потом, в конце концов, все стали сокращать это имя до Розы. Сейчас у меня есть друзья, которые даже не знают моего настоящего имени, друзья, которые думают, что меня зовут буквально — Роза Розенталь.

Но я не хочу говорить Ною, что я мисс Розенталь, и не хочу, чтобы он называл меня Роза. Я не хочу, чтобы он называл меня тем же именем, что и всех остальных.

— Просто это немного… чересчур, — пытаюсь объяснить я.

— А как бы ты хотела, чтобы тебя называли? — спрашивает он. Голос у него глубокий и спокойный. Хотел бы я быть таким же спокойным, как он. В его глазах блестят искорки веселья. — Мне называть тебя Сефи? Дорогая? Ангел? Принцесса?

— Я совершенно не хочу, чтобы ты называл меня принцессой, — говорю я, хмуро глядя на него. — Это имя для домашнего животного, а не для человека.

— Но ты выглядишь как принцесса, — говорит он, проводя пальцами по длинным золотым прядям, лежащим на моих плечах. — Все эти золотые волосы…

Он слегка улыбается, показывая мне длинную ямочку на своей щеке. Мое сердце замирает в груди. Я открываю рот, чтобы заверить его, что я не принцесса.

Но тут он тянется ко мне и целует меня, и слова на моем языке исчезают.

Ноа целует меня медленно, но не лениво. И нет ни фейерверков, ни землетрясений. Это не как в кино, когда двое прижимаются друг к другу, как будто их поцелуй — это их спасательный круг.

Это совсем не так.

Наоборот, он… мягкий. Мягкий, теплый и медленный. Рот Ноя нетороплив и нежен. Сначала маленькие поцелуи, прижимающиеся и прилипающие к сомкнутым губам. Одна его рука ласкает мою талию, другая поднимается, чтобы ласкать мое лицо. Его пальцы крепко держат меня, надавливая на мой подбородок, чтобы наклонить мою голову, как он наклоняет свою. Он открывает свой рот навстречу моему, медленно, сладко. Его язык проводит по моим губам, по моему языку. Его пальцы чуть сильнее впиваются в мою талию.

Я таю на его руках, как масло на теплом хлебе.

Я таю в тепле его медленных поцелуев, его кожи на моей, влажного тепла его языка.

Обхватив его шею руками, я притягиваю его ближе, углубляя наш поцелуй. Я не могу поверить, насколько это приятно. Тепло заливает мои щеки, грудь, живот. Тепло разливается между ног, где мне жарко, тесно и пульсирует.

Я не могу объяснить, но это похоже на первый поцелуй. Как в юности, когда целуешься в первый раз, когда чувствуешь, что делаешь что-то судьбоносное и запретное — почти табу. Я извиваюсь на коленях Ноя и прижимаюсь к нему, и просто чудо, что мне удается сдерживать хрипы удовольствия, поднимающиеся к горлу.

Наконец Ной разрывает поцелуй, мягко отстраняясь. Мои губы покалывает, они живы от ощущенй. Его теплое дыхание овевает мой влажный рот. Он говорит с придыханием.

— Куда ты хочешь чтобы я поцеловал тебя, принцесса?

Я смотрю на него, охмелев от удовольствия и неожиданности. Я едва уловила это прозвище — его вопрос тлеет в моем сознании, отбрасывая то свет, то тень на мои мысли. Никто еще не задавал мне такого вопроса. Я пытаюсь ответить, но мой голос срывается. Я тяжело сглатываю и отвечаю.

— Куда захочешь.

— А где тебе нравится? — спрашивает он, негромко и мягко. Он проводит большим пальцем по моей щеке. — Там? — Его рука скользит к моей шее, проводя по чувствительному пульсу. — Там?

Затем его пальцы опускаются к моему плечу, щекочут ключицу, скользят по впадинке у основания горла. — Там?

Везде, где он прикасается ко мне, моя кожа оживает, кажется, что она светится неоновым светом.

Я прикусываю губу.

— Везде, — говорю я ему, мой голос почти стонет.

Он издал низкий, глубокий смешок. — Да?

— Да.

Он прижимается ртом к моей щеке, как раз в том месте, где был его большой палец, и целует меня. Он целует мою шею, проводя языком по нежной коже. Я вздрагиваю от его прикосновений и наклоняю голову в сторону, открывая ему доступ. Его рот скользит по моей шее к горлу и проводит линию мелких перышек поцелуев по ключицам.

Это так приятно, что я не могу сдержаться: Я вскидываю бедра, прижимаясь к нему еще ближе. Когда мои бедра встречаются с его бедрами, мое сердце учащенно забилось, и я издала маленький возглас удивления.

Он твердый.

Действительно твердый.

Прежде чем я успеваю это осознать, Ной обхватывает меня одной рукой за талию и прижимает к себе. Затем мы падаем обратно на диван: я на спину, а Ной сверху, опираясь на локти. Его бедра прижимаются к моим, не сильно, но целенаправленно. Его эрекция упирается мне между ног, и по мне прокатывается волна возбуждения. Я издаю стон удовольствия, который он заглушает своим ртом, когда снова целует меня.

Несмотря на то, что очевидно, как он возбужден, его поцелуи не меняются. Он не становится более агрессивным или более настойчивым. Вместо этого поцелуй медленный, затяжной, настойчивый. Его рот покидает мой, его губы скользят к моей шее. Он посасывает чувствительную кожу, затем нежно ласкает ее языком.

Там, где его рот касается меня, волны удовольствия распространяются по мне, как рябь по воде. И теперь, когда мы здесь, когда я нахожусь под ним, когда его кожа прижимается к моей шее, а его эрекция — ко мне, я точно знаю, к чему это приведет. Я протягиваю руку между нами, и мои пальцы нащупывают крошечные перламутровые пуговки бюстье.

Но Ной отрывает рот от моей шеи, и его рука ложится на мою. Он берет мои пальцы в свои, не давая мне расстегнуть пуговицы на топе.

Я моргаю, глядя на него. Мое лицо такое горячее, что я могу только молиться и надеяться, что я не стала ярко-красной.

— Что ты делаешь? — Мой голос прозвучал хрипло, что привело меня в полное замешательство.

Лицо Ноя очень серьезно и серьезно смотрит на меня. — Давай остановимся здесь. Я вызову тебе такси.

Тепло, пульсирующее во всем моем теле, внезапно становится холодным.

— Что? — Я отталкиваю его от себя, и он тут же отходит в сторону, садясь на край дивана, пока я подтягиваюсь. — О чем ты говоришь?

— Давай на этом закончим, — говорит он, хотя его губы буквально еще блестят от моих поцелуев. — Завтра у меня тренировка, а у тебя, я уверен, утром занятия.

— Занятия? Да кого это волнует?

Меня захлестнула целая гамма эмоций.

Раздражение. Злость. Смущение. И, конечно, я все еще невероятно возбужден, что как-то усугубляет ситуацию. — Я не понимаю, неужели ты…

Я останавливаю себя и тяжело сглатываю. Мне вдруг захотелось заплакать, хотя плакать было не из-за чего.

Но вместо того, чтобы наблюдать за мной, игнорировать меня или играть в спокойствие, Ной делает то, чего я не ожидала.

Он объясняется со мной.

— Серафина. — Мое имя звучит в его устах мягко и сипло. — Я думаю, что ты великолепная девушка. Уверен, ты и сама можешь сказать, я нахожу тебя очень сексуальной, и есть куча вещей, которые я мог бы придумать, чтобы сделать с тобой на этом диване прямо сейчас. Так что мы расстаемся на ночь не потому, что я не хочу делать, и не потому, что ты мне не нравишься — потому что ты мне действительно чертовски нравишься. А потому, что это первый раз, когда мы проводим время вместе, а ты еще учишься в колледже, и я не хочу этим воспользоваться.

— Ты не пользуешься, — быстро говорю я.

— Я и не говорю, что пользуюсь, — говорит он. — Но я не собираюсь трахать тебя, когда мы впервые проводим время вместе. Я даже не пригласил тебя на свидание.

— На свидание? — Я бросаю на него взгляд, полный отвращения. — Я не из тех, кто ходит на свидания.

— Мы не обязаны идти на свидание, если ты не хочешь. — Он придвинулся ко мне поближе на диване, подняв руку в благоразумном жесте. — Но мы только что познакомились, и я не хочу, чтобы ты сделала что-то, о чем потом будешь жалеть.

— Мне восемнадцать, — говорю я, усаживаясь поудобнее. — Я же не ребенок. Я знаю, чего хочу.

— Мне двадцать, и я уже достаточно взрослый, чтобы понимать, что иногда в порыве чувств мы делаем то, о чем потом можем пожалеть.

Я отталкиваю его и встаю. — Я бы не пожалела, что переспала с тобой, но ты пожалеешь, что отверг меня!

Он смотрит на меня, его спокойствие не нарушено. — Я не отвергаю тебя, Сеф.

— Так в чем же тогда проблема? — Я сузила глаза. — Почему ты играешь в игры?

— Никаких игр, — говорит он. — Подумай неделю. Если ты все еще хочешь заняться со мной сексом, то возвращайся — ты знаешь, где я сейчас живу. Возвращайся, и я сделаю с тобой все, что ты захочешь.

Это самая снисходительная фраза, которую я когда-либо слышала в своей жизни, как будто мне нужно время, чтобы решить, с кем спать. Я скрещиваю руки и говорю ледяным тоном. — Почему ты думаешь, что я не найду себе кого-нибудь другого?

— Если ты этого хочешь. Я не распоряжаюсь твоей жизнью. Это ты делаешь.

Если бы это было так, то мы бы занимались сексом прямо сейчас, хочу я сказать. Но я не хочу доставлять ему удовольствие. Если Ной хочет заставить меня подождать неделю, то это прекрасно. Мне будет легче, чем ему.

Я в этом уверена.

На следующий вечер я отправляюсь в Лондон с Каяной Килберн и Камми. По дороге я даю им конкретное указание сделать как можно больше фотографий, на которых я танцую с парнями. Мое шелковое платье-слип возмутительно короткое и возмутительно тонкое. Под ним вместо бюстгальтера — изящный жемчужный жгут, а из аксессуаров — длинные перчатки из белой марли и туфли на шпильках.

Весь вечер я пью шампанское и принимаю все напитки, которые мне подносят мужчины. И юноши, и мужчины постарше. Я позволяю двум парням прижаться к моему телу на танцполе, а пожилому мужчине с серебряными волосами на висках положить руку на мою талию, наблюдая, как я пью изящными глотками его мерзкое виски.

Каяна и Камми с восторгом наблюдают за моими выходками, фотографируя их. Мужчины не получают от меня ничего, кроме кокетливых улыбок, но фотографии наводят на мысль о скандале и разврате. Я даже позволила Каяне сфотографировать, как Камми зубами перетягивает мою жемчужную шлейку, ее лицо находится между моими грудями, а я откидываю голову назад и смеюсь.

Я планировала запастись фотографиями и мучительно выкладывать их в течение недели — заставить Ноя заплатить за то, что он играл с моими чувствами и потребностями. Но к тому времени, когда мы выходим из клуба, я уже слишком пьяна для продуманной стратегии.

Я лежу, развалившись на сиденье лимузина, положив голову на колени Каяаны и держа телефон над головой. Я хихикаю про себя, пролистывая записи с камеры и отправляя Ною самые возмутительные снимки, которые только могу найти.

— Кому ты их отправляешь? — подозрительным тоном спрашивает Камми. — Это твое злобное хихиканье меня пугает.

— Наверное, Эвану, — ухмыляется Каяна, глядя на меня. — Разве это не финал? Роза и Эван, сидящие на дереве?

— Уже нет, — хмыкает Кэмми. — У нее теперь новый парень.

— Это не так, — бормочу я про себя.

Я занята тем, что посылаю Ною фотографию, на которой я нагнулась перед молодым банкиром с голубыми глазами и раскрасневшимся лицом. На снимке моя спина выгнута дугой, задница прижата к промежности банкира, костяшки пальцев побелели, когда он сжимал мою талию, выражение лица жадное. Ноа должен это ненавидеть. Я сопровождаю картинку сообщением.

Роза: Интересно, даст ли он мне то, что ты не смог?

Затем я посылаю ему эмодзи "поцелуй".

— Мне не показалось, что у нее есть новый парень, — говорит Каяна. — Не так, как она вела себя в клубе.

— Она пытается заставить его ревновать, — говорит Кэмми, сузив на меня глаза. — Я вижу.

— Я бы не рекомендовала такую авантюру, — говорит Каяна, проверяя свои длинные ногти цвета корицы. — Я пыталась сделать то же самое со своим бывшим, и он поклялся в любви, трахал все, что движется, а теперь он помолвлен.

— Эта помолвка не считается. Она устроена, — замечает Камми. — А ты сначала трахалась со всем, что движется.

Каяна помахала пальцем в сторону Камми. — Да, чтобы заставить его ревновать, очевидно. Что не сработало — очевидно.

Под стеной фотографий, которыми я завалила экран, наконец-то появляются три точки. Я подношу телефон ближе к лицу, прикусывая губу, пока он набирает текст. Наконец появляется сообщение.

Ной: Он не даст тебе того, что дам я, если ты вернешься в четверг.

Я сжимаю ноги вместе, жалея, что ему не так легко меня возбудить, жалея, что не позволила кому-то отвезти меня в гостиницу, а не вернулась в Спиркрест, чтобы провести еще одну ночь в муках сексуальной неудовлетворенности.

Тем не менее, я отказываю Ною в удовольствии. Я отвечаю на его сообщение.

Роза: Есть только один способ узнать…

Затем я посылаю ему эмодзи поцелуя и выключаю телефон.

На следующее утро я сижу за своим туалетным столиком — ну, за столом, переоборудованным под туалетный столик, — на лице у меня маска, а волосы убраны в пучок. Потягивая свой детокс-чай, я наконец-то включаю телефон. Я ухмыляюсь, глядя на экран, и жду, когда на него посыплются гневные сообщения и панические пропущенные звонки.

Я уже проделывала этот трюк раньше, и он никогда не подводил.

До сих пор, видимо.

Появляются уведомления, но только одно от Ноя.

Его ответ на мое последнее сообщение, отправленное через пару минут после моего.

Ной: Пожалуйста, оставайся в безопасности. Позвони мне, если я тебе понадоблюсь.

Я смотрю на его сообщение, поражаясь невыразимой наглости этого человека. Мало того, что он ведет себя так, будто ему все равно, трахаюсь ли я с кем-то еще, так он еще и достаточно джентльмен, чтобы беспокоиться о моей безопасности? Чтобы предложить забрать меня, если мне понадобится помощь?

Не может быть, чтобы он это имел в виду. Ной Уотсон, с его уродливой квартирой, сломанным носом и постыдной честностью, должен быть самым большим игроком, которого я когда-либо встречала.

Ни один парень не может быть настолько уверен в себе.

Даже не так: ни один парень не бывает настолько милым.

Ной притворяется, как и все остальные. Он как-то обманул меня, заставив думать, что он не играет в игры, но теперь я вижу его насквозь. К несчастью для него, я играю в эти игры гораздо дольше, чем он, и с гораздо более сильными противниками. Если я пережила трех королей, то, думаю, справлюсь и с простым садовником на полставки.

Пора назвать его блеф.

Проигнорировав его последнее сообщение, я отправляю ему сообщение.

Роза: Мой отец хочет, чтобы я приехала на благотворительный вечер в Лондон, и мне необходим парень. Не против?

К тому времени, когда он наконец-то отвечает, я уже смыла с лица маску, увлажнила кожу, допила чай для детоксикации, позанималась сорок пять минут йогой и пятнадцать минут дневником, накрасила ногти и пришила цветы на рукава винтажной джинсовой куртки Камми по ее просьбе, высказанной несколько месяцев назад.

Ной: Не совсем в моем вкусе. Когда?

Роза: В январе.

Ной: Я буду работать.

Я бросаю взгляд на свой телефон, но убеждаюсь, что мой ответ содержит кучу эмодзи улыбки и сердечка, чтобы изобразить миловидность.

Роза: Возьми выходной. Я заплачу тебе, если хочешь.

Ной: Меня не волнуют деньги.

Я ухмыляюсь. Лжец. Всех волнуют деньги — особенно тех, кто их не ненавидит.

Роза: Тогда в чем проблема?

Какие оправдания он будет придумывать? Я знаю, что он не захочет прийти. Такой, как он, будет бросаться в глаза на Гала-вечере.

Именно поэтому я хочу, чтобы он поехал. Наверное, придется переспать с ним, чтобы он согласился, но я с радостью пойду на такую жертву.

Через несколько минут на экране появляется его ответ.

Ной: Пришли мне дату и время, чтобы я не забыл.

На мгновение я непонимающе смотрю на свой телефон.

Роза: Ты придешь на гала-концерт?

В ответ он просто показывает большой палец вверх.

Я целую вечность смотрю на свой телефон, наполненный непонятной смесью триумфа, досады, беспокойства, удивления и восхищения.

Ной не просто тайный игрок.

Он опытный игрок.

В четверг я пропускаю занятия и посвящаю весь день планированию своего наряда, принятию ванны, пилингу, депиляции, увлажнению и покраске ногтей на руках и ногах. Когда я выхожу из ванной в пушистом розовом халате и сажусь за туалетный столик, чтобы приступить к прическе, на улице уже сгущаются сумерки.

Камилла входит, когда я уже на полпути к прическе — скорее, к ритуалу — с кипой учебников под мышкой. Она входит без стука, как обычно, и останавливается, как только видит меня. Ее глаза сужаются от подозрения.

— Куда ты идешь?

— Никуда.

— Ты весь день прогуливала уроки и сияешь, как будто провела весь день в спа-салоне. Ты определенно куда-то собираешься.

— Нет, — вру я.

Она плюхается на мою кровать и широко открывает рот.

— О. Боже. Роза. Ты возвращаешься в дом мистера Мортона. Не так ли?

— Заткнись, я не собираюсь в дом мистера Мортона! — Я замахиваюсь на нее рукой. — Ты такая глупая. Я встречаюсь с Ноем.

— Какой, на хрен, Ной? Клянусь, Роза, ты действительно все это выдумала, потому что откуда мне вообще знать, что этот парень существует?

— Господи, Камми, зачем мне врать? — Я хватаю свой телефон, выключая музыку, играющую на нем. — Вот!

Я сунула ей в лицо фотографию профиля Ноя, и она схватила мой телефон, уставившись на экран. Ее глаза расширяются, а рот приоткрывается, как будто я только что показал ей самую скандальную фотографию из когда-либо сделанных. Я не понимаю, почему, ведь фотография Ноя маленькая и размытая, простое селфи, на котором он улыбается. Камми смотрит между мной и фотографией.

— Это он?

— Да! Я же говорила тебе, что это не мистер Мортон.

Я выхватываю у нее свой телефон. Ее глаза сужаются.

— Ну и что? — властно спрашивает она, скрещивая руки. — Ну и что? Вы двое трахались? Ты спорила с отцом, а теперь трахаешься с садовником?

Ее школьная рубашка расстегнута, и под золотой цепочкой крестика на ключицах красуются крошечные пунцовые засосы. Подумать только, что эта одержимая мальчиками шлюха с засосами пытается обвинить меня в католицизме, просто смешно.

— Я не трахаюсь с помощниками, — огрызаюсь я. — Ты так судишь.

— Я просто не хочу, чтобы ты совершила ошибку, — говорит она более мягким тоном.

— Я и не совершаю, ясно? Я точно знаю, что делаю. Торжество состоится через пару месяцев, и Ной согласился поехать со мной. Когда мой отец увидит нас, он будет в такой ярости, что сделает все, чтобы я порвала с ним.

Камми медленно кивает, но на ее губах появляется сомнительная гримаса.

Я закатываю глаза. — Что?

— Ну, если он уже согласился пойти с тобой на гала-концерт, тогда зачем ты идешь к нему?

— Мой отец не позволит мне вернуть деньги, если я просто приведу на гала-концерт какого-то случайного незнакомца, очевидно. Он должен поверить, что мы действительно вместе, а для этого Ноа тоже должен в это поверить.

— И поэтому тебе нужно трахнуть его?

Я снова поворачиваюсь к зеркалу и киваю Камми через отражение. — Именно.

Камми наклоняет голову, ее глаза фиксируют мои через зеркало. — Ты трахаешься с ним не потому, что он тебе нравится?

— Фу, конечно, нет.

Я опускаю взгляд и смотрю на свое отражение.

Все, что я вижу, — это золотистые волосы в сверкающих волнах, кристально-голубые глаза, стеклянную кожу и лживый рот.

Перед тем как сесть в такси, я выпиваю два бокала вина, чтобы расслабиться. Это лишь немного помогает, потому что всю поездку в такси я смотрю в окно, положив подбородок на ладонь, постукивая розовыми ногтями по щеке, а мой желудок закручивается в узел.

Неважно, чего добивается Камми, но трах с Ноем — это обязательное условие плана. Если к тому времени, когда мы придем на гала-концерт, Ной не будет считать меня своей, мой отец сразу же узнает об этом. Он поймет, что именно я делаю, и, возможно, даже попытается надуть меня.

Нет. К тому времени, как мы войдем на гала-концерт, каждый человек должен знать, что Ной трахает меня. Даже совершенно незнакомые люди должны знать. Это должно быть ощутимо, неоспоримо.

Я должна трахнуть Ноя, но если я также хочу трахнуть его, то что с того?

Я уже трахалась с теми, с кем не хотела. Это не то, что мне нравится. И если я симулировала большинство своих оргазмов, это не значит, что я не заслуживаю настоящих оргазмов.

А от Ноя исходит энергия человека, который точно заставит меня кончить. Может быть, дело в том, что мы такие разные, или в запрете быть с тем, с кем я не должна, или в его большом теле и дерзкой позиции, которая заставляет меня чувствовать это. Я не уверена.

Но я не понимаю, почему я должна чувствовать себя дерьмово из-за желания заняться с ним сексом.

Такси останавливается у отвратительного многоквартирного дома. Я натягиваю на себя пальто и выхожу. Теперь, когда я здесь, мое сердце превращается в испуганного кролика в моей груди, отчаянно пытающегося вырваться на свободу. Я делаю глубокий вдох и подхожу к двери, нажимая на кнопку звонка Ноа. Он отвечает почти сразу, приглашая меня войти.

Я медленно поднимаюсь по ступенькам к его квартире, делая глубокие вдохи. Когда я подхожу к его двери, я хочу казаться спокойной и собранной. Я даже не знаю, почему я так нервничаю — это он сейчас должен быть взволнован.

Потому что, когда я готовилась, я позаботилась о том, чтобы Ной не смог отказать мне в этот раз. Поэтому на мне черный плащ во всю длину, поверх самого красивого розового белья, которое у меня есть — французское кружево и жемчуг — и ярко-розовые туфли на каблуках. Я выгляжу на миллион долларов, как подарок богов.

Это Ной должен нервничать при виде меня. А не наоборот.

Дойдя до его двери, я поднимаю руку, чтобы постучать, но дверь открывается раньше, чем я успеваю это сделать. Ной в серых трениках и черной толстовке, но я едва успеваю взглянуть на его лицо. Он притягивает меня к себе, поднимает на руки и затаскивает в свою квартиру. Дверь захлопывается, и он вталкивает меня в нее, прижимаясь ко мне всем телом и впиваясь в мои губы голодным поцелуем.

Я обхватываю его за плечи и с трудом сдерживаюсь, чтобы не застонать, когда его язык скользит по моему рту. Он целует меня так, будто изголодался по этому — изголодался по мне. Он целует меня так, будто хочет обладать мной.

Возможно, он ревновал больше, чем я могла предположить.

Он отстраняется с хриплым вздохом, но я ловлю его нижнюю губу между зубами и сильно кусаю. Достаточно сильно, чтобы он вздрогнул от шока или боли. Он проводит большим пальцем по губе и смотрит на нее.

— У меня кровь.

Я ухмыляюсь. — И что?

Его глаза темнеют, но он говорит с полуулыбкой. — Ты — маленькая злобная сучка.

— Ты не должен был заставлять меня ждать.

Он прижимает меня к себе, обхватывая руками мою задницу, и я обхватываю его ногами за талию, а руками обхватываю его шею.

Прижимаясь поцелуем к моей шее, он прошептал: — Я искуплю свою вину, принцесса.

— Как?

— Как ты захочешь.

Тепло разливается по моему телу. Может быть, это алкоголь, или внезапное тепло его квартиры, или жар его тела — трудно сказать.

Но больше всего меня возбуждает напористость Ноя. То, как он несет меня по квартире и бросает на свою кровать. То, как он стоит надо мной, по-мальчишески небрежно стягивая с себя толстовку. Его футболка слегка приподнимается, волоча за собой толстовку, и я вижу твердый пресс и ярко выраженную V-линию.

— Давай, — говорит он, глядя на меня сверху вниз. — Что бы ты хотела, чтобы я сделал, принцесса? Я знаю, какой ты можешь быть властной. Приказывай мне.

Влажные струйки стекают по моим ногам, мое ядро сжимается от его слов.

Развязав пояс, я расстегиваю плащ и приподнимаюсь на локтях. — Поцелуй меня.

Его взгляд пробегает по моему телу: прозрачный розовый лифчик и трусики, едва скрывающие меня от него, мои длинные ноги, мои ступни в блестящих розовых туфлях Louboutins. Я не могу разобрать выражение его лица, но в его щеках горит краска, а в глазах — неприкрытый голод.

Он опускает одно колено на кровать, прямо между моих ног, и падает вперед, опираясь на руки, руками подперев мою голову. — Где?

Теперь я немного нервничаю. Я ожидала, что он развалится на части при виде меня. Его уверенность настолько противоречит его мягким манерам, что это смущает. Но я же Серафина, мать ее, Розенталь. Если он думает, что я просто растекусь лужицей и превращусь в бессвязное месиво, то он жестоко ошибается.

Я показываю на свои губы. — Вот.

Он повинуется, медленно целует меня в губы.

— Где еще? — бормочет он мне в губы.

Я показываю на свою челюсть, затем на шею. — Вот. Там…

Он целует и то, и другое влажными, затяжными поцелуями.

— Мм… — Его голос — низкий, глубокий рокот. — Где еще?

Я показываю на место между грудями, где крошечные перламутровые пуговки украшают центр бюстгальтера. — Там тоже.

— Мм. — Он скользит рукой к моей талии, наклоняет меня к себе и прижимается ртом к моим грудям. — Где еще, принцесса?

Глядя ему прямо в глаза, я показываю на свои груди.

Он смотрит на них, все еще покрытые розовым кружевом. На мгновение я ожидаю, что он споткнется, начнет шарить руками в поисках застежки, пытаясь расстегнуть лифчик. Но он этого не делает. Вместо этого он наклоняется и целует основание моего горла, проходя по линии между грудями, целует и там.

А потом он целует мою грудь через кружево. Сначала я едва чувствую его губы, но потом он закрывает рот на одном соске. Он прижимает к нему язык так, что я чувствую и влажный жар его языка, и текстуру кружева. Мои глаза закатываются, и я закрываю их со вздохом удовольствия.

Под его губами моя кожа становится сверхчувствительной, каждый нерв оживает. Мои соски напрягаются, и я выгибаю спину, вжимаясь в его рот, желая большего.

Но он отстраняется, оставляя лишь мокрые кружева моего бюстгальтера. Я перевожу дыхание и поднимаю на него глаза.

— Хочешь, я сниму его? — спрашиваю я, показывая на лифчик.

— Нет, — говорит он, к моему удивлению. — Оставь его. Сними пальто.

Я делаю, как он говорит, и отбрасываю черный плащ. Никто из нас не смотрит, куда он упал. Когда я ложусь на спину, Ной опускается ко мне, но я упираюсь острым каблуком своей блестящей розовой туфли ему в грудь. Он приподнимает бровь, и я нажимаю сильнее, впиваясь каблуком в его кожу.

Уголок его рта кривится в полуухмылке. — У тебя прямо-таки злая натура, ты знаешь об этом?

Я смеюсь, низко и мягко. — Ты думаешь?

— Мм, да. — Он берет мою ногу в руку, но вместо того, чтобы снять туфлю, он целует мою лодыжку. — Думаю, да.

— Ты ведь не боишься, правда? — насмешливо спрашиваю я, хотя мое дыхание сбивается при каждом поцелуе, хотя сердце бешено колотится в груди, хотя я так возбуждена, что мне больно.

— Нет, — говорит он, целуя внутреннюю сторону моего колена. — Я не боюсь.

— Тебе нравится, когда девушки грубят тебе, Ноа?

— Нет, принцесса, — говорит он, глядя на меня из-под капюшона и лениво ухмыляясь. — Мне нравится, когда ты грубишь мне.

Ноа целует мое внутреннее бедро, продвигаясь вверх. Своими сильными руками он вдавливает другую мою ногу, заставляя меня раздвинуть бедра для него. Как будто ему когда-нибудь нужно было заставлять меня. Я делаю это без сопротивления.

Он устраивается между моих ног и смотрит на меня сверху вниз. В его взгляде есть что-то дерзкое и бессовестное: восхищение, желание, голод. С ним не нужно беспокоиться о том, нравится ли ему это, не нужно сомневаться в себе. Под его взглядом я чувствую себя красивой, желанной, восхитительной.

Я снова выгибаю спину и прикусываю нижнюю губу, глядя на него сверху. Его квартира освещена тускло, но все же достаточно ярко, чтобы я могла прекрасно его разглядеть. Его короткие темные волосы, серые глаза. Он удерживает мой взгляд, когда я смотрю на него, и проводит рукой от моего бедра к животу. Он легонько проводит по нему своими сильными пальцами, заставляя мышцы подрагивать под его рукой. Затем его рука опускается ниже, к нежному кружеву моих трусиков. Он потянул за пояс, но не спустил его вниз. Вместо этого он проводит большим пальцем по моей киске, по трусикам.

Ленивая ухмылка возвращается и расширяется. — Ты мокрая.

Я облизываю губы. — Очевидно.

— Я хочу попробовать тебя на вкус, — говорит он.

На мгновение я теряю дар речи от его честности и откровенности. Он отодвигается от меня и аккуратно скатывает трусики с бедер, спуская их по ногам, следя за тем, чтобы они не зацепились за пятки. Затем он отбрасывает их в сторону. Приподняв мои бедра руками, он перекладывает меня на кровать, словно я ничего не вешу, и притягивает к себе, опускаясь на колени у кровати.

Вместо того чтобы опустить голову мне между ног, он облизывает губы, его взгляд медленно путешествует по моему телу, по груди, все еще в лифчике, задерживается на твердых сосках, виднеющихся сквозь намокшее кружево, затем останавливается на моем лице.

Я смотрю на него, покачивая бедрами в его руках. — Ну же.

— Мне нравится смотреть на тебя, — говорит он. — Это возбуждает.

Затем он смотрит вниз, скользит руками по моим бедрам, поднимая мои ноги так, чтобы они закрывали его лицо.

— Ты вся красивая, — говорит он задумчиво.

Он целует меня в киску, мягким, затяжным поцелуем. Он целует влажную щель, его язык проникает между губами, дразня меня. Но в Ное нет ничего напряженного, во всем, что он делает. Он не давит слишком сильно и не спешит. Он целует меня медленно, не торопясь, наслаждаясь, как будто нет ничего приятнее, чем опуститься на меня.

Он отстраняется на секунду и медленно слизывает мои соки с губ, вытирая уголок рта большим пальцем. В его горле раздается низкий стон. — Ты так же хороша на вкус, как и на вид.

По мне пробегают мурашки, и я сжимаю его голову бедрами, моя киска сжимается от его слов.

Не дожидаясь этого, он снова накрывает меня своим ртом, целуя и облизывая меня с энтузиазмом. Я наблюдаю за ним, за тем, как он закрывает глаза от удовольствия, когда его язык проводит по моей щели вверх и вниз. Его удовольствие только усиливает мое: Я ложусь на его кровать и упираюсь пятками в матрас, чтобы зафиксироваться и поднять бедра навстречу его рту.

Он находит мой клитор, но в этом нет ни агрессии, ни триумфа, только нежные прикосновения кончиком языка. Его нежность сводит меня с ума. Я извиваюсь в его руках, и с моих губ срывается слабый стон. Я пытаюсь скрыть этот звук, но как только я это делаю, Ной останавливается, отрывает свой рот от меня и поднимает глаза на меня.

Запустив пальцы в волосы Ноя, я крепко сжимаю короткие темные пряди. Я хочу наказать его за то, что он отодвинулся, за то, что остановился, но Ной не вздрагивает и не стонет. Он смотрит вверх; его губы и подбородок влажно блестят, и он ухмыляется.

— Ой, — говорит он без малейшего намека на искренность.

Я смотрю на него сверху вниз. — Не останавливайся, идиот.

— Тогда не закрывай рот. Я хочу тебя слышать.

— Так ты теперь босс?

Он тихо смеется, а затем, не сводя с меня глаз, проводит языком по моей киске. Меня пробирает дрожь, и мои бедра выгибаются в его руках.

— Никогда, — отвечает он. — Но будь для меня хорошей девочкой, принцесса. Дай мне послушать твой красивый голос.

— Ладно, — огрызаюсь я.

— Хорошо, — пробормотал он. — А теперь, раз уж ты такая властная, почему бы тебе не показать мне, как ты этого хочешь? Давай, принцесса. Покажи мне, какой грязной и красивой девочкой ты можешь быть. Трахни себя используя мой язык.

Я сильно прикусываю губу, но в его глазах и словах звучит вызов, который я не могу отрицать. Запустив обе руки в его волосы, я прижимаюсь бедрами к его лицу и трусь о его язык. Он берет мои бедра в свои руки, поддерживая меня, но позволяет мне двигать бедрами, как я хочу. Из его горла вырываются низкие стоны удовольствия, и они словно бензин, подлитый в огонь моего желания. Я двигаюсь быстрее, уже так близко, что почти не смею дышать.

Затем Ной убирает одну из своих рук из-под моего бедра. Я смотрю на него: его глаза закрыты, лицо измазано влагой, и он сунул руку в брюки. Движение его руки под мягкой тканью трусов говорит о том, что он трогает себя, и мысль об этом — мысль о том, что его рука работает с его членом, пока я трахаю себя используя его язык, — заставляет меня взлететь на головокружительную высоту.

Я кончаю, задыхаясь от неожиданности; я кончаю так сильно, что свет вспыхивает за моими веками, когда я сжимаю их. Мои бедра обхватывают голову Ноя, а мои бедра беспорядочно двигаются в такт волнам удовольствия, проникающим в мой рот.

Затем я со стоном падаю обратно на кровать. Мои глаза распахиваются. Я смотрю на него, потрясенная силой своего оргазма. Я не помню, когда я в последний раз так сильно кончала. Мои бедра неконтролируемо дрожат. Ной даже не выглядит самодовольным. Он облизывает губы — его рука все еще работает с его членом медленными движениями. Он смотрит прямо мне в глаза.

— Черт, — говорит он. — Это было чертовски сексуально.

Я слабо смеюсь, опираясь на локти. Мои ноги как желе — я почти уверена, что упаду, если попытаюсь встать.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, задыхаясь, хотя уже знаю.

— Я тебе покажу.

Не сводя с меня глаз, он встает с кровати и стягивает с себя брюки, отбрасывая их в сторону. Его член, как и он сам, большой и толстый. Влага покрывает толстый кончик, и я облизываю губы при виде его. Но Ной берет член в руку, не сводя глаз с меня. Кажется, его не смущает, что он стоит передо мной голый. Он двигает кулаком длинными, твердыми движениями, и у меня перехватывает дыхание, когда я наблюдаю за ним.

— Тебе это нравится, да? — спросил он задумчиво. — Смотреть, как я трогаю себя, когда я так сильно хочу тебя?

Для такого спокойного, непритязательного парня Ной, несомненно, обладает уверенной, властной стороной. То, как он гладит себя, настолько самоуверенно, настолько властно, что это почти пугает.

— Да. — Я вздохнула. — Мне это нравится.

— Это тешит твое самолюбие, принцесса? Знать, что ты меня так завела, что мне приходится себя трогать?

Я думаю, не является ли это частью тех игр разума, в которых он так хорош. Заставляя меня чувствовать, что я контролирую ситуацию, в то время как вся реальная власть принадлежит ему. Я поднимаю ногу и упираюсь острым кончиком каблука в его грудь, где толстые мышцы и кожа блестит от пота.

— Да, — признаю я, глубже погружая каблук.

— Черт.

Его глаза закрываются, а мышцы живота напрягаются. Его рука движется чуть быстрее.

— Прекрати, — резко говорю я, сопровождая свою команду ударом каблука в его грудь.

Он делает то же самое, что я говорю. Я медленно сажусь и отхожу к краю кровати. Я облизываю губы, немного нервно глядя на его член — пугающей толщины.

Обычно я не делаю минет. Это большая работа, и я редко получаю от нее удовольствие. Но сейчас я думаю только о том, как обхватить его член губами и попробовать его на вкус.

Я сползаю на пол и становлюсь перед ним на колени. Он наблюдает за мной; он больше не улыбается. Вместо этого на его лице появилось выражение, похожее на боль. Я подхожу ближе, пока мой рот не оказывается в нескольких сантиметрах от его члена, и я почти чувствую его тепло. Все это время я не свожу с него глаз. Его горло вздрагивает, когда он сглатывает. Он облизывает губы и проводит двумя пальцами по моей щеке, осторожно приподнимая мой подбородок, чтобы я посмотрела на него.

— Ты уверена? — спрашивает он хриплым голосом.

Что за вопрос, когда мои губы так близко к его члену. Но этот вопрос сексуальнее грязных слов. Он заставляет меня сжать бедра, чтобы не выдать глубокой пульсации между ног. — Я хочу.

Он отпускает свой член. Он берет мое лицо в руки и нежно наклоняет его вверх. — Ты чертовски красива, ты знаешь.

На моих щеках появляется жар. Он проводит большим пальцем по моим губам. Он слегка оттягивает мою нижнюю губу. Я открываю рот, не сводя с него глаз. Он смотрит на меня с любопытством, почти задумчиво, переводя взгляд с меня на рот. Он проводит указательным и средним пальцами по моим губам, надавливая пальцами на мой язык.

Я смыкаю губы на его пальцах и слегка посасываю. Он наклоняет голову, наблюдая за мной. Его щеки раскраснелись, губы слегка приоткрыты. Он возбужден, его член огромен и подпрыгивает от каждого толчка, но он не выглядит удовлетворенным или довольным. Он выглядит… голодным. Отчаявшимся. Почти сломленным.

Медленно двигаясь, я скольжу ртом вверх и вниз по его пальцам, немного дразня то, что я собираюсь сделать. Я двигаюсь вниз, пока мои губы не касаются костяшек его пальцев, делаю паузу, чтобы посмотреть на него сверху, а затем двигаюсь обратно, посасывая кончики его пальцев.

— Черт, — шепчет он, его голос груб. — Хорошая девочка.

Он вынимает пальцы из моего рта. Ниточка слюны на секунду соединяет его пальцы с моими губами, а затем обрывается. Придвинувшись ближе к нему, я осторожно беру его член в одну руку. Он толстый и теплый, с удовольствием заполняет мою ладонь, и его член подергивается, когда я обхватываю его пальцами.

Сначала я облизываю кончик, пробуя на вкус эту манящую бусинку спермы. Он стонет, вызывая во мне всплеск удовольствия и гордости. Жаждая извлечь из него еще больше звуков, я облизываю его член по всей длине, затем беру в рот кончик и сосу его.

Его руки лежат на моей голове. Они не хватают меня за волосы, как я его, но удивительно нежно направляют мою голову, пока я скольжу ртом вверх и вниз по его члену, вбирая его глубже. Я наращиваю ритм, не быстро, но уверенно, пока его член не касается задней стенки моего горла. Я сглатываю, заставляя себя не кашлять, и на глаза наворачиваются слезы.

— Черт!

Я в тревоге поднимаю голову при звуке хриплого голоса Ноя. Он вынимает свой член из моего рта и, взяв мой подбородок в руку, большим пальцем вытирает слюну с моих губ.

— Тебе нужно остановиться, — хрипит он. — Я так близок к этому. Если ты не остановишься, я кончу тебе в рот.

— Я не против.

Он тихонько смеется, помогая мне встать на ноги. — Ты — живая влажная мечта, ты знаешь это? Но я не успел трахнуть тебя в прошлый раз, и с тех пор не могу перестать думать об этом.

— Правда? — спрашиваю я, обхватывая его шею руками.

Он прижимает меня к себе и переносит нас обоих на свою кровать. — О да. Я думал об этом с тех пор, как ты прислала мне фотографию своих красивых сисек. Я думал об этом всю ту ночь, когда ты прислала мне все те фотографии, на которых ты в клубе. Теперь я думаю об этом почти все время.

Он повалил меня на матрас, и я подняла на него глаза. — Почему ты мне не сказал?

Он пожимает плечами. — Сейчас говорю.

— Ух, как ты надоел.

Целуя мою шею, он берет свой член в руку, скользит им по моей киске, лаская мой клитор и проводя по скользкой щели.

— Продолжай, — бормочет он мне в шею. — Почему бы тебе не рассказать мне побольше о том, как я тебя раздражаю?

— Ты чертовски раздражаешь, — говорю я. Он прижимает головку своего члена к моему входу, и мое дыхание сбивается, застревая в горле. Мое сердце бьется неровно. Что, если он не подходит? Что, если он слишком велик для меня?

— Продолжай, — говорит он, скользя губами от моей шеи к щеке.

— Ты так чертовски раздражаешь и… — Он прижимается ко мне. — Твоя техника флирта — дерьмо. Я удивляюсь, что у тебя вообще есть девушки, и… ох, черт возьми!

Давление, невыносимое давление, и вот он уже внутри меня. Он двигается медленно, проталкиваясь глубже, медленно, давая мне время привыкнуть. Мое дыхание задерживается в груди, которая кажется слишком маленькой. Каждая часть меня сейчас чувствует себя слишком маленькой. Он останавливается, когда его бедра наконец встречаются с моими. Приподнявшись на локтях, он смотрит на меня сверху вниз.

— Ты в порядке, принцесса?

Я киваю. Смотреть ему в глаза, когда его член погружен в меня по самую рукоять, — это совершенно новый уровень близости. Я пытаюсь отвести взгляд, но он берет мою челюсть в свою руку и осторожно поворачивает мою голову так, чтобы я оказалась лицом к нему.

— Посмотри на меня, красавица. — Его голос не властный, а мягкий, почти нежный. — Ты так хорошо чувствуешься на моем члене. — Его пальцы проводят по моей щеке, переходят к шее, к украшенной кружевами груди. — Ты чертовски красива.

Он медленно вводит и выводит член, переводя дыхание. — Красивая маленькая принцесса. — Его голос становится грубым, когда он берет мою талию в свои руки, выгибает мою спину, трахая меня глубже. — Хорошенькая, грязная маленькая принцесса.

Мои бедра неконтролируемо вздрагивают, спина дугой отрывается от матраса. Я сжимаюсь вокруг его члена с каждым ударом, его слова делают меня такой мокрой, что комната наполняется непристойными звуками. Ной вводит и выводит член из меня, одной рукой придерживая меня за талию, а большим пальцем поглаживая мой клитор.

Он наблюдает за мной со смесью гордости и желания, прикусывая губу, когда я выгибаю спину. Его глаза блуждают по моему телу, задерживаясь то на моем рте, то на груди, то на животе.

С сильным толчком он опускается на меня, хватая меня за запястья, чтобы прижать мои руки к голове. Он так глубоко вошел в меня, что я чувствую, как он скребется о мой клитор, и я сглатываю, задыхаясь от переполняющих меня ощущений.

— Тебе ведь это чертовски нравится, правда? — спрашивает он, прижимаясь к моему уху.

Я судорожно киваю. — Боже, о Боже, да.

Он целует мои губы и вколачивается в меня, трахая меня глубже, ударяя по клитору. Он смеется, с грохотом ударяясь о мою кожу.

— Тебе нравится, когда я говорю тебе грязные слова, не так ли? — спрашивает он. — Милая маленькая богатая девочка — ты просто хочешь, чтобы тебя боготворили. Поэтому тебе нравится, как я с тобой разговариваю, и нравится, как я тебя трахаю. — Я отчаянно киваю, мой голос застревает в груди. — Тебе нравится, когда тебя трахают, как маленькую роскошную шлюшку. — Его толчки становятся жесткими и короткими, и все мое тело напрягается и вздрагивает, находясь на грани очередного оргазма. Каждый толчок своих бедер он сопровождает рычанием. — Моя грязная. Черт возьми. Принцесса.

Я кончаю с криком, отталкиваясь спиной от кровати, прижимаясь грудью к его груди. Мои бедра двигаются сами по себе, но они прижаты к его груди. Он вонзается в меня, его толстый член в моей сжимающейся киске усиливает каждый импульс. Его дыхание переходит в резкие вздохи, а толчки становятся все жестче. Я затаила дыхание, ожидая его оргазма, жаждая его удовольствия не меньше, чем своего собственного.

Он внезапно выходит из меня и обхватывает член одной рукой, а другой продолжает держать мою руку над головой. Он вырывается и с глубоким стоном кончает, разливаясь по моему животу и даже сиськам.

На мгновение в комнате воцаряется тишина, за исключением смешения наших задыхающихся дыханий. Ной опускается рядом со мной, обнимая мою грудь и прижимаясь губами к моему виску. Когда я наконец перевела дыхание, чтобы заговорить, я повернула голову к нему.

— Ты должен был войти в меня, — бормочу я тоненьким голоском. — Я принимаю противозачаточные средства.

Он вздыхает, треплет влажные волосы на моем виске и целует меня в щеку. — Мне очень жаль, принцесса. Я должен был спросить заранее — я собирался, но увлекся. Прости меня.

Я показываю на свое тело, на канаты спермы, нарисованные на моей коже, на кружева лифчика.

— Посмотри, какой беспорядок ты устроил.

Мой тон злой, но я не могу скрыть ухмылку удовлетворения, которая появляется на моих губах при виде моего тела, покрытого доказательствами желания Ноя.

— Прости, принцесса. — Он наклоняет мою голову к себе и целует мой рот. — Я больше так не буду.

Он говорит мне на ухо, понижая голос до рыка. — В следующий раз я войду в тебя и кончу в тебя до последней капли.

С этими словами Ной сползает с меня, протягивая мне руку. Я принимаю ее, слишком взволнованная, чтобы говорить, и он помогает мне подняться, подхватывая меня, когда мои дрожащие ноги подкосились и я чуть не упала. Мы оба задыхаемся от смеха, когда он ведет меня в ванную.

Я стою, голая и дрожащая, в его ванной, а он расстегивает мой лифчик и смачивает полотенце горячей водой. Нежными, терпеливыми движениями он вытирает с меня сперму, затем запускает душ и заставляет меня зайти в ванну.

Моя грудь набухает от нахлынувших эмоций. Никогда еще парень не подмывал меня после секса. Обычно я ускользаю в ванную и сама за собой ухаживаю. Но Ной не просто вытирает меня: он принимает душ, моет мои волосы, мою кожу, ополаскивает меня. Его шампунь и гели для душа пахнут так же, как он, — морозно, чисто и мужественно. Он нежно и терпеливо проводит горячей водой по моим длинным волосам, пока они не освободятся от пены.

Когда я заканчиваю, он заворачивает меня в полотенце и сушит мои волосы. У него нет ничего, кроме фена, и это далеко от множества тщательных этапов моей процедуры очистки кожи и волос, но есть что-то невероятно приятное в том, как он заботится обо мне. Твердо, но нежно. Он ничего от меня не требует. Он даже не заставляет меня ничего говорить.

Когда мы закончили, он отвел меня в свою спальню и дал мне воды. Мы ложимся в постель, и он прижимает меня к себе. Его тело теплое, мышцы его груди и плеч создают подушку, в которую я могу уткнуться лицом, когда он обхватывает меня руками. Я просовываю одну из своих ног между его бедрами и закрываю глаза.

— Знаешь, ты была права, — шепчет он, когда я уже почти засыпаю, прижимаясь губами к моей голове.

— В чем? — сонно спрашиваю я.

— Я действительно никогда раньше не встречал такой девушки, как ты.

Четверги скоро становятся днями Ноя, а день Ноя вскоре становится моим любимым днем недели. Чтобы не пропускать занятия каждый четверг, я взяла за привычку делать все свои процедуры по депиляции, уходу за кожей и подготовке в среду вечером. По четвергам я тайком покидаю кампус, сажусь в такси и провожу вечера с Ноем.

Секс с Ноем вызывает привыкание, потому что он не похож ни на один из тех, что были у меня раньше.

И это не потому, что у меня никогда не было хорошего секса. У меня был ужасный секс — у большинства девушек, — но был и достойный секс. Секс со взрослыми, опытными мужчинами. Секс с партнерами, которые очень старались, чтобы я кончила.

Но такого секса, как с Ноем, у меня еще не было.

Ной занимается сексом так, будто не беспокоится о том, что я кончу, потому что верит, что я кончу. Нет никакого давления, и я никогда не чувствую, что он торопит меня к финишу. Ной нетороплив и нежен, и, кажется, ему чужды стыд и смущение. Кажется, его волнует только удовольствие, которое он мне доставляет.

Он встанет на колени, если придется, и будет умолять, если я попрошу его об этом. Когда я немного грубо обращаюсь с ним, дергаю за волосы, хватаю за шею, царапаю руки, спину или бедра, он позволяет мне это, тихонько стонет. Он не лгал, когда говорил, что ему нравится, когда я грубая. Он любит, когда я злая.

Но ему также нравится, когда я хнычу и дрожу. Он любит лакомиться моей киской до тех пор, пока я не начну извиваться в его руках и громко и протяжно стонать. Иногда он смотрит на меня сверху, глаза яркие, щеки и подбородок влажные, в его выражении столько гордости, что хочется похлопать и угостить его.

А иногда он как будто не может себя контролировать. Он укладывает меня на живот с задницей вверх, трахает меня с остервенением, его стоны грубы и первобытны, он бормочет грязные слова и проклятия мне в затылок. В такие моменты Ной трахает меня жестче, чем кто бы то ни было.

Он трахается сильнее, чем рок-звезда.

Он трахается как бог.

И Ной не просто трахается. Ной убирает и готовит. Он разговаривает и обнимает. Он проводит пальцами по моей спине, пока я засыпаю, прижавшись к нему. Ной, как бы дико это ни звучало, похоже, почти наслаждается временем, проведенным со мной.

Однажды снежным вечером в начале января, после того как я вернулась из недельного отпуска с друзьями в Аспене, я лежу на животе, положив голову на руки. Ной лежит рядом со мной и играет с длинной прядью моих волос. Он разглаживает ее между пальцами и отпускает на спину, а затем снова берет в руки.

— У тебя действительно самые красивые волосы, — задумчиво говорит он.

— Как у принцессы? — спрашиваю я со смехом.

— Да, как у принцессы. Прически для девушек, которые живут в замках и не должны работать или что-то делать.

— Я работаю и что-то делаю! — Я протестую, подперев подбородок, чтобы посмотреть на него.

— Да? — Он смеется, и в его смехе есть немного издевки. — Например?

— Я хочу заниматься дизайном и созданием одежды, — говорю я ему.

Он наклоняется, чтобы поцеловать меня в плечо. — А не просто носить ее и снимать, чтобы соблазнять бедных невинных парней вроде меня?

— Нет. — Я отталкиваю его. — Конечно, мне это тоже нравится. Но я хочу когда-нибудь иметь свой собственный лейбл. В следующем году я собираюсь поступать в школу моды.

— Правда? — Он смотрит на меня с благодарным кивком. — Это справедливо, беру свои слова обратно, принцесса. Как ты собираешься назвать свой бренд?

На мгновение я задумалась, пожевав внутреннюю сторону щеки. Я давно мечтала о собственном бренд — хочу, чтобы когда-нибудь у меня был свой дом моды, — но никогда раньше не задумывалась о названии. Наверное, это никогда не казалось мне реальным.

Сейчас, когда до окончания школы осталось всего полгода, это впервые становится реальным.

— Я еще не уверена, — отвечаю я наконец. Я перевернулась на спину, толкнув его на спину, чтобы лечь щекой на его плечо, а ногой и рукой облокотиться на него. — У тебя есть какие-нибудь предложения?

Он на мгновение задумывается, прищурив свои карие глаза. В уголке его глаза есть крошечное пятнышко, которое я раньше не замечал, и бледный шрам возле брови, о котором я должна спросить его.

— Ну что ж, — говорит он наконец. — Разве это не должно быть твое имя? Твоя фамилия?

Я гримасничаю. — Розенталь?

— Твоя фамилия Розенталь? — спрашивает он.

Я забыла, что никогда не говорила ему свою фамилию. Я вообще не собиралась ему говорить. Теперь он знает мою полную фамилию. Все, что ему нужно сделать, — это набрать меня в Гугле, и он найдет мои социальные сети, все эти дурацкие блоги и статьи о том, что я ношу, где отдыхаю, с кем, по слухам, встречаюсь.

Но я не хочу, чтобы он знал все это. Я хочу, чтобы он просто знал меня, настоящую, прямо здесь, перед ним.

— Да, — угрюмо говорю я. — Но это имя моего отца, а не то, что я хочу называть своим брендом. Мне нужно собственное имя. Что-то женственное, но с изюминкой.

Название бренда не так уж и важно, но я хочу уйти от темы своего имени. Часть меня хочет приказать ему никогда не искать меня, но я боюсь, что это еще больше подтолкнет его к этому. Если бы кто-то попытался запретить мне искать его, это было бы единственное, что мне хотелось бы сделать.

Надеюсь, Ной забудет мое имя к тому времени, как я уйду. Он открывает рот, чтобы сделать еще одно предложение, но я скольжу к нему и накрываю его рот своим, целуя его глубоко и медленно. Его руки тут же обвиваются вокруг моей талии. Он с энтузиазмом целует меня в ответ, его язык скользит по моему, посасывая его. Что-то твердое и толстое упирается мне в живот.

Я отстраняюсь от него с ухмылкой и облизываю губы. — Не слишком увлекайся. Я уже заказала такси.

Он смеется. — Тебе просто нравится мучить меня, не так ли?

Опираясь руками на его грудь, я прижимаюсь к его эрекции и смотрю на него с самой невинной улыбкой. — Я не понимаю, о чем ты.

Затем я спрыгиваю с него и слезаю с кровати. Он смотрит, как я одеваюсь. Когда я надеваю чулки, его рука скользит по гладким ребрам его брюшного пресса и по животу, забираясь под одеяло. Я бросаю на него взгляд.

— Тебе лучше не трогать себя.

Он хмурится, но вытаскивает руку из-под одеяла. — Ты думаешь, это просто так пройдет?

— Конечно, пройдет. — Я натягиваю платье и беру туфли из угла, куда они упали, когда Ной снял их с меня и выбросил. — Оно уйдет, когда я это сделаю.

— А если оно вернется?

Я пожимаю плечами. — Не обращай внимания.

— Ты серьезно? — Он резко садится. — Мне нельзя дрочить, пока я тебя не увижу?

— Угу. — Я заканчиваю одеваться и наклоняюсь, чтобы поцеловать его. — Тебе лучше делать то, что тебе говорят, или я узнаю.

Он бросает на меня полусерьезный взгляд, в котором больше недовольства, чем злости. — Когда ты придешь в следующий раз?

— Как обычно. — Я надеваю пальто и откидываю волосы с воротника. — В следующий четверг.

— Ты меня наказываешь? — спрашивает он почти жалостливым тоном. — Я должен работать, тренироваться и не видеть тебя целую неделю, а я даже не могу подрочить? Это слишком жестоко.

Я подмигиваю и целую его. — Просто проверяю, насколько я тебе нравлюсь.

На самом деле, я не могу знать, будет ли он трогать себя, пока меня не будет. Но, судя по его пораженному выражению лица, он определенно будет чувствовать себя виноватым, если это произойдет, и это меня заводит. Надеюсь, он пришлет мне фотографию, на которой он это делает. Какая-то порочная, извращенная часть меня хочет, чтобы Ной ласкал себя, думая обо мне, и чувствовал себя виноватым из-за этого. Жаль только, что меня не будет рядом, чтобы увидеть это.

Я снова вбегаю в свою комнату и вижу, что Камми ждет меня на кровати. Она лежит на спине в одинаковых розовых шортах и обрезанной толстовке, на ней одна из моих масок. В ее руках мой аметистовый валик для лица, и она растирает его по маске, в другой руке у нее телефон.

Она поднимает глаза, когда я вхожу и закрываю за собой дверь, и выглядит как призрак в своей молочной маске.

— Ну что? — властно спрашивает она. — Это у тебя теперь такая фишка? Проводишь каждую ночь со своим новым городским парнем?

— Только по четвергам, — отвечаю я, откидывая волосы назад. — И он не мой парень.

— Нет, ты просто ведешь себя так, как будто он есть.

— Мне просто нужно, чтобы он так думал.

Отвернувшись от Камми, я снимаю пальто и медленно раздеваюсь, чтобы влезть в пижаму. Я не хочу смотреть ей в глаза, и у меня нет настроения для этого ночного допроса, который она устроила мне в засаде.

Надо было просто остаться у Ноя.

— Когда же гала-вечер? — спросила Кэмми.

— В конце месяца.

— А он не давал тебе намеков на то, что думает не идти?

Как будто. Ной, наверное, перешагнул бы через машину, если бы я попросила его об этом. Не то чтобы я когда-либо говорила об этом Камми. Скорее всего, она просто сделает вывод, что я собираюсь сбежать с Ноем, выйти за него замуж и стать одной из тех суровых, краснолицых женщин с тремя детьми в колясках, которых можно увидеть в интервью в британских новостях.

Я содрогаюсь от этой мысли.

— Он точно придет, ясно? — говорю я со вздохом раздражения. — Отстань от меня, Камми.

— Если ты так уверена в его приезде, то почему ты продолжаешь возвращаться к нему домой?

Потому что мне не нужно симулировать оргазм с ним. Потому что никто никогда не ложился на меня с такой бесстыдной готовностью. Потому что трахаться с ним — божественное ощущение. Потому что мне нравится, как он подмывает меня, приносит мне чашки с водой и обнимает меня после этого, как будто ему не все равно, как будто я важна. Потому что рядом с ним я чувствую себя легко, тепло и уютно.

— Это просто часть плана, — говорю я, пожимая плечами.

Я накидываю длинное шелковое кимоно, застегиваю пояс и сажусь за свой туалетный столик. Надеюсь, когда я закончу процедуру ухода за кожей и лягу в постель, Камми поймет намек и просто отвалит.

— А как же после гала-концерта? — спросила Камми, садясь.

— Что?

Мой вопрос звучит пренебрежительно, и тон мой беззаботен, но сердце мое немного опускается. Я не думала об этом. Я не хочу думать. И я немного ненавижу Камми за то, что она заставила меня думать о будущем.

— Если твой план сработает и отец разрешит тебе поступить в школу моды на средства трастового фонда, что ты будешь делать?

Я закатываю глаза, глядя на нее в зеркало. — Я пойду в школу моды со своим трастовым фондом, Камми. Боже, какая же ты глупая.

Она смотрит на меня. — Я не тупая. Ты прикидываешься дурочкой. Ты знаешь, о чем я спрашиваю.

Положив свои вещи, я поворачиваюсь к ней лицом с прерывистым вздохом. — Уф, слушай. Тогда я с ним расстанусь, хорошо? Это то, что ты хочешь услышать?

— Роза. — Она поднимается на ноги и опускается передо мной на колени, положив руки мне на бедра. — Я спрашиваю только потому, что ты мне небезразлична.

— Правда? — Я поднимаю на нее брови. — Ты сейчас выглядишь как осуждающая сука.

— Нет, я не осуждаю — ты же знаешь, что я много чего делаю из благотворительности. — Ее голос смягчается. — Но я не хочу, чтобы тебе было больно, Роза. Вот и все.

— Я знаю, что я делаю, ясно? — Я огрызаюсь, пытаясь отвернуться.

— Я уверена, что Эван Найт думает именно об этом. И посмотри на него. Он стал абсолютным посмешищем.

На секунду я теряю дар речи, чтобы ответить.

— Что за чушь ты несешь? Чем я похожа на Эвана?

Она машет рукой в воздухе, на секунду отводя взгляд. — Знаешь… вы оба, похоже, неравнодушны к людям низкого класса.

— Прости? — Я даже не могу сдержать возмущение в своем голосе. — Ной совсем не похож на Софи Саттон!

— Ну, нет, потому что Софи, по крайней мере, студентка Спиркреста, префект, и я слышала, что она подает документы в университеты Лиги Плюща. А Ной… ну, чем он занимается? Он подрабатывает школьным садовником?

Я открываю рот в знак протеста. Я хочу сказать Камми, что она ведет себя как полная дура, что Ной работает на нескольких работах, что он копит деньги на свадьбу своей мамы, что он работает больше, чем кто-либо из моих знакомых, и постоянно тренируется. Что Ной самомотивирован и независим, что он ни от кого не зависит в своих нуждах и что у него по-прежнему есть желание помогать другим, хотя у него самого почти ничего нет.

Но я не могу сказать ничего из этого.

Потому что если я это сделаю, Камми подумает, что я восхищаюсь Ноем. Она обвинит меня в том, что я романтизирую его бедность. Хуже того, она может даже обвинить меня в том, что я влюбилась в него.

А я не влюбляюсь в Ноя. Я просто использую его.

Я определенно использую его.

За неделю до гала-концерта я прихожу в квартиру Ноя в мрачном и бурном настроении. Темная туча нависла надо мной, навевая ужас. У меня ужасное чувство, что время уходит, что я приближаюсь к краю трагического обрыва.

Как будто меня заставят прыгнуть с этого обрыва на верную смерть.

Ной открывает дверь и заключает меня в свои объятия. Я прижимаюсь к нему, таю от его тепла, наполняя свои легкие его богатым, чистым запахом. Когда он держит меня вот так, это странно, но я чувствую себя в безопасности, как будто ничто не может причинить мне вреда. Он целует меня, и я с жадностью целую его в ответ, стягивая с него толстовку.

Я готова к нему — я всегда готова, когда нахожусь рядом с ним. Он мог бы прижать меня к своей входной двери и трахнуть прямо здесь и сейчас, и я, наверное, кончила бы от одного только ощущения его тела на моем.

Но, к моему удивлению, он не позволяет мне стянуть с себя рубашку. Вместо этого он берет меня за руку и говорит: — Подожди, сначала я хочу тебе кое-что показать.

Он ведет меня в свою спальню, и мы оба стоим перед его шкафом. Там, на дверце, висит черный костюм.

Обычный, совершенно нормальный черный костюм.

Я смотрю на Ноя, который гордо улыбается. — Что ты думаешь?

— О чем?

Он улыбается. — О костюме. Я купил его для твоего модного гала-концерта.

— О. — У меня в горле встает комок. Я даже не знаю почему, но мне вдруг захотелось заплакать. Тогда я буду выглядеть совершенно безумной. — Ну, все в порядке. Хотя большинство мужчин будут в смокингах.

— Точно. — Его взгляд колеблется, и он переводит взгляд с меня на костюм. — А это не смокинг…?

Я смеюсь. — Нет. Это костюм.

— А в чем разница?

— Ну, во-первых, воротник… ты хочешь, например, атласные акценты и все такое.

— О. — Он колеблется, проводит рукой по своим коротким темным волосам. Он облизывает небольшой порез на губе, полученный во время тренировки, а затем вздыхает. — Я просто не хотел смущать тебя на твоем шикарном мероприятии. Раз уж ты всегда так хорошо одета и все такое…

Мы молча смотрим друг на друга в течение секунды. Этот момент кажется мне странным, наполненным каким-то напряжением, которого я никогда раньше не испытывал. Это не совсем сексуальное напряжение, а скорее… напряжение нежности. Как будто я хочу схватить его, обнять и задушить поцелуями и ласками.

Мое сердце замирает.

Черт. Он мне не нравится, да?

— Послушай, — говорю я, быстро отводя взгляд. — Ты не собираешься позорить меня, ты полный идиот. Позволь мне взять твой костюм с собой, когда я буду уходить, я посмотрю, что можно с ним сделать.

— О, отлично! — Его лицо просветлело. — Ты уверена, что это не слишком много работы?

— Нет. — Я снова повернулся к нему. — Но мне нужны твои мерки, чтобы убедиться, что он идеально сидит.

Он кивает. — Точно. У меня нет измерительной ленты, но я уверен, что у моего тренера она найдется.

— Или я могу это сделать, — говорю я, медленно улыбаясь. — Но мне нужно, чтобы ты разделся.

Не раздумывая, он стягивает через голову толстовку и футболку и бросает их на кровать. Затем он сбрасывает брюки и отбрасывает их в сторону. Он стоит в одних черных боксерах. Секунду я просто смотрю на него, наслаждаясь его видом и смакуя его, как самое восхитительное вино.

Его широкие плечи и грудь, покрытые мускулами. Плоский живот и твердый живот — не нелепо очерченный, потому что он не худой и не обезвоженный, а плотный и сильный. Его кремовая кожа и тёмные волосы, исчезающие в поясе боксеров. Его толстые бедра, его большие руки. Все в нем излучает силу, мощь и здоровье.

Он вскидывает бровь. — Ну?

— Ну? — Я делаю шаг к нему и провожу ладонями по его плечам, ощущая объемные мышцы его рук, затем снова поднимаюсь, касаясь плеч, груди, живота.

— А ты не собираешься меня измерить? — спрашивает он.

— Именно это я и делаю, — вру я, пытаясь скрыть улыбку.

— Без измерительной ленты?

Я поднимаю на него глаза. — Настоящие дизайнеры просто используют свои руки.

— Да ну? — Он обнимает меня за плечи и ухмыляется. — Так это значит, что ты ощупываешь всех своих моделей, да?

Я высунула язык. — Почему? Ты ревнуешь?

— О, чертовски ревную. — Он кивает. — Так ревную, что могу сойти с ума. Так ревную, что могу сорвать с тебя всю одежду и трахнуть тебя так сильно, что ты больше никогда не сможешь покинуть мою постель.

— Лучше бы ты не срывал с меня одежду! — Я отпихнула его от себя. — Одни только эти брюки стоят больше, чем все, чем ты владеешь.

— Тогда тебе лучше снять их побыстрее.

Я расстегиваю свою шелковую рубашку и показываю ему, что на мне под ней. — Даже корсет? Я сама его сшила.

Он наклоняет голову, наблюдая за тем, как я снимаю рубашку с плеч. Бюстье под ней — творение из небесно-голубого атласа, едва скрывающее мою грудь, вдохновленное фасонами начала девятнадцатого века. Хотя историческая справка может показаться Ною непонятной, я могу сказать, что он очень ценит то, что это одеяние значит для меня. Он облизывает губы, его взгляд задерживается на моей груди, и медленно кивает.

— Тогда не снимай корсет, — говорит он. — И каблуки. Ты мне нравишься на каблуках.

— Тебе просто нравится, когда на тебя наступают.

— Мне нравится, когда ты груба со мной. Это меня напрягает.

— Это потому, что ты бессовестный извращенец.

Он берет свою выпуклость в одну большую руку и рычит. — Мм, да. Именно.

Я смеюсь и отталкиваю его, заставляя сесть обратно на кровать. Взяв его лицо в свои руки, я заставляю его посмотреть вверх, впиваясь ногтями в его щеку и челюсть. — Тебе нравится, когда горячие богатые девушки грубят тебе?

— Только когда это делаешь ты.

Забравшись к нему на колени, я резко отталкиваю его лицо, заставляя его лечь обратно. Балансируя над ним, я легонько трусь о твердую выпуклость его эрекции.

— А что, если я буду вот так себя возбуждать, но запрещу тебе кончать?

Он хватает меня за талию и так быстро подминает под себя, что я вскрикиваю от неожиданности. Для такого громоздкого парня он может быть пугающе быстрым и ловким. Он прижимает меня к себе, раздвигает мои ноги бедрами, упираясь в меня своим твердым членом.

— Ты же не запретишь мне кончить, — говорит он, глядя на меня сверху вниз с дикой торжествующей ухмылкой.

— Почему нет? — задыхаюсь я.

Он грубо стягивает с меня бюстье, обнажая соски. Они мгновенно твердеют под его взглядом, и он хватает один из них, щиплет и дергает за него, пока я не начинаю хныкать от боли.

— Потому что ты маленькая красивая принцесса, которая хочет, чтобы ее трахали как грязную шлюху, — хрипло говорит он. — Потому что ты хочешь, чтобы я трахал тебя своим большим членом, заставляя тебя извиваться и кричать. И потому что… — Он опускает свой рот к моему уху. — Тебе нравится, когда я кончаю в тебя, и тебе нравится уходить из моего дома, все еще обливаясь моей спермой.

Мое лицо горит. Я пытаюсь ответить в своем обычном насмешливом тоне, но мой голос выходит задыхающимся и прерывистым. — Ты себе льстишь.

Просунув одну руку между нами, он проводит двумя пальцами между моих ног. Удовлетворение вспыхивает на его лице, как молния.

— Девушки с такими мокрыми кисками не должны быть такими грязными лгуньями.

— Парни, у которых нет денег на банковском счету, не должны быть такими самоуверенными, — растерянно отвечаю я.

Освободив свой член, он трется им об меня, смазывая его моими соками. — Если бы в твоей модной школе тебя хорошо учили, ты бы знала, что маленьких принцесс наказывают большие добрые крестьяне, с которыми они плохо обращаются.

— Ты не смог бы наказать меня, даже если бы попытался.

У меня перехватывает дыхание, когда он прижимается ко мне. Он на мгновение замирает и смотрит на меня с опасной ухмылкой. — Но я все равно заставлю тебя кричать.

Он входит в меня одним резким толчком. Это жестокое вторжение, его толщина заполняет меня полностью. Я сдерживаю крик, гордо глядя на него. Он не двигается секунду, давая мне привыкнуть. Он наклоняется и целует меня в губы, глубоко и медленно.

— Я так горжусь тобой, — пробормотал он мне в губы. — Как долго, по-твоему, ты сможешь молчать, моя гордая принцесса?

— Дольше, чем ты продержишься, грязный крестьянин.

Он выходит из меня с горячим шипением и снова входит в меня, толкаясь бедрами. Я закрываю рот, но из него вырывается тоненький стон. Он ухмыляется.

— О, это мы еще посмотрим, — грубо говорит он.

Я ухмыляюсь в ответ. — Дай мне худшего себя.

Он так и делает.

В ночь перед гала-концертом я не могу приехать к нему, поэтому мы договариваемся встретиться на парковке для сотрудников после того, как он закончит работу. Взяв с собой его измененный костюм в одной из своих сумок, я жду его возле машины. Он выходит из-за деревьев и выглядит так же, как и при первой встрече: в футболке, несмотря на холод, рабочих брюках и ботинках, на толстых предплечьях размазана грязь.

Он ухмыляется, когда видит меня, и от того, как сразу же светлеет его лицо при виде меня, у меня в животе все трепещет, как крылья бабочки.

— Привет, принцесса.

Я смеюсь. — Перестань называть меня так.

Он показывает на мои волосы, заплетенные в косу. — Тогда не носи волосы как корону.

— Ты такой идиот. Вот.

Я протягиваю ему пакет с одеждой. Он берет его и аккуратно кладет на свое пассажирское сиденье, повесив на крючок на потолочной ручке над окном.

— Спасибо, — говорит он, выпрямляясь, когда закончил. — Я ценю это. Творение Грязной Принцессы. Я буду хранить его до тех пор, пока ты не станешь знаменитым дизайнером и не продашь его в музей моды или еще куда-нибудь.

— Грязная принцесса? — Я смеюсь и качаю головой. — С каких это пор мы так решили?

Он пожимает плечами. — Это название подходит.

— Просто чтобы ты знал, что ты не получишь никаких заслуг, если я в конце концов воспользуюсь этим именем.

— Я обменяю тебе название на один поцелуй, — усмехается он, обхватывая меня за талию и притягивая к себе.

Я обхватываю его за шею и прижимаюсь к нему всем телом. — Какой поцелуй?

— Любой, — пробормотал он.

Мы целуемся, и наши поцелуи быстро становятся голодными, с придыханием. Я выгибаюсь в его руках, чувствуя, как его эрекция настойчиво прижимается к моему животу. Мы отстраняемся, чтобы перевести дух, и мои руки опускаются к его поясу. Я даже не стыжусь того, как сильно я его хочу. Ной оглядывается по сторонам, облизывая губы.

Затем он берет меня за запястья и отталкивает мои руки. — Я должен идти, принцесса.

У меня возникает искушение проигнорировать его, вытащить его член и умолять его трахнуть меня прямо здесь, на фоне его машины на парковке для персонала Спиркреста, но он качает головой, словно читая мои мысли.

— Я серьезно, милая. — Он нежно берет мое лицо в свои руки. — Но мы ведь увидимся завтра, правда?

Я киваю. Но ведь завтра гала-концерт. Завтра, если все пойдет по плану, отец увидит меня с Ноем и предложит дать мне все, что я захочу, если я его брошу. Таков был план. Я никогда не собиралась терпеть неудачу.

Но теперь я не уверена, что хочу добиться успеха.

— Эй, не выгляди такой несчастной, — говорит Ной с ухмылкой. — Тебе придется подождать всего один день, хорошо? Если нам повезет с твоим гала-концертом, мы сможем улизнуть, и я позволю тебе делать со мной все, что захочешь.

Он думает, что я грущу из-за того, что мы не трахаемся сегодня, и, наверное, я тоже грущу из-за этого. Но если бы он знал, о чем я действительно грущу, как бы он отреагировал?

Наверное, он бы разозлился. Обиделся бы. Почувствовал себя преданным.

И я бы тоже.

Я киваю и стараюсь выглядеть так, будто я приободрилась.

— Обещаешь? — спрашиваю я с улыбкой.

— Честь разведчика, — говорит он и целует меня в лоб.

— Я даже не знаю, что это значит.

Он отпускает меня и подходит к водительской стороне, открывая дверь своей машины. — Это значит, что я буду трахать тебя так, как ты захочешь, принцесса.

— Правда?

— Конечно. — Его голос вдруг стал торжественным. — Я сделаю для тебя все, что угодно.

Он садится в машину и машет мне рукой. Я делаю шаг назад и машу ему в ответ. Я смотрю ему вслед, пока его машина не исчезает в темноте, и со вздохом отворачиваюсь.

Когда я ступаю на тропинку, ведущую к зданию для девочек шестого класса, из темноты до меня доносится голос Камми.

— Ого, Роза. Ты действительно облажалась.

Я стараюсь не замечать Камми, проскакиваю мимо нее и ухожу, но она следует за мной, уперев руки в бока.

— Я, черт возьми, так и знала! — окликает она меня сзади. — Тебе действительно нравится этот парень! Ты видела, на какой машине он ездит? Он садовник на полставки, черт возьми, и его, наверное, могли бы уволить за то, что вы двое делаете…

Остановившись на месте, я повернулся к ней лицом. — Ты мне угрожаешь?

Ее темные глаза расширились до почти комического размера. Она выглядела бы глупо, если бы не была такой сексуальной. — Конечно, нет, Роза! Я твоя подруга. Я никогда не предам тебя, но…

— Если бы ты была моей подругой, ты бы не преследовала меня! — восклицаю я, задыхаясь от гнева.

Я разворачиваюсь и снова ухожу, но на этот раз Камми останавливает меня, хватая за руку. — Я следила за тобой только потому, что мне было интересно, и если я твоя подруга, это не значит, что я позволю тебе испортить свою собственную жизнь.

— Как я могу испортить свою жизнь?

Камми закатывает глаза и разочарованно вскидывает руки. — Весь твой план — Роза, он не сработает, если ты на самом деле влюблена в этого парня!

— Я никогда не говорила, что влюблена в него! — Даже когда я произношу эти слова, они кажутся мне ложью. — Ты делаешь поспешные выводы! Если все твои отношения были неудачными, это не значит…

— Так ты признаешь, что это отношения? — говорит она, почти крича в своем триумфе.

— Понижай свой гребаный голос! — шиплю я, притягивая ее ближе. — Очевидно, что это отношения — они должны выглядеть как отношения, помнишь? Но это не значит, что они настоящие.

— Он знает об этом?

Кажется, она не в состоянии произнести его имя — может быть, она его забыла, — но я тоже не могу его произнести. Сказав его имя, я почувствовала бы, что все это слишком реально, что сказать его имя слишком больно.

— Конечно, он этого не знает. Не будь дурой!

— Все это, — Камми сделала жест руками, — полный пиздец. Ты проводишь все это время с этим парнем, потому что он тебе нравится, и совершенно ясно, что ты ему тоже нравишься, а теперь ты говоришь мне, что собираешься просто бросить его, когда твой отец вернет тебе деньги?

— Это моя гребаная жизнь! — Я кричу, мой голос густой от сдерживаемых рыданий. — Я не обязана объясняться с тобой!

— Разве ты не видишь, что я пытаюсь защитить тебя? — говорит Камми. — Ты собираешься все испортить из-за какого-то дрянного горожанина, который думает своим членом и не имеет ни малейшего отношения к делу…

Я даю ей пощечину с такой силой, что у меня щиплет ладонь. На мгновение воцаряется тишина, ледяной ветер шевелит листву окружающих нас деревьев, словно шокированный ропот наблюдающей толпы. Секунду мы смотрим друг на друга, оба в ужасе. Лицо Камми сразу же краснеет. Она подперла щеку рукой и покачала головой.

— Ты думаешь, что ты намного лучше, чем все остальные, — говорит она, ее голос дрожит. — Но ты всего лишь избалованная, пустоголовая папина дочка.

Я сжимаю руку в кулак, чтобы остановить покалывание в ладони. Мой голос тоже дрожит, когда я отвечаю. — По крайней мере, я не лицемерная, осуждающая стерва.

— Угадай, что, Роза? — Камми усмехается. — Трахать кого-то только потому, что он бедный, так же плохо, как и не трахать кого-то потому, что он бедный. Ты такая же осуждающая, как и я — ты просто фетишизируешь свои предрассудки.

И с этими словами она разворачивается и уходит.

Я позволяю ей уйти. Долгое время я просто стою на тропинке, деревья теснятся вокруг меня, скрывая меня в своих тенях. Сначала слова Кэмми почти не воспринимаются. Я стою, как манекен, без выражения и эмоций. Ничто не кажется реальным. Все кажется холодным.

Но как только я возвращаюсь в свою спальню, я разражаюсь слезами. Я бросаюсь на кровать, зарываясь лицом в подушки, и рыдаю так сильно, что все тело сотрясается в конвульсиях. Подушки заглушают мои жалкие причитания, а грудь болит от рыданий.

Я плачу не потому, что поссорилась с Камми, не потому, что мы рассорились и, возможно, никогда больше не будем друзьями. Я плачу даже не из-за ее оскорблений, не из-за того, что она преследовала меня и предала мое доверие.

Я плачу потому, что, какими бы отвратительными ни были слова Камми, она все равно сделала то, что не смогла сделать я.

Она сказала правду.

На следующий день мой отец присылает такси, чтобы забрать меня из Спиркреста и привезти в отель, где мы оба собираемся остановиться. Он уехал на встречу, но его девушка, Луана, встречает меня в холле отеля, и мы вместе обедаем.

Все всегда ожидали, что я возненавижу Луану. Она высокая, бразильянка, до смешного красивая, и она всего на шесть лет старше меня. И мне действительно неприятно, что мой отец встречается с ней, но только потому, что я искренне верю, что Луана могла бы добиться гораздо большего, чем он.

Ее улыбка ослепительна, когда она видит меня, и мы обнимаемся, как лучшие подруги: мои руки обвивают ее талию, ее — мою шею. Она всегда пахнет — божественно вкусно. Наконец мы отстраняемся друг от друга, и она наклоняется, чтобы поцеловать меня в щеки, ее волосы мягкие, как ангорский шелк, когда они касаются моего лица.

— Ты сегодня очень грустная, Фина, — говорит она, когда мы садимся вместе за поздний завтрак. — Ты не рада гала-концерту?

— Не очень, — вздыхаю я.

Мне очень хочется сказать Луане правду, рассказать ей все и попросить совета, но она слишком близка с моим отцом. Это было бы ошибкой. Кроме того, я не знаю, могу ли я доверять советам об отношениях от человека, который намеренно решил встречаться с моим засранцем-отцом.

— Это из-за твоего папы? — осторожно спросила она. — Ты же собираешься помириться сегодня вечером?

— Посмотрим, — пробормотала я.

Помириться с отцом никогда не бывает так просто, как просто поговорить. Он настолько манипулятивен и властолюбив, что все, что связано с ним, должно быть игрой, или борьбой, или маневром. Вот почему я была вынуждена сделать то, что сделала.

Ной не заслуживает этого. Он не заслуживает того, чтобы его втягивали в эту глупую перепалку. Чтобы его использовали как пешку в шахматной партии с маньяком.

Я злюсь на отца, потому что я не должен впутывать ни в чем не повинного человека во что-то столь отвратительное только для того, чтобы следовать своей мечте. Но больше всего, я понимаю, я злюсь на себя.

За то, что я такой же ужасный, как и мой отец. За то, что использую окружающих только для того, чтобы получить то, что хочу.

— Я просто не хочу становиться таким, как он, — признаюсь я Луане. — Я хочу стать самим собой, жить своей жизнью.

— Я знаю, — говорит она, протягивая руку через стол, чтобы взять меня за руку. Вокруг нас в ресторане отеля тихо, музыка заглушается мягкими белыми коврами, мрачный дневной свет смягчается бронзовыми абажурами. — Просто скажи это своему отцу — он поймет.

— Ты же знаешь, он не поймет. Он хочет, чтобы я делала то, что он хочет — он всегда хочет, чтобы все было по-его. Я так устала от этого, Лу! Разве я не сделала все, что он хотел до сих пор?

Ореховые глаза Луаны грустны, когда она слушает меня. Она бы помогла мне, если бы могла, я это знаю. Но она так же застряла, как и я, и теперь я просто заставляю ее грустить без причины. Я заправляю волосы за уши и качаю головой, заставляя себя улыбнуться.

— Прости, Лу, я не хотела портить тебе настроение. Я скучала по тебе, ты знаешь.

— Я тоже по тебе скучала, — говорит она, сжимая мою руку. — Ты выглядишь все красивее с каждым разом, когда я тебя вижу.

— Спасибо. — Я издаю воздушный смешок. — Ты всегда знаешь, как поднять мне настроение.

— Да, — говорит она, поднимая палец. — Шампанское, комплименты и массаж. Это коктейль "Фина"!.

Остаток утра мы проводим за разговорами о других вещах. Я стараюсь изо всех сил наслаждаться всем тем, что мне нравится: красивым отелем, роскошным спа-центром, процедурами, дорогим шампанским. Но во рту остается горький привкус.

Этот горький привкус остается каждый раз, когда я вспоминаю, что собираюсь предать Ноя.

Сияющая и надушенная после спа-салона, я возвращаюсь в свою комнату и проверяю телефон, чтобы найти сообщение, которое ждет меня.

Ной: Не могу дождаться, когда увижу тебя сегодня вечером, принцесса.

Мое сердце замирает. Я опускаюсь в бархатное кресло рядом с огромным букетом лилий. Роскошь гостиничного номера заставляет меня вспомнить о квартире Ноя, о стенах без отделки, о нитяном ковре. Одна ночь в этом гостиничном номере, вероятно, стоит больше, чем его арендная плата.

Напоминание о том, что мы живем в разных мирах. Напоминание о том, что у нас ничего не получится.

Я опускаю взгляд на свой телефон, мой желудок сжимается в комок. Это такое милое сообщение — сладкое и честное, как и он сам. Что мне ответить?

Если бы я ответила правду, мне пришлось бы сказать, что я тоже не могу дождаться встречи с ним. Что я хочу увидеть его лицо, поцеловать его губы, позволить ему обнять меня и почувствовать себя в безопасности.

Но правда еще и в том, что я собираюсь привести его на глазах у толпы хищников, которые будут нюхать его нищету, как акулы нюхают кровь. А потом я приведу его прямо к самому большому хищнику, самой уродливой акуле — моему отцу, Роберту Розенталю.

И я использую его как приманку, чтобы получить то, что мне нужно.

И если я получу то, что хочу, я отправлю его домой одного. Выброшу его, как пустую обертку, как только закончу его использовать.

Я никак не могу оправдать это перед собой. То, что я должна сделать, это не то, что я хочу сделать. То, что я должна сделать, это не то, что я думаю, что я могу сделать. Я должна просто признать правду, сказать ему, чтобы он не приходил, сказать ему, что это просто ловушка. Но я не могу заставить себя сделать это. Все сводится к тому, что мне дороже: мой трастовый фонд или чувства Ноя. Мой план или мои принципы.

Деньги или любовь.

Я пишу ему ответное сообщение.

Роза: Я тоже

У меня было пять разных вариантов того, что надеть на гала-концерт, но как только я начала собираться, идеальный выбор стал очевиден.

Четыре платья — дизайнерские: эфемерное Elie Saab, расшитое тысячами кристаллов, два платья Dior из той же коллекции — голубое и серебристое — и платье Miss Sohee из двух частей розово-лепесткового цвета.

Пятое — мое собственное творение.

В нем сочетаются элементы всех остальных платьев. В нем есть структура и элегантность Dior, драматический силуэт Miss Sohee, нежная женственность Elie Saab и, самое главное, характер образа Грязной Принцессы. Длинная юбка состоит из слоев диафрагмы, которая будет обнажать мои ноги всякий раз, когда я буду проходить мимо источника света, а отвесный V-образный вырез строгого лифа украшен украшениями, похожими на лепестки.

И это не просто платье. Это вещь, над которой я работала часами. Символ того, чего я способна достичь, послание моему отцу, что это не просто хобби, не что-то, чем я занимаюсь, чтобы скоротать время, когда мне скучно, и не попытка придать себе индивидуальность.

Это моя страсть, мое искусство. Я сама создавала жесткую конструкцию лифа, снова и снова прокалывая пальцы иголками. Я кропотливо сшивала и собирала ткань на воротнике, имитируя цветы, а юбку укладывала слоями, чтобы она одновременно и скрывала, и открывала.

Это мое платье — мое творение, и я горжусь им.

И если мой отец не может смириться с тем, что это то, чем я хочу заниматься, то это его проблема. Я больше не позволяю ему дергать меня за ниточки. Я больше не позволю ему управлять мной так же, как он пытался управлять моей матерью. Пришло время мне самой постоять за себя.

И хотя эта ночь может закончиться только разбитым сердцем, я, по крайней мере, рада, что не буду одна делать то, что, как я знаю, должна.

Ной немного опоздал, но встретил меня в холле отеля, как я и просила. Я замечаю его сразу же, как только он входит, но не потому, что он выделяется или кажется не на своем месте — нет. Во всяком случае, не так, как я ожидала. Видно, что он постарался, а благодаря работе, которую я проделала над его костюмом, он выглядит так же хорошо одетым, как и любой из мужчин, входящих и выходящих из бара отеля.

Я замечаю его, потому что его глаза сразу же находят мои, и его лицо светлеет, как будто он стоит посреди восхода солнца. Его радость при виде меня ощутима, она наполняет пространство между нами, как летнее солнце, теплом и уютом.

Он спешит ко мне, и хотя мы окружены роскошью отеля — мрамор, золото, хрустальные люстры, — именно я произвожу на Ноа самое сильное впечатление.

— Вау, ты выглядишь как настоящая принцесса, — говорит он, беря меня за руку и заставляя медленно кружиться перед ним. — Ты уверена, что ты не королевская особа? Как ваше полное имя, Серафина Розенталь? Возможно, вы будущая королева какой-нибудь европейской страны.

Я смеюсь, немного взволнованная тем, что он вспомнил мое имя, но в основном утешенная его восхищением.

— Пожалуйста. Я всего лишь простая американская девушка.

— Нет, не простая. — Он наклонился вперед, чтобы поцеловать меня в щеку. — В тебе нет ничего простого, Сеф.

Он отстраняется и проводит рукой по моему затылку. — Тебе идет прическа.

— Правда? — спрашиваю я, мои щеки пылают от жара.

— М-м-м. Тебе следует почаще носить их причесанными.

Я бросаю на него взгляд. — В любом случае, ты только испортишь его.

Он ухмыляется. — В этом-то и смысл.

Какой части Ноа мне будет не хватать больше всего, если я выберу деньги, а не его? Его сильного тела, его объятий, его поцелуев? Его тепла, его бесстыдного, открытого обожания и восхищения? Говорить с ним, быть с ним или трахаться с ним? Смеяться с ним, дразнить его?

Все это.

Я бы все это упустила.

Он протягивает мне руку. — Ну что? Пойдем? Ты ведь знаешь, что я никогда не был на гала-вечере?

— По сути, это как супермодный званый ужин, но журналисты фотографируют тебя, когда ты входишь.

Он смеется. — Ты же знаешь, что я тоже никогда не был на званом ужине, верно?

— Не был?

— Нет! — Он с мальчишеским смехом ткнул меня локтем в бок. — Мне двадцать, принцесса, а не какой-нибудь банкир средних лет. Я делаю нормальные вещи, например, хожу на вечеринки и в бары с приятелями.

Я поднимаю бровь. — Я тоже делаю нормальные вещи, знаешь ли.

— Нет, не знаешь. Пойдем со мной на следующую вечеринку, на которую я пойду, и тогда ты увидишь, как это делают нормальные люди.

Мое сердце учащенно забилось. Я хватаю его за руку. — Ты хочешь познакомить меня со своими друзьями?

Он ухмыляется. — Я должен показать тебя, не так ли?

На секунду я теряю дар речи. От того, что он думает о совместной жизни в будущем, от того, что он явно хочет видеть меня в своей жизни. Я не могу понять, насколько сильно я хочу того, что он описывает. Ходить на обычные домашние вечеринки, позволять ему показывать меня. Встречаться с его друзьями — быть частью его жизни.

Камми была права, в конце концов. Я действительно все испортила.

— Конечно. — Я переплетаю свою руку с его и надеваю свою самую блестящую улыбку. — В любом случае, просто следуй моим указаниям. Все будет хорошо.

Мы выходим из отеля, когда я что-то замечаю. Я останавливаюсь на месте. — Ной.

— Да?

Я закрываю рот руками. — Почему ты носишь рюкзак?

— Потому что, — говорит он, жестом показывая на рюкзак, как будто я еще не уставился на него в ужасе, — он мне нужен, чтобы нести свои вещи в поезде.

— В поезде? Но у вас же есть машина.

Он издал смешок недоверия. — Водить машину? В Лондоне? Господи, да ты действительно американка.

Я хочу сказать, что никогда не вожу машину в Лондоне — меня просто возят по городу, но, думаю, это только укрепит его аргументы, а не мои.

— Ну, а что тебе вообще нужно? Что у тебя там вообще есть?

— Ну, знаешь, стандартные вещи. — Он снимает ремень с плеча и расстегивает рюкзак. — Например… зарядное устройство, наушники, вода — обычные вещи.

— Обычные вещи? — Я достаю то, что выглядит как синий пластиковый бочонок с ручкой. — Боже, что это?

— Это моя бутылка с водой. Нужно поддерживать нормальный уровень воды.

— Я знаю о важности гидратации, Ной. Но это просто…

Я наблюдаю за тем, как он медленно убирает свою огромную бутылку с водой обратно в рюкзак. Выражение лица у него озадаченное. Он явно не понимает, почему это так нелепо — принести галлон воды на благотворительный гала-концерт. Закрыв пространство между нами, я прижимаюсь поцелуем к его губам.

— Ты такой милый, — говорю я ему в губы, прежде чем отстраниться. — Пойдем, я попрошу персонал отнести твой рюкзак в мою комнату. Ты можешь прийти и забрать его позже. Давай поторопимся, лимузин уже ждет нас.

Его глаза расширились, когда мы поспешно вышли из отеля. — Лимузин?

Я ухмыляюсь. — Дай угадаю — ты никогда раньше не ездил на лимузине.

— Очевидно, нет. Ты первая богатая девушка в моей жизни.

Я поднимаю бровь. — О, первая? Или сколько их?

Он смеется. — Зависит от того, как долго ты будешь держать меня рядом, не так ли?

— Не могу поверить, что ты уже планируешь заменить меня на другую богатую девушку.

Он обхватывает меня за плечи и сжимает мою талию, когда перед нами останавливается лимузин. — Ты привила мне вкус к этому образу жизни.

Мы смеемся, и только когда мы оба садимся в лимузин, я понимаю, что он только что назвал меня своей девушкой.

Но разве не в этом был план? Чтобы он думал, что у нас есть отношения?

Что не входит в план, так это то, как сильно мне это нравится. То, как мне хочется улыбаться до боли в щеках, то, как от этого кожа покрывается мурашками и становится теплой, как будто я купаюсь в солнечных лучах, то, как от этого мое сердце становится таким полным, что может взорваться.

О боже. Я действительно облажалась.

В арт-галерее все так, как я и предполагала: блеск знаменитостей в дизайнерских платьях, влиятельные люди от кутюр и представители высшего общества, у которых больше денег, чем они могут потратить за всю свою жизнь.

Взявшись за руки с Ноем, я поднимаюсь по ковровым дорожкам в направлении атриума галереи. Вокруг нас мелькают камеры, репортеры из социальных сетей с крошечными микрофонами, зажатыми в длинных акриловых трубках, толпятся по краям ступенек.

Ной крепко обнимает меня.

— Почему ты не сказала мне, что все будет так шикарно? — пробормотал он мне в ухо.

— Все не так уж и причудливо, — отвечаю я, прижимаясь к его щеке. — Не волнуйся, я не оставлю тебя, хорошо?

В засаде нас встречает знаменитый журналист, одетый в изысканную двойку из розового атласа.

— Серафина Розенталь, детка, ты же знаешь, что я обожаю все, что ты носишь.

Я любезно улыбаюсь в ответ, и мы обмениваемся поцелуями в щеку. — И я тебя!

— Ты расскажешь всем модницам, что на тебе сегодня?

— Конечно. — Я поворачиваюсь к камере, даря ей свою лучшую улыбку для социальных сетей. — Это платье разработано и создано вами. Осенью я поступлю в школу моды, так что следите за новыми моделями Грязная принцесса от Серафимы Розенталь.

Рука Ноя почти незаметно обхватывает мою талию — поддержка, в которой я даже не подозревала, что нуждаюсь.

Журналистка восторгается моими платьями и расспрашивает меня о моем будущем лейбле. Я отвечаю на все ее вопросы, пока она не направляет свой микрофон в сторону Ноа.

— А кто эта прекрасная конфетка с тобой?

У него широко раскрытые глаза, как у оленя в свете фар. — Ноа. Ноа Уотсон.

— И чем же ты занимаешься, Ной? — влиятельная особа тянется к нему и сжимает его руку. Я бросаю на нее взгляд, и она тут же отступает. — Ого, ты занимаешься спортом, да?

— Я, эм, занимаюсь боксом, — говорит Ной. Он смотрит на меня и произносит слово "помоги".

Я смеюсь и веду его прочь.

— Скоро увидимся, девочка! — кричу я через плечо, не оглядываясь.

— Если это то, что значит быть богатым, — бормочет Ноа мне в ухо, — то я лучше буду бедным.

— Ты привыкнешь к этому, — вздыхаю я.

— Не думаю, что смогу, — отвечает он.

Я даже не могу его винить. К такой жизни можно привыкнуть, но я живу так с самого рождения. Дезориентирующие вспышки фотокамер, микрофоны, прижатые к моему лицу, полное отсутствие личного пространства — все это было частью моей жизни, сколько я себя помню. Даже в Спиркресте, хотя мы более или менее защищены от реального мира, мы все равно каким-то образом создали уменьшенную версию жизни высшего общества.

Я никогда не знала ничего другого, но если бы я могла оказаться где угодно прямо сейчас, то это было бы не здесь. Это было бы где-то в маленьком, отдаленном и тихом месте — с Ноем. Ни камер, ни микрофонов, ни социальных сетей, ни глаз.

Потому что, как только мы вошли в галерею, я почувствовала только это. Глаза на мне, пронзающие меня со всех сторон. Это особое ощущение, как будто к тебе что-то прилипло. Не больно, но неприятно и неотступно.

Тем более, что они смотрят на меня не из-за моего красивого платья. Они смотрят на меня из-за Ноя. Они смотрят на его лицо, слегка вежливо хмурясь, пытаясь определить его положение. Задают себе вопросы. Где мы его видели? Знаем ли мы его? Кто он такой?

Коктейльный час в самом разгаре, все пьют и делают вид, что рассматривают произведения искусства, а на самом деле смотрят на что угодно. Моего отца по-прежнему нигде не видно. Я едва успеваю обхватить пальцами бокал, как ко мне подбегают три пары богатых ньюйоркцев.

Все они целуют меня в щеку и говорят, как я выросла, как прекрасно выгляжу, какой удивительной девушкой стала. Потом они спрашивают, что на мне надето. Потом спрашивают про Ноя — настоящую причину их прибытия.

— Это мой парень, Ной, — мило говорю я. — Он живет в Дорефилде, маленьком городке недалеко от Спиркреста.

Они все обмениваются взглядами, общаясь без слов. Их посланница, женщина, которую я часто видела на мероприятиях и которую зовут Марша, поворачивается к Ною с милой улыбкой и холодными мертвыми глазами гадюки, готовой нанести удар.

— И чем же ты занимаешься, Ной?

Ной пожимает плечами. — В данный момент я занимаюсь несколькими вещами. Немного садоводства и немного доставки. Иногда работаю на кухне.

Я смотрю на Ноя, и сердце замирает в моей груди, почти болезненное ощущение. Мне никогда не приходилось просить Ноя говорить правду о своей работе, потому что ему и в голову не пришло бы лгать о ней. Ему и в голову не придет стыдиться того, чем он зарабатывает на жизнь.

— Точно, — говорит Марша со сдержанным восторгом человека, узнавшего о смерти своего врага, но не желающего показаться бессердечным. — Как интересно!

С неискренней улыбкой я оправдываюсь, оттаскивая Ноя за руку. Нас тут же перехватывает еще одна пара, затем группа пожилых женщин, которые, вероятно, являются лучшими друзьями и врагами друг друга одновременно, затем несколько человек моего возраста, затем несколько деловых партнеров моего отца.

Почти через час нам удается вырваться и перевести дух в тихом уголке галереи, наполовину скрытом массивной колонной из розового мрамора. Мы смотрим друг на друга. Щеки Ноя надуваются, а затем он испускает измученный вздох.

— Черт меня побери, — говорит он. — Неужели так будет всю ночь? Полицейский допрос каждый раз, когда мы на кого-то натыкаемся?

Я прислоняюсь спиной к мраморной колонне. — Угу.

— Черт возьми. — Ной поглаживает пальцем воротник своей рубашки. — Мне кажется, или это место также вызывает у тебя чувство клаустрофобии? Я обливаюсь потом.

Я смеюсь и качаю головой. — Это не место вызывает у тебя клаустрофобию. Дело в людях.

— Ну да… — Ной проводит рукой по своим растрепанным темным волосам. — Мы здесь уже некоторое время, верно? Как скоро мы сможем уехать?

— О боже, как бы я хотела. У нас едва ли половина коктейльного часа.

Он поднимает брови. — А что будет после коктейльного часа?

— Будет ужин, несколько бесед, потом развлекательная программа — зная моего отца, это будет перспективная молодая певица в обтягивающем платье — и после этого будет вечеринка.

Ной кивает и делает глубокий вдох, надувая щеки воздухом, а затем медленно его выпускает. — Точно. Черт, думаю, я бы предпочел провести час на ринге, принимая удары Тайсона Фьюри.

— Пожалуйста, не говори этого вслух. Если мой отец услышит тебя, он может попытаться сделать так, чтобы это произошло.

Ной выглядит искренне пораженным. — Твой отец знает Тайсона Фьюри?

— Он всех знает. — Я качаю головой. — Наверное, потому что он сам Сатана.

— О. — Ной подходит ближе и проводит пальцем по моей щеке. — Ты не ладишь со своим отцом?

Я облизнула губы, внезапно занервничав. — Не совсем, нет.

— Ты хочешь… он будет здесь сегодня вечером?

— Да.

Он кивает, как будто я только что сказала что-то очень серьезное и важное. — Ну, смотри, не волнуйся, принцесса.

Он показывает на мой бокал. — Допивай свой бокал — я сделаю то же самое. Потом мы еще выпьем. Мы поприветствуем всех любопытных ублюдков, нагуляемся, избежим твоего отца, закончим ужин, и в тот момент, когда ты захочешь уйти, ты дашь мне сигнал, и я уведу тебя отсюда. Мы пойдем в бар, или на танцы, или вернемся в твой гостиничный номер — все, что тебя взбодрит. Хорошо?

Почему он такой добрый? Если бы он не был таким добрым — если бы он не был таким хорошим человеком — тогда я могла бы это сделать.

Но я не могу. Боль в груди говорит мне, что я не могу. Мое сердце кричит, что я должна сказать ему правду, спасти его, выбрать его.

— Это звучит потрясающе, — шепчу я. — Это звучит потрясающе, Ной, но… послушай. Я должна тебе кое-что сказать.

— Что именно? — Он хмурится, осторожно наклоняя мое лицо к себе. — Эй, ты в порядке?

— Да, я… послушай, я не была честна с тобой, и я хотела бы быть честной, но я не знала, как это сказать, поэтому я… — Я смотрю ему в глаза. В них нет беспокойства, даже страха — только озабоченность. Кажется, Ной ни на секунду не опасается, что я могу причинить ему боль, — похоже, его волнует только то, что со мной все в порядке. И это делает то, что я должна сказать, еще более трудным, но я должна сказать это сейчас, пока еще есть шанс, пока еще не поздно. — Я не знаю, как это сказать, и я не хочу, чтобы ты меня ненавидел, поэтому…

— Серафина, — мое имя в устах Ноя нежное и теплое, как солнечный свет. Он проводит большим пальцем по моим губам, на мгновение успокаивая меня. — Я никогда не смогу тебя ненавидеть. Ты можешь рассказать мне все.

Он наклоняется, чтобы поцеловать меня в лоб, но внезапно отстраняется, схватив за плечо, отчего мы оба вздрагиваем.

— Отвали от моей дочери, — рычит чей-то голос.

Глубокий, злой голос с сильным нью-йоркским акцентом. От этого голоса у меня сводит желудок и нервно вздрагивает кожа.

Мой отец обходит колонну. Его лицо покраснело, а глаза выпучились от ярости. Но он не смотрит на меня. Он смотрит прямо на Ноя.

— Ты кто такой, мать твою?

Ной удивительно спокоен, когда сталкивается с моим отцом. Я видела, как взрослые мужчины и женщины, независимо от достатка и положения, рассыпаются перед лицом ярости моего Роберта Розенталя — я сама так делала. Но Ной встречает взгляд моего отца и некоторое время смотрит на него, прежде чем ответить.

— Я Ной Уотсон, сэр.

Он протягивает руку, но отец не берет ее.

— У тебя руки рабочего, Ной, — усмехается он. — Не те руки, которые должны приближаться к моей дочери.

Ной пожимает плечами и опускает руку. — Серафина стоит прямо здесь. Если она захочет, чтобы я отошел от нее, она скажет мне об этом, и я послушаюсь ее.

Впервые отец поворачивается и смотрит на меня. Он не обращает внимания ни на то, что мы не виделись несколько месяцев, ни на то, как я выгляжу, ни на мое платье, ни даже на то, что я вообще здесь. Его взгляд скользит по мне, как по предмету, статуе, выполненной каким-то менее значительным художником, которая не вполне заслуживает его внимания, и он снова обращается к Ною.

— Следи за тем, как ты со мной разговариваешь, парень. Я вышвырну тебя на задницу быстрее, чем ты успеешь моргнуть.

— Я уверен, что так и будет, сэр. Но я не пытался проявить неуважение.

Я смотрю на Ноя, пока он говорит, поражаясь тому, как он спокоен, как тих и ровен его голос. — Я пришел сюда с Серафиной и предпочел бы уйти с ней.

Отец смеется, высоко и фальшиво.

— После сегодняшнего вечера ты больше никогда не увидишь мою дочь.

Он слишком зол, чтобы понять, что гости просачиваются в нашу часть галереи. Я надеялась, что он не будет делать этого при всех, но теперь вижу, что он не может сдержаться. Его хрупкое самолюбие расшатывается при виде спокойного, беззаботного поведения Ноя, и я уверена, что разница в размерах между ними только подливает масла в огонь гнева моего отца.

Это все моя вина.

Я подстроила этот момент, и он вот-вот взорвется у меня перед носом.

Раз уж я заварила эту кашу, то и исправлять ее должна я. Я единственная, кто может это сделать.

— Пожалуйста, папа, — говорю я, поднимая руки в умиротворяющем жесте, — Давай не будем делать это здесь. Мы уйдем, если ты этого хочешь.

— Нет, ты останешься, — огрызается отец, не глядя на меня. Он одаривает Ноя отвратительной улыбкой. — Ты хоть знаешь, зачем моя дочь привела тебя сюда сегодня?

— Нет, — отвечает Ной. — Твоя дочь — свободомыслящая девушка. Она может делать все, что захочет, не требуя от меня объяснений.

— Ты тупой ублюдок, — вскрикивает мой отец. — Ты бедный, тупой, необразованный ублюдок. Ты здесь не потому, что уважаешь мою дочь, и не потому, что любишь ее. Ты здесь даже не ради секса. Ты здесь только потому, что ты слишком глуп, чтобы знать лучше — слишком глуп, чтобы понять, что тебя разыгрывают.

Я встаю между отцом и Ноем. — Папа, пожалуйста, не надо.

Луана кладет свою руку на руку моего отца и бормочет: — Роберт, пожалуйста.

Я даже не заметила ее присутствия. Я даже не заметила, как наполнилась комната. Все, что я сейчас вижу, — это перекошенное, рычащее лицо отца и спокойные, красивые черты Ноя, его темные глаза смотрят на моего отца, вбирая его в себя.

— Моя дочь — прекрасная девушка, — рычит он, — И я уверен, что тебе было очень приятно появиться здесь вместе с ней. Но она привела тебя сюда не из-за твоей внешности, и не потому, что любит тебя, и даже не потому, что ты ей нравишься. Поэтому я скажу тебе, почему она привела тебя сюда.

Он, наконец, поворачивает свое лицо, чтобы посмотреть на меня. — Моя хорошенькая пустоголовая дочка думает, что станет модельером, и хочет потратить годы своей жизни и тысячи долларов на обучение в школе моды. Но поскольку без моих денег она этого сделать не может, а я лишил ее трастового фонда, она попыталась найти милый способ шантажировать меня. Что ты опять сказала, дорогая? Ты не боишься опуститься ниже, а я могу опуститься ниже?

Мое лицо пылает, а каждый орган внутри тела словно расплавился в черную, пузырящуюся кашицу. Я вдруг поблагодарила себя за то, что ничего не ела весь день, потому что если бы ела, меня бы сейчас вырвало. Я смотрю на Ноя, но он все еще наблюдает за моим отцом.

Он все так же спокоен, но на его щеках появился тусклый румянец.

Голос отца дрожит от едва сдерживаемого триумфа, когда он смотрит в глаза Ною. — Умница Серафина нашла себе какого-то низкопробного бездельника, чтобы привести его сюда, надеясь, без сомнения, что я буду готов на все, чтобы избавить нас обоих от позора, который она причиняет фамилии Розенталь. Но знаешь что, дорогая? — Отец снова повернулся ко мне. — Ты выиграла. Это сработало. Ты действительно моя дочь, в конце концов. Так что да. Ты можешь вернуть свой трастовый фонд и продолжать учиться в школе моды, как ты и хотела.

Он пренебрежительно махнул рукой в сторону Ноя. — Что касается этого бедного ублюдка, то ты можешь просто отправить его ползти обратно в ту дыру, из которой ты его вытащила.

Я моргаю, и слезы падают с моих ресниц, как холодные жемчужины. Я прикасаюсь к щекам и с удивлением смотрю на свои мокрые пальцы — я даже не подозревала, что плачу. Ной наконец заговорил.

— Я уйду, если Серафина захочет, чтобы я ушел.

— Должно быть, она и вправду тебя выпорола, мальчик, где же твоя гордость? — Лицо моего отца покраснело от гнева. — Если ты не уйдешь, я прикажу выбросить тебя, как мусор. — Он оглядывается по сторонам, не обращая внимания на толпу, образовавшуюся в комнате. — Охрана!

Я заставляю себя говорить. — Папа, пожалуйста, не надо… Мы оба сейчас уйдем, мы…

Отец хватает меня за руку, заставляя вскрикнуть. Он держит меня не сильно, но он не хватал меня так с тех пор, как я была маленькой. Я в шоке смотрю на него.

— Хоть раз ты будешь делать то, что тебе говорят, — процедил он.

Прежде чем кто-то из нас успевает сказать что-то еще, Ной спокойно подходит к моему отцу. Он берет запястье отца в свою руку и сжимает. Это почти ни на что не похоже, но отец отпускает меня с воплем боли. Ноа, однако, не сразу отпускает его.

— Никогда больше не прикасайтесь к Серафине, мистер Розенталь, — говорит он, его голос холоден и тверд, как никогда прежде. — Я больше не буду повторяться.

Он опускает руку моего отца, как будто она ему противна. Он поворачивается ко мне. — Ты выглядишь так будто тебе жарко, принцесса, может, выйдем на свежий воздух?

Я киваю, слезы текут по моим щекам. Мой голос звучит тоненько и жалко.

— Да, пожалуйста.

Даже если мы выходим через пожарный выход, мы все равно выходим под вспышки фотокамер. Для них это сочная сплетня, происходящая в режиме реального времени, но мне так не кажется. Это моя жизнь, мои проблемы, поданные на блюдечке, где каждый угощается сам.

И в кои-то веки мне хочется, чтобы они оставили меня в покое.

Ной, крепко прижав меня к себе, прорывается мимо беснующейся толпы. Ни у кого из нас нет желания оставаться в пределах галереи, и мы мчимся прочь сквозь холодные оранжевые огни Лондона. Мы идем, пока не теряемся в толпе, а затем следуем по темной, мерцающей ленте Темзы.

Наконец мы останавливаемся в небольшом парке, освещенном гирляндами сказочных огней. Неподалеку по выложенной галькой дорожке бродит старик, курит трубку и выгуливает собаку. Он наклоняет голову в нашу сторону, когда мы садимся рядом на скамейку. Его собака радостно подбегает к нам, обнюхивает руку Ноя и так же радостно убегает. Я дрожу, а Ной снимает пиджак и накидывает его мне на плечи. Он молчит.

Он ничего не говорил с тех пор, как мы ушли.

Его молчание более пугающее и душераздирающее, чем все, что он мог бы сказать.

— Ты не собираешься ничего говорить? — спрашиваю я, наконец, глядя на него.

Он смотрит на меня. Его щеки немного раскраснелись от холода, он потирает руки, но, несмотря ни на что, выглядит поразительно спокойным.

— Честно говоря, я не знаю, что сказать. — Его голос тих и задумчив. — Я впервые оказался в подобной ситуации. — Он негромко усмехается. — Вы, богатые люди, довольно сложны, да?

— Мы не сложные, мы… — Я вздохнула. — Просто не очень приятные.

— Да, я вроде как заметил.

Мы смотрим друг на друга. Мои слезы остановились и высохли, пока мы гуляли по Лондону, но теперь, когда я смотрю в его красивые серые глаза, они снова наворачиваются. Мои губы дрожат.

— Мне так жаль, Ной.

Он успокаивающе поглаживает меня по плечу. — Эй. Не волнуйся об этом.

От того, что он утешает меня после всего, что произошло, мне становится в тысячу раз хуже. Я качаю головой и пытаюсь заговорить, но голос выходит жалким хныканьем.

— Я не хотела тебя обидеть.

Он наклоняет голову и улыбается мне мягкой, грустной улыбкой. — Ты уверена?

Я колеблюсь. Если бы я могла солгать ему и сделать так, чтобы все было хорошо, я бы сделала это. Я бы сделала все, чтобы вернуть то, что произошло, чтобы все стало как прежде, до этой ужасной ночи. Но я не могу — и я должна ему рассказать правду, потому что я была слишком труслива, чтобы сказать ему, когда должен был.

Поэтому я делаю то, что должна была сделать с самого начала.

Я говорю ему правду.

— Ноа… — Я делаю глубокий вдох, сжимая руки вместе. — То, что сказал мой отец, было правдой, что он отрезал меня, и он был прав. Именно поэтому я пригласила тебя на гала-концерт. Я думала, что он рассердится и вернет мне мой трастовый фонд, если я порву с тобой.

Когда я произношу это вслух, это звучит еще более отвратительно, чем когда это говорил мой отец. Я едва могу смотреть ему в глаза. Мне хочется, чтобы он встал, зашагал, закричал, бросил в меня упреки и оскорбления, убежал. Но он ничего этого не делает. Вместо этого он мягко убирает руку с моих плеч. Он сидит, смотрит на меня и слушает в полной тишине.

Я мучительно продолжаю.

— Я действительно собиралась использовать тебя и выбросить, как он и сказал. Мне так стыдно признаться в этом. Сейчас я этого не чувствую, но это не значит, что все в порядке. И я знаю, что должна была сказать тебе правду. Я не должна была приводить тебя сюда. Я все испортила. Я предала тебя и причинила тебе боль, и ты этого не заслуживаешь. Ты последний человек в мире, который этого заслуживает.

Слезы уже свободно текут по моим щекам, но говорить становится все легче.

— Ты такой добрый, трудолюбивый, терпеливый, самоотверженный и верный себе. Ты не похож ни на кого, кого я когда-либо встречала, и ты относился ко мне лучше, чем любой другой мужчина, с которым я была. Я выбрала тебя, потому что думала, что мой отец решит, что ты меня не заслуживаешь, но на самом деле это я тебя не заслуживаю.

Какое-то время он просто смотрит на меня. Затем он говорит тусклым голосом. — Ты закончила?

Я смотрю на него, смахивая слезы. — Д-да?

— Хорошо. — Он делает глубокий вдох, сжимая в кулаке одну руку. — Думаю, теперь моя очередь признаться.

— Что ты имеешь в виду?

Он с сожалением улыбается. — Я уже все это знал, Сеф. Я знал, почему ты со мной, почему ты пригласила меня на гала-концерт.

Земля могла бы исчезнуть у меня из-под ног от того, насколько дезориентированной и растерянной я себя сейчас чувствую.

— Откуда ты мог знать?

— Твоя подруга сказала мне. Твоя подруга с черными волосами? Она приходила ко мне в оранжерею.

— Камми? — Мои внутренности сжались, в животе поднялась тошнота. — Камми пришла к тебе.

— Она испугалась, что я могу быть серийным убийцей. — Он качает головой с низким, недоверчивым смехом. — Она сказала мне, что ты безумно богата и что мне лучше не трогать ни одного волоска на твоей голове, иначе твой отец отрежет мне яйца и бросит мое тело свиньям.

Я уставился на него с открытым ртом. Он пожимает плечами и вздыхает.

— Я сказал ей, чтобы она не волновалась и что ты мне просто нравишься. А потом она… ну, потом она мне все рассказала. — Он встречает мой взгляд. — Если уж на то пошло, я не думаю, что она пыталась быть дурой. Я просто думаю, что она боялась, что кто-то из нас пострадает. Думаю, она была права.

Свежие слезы катятся по моему лицу, мое сердце тает от его доброты — даже в этот момент, даже для Камми.

— Тогда почему? — Мой голос — жалкий плач. — Почему ты ничего не сказал? Почему ты все-таки согласился прийти сегодня вечером? Почему ты продолжал встречаться со мной?

Он наклоняет мое лицо к себе и вытирает слезы рукавом рубашки.

— Ладно, полегче со слезами, принцесса. — Он качает головой. — Потому что, ты, несведущая девочка, люди встречаются не потому, что они заслуживают друг друга. Люди сходятся, потому что нравятся друг другу. Они остаются вместе, потому что им нравится быть рядом друг с другом. Это же так просто.

— Но ты мне нравишься! — Я протестую, глядя на него. — Именно это я и говорю!

— Хорошо, — говорит он, — потому что ты мне тоже нравишься. Мне было все равно, что ты меня используешь, потому что ты мне нравишься — очень. Если это делает меня каким-то неудачником, то мне тоже все равно. Я буду твоим неудачником в любой день недели.

Как может такой большой и сильный человек быть таким скромным? И с каких это пор меня так привлекает смирение?

Я вздыхаю. — Ты, наверное, думаешь, что я такой бессердечный, ужасный человек.

— Нет. — Он вытирает мои слезы и заправляет за уши выбившиеся пряди волос. Он криво усмехается. — Я просто думаю, что у тебя есть злобная черта. Но мне нравится, когда ты злая со мной, помнишь?

Я пытаюсь отстраниться, но он обхватывает мое лицо руками, прижимая к себе. — Можно быть злой, а можно быть манипулирующей сукой.

Он кивает, все еще нежно держа мое лицо в своих руках. — Я знаю. Ты делала что-то дерьмовое, я не говорю, что ты этого не делала. Ты получаешь ценные уроки жизни — ты узнаешь, что нельзя использовать других людей, чтобы получить то, что хочешь, и что нужно решать свои проблемы до того, как они выльются тебе в лицо. Но знаешь что, принцесса? Именно это и происходит, когда ты взрослеешь. Ты совершаешь ошибки и делаешь все возможное, чтобы извлечь из них уроки. Если бы я мог предположить, то сказал бы, что у тебя впереди еще много ошибок.

Я уставилась на него. Темнота парка и оранжевое сияние фонарей борются друг с другом на плоскостях его лица. Его великолепная костная структура подчеркивается игрой света и тени. В этот момент он выглядит старше, взрослее.

— Как ты можешь быть таким спокойным? — вздыхаю я. — После всего, что произошло сегодня ночью?

— Потому что, — говорит он, — если бы я мялся или паниковал каждый раз, когда получал удар, я бы никогда не поднялся с земли. Жизнь нелегка, принцесса. Мир за пределами твоего замка жесток. Иногда тебя будут бить — физически или как-то иначе. И единственная ценная вещь — это не деньги и не отличное образование. Это сила. Способность принять удар и продолжать идти вперед. Злость, обида, месть — куда они меня приведут?

Он смотрит на меня, и его глаза смягчаются. — Поверь мне, Сеф. Если бы я распадался на части каждый раз, когда случается что-то плохое, от меня бы ничего не осталось. Так что не беспокойся о сегодняшней ночи. Не волнуйся ни о чем. Со мной все будет в порядке. Все, что тебе осталось сделать, это решить, чего ты хочешь.

— Я хочу тебя, — пролепетала я.

Он поднимает брови. — Но ты также хочешь поступить в школу моды. Ты хочешь жить в достатке и иметь свободу заниматься тем, что тебе нравится. Ты хочешь создавать одежду и иметь свой собственный бренд. Верно?

— Мне плевать на деньги. — Я беру его за руки и сжимаю их. — Мой отец думает, что он может использовать мой трастовый фонд, чтобы контролировать меня, но меня это не волнует, я…

— Серафина. — Он переплетает свои пальцы с моими и сжимает меня в ответ. — Давай не будем притворяться, что деньги не имеют значения — они имеют. Ты родилась с деньгами, а я нет. Но это не значит, что я наивен и не понимаю их ценности. Возможно, я понимаю это лучше, чем ты. Деньги достаются нелегко. А с ними все становится проще. Это позволит оплатить твое образование, школу моды. Они помогут тебе финансировать твой будущий бизнес, твой бренд — твой образ жизни. Я могу жить без денег, потому что всегда так делал. Но я никогда не заставлю тебя выбирать между мной и хорошей жизнью. Жизнью, которую ты хочешь.

Он встает и помогает мне подняться на ноги.

— Давай вернемся в отель. Я высажу тебя и вернусь домой. А ты должна поговорить с отцом. Будь умной. Будь сильной. Борись за то, чего ты хочешь, хорошо?

Я киваю и позволяю ему вывести меня из парка. Мы ловим такси и, хотя сидим, прижавшись друг к другу, молчим. В голове у меня все перепуталось, и я пытаюсь осмыслить все, что он мне только что сказал.

Вернувшись в отель, Ной собирает свой рюкзак, а затем прощается со мной в атриуме. Он берет мою голову в свои руки и целует мои щеки и лоб. Он пытается отпустить меня, но я цепляюсь за него, пальцы обвивают его талию.

— Все будет хорошо, принцесса, — шепчет он мне в волосы. — Ты гораздо сильнее, чем кажешься.

— Я не хочу, чтобы ты уходил, — пробормотала я.

— Ты знаешь, где я, и у тебя есть мой номер. Если ты позвонишь, я отвечу. Если я тебе понадоблюсь, я приду. Если тебе нужно где-то остановиться, у тебя есть мой адрес. И если твой отец сделает что-нибудь, что напугает или расстроит тебя, ты просто дай мне знать. Прости, что говорю это, принцесса, но я бы с удовольствием дал твоему отцу по морде.

Я подавила смех. — Становись в очередь.

Наконец, мне ничего не остается, как отпустить его. Он целует меня в последний раз в губы.

— Удачи, принцесса. Я люблю тебя.

А потом он поворачивается и уходит.

Я пишу ему сообщение, как только возвращаюсь в свою комнату.

Роза: Я тоже тебя люблю

Несмотря на все, что говорил мне Ной, я все равно выбираю его.

Я встречаю отца в ресторане отеля за завтраком. Луана все еще рядом с ним, и она крепко обнимает меня, когда я вхожу. Между нами явно напряженные отношения, но, судя по тому, что отец старается вежливо поприветствовать меня, когда я сажусь, Луана, видимо, его строго отчитала.

Когда мы все уселись, он сразу перешел к делу.

— Ты больше не сможешь видеться с этим мальчиком, — говорит он. — Ты можешь иметь полный доступ к своему трастовому фонду, можешь пойти в школу моды, но я не хочу, чтобы ты приближалась к нему.

— Тогда мне лучше не иметь трастового фонда, — отвечаю я.

В отличие от прошлой ночи, сегодня я спокойна. Спокойная сила Ноя, кажется, просочилась в меня. Это позволяет мне без страха смотреть в глаза отцу, даже если мое сердце бьется как сумасшедшее.

— Ты и минуты не протянешь без моих денег, — усмехается отец.

— Роберт, — предупреждающе шипит Луана.

Отец поднимает руку.

— Ладно, послушай, дорогая. Этот парень тебе не подходит — ты это знаешь. Я изучил его. Воспитывался матерью-одиночкой, которая ушла, когда ему было шестнадцать. Отца нет. Никакого образования. Дерьмовая работа с минимальной зарплатой. Участвует в любительских боксерских поединках, но слишком много работает, чтобы стать профессионалом. Он никогда ничего не добьется. Он никогда никем не станет.

— Он уже кем-то стал, — огрызаюсь я. — И он уже чего-то стоит. Если у него нет качеств, которые ты ценишь, это не значит, что у него их нет. А мне нравятся его качества. Мне нравится, что он много работает, что он не смотрит на других свысока. Мне нравится, что он работает на всех этих работах, что он помогает своей маме оплатить свадьбу, что он продолжает заниматься боксом, хотя у него почти нет времени на тренировки. Мне нравится его решительность, его сила. И мне нравится, что я ему действительно нравлюсь и забочусь о нем, что он относится ко мне с добротой, как будто я имею значение. У него есть то, что никогда не купишь, папа: доброе сердце.

— Доброе сердце не платит по счетам, — говорит мой отец, закатывая глаза. — Доброе сердце не оплатит твою дизайнерскую одежду и дорогое шампанское, твои праздники и вечеринки.

Я киваю. — Ну и ладно. Я сама за все это заплачу.

— Из каких денег?

— Деньгами, которые я заработаю, папочка. Я не хочу стать такой, как ты, но это не значит, что я не могу учиться у тебя. Поэтому я буду делать то же, что и ты. Я буду брать кредиты. Я буду много работать. Я сделаю что-то свое. И когда я стану успешным дизайнером, когда у меня будет свой дом моды и я окажусь на обложке Vogue, я получу удовлетворение от осознания того, что добилась этого сама. И я буду говорить всем, кто меня слушает, что я сделала это без тебя, что ты не дал мне ни цента. Я буду носить этот факт как почетный знак.

Мы смотрим друг на друга через стол. Взгляд отца жесткий, и я вижу, как в его чертах отражается моя собственная упрямая гордость. Отцу многое во мне не нравится, но, в конце концов, он не может отрицать, что я его настоящая дочь. У меня его голубые глаза, его достоинства, его недостатки.

Просто я буду лучшей версией. Возвышенной, отполированной, более доброй.

— Хорошо, — внезапно говорит он, хлопнув рукой. — Если ты этого хочешь, дорогая, то давай будем вести дело как бизнес. Я предложу тебе сделку. Ты можешь получить свой трастовый фонд, но в качестве инвестиций, в обмен на акции.

— Акции? Чтобы ты стал акционером моей компании еще до того, как я ее создала? Чтобы ты мог увести мой бизнес из-под носа? — Я смеюсь, отбрасывая назад волосы, рассыпавшиеся по плечам. — Как ты думаешь, насколько я глупа?

— И что же ты предлагаешь? — огрызается он. — Раз ты теперь такая умная?

— Одолжить мне денег. Бизнес-кредит.

Его глаза сужаются. Он смотрит на меня секунду, сидя совершенно неподвижно, как это бывает, когда он обдумывает важное решение на деловой встрече.

— С процентами, — говорит он наконец.

— По фиксированной ставке. И чтобы они начали начисляться только после того, как я закончу школу моды.

— Хорошо. Но как только ты закончишь школу моды, ты будешь обязана ежемесячно предоставлять мне отчеты о проделанной работе.

— Хорошо. Но я сохраню единоличный контроль над бизнесом.

Он холодно улыбается. — Если ты сможешь выплатить кредит.

— Кредит будет долгосрочным, с минимальным сроком в пятнадцать лет.

Он издал смешок, но отрывисто кивнул. — Хорошо. Я подготовлю кое-какие бумаги.

— А я попрошу адвоката посмотреть их, прежде чем подписывать.

Он поднимает свой бокал, хотя пьет только воду. Я поднимаю свою "Мимозу". Мы звенели бокалами.

— Вы оба сумасшедшие, — вздыхает Луана. Но в ее глазах появляется облегчение, когда она говорит, и она наконец-то начинает есть свой завтрак.

— И все это из-за какого-то глупого мальчишки, — говорит мой отец, качая головой.

Я качаю головой и делаю глоток своего напитка. — Все это из-за моей свободы делать свой собственный выбор.

К моему огромному разочарованию и огорчению, я не увижу Ноя в ближайшие несколько недель. У нас есть только неделя вне школы на полугодие, которую я вынужден провести с отцом и юристами, изучая контракты. К счастью, мне также удается проводить много времени с Луаной — единственная положительная черта общения с ним.

Когда я возвращаюсь в Спиркрест, история о том, что произошло на гала-концерте, распространяется как лесной пожар, и мне приходится столкнуться с последствиями своих действий. Девушки, которых я раньше считала подругами, обсуждают меня прямо при мне, почти не утруждая себя тем, чтобы скрыть свои сплетни за руками. Все тянут время, распространяя сплетни по всем социальным сетям, но я продолжаю выкладывать сообщения каждый день, не позволяя запугивать себя и удалять все свои аккаунты, как многие опальные светские львицы до меня.

— Что противоположно золотоискателю? — громко говорит Жизель Фроссар однажды в конце нашего общего занятия. — Копатель грязи? Кормушка?

— Я думаю, это просто называется "низкая самооценка", — отвечает кто-то под звонкий девичий говорок.

Я закрываю глаза и напоминаю себе о словах Ноя. Если бы я падала каждый раз, когда получаю удар, я бы никогда не поднялась с земли. Это дает мне силы не обращать на них внимания, пока я собираю свои вещи.

— Знаете ли вы, что такое низкая самооценка? — В классе внезапно воцаряется тишина, хотя все уже собираются уходить. — Судить других людей и смеяться над ними, потому что в твоей собственной жизни ничего лучшего не происходит.

Я перевожу взгляд на дверь. Камми, с длинными черными волосами, спадающими на плечи, как плащ супергероя, стоит, прислонившись плечом к дверному проему. Она смотрит на Жизель и ее прихлебателей ледяным взглядом. Они молчат.

— Ты идешь, Роза? — спрашивает она.

Перекинув сумку через плечо, я шагаю за ней, и мои шаги становятся неожиданно легкими. Какое-то время мы идем по коридору молча, затем Камми нарушает тишину.

— Не обращай внимания на этих горьких ведьм, — говорит она негромко. — Они просто завидуют, потому что твой парень заставляет тебя кончать, а их — нет.

Это не официальное извинение, но это извинение Камми. Я обхватываю ее руку и перекидываю волосы через плечо.

— Ты никто, пока о тебе не говорят гадости, — говорю я со смехом.

— Отлично, не могу дождаться, когда дойдет очередь до меня, — говорит она, закатывая глаза.

В уголке ее рта затаилась улыбка. Я притворяюсь, что изучаю свои ногти, при этом нетерпеливо расставляя пальцы.

— Я всегда могу спросить у Ноя, есть ли у него горячие подружки.

— Ой, не начинай! — восклицает она, толкая меня локтем в бок.

Но теперь мы оба улыбаемся. Я знаю, что Камми сожалеет о нашей ссоре, и она знает, что я тоже была не права. Никому из нас не нужно говорить об этом.

Дружбы с Камми мне пока хватает. А что касается насмешек и оскорблений… Слухи в Спиркресте подобны лесному пожару: они быстро распространяются и ярко горят, но также быстро и заканчиваются. Когда уже нечего поглощать, огонь просто сгорает, оставляя лишь пепел и дым.

Мне остается только ждать, когда это произойдет. А пока мне есть о чем беспокоиться. Курсовая работа, экзамены, собеседования в университете. Мне предстоит составить портфолио, чтобы представить его на собеседовании, так что приходится работать и над этим.

Это позволяет мне не обращать внимания на уколы, оскорбления и хихиканье. Это не моя настоящая жизнь, напоминаю я себе.

Моя настоящая жизнь только начинается.

Однажды я сижу в отделе искусств библиотеки, листаю глянцевые книги по акварели и ищу вдохновение для нескольких гравюр, когда мимо моего прохода бесшумно скользит темная фигура, поражая меня.

Софи Саттон.

Несмотря на то, что моя жизнь как будто полностью изменилась с тех пор, как я видела ее в последний раз, она совсем не изменилась. Длинные густые волосы уложены на строгий средний пробор, униформа без всяких украшений и фасонов, тяжелые черные броги на огромных ногах. Она всегда была такой высокой и бандитской, выделялась, куда бы ни шла.

Я смотрю на нее из-за угла прохода, в котором стою и прячусь. Она находит парту и садится, раскладывая перед собой книги и бумаги. Я вижу только часть ее лица, но у нее такое серьезное выражение, как будто на ее плечах лежит вся тяжесть мира.

Мне кажется, что моя грудь сейчас провалится внутрь, когда я наблюдаю за ней. Я думаю о Ное, о работе, которая у него есть, и о том, что он никогда не беспокоится о том, что кто-то его осудит, потому что в его мире он такой же, как все. Просто хороший, нормальный парень, который пытается прожить жизнь так, как может.

Но Софи приходится жить так же, как и Ной, только в окружении людей, у которых есть все, чего у нее никогда не будет. Люди, которые тычут ей в лицо своим богатством и привилегиями и стыдят ее за то, что у нее ничего этого нет.

Часть меня хочет подойти к Софи и попросить у нее прощения. Но она наверняка слышала об этих слухах. Она подумает, что я просто заметаю следы, потому что меня застали на свидании с бедным человеком. Она даже может подумать, что я фетишизирую свои предрассудки так же, как это делает Камми.

И самое главное, у меня такое чувство, что Софи не оценит извинений. Она не захочет их. Для человека, перенесшего столько оскорблений, в Софи очень много гордости. Ее гордость — это ее броня.

Может быть, именно поэтому Эван так одержим ею. Потому что в его арсенале нет ничего — ни популярности, ни спортивного мастерства, ни внешности, — что могло бы пробить ее броню.

Впервые в жизни я завидую Софи. Не из-за Эвана, а потому что в ней есть та истинная сила, о которой говорил Ной, та врожденная способность принимать удары и не падать духом. Софи скользит по Спиркресту, как будто ничто не может ее достать. Она делает это легко, но теперь я знаю, как это тяжело.

И это — недостающая часть головоломки. Я никогда не понимала, что Эван увидел в Софи, что навсегда привлекло его к ней. Но все это было передо мной. Дело было не в ее бедности, не в обстоятельствах, не в значке префекта. Это была ее сила.

Мысли о Софи и Эване не причиняют мне прежней боли. Я надеюсь, что у них все получится. Если они справятся, то, может быть, и мы с Ноем справимся. Мы можем быть из разных миров, но почему это должно означать, что мы обречены? Эван никогда не отказывался от Софи, и теперь я понимаю, почему.

Я никогда не хочу отказываться от Ноа. Я достаю из сумки телефон и открываю чат с Ноем. Почему я все время жду идеального момента, чтобы написать ему? Идеального времени никогда не будет. Будет только сейчас.

Роза: Ты свободен в следующий четверг?

Он отвечает через несколько минут, когда я раскладываю книги по полкам.

Ной: Я могу.

Роза: Пожалуйста.

Ной: Хорошо. Увидимся?

Роза: До встречи.

Я убрала телефон, не ожидая, что он ответит на сообщение. Но когда я проверяю его некоторое время спустя, я вижу, что он ответил на мое последнее сообщение.

Ной: Не могу дождаться, принцесса.

Дверь Ноа открывается до того, как я успеваю поднять руку, чтобы постучать. Он заключает меня в объятия и со стоном зарывается лицом в мою шею.

— Я так по тебе скучал, — бормочет он, прижимаясь к моей коже.

Он затаскивает меня внутрь и укладывает на пол. Прежде чем закрыть дверь, он выглядывает наружу с сузившимися глазами. — Твой отец не ждет снаружи с дробовиком или чем-нибудь еще, не так ли?

Я смеюсь и захлопываю дверь. — А что бы ты сделал, если бы он был? Дрался бы с ним голыми руками?

Он закатывает глаза, но ухмыляется. — Я бы использовал твое тело в качестве щита, конечно.

— Я слишком красива, чтобы использовать меня как щит, — замечаю я.

— Твое эго настолько велико, что оно отразит пули, как силовое поле.

— Нет ничего плохого в здоровом эго, — говорю я ему, когда он закрывает за нами дверь. — Тебе стоит попробовать.

Он усмехается и поднимает меня на руки. Я обхватываю его ногами. — Ты можешь надуть мое в любое время.

Я обхватываю его шею руками, прижимаясь к нему. — Я могу придумать много других вещей, которые я бы предпочла делать, а не кормить твое эго.

— Ты имеешь в виду, чтобы я кормил твое?

— Мне и в голову не придет заставлять тебя делать это.

— Поверь мне, принцесса, я прекрасно знаю, о чем ты мечтаешь.

Он несет меня к своей кровати и осторожно укладывает. Он снимает с меня пальто и свитер, закатывает юбку и стягивает сапоги. Когда я стою в одних трусах и колготках, он опускается передо мной на колени и смотрит на меня сверху, медленно начиная стягивать с меня чулки.

— Ты чертовски красива, — говорит он, его голос низкий и благоговейный. — Я скучал по тебе, любимая. Я скучал, глядя на твое великолепное лицо, твои блестящие волосы, твое совершенное тело. — Он стягивает с меня чулки, и я балансирую на его плечах, пока он помогает мне выйти из них. Но вместо того, чтобы встать, он остается на коленях и обхватывает руками мои бедра, притягивая меня ближе. — Я скучал по твоему запаху, — пробормотал он, прижимаясь к моему животу. — По ощущениям твоей кожи. — Он целует мой живот, бедра, верхнюю часть бедер. — по твоему вкусу…

Он прижимается ртом к моей киске, целует меня через трусики. Сначала нежно, потом глубже, прижимая язык к ткани, и его язык встречается с влагой, собирающейся между моих ног. Я прижимаюсь бедрами к его лицу, и он с улыбкой поднимает глаза.

— Тебе ведь это нравится, правда, любимая? Тебе нравится, когда я поклоняюсь твоему телу, твоей киске. — Он стягивает с меня трусики, отводя их в сторону, и медленно облизывает меня, не сводя с меня взгляда. — Тебе нравится, когда я стою на коленях, не так ли? Моя красивая, грязная принцесса. — Его язык проникает глубже, пробуя мою влагу, и он испускает глубокий стон. — Мне чертовски нравится твой вкус. Какая ты мокрая для меня.

Не в силах больше выносить его слова, я зарылась руками в его волосы и закрыла глаза, сосредоточившись на ощущении его языка, жарко скользящего по моему клитору.

Он издал глубокий, дикий смех. — Да, хорошая девочка. Давай, принцесса, возьми меня за волосы, потяни сильнее. Будь злой. Бери все, что хочешь. Трахни себя моим языком, моя прекрасная маленькая шлюшка, давай.

— О боже, — хнычу я. — Ной, трахни…

— Да, произнеси мое имя. Мне нравится звук твоего голоса, как ты говоришь, когда тебе нужно кончить, когда ты так близко.

Мои бедра дрожат, все тело напряжено. Я вжимаюсь в него, а он лижет меня, глубоко, медленно и ритмично, пока я не перестаю терпеть — пока оргазм не накатывает на меня с такой силой, что мне приходится откинуть голову назад в крике наслаждения.

Я извиваюсь на языке Ноя, задыхаясь от каждого толчка оргазма, вцепившись в его волосы так крепко, что болят пальцы. Затем Ной встает напротив меня, испугав меня даже тем, что оргазм все еще пульсирует во мне горячими волнами. Он легко подхватывает меня на руки и наполовину бросает на свою кровать. Его глаза темны и голодны, он срывает с себя одежду, небрежно отбрасывая ее в сторону. Его твердый член вырывается на свободу, и я издаю стон удовольствия от осознания того, что он собирается сделать.

Он переворачивает меня на живот и тянет за бедра, наклоняя мою задницу к нему. Я впиваюсь пальцами в его простыни, напрягаясь, пока он трется членом между моих ног. Затем я чувствую, как головка прижимается ко мне, и мое дыхание сбивается.

Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него сквозь волосы. Он встречает мой взгляд медленной улыбкой, а затем вводит в меня член, медленно и мучительно, вызывая у меня протяжный стон.

— Дыши, любимая, — приказывает он. — Я знаю, что ты сможешь меня принять.

Он входит и выходит, набирая скорость. — Черт, как же в тебе хорошо.

Его пальцы впиваются в мои бедра, а голос становится все грубее, чем быстрее он входит. Я выгибаю позвоночник, отталкиваясь от него, отчаянно желая, чтобы ему было так же хорошо, как и мне.

— Хорошая девочка, ты так хорошо меня принимаешь, моя маленькая идеальная шлюшка, — прохрипел он прерывающимся голосом. Его глаза темнеют, а толчки становятся все жестче, все грубее.

Я крепко держусь за его кровать, сопротивляясь каждому толчку. Я вгрызаюсь в его кровать, чтобы заглушить крики, но он тянет меня вверх за волосы.

— Я хочу слышать твои крики, — шипит он. — Я хочу слышать твои стоны, когда я буду трахать твою красивую киску. — Он вонзается в меня сильнее, наполняя комнату развратным звуком ударов плоти о плоть. — Я хочу услышать твои крики, когда я кончу в тебя, моя красивая, грязная маленькая принцесса.

— О Боже, да, пожалуйста, — хнычу я. — Пожалуйста, Ной.

Его толчки становятся все быстрее, резче и беспорядочнее. Он кончает, когда я умоляю, как будто только и ждал, когда я попрошу. Он кончает со стоном удовольствия, погружаясь в меня до упора. Его член дергается внутри меня, горячая влага заполняет меня, когда он бьет своими бедрами по моим — ощущение настолько непристойное, что кажется почти порнографическим.

Наконец он рушится на меня сверху, накрывая своим телом мое. Его кожа горячая на фоне моей, скользкая от пота. Одной рукой он смахивает волосы с моего лица, другой наклоняет мою голову к себе и нежно целует в губы.

— Я скучал по тебе, — шепчет он. Его член все еще находится внутри меня, и я чувствую себя так близко к нему, что могу заплакать. — Я так скучал по тебе. Я люблю тебя.

— Я тоже скучала, — шепчу я в ответ, мой голос дрожит, глаза горят от слез. — Я тоже тебя люблю.

После этого мы принимаем душ и лежим на его кровати: я на животе, лежа на груди Ноя, а он проводит пальцами вверх и вниз по моей спине, щекоча изгиб моего позвоночника. Снаружи ледяной дождь хлещет по окнам, но внутри квартиры Ноя уютно, мягко освещено, наполнено его запахом и теплом.

— Тебе придется потом нести меня до такси, — говорю я ему. — Потому что я не думаю, что смогу идти.

— Прости меня, любимая. Я не хотел быть грубым.

Я дуюсь на него. — Ты просто чудовище. Я никогда не вернусь.

Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но его улыбка внезапно исчезает. — Но ты ведь вернешься, верно? Ты так и не рассказал мне, что случилось с твоим отцом.

— Я вернусь.

Я целую его грудь и прижимаюсь к ней щекой. — Может быть, не так часто, потому что у меня сейчас курсовые, экзамены и собеседования. Но я вернусь.

— Ты не хочешь говорить со мной о том, что произошло? — Он нахмурился. — Ты ведь не отказалась от своих денег? Потому что я знаю, что не стою столько.

Я качаю головой. — Я обменяла трастовый фонд на бизнес-кредит. А ты определенно столько стоишь, полный идиот.

Он поднимает голову, его хмурый взгляд становится все глубже. — Бизнес-кредит?

— Да. Для Грязной Принцессы.

— Грязной принцессы? Ты так ее называешь?

— Я купила это название за поцелуй, помнишь?

Он быстро покачал головой. — Нет, ты его еще не купила. Ты будешь должна мне этот поцелуй, когда официально запустишь свой бренд. Тебе лучше убедиться, что ты тоже это сделаешь, иначе я затаскаю тебя по судам.

Я приподнимаюсь за его плечи и наклоняюсь над ним. Его рука обнимает меня за талию, поддерживая. Тепло его крепкого тела отражается от моего, как солнечный свет.

— Ты пытаешься сделать так, чтобы я не рассталась с тобой?

— А разве мы не расстались?

Я поднимаю брови. — Э-э, не совсем? Лучше бы ты не вел себя так, как будто мы расстались.

— Я не был уверен. Мы так и не поговорили после того, как на том кошмарном гала-вечере все пошло кувырком.

— Я была занята. Мы не расстались. Ты ведь не изображал из себя одиночку?

— Где? — смеется он, и мое сердце трепещет при виде его смеха, при виде того, как морщатся его глаза. — Я работаю на трех работах и тренируюсь почти каждый день. Когда бы у меня было время на одиночество?

— Просто проверяю. — Я провожу руками по его волосам, борясь с желанием засыпать его лицо поцелуями. — Кстати, когда свадьба твоей мамы?

— Этим летом. — Он закидывает одну руку за голову, чтобы лучше видеть меня. — Кстати, хочешь быть моей "плюс один"? Я хотел тебя спросить.

— На свадьбе твоей матери? — спросила я, пораженная.

— Ага. — Он прикусил губу, словно пытаясь сдержать ухмылку. — И не волнуйся, я не приведу тебя в качестве своей пары, чтобы не злить маму.

Я в шоке опускаю рот. Я шлепаю его по руке, и он разражается мальчишеским смехом.

— Мы не шутим об этом! — визжу я. — Я серьезно, Ной!

Он кивает. — Нет, нет, я понимаю. Слишком рано?

— Слишком рано? Это самое худшее, что я когда-либо делала! Мы не шутим на эту тему — никогда. Я серьезно!

— Отлично. Хорошо, ваше высочество, как хотите. — Он берет мой подбородок в свои пальцы, поглаживая его большим пальцем. — Тогда ты будешь моей спутницей?

— Конечно. — Жар поднимается по моим щекам. — Я еще никогда не встречала маму своего парня.

— Она милая, совсем не похожа на тех людей на твоем гала-концерте, если ты об этом беспокоишься. И она не будет вызывать на тебя охрану, обещаю. На самом деле, она, скорее всего, выпьет слишком много просекко и скажет, что ты слишком хороша для меня. Не слушай ее, если она это сделает. — Он смеется. — О, и ты встретишь моих странных сводных кузенов. И ты не сможешь надеть безумное платье, хорошо? Моя мама может попытаться бороться с тобой, если ты затмишь ее на ее собственной свадьбе.

Я смеюсь.

— Хорошо. Я пришлю тебе идеи нарядов, и ты дашь мне свою печать одобрения.

— Отлично.

Он целует меня в губы, и я прижимаюсь ближе, подставляя голову под его голову и прижимаясь к нему всем телом. Его пальцы нежно пробегают по моим волосам.

— Ты собираешься вернуться в Америку на время каникул?

— Придется, но свадьбу я не пропущу, обещаю. А в сентябре я вернусь в школу моды.

— В Лондоне?

— Угу.

Он поднимает брови. — Ты не хочешь пойти в школу моды свободной и незамужней?

Я качаю головой, ударяясь головой о его челюсть. — Я хочу учиться в школе моды с горячим парнем, который может прийти ко мне в квартиру и вытрясти из меня весь стресс.

— О, вау. Ну, я определенно могу это сделать. — Он на секунду замолчал, а потом добавил: — Может быть, мне придется найти работу поближе к Лондону.

Я прикусила губу, чтобы не показаться слишком взволнованной.

— Может быть, и стоит, — говорю я ему, стараясь говорить спокойно и беззаботно.

— Не хотелось бы быть слишком далеко, вдруг я понадоблюсь моей девушке для снятия стресса.

— А если честно, то и тебе, наверное, нужно снять стресс, — добавляю я с готовностью. — Со всеми твоими делами и тренировками.

— Это правда. После свадьбы я буду больше ругаться, так как мне не придется так много работать. Это определенно будет стресс.

— Не знаю, понравится ли мне это, — нахмурилась я. — У боксеров много девушек.

— Боксеры получают много сотрясений мозга, — говорит он, вскидывая бровь.

— Так и будет, если ты попытаешься заполучить много девушек.

— Зачем мне пытаться заполучить много девушек? У меня уже есть лучшая.

— Мм. — Я поднимаю глаза, но не могу скрыть довольную улыбку. — Хороший ответ.

Он подмигивает. — Я знаю.