1948 год, начало июня

Подле деревянного дома, где произошли трагические события, как это бывает нередко в подобных случаях, собрались родственники, соседи и просто знакомые, которые сочувственно говорили о погибших и поминали их добрым словом.

– У какого же изувера на немощных стариков рука поднялась! У них даже и воровать-то нечего было, столько лет прожили, а ничего толком и не нажили…

У входа в старый, но еще крепкий сруб с небольшим дощатым пристроем стоял ладный сержант милиции лет двадцати пяти, на отглаженном кителе которого был прикреплен орден Отечественной войны I степени и медаль «За оборону Сталинграда». Строгое лицо подчеркивало драматизм случившегося и отбивало желание у собравшихся пройти в дом и посмотреть на убиенных.

Начальник отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством майор Виталий Щелкунов подрулил к крыльцу дома на стареньком «М‐1», потеснив собравшихся, и бодро выбрался из автомобиля. «Эмка», несмотря на вполне приличный вид, в действительности являлась самым настоящим инвалидом (успела в первые годы войны немало поколесить по фронтовым дорогам): кузов, пробитый осколками во многих местах, был тщательно залатан и покрашен; пружины и рессоры, изрядно изношенные, ощущали малейшую колдобину; на малых оборотах машину пробивали значительные вибрации, что свидетельствовало о проблемах с рулевым приводом. Легковой автомобиль уже значительно потерял свое главное свойство – высокую проходимость, но для городских условий вполне подходил.

Собравшиеся, признав в прибывшем Щелкунове высокое милицейское начальство, охотно расступились. Милиционер, стоявший у входа в дом, еще более распрямился, показав гвардейскую стать. Виталий Викторович вошел в полутемные сени и едва не столкнулся с вышедшей навстречу следователем лейтенантом Зинаидой Кац.

– Доложите, – произнес он коротко.

– Тупым тяжелым предметом, предположительно обухом топора, был убит семидесятипятилетний хозяин дома Филипп Степанович Кузьмин. Этим же предметом была убита его жена, семидесятилетняя Клавдия Петровна Кузьмина. Никаких следов взлома на двери нет, на замке также отсутствуют какие-либо механические повреждения. Предположительно, убитая супружеская пара знала своего убийцу и поэтому впустила его в дом.

– Старо как мир… Нас убивают те, кому мы доверяем… Орудия убийства найдены? – спросил Виталий Викторович.

– Никак нет, товарищ майор, – произнесла Зинаида Кац. – Ищем, но пока безуспешно. Скорее всего, преступник забрал орудие убийства с собой.

Майор Щелкунов прошел в комнату, где уже находился эксперт-криминалист капитан Герман Иванович Левин – худощавый сорокалетний мужчина с заостренным лицом. Присев на корточки, он рассматривал белесый след от ботинка, отчетливо отпечатавшийся на деревянном гладком полу. Посмотрев на старшего оперуполномоченного капитана Валентина Рожнова, попросил:

– Валя, запечатлей вот этот след. Постарайся почетче. Так, чтобы рисунок подошвы был хорошо виден.

– Сделаю, – ответил Рожнов, склонившись. Ярко полыхнула вспышка, за ней еще одна, столь же ослепительная.

Подле различных домашних предметов, разбросанных на полу, лежали небольшие квадраты картона с написанными на них черными цифрами. Стоптанная тапочка без задников, слетевшая с правой ноги старика, значилась под номером «5». Стараясь не наступать на оставленные следы, Валентин сфотографировал и ее.

Заметив подошедшего начальника Щелкунова, капитан Левин распрямился и, пожав протянутую руку, негромко произнес:

– Здравия желаю, товарищ майор.

– Что можете сказать по этому делу, Герман Иванович?

– На теле наблюдаются поздние трупные изменения. Судя по окоченению верхних и нижних конечностей, смерть наступила где-то восемнадцать – двадцать часов назад… По моему предположению, хозяева сами впустили в свой дом убийцу. Это даже видно по тому, что никаких следов разрушения в первой половине дома не обнаружено. Убийца довольно основательно потоптался в центре горницы, прежде чем ударить старика по голове чем-то тяжелым. Возможно, что они даже о чем-то спорили, а потом, когда старик повернулся к преступнику спиной, тот ударил его по затылку. Судя по нанесенному удару, убийца был немного выше среднего роста, старик ведь тоже не маленький… Более точно может сказать судебно-медицинская экспертиза… По тому, как расположено тело следующей жертвы, пожилой женщины, можно предположить, что Кузьмина пыталась убежать от убийцы, но тот ее догнал и также ударил тем же самым предметом, предположительно обухом топора.

– А чем занимался потерпевший? – спросил майор у стоявшего рядом Валентина Рожнова.

– Кузьмин работал в артели. Делал из металла всякую посуду, говорят, что был очень хорошим мастером.

Осмотрев помещение, майор заметил:

– Что-то не заметно, что он хоть как-то разжился на своей работе.

– Соседи сказали, что особого добра у него не было. В основном покупал детскую одежду для внуков, передавал деньги сыновьям, они у него многодетные. У одного трое детей, а у другого четверо… Так что преступник наведался к нему неслучайно. Нашел предлог, чтобы зайти, например мог заверить, что хочет заказать сковородки или залатать какую-нибудь кружку.

– Все может быть, – хмуро отозвался Виталий Викторович и прошел в соседнюю комнату, где увидел на крашеном полу распластанную пожилую женщину в выцветшем стареньком сарафане. Ее правое колено было немного выставлено вперед, как если бы и после смерти она продолжала свой бег. Одна рука отставлена в сторону, другая располагалась у ее посиневшего сморщенного лица, словно женщина пыталась укрыться от разящего удара. Череп от сильного удара значительно деформирован, волосы неряшливо слиплись от выступившей крови, вокруг головы образовалась запекшаяся красная лужица. Смотреть на такое зрелище было больно; грудную клетку сдавило, стало трудно дышать, и Щелкунову пришлось несколько раз глубоко вздохнуть, чтобы восстановить дыхание.

В комнате скудная обстановка. Из роскоши лишь старинный тяжелый комод из темного дерева, стоявший с выдвинутыми ящиками, да шкаф с распахнутыми дверцами. На полу в беспорядке валялись разбросанные вещи, большей частью детские распашонки и куски цветной материи. Наиболее ценное убийцы унесли с собой.

– Кто первым обнаружил трупы? – посмотрел Виталий Викторович на Рожнова, вошедшего следом.

– Валютин Семен Измайлович, двадцать лет. Фрезеровщик семьсот восьмого завода.

– Где он?

– Дожидается на улице.

– Пригласи его сюда, хочу побеседовать.

– Есть, – отозвался Валентин Рожнов и тотчас вышел за дверь.

Через несколько минут капитан вернулся с парнем невысокого роста, беспокойно мявшим в руках серую матерчатую фуражку с поломанным козырьком. Пошел уже второй час, как он находился на месте преступления, дважды порывался уйти, ссылаясь на то, что у него вторая смена на режимном заводе, за опоздание может последовать уголовная ответственность. Но молодой капитан с какой-то настойчивой обходительностью советовал ему дождаться начальника отдела по борьбе с бандитизмом майора Виталия Щелкунова.

– Товарищ майор, мне сегодня еще работать во вторую смену, и мне нужно…

– Я вас не задержу, – перебил Виталий Викторович. – Во сколько вы пришли в дом к Кузьминым?

– Еще восьми даже не было, – ответил парень.

– А почему так рано?

Парень пожал плечами и сказал:

– Филипп Степанович мне сам так назначил. Я и не возражал, жену еще хотел на работу проводить. Вот только кто же знал, что так оно обернется?

– Вы далеко живете?

– Нет, совсем рядом, на Лядской, – махнул он рукой в направлении Лядской улицы.

– А какая причина для столь раннего визита?

– Кастрюля у нас большая прохудилась. А без нее как без рук! Воды не подогреешь, щи не сваришь… Попросил его залудить. Я уж не первый раз к Филиппу Степановичу обращаюсь. В работе с железом он мастер: и запаяет как нужно, и послесарит как положено… точнее, был, – поправился он, смешавшись.

– Понятно… И вот вы подошли к двери, и что было дальше?

– Постучался, как положено. Мне никто не ответил. Я толкнул дверь и вошел.

– Семен, а вам не показалось странным, что дверь открыта?

Свидетель отрицательно покачал головой. Он мял кепку, выкручивал.

– Не показалось. Они ведь и раньше не всегда закрывали дверь. От кого тут хорониться? А потом, уже утро, чего бояться?

– Вы вошли – и дальше что?

– В сени я вошел… Окликнул их поначалу, мне никто не ответил… Даже тогда я ничего не заподозрил. Старики ведь, подумал, может, не расслышали, слух уже не тот… А когда уже прошел в горницу, то увидел лежавшего на полу Филиппа Степановича, вокруг его головы кровь… Внутри как-то сразу все оборвалось, – признался парень. – А потом глянул в другую комнату, а там и хозяйка тоже лежит. Мертвая… Ну я и пошел в милицию, сообщил. А потом мы с товарищем милиционером вернулись и стали вас ждать.

– А вы можете найти здесь вашу кастрюлю? – поинтересовался майор Щелкунов, посмотрев на руки свидетеля. Теперь кепка находилась в правой руке. Ладони парня успокоились.

– А чего ее искать? – удивленно пожал он плечами. – Вон она стоит, – указал он на трехлитровую кастрюлю, покрытую коричневой эмалью, стоявшую на полу у стены. – Видно, Филипп Степанович специально вынес ее поближе, чтобы мне сразу отдать. Можно я ее возьму?

– Возьмете ее позже, обещаю. А сейчас наши эксперты должны исследовать ее на предмет отпечатков пальцев. Может, вы заприметили кого-нибудь около дома?

– Никого не видел, – отрицательно покачал головой свидетель. – Иначе бы я вам сразу сказал.

– Что ж, можете идти. Ваш адрес у нас есть, так что, если понадобитесь, мы вас позовем.

Попрощавшись, Валютин тотчас проскользнул в полуоткрытую дверь.

– Можете сказать, сколько было преступников? – повернулся майор Щелкунов к криминалисту, когда свидетель вышел из комнаты.

– С большой долей вероятности могу утверждать, что грабитель был один. Взгляните сюда, – указал капитан Левин на четкий отпечаток. – Он старательно обходил тела убитых, опасался наступить на разлившуюся кровь, но наступил на кусочек мела, который, видимо, выкатился из шкафа. Отсюда такой четкий отпечаток сапога. Других следов – обуви, ступней, – кроме как самих хозяев, не обнаружено.

– Может, злоумышленник на чем-то приехал? Ведь должен же он был как-то вывозить награбленное добро, – высказал предположение Щелкунов. – Машина или телега какая-нибудь?

Капитан Левин отрицательно покачал головой.

– Это вряд ли… Снаружи дома следов ни от транспортных средств, ни от повозки обнаружено не было.

– Может, он вещи куда-то запрятал? – посмотрел Виталий Викторович на Рожнова.

– Все обыскали, товарищ майор, ничего не нашли.

– Значит, получается, что он взял не так уж и много, если сумел унести все с собой. Сложил в мешок и ушел. Получается, что ни улик, ни отпечатков пальцев, кроме этого следа в комнате, у нас не имеется? – хмуро посмотрел майор Щелкунов на криминалиста.

– Выходит, что так. Но могу подтвердить версию, что убийца был выше среднего роста.

– Соседей опросили? – Виталий Викторович перевел взгляд на капитана Рожнова. – Может, кто-то из соседей видел человека, выходящего из дома пострадавших? Знаете, как это бывает: кто-то вышел на улицу покурить, кто-то с собакой пройтись?

– Я опросил всех соседей, – с готовностью отозвался капитан. – Никто ничего не видел.

Майор Щелкунов вышел из избы. За последние полгода это было третье убийство, случившееся на Марусовке. Последнее произошло неподалеку от пекарни, в которой когда-то в две смены выпекал кренделя будущий пролетарский писатель Максим Горький, там же он и спал на мягких мешках. Весьма невесело он отзывался об этом периоде своей жизни в автобиографической трилогии о Казани. Внешний вид Казани мало с тех пор изменился…

Основателем Марусовки считался бывший сапожник Лупп Спиридонович Марусов, чьи предки, итальянские купцы, прельстившись значительной маржой, прибыли в Петербург из Венеции двести лет назад. Затем многочисленное потомство разорилось и разбрелось по всей Российской империи, поменяв купеческое сословие на мещанское. От прежней родословной у них оставались только римские имена да унаследованная фамилия, происходившая от имени Мария, столь почитаемого на Апеннинском полуострове. Кто бы мог подумать, что через сотни лет у одного из отпрысков Марусовых вдруг неожиданно проснется страсть к коммерции и он на долгие годы впишет свое имя в историю города как успешный коммерсант.

Поднакопив деньжат, Лупп Марусов купил поначалу деревянный одноэтажный дом на Рыбнорядской улице[1], в котором разместил разночинную молодежь за умеренную плату. Сдавать квартиры внаем оказалось весьма прибыльным делом. Через несколько лет предприимчивый Лупп Марусов, теперь уже уважаемый купец, воздвигнул еще около тридцати одно– и двухэтажных строений, в которых размещалось около двух тысяч квартир, заполнявшихся малообеспеченными студентами. После смерти Марусова дома были перепроданы.

Молодежь, склонная к кучному проживанию, охотно принимала в квартиры менее удачливых собратьев, по воле окаянной судьбы оставшихся без жилья, а потому число жильцов порой увеличивалось едва ли не вдвое.

Веселые, склонные к застольям и многим похабным развлечениям, зараженные революционной бациллой, студенты нередко проводили вечера в загульных застольях и жарких спорах. А потом, дружески обнявшись с оппонентами, гурьбой шли в местные бордели, каковых в Марусовке всегда было немало, а с появлением студентов их количество увеличилось многократно. Отходя от жестокого похмелья, студенты и разночинцы топали на Старо-Горшечную улицу, в бакалейную одноэтажную лавку Андрея Деренкова (хозяина двух пекарен и булочной, человека простого, с добродушным лицом), при которой была лучшая в городе библиотека, где было немало редких и даже запрещенных цензурой книг.

Марусовка во все времена значилась в сводках полиции как место, где собираются неблагонадежные политические и уголовные элементы. Дня не проходило, чтобы на Марусовке не приключилось поножовщины; случалось, что конфликты перерастали в самые настоящие побоища со смертоубийствами. Даже с приходом советской власти образ жизни ее обитателей мало изменился – все та же разгульность и вольница. Только прошедшая война, вычистившая значительную часть ее обитателей, заставила малость поутихнуть ее старожилов и отступить от прежнего образа жизни.

Всплеск преступности в Марусовке произошел после возвращения с войны фронтовиков. Привыкшие к оружию отставные рядовые и бравые сержанты нередко пускали его в дело в разгар горячих споров как последний убедительный аргумент; зачастую смертоубийства случались по пьяному делу, когда видели в спорщике не человека, имевшего собственное мнение, а неприятеля во вражеском окопе.

Все три случая убийств, произошедшие в последние недели, походили один на другой: жертвами становились старики, неспособные оказать должного отпора. Бандиты, пользуясь доверчивостью пожилых людей (старики, как и дети, склонны к простосердечности), заходили в их дома, после чего жестоко убивали, забирали все самое ценное и уходили незамеченными. Немногие свидетели, видевшие одного из убийц в потемках, утверждали, что он высокого роста, носит военную или милицейскую форму; по выправке напоминает военного. Особых примет не обнаружено.

Нынешние убийства никак не укладывались в неписаные правила Марусовки: убивать и грабить стариков считалось делом отвратительным, а потому среди коренных обитателей глухо клокотало возмущение.

– Папироской не угостишь? – подошел к Виталию Викторовичу крепкий брюнет лет сорока. Манера держаться, блатной флер, наколки на пальцах выдавали в нем человека бывалого, много повидавшего. Такие люди стараются держаться от милиции подальше, только большая нужда может заставить их приблизиться. Похоже, что таковая назрела.

Щелкунов вытащил распечатанную пачку «Беломорканала» и, выбив из нее папиросу, протянул брюнету (от внимания майора не укрылось, как лицо брюнета дрогнуло).

– «Беломорканал», значит… Памятные места!

– Приходилось бывать? – щелкнул трофейной зажигалкой Виталий Викторович и поднес крохотный огонек к лицу брюнета.

– А то как же! Пять лет у хозяина протянул! Благодарствую. – Он раскурил папироску. – Каждый второй «Ударник». Вот только значков не выдавали… Я ведь не только на Беломорканале чалился, а еще и на Соловках побывал. – Глубоко затянувшись, он закрыл глаза, с минуту подержал в легких дым, а потом выдул его тонкой упругой струйкой. – Помню, в двадцать девятом к нам «буревестник революции»[2] приезжал с большой свитой. Даже в трудовой колонии побывал… Я тогда рядом с ним стоял… Вот как тебя видел! Привет ему с Марусовки передал, сказал, что о нем там не позабыли. А некоторые даже его сладкие кренделя помнят, что он выпекал.

Рассказ брюнета майора заинтересовал.

– И что же он ответил? – спросил Щелкунов.

– А ничего! Посмотрел на меня как-то пристально, а потом сразу из барака вышел. Да и Шаляпин тут у нас на Марусовке проживал, дружок Горького. На соседних улицах жили. Вот в том флигелечке Шаляпин родился, – указал брюнет на покосившийся пристрой. – Теперь в нем моя тетка двоюродная обитает. Это ведь потом он стал пением на жизнь зарабатывать, а в молодости хорошим кулачным бойцом был. Вся Марусовка им гордилась! На стороне Суконной слободы с татарами дрался. Этим и копеечку хорошую заколачивал. Шаляпин ведь роста немаленького был, размах руки широкий, если кому в репу попадало как надо, так тот уже и не вставал… На Марусовке еще немало осталось людей, кто с ним на Кабане против Татарской слободы бился. Глядя на него, ведь и не скажешь, что лихой кулачный боец… А ведь потом всю сознательную жизнь прожил так, как будто бы барином родился. И выезд у него собственный, и шубейка на плечах соболиная. Вот что значит марусовская закваска! А Горький все булки свои продавал. И хорошую маржу от этого имел. Чувствовалась в нем купеческая жилка! Вот Луначарский сказал, что Горький – «буревестник революции, убежденный марксист, первый по времени пролетарский писатель. А ведь когда я чалился, все книги его прочитал… И вот хотелось бы спросить, что же этот «пролетарский писатель» тогда все про купцов писал. И хорошо писал, прекрасно знал, как они живут, потому что сам был из купцов!

Накативший порыв ветра откинул ворот рубахи уркагана, обнажив наколотый на левой груди профиль Сталина. Рассудительный уркач был масти непростой: такие знатные портреты накалывают обычно уголовники, просидевшие в местах заключения не менее десяти лет, занимавшиеся серьезным воровским промыслом и имевшие в преступной среде значительный авторитет. Существовало поверье, что расстрельная команда не станет стрелять в профиль вождя, наколотый на груди у пахана. Некоторая сермяжная правда присутствовала – майор Щербаков и сам мог припомнить немало примеров, когда ситуация пересматривалась и расстрел заменялся двадцатью пятью годами в лагерях.

Указав на татуировку Сталина, Виталий Викторович поинтересовался:

– А если надумают тебя в спину расстрелять, что тогда?

Табачок сближал – курили как старые добрые приятели. Делить между собой было нечего, да и повода для ссоры не существовало. Но вместе с тем каждый из них ощущал, что между ними проходит глубокая межа, перешагнуть которую невозможно.

Заговорщицки улыбнувшись, урка произнес:

– А на спине у меня товарищ Ленин выколот.

– Значит, все предусмотрел. Но ведь с прошлого года расстрельную статью отменили.

– А у нас ведь как? Сегодня отменили, а завтра вновь ввели. Товарищ Ленин с товарищем Сталиным на теле правильного бродяги лишними не станут.

Уркаган вновь поднес папиросу ко рту, и на ребре ладони вора Виталий Викторович увидел затянувшуюся глубокую клочковатую рану, каковую оставляет только коварный осколок.

– Воевал? – спросил Щелкунов.

– Довелось, – неохотно отозвался уркаган, – в сорок четвертом.

Папироса была докурена, бросив окурок на землю, он придавил его носком сапога.

– На Первом Украинском. На Сандомирском плацдарме меня крепко шарахнуло. Даже не знаю, как уцелеть удалось… На зону мне сейчас нельзя. Сейчас там такая резня идет по всем лагерям, что не приведи господь! Живым мне уже оттуда не выбраться… Даже для корешей, с которыми десятку отмотал, я уже ссученный… Я вот что хотел сказать тебе от нас от всех… Вижу, что ты тут главный и мужик вроде бы дельный. И без закидонов! Мы тут на Марусовке ошалели все от увиденного. Старики совсем, вреда от них никакого. Божьи одуванчики. Всю жизнь здесь прожили… У какого гада на них рука могла подняться, ума не приложу! Ясно, что свои такое сотворить не могли. Такой замысел не утаишь, мы бы их просто порвали на куски! Кто-то из чужих совершил.

– Я тоже так думаю, а сам ты ничего такого не заприметил? Может, какие-то пришлые здесь шастали? Ты ведь всех тут знаешь.

– Да разве тут углядишь за всеми! Залетных тоже немало, бабки хаты сдают, тем и живут… Народ меняется едва ли не каждый день. Но если бы кто-то из них, то мы бы все равно знали. Такое не скроешь, они ведь все у нас на виду.

– Ты здесь старший, что ли? – спросил Виталий Викторович, внимательно посмотрев на уркагана.

Во рту было горько от выкуренного табака. Следовало бросать эту скверную привычку, но как это сделать, Щелкунов пока не представлял.

– Можно и так сказать. А ты думаешь, что только милиция за порядком присматривает? – усмехнувшись, произнес уркаган. – Вот разругаются соседи в пух и прах, а мужики между тем друг другу морды набьют, что им делать? В милицию, что ли, бежать жаловаться? А ведь им и дальше вместе жить. Обращаются ко мне, говорят, разреши наш спор, кто прав, а кто виноват. Вот я и растолковываю… Объясняю, что нужно делать, чтобы худого не случилось, чтобы дальше в мире жить. Или, к примеру, пацана обидели, а у него батяни нет, чтобы за него вступиться, на фронте погиб. Иду и заступаюсь… Обещай мне сообщить, если найдешь тех, кто стариков погубил. Смертную казнь отменили, а вот я бы со своей стороны организовал им на зоне горячий прием.

Виталий Викторович выдержал паузу.

– Тебя как звать-то?

– Федор Марусовский.

– Мы же с тобой, получается, как бы по-дружески разговариваем, Федор? Верно?

– Все так, – добродушно заулыбался брюнет.

– Только за одно такое предложение я бы мог тебя привлечь… Но я этого не сделаю. И советую тебе не поступать с этими мерзавцами скверно, если ты их все-таки где-то отыщешь. Потому что вынужден буду поступить с тобой по закону. А правосудие у нас строгое! Не мне тебе об этом рассказывать… Но вот если ты мне поможешь отыскать этих ублюдков, то буду тебе очень признателен. Обещаю тебе точно, как только эти гады будут пойманы и предстанут перед законом, из тюрьмы им уже не выбраться. А теперь, извини, дела! Нужно идти.

Вернувшись в избу, Щелкунов подозвал к себе Валентина Рожнова и Зинаиду Кац и дал указания:

– Валентин, не верю я, что убийц никто не видел. Место людное, очень приметное, их должны были видеть. Так что пройди еще раз по второму кругу и опроси всех! И поговори с участковым, что-то я его здесь не вижу. Может, он что-то дельное подскажет.

– Будет исполнено, товарищ майор.

– А ты, Зинаида, – посмотрел он на лейтенанта Кац, – подними все дела пятилетней давности по схожим преступлениям и доложи о них мне. Если мне не изменяет память, именно такие преступления были в сорок четвертом и в сорок пятом. Они были раскрыты, а злоумышленники были осуждены на длительные сроки заключения. И вот теперь опять то же самое. Что-то здесь не клеится.

– Сделаю, товарищ майор, – с готовностью отозвалась Зинаида.

– Ну а мне нужно ехать к начальнику УГРО города и доложить о том, что здесь произошло.

Попрощавшись, Щелкунов поторопился к ожидавшему его автомобилю.

Щелкунов освободился поздно. Пора идти домой, вот только там его никто не ждал. Квартиру он воспринимал как некое помещение, откуда он уходил на службу и в котором можно было приготовить себе завтрак перед началом рабочего дня. Отпустив машину, Виталий Викторович с минуту размышлял, а потом повернул к дому Полины Терехиной.

О его отношениях с Полиной в управлении даже никто не догадывался – Виталий привык держать в секрете свои отношения с женщинами. Полина тоже не склонна была распространяться о своих сердечных привязанностях. Их тайный роман начался несколько месяцев назад, когда его отдел занялся поисками студента, пропавшего десять лет назад. У следствия имелись серьезные основания полагать, что его убили (впоследствии предположение всецело было подтверждено). Благодаря содействию Полины Терехиной (она училась с пропавшим в одной студенческой группе) были найдены останки пропавшего парня, что помогло разоблачить убийц. Вскоре их отношения окрепли, а затем и вовсе переросли в привязанность.

У Полины была непростая судьба. Муж погиб на фронте, и она как могла тянула двоих детей – работала инженером на производстве, а в свободные часы брала заказы на пошив платьев и мужских костюмов. К шитью у нее всегда были способности, и за короткий срок у нее образовалась значительная клиентура из высокопоставленных лиц, желавших заполучить в свое пользование модную обновку.

До ее дома, если идти пешком, не более получаса, и Щелкунов с большим удовольствием прогулялся по пустынным улицам, благо что тому способствовала и погода – дневную духоту остудил прохладный ветерок, двигавшийся волной со стороны Волги.

Вот ее старый дом, первый каменный этаж освещался уличным фонарем. У подъезда стояли два человека в сапогах со смятыми в гармошку голенищами и в кепках, надвинутых на самые глаза. Первый был высок и плотен, другой, напротив, тщедушного телосложения и маленького росточка. Но худощавый держался боевито и с суровыми интонациями распекал крепыша. Сразу было понятно, кто в этой странной паре был за главного. Не иначе как местные блатари. Рука майора скользнула в правый карман, где находилось табельное оружие.

Заметив Щелкунова, неспешно приближающегося, незнакомцы встретили его недобрыми взглядами, а потом худощавый что-то негромко сказал громиле, и они тотчас заторопились вниз по улице.

«Так-то оно лучше будет», – подумал Виталий Викторович, расслабляясь.

Вот и знакомый подъезд с облупившейся светло-желтой штукатуркой, через которую проступала старая кладка – малость покоцанные красные кирпичи. На лестнице темно, только на верхнем этаже через узкий оконный проем подъезда мягко сочился лунный свет.

Постучался в дверь, обитую черным дерматином. Услышал торопливые шаги. Удар о косяк сброшенной цепочки – и дверь открылась. В проеме предстала Полина, на которой был легкий ситцевый синий халатик в красную горошину.

– Проходи, – негромко произнесла Полина, улыбнувшись. – Я знала, что ты придешь именно сегодня. Даже картошку сварила. Есть будешь?

– Я не голоден. – Вытащив из кармана небольшой кулек, протянул его Полине: – Вот, возьми. Здесь шоколадные конфеты, отдашь детишкам.

– Разве только утром, они сейчас спят. Пойдем в комнату.

Разувшись, Щелкунов прошел за Полиной через узкий коридор в комнату. У стены диванчик, на котором посапывали дети. Женщина подошла к ним, поправила сползающее одеяло.

– Крепко спят. До самого утра не проснутся, – сказала она.

Виталий шагнул к Полине. Притянул ее к себе. Под халатом голое жаркое тело. Развязав поясок, неспешно погладил ее по бедрам, добрался до живота… Женщина охнула, потом, словно очнувшись, произнесла:

– Только давай не здесь. Пойдем лучше на кухню. Боюсь, что дети проснутся.

– Хорошо. Как скажешь…

Щелкунов снял с полноватых плеч женщины халат и аккуратно повесил его на спинку стула. Долго смотрел в ее лицо: правильный овал, крупные глаза. Ее нельзя было назвать красавицей, встречаются женщины поинтереснее, но Полина одним своим существованием давала Виталию ощущение дома, которого ему так не хватало.

Баня № 3, расположенная на улице Лобачевского, находилась в самом центре города. В редкие дни, разве что в канун больших праздников, в ней было малолюдно, а так, по обыкновению, приходилось отстаивать длиннющую многочасовую очередь, которая начиналась от самого входа, поднималась по широкой мраморной лестнице до второго этажа и упиралась в длинные тяжелые бордовые бархатные портьеры, за которыми находились предбанник, помывочная и парильное отделение.

Баня во все времена являлась своеобразным клубом по интересам, где встречались люди из самых различных социальных слоев, начиная от бездельников, что хаживали в баню едва ли не ежедневно, коротая времечко в компании таких же, как и они сами, до директоров магазинов и государственных служащих, всегда державшихся своей компанией. В баню немало приходило покалеченных войной фронтовиков – кто без руки, кто без ноги, с залатанными и зашитыми ранами.

Баня – это был отдельный мир со своим устройством и порядком, сложившимся за многие десятилетия. Здесь были свои знаменитости, ходившие в эти стены с малолетства и состарившиеся в его помещениях. Они знали немало историй о работавших здесь прежде цирюльниках, фельдшерах и даже бабках-костоправках, особенно ценившихся банным начальством. В прежние времена банные служащие были эдакими мастерами широкого профиля: стригли, брили, ставили банки, прикладывали пиявок и даже умудрялись безо всякой боли вырывать зубы; занимались и прочим узконаправленным ремеслом, приносившим хотя бы крохотный достаток.

От прежней сферы банных услуг остались разве что парикмахеры да вот еще престарелые бабки, ловко срезавшие сухие мозоли.

Женская половина бани также претерпела немалые изменения. Каких-то десять лет назад бабки-акушерки имели свои кабинеты, где принимали роды. Попасть к хорошим мастерицам можно было только по предварительной записи. Но и они канули в Лету с приходом социалистического строительства. А вот бабки, занимавшиеся омолаживающими процедурами, никуда не подевались, а даже наоборот, к концу войны их число увеличилось едва ли не вдвое. Женщины стремились выглядеть привлекательно и на омоложение денег не жалели (нередко приберегая для этих целей последнюю копеечку). Работы было немало, и бабки старались на совесть (каждая из них заверяла клиентку, что только она знает «секрет вечной молодости»): накладывали на усталые женские лица маски, делали компрессы, массажи, примочки из целебных трав, каковых они знали великое множество. Так что дамы (в большей своей части) результатами мастериц оставались довольны.

Василий Хрипунов, мучаясь головными болями (результат фронтовой контузии), бывал в бане раз в неделю. Старался приходить в будний день и поближе к вечеру, когда основной поток желающих помыться спадал. Так случилось и в этот раз: очередь была куцей, едва дотягивала до середины лестницы. Впереди Василия всего-то два десятка мужиков: первая половина с хмурыми, озабоченными лицами (иногда их скорбящие лики неожиданно озарялись – видно, думалось о том блаженстве, что ждет их через несколько минут); вторая половина – молодые люди, не успевшие распрощаться с гимнастерками, пришедшие в баню единой компанией. Выглядели они оживленными, взбудораженными, молодые лица – простодушные. Будущее представлялось в радужных красках. В очередь затесались еще четверо пацанов лет десяти, державшихся гуртом, стойко переносивших тяготы ожидания. Это уже безотцовщина, умевшая уверенно держаться в обществе взрослых. Курить не запрещалось, а потому в очереди щедро дымили самосадом, выпуская дым к высокому потолку с лепниной.

В думах очередь протекала незаметно. Группу красноармейцев, пожелавших ввалиться в раздевалку всей ватагой, несмотря на все их уговоры, сумрачный плечистый банщик в посеревшем халате разделил на две части: одну оставил в предбаннике, а другую спровадил на лестницу.

– Не соскучитесь друг без дружки… Какая вам разница, где стоять – здесь или там. Шкафы-то все заняты! Вот схлынет народ, тогда и впущу, – терпеливо разъяснил он.

Не дядька, а скала! Такого ни словом, ни плетью не прошибешь. Будет стоять до последнего, как боец на Мамаевом кургане.

Красноармейцы неохотно смирились – не тот случай, чтобы идти врукопашную – и миролюбиво продолжили беседу. Вскоре очередь дошла и до Василия Хрипунова. Распахнув портьеру, он прошел в раздевалку, отыскал свободный шкаф, неторопливо стянул с себя гимнастерку и галифе, после чего, взяв тазик, потопал босыми ногами в разогретое, дышащее теплом помывочное помещение. Через матовые затемненные окна в мыльню тускло пробивался вечерний свет, освещая близко стоявшие бетонированные лавки и гладкий пол, покрытый кафельной плиткой. Шумно сбегала сливаемая вода; гулко гремели тазы, эхом отзываясь под самым потолком.

Василий Хрипунов отыскал свободную лавку, ошпарил ее поверхность кипятком, уложил мыльные принадлежности в тазик и отправился в парную. Едва он приоткрыл дверь, как в лицо ударил горячий и влажный воздух. В тесном помещении было сумрачно, небольшая лампа, горевшая вполнакала под самым потолком, едва освещала голых людей, сидящих на лавках.

– Поддай чуток, – прозвучал откуда-то сверху громкий голос, – а то уши заморозить можно.

Кто-то стоявший рядом зачерпнул ковшиком из большого бака воду и плеснул ее на раскаленные камни. Вода яростно зашипела, камни злобно затрещали, и к потолку поднялось облако раскаленного пара.

– Самое то, – довольно протянул сверху тощий мужчина в клубах пара. Голос, до этого просивший поддать пару, явно принадлежал ему.

Кожа понемногу привыкла к жару. Хрипунов растер ладонями грудь, освобождаясь от множества иголок, пронизывающих кожу, а потом поднялся на самый верх по влажной скользкой лестнице, потемневшей от воды и времени, где был самый жар. На самой верхней полке, прижавшись спиной к деревянной стене, грелся старик.

– А я думаю, у кого это такой голос командный. Оказывается, у тебя, отец? – изумился Хрипунов.

Старик довольно заулыбался.

– У нас в семье все голосистые. Как гаркнешь, бывало, так на всю деревню слышно. Я ведь в Империалистическую в артиллерии служил. Командовал 280-мм мортирой Шнейдера образца тысяча восемьсот сорок первого года. Голос мне очень помогал, когда команды отдавал. Всюду грохот, пальба, не слышно даже тех, кто рядом стоит, а мой голосище гремел так, что в соседней батарее был слышен.

– Значит, командиром был?

– А то! Меня за голос и взяли. В артиллерии безголосых не встретишь.

– Веничка своего не одолжишь, отец? А то все веники разобрали.

Старик взял веник и, макнув его в таз с водой, тщательно отряхнул.

– Бери, мил человек, – ответил он с улыбкой. – Мой веничек. Сам веточки с березки срезал, сам сушил, сам плел.

Жар прибывал, яростно покусывал тело. Василий привычно помахал веником у груди, нагоняя зной, а потом, когда кожа сделалась нечувствительной к пеклу, принялся нахлестывать молодое и раскрасневшееся от банной духоты тело.

– А хорошо! До кишок пробирает! – довольно протянул Хрипунов и продолжил хлестать себя веником.

Через плотный и тяжелый пар старик видел довольное и вместе с тем измученное какой-то сатанинской мукой лицо Василия.

– Тут главное перетерпеть, – наставлял старик. – А потом самая благодать попрет.

– И ведь ни один листик с веничка не упал. Видно, ты, отец, большой умелец такие веники плести.

Старик продолжал улыбаться, беззастенчиво выставляя напоказ щербатый рот, – похвала елеем пришлась на его старое сердце.

– А как же иначе! Я ведь этому делу с малолетства обучен. Тут ведь не только правильно нужно вязать веники, а важно еще знать, когда именно. Нужно чувствовать дерево… Не каждое из них для бани подойдет. Хожу по лесу, подбираю нужное, листочки пальцами перетираю, нюхаю их терпкий запах.

– Так ты по запаху, что ли, нужные ветки определяешь?

– А ты бы не смеялся, мил человек, – неожиданно сделался серьезным старик. – Получается, что по запаху. Ведь не каждая береза для бани подойдет. Старая не годится, а слишком молоденькая не так крепка будет. На одной листьев маловато, а на другой, бывает, наоборот, чересчур. А нужно такую, чтобы все в самый аккурат пришлось. А потом, правильные ветки с дерева нужно срезать, чтобы не такими жесткими были. Готовлю веники впрок, чтоб на целый год хватило. Дед меня этой науке еще учил, а он понимал толк в баньке! О купцах первой гильдии Кекиных слыхал?

– Кто же о них не слыхал? – усмехнулся Хрипунов. – Купец Кекин на спор дом построил. На Марусовке он стоит, на перекрестке.

– Верно, на спор построил, – легко согласился старик. – Поспорили тогда купцы, кто из них лучший дом в Казани построит. Вот Владимир Леонтьевич этот спор и выиграл… Сына я его знавал, купца первой гильдии Леонтия Владимировича Кекина. Лично ему веники мастерил! А он баню любил, как никто другой. Пацаненком я тогда еще был… Но расплачивался он со мной щедро, по-взрослому. И в вениках толк понимал. Бывает, принесешь ему целую охапку: один веник лучше другого, листочек к листочку, а он подержит в руках каждый, себе только парочку и выберет, а остальное приказчикам велит раздать. Да-а, большой был человек! Веники это не просто баловство какое-то, каждый из них какую-то болезнь лечит. Вот, к примеру, дубовый возьмем, он от боли в сердце помогает, а березовый кожу молодит.

Было видно, что старик оседлал своего любимого конька и не желал с него слезать, мог развивать любимую тему долго, а Василий, слушая старика, продолжал хлестать себя березовым веником, отчего его кожа от нещадных ударов становилась пунцово-красной.

– Отец, одолжение не сделаешь? По спине веничком постучи! – повернулся Хрипунов к старику.

– Ложись на лавку, – охотно согласился старик. – Я по этому делу большой умелец.

Василий лег животом на лавку, чувствуя под собой разогретое дерево. А дед, словно древний врачеватель, плавными движениями стал помахивать над распаренной спиной, заставляя его покрякивать от накатившей жары и удовольствия. После чего несколькими несильными ударами прошелся веником поперек спины и еще вдоль, да так, что внутри все перевернулось и ожгло. И по застывшему лицу Хрипунова трудно было понять, что он испытывает – удовольствие или боль.

Старик входил в раж, умело колдовал над его телом, что-то приговаривал, как древний врачеватель, заклинал.

– Пару, пару теперь нужно добавить! – И он щедро плеснул ковш воды на раскаленные камни, протестующе затрещавшие и пустившие во все стороны облако жгучего пара. – Вот сейчас как будто бы и ничего, как новенький теперь будешь!

И вновь двужильный старик начинал немилосердно лупцевать веником лежащего на лавке Василия.

– Хорош, отец, с меня хватит! – взмолился Хрипунов. – Передохнуть бы надо.

– Что за молодежь такая слабая пошла. Совсем к пару не приучена. Мы, бывало, часами могли лежать да париться. Ну да ладно, – сдался он и положил веник в холодную воду. – Дело хозяйское.

Василий Хрипунов сел на лавку. Головная боль, не дававшая ему уснуть последние несколько суток, отступила.

– Давай, отец, передохнем, что ли.

– Можно и передохнуть, – согласился старик.

Уже в прохладном предбаннике, расслабляющем тело, Василий Хрипунов угощал деда, закутанного в простыню, ядреным самосадом.

– Закуривай, отец, не куплено! Махорка что надо! Теща у меня ее сажает. Такая знатная получается, что когда я закуриваю, вся округа сбегается, чтобы дымок понюхать.

– Благодарствую, – произнес старик. Отерев влажные руки о простыню, он принялся умело скручивать табак в квадратный обрывок газеты. «Козья ножка» получилась тонкой и невероятно длинной. Было видно, что он в этом деле большой мастер.

– Как тебя звать, отец?

Старик, расслабившись от крепкого банного жара и горького табака, довольно улыбался. Лицо старика было испещрено глубокими морщинами, на свету он выглядел куда более старым, нежели в туманном помещении парной.

– Зови Лукичом. Дмитрий Лукич. А тебя как кличут?

Разместившись на лавке – долговязый, с крепкими длинными руками, с потемневшей от старости кожей, – он был как корень древнего дерева, не знавший износа: как его ни руби, как ни выкорчевывай, а он оттого становится только крепче.

– Василием… Сколько же тебе лет, дед?

– Восемьдесят второй пошел, – не без гордости ответил Дмитрий Лукич.

– А куришь-то давно?

– Да с шести лет! Как только не наказывал меня батяня за мое баловство, а только проку никакого не было. В детстве на Козьей слободе мы жили, сам знаешь, какие там места… Цыгане там любили останавливаться, для кибиток там раздолье. Лошадей можно пасти, а потом, и Казанка рядом. Вот они нас к табачку и приучили. У них ведь все курят, что мужики, что бабы! С малолетства.

Под сморщенной старческой кожей просматривались высохшие мышцы, еще сохранявшие остаток сил, в молодости Дмитрий Лукич был весьма крепким.

– Значит, сдружился с цыганами? – простодушно поинтересовался Василий.

– А то! У них ведь весело было. Всю ночь танцуют, поют. Да и я цыганам как-то приглянулся. Бывало, спросят меня, в каком доме я живу, ну я им и показывал нашу хибару. А они мне говорят: «С этого дома ничего брать не будем». Бабы-то повсюду белье развешивали, а оно в цыганском хозяйстве ох как нужно!

Продолговатый череп старика туго обтягивала ссохшаяся морщинистая кожа. Красноватые от жара глаза придавали ему злодейское выражение. В его длинной биографии было немало темных пятен.

– Вроде бы и лет тебе немало, а вижу, что и сейчас ты силушкой не обижен, – с уважением протянул Хрипунов, посматривая на длинные, с выпуклыми венами руки старика.

– Есть такое дело, – довольно улыбнулся Дмитрий Лукич. – В молодости я ведь кулачным бойцом был, на Кабане[3] зимой мы с Татарской слободой дрались. Серьезное дело было, готовились к драке загодя, подбирали лучших бойцов. В назначенный день сходились на льду и дрались. Но не сразу, конечно, – поправился старик, – сначала мальцы сходились, потом детины лупили друг друга, а уж потом и до нас очередь доходила.

Широко улыбнувшись, Дмитрий Лукич показал почерневшие корни зубов, видно потерянных в тех самых драках, и продолжил:

– Забавно было… Татары даже с соседних городов бойцов привозили. Помню, одного такого крупного татарина аж из Астрахани привезли! Купцы ему большие деньги платили, чтобы он за Татарскую слободу выступал. Здоровенный был, как лось! Силы в нем было немерено. Три аршина в нем было. Тараном шел, ничто его остановить не могло. Бывало, лупят со всех сторон, а он только отмахивается. – Выдержав небольшую паузу, добавил: – Помер он… Большой силищи был человек.

– А правила-то были? – спросил Хрипунов, поморщившись: махорка не пошла, горло раздирало от горечи. Плюнув на тлеющий огонек, он швырнул окурок в помятое оцинкованное ведро.

– Как же без того! – оживился старик. – Бились только кулаками, никаких ударов ногами. Отступил к своему берегу – все, проиграл!

– А дальше что было? – полюбопытствовал Хрипунов.

– Знамо дело! Собирались потом все вместе – татары, русские – да пили до беспамятства там же, на берегу! Все свои обиды оставляли на льду.

– А зрители-то были?

– А как же! Это ведь большой праздник! Весь город собирался посмотреть на драку! Ступить некуда было. Татары на своем берегу стояли, на Татарской слободе, а мы со стороны Суконки. Но у нас тоже свои богатыри были. Помню, сошлись два таких. Один с Татарской слободы, а другой с Суконки. Вот они встали посредине озера и лупят друг друга что есть силы. Одно загляденье на них было смотреть, мы даже драться перестали. Засмотрелись…

Как-то незаметно за разговором сгустились сумерки. В окнах – одна непроглядная темнота.

– А венички свои ты, наверное, на рынке продаешь? – поинтересовался Хрипунов.

– Не без того, – не без гордости ответил Дмитрий Лукич. – Мои венички большим спросом пользуются. Постоянную клиентуру имею, специально на рынок приходят, чтобы мой товар прикупить.

– Все правильно, дед. Веники – они при любой власти нужны. И при царе ходили в баньку париться, и до войны, и в войну, да и сейчас тоже. Никуда от этого не денешься. Значит, зарабатываешь, это хорошо…

– Зарабатываю, сынок. Но ты посмотри, какие сейчас на рынке цены, – махнул Дмитрий Лукич дымящейся цигаркой. – Тут еще не единожды подумаешь, прежде чем кусок сала купить. Старухе моей обновка нужна, а я все никак не могу ей на сарафан набрать. Материю нужно хорошую, чтобы сшить. Это же куда годится, когда водка шестьдесят рублей стоит! Ладно, пиво хоть как-то спасает…

– А вот это дело. У меня как раз пивко припасено.

Хрипунов открыл свой шкафчик и вытащил из него запотелую стеклянную банку, до самой горловины наполненную пивом.

– У меня здесь и тара имеется для питья. – Поставив стаканы на лавку, он заполнил их пивом. – Угощайся, отец.

– Благодарствую, – со счастливой улыбкой ответил старик. Осторожно, опасаясь пролить хотя бы каплю, Лукич поднес стакан с пивом к губам. Сделав несколько судорожных глотков, продохнул: – Уф! «Жигулевское», самое то! Хорошо оно после баньки-то. Сейчас на пивзаводе за старшего немец. Гансом зовут… Из Баварии он. У себя в Германии пиво варил. Говорят, что большим специалистом был. Пиво разбавлять не позволяет. Всю технологию тщательно проверяет. С ковшом к бадье подходит и пробует. Ежели на вкус ему не понравится, так он всю бадью с пивом заставляет выливать и новое варят! Вот так-то! – уважительно заключил старик.

– Видно, амнистию себе зарабатывает. Первую партию немцев уже в Германию отправили… Значит, ты говоришь, отец, что веничками можно заработать?

– А тебе к чему это? – насторожился старик.

– Сам хочу этим делом заняться. Инвалид я с войны. Контузия у меня была тяжелая. Видишь, глаз один косит… А венички вязать вроде бы не сложно.

Дмитрий Лукич разомлел от выпитого. Выглядел благодушно. Дряблые щеки старика порозовели. Он почувствовал свою значимость, захотелось побахвалиться перед этим симпатичным парнем.

– Вот что я тебе скажу, мил человек… Венички – все это ерунда! – махнул он худой рукой. – Зеркала я мастерю. Вот что мне хорошую денежку приносит… Это такая вещь, которая во все времена нужна. Слава тебе господи, что не перевелись у нас еще бабы, а после войны их стало еще больше, сердешных… И каждая из них красивой хочет выглядеть. Вот от них я в основном заказы и получаю.

Временами дверь в помывочный зал распахивалась и оттуда раздавался стук банных тазиков, а в гардеробную плотной душистой волной врывался горячий влажный воздух.

– А они на хорошую вещь падки и не скупятся! Лишнего даже дают… Сейчас у меня работы особенно много, даже домой ко мне приходят. Мужики с войны вернулись, каждая из них замуж хочет выйти. Детей им надо рожать. Им сейчас не до жиру… Хоть какого бы, главное, чтобы мужик в доме был. Бабы расцвели, а вот нектар собрать некому. Многие так и останутся пустоцветами, сердешные. – Дмитрий Лукич совершил несколько неспешных глотков, после чего продолжил: – Цена на зеркала всегда была высокая, а таких зеркальщиков в Казани, как я, раз-два и обчелся!

– А венички, стало быть, ты для души плетешь? – усмехнулся Хрипунов.

– Получается, что так.

Пиво было выпито, разговор помалу забуксовал, и старик неторопливо стал одеваться, натягивая на высохшие от старости ноги ветхие кальсоны.

– Вот только ты наряды не очень-то шикарные носишь, отец, – укорил Василий Хрипунов. – Глядя на тебя, я бы ни за что не сказал, что ты при больших деньгах ходишь.

Дмитрий Лукич неприветливо глянул из-под косматых седых бровей на Хрипунова. В этот раз что-то ему не понравилось в молодом человеке. Может быть, тон, каковым были произнесены последние слова; может быть, глаза, показавшиеся ему дурными, а может, разом и то и другое. Дмитрий Лукич опасливым взором глянул на своего нового знакомого, но его встретила простодушная располагающая улыбка. «Чего только спьяну не покажется. Выдумываешь ты все, старый. Парень как парень! Обыкновенный! Ничего в нем такого нет, а потом, ведь воевал, фронтовик!»

Натянув кальсоны повыше пупка, заметил сдержанно:

– Большие небольшие, это трудно сказать. Но кое-что на черный день припасено. Полжизни голодал! Так что научен… Вот ты про одежду спросил… А только зачем мне обряжаться? Не молоденький я уже, отстрелял свое. За бабами уже не побегаешь, как бывало ранее. Это пусть молодые кобели наряжаются, а мне чего на них равняться? Для нас, стариков, важно, чтобы кусок мяса на столе лежал да фрукты какие-нибудь… А еще о завтрашнем дне помнить нужно. Времена – они по-разному могут повернуться. Сегодня у тебя нос в табаке, а завтра на паперть подавайся, милостыню выпрашивать у сердобольных!

Из бани вышли вместе. Улица встретила приятной вечерней прохладой. С Волги потянул легкий освежающий ветерок. Какое-то время шли молча по пустынной улице, а когда настала пора расставаться, Василий неожиданно поинтересовался:

– Дмитрий Лукич, заинтересовал ты меня со своими зеркалами. Хотел бы я у тебя зеркало заказать в подарок жене. Может, сделаешь по дружбе?

– А почему бы не сделать? Уважу! – воодушевленно ответил старик. – И скидку хорошую сделаю. Заходи как-нибудь ко мне, вот там и поговорим.

– Так а где ты живешь-то?

– Щапова знаешь?

– Как не знать? Недалеко отсюда.

– А дом зеленый на самом верху припоминаешь?

– Это который с высоким крыльцом, что ли?

– Он самый! – обрадованно отозвался старик. – Вот в нем я и живу.

– Знатный домина! Это сколько же ты краски извел?

– Много! Хочу, чтобы меня красота окружала. А потом, ведь ко мне покупатели важные заходят, должны видеть, что у меня не халупа какая-то. Тогда и уважения будет больше.

– Тоже верно. А с кем ты живешь? С детьми да внуками, наверное, в таком большом доме?

Дмитрий Лукич в сердцах махнул рукой:

– Дети, конечно, есть, трое их у меня! Но все разбежались. Со старухой век коротаем. Не нужны мы им. Приходят, только когда им копеечка потребуется.

– Хорошо, отец, обязательно загляну, – пообещал Хрипунов.

На том и распрощались.

– Вы давно уже должны были подойти ко мне, – недовольно посмотрел доктор Усачев на Хрипунова. – Сразу после госпиталя. Почему пришли только сейчас?

– Голова очень сильно болит, Николай Олегович. В госпитале рекомендовали обратиться к вам. Я уже не военнослужащий, и помочь мне они не могут.

– Ясно… Значит, вы говорите, что голова у вас частенько болит?

– Именно так. Бывает, что раскалывается, буквально на стенку лезу.

Доктор Усачев притронулся к голове Хрипунова и пощупал затылок, потом помял пальцами лоб. Взяв молоточек, попросил:

– Посмотрите сюда.

Василий посмотрел на биток, обтянутый черной резиной. Доктор медленно приближал его к переносице, и он, почувствовав в висках сильнейшую боль, не в силах совладать с ней, слегка застонал.

Николай Олегович сел за свое рабочее место, положил молоточек на стол и принялся что-то быстро писать в карточке. Хрипунов внимательно наблюдал за его белыми пальцами, не знавшими физического труда.

– Вы помните, как получили контузию?

Хрипунов поерзал на стуле.

– Помню, как снаряд разорвался… Что-то сверкнуло неподалеку, а потом темнота. Потерял сознание. Когда очнулся, как будто бы с того света вернулся. Голова буквально на части раскалывалась! Нечеловеческая боль! Помню, что рвало меня очень сильно.

– Кровь была? – по-деловому спросил Усачев, посмотрев в упор на Хрипунова.

– Была… Изо рта, из ушей сочилась. А потом, еще жидкость какая-то была… Гноем каким-то плевался!

– Подозреваю, что это была спинномозговая жидкость. А что было с конечностями после контузии? Они двигались?

– Поначалу даже пошелохнуться не мог, думал – хана мне! А потом ничего… Как-то разработалось. Руки только плохо слушались, а потом и это прошло. Вроде бы в норму пришел.

– Я с вами категорически не согласен, – строго произнес доктор, глядя в глаза Хрипунову. – Вам нужно серьезно лечиться. Знаю, что многие воспринимают контузию как нечто легкое и относятся к ней даже пренебрежительно. Дескать, ноги и руки целы, значит, все в порядке. Но в действительности если вы не будете лечиться, то ваше здоровье будет только ухудшаться. Вас могут ждать очень серьезные осложнения в будущем.

– Но ведь я в госпитале лежал, – возразил Хрипунов, – вроде бы подлечили.

– Это госпиталь… Где много раненых. Вас просто поставили на ноги, а вот лечение вы уже должны получать в мирной жизни. Разве вам об этом не сказали? – удивленно спросил доктор.

– Что-то такое говорили… Но я не особенно думал об этом.

– Так вот… Я вам предлагаю продолжить лечение прямо сейчас, для начала выпишу подходящие для вас препараты. – Взяв бланк, он быстро заполнил его и протянул Василию. – Отнесете в аптеку, вам все это дадут.

– Николай Олегович, как-то не привык я лечиться. – Хрипунов взял рецепт.

– Если вы не будете лечиться, хотите услышать, что именно с вами произойдет? – Не дожидаясь ответа, продолжил: – У вас появится нарушение памяти, ухудшится концентрация внимания, вы не будете воспринимать полученную информацию, наступит дезориентация в пространстве… И это только начало! Дальше будет еще хуже! Кем вы работаете? – неожиданно спросил доктор.

– Начальником охраны.

– Вот даже как, – в некоторой задумчивости протянул доктор. – С такой контузией вы должны были получить инвалидность.

– Как же мне жить тогда? На пенсию по инвалидности я не только семью, себя даже не смогу прокормить!

– И на своей службе вы получаете оружие?

– Конечно, ведь объект же охраняю, а на нем материальные ценности. Вдруг воры заберутся, надо же им как-то противостоять?

– И какое у вас оружие? – Доктор Усачев выглядел слегка озабоченным.

– Револьвер, – отмахнулся Василий Хрипунов.

– Револьвер – тоже серьезное оружие. Причем безотказное! А в вашем подчинении сколько человек?

– Двенадцать.

– Немало, прямо скажу…

– В три смены работаем.

– Ваш случай контузии тяжелый, в минуты кризиса вы можете быть очень враждебным и злым, что опасно для окружающих. И ваши действия на фоне усиливающихся осложнений от контузии могут привести к самым печальным последствиям. Вы даже окружающее пространство скоро будете воспринимать иначе, чем другие люди.

– И как это касается других людей?

– Спрашиваете, как касается… Однажды возьмете револьвер и расстреляете всех своих сослуживцев в приступе агрессии, а все потому, что вам вдруг покажется, что они угрожают вашей безопасности… Или вдруг вам подумается, что они фашисты! Вам не приходило подобное в голову?

– Не приходило, – усмехнулся Хрипунов.

– А в моей практике произошел очень схожий случай, – нахмурился доктор. – Отнеситесь к своему лечению серьезно и к моим словам тоже… Я вижу, что последствия вашей контузии входят в острую фазу. Каков будет результат и чем он закончится лично для вас, одному богу известно! Можете идти, давайте встретимся с вами, скажем, через десять дней.

– Зачем, Николай Олегович?

– Следует проследить динамику вашего лечения. А еще нужно будет провести некоторые исследования, – ответил Усачев. – В следующий раз я вас жду со снимками черепа… Сделайте правый боковой, левый боковой и передне-задний. Впрочем, я все написал. Там поймут. – Протянув крохотный листочек бумаги, добавил: – Это ваше направление.

Василий Хрипунов объявился у дома Дмитрия Лукича на четвертый день, под самый вечер. Над Старо-Татарской слободой, пробившись через вечерние темные облака, зависло багровое солнце. Призадумавшись на минуту, оно нырнуло в Волгу, оставив после себя багровую дорожку.

Выкуривая под густым тополем папиросу, Хрипунов продолжал наблюдать за домом, в котором тускло освещались два окна. Там горела керосиновая лампа у божницы. Света от нее немного, и огонь, бившийся в стеклянной колбе, бросал неровные всполохи на подоконник и росшую у окна сирень.

В округе наступило умиротворение. Присмирели даже собаки. Рядом, в соседнем доме, послышались звуки от волочившейся тяжелой металлической цепи. Заходить во двор Василий не торопился. Выжидал. Наконец отринув последние сомнения, он потянул на себя дверцу калитки, отозвавшуюся негромким протяжным скрипом. Устремился к крыльцу дома; приостановился, посматривая по сторонам, а затем потянул на себя ручку двери, легко и без скрипа отворившейся. В этот момент во дворе раздалось сдержанное стариковское покашливание. Повернувшись, Василий Хрипунов увидел под большой раскидистой липой, разросшейся в глубине двора, сарай, через щели которого пробивался блуждающий огонек полыхающей свечи. Стараясь не скрипнуть половицами, он спустился с порога и пошел к сараю. Через едва приоткрытую дверь Хрипунов разглядел темную и глубокую нору погреба, из которой, кряхтя, поднимался Дмитрий Лукич. Выбравшись на поверхность, старик подошел к большому ящику и, ссутулившись, принялся шебуршить в нем руками, чего-то выискивая. Негромко ворчал, что-то поднимал и подносил к глазам, после чего разочарованно возвращал предмет в ящик. В какой-то момент, видно почувствовав чужой настороженный взгляд, Дмитрий Лукич разогнул занемевшую спину и обернулся к двери.

Хрипунов вышел из-за двери и шагнул в сарай.

– А, это ты? – удивленно произнес старик. – Зеркала пришел посмотреть? Так чего ж ты ночью-то пришел? Приходи завтра днем, лучше с утра. Покажу тебе образцы. Может, из них что-то выберешь. А сейчас где же я их в темноте искать буду?

– Я передумал, отец, – произнес Василий Хрипунов. Прикрыв за собой хлипкую дверь сарая, подступил ближе.

В лице полуночного гостя Дмитрий Лукич рассмотрел неприятные перемены, отчего, невольно отступив назад, грубо произнес:

– Чего ты надумал, парень? Не дури, не до шуток мне. Зачем дверь закрыл? Завтра заказчики придут. Шурупы отыскать надо. А ты тут еще…

Договорить старик не успел: Хрипунов одним движением вытащил из-под плаща топор и с коротким замахом ударил обухом по сухонькой голове старика. Дмитрий Лукич ойкнул и растянулся на земляном полу, неудобно заломив под себя руку.

Пламя свечи боязливо колыхнулось, осветив дальние углы, а затем, успокоившись, заполыхало мерно, как если бы ничего не произошло. Нежданный гость с минуту всматривался в застывшее лицо старика, но оно оставалось безжизненным, с наполовину закрытыми глазами. Серая, присыпанная опилками земля быстро впитывала пролитую кровь, не оставляя и следа.

Взяв свечу, стоявшую на полке, Хрипунов осветил помещение сарая. Светлым размазанным пятном на темно-серой земле выделялась крышка погреба. Ухватившись за металлическую скобу, он открыл погреб, из которого на него дохнуло кладбищенским холодом и застоявшейся сыростью. Подтянул к яме безжизненное долговязое тело старика и спихнул его в черный зев. Переломившись, бездыханное тело старика ударилось о ступеньки и скатилось на жестяной лист.

Закрыв погреб, Василий Хрипунов зашагал к двери. Во дворе по-прежнему царила безмятежная тишина. Распахнув дверь сарая, он услышал, как на другом конце улицы хрипло забрехала собака, а у соседнего дома раздался мужской оклик:

– Пашка, давай сюда подваливай! Мы уже тут все собрались!

Василий Хрипунов застыл. Грудь колодезной стужей обжег страх. «Попался! – мелькнула первая мысль. Голоса приближались, становились все более отчетливыми. Мужчины остановились рядом с калиткой и стали о чем-то разговаривать, вспоминая недобрым словом какого-то Геннадия. – Вот сейчас они войдут во двор, станут кликать хозяина…» Хрипунов поудобнее взял топор. Раздался дружный мужской смех, а потом голоса вдруг стали отдаляться и скоро стихли совсем. От сердца отлегло. «Уф, кажется, пронесло», – облегченно вздохнул Хрипунов.

Он вышел из сарая и, стараясь не скрипеть петлицами, затворил за собой дверь. Город накрыли плотные сумерки. В одном из окон дома вспыхнул свет. «Не спит старушка… Не стоять же здесь целую ночь и ждать, когда она уснет. Да и вряд ли она ляжет без хозяина!»

Василий поднялся по высокому крыльцу и потянул за ручку двери. Тревожно и тягуче заскрипели дверные пружины.

– Дмитрий, это ты? – поинтересовался из глубины комнаты равнодушный старушечий фальцет.

Василий Хрипунов застыл в темных широких сенях. От дверей потянуло свежей, не до конца просохшей краской, а в самые ноги вдруг ткнулось что-то мягкое. «Кошка!» – догадался он. Животное доверчиво потерлось о его хромовые сапоги и, задрав хвост, протиснулось в дверь.

Послышались шаркающие шаги пожилого человека, протяжно скрипнула половица в комнате, а потом беспокойный старушечий голос поинтересовался:

– Кто там?

Хрипунов вышел из темноты и поднял над головой топор. Прямо перед собой он увидел глубоко запавшие старушечьи глаза, встретившие его каким-то удивленным взглядом. Похоже, она даже не осознавала, что должно произойти в следующее мгновение. Потом раздался треск проломленного черепа…

Хрипунов осторожно подошел к двери и вслушался в вечернюю тишину. Во дворе царило безмолвие: ни скрипа, ни вздоха, ровным счетом ничего такого, что могло бы насторожить. Потом он скользнул к окну и приоткрыл занавеску. Улица вымерла. Ухватив старуху за ступни и стараясь не запачкаться кровью, Василий поволок ее к подполу. Открыв крышку, свалил труп в подпол.

В коридоре отыскались два холщовых мешка. Подобрав их, вернулся в комнату. Лихорадочно принялся запихивать все то, что попадалось под руку, – старые костюмы, платья, старушечьи поношенные сарафаны, рубашки, нижнее белье. Увлекшись, Хрипунов не сразу услышал, как тонко пискнула доска на крыльце под чьей-то неторопливой тяжеловатой поступью; следом раздался негромкий стук в дверь, после которого скрипнула дверная пружина и в сенях раздались чьи-то шаги.

– Лукич, где ты там? Открывай гостям! Я тут белоголовку принес с малосольными огурчиками. Спать, что ли, со старухой залег? Не рано ли? Ведь договорились же. – В голосе говорившего прозвучало сдержанное раздражение. – Время дорого! Быстрее сделаю, быстрее расчет получу!

Стараясь ступать как можно тише, Василий Хрипунов отворил окно и, подхватив мешок, выпрыгнул в темноту густо засаженного сада.

Начальник отдела ОББ Виталий Щелкунов внимательно просматривал поступившие сводки. И чем дольше он вчитывался в них, тем сильнее крепло ощущение, что война не закончилась, она просто переместилась в тыл, проходит через малые населенные пункты и большие города. Редкий день обходится без убийств, а количество грабежей только увеличивается. Немало хлопот доставляли дезертиры, продолжавшие скрываться от милиции (а ведь война закончилась еще три года назад). Некоторые из них прятались в марийских лесах, где вырыли себе землянки, тщательно их замаскировав. В деревнях под видом охотников они появлялись только для того, чтобы раздобыть провизию и обзавестись какой-нибудь гражданской одеждой.

Некоторые из них, прибившись к какой-нибудь одинокой женщине, пытались начать жизнь сызнова. Другие, не имевшие постоянного заработка, сбивались в банды и буквально терроризировали местное население: грабили небольшие продовольственные магазины, выслеживали торговцев, возвращавшихся с рынка, и отбирали у них заработанные деньги. Немало было и таких, что пытались раствориться в городах и поселках, проживая по поддельным документам. В последние месяцы дезертиры особенно активизировались, что было связано с трудностями проживания. Милиция перекрывала им пути снабжения, ужесточила контроль на дорогах, на выездах из города усиливались контрольно-пропускные пункты.

В Пестричинском районе Татарстана произошло столкновение небольшой группы дезертиров с милицейским отрядом, усиленным солдатами МВД, в результате чего один бандит был уничтожен, а двое милиционеров ранены. Близ Зеленодольска группа дезертиров попыталась ограбить продовольственный магазин, но охрана подняла тревогу, и к магазину прибыл отряд милиции, сумевший обезвредить банду. Три дня назад двоих дезертиров отловили прямо на улицах Казани. Они пытались выдать себя за местных жителей. А когда обман обнаружился (паспорта оказались поддельными), они укрылись в Суконной слободе и, заняв один из частных домов, отстреливались до тех самых пор, пока у них не закончились патроны.

Наиболее трудным местом по-прежнему, как и несколько лет назад, оставались марийские леса, начинавшиеся от границ Татарстана и тянувшиеся на десятки километров в глубину Марийской Республики. Там легко можно было спрятать целый город, не говоря уже о нескольких десятках дезертиров, чувствующих себя в тайге привольно. В местах возможного выхода дезертиров из марийской тайги располагались военизированные милицейские подразделения, в селах размещались опорные пункты, а специализированные милицейские отряды, уходя в глубину лесов, между тем продолжали вытеснять их к дорогам и населенным пунктам, где отсутствовала всякая вероятность укрыться среди местного населения.

Руководством страны было решено покончить с дезертирами по всему Советскому Союзу в ближайшие месяцы, и от начальника Главного управления по борьбе с бандитизмом генерал-майора Прошина пришла директива провести широкомасштабную операцию по выявлению дезертиров с применением к ним самых жестких мер. Что принесло значительные результаты.

Республиканским отделом по борьбе с бандитизмом и дезертирством было обезврежено около трех десятков банд, нейтрализованы сотни дезертиров, а казалось, что их не стало меньше. Даже как будто бы наоборот – криминальная обстановка в республике усложнилась. Она напоминала снежный ком, скатывающийся с горы, – чем дальше, тем больше.

В городах криминал действовал дерзко, нагло и жестоко. Что ни день, то убийство или ограбление какого-нибудь крупного магазина; иной раз в намерении завладеть чужим имуществом преступники вырезали целые семьи. Во многих районах республики уголовники оставались полноправными хозяевами.

Нынешний день был ничем не благоприятнее вчерашнего: не успели раскрыть убийство стариков Кузьминых на Марусовке, как навалилась новая беда – при ограблении погибла чета Пироговых, проживавшая по соседству с убиенными на улице Щапова. Тоже старики. Оба трагических случая произошли будто под копирку. Напрашивался вывод: совершенные преступления – дело рук одного убийцы. Смерть пострадавших, по заключению судмедэксперта, наступила приблизительно где-то с семи до одиннадцати часов вечера, о чем свидетельствовало высыхание тела, трупные пятна на коже и развитие трупного окоченения, особенно заметно проявляющееся на поперечно-полосатой мускулатуре…

Эксперты сработали оперативно: с места убийства Пироговых Виталий Викторович вернулся каких-то два часа назад, а ему уже предоставили краткий отчет и распечатанные фотографии убитых стариков. Супруги Пироговы были убиты зверски, топором, который преступник не счел нужным даже куда-то припрятать (видно, крепко уверовав в свою неуязвимость) – просто швырнул его в угол одной из комнат. Мотив преступлений был очевиден, типичный случай – жажда наживы. Действовал хаотично, неряшливо, в комнатах лежали разбросанные вещи и два оставленных мешка, набитых нехитрым стариковским скарбом, которые преступник, по всей видимости, намеревался забрать с собой. Вот только кто-то его спугнул – ушел без награбленной поклажи.

В дверь раздался негромкий стук. Виталий Викторович сложил фотографии стопкой и спрятал в папку.

– Входите.

В просторный кабинет начальника отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством вошел капитан Рожнов.

– Вызывали, товарищ майор?

– Вызывал. Присаживайся, – указал Щелкунов на свободное тяжелое кресло, обитое дерматином мрачного цвета. Когда Рожнов сел, нетерпеливо спросил: – Что там по убийству Кузьминых?

– На улице Лядской нашлась женщина, которая видела, как от дома Кузьминых отходил высокий мужчина в военной форме. Но вот разглядеть его она не сумела. Видела только издалека. Сказала, что тот удалялся быстрым шагом, едва ли не бегом, именно поэтому она и обратила на него внимание.

– А участковый что рассказал?

– Сказал, что на этом участке он работает недавно и даже не сумел познакомиться со всеми жителями. Но ничего подозрительного у дома Кузьминых не видел.

– Поспрашивай у своих информаторов, может, они что-то знают или хотя бы чего-то слышали. Нам нужна любая информация! Бывает, что кто-то по пьяному делу проговорится. Опроси скупщиков, может, они что-то подскажут.

– Сделаю, товарищ майор.

Виталий Викторович удовлетворенно кивнул:

– А теперь давай поговорим о двух последних убийствах. В своем доме убиты супруги Пироговы – Дмитрий Лукич Пирогов и Марфа Ильинична Пирогова. Тоже старики… Убийство произошло с целью ограбления. Во всяком случае, разбросанные вещи и два мешка, оставленные на полу, свидетельствуют об этом. По моим предположениям, преступник не успел ничего вынести, кто-то его спугнул. А это уже свидетель… Убийца оставил в комнате даже окровавленный топор. Он мог бы убить и этого неизвестного… Дождался бы, пока тот пройдет в комнату, а потом ударил бы его в кромешной темноте топором по темени и спокойно бы вышел… Почему он этого не сделал?

– Возможно, преступник просто испугался, что тот пришел не один, поэтому и выскочил из дома.

– Логично! Все наши предположения нужно проверить. Готов, товарищ капитан? – Спокойный взгляд майора остановился на смуглом лице Валентина.

– Так точно, товарищ майор, – попытался подняться со своего места Валентин Рожнов.

– Да ты сиди, – доброжелательно произнес Виталий Викторович. Окна в кабинете были распахнуты настежь и выходили в парк «Черное озеро». Середина лета. С улицы доносились громкие голоса разыгравшейся ребятни. Майор Щелкунов поднялся и захлопнул оконные створки. Выкрики мальчишек и гул проезжающих автомобилей сразу стали приглушенными. – Давай сделаем вот что… Попытайся выяснить, был ли у Пирогова с кем-то конфликт. – Посмотрев на часы, добавил: – Давай встретимся ближе к вечеру, часа в четыре… Приступай!

Едва капитан Рожнов вышел, как в кабинет заглянул мужчина лет за шестьдесят, у которого на круглом лице была густая щетина:

– Разрешите?

– У вас какое-то дело ко мне? – спросил Виталий Викторович.

– Мне сказали обращаться к вам. Я по делу Дмитрия Лукича Пирогова и его супруги. Тех самых, что убили.

– Та-ак… Проходите. Садитесь, – предложил Щелкунов, указывая на кресло, в котором несколько минут назад сидел капитан Рожнов.

Мужчина косолапо пересек комнату и грузно опустился в кресло, тяжко выдохнув. Было заметно, что у него проблемы с ногами и ходьба дается ему непросто.

– Что вы хотели мне рассказать?

– Мне бы, конечно, сразу надо было бы к вам прийти. Но я все с ногами мучаюсь. Подагра у меня. Говорят, что раньше ее царской болезнью называли, но, поверьте, царем я себя совсем не ощущаю. А сейчас как раз приступ начался. Едва хожу… Видно, я понервничал малость. Бывает, ноги так разболятся, что шагу не смею ступить! Только с палочкой… Вот сейчас малость отступило, и я сразу к вам.

– Так что вы мне хотели рассказать?

– Это ведь я первым покойников увидел…

– Представьтесь, пожалуйста.

– Старостин Назар Акимович.

– Назар Акимович, расскажите подробнее – как это произошло?

Мужчина пожал плечами и заговорил не спеша:

– Рассказывать-то особенно нечего. Я ведь дважды пытался Дмитрия Лукича увидеть. Первый раз, когда я постучал, мне показалось, что в избе кто-то есть. Прислушался я, и за дверью шорох какой-то раздался. Я этому не придал особого значения. Ушел… А второй раз пришел уже с его племянником Семеном Пироговым и племянницей, Ева ее зовут. – Призадумавшись, добавил: – Где-то уже около двенадцати ночи было. Племянница не могла к ним домой попасть и отсиживалась у какой-то подруги. Она ведь у стариков проживала. Решили дверь сломать. Я принес из дома ломик, ну и подковырнул засов. Открыли мы дверь, прошли в комнату. Тут я на полу кровь увидел и сразу понял, что произошло нечто ужасное… Открыли подпол, а там жена Дмитрия Лукича на лестнице вверх тормашками лежит… Видать, злодей ее так и сбросил. Платье на ней задрано, только сухонькие ножки торчат… Стали искать старика, а его нигде нет. Тогда племянник в сарай зашел, решил там посмотреть. Возвращается бледный и говорит, что нашел труп Дмитрия Лукича в подполе.

– Назар Акимович, может, вы видели кого-то раньше около дома? Может, кто-то вам показался подозрительным?

Старостин на минуту задумался и далее уверенно отвечал:

– А кто ж его знает, подозрительный он или нет? Сидят себе мужички на лавочке, махорку смолят да по сторонам поглядывают. И неизвестно, просто так они сидят или кого-то высматривают.

Больше свидетель сказать ничего не мог.

Капитан Рожнов появился в кабинете майора Щелкунова точно в назначенный час. Пролистывая записи, сделанные во время допросов, принялся докладывать:

– У Пирогова Дмитрия Лукича был какой-то конфликт с его племянником Семеном Пироговым.

Щелкунов потянулся к пачке папирос и вытянул одну из них. Доклад приобретал остроту.

– А накануне днем они вместе выпивали, – продолжал капитан. – Я тут порасспрашивал соседей убитого, так они в один голос утверждали, что старик был очень сердит на своего племянника… Пирогов, как свидетельствуют те же самые соседи, жил богато и обещал после своей смерти передать дом племяннику. Но потом по каким-то своим соображениям раздумал так поступать и пригласил к себе из деревни племянницу, Еву Пирогову. Прописал ее у себя, хорошо приодел, обул.

Виталий Викторович поднялся с кресла и подошел к окну. Под окном разрослись огромные тополя, едва не касаясь толстыми ветками стен здания. Он поймал себя на мысли, что ему хочется дотянуться до колышущихся на ветру листьев, и, словно борясь с возникшим искушением, спрятал руки за спину.

– А старик и в самом деле жил богато? – повернулся он к Рожнову.

Неопределенно пожав плечами, как если бы не знал точного ответа, Валентин ответил:

– По нынешним временам, конечно же, будет неплохо. Рукастый был старик! Делал из серебра разные изделия: колечки, серьги, подвески. Сейчас такие вещи пользуются у женщин большим спросом. Зеркала изготовлял на заказ… Все деньги, как утверждают соседи, завещал племяннице. Но завещание каким-то странным образом куда-то подевалось, что само по себе подозрительно.

– Разумеется, подозрение сразу падает на племянника?

– Именно так. Поэтому мы его и задержали на всякий случай. Соседи утверждают, что завещание хранилось на самом видном месте в малахитовой шкатулке.

– Так… Очень интересно. А племянница старика, Ева, где же она находилась, когда было совершено убийство?

Виталий Викторович вернулся на место. Открыл дело супругов Пироговых. Пролистал вклеенные первичные показания свидетелей, написанные разными чернилами, и уже в который раз посмотрел на фотографии убитых. Вот так и прошла жизнь. И никто из них не мог подумать, что она закончится таким несправедливым образом.

– Здесь тоже не все так уж и ясно. Обычно племянница возвращается с работы около пяти часов вечера, а тут вдруг является в восемь. Я ее уже допросил, и она мне сказала, что поздно вечером стучалась в дом, но там почему-то никого не оказалось. Дверь оказалась запертой. Тогда она посмотрела через открытое окно и увидела разбросанные на полу вещи. Однако почему-то попасть в дом или поднять тревогу она не спешила. До самого позднего вечера сидела у подруги.

– Спросил, почему в этот день она вернулась так поздно? Что она ответила?

– Сказала, что сначала сидела у подруги, потом от безделья допоздна ездила с подругой в трамвае.

– Это выглядит по меньшей мере очень странно. Сам что ты думаешь обо всем этом?

– Она действительно ведет себя очень странно. Но я думаю, что все же она к убийству никакого отношения не имеет. Двойное убийство совершил, судя по всему, мужчина. Удар по голове был очень сильный. А с ее тонкими ручонками проделать такое невозможно. Можно, конечно, предположить, что племянница навела на дом каких-то грабителей, но всю картину путает завещание. Ведь его не обнаружили… А по этому завещанию все движимое и недвижимое имущество достается только ей.

Щелкунов захлопнул папку и положил ее на край стола.

– Соглашусь, что очень много неясного. И все же версию о причастности племянницы к убийству Дмитрия Лукича Пирогова и его жены отвергать не стоит… Хотя и увлекаться ею тоже особенно не следует. Больше склоняюсь к мысли, что существует какой-то третий вариант. Нам нужен свидетель. Место, где произошло убийство, довольно многолюдное. Не мог преступник незаметно проникнуть в дом и так же незамеченным выйти из него. Ведь не невидимка же он, в конце концов! Но сначала хотелось бы побеседовать с племянником. Интересно послушать, что он расскажет.

Племянником оказался крепкий плечистый мужчина лет сорока, хмуро посматривающий на собеседника из-под насупленных бровей. Оказавшись в кабинете следователя, он заметно нервничал, всем своим видом демонстрировал, что трагедию, произошедшую с престарелыми Пироговыми, воспринимает как большое личное горе.

– Давайте с вами поговорим откровенно, – продолжил допрос майор Щелкунов, когда подозреваемый занял место по другую сторону стола. – В день убийства, ранним утром, вы были у дяди?

– Почему вы меня задержали?! – неожиданно сорвался Семен Пирогов на крик. – Я уже рассказал вашему коллеге, что я здесь совершенно ни при чем!

– Мне бы тоже хотелось услышать, – спокойно парировал Щелкунов.

– Встречался я с ним в этот день или не встречался, это ровным счетом ничего не значит! Конечно, у дяди был очень непростой характер, с ним порой было сложно общаться, но это не повод, чтобы его убивать. Он родной брат моей матери, и я его с детства знаю!

– А никто и не утверждает, что вы совершили убийство, – спокойным голосом возразил Виталий Викторович. – Нас интересует, что вы делали накануне убийства.

Семен Пирогов успокоился и заговорил размеренным голосом:

– Накануне всего того ужасного, что произошло с дядей и с Марфой Ильиничной… я не встречался с ними. А вот за сутки до их убийства мы виделись. Пришел я к дяде где-то часа в четыре вечера… Выпили мы немного, посидели самую малость, поговорили по-родственному. А потом я и ушел, – поднял Семен Пирогов на майора горестный взгляд.

– Нам известно, что Дмитрий Лукич переписал свое завещание в пользу вашей сестры.

– Переписал… Ну и что с того? Это не повод, чтобы его убивать. Или вы думаете иначе? Я совершенно не держу на него никакого зла. У меня есть свой дом, и он не хуже, чем у Дмитрия Лукича… Если бы я на родного дядю руку поднял, так меня бы мать с того света прокляла! Ну вы сами подумайте, чего нам делить? Я и сам не бедный человек.

Семен Пирогов прикрыл лицо руками. Виталий Викторович молча наблюдал за ним: «У мужчины действительно сдали нервы или, быть может, это такая тонкая игра в истеричность? Хотя на убийцу он не похож… Во всяком случае, преступники обычно так себя не ведут. Возможно, что так оно все и было, как он рассказал».

– А в каких вы отношениях с вашей двоюродной сестрой Евой Пироговой?

– Представьте себе, что в самых дружественных. Вы удивлены? – Пирогов поднял голову и как-то по-особому смело посмотрел на Виталия Викторовича. – И она вам скажет то же самое… Я уверен, что Ева во всей этой страшной истории совершенно ни при чем! Вы бы побеседовали с ней. Она совсем девчонка. Дурочка! Приехала из глухой деревни! Когда случилась трагедия с моим дядей и его женой, она и вовсе на трамвае каталась!

– И почему же?

– Вам это кажется странным? Так она раньше кроме коров да свиней ничего и не видела. Трамвай для нее в диковинку. Она только здесь их, в городе, впервые увидела. А каталась она потому, что хотела таким образом успокоиться, понимала, что происходит нечто страшное!

– Я допускаю, что все сказанное вами правда… А где вы были сами с семи часов вечера до одиннадцати?

– Вот вы все куда гнете… Я был дома. Можете спросить у моей жены.

– Кроме жены, еще кто-нибудь может подтвердить ваше алиби?

– Меня в этот день больше никто не видел.

– Вы что, целый день провели дома?

– Представьте себе – я целый день провел дома! И у меня не было желания куда-то выходить.

– И что вы делали?

– Читал книгу!

– Какую книгу?

– Горького. «Мои университеты». Он ведь тоже жил на Марусовке. Пекарня, где он работал, недалеко отсюда.

– Не торопитесь с ответом, вспомните, – настаивал Щелкунов. – Если вы сами никуда не выходили из дома, так, может, к вам кто-нибудь приходил? Ну, скажем, соседка за солью зашла или, к примеру, почтальон с заказным письмом заявился. Может быть, кто-нибудь из управления пришел?

Пирогов обхватил большими и сильными руками крупную голову и замолчал. Во взгляде прочитывалось отчаяние, а склоненная над столом фигура представлялась воплощением бессилия. «Ну почему все это произошло именно со мной?! За что мне такая пытка?! Ведь он не верит ни одному моему слову!»

Но вдруг Пирогов поднял голову, его глаза просветлели.

– Есть один человек… Как же я мог забыть об этом? К нам в эти часы заходила подруга моей жены. Она не может этого отрицать! Она видела меня! Я открыл ей дверь, поздоровался с ней и ушел в другую комнату. У них от меня вечно какие-то свои бабьи секреты! Поверьте мне! Обязательно у нее поинтересуйтесь! Я вам говорю чистую правду!

«Вот, кажется, все и прояснилось. А впрочем, что прояснилось-то? Наоборот, дело усложняется и становится куда более запутанным, чем представлялось поначалу…»

Виталий Викторович откинулся на спинку стула, смотрел в глаза Пирогова-племянника, преисполненные надежды. Чувствовал, что, скорее всего, так оно и происходило в действительности. Два свидетеля – это уже серьезное алиби. Причем от лица совершенно незаинтересованного. Выходит, что Семен Пирогов действительно никого не убивал.

Оставалось только подтвердить алиби, а там можно и выпускать.

Доктор Усачев с хмурым видом внимательно просмотрел рентгеновские снимки черепа, затем, аккуратно положив их на стол, прощупал лобовую часть сидевшего на стуле Хрипунова:

– Вам больно?

– Не так чтобы уж очень больно, – сказал Хрипунов, – но чувствительно.

– А здесь? – надавил Николай Олегович с правой стороны черепа.

– Здесь больнее, – признал Василий Хрипунов, стараясь не морщиться от боли.

Николай Олегович устроился за столом и принялся что-то писать, потом глянул на притихшего Хрипунова и произнес:

– К сожалению, я не вижу каких-то значительных положительных изменений. Наоборот, просматривается внутричерепная гипертензия, которая, полагаю, очень сильно усложняет вашу жизнь. С нарастанием физической активности случается головная боль?

– Именно так, доктор, бывает, что не знаешь, куда себя подевать от этой боли. Такое ощущение, что голову кто-то сдавливает.

– В височной области тоже чувствуете нарастающую боль?

– Именно так.

– А кашель проявляется в положении лежа?

– Есть такое дело. Особенно сильный кашель после сна, – отвечал Хрипунов.

– А еще и рвота по утрам бывает.

– Все так, доктор.

– А чувство агрессии испытываете? – задержал свой взгляд Николай Олегович на лице пациента.

– Бывает, конечно, – сумев совладать с собой, ответил Хрипунов. – Но не так чтобы уж очень…

– Это уже хорошо, – с некоторым облегчением проговорил доктор. – Обычно люди с таким заболеванием, как у вас, срываются и приносят немало проблем как окружающим их людям, так и самим себе. Вижу, что у вас сильные волевые качества.

– Так что вы мне рекомендуете?

– У вас острое повреждение мозга, и его лечение проводится в отделении интенсивной терапии и включает коррекцию метаболических нарушений. Нужно излечить заболевание, которое привело к повышению внутричерепного давления. Я бы рекомендовал вам немедленно лечь в больницу!

– Я не могу, Николай Олегович, у меня работа. Может, вы назначите какое-то амбулаторное лечение?

– Сложный вопрос…

– Может, что-то тогда посоветуете?

– Вы употребляете спиртные напитки?

– Не без этого, как и всякий русский человек. На фронте пристрастился к наркомовским ста граммам, а потом уже в привычку вошло.

– Вот от этой пагубной привычки вам нужно немедленно отвыкать. И конечно же, нужно бросить курить! Уверяю вас, сразу почувствуете себя лучше. А то, что касается лекарств… Принимайте те, что я уже вам выписал. И давайте встретимся с вами где-то недели через две.

Щелкунов нисколько не удивился, когда на следующий день Рожнов сообщил ему о том, что алиби Семена Пирогова действительно надежно – подруга жены подтвердила в точности все сказанное им ранее.

– А еще она удостоверила, что Пирогов никуда не отлучался все то время, пока она находилась у них. А ушла она от Пироговых довольно поздно, около одиннадцати вчера. А еще Пирогова-младшего, курящего в доме через форточку, видел его сосед, когда возвращался со второй смены. Есть еще кое-что… – Все эти театральные паузы Рожнова Щелкунова невероятно раздражали, но поделать с этим он ничего не мог, тот продолжал изводить его разного рода драматическими эффектами.

– Да не тяни ты, говори! – раздраженно произнес Виталий Викторович.

– Обнаружился новый свидетель, это девочка четырнадцати лет. Она рассказала, что приблизительно около девяти часов вечера из окна дома Пироговых выпрыгнул в сад мужчина в рабочей одежде и в руках он что-то держал.

Майор внимательно выслушал Валентина Рожнова.

– Как ты ее нашел?

Старший оперуполномоченный, стараясь не упустить ни одну мало-мальскую подробность, продолжал рассказывать:

– На эту девочку я вышел совершенно неожиданно. Она рассказала об увиденном матери, когда возвращалась от соседки, а уж та, в свою очередь, сообщила в милицию. Я разговаривал с этой девочкой. Она оказалась довольно сметливой и бойкой. Уверенно описала внешность неизвестного мужчины, рассказала, во что тот был одет. Показания ее подтвердились сразу же, как только я навел справки. Дело в том, что в часы преступления неподалеку от дома электрик из местного домоуправления тянул провод. Старик Пирогов накануне убийства пригласил его к себе, чтобы он провел свет в сарае. Видно, он ждал электромонтера в этот час и размечал, где следует проложить провод.

– Кто-нибудь может подтвердить заказ Дмитрия Лукича Пирогова?

– То, что он договаривался с электромонтером, может подтвердить и сосед Пирогова.

– Нужно поговорить с этим электромонтером. Отыщите мне его!

Разыскать электромонтера оказалось делом несложным. Он со своим напарником, подростком лет семнадцати, продолжал тянуть провод на этой же улице. Электрик не скрывал своего удивления и растерянности, когда подошедший капитан Рожнов с двумя милиционерами сообщил о том, что ему следует пройти в городской отдел по борьбе с бандитизмом.

– Ну и дела! – невольно крякнул тот, сползая с высокого столба. – За что же такая немилость? Вроде бы ничего не совершал.

– А мы и не утверждаем, что вы чего-то совершали, нужно кое-что уточнить.

Сняв с ног древолазы, электрик сказал напарнику:

– Костя, мы с тобой потом продолжим. Уверен, что отлучусь ненадолго.

Паренек кивнул:

– Хорошо, дядя Петя.

Электромонтер неторопливо переоделся, сложил в чемодан нехитрую рабочую амуницию. Валентин Рожнов стоял рядом и не торопил. Потом монтер сдержанно распрощался с молоденьким напарником и с готовностью посмотрел на старшего оперуполномоченного:

– Готов я. Ведите меня. Куда там идти нужно?

– Ну почему же «ведите»? – делано удивился Рожнов. – Никто вас не арестовывал и под руки вести не будет. Пойдете сами. Здесь недалеко.

Еще через пятнадцать минут электромонтера в кабинет майора Щелкунова привел крупный, мрачного вида сержант. Тот не без робости перешагнул просторный, но аскетично обставленный кабинет. Присел на самый краешек предложенного стула.

Виталий Викторович не спешил начинать допрос, неторопливо прохаживался по комнате и молча изучал прибывшего «клиента», державшегося невероятно скованно. «Неужели это и есть преступник? С виду обыкновенный работяга. Держится так, словно и вины за собой никакой не знает. А может, и в самом деле за ним ничего такого нет? – присмотрелся Виталий Щелкунов к электромонтеру повнимательнее. Выбил из пачки папиросу, тщательно размял ее пальцами и, прикурив от фронтовой зажигалки, затянулся – так, что глубоко запали щеки. Струйка дыма, устремившись к потолку, медленно расползалась по кабинету. Минуты утекали, а майор Щелкунов не спешил будоражить тишину. Электромонтер тоже молчал. – Возможно, что он просто хороший актер. И эта его бледность на лице… Хотя, с другой стороны, как бы ты сам повел на его месте, если бы тебя прямо с работы привели в отдел по борьбе с бандитизмом?! Трудный вопрос».

Наконец Виталий Викторович нарушил молчание:

– Ваше имя? Фамилия?

– Савельев Петр Аркадьевич, – сглотнув, ответил задержанный.

– Так вот, Петр Аркадьевич, в доме Пироговых примерно с семи до одиннадцати часов вечера произошли два убийства. В этот отрезок времени вас видели около его дома. Хозяин дома Дмитрий Пирогов договаривался с вами о том, чтобы вы провели у него в сарае проводку. Где, кстати, он и был убит! И более того… видели, как вы со всех ног убегали от его дома! Можете мне ответить, чего это вы так напугались? И вот вам еще один вопрос: что вы делали в доме Пироговых в это самое время?

Бледность с лица монтера спала. Щеки его порозовели, Щелкунов прочитал в его глазах решимость. «Этот будет биться до конца!»

– Все так… Я действительно должен был провести в доме этого старика проводку, точнее, у него в сарае… Пирогов, вы его назвали? Вот видите, а я даже фамилию его не знал. Он представился мне Лукичом… Так я его и называл. Отказываться от такого предложения я не счел нужным. Что греха таить, он обещал хорошо заплатить. А старик он был не из бедных! В тот день я забегал к нему дважды. Обещал провести проводку после своей основной работы… Но дверь его дома почему-то оставалась запертой. Признаюсь, я был расстроен, уж очень не хотелось мне упускать такого выгодного заказа. Я ведь даже прикинул, что именно буду делать с этими деньгами. Рассчитывал жене пальто купить, о котором она мечтала. Если первое дело удачно вышло бы, он мне обещал следующую работенку подкинуть. Новые сапоги хотелось бы себе справить. Пацаненку шапку кроличью на зиму купить, а то уши отморозил… А зимы у нас суровые.

– Все это, конечно, интересно, но как все это сочетается с тем, что вас видели убегающим от дома Пироговых?

– Я ни от кого не убегал! – в отчаянии выкрикнул Петр Савельев. – Сначала я постучался в калитку. Она оказалась незапертой. Я и вошел, думал, что меня уже дожидаются. Но во дворе никого не оказалось. Постучал в дверь дома, но мне никто не открыл. Что мне было делать? Я и ушел! Не вламываться же в дом! Может быть, я действительно возвращался быстрым шагом, но чтобы убежать? Такого не было! А о том, что моего заказчика убили, я узнал только на второй день, когда вышел на работу…

– Но ведь все могло произойти и по-другому. – Щелкунов остановился напротив и задержал взгляд на глазах подозреваемого. «С чего бы ему так тревожиться, если он ни в чем не виновен?» – Вы могли через открытую калитку пройти во двор, убить старика в сарае, потом пробраться в дом и убить его жену. Однако ограбление завершить вам не удалось, потому что вам кто-то помешал, а точнее, кто-то спугнул. Едва сложив вещи в мешки, вы убежали через окно.

– Это просто какая-то чудовищная ошибка! А почему вы не можете допустить такой мысли, что именно я спугнул преступника, когда тот находился в доме? Я даже малосольные огурчики принес с белоголовкой, чтобы обмыть с хозяином выгодный заказ. Я вас прошу… Нет, я требую самым тщательным образом разобраться во всем этом деле!

– Именно это я и пытаюсь сделать.

– Но нельзя же просто так поставить крест на человеке! Когда вы отыщете настоящего преступника, как же вы будете смотреть людям в глаза?

Виталий Щелкунов пожал плечами:

– Пока вас еще никто не обвиняет. Успокойтесь. Я вам излагаю известные факты. А вот ваше дело – помочь нам во всем разобраться, – Интуиция, наработанная в уголовном розыске за долгие годы, подсказывала майору, что Савельев чего-то недоговаривает и знает куда больше того, что уже поведал. – Я бы хотел вам помочь, но у меня не получится, если вы не будете искренним, – развел руками Виталий Викторович. Затем, сцепив пальцы в замок, продолжил: – Все против вас… Вот сами посудите. В доме обнаружен кусок провода, того самого, с которым вы работаете на улице. А это уже улика. Вы, видно, не заметили, как он вывалился у вас из кармана. А еще имеются показания свидетелей… Они видели вас выпрыгивающим через окно именно в часы, когда было совершено убийство.

Лицо Савельева оставалось непроницаемым, разве что выглядело бледнее обычного.

– Этот кусок провода мог принести кто угодно. Даже тот же самый Лукич. А из окна я не выпрыгивал, это был кто-то другой. Но я действительно был в это время во дворе Лукича. Стоял у двери, – не без труда выдавил из себя Савельев. – Она оказалась открытой, и я вошел… Мне даже показалось, что внутри кто-то был. Я будто бы слышал чье-то сдавленное дыхание. Хотя не берусь утверждать точно, может быть, мне это стало казаться позже. Не знаю, не спрашивайте… Только когда я вошел в дом, то наступил на лужу крови. Я даже сначала не понял, что это такое, а когда догадался, то пришел в ужас! Выбежал из дома со всех ног! Но не через окно, как вы утверждаете, а через дверь! Следовало оставить ее открытой, но замок захлопнулся прямо за моей спиной. Теперь вы мне уже никогда не поверите, но я могу сказать вам только одно… Я не убивал!

Савельев вдруг уткнулся лицом в рукав и всхлипнул.

Виталий Викторович отвернулся. Вроде бы взрослый мужчина, а оно вон как накатило. Нелегко далось признание. Так часто случается – шок нужно пережить, а потом душевное состояние приходит в норму.

– Вы мне скажите, когда именно произошло убийство?

– Приблизительно оно случилось между семью и одиннадцатью часами вечера.

Савельев облегченно вздохнул.

– Я не знаю, поможет ли это вам установить истину или нет… Но в это время я еще был у своей зазнобы. Вы можете спросить у нее, она подтвердит.

– Имя вашей любовницы и ее адрес, – потянулся Виталий Викторович за карандашом.

– Серафима Марковна Ковалева. Кустарная улица, семнадцать.

– Мы еще вернемся с вами к этому разговору. А сейчас я вынужден вас задержать до установления той самой истины… Сержант, уведите подозреваемого.

– Есть! – ответил дежурный. – Руки за спину!

Савельев покорно сложил руки за спиной и шагнул за порог.

Оставшись в одиночестве, Щелкунов поднял трубку телефона и произнес:

– Рожнов, зайди ко мне!

Через минуту в кабинет вошел Валентин.

– Савельев утверждает, что в момент убийства четы Пироговых он был у своей любовницы. Вот тебе ее адрес, узнай, действительно ли это так. И немедленно мне доложи!

– Есть, – ответил Рожнов и немедленно покинул кабинет.

Ближе к вечеру, когда Виталий Викторович уже собрался уходить, Рожнов подтвердил слова электромонтера Савельева.

Из камеры предварительного заключения привели Семена Пирогова. Сопровождавший его дежурный застыл у двери.

– Присаживайтесь, товарищ Пирогов.

– Товарищ, значит? Ну-ну… – присел он на указанный стул.

– Ваше алиби и алиби вашей двоюродной сестры полностью подтвердились.

– Я и не сомневался, что вы во всем разберетесь, – невесело буркнул Пирогов-племянник.

– Только все-таки у меня к вам имеется один маленький вопрос. Куда подевалось завещание вашего дяди? Мне кажется, что вы чего-то недоговариваете.

– Вам не кажется, – после недолгой паузы хмуро протянул Семен Пирогов. – Оно в действительности было. Дмитрий Лукич порвал завещание в день своей гибели. Хотел переписать его по-новому, по справедливости, вот только не успел.

– Почему же вы не сказали об этом сразу?

– Не хотел… Боялся, что подозрения падут на Еву. К чему ей все это?

Подписав широким размашистым почерком пропуск, Виталий Викторович произнес:

– Понимаю вас. Можете быть свободны.

На следующее утро в кабинет Щелкунова зашел начальник УГРО города майор Фризин Абрам Борисович. Редкий случай! Обычно он сам вызывал на доклад подчиненных, благо что размещались в одном здании, правда, на разных этажах, но дорога до его кабинета в любом случае не представлялась обременительной. Его визит подразумевал некое деликатное дело.

Не затягивая разговор второстепенными деталями, Фризин заговорил сразу о главном:

– Виталий Викторович, тут вот какое дело… Решено передать дела об убийстве супругов Кузьминых и Пироговых капитану Заварову из отдела убийств… Пытался возражать, убеждал, что лучше тебя с этими делами никто не справится, но меня лишь поставили перед фактом и сказали, что решение по этому вопросу уже принято. Тем более что в раскрытии схожих преступлений у него имеется немалый опыт.

Это была худшая из новостей, которую майор Щелкунов услышал за последние недели. Неприятно, когда у тебя забирают дела, с которыми уже проделана немалая работа: проведены оперативно-разыскные мероприятия, получены результаты экспертизы, собраны улики с мест преступлений, опрошены свидетели. И когда вся группа заряжена на положительный результат, у тебя вдруг забирают дело, имеющее большие шансы быть раскрытым.

Майор Фризин давал понять, что возражения не принимаются и его приход к подчиненному всего лишь некоторый жест доброго расположения. Важно не поддаться эмоциям, которые обуревали Щелкунова. Сделать вид, что ничего не произошло, что случившееся – всего-то рабочий эпизод, хотя актерская игра давалась Виталию Викторовичу всегда с большим трудом. Не Станиславский же, в конце концов!

– Когда передавать дела? – спросил майор и почувствовал, как у переносицы собрались морщины.

– Сегодня, – ответил начальник УГРО города. – Заваров скоро должен подойти. Да, и еще… Вы пока будете делить один кабинет на двоих. Решено разместить его здесь. Так легче ему войти в курс дела. А объем работы большой. Ну а потом он вернется на свое рабочее место.

– Может, тогда мне и стол ему сюда принести? – с вызовом посмотрел на Абрама Борисовича Щелкунов.

– Это излишне, – ровным тоном отозвался Фризин. – Я уже распорядился, чтобы Заварову принесли стол. А пока определись с местом, где бы ты хотел сидеть. Я бы посоветовал занять место у окна. Оттуда очень хорошо видно парк «Черное озеро». Природа – она как-то успокаивает.

Не сказав более ни слова, Фризин вышел за дверь. Следовало поберечь нервы и успокоиться. Поразмышлять над сказанным.

Спустившись по гранитной лестнице, Щелкунов перешел через дорогу и вышел к парку «Черное озеро», который в любое время года выглядел красивым. Ровная гладь озера, казалось заметив своего старого знакомца, подмигивала ломаными отражениями. Более ста лет назад здесь произрастала густая растительность, были посажены деревья благородных видов; в центре парка располагалось озеро с чистейшей водой. Трудно поверить, но в нем ловились золотистые караси. Затем берегам придали более правильную форму, отделали дерном, окультурили аллеи, засадили по сторонам красновато-белой, темно-фиолетовой и пурпурной сиренью. По периметру парк обнесли чугунной ажурной решеткой. Установили павильоны, в которых разместили трактиры и небольшие рестораны. Даже заболотившееся со временем озеро никак не отпугивало горожан, и до глубокой ночи в питейных заведениях продолжалась разгульная жизнь, а опьяневшие клиенты засыпали порой прямо на лавочках парка, чем пользовались многочисленные карманники.

Впоследствии парк «Черное озеро» неоднократно обустраивался и менял свой прежний облик, но всегда он оставался украшением города. Лет пятнадцать назад его «приодели» в асфальт; в прошлое ушли рестораны с трактирами; неизменными оставались лишь аллеи, разбитые вокруг водоема, да чугунный забор, установленный вокруг парка несколько десятилетий назад.

Присев на лавочку, Щелкунов стал размышлять, выкуривая одну папиросу за другой. По узким асфальтовым дорожкам прогуливалась молодежь – красивая, беспечная, у которой все было впереди: удачи и разочарования. В чем-то молодым людям следовало позавидовать.

Численность отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством была небольшой, всего-то пятнадцать человек, разделенных на два отделения: оперативное и следственное. Капитан Севастьян Заваров был переведен в Казань из Москвы и несколько месяцев проработал в следственном отделении. Потом его перевели в убойный отдел, где он занял должность заместителя начальника. Поговаривали, что Заварову покровительствует министр, именно поэтому в управлении к нему относились с настороженностью. Основания так полагать имелись – уж слишком стремительно развивалась его карьера.

В 1945 году ему, тогда еще молодому лейтенанту, поручили раскрыть убийство шестидесятипятилетней женщины Макаровой Ольги Ильиничны, произошедшее в Мокрой слободе. Убийцей оказался ее сосед – запойный пьяница, оставивший на месте преступления окровавленный нож с отпечатками своих пальцев. Когда его отыскали, он был настолько пьян, что не мог ответить ни на один из вопросов. У Виталия Щелкунова имелись серьезные основания полагать, что к убийству он не причастен, но суд решил иначе.

Годом позже был ограблен и убит в Старо-Татарской слободе директор гастронома Ильясов Сафар Ильдусович. Как выяснилось в ходе следствия, недоброжелателей у него было немало, двое из которых, по словам свидетелей, грозились с ним «лично посчитаться». Однако на допросе оба утверждали, что к убийству директора не имеют никакого отношения. Вскоре выяснилось, что один из подозреваемых, Ильшат Гафуров, занял у Ильясова крупную сумму денег, что вполне могло послужить мотивом для убийства. Каким-то образом Заварову удалось вырвать у Гафурова признание в убийстве, и вскоре тот был осужден на 25 лет заключения.

В капитане Заварове были все качества, каковые должны быть у работника следствия: проницателен, умен, не боится черной работы, смело берется за дела, считавшиеся совершенно бесперспективными, и уже через короткий срок спешит докладывать начальству об их успешном завершении. У него всегда все выходило гладко, быть может, даже чересчур – в наличии имелись нужные свидетели, неопровержимые улики и необходимые показания. Создавалось впечатление, что все его подследственные оговаривают себя специально, чтобы угодить следователю.

«А может быть, ты к нему просто предвзято относишься? – задавал себе вопрос майор Щелкунов. – Для своих погон Севастьян Заваров молод, на хорошем счету у начальства. Такие люди со временем становятся могущественными, перед ними распахиваются двери самых серьезных кабинетов. У них повсюду друзья, они независимы и веселы, легки в общении. Не исключено, что в недалеком будущем Заваров станет твоим начальником. Не лучше ли в таком случае поддерживать с ним если не дружеские, то хотя бы хорошие отношения?»

С Волги потянул ветерок, поежившись, майор поднял ворот плаща и вернулся в здание управления.

Открыв дверь кабинета, Виталий Викторович увидел капитана Заварова, уже сидевшего за своим столом и изучавшего дело Пироговых.

– Здравия желаю, товарищ майор. Прогулялись? Погодка сегодня отменная!

– Хотел бы согласиться с вами, но не могу, – ответил Щелкунов. – С Волги ветер поднялся. Сквозит! Вам все понятно в деле?

Майор опустился на скрипучий стул.

– Пока вопросов нет. Если вы позволите, я к вам еще обращусь за разъяснениями.

– Всегда буду рад помочь, – отозвался Щелкунов.

Трудно было понять, из каких таких соображений начальство передало дела убитых стариков Заварову. Однако обиды Щелкунов старался не держать.

– Знаете, я тут внимательно перечитываю дело. И у меня возникла стойкая убежденность, что дело можно раскрыть в течение двух суток.

– Не торопитесь, – посоветовал Виталий Викторович. – Мне оно тоже поначалу показалось несложным. Но потом я понял, что оно не такое простое, как может представляться. В первоначальной версии под подозрение попал сосед Пироговых, но позже выяснилось, что у него железное алиби. Сейчас грешно вспоминать, но мы даже думали, что здесь замешана и его племянница… Она ведь вполне могла дать домушникам «наколку» на дом Пироговых. Но после беседы с ней я убедился, что к убийствам родственников она не причастна. Обыкновенная деревенская девчонка, которую кроме тряпок ничего более не интересует. Подозревали и его племянника, он даже был взят под стражу. Но потом выяснилось, что он к убийствам не причастен, и он был отпущен. Позже в расследовании всплыла третья фигура – электромонтера. На мой взгляд, на убийцу он тоже не тянет, не тот типаж.

– Спасибо, что ввели в курс дела, – кивнул в знак благодарности капитан Заваров, – я подумаю.

С работы Виталий Викторович уходил в препаршивейшем настроении. Хотелось зайти в свою берлогу, отгородиться ото всех, чтобы в последующие десять часов никого не видеть. Осталось сделать над собой усилие: слепить с пяток добродушных улыбок, бодро попрощаться с сослуживцами и далее до самого дома следовать с хмурым лицом.

Уже выйдя из здания, Щелкунов неторопливо пошел вдоль «Черного озера» по направлению к своему дому. Ближе к вечеру распогодилось, ветер утих и теперь шагать было одно удовольствие. Он протопал с километр, пересек площадь Свободы и вышел на улицу Молотова. Мимоходом подумал о том, что там, где сейчас пленные немцы строят театр оперы и балета, прежде произрастал Державинский сад с памятником Державину посередине, одетым в тогу без рукавов и с застежкой на плече. Это был даже не памятник, а вселенская философская мысль, воплощенная в камне. И вот от нее избавились шестнадцать лет назад… Тихий садик с памятником в центре был любим горожанами, сюда приходили отдохнуть целыми семьями, а потому его безвременную кончину восприняли в городе как трагедию.

Лишь преодолев изрядный кусок улицы Молотова, Виталий Викторович вдруг осознал, что идет в направлении дома следователя лейтенанта Зинаиды Кац. С грустью подумалось о том, что в их отношениях не все гладко, и винить в этом следовало только самого себя. Остановился у дома на пересечении улиц Молотова и Малой Красной и посмотрел на окна второго этажа. Высокие, резные, с широкими подоконниками, каковые любили мастерить в своих домах купцы. Резные наличники привлекали внимание. Однако жилища из-за большой скученности жильцов не были удобными. Если в прежние времена в квартире проживала одна семья, то сейчас ютились четыре, а то и поболее…

Щелкунов пожалел об упущенном времени. В последнее время он мало общался с Зинаидой, а ведь такая привлекательная и умная девушка долго дожидаться не станет. Это сейчас она таращится на тебя во все глаза, а через год может и не вспомнить. Пора в этой жизни что-то менять.

Виталий Викторович шагнул по направлению к входной двери, а потом поднял взор к тяжелым серым облакам. Но вдруг замер от обжигающей мысли. «А что, если в этот самый момент Зинаида находится с другим? Вот будет смеху… Хотя о чем это я? – недовольно подумал Виталий. – Тут не до веселья».

Уже поднимаясь по скрипучей старинной лестнице, Щелкунов поймал себя на том, что испытывает некоторое волнение, чего не случалось с ним прежде. Приостановился перед дощатой дверью коммунальной квартиры, а потом потянул за металлическую ручку, и тотчас в лицо ударил мясной дух какого-то варева, одновременно раздалось множество звуков разной тональности, каковые можно услышать только в переполненном помещении. Из конца коридора крупная и склонная к полноте девица весело и задиристо воскликнула:

– Зинаида, к тебе ухажер пришел!

Следователь Кац вышла из своей комнаты в том же самом коротком халатике, каковой был на ней в прошлую встречу, и, сделав строгое лицо, одернула соседку:

– Маруся, постыдилась бы говорить такое. Это мой начальник.

– А ты думаешь, что у начальников по-другому все устроено? Мужик – он и есть мужик! Его не переделаешь! А если тебе не надо, так я его себе заберу!

– А мы ее сейчас в милицию заберем, на перевоспитание, – широко заулыбался Виталий Викторович.

– Боюсь, что со мной не справитесь, – фыркнула девица и, отвернувшись, потопала на кухню.

– Проходите, товарищ майор, – произнесла Кац, – не слушайте ее. Маруся вечно что-нибудь ляпнет невпопад.

Щелкунов прошел в девичью комнату. Невольно глянул по сторонам, пытаясь отыскать следы мужского присутствия. Ровным счетом ничего компрометирующего. А вот вырезки для кройки и шитья лежали на столе большой стопкой. Вот только нечасто приходилось видеть Зинаиду в цивильной одежде. Да и форма ей к лицу!

– Может, чаю?

– Не откажусь, – охотно откликнулся Виталий Викторович, обругав себя за то, что не захватил с собой даже пачку печенья.

Зинаида, тотчас подхватив зеленый чайник с почерневшей деревянной ручкой, выскочила в коридор. Виталий почувствовал, что невероятно устал. Последние годы все чего-то выискивал, выбирал, приценивался, а успокоение вот оно, рядом с этой милой девушкой. Не прошло и пяти минут, как Зинаида вернулась с чайником, держа его за ручку, обмотанную толстым цветастым полотенцем.

– У меня есть халва, – похвасталась девушка. – С детства ее люблю.

Достала из шкафа угловатый кусок халвы, завернутый в пергаментную бумагу, и тотчас порезала его на деревянной дощечке на тонкие хрупкие ломтики, после чего разлила кипяток по фарфоровым чашкам. Майор Щелкунов мимоходом отметил, что чашки были из немецкого сервиза «Мадонна», весьма популярного в Германии, не иначе как трофейные. Сейчас их на рынке встречается немало. Во многих квартирах тоже имеется – хоть чашку, но купят, некий символ достатка. Хотя стоят они недешево.

– Угощайтесь, Виталий Викторович. А вот и сахар, если хотите.

Отломив кусочек, попотчевался. Халва и в самом деле оказалась вкусной.

– Помнится, до войны халву очень любил, а потом как-то не до лакомств было, – улыбнулся Щелкунов.

В разговоре вдруг возникла короткая пауза, только было слышно позвякивание чайных ложечек о фарфоровые бока чашек.

– Вы мимо проходили или специально решили зайти? – неожиданно спросила Зина, подняв на майора темно-серые глаза.

Сахар был размешан, халва откушена, впереди необременительный разговор с симпатичной девушкой, которая не была ему безразлична.

Отложив чайную ложечку в сторонку и улыбнувшись, Виталий спросил:

– Тебе откровенно ответить или все-таки немного слукавить?

– Хотелось бы как есть.

– Поначалу хотел немного прогуляться. Непростой был день… Потом отключил голову, а ноги сами привели меня сюда. Получается, что они обо мне знают больше, чем я сам о себе.

– Я думаю, что вам сегодня было плохо и вы решили с кем-то поделиться своими переживаниями.

Брови сошлись у переносицы. Зина затронула оголенный нерв.

– Не думал, что ты такая прозорливая.

– А тут не нужно быть провидцем. С вами очень несправедливо обошлись, Виталий Викторович. Руководство не может не понимать, что, передавая дело, над которым вы так усердно работали, оно оказывает вам недоверие. Это означает поставить под сомнение весь ваш многолетний опыт, заслуги…

Отпив глоток, майор произнес:

– Может, все не так плохо, как представляется? Может, это какая-то тонкая игра, в правилах которой я еще пока не разобрался?

– Знаю одно: что вам не стоит переживать по этому поводу. Все ваши знания и опыт остались с вами.

– Конечно, оно так… Но может, я просто перебежал кому-то дорогу? Вот и решили передать дело перспективному парню. Пусть берет это дело себе, я не жадный. Думаю, что на мой век работы еще хватит.

Виталий попытался переключиться на что-то другое, но заноза, торчавшая где-то на уровне аорты, без конца болезненно напоминала о причиненной обиде уколами.

– Вы очень великодушны, Виталий Викторович, вам это очень идет.

Возникла пауза, но если в первую их встречу в этой же самой комнатушке слегка подзатянувшееся молчание объединяло их, то сейчас оно скорее разделяло. Именно оно мешало Виталию приблизиться к Зинаиде, произнести слова, что приберегал специально для нее.

– А можете ответить еще на один вопрос, только честно? – спросила Зинаида.

Эта милая девчушка продолжала умело выворачивать ему руки.

– Конечно… Если это только не государственная тайна, – пошутил Виталий Викторович. – Задавай!

– У вас ведь есть женщина? Ну не может же такой мужчина, как вы, оставаться в одиночестве.

В этот раз чай показался ему горьковатым. Сделав глоток, Виталий отодвинул чашку в сторону.

Умеют же хорошенькие девушки создавать проблему из ничего. Какую-то минуту назад все выглядело наилучшим образом. Ведь он уже поверил, что остаток вечера проживет гораздо более интересно и эмоционально полнее, нежели весь рабочий день. А сейчас осознавал, что все его намерения летели под откос и после произнесенных слов обрести первоначальное настроение, с которым он перешагивал порог девичьей комнаты, не удастся. Зина прошлась по живому. Но девичьи глаза, не осознавая того, какие страдания он претерпел в последние минуты, взирали на него с затаенной надеждой. Какие же бесы прячутся в этой хорошенькой, с гладко причесанными русыми волосами головке?

Если обещал говорить правду, то играй по правилам!

– Женщина действительно есть, – признался Виталий Викторович.

– А как ее зовут?

– Полина.

– У вас с ней серьезно?

– Мы об этом с ней никогда не разговаривали. Просто мне бывает в ее обществе очень легко. Не нужно изображать какого-то начальника, я остаюсь таковым, каков я есть на самом деле. И мне это очень нравится.

– А сколько ей лет?

– Она немного младше меня. Еще у нее есть двое забавных детишек, радующихся каждому моему приходу. С ними мне тоже интересно. Помогаю им понемногу, все-таки без отца растут. Как сложится дальше, – пожал плечами Щелкунов, – сказать не могу.

Вновь пауза. Да так, что и сказать больше нечего. Вот и поговорили… В горле горечь, будто бы отвара полыни напился!

– Что-то задержался я, – растерянно проговорил Виталий Викторович. – Мне нужно идти. – Ободряюще улыбнувшись, добавил: – И смотри не опаздывай на работу.

– Постараюсь, – произнесла Зинаида, не решаясь подняться с места.

Прикусив нижнюю губу, Зинаида терпеливо наблюдала за тем, как Виталий Викторович накидывает плащ, поправляет воротник. Немного медленнее, чем следовало бы, как если бы дожидался слов, которые могли бы его удержать. Возможно, Зинаида произнесла бы их, если б не теплота в голосе, с каковой он рассказывал о женщине, которая была ему, по всей видимости, небезразлична. А еще он не произнес главных слов, которые ждет каждая женщина.

Открыв дверь, Щелкунов, не сказав более ни слова, вышел в коридор. Еще через минуту раздался хлопок входной двери. И уже не в силах более сдерживаться, Зинаида разрыдалась в голос.

– А знаете, я нашел убийцу, – торжествующе проговорил капитан Заваров, когда майор Щелкунов на следующий день прошел в кабинет и устроился за своим столом у окна.

– Вот как? – даже не удивился сказанному Виталий Викторович. – Быстро вы работаете. И кто же этот злодей?

– Вот вы как-то с иронией произносите, а я вам о серьезных вещах говорю, – выразил неудовольствие Севастьян Заваров. – А злодей у нас тот самый электромонтер, о котором вы уже изволили упомянуть. Я его уже допросил, и он во всем признался.

– У вас редкий талант убеждения.

– Соглашусь с вами, это природное… Более того, подозреваемый Савельев сообщил мне ряд интереснейших подробностей. Так, например, о его планах ограбить Пирогова знала и его любовница. И в тот злополучный день она ожидала его с награбленным.

«Ошеломляющую» новость капитан Заваров сообщил просто, безо всяких интонаций, словно речь шла о чем-то самом обыкновенном. Его лицо оставалось бесстрастным, словно он стыдился своего каждодневного везения.

Виталий Викторович внимательно выслушал коллегу, стараясь понять, чего же больше было в его голосе – чувства превосходства и самоуверенности или, быть может, какой-то тайной силы, природу которой знать не дано? Севастьян Заваров словно сожалел о своей неизменной удаче: он разводил руками, пожимал плечами, что должно было означать: «Что поделаешь, товарищ майор, опять мне повезло!»

– И как же так скоро вам удалось изобличить преступника? – не удержался от вопроса Виталий Викторович.

– Поначалу подозреваемый Савельев, конечно же, все отрицал, – честно признался капитан Заваров. – А что ему еще оставалось делать? Держался старых и уже проверенных показаний. Потом, когда уже понял, что мы знаем о нем больше, чем он думает, начал юлить, изворачиваться, как змей… После этого, разумеется, мы провели с ним усиленную беседу. Предъявили ему убедительные улики… Не буду скрывать, что у нас имеются свои методы, отличные от ваших, способствующие откровению. Эти методы разрешается, как вы знаете, применять в крайнем случае, для особо опасных преступников. Савельев подумал, все взвесил и сделал чистосердечное признание. О результатах следствия я уже сообщил, дело будет передано в суд немедленно.

Майор Щелкунов не отрывал взгляда от бумаг. Поймал себя на том, что совершенно не понимает смысла прочитанного. Совершив над собой усилие, Виталий Викторович посмотрел в лицо капитану.

– А вы не задумывались о том… Чтобы применять эти, так сказать, дозволительные методы, нужно сначала доказать, что он опасный преступник… Я думаю, будет не лишним, если я вам скажу, что пострадал ни в чем не повинный человек. Он оклеветал себя под применением к нему силового и психологического воздействия. Все ваши доказательства и улики – самый настоящий подлог! Они не стоят и гроша! Вы не хуже меня знаете, что монтер – не убийца! Он пришел к дому Пироговых уже после убийства, и на этот факт имеются свидетельские показания очевидцев. Почему вы не учитываете этого? Поначалу в ваших действиях я видел отсутствие профессионализма, но оказывается, все куда страшнее – вы намеренно подрываете авторитет милиции, советской власти! А преступники между тем до сих пор гуляют на свободе, и неизвестно, сколько еще они совершат злодеяний.

Капитан Заваров выслушал монолог Виталия Викторовича с холодной и чуть печальной улыбкой, только пальцы, сжимавшие край стола, заметно побледнели. «Непросто дается ему показное равнодушие, – подумалось Щелкунову. На душе малость улеглось. – Вот, кажется, и выговорился».

Капитан Заваров сложил папки, расположенные на столе, в аккуратную стопку, а потом остановил свой взгляд на майоре Щелкунове.

– У меня к вам одна, но очень убедительная просьба, – ровным голосом проговорил капитан. Он даже улыбнулся холодной и чуток снисходительной улыбкой, – больше никогда не вмешивайтесь в мои дела. А насчет компрометации наших органов, советской власти… я думаю, что вы просто пошутили. Впрочем, возможно, когда-нибудь мы с вами еще вернемся к этому разговору.

Несколько дней Василий Хрипунов не выходил из дома. Неожиданно разболелось все тело, не было желания даже пошевелиться, а потому все это время он провалялся в постели. Вздрагивал при каждом стуке в дверь, спал тревожно и если просыпался, то уже не мог уснуть до самого рассвета. О совершенных убийствах он никому не рассказал. Опасался проболтаться во сне, ненароком проговориться в беседе с женой или с родными. «Вот она, настоящая ноша – словно горб! Таскайся теперь со всем этим!»

А потом, когда уже не осталось сил хранить в себе содеянное, Хрипунов решил во всем, как на исповеди, признаться жене. Поначалу Надежда перепугалась, ее хорошенькое лицо исказил почти животный ужас, но потом вдруг прижалась к нему плечом и произнесла:

– Ты только никому не говори об этом, не говори… Ведь посадят тебя, Вася. И надолго! Ведь не так давно из тюрьмы вышел! А нам еще дочку вместе растить… Ой, ужас-то какой!

Хрипунов помолчал, а потом, презирая себя за проявленную слабость, произнес:

– Ладно… Поговорили об этом, и хватит! Разберусь как-нибудь сам со своими проблемами. Считай, ничего я тебе не говорил. Тряпки я тебе там кое-какие принес. В сарае два мешка лежат, выбери из них что-нибудь для себя, что понравится.

Сделав над собой усилие, Василий поднялся и подошел к кровати дочери. Повернувшись на бок, малышка тихонько посапывала. На него вдруг накатила нежность – ничего похожего он прежде не испытывал. Поправив сползающее с нее одеяльце, он поцеловал дочь в щеку и вернулся к жене.

Первую кражу Василий Хрипунов совершил в одиннадцать лет на «еврейском базарчике», расположенном в самом тупике улицы Пушкина, на высоком берегу Казанки. Тогда Василий украл большой шматок сала у зазевавшейся толстой тетки в перепачканном белом переднике. Добычу разделил со своим близким другом Петькой Петешевым, с которым пришел на рынок, чтобы купить семечек. Сели в тенистом Фуксовском саду на лавочке, с которой хорошо просматривалась медленно текущая Казанка, и под чириканье синиц, спрятавшихся в кронах деревьев, с большим аппетитом съели сало. Вдохновленный первым успехом, Василий продолжал подворовывать и дальше. На низкорослого шустрого мальца мало кто обращал внимания, а потому среди своих сверстников Василий прослыл фартовым.

В октябре месяце 1941 года, согласно постановлению Президиума Верховного Совета СССР, ввел всеобуч на всей территории Советского Союза, по которому все лица мужского пола от 16 до 50 лет подлежали военному обучению. Особое значение уделялось овладению стрелковым оружием, стрельбе из пулемета, а еще правильно и далеко нужно было уметь бросать гранату. Учили оборудовать окопы, строить заграждение против танков. Занимались тактической подготовкой одиночного бойца и действиями в составе отделения. Уже через два-три месяца, случалось, что и раньше, уже обученных бойцов отправляли на передовую.

Чтобы не попасть на фронт, Василий Хрипунов изготовил удостоверение инвалида 3-й группы, освобождающее его от призыва. Полгода ему удавалось избегать мобилизации, но в марте 1942 года было установлено, что удостоверение липовое, и он был осужден на два года лишения свободы. У «хозяина» чалился от звонка до звонка и уже через неделю после освобождения был мобилизован в ряды Красной армии и отправлен на Карельский фронт, растянувшийся в полосе от Мотовского залива Баренцева моря до Ладожского озера. На фронте пришло осознание, что жизнь скоротечна, подобно горящей спичке. Еще через год, во время взятия 1-м Прибалтийским фронтом Кенигсберга, Василий получил серьезную контузию и госпитальной комиссией был списан подчистую.

Несмотря на тяжелую контузию, Хрипунов посчитал, что ему крупно повезло: из целой роты бойцов в живых остались только двенадцать. Многие из погибших были мальчишки, призванные со школьной скамьи, так и не успевшие пожить. В госпитале, куда он попал, умирали от ран даже здоровяки, которым, казалось бы, не будет сноса и на роду написано, что проживут до ста лет. Из госпиталей недавние бойцы выходили покалеченными, часто никому не нужными, им оставалось только ходить по вокзалам и просить копеечку. В стенах госпиталя Василий дал себе клятву: если удастся уцелеть в окружающем кошмаре, то жить станет так, как если бы настал его последний час. Но для этого нужны деньги – много денег, – столы должны ломиться от обильной и вкусной еды и дорогой выпивки.

Недавнее военное прошлое приходило к нему ночами в образе надвигающегося на него немецкого танка с белыми большими крестами. Хотелось убежать, отползти, на худой конец, куда-то спрятаться, но он не мог даже пошевелить ногой и закричать от ужаса. Молча наблюдал за тем, как гусеницы наползают на него. Просыпался Василий Хрипунов в липком поту и не мог уснуть до самого утра.

Через месяц после возвращения с фронта Василий по рекомендации своего дяди, имевшего в Казанской гармонной фабрике близкое знакомство с руководством, устроился на предприятие разнорабочим. А после прохождения врачебной комиссии его назначили начальником охраны предприятия и выдали преклонного возраста наган, который он с гордостью носил в старенькой кобуре, сохранившейся, вероятно, еще со времен царского режима.

При прохождении очередного освидетельствования врачебная комиссия вдруг засомневалась в его психическом состоянии, так как в «красноармейской книжке» был указан диагноз, который не подразумевал занимать руководящие должности и тем более иметь дело с оружием: «…младший сержант Хрипунов В. А. уволен из армии в результате тяжелой контузии головного мозга, в результате чего выявлены затяжные психические расстройства, головокружение, а также головные боли. В острый период травмы стало развиваться паралитическое косоглазие…» После некоторых дополнительных обследований Василию удалось убедить врачей, что он перенес не тяжелую контузию, как написано в книжке (обычно сопровождающуюся длительной потерей сознания, часто с нарушением дыхания и кровообращения), а легкую, проявляющуюся в виде шума в ушах.

Работа начальника охраны пришлась ему по душе: сутки работаешь, двое отдыхаешь. Оставалось немало свободного времени, чтобы отдохнуть и подправить материальное благосостояние.

Вскоре Василий сошелся с симпатичной девушкой, проживавшей также на Суконке и которую помнил еще совсем девчонкой. Поначалу жили во грехе, не думая о чем-либо серьезном, а потом решили официально оформить отношения. Еще через год родилась дочь. Хрипунов стремился наряжать жену во все лучшее, исполнял ее малейшие капризы. «Надька – девка видная! – размышлял Василий. – Чтобы удержать такую яркую кралю, нужно большие хрусты иметь! Красивым барахлом ее заинтересовать. С шантрапой, с которой сейчас квартиры обносим, много не принесешь… Пойти на крупное дело у них духу не хватит, был бы Петро, обязательно что-нибудь придумали бы. Только где он сейчас? Говорят, что чалится где-то».

Вскоре невеселые думы об убитых стариках отодвинулись куда-то на задворки сознания. Хрипунов заставил себя поверить в то, что их просто не существовало, и почти сразу же закончились бессонные ночи, без следа улетучился липкий противный страх.

Неделей позже Хрипунова потревожил стук в дверь.

– Иди открой! – сказал Василий, посмотрев на жену.

Надежда подошла к порогу, скинула металлический крючок с дверного косяка и, увидев перед собой рослого ссутулившегося мужчину, удивленно спросила:

– Вам кого?

Гость, в свою очередь, тоже выглядел обескураженным:

– В этой квартире Хрипуновы проживали. Они переехали?

Молодая женщина отступила на шаг в полутемный коридор и громко произнесла:

– Вася, это, кажется, к тебе пришли!

В проеме длинного и узкого коридора показался и сам хозяин. Василий Хрипунов совершенно не изменился – все такой же сухопарый, черноволосый, словно время прошло мимо него. Правда, кожа на скулах будто бы немного пообтерлась и приобрела грязновато-пепельный цвет, да вот еще косоглазие появилось. А так все тот же!

– Петро! – заулыбался Хрипунов, широко раскинув руки. – Неужели ты? Давненько не виделись. – Обнялись, слегка постукивая друг друга по плечам. – А я как раз о тебе недавно думал. Проходи, чего же ты как неродной!

Петр Петешев прошел в знакомый коридор, стены которого еще до войны были оклеены обоями. В комнате лишь малоприметные изменения – все те же зашарканные полы, прежняя старинная массивная мебель с резными дверцами и стенками с облупившимся лаком. Даже занавески на окнах неизменные, разве что заметно выцветшие… Казалось, что время в этой комнате запылилось и замерло.

«Небогато Большак живет», – отметил про себя Петешев.

Сели за круглый стол, покрытый все той же синей скатертью. Рядом с ним стоял продавленный матерчатый диван.

– Петух, – назвал Хрипунов Петешева детским прозвищем, – сколько же мы с тобой не виделись?

– Где-то года четыре, – подумав, ответил Петешев. – С тех самых пор, как ты на чалку попал. Потом, я слышал, тебя на фронт отправили.

– Было дело, – неохотно согласился Хрипунов. – Призвали быстро, даже попрощаться с тобой не успел.

– И как ты там, у хозяина? – поинтересовался Петешев.

– А что там может быть хорошего? – устало отмахнулся тот. – Два года на колючую проволоку пялился. Ты ведь тоже свое оттрубил, знаешь, что почем.

– Знаю… В Воркуте чалился. Гнилое место! Люди мерли, как мухи! Поначалу тяжело было, а потом ничего, как-то пообвыкся… Ладно, чего там будоражить старое, – мотнул он головой, словно стряхивая дурные воспоминания. – Расскажи лучше, как ты сейчас живешь. Чем дышишь? Что это за краля сейчас с тобой?

Василий Хрипунов усмехнулся:

– А это, Петро, не краля… Это моя жена.

– Ах вот оно как. Красивую подцепил.

– Есть такое дело, – довольно заулыбался Хрипунов.

– А я ведь тоже женился. Может, не такая раскрасавица, как твоя, но мне пойдет.

– Поздравляю, – произнес Хрипунов. Правый уголок губ пополз вверх.

Скверную привычку Василия кривить губы Петр помнил едва ли не с раннего детства. «Не меняется Большак, даже ухмыляется по-старому».

– Мужикам сейчас только и выбирать. Сам посуди, из наших ровесников никого и не осталось. Раз-два и обчелся! Иной раз пройдешь по улице, а там одни девки гуляют! Можно такую кралю выбрать, к каковой раньше и не подступиться было… А сейчас они сами на шею вешаются!

Вошла Надежда с подносом в руках, в центре которого стояла бутылка водки с двумя стаканами, а подле – тарелка с нарезанным хлебом, колбасой и большими кусками вареного мяса; в глубоком блюде лежали соленые огурцы.

– Угощайтесь, – весело произнесла женщина, расставляя тарелки на столе.

– Видишь, какая у меня жена понимающая. Даже просить не нужно, сама все принесет, знает, что друг пришел, с которым давно не виделся. Все, иди к себе, Надюха, сами разберемся, у нас тут серьезный разговор пошел.

Не сказав ни слова, Надежда вышла. Распечатав бутылку «Московской особой», Василий Хрипунов наполнил стаканы:

– За встречу, что ли.

– Давай, – охотно согласился Петешев, поднимая стакан.

Стеклянные грани столкнулись, издав глухой звук. Хрипунов подцепил пальцами соленый огурец; Петешев положил куски мяса на хлеб, и приятели с аппетитом зажевали.

– А что с твоими глазами, Большак? – спросил Петр, слегка охмелев. – Косишь ты малость. Помнится, раньше такого не было. Только без обид, я так… поинтересоваться.

– Какие обиды! Могло быть куда хуже… Не было, – легко согласился Василий. – Контузия, мать ее! – Улыбнувшись, заметил: – Девки теперь на меня не смотрят. – Кивнув в сторону закрытой двери, добавил: – Только одну с трудом уломал.

– Все шуткуешь, Василий, – хмыкнул Петешев. – А работаешь ты где? Или так…

– Почему же – «так»? – Хрипунов даже слегка обиделся. – Работаю.

– И кем?

– Начальником охраны Казанской гармонной фабрики.

– Ого как! Ты со стволом, значит?

– При оружии. Револьвер дали. Из-за глаз брать не хотели. Косоглазость им моя не понравилась. А где вы сейчас здорового мужика после войны отыщете? С войны все покалеченные вернулись, если не физически, так душевно. А те, что в тылу остались, – одни больные! У меня у самого порой голова так трещит, что не знаю, куда себя девать! Пришлось мне доказывать, что при стрельбе косоглазость не мешает.

– Вот оно как у тебя складывается! – подивился Петр Петешев. – Сначала тебя охраняли, а теперь ты сам охраняешь. Выходит, два года у хозяина тебе на пользу пошли… Перековали тебя, Большак, исправительно-трудовые лагеря, – съязвил Петешев. – Красный ты теперь!

– Чего ты мелешь, земеля?! Взяли как бывшего фронтовика. Платят хорошо. Времени тоже свободного много. Все-таки не режимный объект.

– Ладно, забудем… А помнишь, как ты сало у тетки с базара украл? – неожиданно улыбнулся Петешев.

– Как забыть, это моя первая кража была.

– Знаешь, а я до сих пор его вкус помню. С прослойками мяса оно было. Соленое… А я ведь к тебе, Большак, не просто так пришел, а за советом. Спросить хотел, может, посоветуешь что…

– Валяй, выкладывай!

– Как далее жить?

Василий Хрипунов посмотрел на Петешева, как если бы проверял, тот ли он самый Петр, с которым не виделся долгих четыре года. Видно сделав для себя какой-то вывод, он неторопливо поднялся – старенький диван плаксиво заскрипел и обиженно умолк. Хрипунов подошел к старинному пузатому комоду и потянул на себя нижний ящик, бесшумно выдвинувшийся. Пошарил ладонью на самом дне и достал нечто плоское, бережно завернутое в белую промасленную холщовую тряпицу. Затем осторожно развернул лоскуты, и Петешев увидел пистолет с небольшим наклоном рукояти.

– Как тебе эта игрушка?

– Вальтер! – ахнул Петешев.

– Он самый. Трофейный. Привез с фронта.

– Тебя разве не обыскивали?

– Может, кого-то и проверяли, а вот меня нет. Видно, я ментам доверие внушаю, – широко заулыбался Большак. – А вообще там столько фронтовиков ехало, что всех и не обыщешь! Было бы желание, так можно и пулемет провезти!

Красивая изящная игрушка притягивала взгляд.

– Дай глянуть, – попросил Петешев.

– Понравилась игрушка? – спросил Хрипунов, протягивая Петру пистолет.

– Такая вещица не может не понравиться. – Ладонь Петешева обхватила рукоять пистолета. – В моей ладони как влитой! Даже выпускать неохота. Прицеливаться очень удобно.

Пистолет, выпущенный десять лет назад, не выглядел старым. Вполне современное оружие. Ни один из пистолетов не обладал столь высокой точностью стрельбы и большой мощностью и был при этом таким компактным.

– За бесценок взял. Повезло! Мне тут еще тесть обещал наган подогнать. Говорит, что у его фронтового кореша где-то лежит в загашнике… В общем, так – считай, что для тебя старается. Наган твой будет!

– Годится! – Петешев вернул приятелю пистолет.

– И вот еще что… Я тут на Ягодной один богатенький дом присмотрел с террасой, несколько дней его уже пасу. Там бабка одна старая живет и квартирант ее. Окна в квартире невысокие, на наше счастье, всю обстановку в комнатах видно! Барахла там всякого полным-полно. На рынке сейчас за цивильную одежду хорошо платят. Думаю, что у бабки и золотишко отыщется со сверкальцами. После войны цена на золото будет расти, и нам бы не помешало впрок рыжьем запастись. Со мной пойдешь? – напрямую спросил Василий, буравя Петешева жестким взглядом. Его правый глаз медленно пополз в самый угол, к узкой переносице. Большак словно спрашивал: «А может быть, это уже не тот Петр, которого я знал прежде? Четыре года разлуки по нынешним временам срок немаленький. Нынешняя пора быстро меняет людей: кто прежде был твоим другом, вдруг становится врагом, а кто был просто знакомым, вдруг делается ближе родного брата».

Петр Петешев осознавал, что сейчас он проходит важное испытание и от того, как он ответит, зависит его дальнейшая судьба. Выдержав пристальный взор, он безразлично пожал плечом и согласился:

– Я с тобой, Большак. Как всегда! В народе говорят, старый друг дороже двух новых.

Хрипунов не сумел скрыть испытанного им чувства облегчения – тонкие губы растянулись в довольной улыбке:

– Я знал, Петро, что не ошибся в тебе.

– И как ты планируешь провернуть это дело? Уже продумал?

– Не без того. Выдавливаем раму на террасе. Пролезаем внутрь, затем проходим в зал и собираем все барахло.

– А где будут хозяева?

– В зале их нет, обычно они спят в соседней комнате. Потом так же через террасу уходим обратно. Мешок для барахла не забудь взять.

– Не забуду. А ежели что не так пойдет… Тогда с краской?[4]

– Мы же мирные люди, – усмехнулся Хрипунов, – в краске не пачкаемся.

– Тогда до вечера!

В июле вечерние сумерки непродолжительные. Еще какой-то час назад был день, радовавший взор разноцветьем; через кроны пробивался солнечный свет, а прохожие безжалостно топтали на асфальте расплывающиеся солнечные пятна. А потом как-то разом все посерело и померкло, строения окунулись в глубокую тень, а вскоре все вокруг залило чернотой, будто бы кто-то неведомый накрыл город плотным непрозрачным куполом.

Хрипунов и Петешев подошли к трехэтажному кирпичному особняку старинной постройки, когда во всех окнах уже погасили свет. На улицах ни души. Укрывшись в плотной темени, они сели на лавочке.

Строение, утопая в ночи, напоминало небольшую возвышенность, очерченную строгими прямыми линиями. Вдруг одно из окон на первом этаже вспыхнуло желтоватым тусклым светом, вырвав из темноты невысокий плетень с гибкими длинными прутьями и отбросив длинную тень на дорогу.

– Не спят! – выругался Хрипунов. – Неделю уже сюда прихожу. Специально смотрел, когда они спать ложатся. В десять часов уже в койке! А сейчас будто бы специально не спят, словно что-то почуяли.

– А может, так оно и есть… Не нравится мне такое начало. Давай в следующий раз подойдем, – осторожно предложил Петешев, стараясь вместе с сомнениями не выдать страха, затрудняющего дыхание. После непродолжительной паузы продолжил, придавая голосу как можно больше твердости: – Тогда уже наверняка! Сам же знаешь, если в самом начале не поперло, так лучше переждать. А то фарт можно спугнуть!

Внимательно посмотрев на Петешева, Большак неодобрительно покачал головой, после чего изрек:

– Помнится, раньше ты был менее суеверным. Если решили идти, то нужно так и сделать. А вот если вернемся, тогда точно нам фарта не будет. Рама там хлипенькая, я смотрел. Гвозди тонкие. На раз выдавим. Хотя можешь и в обратку, тебя никто не неволит.

– Я с тобой, Большак!

– Ну смотри…

Ждать пришлось недолго. Скоро свет в окне погас, утопив в темноте фасад дома с насаждениями перед ним и невысокий плетень, ровной линией тянувшийся до середины здания.

– Подождем еще с полчаса для верности, а потом приступим.

Курили, перебрасываясь лишь редкими фразами. Уже обо всем переговорили, и добавить к сказанному было нечего. Тишина вокруг представлялась настолько глубокой, что казалось, будто бы и за сотню верст вокруг они пребывали в одиночестве. Наконец Большак посмотрел на часы, осветив циферблат вспыхнувшей спичкой, и произнес:

– Все, пора! Погнали!

Подступили к дому, подле которого росла вишня. Перешагнули низкий палисадник, осмотрелись. Хрипунов подошел к террасе и, стараясь не шуметь, надавил на раму обеими руками. Скрипнув, она поддалась.

– Чуть не сорвалась, зараза, – прошептал он в самое ухо Петешеву. – На, держи, – протянул он выдавленную раму. – Поставь у стены так, чтобы она не грохнулась.

Петр взял оконную раму и бережно поставил ее поодаль.

– А теперь давай за мной.

Хрипунов нырнул в оконный проем и сполз на пол. Петешев полез следом. Большак пересек широкую террасу, обходя расставленные стулья и табуреты. Вел он себя уверенно и спокойно, как если бы ему приходилось бывать здесь не однажды. Вот и дверь в комнаты. Василий взялся за ручку двери и повернулся к Петешеву. Петр увидел его лицо – прямой тонкий нос, спокойные глаза, губы растянуты в легкой добродушной улыбке, и невольно подивился: «Вот это нервы! Неужели Большак ничего не боится?»

– Петух, все помнишь?.. Я иду потрошить шифоньер, а ты топаешь сразу к комоду, он слева стоит. Деньги и золотишко, мне думается, там и должны лежать.

– Большак, а если они в зале все-таки спят? – усомнился Петр Петешев.

– Не должны! – убежденно сказал Василий. – Старуха спит в своей комнате, а квартирант за ширмой. Я уже неделю наблюдаю за этим домом, если не нашумим, то так же тихо и смоемся с хорошей добычей.

Хрипунов несильно потянул на себя тонкую дощатую дверь, и она бесшумно отворилась. Желтый рассеивающийся луч фонаря осветил обшарпанный пол, быстро перебрался на противоположную сторону, оклеенную старыми обоями; выхватил из темноты семейные фотографии, после чего зацепил угол какой-то пестрой картины и перескочил на громоздкий комод, расплывшийся огромным темным пятном рядом с окном.

– Ищи здесь!

Петр прошел вперед на несколько шагов и, не заметив стоявшего в темноте стула, зацепил его ногой. Стул громко и злобно прошаркал по полу, качнулся на задних ножках, словно раздумывая: «А следует ли падать?», а потом с грохотом шарахнулся об пол.

В следующую секунду из соседней комнаты прозвучал встревоженный старушечий голос:

– Кто здесь?!

Хрипунов перехватил растерянный взгляд Петешева – тот ждал разрешения, чтобы броситься к выдавленному окну. «Дрейфишь, Петро, а все героя из себя строил!» Но вместо отхода Василий, уже не соблюдая осторожность, зашагал через весь зал прямо в ту сторону, откуда звучал обеспокоенный голос. Луч фонаря бесцеремонно уставился на сморщенное желтоватое старушечье лицо, и он, вкладывая в свой голос всю накопленную злобу и раздражение, не отпускавшее его на протяжении последних недель, прошептал:

– Молчать, старая колода, если жить хочешь… Хоть слово вякнешь… пристрелю! – для убедительности он выставил вперед руку с вальтером. – Где твой квартирант?

– За занавеской он, спит…

– Петух, проследи за ней, чтобы она какую-нибудь дурь не выкинула, – сказал Хрипунов Петру, продолжавшему стоять неподвижно.

Петешев уже справился с растерянностью и теперь старался выглядеть как можно боевитее. Ему очень хотелось верить, что Большак не заметил его минутное замешательство.

– Ложись на пол, старая! – приказал Петешев, потрясая наганом. – Живо!

– Да что же вы надумали-то, ироды! Я же вам в бабушки гожусь.

– Ложись, сказал!

Женщина, подбирая в руки длинную белую сорочку, тяжело опустилась на колени, потом легла на пол.

– Боже, сохрани! Боже, спаси! – крестилась она, глядя на револьвер.

Хрипунов отошел в угол комнаты, где за занавеской находился квартирант, и с силой дернул на себя пеструю материю. Бледно-желтый луч фонаря осветил рыхловатое лицо спящего молодого мужчины.

– Поднимайся, козел! Чего дрыхнешь? – процедил Хрипунов.

Мужчина открыл глаза и недоуменно уставился на Василия.

– Вы кто? Что происходит? Объясните мне.

На вид ему было не более тридцати лет. Он был высокого роста, с рыхлым телом, очень нескладный, с тонкими руками. Василий не без удовольствия всматривался в его искаженное страхом лицо. Квартирант все понял – его губы вдруг дрогнули и застыли в какой-то нелепой просительной улыбке.

– А теперь туда! К старухе! И лицом вниз! – Хмыкнув, добавил: – И смотрите там, не нагрешите.

Квартирант суетливо затоптался на месте, после чего послушно опустился рядом со старухой.

– Слушай меня внимательно, – с искренним сочувствием произнес Василий, – если поднимешь крик, пристрелю тут же, на месте. Мне не впервой! Петух, посмотри, что там у старухи в комоде припрятано.

Петр Петешев подошел к комоду и стал вытаскивать из него ящик за ящиком. На пол вывалилось выглаженное белье – простыни, наволочки. В нижнем ящике оказалась шкатулка, в которой лежали старинные бусы, броши, кольца, золотые серьги.

– Где золото прячешь, старая?! – зло спросил Петешев. – Ну, говори!

– Нету у меня ничего больше, сыночки, – горестно запричитала хозяйка дома. – Только это.

– Осмотри шифоньер! – приказал Большак.

Петешев повернул ключ, оставшийся в дверце шифоньера, и широко его распахнул. В нем были старые платья времен молодости старухи, широкие сарафаны, передники, помятые шляпки. Петр торопливо скидывал одежду на пол. Ни золота, ни денег в шифоньере не оказалось.

– Где же ты, старуха, деньги прячешь?

– Если бы у меня деньги были, разве стала бы я квартиранта держать? Хоть на маслице да молочко будет.

– Оставь ее, Петух! Возьми вот ту швейную машинку, за нее на базаре хорошие деньги дадут!

Петр приподнял швейную машинку.

– А тяжела, зараза! – посетовал он.

– Ничего, не переломишься, – отмахнулся Хрипунов, подобрал с пола четыре платья. Критическим взором осмотрел их со всех сторон и, убедившись, что они вполне годны для продажи, сунул в холщовый мешок. – На базаре толкнем! Сейчас любая вещь нарасхват! А вы… если хоть слово кому-нибудь вякнете про нас! – повернулся он к лежащим на полу старухе и квартиранту. – Вернемся и порежем вас!

– Да разве мы смеем, милочки! – запричитала старуха.

– Все, выходим!

Потушив фонарь, Хрипунов сыпанул на пол горсть табаку и вышел из комнаты; пересек террасу и шагнул в оконный проем, через который было видно черное небо, издырявленное множеством звезд. За ним, стараясь не расколотить швейную машинку, заторопился Петешев.

Никто из близлежащих домов не видел, как дворик бабки Ксении пересекли двое мужчин. Потом, ненадолго нарушив ночную тишь, бряцнула на воротах тяжелая щеколда, и «гости» растворились в густом и темном пространстве улицы.

Майор Щелкунов и капитан Рожнов вышли из темно-желтого длинного здания управления, пересекли тихую улицу Дзержинского, после чего спустились вниз по крутым бетонным ступеням прямиком к «Черному озеру».

Виталий Викторович был влюблен в этот парк с самого детства. Мальчишкой он помнил его всегда многолюдным, в нем было тесно от прогуливающихся под ручку пар, весело от задорных и шумных, как сама молодость, студенческих компаний. Зимой на озере еще с незапамятных времен ежегодно заливался каток, привлекавший всю молодежь с близлежащей округи. Весной впадина наполнялась талой водой, и тогда он вместе с другими мальчишками сколачивал плоты и организовывал на озере настоящие флотские баталии.

Некогда в саду размещались рестораны, один из которых принадлежал купцу Ожегову – по заверениям казанцев, один из самых лучших в Казани. Только в нем можно было отведать суп вензорв и консоме дежибье, кокили из рыбы и голубцы по-полтавски. Частенько к арке «Черного озера» подкатывала пролетка очередного залихватского кутилы. Раздавались хлопки откупориваемых бутылок, пенилось шампанское, слышался смех, а между старых лип чинно вышагивали парочки – мужчины с изящными тросточками в руках и женщины в красивых платьях и со шляпками с широкими полями.

Все это изящество присутствовало совсем еще недавно, но уже успело кануть в Лету. С той поры минула целая эпоха.

По ровной и прозрачной глади озера безмятежно скользила стайка лебедей. Птицы были доверчивыми и ручными, их можно было кормить прямо с ладоней. Но в парке уже давно не было изысканных ресторанов с зимним садом и светской, избалованной многими развлечениями публики. Все изменилось, казалось, что даже воздух стал несколько иным.

Особенно серьезные перемены произошли в «Черном озере» в тридцатые годы. Парк вдруг сделался чужим, даже нелюдимым, и казанцы старались обходить его стороной. В нем было беззвучно и гнетуще, даже птицы не щебетали. По утрам около парка «Черное озеро» со стороны Управления Народного комиссариата внутренних дел выстраивалась длиннющая очередь, которую не могли напугать ни летний зной, ни зимняя стужа. Длинная очередь тянулась через всю улицу Дзержинского и зловещим длинным хвостом спускалась по бетонным ступеням к самому озеру. О людях, стоявших в очередях, распространяться было не принято, но всем было известно, что это родственники арестованных, участвовавших в кулацких, диверсионно-повстанческих и диверсионно-вредительских группах, не теряющие надежды узнать хотя бы что-нибудь о судьбе арестованных близких.

Теперь очередей не было, что не могло не радовать. Времена нынче иные. Хотелось верить, что лучшие. Щелкунов любил посидеть в тенистом парке. Он словно погружался в далекое детство, где окружающий мир представлялся ему безоблачным.

В парке Виталий Викторович мог расслабиться. Покой и вид на узорчатый фасад Александровского пассажа, красивейшего здания Казани, помогали ему сосредоточиться, собраться с мыслями. Обычно он приходил сюда один, но сейчас с ним был капитан Рожнов, наблюдавший за ватагой пацанов в замызганных кепках, гонявших с громкими выкриками по асфальтовой дорожке обод от велосипеда.

Майор закурил и посмотрел на Рожнова.

– Ограбления совершает одна и та же банда. Это очевидно. – Между пальцами правой руки он сжимал дымящуюся папиросу; тонкая серая струйка неровной ниточкой тянулась кверху. – При грабежах бандиты действуют очень уверенно, как будто бы им хорошо известно расположение комнат, расстановка мебели. Возможно, они предварительно посещают квартиру под каким-то предлогом и изучают обстановку.

Валентин давно научился понимать майора Щелкунова с полуслова, возможно, потому, что часто думали об одном и том же. Вот и сейчас он сразу сообразил, о чем идет речь.

– Ограбление на Ягодной очень напоминает предыдущие, произошедшие на Марусовке. Выставляют раму и проникают в квартиру. Потом следы посыпают табаком, чтобы собака след не взяла.

Майор Щелкунов удовлетворенно кивнул.

– Почерк очень схож… Но что мы знаем об этой банде? Крайне мало, а правильнее сказать, почти ничего! По показаниям бабки и ее квартиранта нам известно, что грабителей двое. Молодые. Примерный возраст – от двадцати пяти до двадцати восьми лет. Особых примет не имеется. Во всяком случае, ни бабка, ни квартирант ничего такого не заметили. Правда, свидетели они не бог весть какие: одна полуслепая, а другой насмерть перепуганный и со страху ничего не помнит.

– Я тут переговорил со своими информаторами. Никто о них ничего не знает.

– У меня тоже ничего не получилось… Уверен, что это только часть банды. В действительности бандитов больше. А почему о них никто не знает… Банда закрытая! Так бывает, когда повязаны родственными связями, а такие друг друга не сдают, – заключил Щелкунов. Зябко поежившись, Виталий Викторович предложил: – Ну что, Валя, пойдем, что-то холодать стало.

1948 год, начало июля

Развалившись на стареньком диване и беззаботно заложив руки за голову, Василий Хрипунов наблюдал за женой. Надежда, не замечая пристального взгляда мужа, кокетливо прихорашивалась перед зеркалом: подводила губы, поправляла прическу, поворачивалась то одной, то другой стороной к зеркалу. В последние два года Надя буквально расцвела: из девчонки-подростка она превратилась в красивую девушку со всеми приятными для мужского взгляда женскими выпуклостями. Девок вокруг вроде бы много – так и растут пустоцветами, многие их них никогда мужской ласки не узнают, – среди них можно подобрать деваху поярче да поэффектнее, но как-то с Надеждой было милее. И улыбнуться может по-особенному, и прикоснуться иначе, так что дрожь по телу пробирает. «Будто бы околдовала, так и смотрел бы на нее, не отводя взгляда!»

Василию хотелось видеть свою жену в ярких и дорогих платьях, в нарядной шляпке и непременно в белых перчатках, как у настоящей леди, в босоножках на высоких каблуках. Не без тщеславия он думал о том, что великолепием своих нарядов Надежда вряд ли уступит разодетым самоуверенным дамочкам на немецких ретушированных открытках. Однако Большак не без удивления отмечал, как быстро вместе с внешностью меняется и характер супруги. Она уже давно успела усвоить, что нравится мужчинам, и беззастенчиво пользовалась своей властью над ним. «Ну и пусть! – без сожаления подумалось Хрипунову. – Есть в этом что-то занятное, когда исполняешь капризы такой видной барышни, как Надька!»

Хрипунов уже с улыбкой вспоминал охвативший Надежду ужас, когда в очередной раз он ввалился в дом с мешком украденных вещей. Надька, прежде молчаливая и покорная, в тот раз завопила истошным голосом. Валялась в ногах, хватала цепкими пальцами за его штанины, требовала, чтобы он дал ей слово не заниматься грабежами. Василий, еще не успевший прийти в себя после удачного разбоя, угрюмо и неумело пытался успокоить жену, говорил сбивчиво и по-мужицки откровенно:

– Дурочка, я же для тебя стараюсь. Не хочу, чтобы ты выглядела хуже других. Ты что, замухрышкой, что ли, хочешь выглядеть? Я перед корешами со стыда сгорю, если такая красивая бабенка, как ты, в лохмотья будет одеваться! Люблю ведь я тебя! Продадим все это, а там покупай что захочешь! Только переждать нужно немного, пока разговоры не утихнут.

Надежда успокоилась не сразу, некоторое время дулась. Он и сам неделю не подходил к мешку с вещами. А потом вытряхнул содержимое на пол и из множества платьев выбрал самое броское – черное, с большим лиловым бантом у самого плеча.

– На, возьми! Примерь, – протянул он вещь Надежде. – Пообносилась вся! С платьем, что сейчас на тебе, только милостыню на паперти просить. Да и то стыдно станет!

Надежда колебалась недолго, а потом примерила платье, оказавшееся ей в самую пору. Василий не мог не заметить, как ее глаза неожиданно радостно блеснули. «Наконец-то угодил!» – не без удовлетворения подумал он.

После этого случая Надежда уже не задавала ему вопросов, куда именно он направляется на ночь глядя и с какой целью. Терпеливо дожидалась мужа, поглядывая в окно. Большак возвращался чаще всего под утро, небрежно бросал мешки с награбленными вещами на пол и негромко распоряжался:

– Присмотри что-нибудь для себя. Может, понравится. Остальное на рынок снесем. Там и продадим.

Совсем скоро у Надежды появился вполне сносный гардероб, в котором было несколько вечерних платьев, множество разноцветных шерстяных кофточек и блузок, несколько демисезонных пальто, шуба из песца и плащ из кожи. Обилие одежды и нижнего белья делало ее в собственных глазах барыней, и она с легкостью расставалась со своими устаревшими туалетами – дарила подругам поношенные босоножки, слегка запачкавшиеся платья, чуть помятые шляпки…

– Мы уже не справляемся. Твоя мать будет наши вещи на Колхозном рынке продавать, – однажды сказал Хрипунов. – Я с ней уже договорился. Там какая-то ее знакомая бикса торгует. Но этого мало. Не мешало бы своего человека на Чеховском базаре иметь, на Еврейской толкучке… У тебя, случайно, нет никого на примете?

Надежда отрицательно покачала головой.

– Никого.

– А может, сама попробуешь? – Глянув в перепуганное лицо жены, усмехнулся: – Да пошутил я.

Как-то вернувшись с работы раньше обычного, Василий сделался случайным свидетелем откровений жены, хваставшейся перед двумя своими подругами, пришедшими к ней на чай.

– Вася меня приодел. Мне теперь любая баба может позавидовать! Вот это красное платье достал… Оно совсем новое.

– Какая ты счастливая, Надька, как муж тебя любит! А мой мужик ни рыба ни мясо. Или пиво пьет, или с мужиками в домино во дворе играет! Вот скажу ему, пусть зарабатывает, как твой Василий!

Хрипунов прошмыгнул в соседнюю комнату и, затаившись, до конца прослушал женский разговор. Дождавшись, когда подруги разойдутся, Василий с пеной у рта прошипел Надежде в самое лицо:

– Ты что, лярва тупая, нас всех посадить решила?! Ты сама знаешь, откуда эти шмотки! Чтобы твоей трепотни я больше не слышал! Печеньем их накорми, конфетками шоколадными, но о моих делах ни с кем ни слова!

Уже под вечер Надежда ласковой и доброй кошкой приползла к нему на диван, а потом, потершись лицом о его плечо, попросила:

– Вась, ты бы мне шубу купил.

– Так у тебя же есть песцовая шуба, – удивился Василий, глянув в хитрющие глаза жены.

– Она уже на рукавах протерлась. Мне другую нужно. Поновее… Может, соболиную где достанем? А то совсем как замухрышка хожу!

– Тоже мне, нищенка! – неожиданно для себя разозлился Хрипунов. – С головы до ног вся в золоте ходит, а ей все мало! – Но, заметив удивление, плеснувшееся в синих глазах жены, уступил: – Ладно, будет тебе шуба. Обещаю!

Преподнесенный урок Надежда запомнила и больше с подругами не откровенничала.

Теперь у Василия появились деньги. Он тратил их с удовольствием, мелочь не считал, щедро расплачивался в ресторанах, куда стал частенько заглядывать. Старался быть щедрым: угощал друзей, знакомых, часто устраивал семейные веселые застолья, приглашая всех родственников. У него появилась любовница – мастер цеха на гармонной фабрике, – которую он так же щедро одаривал, как и свою жену.

Когда запасы начинали оскудевать, он шел на очередное дело.

На фабрике Хрипунов имел помещение, в котором проводил инструктаж с подчиненными, сюда же нередко заглядывали сотрудницы из отдела кадров, размещавшегося через стенку. Чаще других заходила их начальница – замужняя Марья Николаевна Васильева, разговорчивая, жизнерадостная особа. Говорила она много и всегда попусту, а еще дымила как паровоз. Ходил слушок, что она погуливает с каким-то майором из военкомата.

Перед самым обеденным перерывом дверь распахнулась и вошла Марья Васильева.

– Вот ведь народ какой жадный пошел! – начала она сразу с порога, доставая из пачки папиросу. – Порой смотришь на них и только диву даешься! Я на Лаврентьевской живу, а у меня соседи евреи. Заславские… Может, слышал?

– Не довелось, – выдавил из себя Хрипунов.

– Мыло у себя варят и на рынке очень выгодно продают. А все говорят, что оно с мыловаренного завода. Я у них вчера денег попросила до получки. Так что ты думаешь? Отказали! Хотя у самих из горла прет!

– Так уж и прет? – засомневался Хрипунов, подняв на нее взгляд.

– Куркули они самые настоящие, я тебе это точно говорю! – Воткнув папиросу в угол рта, она закурила.

– Пригласила бы как-нибудь к себе в гости, – перевел Василий разговор в другое русло. – Где ты живешь?

– В самом конце улицы. Заходи, я и бутылочку поставлю, – проговорила она, и Василий почувствовал в ее голосе затаенную надежду. Видать, майор не всякий раз приходит. А с мужем, видно, какой-то разлад.

– Знаю твой дом, это желтый особнячок около высокого забора, так?

– Нет же, рядом! Около него клен высокий растет. А в этом желтом особнячке мои соседи-куркули живут.

– Договорились, – улыбнулся Василий, – жди завтра в гости.

– А у меня для тебя и поллитровка отыщется. Может, и ближе сойдемся, – пококетничала Марья Николаевна.

В тот же день, ближе к вечеру, Хрипунов заглянул к Петешеву.

– Ты один? – прошел он в квартиру.

– Один, – ответил Петр. – Жена по каким-то своим делам пошла.

– Это хорошо… Поговорить можно, – присел он за стол, на котором стоял чайник. – Плесни мне чайку. Пока шел, все горло пересохло.

– Сделаем, – отозвался Петр. Налив в стакан мутноватую заварку с радужной пленкой на поверхности, он залил ее кипятком. Затем, открыв буфет, взял с полки белый холщовый мешочек с колотым сахаром и, развязав его перед Василием, сказал: – Бери! Так оно послаще будет.

Хрипунов, едва кивнув, взял кусочек с раковистым изломом и положил его в стакан. Сделав глоток, заговорил:

– Хата одна богатая есть на примете. Мыло варят и на базаре им торгуют. Сам понимаешь, какой сейчас на него спрос. Без мыла нынче никак! Денег у них до самого горла! – и Хрипунов со значением провел пальцем по шее. – Если эту хату возьмем, уверен, что разбогатеем! Это тебе не старушечьи сарафаны из сундуков таскать.

Петешев сел напротив Хрипунова. Длинный, угловатый, с широким разворотом плеч, он выглядел несуразно в тесной комнатенке.

– Давай попробуем, почему бы и нет? Как думаешь брать?

– Я уже тут прошелся вокруг этой хаты, присмотрелся, что к чему… У каждого там свой небольшой двор с палисадником. Поздним вечером зайдем во двор к Залесским, спрячемся у них в сарае. Дрова они там держат… А вот когда они дверь откроют, тогда и войдем в хату.

– Семья у них большая?

– Нет. Муж и жена… И еще ребенок малолетний.

– Может быть, на всякий случай еще кого-нибудь прихватим? – несмело предложил Петр.

Чай был допит, и Петешев налил Хрипунову второй стакан. Размешав сахар, брошенный в кипяток, Василий отложил в сторону ложечку и согласился:

– Я тоже об этом подумываю. Тестя надо привлечь, Ивана Дворникова. Он мужик боевой, в разведке служил, пока однажды его миной не накрыло. Глуховат малость, но для наших дел подходит в самый раз!

– Значит, ты ручаешься за него?

– На все сто! Присмотрелся я к нему… Болтать много не станет, родня все-таки. Он тоже в лагере сидел. На четыре года тройка[5] засадила.

– И за что его так немилостиво?

– Как антисоветского элемента. И на фронт-то пошел, чтобы его реабилитировали. Однако судимость так и не погасили. Так что у него свои счеты с советской властью.

– Знаю я твоего тестя… А не староват он для такого дела? Сколько ему? Под пятьдесят, должно быть?

– Ничего, помехой не станет. Мужик он с головой. Может быть, еще что-то дельное подскажет.

С тестем проблем не возникло. Услышав, что зять предложил пойти на дело, пообещав при этом большие деньги, он, немного подумав, согласился:

– Почему бы и нет. Сейчас, куда ни глянь, такие цены задрали, что и не подступиться! А кушать-то хочется. Вижу, как ты живешь. Ни в чем себе не отказываешь и дочку мою, Надюху, как приодел знатно! Любо-дорого смотреть! Перед людьми не стыдно. Так когда, ты говоришь, надо идти?

– Завтра, часов в десять, – приободрившись, ответил Василий.

– Подходящее время, у меня как раз смена заканчивается. А что мне делать-то нужно?

– Ничего особенного, на шухере будешь стоять, если кто появится, дашь нам знать.

Следующей ночью через лаз в заборе пробрались во двор к Заславским. Домина был добротный, из толстых сосновых стволов. Окна были потушены – хозяева спали.

– Сколько добра в хате, а собаку так и не завели. Видно, от жадности, на харчах для собаки экономят, – съязвил Хрипунов.

– Думают, что так дешевле выйдет, – поддержал его Петешев. – И что теперь?

– Просто так в дом не войти. Двери крепкие, а окна с двойными рамами, я уже проверил. Шухер большой поднимется… В сарае затихаримся и подождем, когда кто-нибудь выйдет.

Заславские проснулись ранним утром, когда солнце только поднималось из-за горизонта. День обещал быть ясным. Утренняя роса легла на траву, прижав ее к земле. На улице было свежо. Хозяйка дома – привлекательная молодая женщина Хася – вышла на крыльцо, одетая в темный тулупчик, зябко повела плечами и, чуть приподняв длинный сарафан, стала спускаться по высокому крыльцу во двор.

Хрипунов приоткрыл дверь сарая и увидел, что женщина шла через двор прямо к ним. Потом она вдруг остановилась и, словно предчувствуя недоброе, поспешно повернула к дому.

– Что это она вдруг? Не заметила ли нас часом? – встревоженно произнес Василий и, не дожидаясь ответа, выскочил из сарая и побежал вслед за хозяйкой. Хася торопливо приближалась к крыльцу, в какой-то момент Хрипунову даже показалось, что она сорвется на бег. Забежав вперед, он преградил женщине дорогу.

– Слушай, стерва, только без крика давай! – ткнул он ствол пистолета ей в живот. – Сейчас ты заходишь в дом, а я иду за тобой следом. И если хоть слово вякнешь… пристрелю! – Хрипунов видел перекошенное от страха лицо женщины. Где-то внутри нее застрял крик, который никак не мог отыскать выхода. – Рот закрой, тварь! Иначе я тебе его сам запечатаю. А теперь по ступенькам вверх!

Женщина вдруг засуетилась.

– Сейчас, сейчас, – теребила она беспокойными пальцами отворот тулупчика, поднимаясь по крыльцу.

В дом следом за Хрипуновым вошел и Петешев. Немного поотстав, оглядевшись по сторонам, поднялся Дворников.

– Закрой дверь, Иван, постой у окна! – сказал Хрипунов тестю. – Если кто-то подойдет, голос подашь!

– Сделаю, – ответил Дворников.

Громко шаркнула тяжелая щеколда. Женщина со страхом смотрела на вошедших, осознавая, что всецело находится во власти преступников.

– Деньги давай – и быстро! – прикрикнул Василий на хозяйку.

– У нас ничего нет, – испытывая дикий страх, негромко произнесла Хася.

Хрипунов подошел к женщине вплотную. С ядовитой усмешкой созерцал перекошенное от страха лицо. Притронулся к ее смоляным волосам и нежно произнес:

– Какие они у тебя пушистые, вот только послушай меня внимательно, – взяв в горсть ее локоны, он стал наматывать их на кулак, а потом притянул к себе, – вот только я тебе не верю, сука! – Заславская сжалась от страха, лицо судорожно дернулось. – А ты красивая. Может, поразвлечься хочешь? Так мы тебе рады услужить, мы справные бродяги. Не пожалеешь! Вот, посмотри хотя бы на него, – ткнул Хрипунов пальцем в тестя. – Такой боров любой бабе в усладу будет. – Губы Хаси сжались в тонкую нить, а по щеке сбежала горькая слеза. – Болота мне еще не хватает! Пошла прочь! – разжал Хрипунов короткие пальцы. – Показывай, где золото держишь! Живо, стервоза!

– Вы заберете и уйдете?

– Золото давай, лярва!

– Сейчас, – отшатнулась женщина от Хрипунова, неуверенной поступью подошла к громоздкому шкафу и принялась лихорадочно перебирать постельное белье. – Сейчас… Где-то здесь.

Наконец ей удалось отыскать то, что она искала, – небольшую черную лакированную сумку.

– Вот здесь, берите все, только не трогайте нас, – положила она сумку перед Хрипуновым. – Здесь все, что мы скопили за несколько лет.

Большак вытряс содержимое сумки на стол. На белую узорчатую скатерть упали золотые вещи: несколько монет царской чеканки; колечки с зелеными камешками; два небольших браслета, один из которых с красным крупным камнем, не иначе как рубин; короткая золотая цепочка, сережки с прозрачными камнями…

– И это все?! Ты меня за дурака, что ли, держишь?! А ну давай, показывай остальное! Где еще золото припрятала, тварь?!

Стоявший у окна Иван Дворников вдруг отпрянул в сторону.

– Что у тебя там? – зло спросил Хрипунов.

– Вася, там какой-то молодой мужик у ворот!

Василий подступил к окну и чуть отодвинул занавеску. Мужчина лет сорока закрыл створки ворот и скрепил их длинной металлической задвижкой. Несильно пнул кирзовым сапогом столб, сбивая с подошвы налипшую грязь, и широким шагом двинулся к дому.

– Кто это? – повернулся Хрипунов к хозяйке, чувствуя, как в висках запульсировала кровь.

– Моисей, мой муж…

– Почему так рано?

– Он в ночную смену работал. Вот пришел…

Большак вплотную подошел к сжавшейся от страха женщине, ткнул дулом вальтера ей в щеку и сквозь стиснутые зубы процедил:

– Сейчас ты подойдешь к двери и без лишних слов откроешь своему муженьку. Если вякнешь хотя бы слово… пристрелю и тебя, и его! Ты хорошо меня поняла?

– Да, – тихо произнесла Заславская.

– Вот и прекрасно, моя радость… Если сделаешь так, как я велю, тогда все обойдется. А теперь вперед, – подтолкнул он ее к выходу.

Раздался негромкий стук в дверь. Хася подошла к порогу и умоляюще посмотрела на стоявшего рядом Хрипунова. Тот молча поднял руку с пистолетом: «Помни!» Подрагивающими пальцами женщина не без труда отодвинула засов и отступила в глубину комнаты. Утренний сумрак укрыл ее взволнованное лицо. Дверь приоткрылась.

– Заставляешь ждать меня, красавица, – вошел в прихожую хозяин дома Моисей Заславский. – Похоже, что ты сегодня не в настроении. А у меня вот для тебя новость хорошая есть. Сегодня пойдем покупать тебе новое платье. Повысили меня. С завтрашнего дня буду работать мастером, а это уже совсем другая зарплата. А еще и премии!

Хозяин пребывал в радушном настроении – продолжал шутить с женой, не обратив внимание на то, что его слова остались без ответа. Заславский не увидел, как ему за спину зашел Дворников, какое-то мгновение он медлил, а потом ударил его чем-то тяжелым по затылку. Моисей Заславский даже не понял, что произошло, не почувствовал боли, просто тело его разом отяжелело, ноги вдруг подкосились, и он, потеряв сознание, грохнулся на дощатый пол.

– А-а-а-а!!! – вырвался из груди Хаси крик ужаса. – За что же вы его, нелюди?! – закрыла она лицо руками.

– Заткнись, тварь!!! – выкрикнул Хрипунов.

– Убили!!! Звери вы!!! – глядя на распластанное на полу тело мужа, заголосила женщина. – Он даже мухи не обидит!

Опустившись на колени на растекающееся пятно крови, Хася стала обнимать бесчувственное тело мужа.

Хрипунов шагнул к женщине и с размаху ударил ее рукояткой вальтера в висок, опрокинув навзничь.

– Все… Отголосилась. Предупреждал же ее, не разводи мне тут болото… Сбросьте их в подпол! – распорядился Василий, поспешно рассовывая золото по карманам.

– Ну что, взяли, – сказал Петешев, подхватив за руки Моисея Заславского. – Здоровущий мужик! Нам бы пришлось с ним повозиться, если бы ты его по темечку не приголубил.

Дворников молча ухватился за ноги Моисея. Подтянули Заславского к открытой черной пасти подпола. Вдруг дверь в соседней комнате приоткрылась, слегка скрипнув, и взгляды присутствующих сошлись на мальчике лет четырех с черными как угольки глазенками. Увидев, как Петр Петешев ногами сталкивает в подвал тело отца, мальчик громко заплакал:

– Папа…

– Ну, чего стоишь? – прикрикнул Хрипунов на застывшего Петра Петешева. – Мальчишку прибей! Щенок всех нас выдаст!

Петешев вытащил из голенища сапога складную финку, подошел к мальчику, продолжавшему безутешно плакать, и, ухватив его за шею, принялся наносить ему удары. Опомнился только тогда, когда почувствовал, как по пальцам теплой струйкой полилась кровь.

– А одного раза недостаточно, что ли, было? – спросил Хрипунов у застывшего Петешева. – Ты его совсем раскромсал.

– Чтобы уж наверняка, – стал оправдываться Петешев.

– Чего застыл, как статуя? А теперь бабу и ребенка тоже в подпол.

Большак безучастно наблюдал за тем, как сначала ребенок, а потом Заславская с громким стуком проваливаются в стылую пасть подпола. Развязал кисет с махоркой, чтобы закурить, но раздумал – не самое подходящее время, чтобы табачком баловаться. Затянув накрепко горловину кисета, сунул его в карман и посмотрел на Дворникова:

– А ты, Иван, молодец, не забуксовал! Не ожидал я от тебя… такого подвига! Кровь пришлось пустить.

– Даже сам не пойму, как оно получилось. Как-то само сработало, – глухо произнес Иван Дворников.

– Ясное дело… Разведка! Все хорошо прошло! Теперь уходим. Быстро! Здесь нам больше делать нечего.

Вышли в пустынный двор, освещенный безоблачным солнцем. Незамеченными пролезли через лаз и вышли к оврагу, заросшему густым орешником. За лицо неприятно хватала липкая паутина. Преодолев крутые глинистые склоны, они вышли на соседнюю улицу, откуда направились к Петешеву.

Большую часть золота Василий оставил себе.

– Вот это золотишко я себе забираю… Без обид? – испытующе глянул он на подельников. Не дождавшись возражений, довольно заключил: – Вот и отлично! А теперь по хатам! Отсыпаться!

– Это все твое.

Василий извлек из внутреннего кармана плаща холщовый мешочек и с торжествующим видом высыпал из него на кухонный стол золотые ювелирные изделия. На лице жены не обнаружил того пугающего выражения ужаса, каковое проявлялось первоначально. «Присмирела, моя голубка, значит, понравился подарок», – с удовлетворением подумал он.

– Откуда ты все это взял?

– Это уже неважно. – Взяв со стола серьги, Василий повертел их в руках. Бриллиантовые грани, ловя свет, сверкали. – Такой вещицы во всей Казани днем с огнем не сыщешь! Только сразу на себя не цепляй… Пусть сначала все в городе уляжется, а уже потом носи! Остальное рыжье отнесешь матери, пусть продаст по знакомым. – Он сунул руку в карман и вытащил несколько золотых монет. – Да, – удовлетворенно протянул он, – с такими деньгами можно жить. Может, мне свою охрану на фабрике забросить? – посмотрел он на жену, ожидая ответа.

Надежда лишь неопределенно повела плечом, глаза ее говорили: «Ты – муж, сам и решай!»

– Пожалуй, не стоит торопиться, – отрицательно покачал он головой после некоторого раздумья, – мусора тогда начнут присматриваться… А так работа у меня не пыльная: ходишь по территории с наганом, страх на всех нагоняешь! – Приобняв жену за плечи, добавил: – О жинке своей думаешь, о том, какая она ласковая и верная…

На следующий день у Хрипунова была смена. На службу он явился как ни в чем не бывало – держался бодро, настроение было приподнятым. Встретив у проходной двух знакомых девушек, пожелал им богатых и красивых женихов. Напутствие понравилось обеим, и они, дружно рассмеявшись, поблагодарили. А у пристроя, где размещалась охрана, он повстречал начальника отдела кадров Васильеву. Выглядела женщина удрученно.

– Марья Николаевна, чего мимо-то проходишь? – поинтересовался Хрипунов. – Или обиделась на что-то?

Подняв голову, женщина растерянно поздоровалась:

– Здравствуй, Вася…

– Ты уж извини меня, что не сумел зайти, занят был, забегу в следующий раз.

Женщина лишь отмахнулась.

– Настроения у меня никакого нет. Не до того мне сейчас.

– А что случилось, может, моя помощь нужна? Чем смогу, тем и помогу.

– Да разве тут поможешь? – горестно вздохнула женщина. – Помнишь, два дня назад я тебе о Заславских рассказывала?

– Помню, и что?

– Четырехлетнего Иланьчика, сынишку их, и Моисея Заславского какие-то нелюди убили!

– Да что ты такое говоришь? – подивился Хрипунов.

– А жена его, Хася, в пятой горбольнице в реанимации сейчас лежит без сознания… Череп у нее проломлен. Хирурги говорят, что помрет. День-другой ей остался…

– Вот горе-то какое, – посочувствовал Хрипунов.

– Два дня сама не своя…

– И кто же совершил это злодейство? Известно?

Безнадежно отмахнувшись, Марья Николаевна произнесла:

– Да разве ж их найдут? Вот такие страхи в городе творятся. На улицу вечером выйти боязно. Ладно, пойду я. Ждут меня уже.

Еще через несколько дней Хрипунов решил в кругу ближайших родственников отметить удачно провернутое дело. Овощи и фрукты, а еще кое-что из копченостей теща прикупила заранее. Вот только когда стали считать число приглашенных, стало понятно, что мяса для варки и для жаркого маловато.

– Василий, ты мне денюжку-то дай. Схожу на рынок еще, прикуплю все что нужно, – предложила теща.

– Ксения, не суетись, пойду сам посмотрю, что там на рынке имеется, давно не был, – ответил Большак. Подхватив с вешалки легкий плащ, вышел на улицу, хлопнув на прощание дверью.

Выйдя из дома, Хрипунов сразу повернул к дому Петешева. Тот оказался дома и, разложив на столе плохонькую лисью шубу, скорняжил.

– Занят, что ли? – спросил Василий.

– Есть немного, – глянул он на гостя. – Жена попросила подол залатать. Готовится к зимним холодам.

– А новую чего не купишь? Деньги у тебя теперь есть.

– Предлагал я ей новую шубу… От новой она не отказалась, но попросила еще и старую подшить. Говорит, теперь две будет! А что за дело-то?

– А хозяйка-то Заславская живой осталась, – сказал Василий.

– Как так?! – вскинулся Петро. – Ты же ее со всего размаха в висок саданул. После такого удара никто не выживает.

– Ладно, Петро, расслабься! Без сознания она лежит, врачи сказали, что через день-другой помрет… Я что хотел спросить-то… Дельце наше идешь отмечать? Теща все по-серьезному устраивает. Видно, разносолами подивить задумала.

– Иду. Как же иначе? – расплылся в довольной улыбке Петр. – Если не пойду, тогда в следующий раз фарта не будет.

– Верно… Я в одном месте кабанчика присмотрел. Мяса там много, на всех хватит! Поможешь мне его до дома дотащить?

– А что он, беспризорный кабанчик, что ли? За ним разве не присматривают?

– Неделю за домом наблюдаю, хозяева вечерами куда-то уходят! Чего добру пропадать-то?

– Неугомонный ты, Большак! – хмыкнул Петешев. – Далеко, что ли, отсюда?

– Недалеко… Здесь, на Суконке!

Суконная слобода, или просто Суконка, получила свое название от суконной фабрики, которую в 1714 году на Шарной горе основал Петр I, куда пригласил на заработки свободных ремесленников и суконщиков, пообещав им солидный заработок. Поначалу фабрика была государственной, но впоследствии перешла в частные руки, и первым ее владельцем стал купец Иван Михляев. Народ, впоследствии расселившийся вокруг фабрики, в своем большинстве был из крестьянства – шальной, своевольный и дюже запойный! Бунтарские настроения подогревали ремесленники, которым так и не выплатили обещанного вознаграждения. Лишившись прежнего достойного заработка, они нередко выступали инициаторами многочисленных бунтов.

Суконная слобода на протяжении нескольких столетий напоминала кипящий котел, который, превышая точку кипения, просто взрывался, толкая его обитателей на сильнейшие волнения, подавлять которые приходилось правительственным войскам. Именно благодаря поддержке рабочих Суконной слободы самозванцу Емельяну Пугачеву удалось ворваться в Казань, не встретив серьезного сопротивления. Значительная часть рабочих фабрики позже влилась в отряды донского атамана, разделив в дальнейшем его трагическую судьбу.

А уж после того, как рабочим дали волю, Суконка разделилась на две несовместимые половины. Первые, в основном ремесленники, значительно разбогатели, сторонились преступного ремесла и утоляли свою бушующую кровь разве только в драках стенка на стенку, что ежегодно происходили между Суконной и Старо-Татарской слободой. Вторые, не пожелав отказываться от прежних традиций, заложенных еще их дедами, занимались кражами, воровством, грабежами и прочими непотребными и противозаконными делами.

Даже Октябрьская революция и случившиеся за ней потрясения мало коснулись закостенелых порядков Суконной слободы: ее жители жили, придерживаясь прежних порядков, заведенных еще столетия назад, а сама слобода продолжала оставаться эпицентром городской преступности, куда не отваживались заходить горожане из других районов. Стражи порядка если и появлялись на Суконке, так не в одиночестве, а хорошо организованной и вооруженной группой.

– Так мы же сами с Суконки. – Нахмурившись, Петешев неодобрительно спросил: – А если нас кто-то узнает, тогда что?

– Не боись, Петух! В доме никого нет, – заверил Хрипунов. – Все будет путем! – Выдержав паузу, добавил: – Наган свой захватить не забудь.

– А наган-то для чего?

– На всякий случай! – отрезал Большак. – А я тележку захвачу, оставим где-нибудь в кустах. Главное – этого кабана на тележку загрузить. Здоровущий боров!

К месту подошли поздно, когда на черном небе проступили звезды. Дощатый дом, во дворе которого стоял сарай с кабанчиком, действительно пустовал и находился на самом берегу озера Кабан. Перекурили в сторонке, осмотрелись и, убедившись, что всякое движение отсутствует, перелезли через высокий дощатый забор и оказались в уютном ухоженном дворике с дорожками, посыпанными мелким гравием. Петешев распахнул дверь сарая, и оттуда раздалось громкое тревожное кудахтанье.

Хрипунов выглядел удивленным:

– Куры! Черт бы их побрал! А где же кабан?!

– Большак, да сдался тебе этот кабан – с ним только одни хлопоты! – стал отговаривать Петешев. – Давай кур наловим. Суп отличный будет! Не идти же обратно с пустыми руками.

– Уговорил, – согласился Василий, ловко ухватив курицу, пробегающую мимо.

Петр принялся ловить выскочивших из курятника перепуганных кур. Ловко сворачивал им шеи и бросал в открытый мешок.

– Будет что пожрать, – удовлетворенно промычал Петр. – Скажешь своей теще, чтобы зажарила их. Люблю я жареную курятину. Мясо у нее очень нежное… Можно сначала сметанкой курятину промазать, так оно сочнее будет. Что, пойдем, Большак? Мешок уже полный.

– Возьми еще одну, – бросил Хрипунов ему под ноги мертвую птицу. – Не оставлять же ее здесь.

– Лады! – поднял Петешев птицу. – Выходим через калитку. Все путем будет. Никого нет.

Звезды померкли, небо стало черным, как перегной. Не городские улицы, а склеп – куда ни глянешь, всюду мгла! На небе через завесу темных облаков улыбалась ущербная луна, выглядящая посеребренной. Суконная слобода опустела. Лишь иной раз дорогу пересекал прохожий и, увидев двух незнакомых и подозрительных прохожих, ускорял шаг. А потом вновь безлюдье.

В этот день милицейский наряд из двух человек, где старшим был сержант Шарафеев, патрулировал улицы близ берега озера Кабан. Поступили сигналы, что в последние недели в этом районе участились кражи личного имущества. Народ в этой части слободы в большинстве своем проживал зажиточный, многие имели хозяйство, имели скотину и птиц и старались держаться особняком от царившей вокруг разрухи.

Милиционеры обходили улицу за улицей, переулок за переулком. Слобода словно вымерла. Встречались лишь отдельные прохожие, не вызывавшие у блюстителей порядка каких-то подозрений. Дважды в качестве профилактики проверяли у встретившихся путников документы: ничего подозрительного выявлено не было – люди возвращались со второй смены с заводов, а так как производства находились неблизко, то большую часть времени приходилось топать пешком.

Порой со дворов раздавался беспокойный лай собак, который вскоре умолкал. Все шло к тому, что это будет самое спокойное дежурство за последний год. Два человека, вышедшие к ним навстречу из темноты, не вызывали у них настороженности: пешеходы никуда не торопились, негромко о чем-то между собой разговаривали и выглядели вполне обыденно. Когда они вышли на пересечение переулков, подсвеченных уличным фонарем, стало понятно, что один из них, шедший справа, долговязый и широкоплечий, слегка ссутулившийся, несет за плечами объемный мешок.

– Давай проверим, куда это они направились ночью с мешком за плечами, – предложил старший наряда Шарафеев. – Будь настороже, сам понимаешь, народ на Суконке шальной. Жил я здесь до войны…

Хрипунов и Петешев заметили милиционеров едва ли не сразу, как вышли со двора на улицу. Большак про себя уже материл Петра, подбившего его выйти через калитку дома. «Надо же так по-глупому влипнуть! Можно было бы пройти огородами и выйти на соседнюю улицу, где безопаснее! Милиция там вообще не ходит!»

Поворачивать обратно было уже поздно – такой маневр может вызвать у милиционеров еще большее подозрение, тогда уже наверняка остановят. Оставалось выдать себя за праздношатающихся граждан, может, оно и выгорит и тогда не остановят.

Петешев замедлил шаг и глянул по сторонам.

– Вот нелегкая их притащила!

– Не суетись, – не поворачиваясь, бросил Хрипунов, – и не верти башкой во все стороны. Иди как ни в чем не бывало! Мы просто прохожие.

Милиционеры приостановились под уличным фонарем и наблюдали за приближающимися. Переговорив, неспешно зашагали навстречу.

– Главное – проскочить мимо них, а там дальше в переулок и ноги в руки! – произнес Хрипунов.

– Слушай меня внимательно, Петух, – не оборачиваясь и не прибавляя шага, проговорил Хрипунов. Боковым зрением он видел, что Петешев идет рядом, и поотстал только на полшага, – если они нас все-таки остановят и потребуют, чтобы мы показали, что у нас в мешке, ты не отнекивайся. Отведи одного из них под каким-нибудь предлогом в сторону, где чуток потемнее, а уж дальше – мое дело!

– Понял, – глухим натужным голосом отозвался Петешев.

Расстояние между ними и милиционерами продолжало сокращаться. Можно было даже рассмотреть лица стражей правопорядка. Первым, отставая всего-то на четверть корпуса от второго, шел крупный сержант, будто бы слепленный из узлов мышц. Василий видел, как желтоватый рассеивающийся свет уличного фонаря упал на его гладко выбритое лицо, он сумел даже разглядеть родинку на его правой щеке. «Крепкий, зараза! И реакция у него, судя по всему, отменная. Вот с него и придется начать!» – пронеслось в мозгу Хрипунова.

Когда их разделяли всего лишь несколько метров, крепкий сержант вышел на середину дороги, перекрывая пешеходам путь. «Все! Теперь просто так не уйти», – машинально подумал Хрипунов, и рука его нащупала рукоять вальтера.

– Добрый вечер, товарищи… Сержант Шарафеев, десятое отделение милиции Свердловского района Казани, – привычно приложил он развернутую ладонь к фуражке. – Куда направляетесь?

– Домой, – бесхитростно и озоровато ответил Петешев, выставляя напоказ железные зубы. – Куда же нам еще идти в такую темень? К женам! И так загуляли малость.

– Понятно… Что у вас в мешке? – поинтересовался сержант. – Покажите!

– Конечно же, покажем, – продолжал скалиться Петр. – Разве по-другому может быть? Время сейчас тревожное. Развелось всякой гадины! – искренне негодовал он. Скинув с плеча мешок, он попробовал его развязать, но узел не поддавался. – Спасу нет никакого от бандитов! Людям спокойно жить не дают. Что ни день, так убийство!

Губы Хрипунова, стоявшего рядом, слегка скривились: «Артист, умеет комедию ломать».

– От тещи я иду, товарищ сержант. Кур она мне дала целый мешок. День рождения у меня завтра, решил достойно отметить, всех друзей позвать. Не запрещено ведь! И вас приглашаю!

– Видно, теща у вас богатая, моя и полкурицы мне бы не отдала.

– Теща богатая, это вы в самую точку заметили! – охотно согласился Петешев. – Для нее мешок кур – это мелочь! У нее ведь целое хозяйство. – Наконец развязав мешок, он сказал Шарафееву: – Взгляните, товарищ сержант… Вот на этой лавочке вам удобнее будет, – повел он милиционера в сторонку.

Загидуллин, второй милиционер, пристально наблюдал за Хрипуновым – его лицо, переменившееся на миг, показалось враждебным.

– А кто ваша теща будет? – шагнул за Петешевым сержант Шарафеев. – Я ведь здесь всех знаю. Это не Мария Сергеевна, случаем? Вы как раз оттуда идете.

Хрипунов продолжал молча наблюдать за вторым милиционером, сжимая рукоять пистолета.

– А как вы догадались? – обрадованно спросил Петешев. – Она самая, Мария Сергеевна. Только чего мешок-то проверять? Я и так все сказал, курочки там! С десяток штук. Не доверяете вы, товарищ сержант, честным людям, – распахнул он горловину мешка.

«Фараон должен заглянуть в мешок, и в этот момент он не будет видеть ни меня, ни Петьку! Если не воспользоваться этим моментом, потом уже может быть поздно…»

Сержант Шарафеев ухватился за грубую мешковину и заговорил прямо в железнозубую улыбку Петешева:

– Только ведь Мария Сергеевна не живет там. А живет она на другой улице.

Выстрел прозвучал неожиданно и отозвался сухим эхом в пустынных дворах, словно кто-то надломил крупную сухую ветку. Милиционер, находившийся рядом, нелепо вскинул руки и тут же повалился на куст акации, разросшейся на обочине. Второй выстрел угодил сержанту Шарафееву прямо в небольшую родинку у самого глаза, когда он повернулся на выстрел. Его голова резко и сильно, будто бы от сильнейшего удара, запрокинулась назад, и он, споткнувшись о лавку, растянулся во весь рост под толстым стволом старой липы.

Улица осталась бесчувственной к свершившейся трагедии, только где-то лениво, больше для порядка, загавкала собака, и снова, как прежде, установилась тишина. А облака, спрятавшие луну, накрыли плотной тенью и тусклый фонарь, и близлежащие дома, и могучую липу, и двух милиционеров, застывших распластанными на стылой земле.

Хрипунов и Петешев, не разбирая дороги, устремились прочь от места трагедии. Лишь когда Суконная слобода осталась позади, они осмелились перевести дыхание.

– А мешок-то с курами где? – оборачиваясь, спросил Василий. – Оставил, раззява!

– Послушай, Большак! Какой там к черту мешок! – зло огрызнулся Петешев. – До него ли было?! Ноги бы унести!

Хрипунов неодобрительно покачал головой:

– На дело, называется, пошли… Без навара остались, а еще двух мусоров грохнули! Завтра весь город на ушах стоять будет.

– Затаиться надо будет, – хмуро отозвался Петр.

– С неделю точно придется отсидеться! Ладно, потопали… Забудем о курятине, впредь будем знать, как таскаться ночью по городу с мешками.

– Большак, а ведь если нас на этом деле накроют, могут ведь и террор приписать. Это пятьдесят восьмая статья.

– Далеко загадываешь, Петух! – усмехнулся Хрипунов. – Пусть сначала поймают. А потом, вышку не дадут… Отменили смертную казнь! Или ты позабыл? Поживем еще!

Ранним утром с постели его поднял звонок дежурного, который сообщил, что в Суконной слободе близ озера Кабан были застрелены два милиционера. Происшествие чрезвычайное. Когда майор Щелкунов приехал на место преступления, то там, кроме оперативно-следственной группы, уже находились два заместителя министра (сам полковник Ченборисов был вызван в Москву; поговаривали, что его отъезд в столицу был вызван ухудшающейся криминогенной обстановкой в республике); начальник уголовного розыска города майор Абрам Фризин и эксперт-криминалист капитан Левин, складывавший в прозрачные пластиковые конвертики найденные окурки, обгорелые спички и прочие предметы, которые, по его предположению, могли хоть как-то пролить свет на убийство милиционеров.

Место преступления было огорожено длинными красными деревянными вешками, через которые по всему периметру была пропущена белая свисающая лента. За ней находились немногочисленные прохожие, оказавшиеся в ранний час близ места преступления.

Убитые милиционеры лежали на значительном расстоянии друг от друга. Никто из них не успел воспользоваться оружием. Отсюда можно было сделать вывод, что преступники расстреляли патруль внезапно. Видимо, каким-то образом им удалось усыпить бдительность стражей порядка. Милицейскии шинели парни надели совсем недавно – это было их третье дежурство, опыт патрулирования улиц небольшой, они только набирались опыта.

Один из преступников, возможно, под каким-то предлогом сумел отвести сержанта Шарафеева в сторону. Завязался какой-то разговор, отвлекший его внимание. А в это время второй преступник сначала в упор застрелил сержанта Загидуллина, а потом и Шарафеева. На дороге удалось отыскать всего-то две гильзы. Оба выстрела смертельные, а значит, стрелявший преступник отлично владеет оружием. Осталось дождаться заключения экспертизы, из какого именно пистолета были убиты патрульные милиционеры.

Дело об убийстве двух милиционеров – сержантов Шарафеева и Загидуллина – передали в городской отдел по борьбе с бандитизмом. Собранная группа активно осуществляла оперативно-разыскные мероприятия, опрашивала свидетелей, собирала всю имеющуюся информацию. Вот ведь как оно бывает – три года парни воевали на фронтах, ордена и медали за свои боевые подвиги получили, а были убиты в послевоенное время. Расслабились, думали, что самое худшее уже позади, а оно подстерегало на городских мирных улицах… Были убиты подло, даже табельное оружие не успели извлечь.

Трагедия, случившаяся с семьей Заславских, никого не оставила равнодушным. В особенности сопереживали люди, близко знавшие эту дружную семью. Добрым словом вспоминали доверчивую красивую Хасю. Жалели Моисея, всегда доброжелательного и открытого. Большого труженика.

– Хороший мужик был, – горевал его сосед Игнат Семенов. – Идешь, бывало… Так он издалека еще с тобой здоровается. Аж через улицу поприветствует! Пошутит по-свойски, что-нибудь веселое расскажет. Такому человеку жить бы да жить… А оно вон как обернулось.

– А сынишку-то их малолетнего ножами всего истыкали! Это каким извергом-то надо быть! – жалели Заславских знакомые, горестно вздыхая.

На всех базарах и толкучках Казани во все голоса обсуждали трагические события последних дней, произошедшие в Суконной слободе.

– А на Суконке-то что происходит, слышали? Двух милиционеров зараз убили! Ночью-то теперь совсем выходить нельзя – или зарежут, или застрелят!

В голос твердили о том, что в Казани орудует жестокая вооруженная банда, с которой милиция, несмотря на все свои усилия, ничего не может поделать. Бандиты надевают на лица маски, забираются в квартиры, а потом грабят и убивают.

Майор Щелкунов, прекрасно осведомленный обо всех мрачных разговорах и пересудах, циркулировавших в городе, болезненно воспринимал случившееся. Такие разговоры возникали не просто так, они имели под собой серьезные основания. В последние месяцы тяжкие преступления наваливались просто снежным комом, казалось, что этому потоку не будет конца. Банды возникали повсеместно, словно грибы после дождя, – одних ловишь, по тюрьмам сажаешь, а взамен им появляются другие, еще более жестокие. Причины для столь резкого повышения преступности имелись, и первая из них – отмена продовольственных карточек. Теперь цены регулировались государством, увеличился доход населения, и трудящиеся могли позволить себе несколько больше, чем в прежние годы. Вторая причина заключалась в том, что в городе на руках имелось огромное количество огнестрельного оружия, привозимого демобилизованными с фронта. Пистолеты всегда можно было выгодно продать, и желающих приобрести такой ходовой товар было в большом количестве. Но среди всех этих банд выделялась одна, грабившая по ночам зажиточных граждан. Именно ее следовало обезвредить в самые ближайшие дни. За последнюю неделю у майора Щелкунова дважды состоялся нелицеприятный разговор с начальником УГРО Казани Абрамом Фризиным, требовавшим от него скорейших результатов. Однако дело с мертвой точки так и не сдвинулось. На то были объективные причины: бандиты действовали осторожно, следов и свидетелей после себя не оставляли, избегали контактов с криминалитетом города.

Виталий Викторович прошел в свой кабинет. Вечер – самое время, чтобы обстоятельно подумать и попытаться как-то разобраться во всем, что происходит вокруг.

Сев за стол, он стал перелистывать папку с делом, в которой кроме фотографий убитых набралось немало материала, в том числе показания очевидцев. Бандиты не останавливались ни перед чем и легко шли на самые жестокие преступления.

«Действуют преступники дерзко, в полной уверенности, что преступления сойдут им с рук. Не новички – матерые, опытные. Возможно, что участники банды имеют боевой опыт, приобретенный на фронте. Осознав, что хлеб легче добывать при помощи оружия, нежели чем у токарного станка, они стали без промедления пускать его в ход. Банда действует широко, с размахом, оставила кровавый след в нескольких слободах города. Два человека не в состоянии провернуть столь масштабные дела, значит, в ее составе как минимум с десяток преступников. Исполнители, наводчики, а еще и те, кто помогает им сбывать награбленное. Не исключено, что в нескольких близлежащих городах, – размышлял майор Щелкунов. – Впрочем, не исключен второй вариант – возможно, что в городе орудуют несколько банд, но у них одна и та же “школа”, а стало быть, нужно выходить на их “наставника”. Помнится, в тридцатые годы был такой Мустафа. Об этом звере весь город говорил! Он так же вламывался в дома и крушил всех подряд топором. Его расстреляли, а вот его “воспитанники”, возможно, до сих пор где-то бродят. Не следует исключать третий вариант – гастролеры, прижившиеся в Казани… Преступники находятся где-то рядом. Возможно, ходят по тем же самым казанским улочкам, что и ты, и живут как ни в чем не бывало. Может быть, мне даже приходилось с ними сталкиваться где-нибудь на площадях или в магазинах. Быть может, я смотрел им в глаза или даже разговаривал с ними! Попробуй отличи их среди тысяч обычных горожан. Ведь не написано же у них на лбу, что они преступники!»

Закрыв папку, Виталий Викторович вызвал к себе Рожнова. Еще через пять минут капитан был в его кабинете.

– Проходи, садись вот сюда, – указал майор на стул по правую сторону от стола. – Рассказывай, что нового по убийству милиционеров.

– Я опросил всех жителей домов поблизости от места, где были застрелены сержанты Загидуллин и Шарафеев, но ничего обнадеживающего пока установить не удалось. Преступление было совершено поздним вечером, когда большинство жителей слободы уже спали. А если и слышал кто-то выстрелы, то ничего не могли сказать, потому что находились дома и ничего не видели. Правда, удалось поговорить с одной женщиной, которая приблизительно в это же самое время возвращалась с работы через то место, где произошли убийства. Она рассказала, что видела там двух мужчин. Но ничего подозрительного в их поведении не заметила.

– А может, это и не они были?

– Возможно, что и не они… Но я все-таки расспросил, как они выглядели. Один из них высокий и крепкий и нес что-то за плечами, не то мешок, не то сумку. Другой худощавый, чуть ниже ростом. Он был в кожаном плаще. Ну, знаете, такие, легкие и короткие.

– Вот видишь, сразу сколько всего узнал, а говоришь – ничего интересного… Может, конечно, случиться, что эти двое никакого отношения к убийству не имеют, но что-то мне подсказывает, что убийцы милиционеров именно они. Вот сам посуди – совершенно безлюдная улица, вдруг появляются двое неизвестных, да еще один из них что-то несет. Возникает вопрос: что было в этом мешке? Как по-твоему?

– Сложно сказать. В нем может быть все что угодно, начиная от картошки и заканчивая старым барахлом.

– А может, они кого-то ограбили и возвращались с добычей? Нужно выяснить.

– Попытаюсь, Виталий Викторович.

– А эта женщина не рассмотрела их? Может быть, при свете фонарей разглядела их лица или что-то отметила в их поведении, походке?

Капитан Рожнов отрицательно покачал головой:

– Я уже спрашивал у нее об этом. Ничего больше она вспомнить не могла. Темно ведь было.

– Хорошо. Иди работай.

Поднявшись, старший оперуполномоченный тотчас вышел из кабинета.

Едва Щелкунов спрятал дело в сейф, как в комнату вошел младший лейтенант из дежурной части и доложил:

– Товарищ майор, к вам два человека хотят зайти, говорят, что у них есть нечто важное по делу убитых милиционеров.

– Зови их немедленно, – потребовал Щелкунов.

– Есть! – отозвался дежурный и, шагнув за порог, мягко прикрыл за собой дверь.

Через несколько минут в комнату вошли два человека. Сухонький, небольшого росточка мужик лет сорока, со впалыми щеками и стрижеными темно-русыми волосами. Одет в длинный сюртук из плотного синего сукна и в новое темно-синее галифе, на ногах коричневые американские ботинки на толстой подошве. Другой, державшийся ближе к двери, выглядел немного помоложе и отличался высоким ростом, щекаст, полноват. На плечах старая, немного замасленная фуфайка; темные брюки изрядно помяты, на кирзовые сапоги пристала грязь.

Сухонький мужичок, в отличие от своего спутника, держался уверенно, взирал браво, и было понятно, что в этой странноватой паре он был старшим. Второй, заложив руки за спину, застенчиво улыбался и выглядел невероятно скованным.

– Присаживайтесь, товарищи, – указал в сторону свободных стульев майор Щелкунов.

Вошедшие опустились на стулья, показавшиеся несколько более жесткими, чем ожидалось. Поерзали малость, а потом тот, что был постарше, заговорил:

– Тут вот какое дело…

– Представьтесь, как вас зовут.

– Меня Митрофан Егорович Кондаков, а вот его, – кивнул он в сторону плечистого соседа, – Петр Евстафьевич Голованов.

– Слушаю вас, Митрофан Егорович, что вы хотели нам сообщить?

– Мы с женой в гостях были, а когда вернулись, смотрим, курятник распахнут! Я заглянул в него, а там всего-то с пяток кур на жердочках сидят. А на земле перья валяются. Украли кур! Головы им повыкручивали, а тушки в мешок побросали да и с собой унесли…

Виталий Викторович попытался скрыть разочарование: «Нужно будет дежурному поставить на вид, чтобы в следующий раз не отвлекал попусту. Не хватало еще, чтобы отдел по борьбе с бандитизмом занимался кражей домашней птицы».

Слепив подобающее сочувствие, майор Щелкунов развел руками и устало проговорил:

– Я вам, конечно же, по поводу кражи кур сопереживаю, но мы занимаемся куда более серьезными делами, чем воровство кур. – Взявшись за трубку, добавил: – Я попрошу коллег, занимающихся кражами, чтобы они вас выслушали…

– Я не договорил, – протянул обиженно Кондаков. – Стал бы я из-за кур в милицию приходить. Тут дело посерьезнее… А тут вот мой сосед подошел и спрашивает у меня: «Ты какой краской своих кур помечаешь?» Я ему и отвечаю: «Коричневой краской на спине». А он меня тут ошарашил! «Я, – говорит, – мешок нашел, а в нем твои куры с отвернутыми головами!» Ну он показал мне их… А в мешке действительно мои куры лежат. – Толкнув приятеля в бок, сказал: – Давай ты рассказывай, откуда их взял-то…

– Я, товарищ милиционер, честно хочу сказать, что бес попутал! Сроду со мной такого не бывало, чтобы чужую копейку взять, а тут просто какое-то затмение на меня накатило! Я в тот день от двоюродного брата возвращался, сын у него родился. Как и подобает, посидели малость, выпили-закусили, а потом я домой потопал. Благо, что недалеко. Пройти через две улицы, а там уже мой дом. Меня, конечно, малость развезло… А тут иду и смотрю, мешок лежит посреди дороги. Заглянул я в него, а там куры лежат! Потрогал я их, так они еще теплые были… Чего же добру-то пропадать? Ну я их и забрал с собой… А потом на трезвую голову посмотрел на кур как следует и понял, что как будто бы этих кур я где-то видел. Спина у них коричневой краской обмазана. Ну это, значит, для того, чтобы с другими курами не спутать. Они ведь по всей слободе любят шастать. А так все понятно, чья и откуда… И тут припомнил, что у моего свояка такие куры, – кивнул он в сторону Кондакова. Немного помолчав, добавил: – По пьяни все это! Да разве ж я стал бы их забирать?

– А вы больше никого там не видели? – внимательно посмотрел на хмурое лицо свидетеля Виталий Викторович.

– Видел, – выдавил из себя Голованов. Подняв глаза, он выдержал нацеленный на него взгляд, а потом продолжил немного потише: – От этого мешка шагов за пятнадцать два человека лежали. Поначалу-то я даже и сам не понял, кто это. Решил, что, может, выпимши кто развалился… Думал, растрясу я их сейчас, поставлю на ноги, а там пусть себе дальше топают. А только когда я подошел, то понял, что это милиционеры лежат… У одного нога как-то нескладно разворочена, а другой на своей руке лежал и голова в сторону повернута. Понял, что их застрелили… Кровь на асфальте увидел. И тут я вспомнил, что когда я к этому месту подходил, то услышал два пистолетных выстрела. Внимание на такие вещи не особенно-то и обращаешь… Здесь, в слободе, едва ли не каждый день палят. В каждом доме фронтовики, и у многих стволы на руках. Ну я и ушел от убитых милиционеров от греха подальше… А потом у меня нутро свербить стало, покоя не дает. Пошел к свояку и все ему как есть рассказал, а уж он посоветовал к вам прийти и рассказать, что увидел. Может, мои показания позволят этих сволочей отыскать. Молодые совсем… Пацаны! Вот вместе мы и пришли. Одному как-то неловко мне было.

Невыносимо захотелось затянуться крепким табачком, даже в висках запульсировало. Переборов желание, Щелкунов сцепил руки в замок и спросил:

– А что вам мешало рассказать нам об этом сразу? Вы же ведь не преступник!

Помешкав, Голованов выставил ладонь, на которой было наколото три перстня. Разбиравшийся в наколках Щелкунов прочитал их мгновенно: на указательном пальце трефовая масть, значит, когда-то принадлежал к «пацанам», к одной из самых привилегированных мастей заключенных; на среднем пальце крест с черепом – судим за разбой; на безымянном – перстень, закрашенный черным, – «отсидел от звонка до звонка».

– Вижу, что поняли… Не хотел возвращаться обратно. А вдруг скажут, что я в этом деле замешан.

– Понятно… Вы сказали, что слышали пистолетные выстрелы. А случайно, никого после выстрелов не заметили?

– Видел, – признался Голованов. – Двое их было. Они прямо на меня бежали.

– Можете сказать, как они были одеты?

– Я их особенно не разглядывал… Но мне показалось, что один был в легком кожаном плаще. А вот другой в телогрейке на голое тело почему-то был.

– Вы нам очень помогли, – расписавшись на пропуске, Щелкунов добавил: – Можете быть свободны.

Когда за свидетелями закрылась дверь, майор вытащил из ящика пачку «Беломора», распечатал ее и, стоя у окна, закурил. Ожидаемого удовольствия не получил – вкус отдавал заметной кислинкой, чего он не мог терпеть. Значит, папиросы изготовлены на ленинградской фабрике имени Клары Цеткин. И как же можно было так обмануться! Ведь следовало сначала взглянуть на упаковку, прежде чем покупать. По вкусу они были полной противоположностью папиросам, что производились на фабрике имени Урицкого все в том же Ленинграде, – ядреные, горькие, по-настоящему мужские, они буквально раздирали гортань. Но именно в этом была своя прелесть. А теперь предстоит травиться этой кислятиной целые сутки, и при этом никакой радости!

На улице было солнечно. Воробьи, одурев от жары, купались в дождевой воде. Голуби громко гулили и по-деловому топтались подле лавок, на которых в тени деревьев разместились отдыхающие, рассчитывая на угощение. Иногда добивались своего – и кто-то бросал птицам горсть семечек. К птицам попробовал подкрасться пушистый рыжий кот, но, заметив опасность, голуби тотчас взлетели. Совершив небольшой круг над озером, они улетели куда-то за дома.

«Складывается нехитрая картина произошедшего. Узнав, что семьи Митрофана Егоровича Кондакова не будет дома, грабители решили вытащить у него кур, а когда возвращались обратно с мешком, набитым птицами, то повстречали милиционеров, – размышлял Виталий Викторович. – Стражи порядка, заподозрив в них правонарушителей, решили их задержать, за что поплатились жизнью».

Докурив папиросу, Щелкунов вернулся к столу и поднял трубку телефона.

Василий Хрипунов очень стеснялся своего физического недостатка – правый глаз заметно косил (результат фронтовой контузии), что особенно проявлялось в минуты волнения.

Ранило его в августе сорок третьего на Брянском фронте во время Орловской наступательной операции. Артиллерийский снаряд, разорвавшийся вблизи, убил взрывной волной сразу трех бойцов, отлетевших на несколько метров поломанными куклами. Последнее, что он увидел перед взрывом, так это ослепительно-яркий свет, после чего всей тяжестью на него навалилась всепоглощающая темнота. Оглушило, засыпало землей. Похоронило. Наступило небытие…

Когда он сумел разлепить глаза, то увидел, что лежит на дне траншеи, а прямо на него накатываются гусеницы танка, медленно подминающие под себя перепачканную темно-коричневым суглинком высокую траву, очень напоминающую ковыль. В тот момент он даже не подумал об опасности, запомнились лишь мягкие волоски, напоминающие перья, едва касавшиеся его лица, а еще пахло стреляными гильзами. Грохоча, гусеницы приближались – в следующее мгновение они раздавят его молодое тело и смешают вытекшую кровь с глиной и супесью. Василий хотел подняться, но одновременно сотни игл пронзили его тело; преодолевая боль, он перевернулся и опять погрузился в тягучее небытие.

Потом, когда Хрипунов пришел в себя и открыл глаза, то долго взирал в глубокую вязкую черноту. Не сразу пришло осознание, что это было ночное небо. Куда-то подевался танк, пропал ковыль – не было ничего! Даже запахи отсутствовали. Была только одна гибельная ночь. Приглядевшись, Василий рассмотрел россыпь далеких звезд. «Вот уж угораздило», – подумалось тогда Хрипунову. Напрягая всю имевшуюся у него волю и преодолевая боль, ощущавшуюся во всем теле, он приподнял голову. Оглядел себя. Облегченно вздохнул – руки и ноги оставались невредимыми. «Отлежусь немного, соберусь с силами, а потом пойду». Но темнота крепко взяла его в свои объятия, да так, что и не пошевелиться, и он снова рухнул, потеряв сознание.

На Василия Хрипунова, наполовину засыпанного землей, на вторые сутки натолкнулся невысокого росточка крепкий санитар. Приговаривая что-то успокаивающее, он перекатил его безжизненное тело на шинель и поволок в полевой госпиталь. Прежняя передовая теперь была глубоким тылом. В какой-то момент ему даже померещилось, что нет ни его части, ни войны, а существует только провисший зеленый тент над его головой – большая десятиместная палатка, приспособленная под полевой подвижный госпиталь. Далее был эвакогоспиталь в Горьком, в котором он провалялся недели три.

Врачи придирчиво осматривали его голову, заглядывали в глаза, заставляли сжимать и разжимать ладони, а потом долговязый и худой военврач в звании подполковника вынес свой вердикт:

– Все, парень, война для тебя закончилась! Можешь складывать свои вещички и отправляться домой. Работы в тылу на всех хватит. Кто-то ведь должен и снаряды с патронами делать, чтобы бойцам фашистскую гадину добить! Сам-то женат?

– Не успел еще.

– Ты еще молодой. По этой части у тебя все в порядке, девушку смело можешь искать… Красивую выберешь. Теперь с каждым днем невест будет все больше… А вот воевать тебе уже не суждено. Вот такие они, дела.

– А что со мной, доктор?

– Тяжелая контузия у тебя, парень. Сильная травма головы.

– Что со мной происходило?

– Первоначально наблюдался частичный паралич конечностей. Нарушено кровообращение в мозге с множественным поражением внутренних органов. Внутренние травмы менее заметны, хотя более опасны. Так что еще не совсем понятно, во что все это может вылиться… Особенно беречь тебе нужно голову, наблюдается сильное внутричерепное давление. Мы со своей стороны сделали все возможное, но тебе еще предстоит долгое лечение. Обратишься к врачу-неврологу, он тебе поможет.

Новость, что он отныне списан подчистую, Василий воспринял удручающе. Еще совсем недавно он держал в руках оружие, воевал, был годен к строевой, а теперь похоже, что инвалид. Хотя с другой стороны – остался жив, что не могло не радовать.

Все последующие дни, проведенные в эвакогоспитале, Хрипунов не подходил к зеркалу: опасался увидеть обезображенное, обожженное лицо или, хуже того, перекошенное нервным тиком, какое он наблюдал у сержанта из своей роты, у того тоже была тяжелая контузия. Но когда он наконец все-таки отважился глянуть в осколок зеркала, то увидел осунувшееся, исхудалое лицо. Выглядел постарше, выражение лица приобрело сумрачность. Такое лицо встречается у людей, перенесших большое горе; в коротко стриженных волосах запряталась прядь седых волос, но само лицо не пострадало. Вот разве что взгляд свой Василий не узнал… Зрачок правого глаза сместился к самой переносице и не желал двигаться. «Ничего, не беда! – размышлял он. – И таких косоглазых бабы любят! Главное, кости целы!»

Со времени последнего ограбления миновала неделя. Перемены не заставили себя долго ждать, в поисках преступников милиция принимала усиленные меры – на улицах увеличилось количество милицейских патрулей. Была организована конная милиция, не опасавшаяся заглядывать в самые криминогенные уголки Казани. Больше стало патрульных милицейских машин, дежуривших близ заводов и административных зданий. Вечерами городские улицы выглядели безлюдными. Город словно замирал.

– Трудно будет выходить на дело, – произнес Петешев, отрывая от воблы плавник. Обсосав его, добавил: – Мусора активизировались. Может, Лешку к себе возьмем? Он чиграш прыткий, я давно за ним наблюдаю.

Хрипунов, погруженный в невеселые мысли, поднял взгляд на Петешева. Взор у Большака оставался пустым, невидящим, а правый глаз неожиданно пополз к переносице. Так случалось только в минуты крайнего волнения. «Что это на него нашло?» – подумалось Петешеву. Расспрашивать не стал, зная вспыльчивый характер Большака.

– Ты часто лагерь вспоминаешь? – неожиданно спросил Василий.

– А чего его вспоминать? – пожал плечами Петешев. – Было, ну и ладно! Что теперь с этим поделать? Сейчас у меня другая жизнь.

– А я вот вспоминаю. Что-то накатило на меня.

Приподняв трехлитровую банку с пивом, произнес:

– Давай подолью.

– Подлей, – подставил стакан Петр.

Василий до краев налил пива в стакан.

– Хорошо пиво пошло! И вобла очень кстати.

Хрипунов вдруг неожиданно улыбнулся и произнес:

– Я ведь Лешку Барабаева тоже давно знаю. У него голубятня есть, как и у меня, иногда встречаемся с ним на базаре, когда голубей покупаем. Шустрый он, конечно, чиграш. Но как-то не рассматривал его даже. Зеленый он уж больно!

– Леха – парень надежный. Зуб даю! – горячо уверял Петешев.

– А без зубов не боишься остаться? – хмыкнул Хрипунов.

Петешев нахмурился.

– Большак, ты под шкуру мне не лезь, я ведь по делу интересуюсь.

– Ладно, не ерепенься, о другом я хотел поговорить. В наши дела вся моя родня пристегнута! У нас все путем! Даже тещу подключил, сейчас она на Чеховском рынке торгует. Не хотелось бы проколоться! А потом, кто знает, что у него за душой? Сдаст всех с потрохами! Что тогда?

– Помнишь, мы на Подлужной хату хорошо подломили?

– Богатое было дело, – заулыбался Василий Хрипунов.

– Так это наводку нам Бабай дал!

– Этого мало… Испытать его нужно.

– А что ты предлагаешь?

– Пусть тогда еще одну путевую наводку даст. А там мы посмотрим…

– Сегодня же ему сообщу. Ну а завтра у тебя часиков в восемь свидимся.

Около восьми часов вечера к Василию заявились Петр Петешев и Алексей Барабаев, последний выглядел крайне возбужденным. Было заметно, что ему не терпелось поделиться увиденным. Волновала и сама встреча с Большаком, имевшим в Суконной слободе безоговорочный авторитет.

К обстоятельному разговору приступать не торопились. Распили для начала белоголовку, закусили копченой колбаской, а когда желудки сыто заурчали, Хрипунов спросил, откинувшись на мягкую спинку дивана:

– Ну что там надыбал, Бабай? Выкладывай!

Слегка хмельной от выпитого, а потому еще более взбудораженный, Алексей заговорил:

– Я тут с неделю назад к корешу своему наведался в Ново-Татарскую слободу, его дом стоит на самом берегу Кабана. Небольшой такой домишка, бедно живут, с хлеба на квас перебиваются. А вот рядом с ними, метрах в пятидесяти, домина знатный, весь из красного кирпича! Старик в этом доме живет, лет под семьдесят. Зовут его Рифкат-абый. Свиней разводит и на базаре продает. Даже непонятно, что он с такими большими деньгами делает.

– А живет один, что ли? – заинтересованно спросил Хрипунов. Парень был дельный и нравился ему все больше. Похоже, что он не только шустрый, но еще и сообразительный.

– В том-то и дело, что он один там живет! – с горячностью продолжал Барабаев. – Один раз в три дня приходит к нему какая-то татарочка лет сорока пяти. Ну чтобы прибраться там, где-то по хозяйству помочь, а так больше никого и нет!

– Смотри, Бабай, – предупредил Василий, – если гонишь не по делу… Сам понимаешь, что с тобой может быть.

– Обижаешь, Большак, – уязвленный недоверием, нахмурился Барабаев. – Все по делу говорю! Сам бы взял эту хату, вот только одному мне не справиться.

– И почему не справишься?

– Добра там много, все не вынесу!

– Ты нам сейчас покажешь, где эта хата находится. А там мы подумаем, как это дело получше провернуть. Ну что, еще по одной? – достал Хрипунов бутылку водки. – Никак трубы не могу загасить, полыхают, как огонь!

Ранним утром едва Виталий Щелкунов перешагнул порог своего кабинета, как негодующе затрещал телефон. Подняв трубку, он произнес:

– Слушаю вас.

– Это милиция? – спросил взволнованный женский голос.

Звонок казался случайным, не имевшим отношения к его прямой деятельности. Щелкунов хотел переадресовать его в дежурную часть, но в голосе женщины он уловил нечто большее, чем обычную тревогу, и решил выслушать до конца.

– Слушаю вас, что вы хотели сообщить?

– Рифкат-абый зарезали! – с ходу произнесла женщина с заметным татарским акцентом. – Я пришла, а он лежит и стонет только…

– Послушайте, кто зарезал? Когда зарезал? Он живой? – воскликнул Виталий Викторович.

– Живой, только стонет без перерыва. Больно ему. А мне его жалко. Нощью зарезал! Утром я прищла, а он лежит. Как мертвый лежит.

– Как его фамилия?

– Гайнутдинов его фамилия.

– Где именно это произошло?

– В Ново-Татарской слободе, рядом с Азимовской мечетью. Дом там из красного кирпища и с большим садом. Вот там Рифкат-абый зарезали! Преступник зарезал!

– Как вас зовут?

– Гульнара меня зовут, – ответила женщина.

– Как ваша фамилия, отчество? – задал следующий вопрос Виталий Викторович, потянувшись к ручке.

– Назимова Гульнара Ильясовна.

Майор Щелкунов черканул на календарном листке.

– Значит, хозяин живой?

– Живой. В больнисе он сейчас. Пятый городской больниса.

– Значит, он в сознании?

– В сознании, – сообщила женщина. – Только стонет все время. Умирать хощет.

Близ Азимовской мечети, построенной еще в начале девятнадцатого века, прежде проживали люди состоятельные, в большинстве своем татарские купцы, а также люди, имевшие значительный достаток. Лет пятнадцать назад, когда на предприятия потребовались дополнительные руки, из районных центров в город стал прибывать народ, который расселяли в больших квартирах, уплотняя прежних хозяев.

Но этот богатый дом избежал подселений. Построенное в классической форме с высоким фронтоном и мезонином здание не потеряло своей привлекательности со дня основания.

– Я сейчас подъеду.

Еще через полчаса майор Щелкунов подъехал к пятой городской больнице, к помпезному зданию с колоннами, центральная часть которого была построена в виде башни. Прежде на месте больницы находилось старое татарское кладбище, снесенное лет пятнадцать тому назад, имевшее двухсотлетнюю историю.

В приемном покое Виталий Щелкунов поинтересовался, в какую палату помещен с ножевым ранением Рифкат Гайнутдинов. Медсестра, глянув на предъявленное удостоверение, тотчас взялась проводить его до палаты.

– Только вам бы еще у хирурга нужно спросить, – добавила медсестра. – Ведь ему срочную незапланированную операцию проводили, да еще с ножевым ранением. Могут осложнения быть. Сами понимаете, Гайнутдинов – человек пожилой.

– А как сейчас самочувствие?

– Самочувствие не самое хорошее. А вот и доктор, – повернулась она в сторону крепкого широкоплечего мужчины лет сорока, с большими, едва не вполовину лица, очками в черной роговой оправе. – Павел Семенович, тут из милиции пришли. Хотят переговорить с прооперированным Гайнутдиновым.

– Как он себя чувствует, доктор? – спросил Щелкунов.

Поправив очки, хирург понимающе кивнул:

– Операция прошла успешно. Пришлось удалить селезенку, а еще больной потерял много крови. Сейчас он слаб. Если, конечно, беседа не затянется надолго, можете поговорить, – разрешил хирург и, кивнув на прощание, зашагал дальше по коридору.

Поднялись на второй этаж, где размещалось реанимационное отделение, и прошли в палату. Кроме самого Гайнутдинова, хмуро взиравшего в потолок, в ней находился еще один больной. Повернувшись к стене, он спал.

– Я майор милиции Щелкунов, – представился Виталий Викторович. – Расскажите, пожалуйста, что произошло, кто на вас напал и как он выглядел.

Сухощавый, с запавшими щеками, на которых проросла густая седая щетина, Гайнутдинов выглядел значительно старше своих лет. Увидев вошедшего милиционера, старик едва кивнул, а затем заговорил слабым голосом:

– Не знаю, когда они прищли. Спал я… А потом услыщал, что в комнате разбилось щто-то… Думал, что кощка пробежала, она у меня щастенько бедокурит. Открываю глаза и вижу, что у комода щеловек какой-то стоит и щто-то в ящике шурудит. Я даже испугаться не успел. Просто как-то подумал: а откуда они здесь? И говорю ему: «Кто вы такие? Сещас милисию вызову». А он мне говорит: «Пасть закрой, инаще зарежю!» И ножик свой балшой показывает. А потом спрашивает: «Где денги?» А я отвещал: «Нету денег. Бедный я». Тогда другой подошел и два раза мне в бок ножом ударил. Упал я и нище больше не помню.

Было видно, что старик сильно устал. Но в запавших темных глазах продолжало кипеть негодование.

– Сколько именно их было, может, помните?

– Трое их было, – ответил старик.

– Вспомните, как они выглядели! Это важно!

Всего-то небольшая заминка, после чего пострадавший уверенно заговорил:

– Один балшой был. Лица-то я его не рассмотрел, уж темно было… Но помню, щто кожаный плащ на нем был широкий. Другой преступник тоже был балшой, может, пониже немного… Ну, может, показалось мне так. А вот третий щуплый был. Малай совсем. Мальщишка. Вот он меня и ударил…

– Можете описать, как они выглядели? Может, какие-то приметы на их лицах были.

– Лиц не видал, в масках они были, – едва качнул головой Гайнутдинов.

– Может быть, вспомните, о чем они говорили? Может, припомните, как они называли друг друга?

– Голова у меня плоха. Старый уже. Не помню нищего.

– Может, вспомните, сколько у вас денег было?

– Помню, – ответил старик. – В шифанере денги лежали и облигасии.

– Помните, на какую сумму? – покрутил в пальцах карандаш Виталий Викторович

– Не помню, память худой.

– Ладно, попытаемся выяснить.

Неслышно вошли доктор с медсестрой.

– Измерьте больному температуру и давление, – распорядился хирург. – Что-то не нравится мне вид пациента.

– Хорошо, доктор, – немедленно отозвалась сестра.

Повернувшись к майору Щелкунову, хирург сказал непререкаемым тоном:

– А вас, товарищ милиционер, я бы попросил выйти. Пациент еще слаб. Можете прийти через неделю, когда Рифкат Шамильевич окрепнет.

– Буду иметь в виду, – сказал Щелкунов и, попрощавшись, шагнул к выходу.

– Постойте, – неожиданно проговорил старик. – У одного дурной глаз был. Он мне нож балшой показывал.

– Что значит «дурной»? – приостановился Щелкунов, насторожившись.

– На меня не смотрит, а сам все видит. Один глаз направо смотрит, а другой налево.

– У него глаза косые?

– Косые, – подтвердил старик.

Еще через полчаса майор Щелкунов проводил первичный осмотр ограбленного дома. Как выяснилось, преступники проникли в дом через оконный проем, выдавив предварительно стекла. Во всех помещениях царил сущий хаос: на полу валялись разбросанные вещи, пустые ящики, осколки битой посуды, кровати перерыты (не иначе как в поисках денег), вдоль стены лежал свернутый ковер (очевидно, хотели взять с собой, но он оказался слишком тяжелым, поэтому от этой затеи им пришлось отказаться). С награбленными вещами они выходили через двор (калитка, как объяснила Назимова Гульнара, была широко распахнута).

Следовало еще уточнить, что именно пропало из вещей и драгоценностей. Об этом могла знать его дальняя родственница Назимова Гульнара, приходившая к старику, чтобы помочь с уборкой дома. Однако она еще не отошла от произошедшего, испытывала растерянность и глубокое нервное потрясение. Без конца путалась в своих показаниях, чем значительно затрудняла допрос.

В течение последующих нескольких часов удалось установить, что из дома Гайнутдинова было вынесено пять тысяч рублей (по нынешним временам немалые деньги) и облигаций госзайма на сумму восемь тысяч рублей. Похищены также два пальто, блузки и платья, которые старик собирал для своей дочери (как выяснилось, дочь должна была прибыть в Казань на следующий месяц), а еще много чего из столовых приборов, в том числе серебряные ложки и вилки, стоившие дорого и пользовавшиеся на рынках немалым спросом. Предположительно, преступники отъезжали от дома на повозке: на земле были оставлены следы от копыт лошади и широкие борозды от колес.

Около десяти часов вечера Виталий Викторович подошел к зданию управления, в котором во многих окнах продолжал гореть свет. Массивное многоэтажное строение, в сравнении с соседними домами, где большая часть горожан уже отошла ко сну, походило на рождественскую елку, освещенную праздничными огнями. Но было как-то не до веселья – рабочий день продолжался и закончится где-нибудь за полночь. Парк «Черное озеро», располагавшийся через дорогу, наоборот, выглядел мрачновато и освещался лишь несколькими уличными фонарями.

Выкурив у входа папиросу, майор Щелкунов вошел в здание.

Едва он сел за свой письменный стол, как вошел дежурный офицер и доложил об ограблении на улице Товарищеской, входившей в жилой массив Калугина гора. В результате этого ограбления был ранен хозяин дома Котухов.

Подняв телефонную трубку, Щелкунов произнес:

– Валентин, зайди ко мне.

Вошел капитан Рожнов, на лице ни тени усталости: бодр, подтянут, энергичен.

– Совершено ограбление на Товарищеской, ранен хозяин дома Котухов. Вот тебе адрес, и немедленно поезжай туда! Возьми кого-нибудь из усиления… Выстави охрану, осмотри там все самым тщательнейшим образом. Не исключаю, что это та самая банда, что совершила ограбление в Татарской слободе. Можешь взять мою машину.

– Есть! – бодро ответил Рожнов и немедленно удалился.

Достав из папки чистые листки бумаги, майор принялся писать докладную записку вышестоящему начальству, желавшему знать, как проходят следственно-оперативные мероприятия по поимке банд.

Калугина гора, или просто Калуга, как называли ее в городе, располагалась на окраине Казани и представляла собой мрачноватое болотистое место, изрезанное кривыми и глубокими оврагами, со склонами, поросшими колючими кустарниками. Наклонная поверхность оставалась малоудобной для строительства больших зданий, а потому здесь выстраивались лишь срубы. Земля вокруг плохонькая, глинистая, кладбищенского цвета, совершенно непригодная для огородничества, но вот яблони произрастали хорошо, радуя жителей поселка огромными плодами.

Сюда невозможно было забрести случайно: поселок находился на отшибе, отпугивал прохожих тем, что был неухожен и заброшен. И в отсутствие всякой надзорной власти криминалитет чувствовал себя здесь привольно. А потому количество «малин» и разного рода притонов превышало все допустимые нормы, что приводило к жестоким столкновениям между блатными – редкий месяц проходил без какого-то тяжелого насилия. Всякий раз, оказываясь на Калугиной горе, майор Щелкунов удивлялся упорству жителей, проживавших в ветхих домах не одно поколение и не желавших покидать богом забытый угол.

Докладная не писалась, голова была занята совершенно иным.

Виталий Викторович подошел к окну, распахнул форточку и выпустил в нее струйку табачного дыма. «На этот раз ограбление совершено в Ново-Татарской слободе, и опять никаких зацепок. Отсутствовали и отпечатки пальцев, что свидетельствовало о том, что преступник подготовленный, наглый, убежден в своей неуязвимости. Судя по почерку, ограбление совершила именно та банда, что вынесла из дома Митрофана Кондакова кур и застрелила на Суконке двух милиционеров. Тогда бандитов было двое… А вот преступников, ограбивших старика Гайнутдинова, по его показаниям, было трое. Причем один из бандитов был в кожаном пальто. Оба бандита высокие, лишь только третий выглядел как мальчишка… Все сходится, значит, это одна и та же банда. Почерк ограбления схожий: проникают через окно, когда хозяева спят, а потом грабят. Получается, что преступная компания пополнилась еще одним исполнителем… И все-таки в своем последнем ограблении они допустили промашку – оставили в живых свидетеля. Скорее всего, они подумали, что убили старика: два удара ножом в бок – дело нешуточное. После таких ранений мало кому удается выжить. А старик молодец, надо отдать ему должное – возьми да и выкарабкайся!»

В кабинет к майору Щелкунову постучали. Виталий Викторович глянул на часы – стрелки приближались к часу ночи.

– Проходите, – громко произнес Виталий Викторович. Вошел Рожнов. – Ну чего стоишь как чужой? Присаживайся!

Валентин присел на указанный стул. Майор отметил, что капитан выглядел несколько взбудораженным, что с ним случалось крайне редко. Порой он раздражал отсутствием темперамента, а тут словно на иголках, весь дерганый!

– Ну давай, рассказывай, что у тебя там.

– Мне кажется, что нам удалось раздобыть словесный портрет грабителей.

Неожиданное сообщение.

– Та-ак… Рассказывай!

– Хозяин дома столкнулся с двумя бандитами высокого роста лицом к лицу прямо на пороге. Котухов стал кричать в окно и звать на помощь. Убегая, один из преступников выстрелил в Котухова и ранил его в плечо. Второй, как ему показалось, заметно косил на один глаз. Но утверждать точно он не берется. Гайнутдинов нам тоже сообщал, что преступник, который угрожал ему ножом, был косоглазый.

– Это уже совсем интересно, – протянул майор Щелкунов в задумчивости. – Картотека по домушникам у нас обширная, но что-то я не припомню никого из них, кто страдал бы косоглазием. Информацию нужно как следует проверить, может быть, мы кого-нибудь и упустили… Не исключено, что это может быть второй вариант: в городе объявилась какая-то залетная банда с косоглазым преступником, о которой мы пока мало что знаем. – Сделав паузу, спросил: – Кто в последний раз привлекался по квартирным кражам и выставлял окна таким способом?

– Три месяца назад мы арестовали группу Гареева. Все бандиты уже осуждены и находятся в местах заключения. А до этого, полтора года назад, были группы Матвеева и Никифорова. Но они также все приговорены на большие сроки и отбывают наказание.

– Значит, у них появился какой-то талантливый косоглазый последователь, о котором мы пока ничего не знаем.

Уже перевалило за два часа ночи, когда в кабинет к Щелкунову вошел начальник УГРО города майор Фризин.

– Да сиди ты, – отмахнулся Абрам Борисович, увидев поднявшегося из-за стола Щелкунова. – Сейчас опять министр вызывал. Интересуется, почему нет результатов в работе. А какие ему нужны результаты? Каждый день преступников просто пачками отлавливаем! Домушников, щипачей, грабителей разных мастей, а они снова откуда-то появляются! Хуже, что преступления становятся более тяжелыми и кровавыми, ощущение такое, что завтра будет еще хуже! Вся милиция города ловит преступников, а на ковер к министру вызывают почему-то одного майора Фризина… У тебя что-нибудь есть обнадеживающее?

– Кое-что имеется… Есть особая примета человека, совершившего в городе целый ряд преступлений. Он косит на один глаз.

– И что с того? – хмыкнул Абрам Борисович. – Ты мне предлагаешь всех косых в кутузку, что ли, прятать? А потом у тебя появится еще и хромой, и я должен буду тебе давать разрешение, чтобы ты всех хромых пересажал? Нет, так не пойдет… Нужны конкретные доказательства причастности к преступлению того или иного лица. А еще желательно знать, где он живет или, по крайней мере, где его можно отыскать. Вот тогда я понимаю, это результат!

– Мы работаем над этим, товарищ майор. Мне бы хотелось поговорить с вами откровенно, – нахмурившись, произнес Щелкунов.

– Ну что вы все от меня хотите! Уже… два часа ночи, после разговора с министром я вряд ли усну, а тут еще и ты… Решил, значит, свою лепту внести? Ну давай, добивай!

– Мы можем отложить этот разговор.

– Нет уж! Все равно не отвертеться, так или иначе придется выслушивать. Давай, выкладывай!

– Дела убитых стариков Кузьминых и Пироговых помните?

– Кто ж такие дела может позабыть? – усмехнулся майор Фризин. – Эти дела были переданы капитану Заварову. Он успешно их завершил и отыскал преступников.

– Не совсем…

– Что значит «не совсем»? – вскинулся майор Фризин.

– Я полагаю, что произошла ошибка в следственно-оперативных мероприятиях и были обвинены совершенно невиновные люди.

– Ну ты и сказанул, – неодобрительно покачал головой начальник уголовного розыска города. – Твои слова должны быть подкреплены аргументами и фактами, а у тебя их не имеется.

– Обоснования имеются.

– И кто же, по-твоему, тот злодей?

– Эти два дела очень напоминают те, которыми я занимаюсь в последние месяцы. Банда этого косого. Преступники так же заходят ночью в дом, когда хозяева спят. Почерк ограбления такой же… Даже вещи они разбрасывают на полу как-то одинаково.

– Но Кузьминых и Пироговых убили, как тебе известно, а старика Гайнутдинова и Котухова – нет!

– Гайнутдинова и Котухова также хотели убить, просто им повезло больше. Гайнутдинов до сих пор лежит в больнице с двумя проникающими ранениями в живот, это не шутка! А Котухов после выстрела упал. Возможно, они подумали, что убили его.

– Давай больше не будем возвращаться к этим делам. Они закрыты, а преступники наказаны по всей строгости закона! Все, пойду! – Сделав несколько шагов к двери, Абрам Борисович вдруг остановился. – Ты сначала найди мне настоящих убийц, а потом уже будем разговаривать предметно. А пока о том, что неправильно проводились следственно-оперативные действия и допущены судебные ошибки… даже не заикайся! Просто так у нас не сажают!

В последнее время у Хрипунова с Надеждой что-то разладилось. Жена всю неделю дулась, в разговоры не вступала, отвечала односложно, уворачивалась от его ласк, чем раздосадовала еще более. Причину неудовольствия благоверной Большак не понимал и ломал голову, с чем могли быть связаны неприятные перемены в ее настроении. «Может быть, хахаля завела? – размышлял он, томимый ревностью. – Узнаю – убью! И хахаля, и ее! Хотя на это мало похоже… Где ей еще такого мужика найти? Ведь ни в чем отказа не знает! Одел с головы до ног! Дай бог каждой бабенке в таких нарядах ходить! Жратву не в магазине покупает, а на базаре, берет все самое лучшее и свежее! Белорыбицу да копчено-запеченное мясо до замужества даже и не пробовала! Что ей еще нужно?!»

Причина недовольства супруги выяснилась позже, когда однажды, уступив требованиям мужа, Надежда после яркой близости прижалась к его плечу ласковой кошкой. Несмотря на все краткосрочные романы с женщинами, которых у него было немало, Надя по-прежнему оставалась желанной. Погладила его грудь маленькой ручкой и проворковала:

– Вась, мне бы золотые серьги-подвески. Я вот видела у Клавки такие, у меня от зависти аж сердце зашлось! А еще камушек на них был зелененький. Красивый такой! Я ее просила продать, так она ни в какую не соглашается!

– И что же ты мне предлагаешь? – усмехнулся Василий. – Стукнуть твою подругу по башке кирпичом и отобрать эти злосчастные золотые сережки, так, что ли?

Надежда обиженно поджала губы, а потом ответила:

– Достал бы ты мне похожие.

– Ну чего ты на меня так смотришь? Глаза сломаешь! Так бы сразу и сказала, дескать, засиделся ты, Вася, дома, пора тебе на работу выходить! Теща с тестем тоже денег просто так давать не станут. Возьми с собой ломик покрепче да поудобнее, выбери дом побогаче и жертву попроще и распотроши домишко вместе с его домочадцами. А уж там наверняка и золотые сережки обнаружатся! А платья почему не носишь, что я тебе мешками приношу? У тебя их целый шифоньер, и все новые! Их что, на помойку надо выбросить?

Надежда вновь надула губы – ни дать ни взять капризная девочка!

– Вась, ну что ты все о другом… Я золотые серьги-подвески хочу!

Одеяло сбилось в самые стопы, и Надежда лежала неприкрытая и красивая в своей бесстыжей наготе. Василий видел ее крепкое белое молодое тело, длинные стройные ноги, гибкие и тонкие руки, красивое остроносое лицо. Как же она все-таки изменилась! Если бы ей кто-то года три назад сказал, что она будет ходить в шелках, так ни за что бы не поверила, а тут вдруг золотые серьги-подвески ей подавай, да еще с камушком!

– Хорошо, будут тебе сережки. Золотые! – пообещал Хрипунов.

Василий уже не однажды подумывал о том, чтобы завязать с опасным ремеслом. Опасно больно! Сколько веревочке ни виться, а конец будет. Втайне надеялся, что каждое удачное ограбление будет последним его делом. «И так уже предостаточно насобирал рыжья на черный день, – размышлял он. – Нужно переждать, уйти на дно, высидеть хотя бы несколько недель. Вон как мусора переполошились! Ведь по всему городу успел наследить».

Иногда, когда он оставался в одиночестве, его терзал почти животный страх: «Вот сейчас громко постучатся в дверь, потребуют хозяина, и тогда… Тогда жизни конец! Опять нары, шестиметровый забор и колючая проволока в три ряда! Лучше о худшем не думать, так и накаркать беду можно».

Но дни летели один за другим, и вместе с ними улетучивался леденящий душу страх.

На рынке в этот теплый субботний день было особенно многолюдно. Казалось, что на базар пришла большая часть города, чтобы впрок запастись зеленью или прикупить свежего мяса.

Всюду многоголосье – слышится русская речь вперемешку с татарской. Со всех сторон раздаются резкие голоса продавцов, наперебой расхваливающих и предлагающих свой товар.

– Кому соленые огурчики?! Подходи! Покупай! Лучше не встретишь! – вопила дородная женщина в синем фартуке, надетом поверх просторной телогрейки.

– Подходи – подешевело, было рубль – стало два! – задорно вещал сухощавый старик лет семидесяти, предлагая картошку.

– Налетай! Кому мясистые соленые помидорчики?! Подходите, товарищи! Покупайте! Не пожалеете! – предлагала немолодая женщина лет пятидесяти.

– Капустка квашеная! Лучшая в городе! Пробуй, дорогой, не проходи мимо, – настаивала улыбчивая торговка лет сорока в толстой душегрейке и большой меховой шапке…

Подле длинных торговых рядов дружно толкались покупатели и зеваки. А у самого входа на базар, попыхивая ядреным самосадом, степенно толпились мужики с пилами и топорами, предлагая себя в качестве недорогой мастеровой силы – кому дрова нарубить, кому ограду подправить, а кому крышу жестью постелить. Здесь же прохаживались «купцы», придирчиво подбирая для хозяйственных нужд рабочих.

Марфа Алексеевна – женщина лет семидесяти – подошла к пестро одетой и разновозрастной толпе мужчин, стоявших со своим инструментом (лопатами, пилами, топорами), в которой юнцы (видно, старшие сыновья из многодетных семей) стояли рядом со стариками, не брезговавшими случайными заработками и не ждавшими уже от жизни чего-то большего. Костяк составляли мужики средних лет, державшиеся вместе, вернувшиеся с фронтов ранеными да побитыми, повидавшими всякого, еще не снявшие с себя гимнастерок и шинелей и не успевшие отыскать себя в послевоенной жизни, но свято верившие, что лучшие времена впереди.

Несколько смутившись, она обратилась ко всем сразу.

– Мне бы бревна на чурки распилить, а потом дров нарубить и в сарай их аккуратненько сложить. Может, кто-то поможет? – произнесла она негромко и с надеждой.

Мужики не без интереса, но с какой-то деловой ленцой повернулись к женщине – примерились. Тетка, видать, не из простых баб, одета шикарно: демисезонное пальто из темно-синего сукна, полуботинки со шнуровкой и на небольшом каблучке, на красивой прическе бархатная шляпка – может, и скупиться не станет. Вязкие, ни к чему не обязывающие разговоры как-то сами собой утихли, и задиристый мужской басок протянул:

– А ты, мать, сама кого выбираешь? – поинтересовался Александр Барабаев.

Женщина растерянно обернулась на голос, увидела двух работников лет пятидесяти пяти в телогрейках и робко предложила:

– А вот вы поможете мне?

– Почему же не поможем? Еще как поможем! А сколько у вас кубов? – примеривался мужик. Не прогадать бы, может, другой купец будет пожирнее.

– Немного… Я в этом не очень разбираюсь. Ну, может быть, куба три. А потом все это поаккуратнее в сарай нужно положить, чтобы удобнее было доставать печь топить.

– Как вас звать-то – величать?

– Марфа Алексеевна меня зовут.

– Работа привычная, Марфа Алексеевна, почему бы не поработать.

Тут же сговорились о цене. После выполнения работы хозяйка обещала выставить щедрый магарыч с водкой «Столичной», что лишь прибавило желание поработать. Александр Барабаев вместе с двумя работниками – хромоногим Степаном (сержантом 14-го гвардейского стрелкового полка 7-й гвардейской стрелковой Режицкой Краснознаменной дивизии), получившим ранение в июле 1944 года во время освобождения города Ре́зекне, и Пахомычем (стариком семидесяти лет – сухим как жердь, моложавым и на удивление подвижным), всю жизнь проработавшим на заводе станочником, но пять лет назад, когда зрение стало сильно подводить, уволенным с предприятия (вот потому и приходится перебиваться случайными заработками, тем и жил), – отправились вместе с хозяйкой.

Дом Марфы Алексеевны находился у самого подножия Шарной горы на улице Калинина, представлявшей собой залесенный островок с частными домами, вокруг которого стояли каменные многоэтажные строения с дощатыми парадными, подернутыми сыростью от времени. Некоторые из деревянных домов с резными богатыми наличниками, помнившие своих прежних богатых хозяев, возвращали в середину девятнадцатого века и представлялись сейчас глубокой стариной. Большая часть домов была переоборудована в коммунальные квартиры, а потому некогда просторные дворы были застроены множеством сараев, в которых хранились дрова. Дом у Марфы Петровны, напротив, смотрелся богато и ухоженно, имел большой приусадебный участок, засаженный кустами смородины и яблонями. Крепкий сруб, построенный из толстых сосен, с жестяной, сверкавшей на солнце крышей, явно испытывал некоторую неловкость перед соседскими захламленными, покосившимися строениями.

«Знатный домина. Богат!» – с удовлетворением отметил Александр Барабаев, поглядывая на двухэтажное строение из толстого бруса. Угощение обещало быть щедрым.

Во дворе неровной кучей были навалены бревна, здесь же валялись огромные чурки. Хозяйка не слукавила, когда обмолвилась о трех кубах, так оно и было.

Барабаев с Пахомычем без долгих разговоров принялись распиливать бревна, а Степан, не теряя времени, взялся за рубку колод. Работали дружно, слаженно. Весело жужжала пила, размеренно раздавались удары топора. Иной раз в деловой шум вмешивалось приглушенное покрякивание Пахомыча, тот начинал жаловаться на натруженную спину, но перекура не просил: таскал чурки, охотно брался за двуручную пилу. Разделавшись с бревнами, дружно приступили к колке колод, а когда поленья были сложены в сарае в ровные поленницы, наступило время расчета.

– Сначала, дорогие мои помощники, прошу вас к столу, – вежливо предложила хозяйка, – проходите в дом, пожалуйста. Вы мне очень помогли. Я уж и не представляла, что мне делать. Ладно добрые люди посоветовали, где хороших работников следует искать.

Александр, сбив с ног налипшую грязь, вошел в дом. За ним заковылял Степан, заметно прихрамывая, а уж потом прошел Пахомыч – стянув с головы малахай, обнажил широкую желтую лысину.

– Умеют люди жить! – не сумел Барабаев удержать почти ребячьего восторга, поглядывая по сторонам. – Вон какой красотой себя окружили – кругом хрусталь да ковры!

– Вот кто бед не ведает, – согласился Степан. Хромаючи, он не торопился усаживаться за стол и глазел на старинную мебель, явно сделанную когда-то на заказ. – Что скажешь, Пахомыч? – повернулся он к старику, уныло помалкивающему.

Хмыкнув, Пахомыч ответил:

– Да вы настоящего богатства не видели. Пятьдесят лет тому назад мне довелось в особняке у купца первой гильдии Шамова побывать. В подмастерьях я тогда был… Вот это, я вам хочу сказать, богатство! Из золотой посуды люди кушали, а чай из китайского фарфора пивали, а вы мне тут о каких-то хрусталях говорите, – безнадежно махнул он рукой.

– Обстановка у вас богатая.

– Это все не мое, у брата я живу. Он профессором в сельхозинституте работает, – не без гордости сообщила хозяйка. – Вот иногда покупает, что ему нравится. Хотя и любоваться ему некогда, все со студентами пропадает. Вот и сейчас находится со студентами на «Ферме‐2».

– А профессора-то как фамилия? Племянница у меня в сельхозинституте учится, скажу, кому дрова колол!

– Профессор Манцевич, – улыбнулась старушка. – Он очень известный ученый. Вот так и живем мы с ним вдвоем… Анечка, его жена, померла два года назад, а его дети, Наумушка и Семушка, в Москве давно живут. Наведываются редко. А когда приезжают, это для нас настоящий праздник!

Угостив сначала, как полагается, кусками отварной говядины с картошкой, водкой с солеными огурчиками и помидорами, хозяйка щедро расплатилась.

Вернувшись под вечер домой, Александр Барабаев восторженно стал рассказывать домашним:

– Сегодня у одной старухи дрова колол. Вот живут же люди! Я такой роскоши, как у нее, в жизни не видывал! Оказывается, она сестра одного профессора из сельхозинститута. В комнате у них ковры, а в шкафах хрусталь, золото. А оно и понятно! Считай, что профессора по семь тысяч зараз получают! Это не то что наш брат мастеровой. И тратить им деньги особенно некуда. Старики уже! Вот все деньги на золото и уходят.

Алексей выглядел равнодушным, только когда отец закончил свой рассказ, он нехотя и с видимой ленцой поинтересовался:

– Я понимаю, батя, что ты мастер бесов гнать, только где это ты мог такого купца богатого увидеть?

– Не купец, тебе говорю, – не понял Александр, – профессор! А дом на Калинина стоит.

– Там, где Осокинская роща? – уточнил Алексей Барабаев.

– Осокинская роща немного в стороне, а этот дом у самой горы стоит, как вверх подниматься. Он там один такой богатый. Ладно, спать пойду, что-то развезло меня от этой водки, хотя закусь была что надо! В Казани такую крепкую водку не делают. «Столичная»!

Дождавшись, когда отец ляжет спать, Алексей Барабаев оделся и вышел на улицу. Через час он был у Хрипунова, который был не один, а вместе с Петешевым, и поведал все как есть:

– Батя рассказывал, что золото у них на виду выставлено. А что тогда о закромах говорить! Профессор все время на Кабане пропадает, на «Ферме‐2». Сейчас там студенты с ним, какие-то занятия у них проводит, другого такого случая может не быть!

– Дело интересное, – не стал возражать Большак. – Что скажешь, Петух? – посмотрел Василий на Петешева.

– А чего здесь говорить? – невозмутимо ответил Петр, пожав плечами. – Я всегда был за знатный улов! Дом точно богат, если там профессор живет. Им денег много платят, не то что рабочему классу. Я вот электромонтером на «Пламени» работаю, а более тысячи никогда не получал.

– Вот и отлично! Но сначала пусть в дом сходит Надежда, – посмотрел Василий на жену, молча расставлявшую на столе тарелки для сваренной картошки. – Нужно проследить, чтобы профессора дома не оказалось во время грабиловки.

– Что я должна сделать? – посмотрела Надежда на мужа.

– Скажешь его сестре, что ты приехала из Москвы, из сельхозакадемии, к профессору Манцевичу… В общем, соври что-нибудь, да так, чтобы сестра ни о чем не догадалась. Девка ты грамотная, школу окончила, придумаешь что-нибудь. Скажи, что приехала проконсультироваться… Лишнего тоже болтать не следует, судя по всему, сестра профессора тоже не глупая баба и может сразу усечь, что к чему. А сама посмотри по сторонам, что и где лежит, как открываются двери, какие в доме замки. Всю обстановку осмотри внимательно, чтобы мы потом в темноте лбы о мебель не расшибали. Потом нам подробно расскажешь, что к чему. Лады? – строго посмотрел Василий на жену.

– Хорошо, – негромко отозвалась Надежда.

– Вот какая у меня жена понятливая… Давай еще по одной, – подняв бутылку с водкой, Большак разлил ее по стаканам, – и хватит! Завтра у меня смена. Сутки дежурить буду. Надо бы выспаться.

Надежда не разочаровала – сумела выполнить задание в точности. Вернувшись вечером, она увлеченно принялась рассказывать об увиденном Василию, только что пришедшему со смены и севшему за стол с разложенными на нем кушаньями. Слушая жену, он задумчиво осматривал копченую нарезку, разложенную на плоской большой тарелке тремя аккуратными рядками, и вареное мясо, положенное большими аппетитными кусками, решая несложную и приятную для себя задачу – с чего бы начать?

А потом подцепил вилкой мясной ломоть и зажевал.

– Я когда в дом вошла, – увлеченно продолжала рассказывать жена, – то едва о порог не споткнулась. Он у них высокий, в темноте можно не заметить и упасть. Поэтому ноги в этом месте нужно будет поднимать высоко.

– Дельное замечание, – похвалил Хрипунов. Налив в рюмку водки, он выпил ее и закусил хрустящим огурчиком. – Одно дело лоб разбил, а другое – на всю округу шум можно поднять.

– Дальше по обе стороны идут две комнаты, но это так… Старье там всякое разложено! Пальто старые висят, плащи какие-то… А вот дальше гостиная. Вот живут же люди… Правильно Лешка говорит, только и завидовать! Чего только у них там нет, – изумленно прижимала она к груди ладони. – И хрусталя целый шкаф! И китайская фарфоровая посуда! Золото на виду лежит – какие-то побрякушки, кольца, браслеты! У меня от всего этого добра аж глаза на лоб полезли!

– Хорошие новости, – одобрительно произнес Хрипунов. – А то не везет что-то в последние время… Все какие-то не те наводки дают – одни старые пальто да платья выносим! Окна высоко от земли? Залезть можно будет?

– Окна высоко расположены. Только по стремянке можно взобраться… Или подложить что-нибудь под ноги.

– С лестницей нам ни к чему возиться, – отмахнулся Хрипунов, идея ограбить профессора ему нравилась все больше. – Спалиться можно! А двери как?

Трапеза была закончена, откинувшись на спинку стула, Василий наблюдал за Надеждой, выглядевшей крайне возбужденной. Отметив про себя, что такое взволнованно-возбужденное состояние ей очень подходит.

– Двери у них крепкие и новые, я на это сразу внимание обратила, как только зашла. Доски даже не потемнели.

– Вот глаз у бабы, в самую точку смотрит! – все больше удивлялся Хрипунов наблюдательности своей супруги. – Ладно, посплю я немного, всю ночь глаз не сомкнул. – Поднявшись, он, приобняв жену и поцеловав ее в щеку, сказал: – Без тебя мне не уснуть, вместе давай поспим.

Проснувшись рано утром, Василий решил взглянуть на дом, вызвавший столь восхищенные отзывы. Добравшись за полчаса до места, остановился в сторонке. Сруб и в самом деле был большим, и окна располагались высоко от земли. Даже по внешнему виду было понятно, что домина богатый: покрашенный, ухоженный, с новым крыльцом, а обитая жестью крыша сверкала на солнце. Было видно, что хозяева любят свое жилище, заботятся о нем и вкладывают в него немалые деньги.

Стараясь не привлекать к себе внимание, Хрипунов постоял поодаль под деревом, разглядывая строение, осмотрел дворовые постройки, а потом прошелся вокруг дома.

Теперь он понимал, что дом не такой неприступный, как показалось поначалу. В шесть часов вечера должны подойти Петешев и Барабаев, так что будет что обсудить.

– Я сегодня вокруг этого дома прошелся, – заговорил Хрипунов, когда подельники собрались. – Домина и правда хорош! Через окна нам не пройти… Высокие! Но мне одна мыслишка пришла. К дому чуланчик один примыкает, а вот доски в нем хлипкие. Этот чуланчик можно будет разобрать и через него забраться в дом. Сделаем вот что… Ты, Леха, пощуплее нас будешь, проникнешь в дом через этот чуланчик и откроешь нам дверь. Добра в хате много. Возникает главный вопрос: как нам все это перетащить. Не на собственном же горбу переть через весь город! Мы уже с Петухом натаскались, – усмехнулся Хрипунов, вспомнив историю с курами, когда были убиты два милиционера. – У тебя, Петро, кажется, братан водилой в танковом училище работает? – повернулся Василий к Петешеву.

– Да. Полковника одного возит. Кажется, заместителя начальника танкового училища.

– Какая у него машина?

– Легковая. «Победа».

– Самое то! А главное, салон вместительный! – засмеялся Хрипунов. – Полковник не заметит отсутствия машины, если мы твоего брата привлечем?

– Думаю, что без базара! Фрол эту машину нередко для своих каких-то нужд использует. Он ведь машину около своего дома оставляет, и в училище об этом известно.

– Кажись, брат у тебя тоже свой человек, не подведет?

– Большак, на него, как на меня, можно положиться!

– А ты, Бабай, вечерком пару досок в заборе выломай, чтобы мы не топтались там у ворот.

– Сделаю, – ответил Алексей Барабаев. – Я тоже уже был там сегодня днем. И знаю, как это сподручнее сделать.

1948 год, середина июля

Уже было далеко за полночь, когда к дому Манцевичей подъехала легковая машина. Из нее один за другим вышли трое мужчин. Прячась в глубокой тени деревьев, они вошли во двор через проем в заборе. Приусадебный участок Манцевичей выглядел ухоженным: территорию пересекали ровные узкие дорожки, посыпанные песком; стволы деревьев, выстроившихся в ряд, густо побелены; аккуратно подстрижены кусты малины и смородины; в углу аккуратные грядки клубники.

Узкая тропинка привела прямиком к чулану. Петр Петешев засунул лом в железное кольцо, на котором крепился увесистый замок, и, стараясь не греметь, выдернул его из доски. Все трое неслышно вошли в чулан. Осветили темное помещение фонариком.

– Доски там внизу подгнившие, – заметил Барабаев, – их можно ломиком расшатать.

– Дело, – согласился Петешев и принялся раздвигать доски чулана ломом, а когда наконец они, не выдержав натиска, сорвались с гвоздей, Хрипунов скомандовал:

– В общем, так, Бабай, сейчас полезешь в дыру, потом пройдешь по коридору и откроешь нам дверь, а мы по-тихому войдем. И чтобы все спокойно было! – погрозил он. – Шухер нам не нужен! Ты меня понял?

– Понял, Большак, – заулыбался Алексей.

– Ты не лыбься… Дело серьезное! Как только откроешь дверь, идем сразу в комнату профессора. Его там не будет – Надька уже проследила за ним, сегодня он ночует на «Ферме», сестра одна будет в доме. Вот у нее и спросим, где профессор золотишко припрятал. Все путем будет!

– Сделаю! – откликнулся Барабаев.

Алексей Барабаев протиснулся в узкий лаз, а еще через две минуты Хрипунов и Петешев услышали, как у входной двери тонко скрипнула половица, следом невесело проскрежетала щеколда, и дверь приотворилась.

– Сюда, – негромко произнес Барабаев.

Хрипунов с Петешевым вошли в темный коридор. Впереди дверь в комнату. Большак потянул за ручку, дверь не поддавалась. Заперта!

– Придется пошуметь. Некстати, конечно, но ничего не поделаешь, – выругался Василий. Протянув Петешеву топор, Хрипунов скомандовал: – Давай, Петро, взломай дверь, ты у нас парень здоровый! Но чтобы все поаккуратнее вышло и быстро!

Петр засунул острие топора в щель между косяком и дверью, после чего с силой надавил. Раздался сильный треск ломающейся доски, и дверь распахнулась.

Из соседней комнаты вдруг выбежал пожилой перепуганный мужчина. Кальсоны и нательная рубаха мешковато болтались на его тощем долговязом теле.

«Профессор! – догадался Василий Хрипунов. – Этого еще не хватало! Откуда же он тут взялся?! Он же должен был ночевать на «Ферме»! Ну, Надька, не уследила!» Пожилой мужчина, еще, видно, не пробудившись ото сна, вертел во все стороны головой и, не замечая вошедших, повторял одно и то же:

– Что такое?! Что такое?! Что происходит?!

Карманный фонарь вырвал из комнатного мрака его исхудавшую фигуру, взволнованное лицо, и в следующую секунду Петешев с размаху ударил его обухом топора по голове.

– Кирилл, иди сюда! Что происходит? – прозвучал встревоженный старушечий голос. Из соседней комнаты в наспех наброшенном на плечи халате вышла пожилая женщина. – Кто вы такие?! Что вам здесь нужно?! – подслеповато разглядывала она стоявшего в полумраке Хрипунова. – Уходите отсюда, я сейчас милицию позову!

«Весь дом переполошили! – чертыхнулся Хрипунов. – Теперь уже не отступить!»

– Где деньги, мать?! Живо говори, если жить хочешь! – тряс Василий перед лицом женщины кулаком.

В этот момент она заметила лежащего на полу брата, бросилась на колени и попыталась приподнять его запрокинутую голову.

– Изверги! Вы его убили!!! За что же вы его?! Он даже мухи никогда не обидел!

Хрипунов вырвал из рук Петешева топор. В последний момент старушка взглянула на убийцу, подняла немощные дряблые руки, пытаясь защититься от блеснувшего лезвия… Раздался хруст поломанного черепа.

Хрипунов вдруг ощутил сильную боль в висках. Он бросил на пол окровавленный топор и, обхватив голову руками, сдавленно простонал.

– Что с тобой, Большак?

– Спокойно! Сейчас пройдет. Деньги ищите, золото…

Отпустило не сразу, прошло несколько долгих минут. Утерев выступившую на лбу испарину, Большак посмотрел на шкаф, где рылся Петро, и спросил:

– Есть что-нибудь?

– Глянь сюда! – восторженно произнес Петешев, показывая шкатулку. – Она до самого верха золотишком забита.

Действовали не торопясь, до рассвета оставалось часа три. Вещей у профессора оказалось действительно очень много. В мешки складывали дорогую посуду, сервизы из хрусталя, фарфор, украшения. Когда все было тщательно упаковано, мешки стали перетаскивать в «Победу». Ночь выдалась темной, хоть глаз выколи. На улице тоже никого. Фарт явно шел.

Мешки с вещами заняли едва ли не весь салон автомобиля. Фарфор и хрусталь аккуратно сложили на полу, а поверх посуды накидали узлы с вещами. Свободным оставалось только водительское место. Но оставалось еще два мешка.

– Куда их, Большак? – спросил Петешев.

– А что там?

– Так, разное… Платья, кофты шерстяные, платки, шали, мужские костюмы, еще довоенные. У нас этого барахла уже хватает!

– Разбогател, что ли? – скосил на него неприязненный взор Хрипунов. – Вспомни, как совсем еще недавно последний хрен без соли доедал! Разбрасываться добром не станем, все это деньги, сам понимаешь! Спрячем их пока под крыльцом, а потом, когда все утихнет, заберем! Не тащить же с собой мешки через весь город. Нас любой милицейский патруль остановит! А ты поезжай! – махнул он рукой Фролу Петешеву, который уже завел двигатель. – Нам пешком придется топать. Поезжай сразу ко мне домой. Надька нас уже дожидается. Я велел ей ворота оставить открытыми. У меня потом все это и поделим, чтобы без обид было.

– Что с этим домом делать-то будем? – спросил Алексей Барабаев. – Может, подожжем? Уж больно мы там наследили.

– Разумно, – не сразу согласился Хрипунов. – Сделаем вот как: покойников разложим по кроватям, потом мы уйдем, а ты, Бабай, дверь запрешь изнутри и подожжешь дом. Лучше сделать вот как… Включишь электроплитку, раскалишь ее докрасна и положишь на нее кучу бумаг. Распахнешь все окна, вот ветер и раскидает огонь. Потом вылезешь обратно через чулан. Все будет так, как будто бы нас здесь вообще не было! А там попробуй докажи обратное! И мешки как следует припрячь, накрой жестью, чтобы не сгорели! И не забудь золотые коронки у покойников вырвать. У бабы полный рот золотых зубов! Не пропадать же добру!

Лето задалось знойным. В Казани стояла страшная духота, каковую горожане испытывали последний раз двадцать лет назад. Пожары в городе происходили едва ли не через день. Поэтому не было ничего удивительного, когда на улице Калинина к небу поднялся столб красного пламени – загорелся жилой двухэтажный крепкий сруб.

Огонь хорошо просматривался с пожарной каланчи, стоявшей высоко на волжской террасе.

– Пожар!!! – ударил дозорный в караульный колокол, безошибочно определив место возгорания. Подняв телефонную трубку, сообщил о произошедшем начальнику дежурного караула: – Бытовой пожар, сильное задымление на улице Калинина, дом три!

Тотчас к дому Манцевичей выехали два боевых пожарных расчета.

Сильное пламя стремительно распространялось по этажам. Огонь разбегался во все стороны, разбрасывал искрящиеся щепы, а через узкие щели между прогоревших досок кверху поднимался тяжелый клубковидный белесый дым. В обуглившийся и обветшавший от горения каркас дома через напорные рукава хлестал мощный напор воды. Пламя нещадно боролось с ней, превращая жидкость в раскаленный пар. Вскоре огонь подустал, попритих, а потом и вовсе спрятался за дымящиеся стволы.

В прогоревшем доме в одной из комнат на железных кроватях были найдены два обуглившихся трупа. К месту пожара со своей следственно-оперативной бригадой незамедлительно выехал майор Щелкунов.

– Долго тушили? – поинтересовался Виталий Викторович у командира пожарного расчета.

– Чего уж тут тушить-то? – посетовал пожарный, облаченный в боевую одежду и снаряжение. – Деревянное здание вспыхнуло как спичка! Выдвинулись мгновенно, ехать недалеко, а когда были на месте, то уже почти все сгорело.

– Почему так быстро сгорело?

– Тому есть причины… Духота в городе стоит страшная! Давно дождя не было. Дышать совсем уже нечем! Говорят, что такой жары лет двадцать не отмечалось.

– А может, дом все-таки подожгли?

– Сказать точно не могу, пожарная экспертиза должна сделать свои выводы. Но могу сказать исходя из собственного опыта, что обычно дом поджигают в разных местах, чтобы побыстрее сгорел…

– А тут?

– Я тут походил по пепелищу, посмотрел, чтобы понять, как произошло возгорание. Вроде бы с одного места пожар начался, а потом быстро по всему дому стал распространяться. Но в нашем случае немудрено – дом ведь из сосны построен, а это дерево быстро очень горит. А потом, окна были распахнуты, сквозило.

– А может, преступник знал, как нужно поджигать? – предположил Щелкунов.

– А может, где-то проводку коротнуло! – возразил командир расчета. – А искра уже спалила дом.

– Но у погибших проломленные черепа, – продолжал сомневаться Щелкунов.

– А вы видели, какие бревна лежали на их кроватях? – Не дождавшись ответа, добавил: – Вся кровля обрушилась на трупы!

Вскоре подъехала труповозка и увезла в морг погибших.

А еще через три дня, изучив полученные документы и осмотрев сам объект, судебная пожарно-техническая экспертиза выдала свое заключение: «Причиной пожара послужила включенная электрическая плитка».

Пересуды о возможном поджоге дома Манцевичей вскоре поутихли. На обугленное развороченное пожарище никто больше не обращал внимания. Как памятник произошедшей трагедии, из обгорелых бревен торчала высокая закопченная печь. Жизнь продолжалась. Вездесущие мальчишки уже гоняли возле сгоревшего дома мяч, позабыв о тех, кто в нем недавно проживал. Нередко они громко спорили, кричали, восстанавливая свою истину в игре.

В этот день проходил большой футбол. Пришли пацаны с соседней улицы, которые принесли с собой настоящий футбольный кожаный мяч – шитый-перешитый, с тремя большими заплатками, – который, несмотря на все свои ранения и многочисленные контузии, весело прыгал и легко катился по асфальтовой поверхности, доставляя игрокам немало радости.

– Пас сюда! – кричал невысокого роста мальчуган. – Дай я по воротам ударю!

Получив мяч, парнишка обвел одного игрока, затем другого и, приблизившись к воротам, пнул левой ногой. Однако мяч пролетел мимо двух кирпичей, выполнявших роль ворот.

– Эх, мазила! – откровенно высказался другой. – Надо было мне пас дать, я рядом со штангой стоял!

Мяч откатился в противоположную сторону.

– К воротам беги, – советовал третий, – не стой!

– Посильнее нужно было бить! Каши мало ел!

Мальчуган в серой кепке, получив наконец в ноги мяч, с силой поддел его, и он, описав в воздухе кривую линию, вдруг забился под самое крыльцо сгоревшего дома.

– Эх, мазила! Говорил же я тебе! Поближе нужно было подойти! Бить не можешь! А теперь вот доставай давай!

Поправив сползающую на лоб кепку, мальчуган полез под высокое закопченное крыльцо и после некоторого усилия вытащил оттуда один за другим два больших мешка. Неожиданная находка взбудоражила и заставила на какое-то время позабыть о футболе: мальчуган в кепи уже вытряхивал содержимое мешка на пыльную дорогу. В нем оказались платья, мужские костюмы, постельное белье.

– Посмотрите, пацаны, а вот это платье сестра того профессора носила, что сгорела!.. Она в нем часто в огород выходила. Это платье моей маме очень нравилось. Надо все эти вещи в милицию отнести, – предложил сообразительный мальчуган. – Мешки могли преступники здесь спрятать.

Дружной шумливой ватагой мальчишки поволокли мешки в ближайшее отделение милиции. Дежурный капитан встретил разноголосую толпу подростков, насупив брови, а потом, дослушав до конца сбивчивое повествование, не удержался от похвалы:

– Молодцы, чиграши! Хорошо, что догадались все это сюда принести. Разберемся с этим делом, обещаю!

Весть о припрятанных вещах из сгоревшего дома профессора в один вечер облетела весь район – для всех было очевидно, что профессора с сестрой ограбили и убили, а оставшиеся вещи, которые преступники не сумели забрать с собой, припрятали под крыльцом, чтобы взять их позже.

Дело было передано следователю капитану Заварову. Капитан взялся за раскрытие преступления с присущей ему энергией, и вскоре были выявлены свидетели, которые видели, что за день до пожара к профессору приходили двое плотников, предлагавших ему отремонтировать сарай. У одного из подозреваемых свидетель видел в руках канистру. «Чем не улика?» – смело рассудил капитан Заваров. Двоих визитеров, заявившихся к профессору незадолго до поджога, вскоре задержали на колхозном рынке, откуда их доставили прямиком в отдел милиции. Ни в первый, ни в последующие допросы капитан Заваров не сумел добиться от них признаний, мужчины в один голос твердили свое:

– Мы ничего не знаем! Никакого дома не поджигали. Профессора и его сестру не убивали! Крыша у профессора в сарае малость просела, могла обрушиться. Предлагали свою помощь в починке, ведь мы плотники. Ну и заработать, конечно же, хотели. Они ведь были людьми небедными. А когда профессор сказал, что не нуждается в нашей помощи, так мы и ушли и больше их не тревожили.

Капитан Заваров не отступал, требовал признательных показаний, обещал улучшить условия содержания в местах заключения, устраивал очные ставки со свидетелями, которые видели плотников с канистрой накануне пожара, но результат оставался прежним: свою вину плотники не признавали.

– Около его дома были, это верно. И к профессору тоже заходили, врать не станем. Только в канистре не было никакого бензина, там пиво было! У кого хотите можете спросить, мы его на разлив брали в парке Горького. Чего же за каждой бутылкой бегать? Что хотите с нами делайте, а профессора с его сестрой мы не убивали! Зачем же нам на себя наговаривать понапрасну?! А потом, ведь грех какой – человека убить! Неспособны мы на такое!

Капитан Заваров в минуты короткого отдыха между допросами жаловался коллегам:

– До чего же упрямый народец! Улики, показания свидетелей, доказательства – ну все налицо! Около дома Манцевичей соседи их видели. Не отрицают, что и канистру несли, а не сознаются, что в ней бензин был! Дом-то в минуту сгорел! Так он только от бензина мог полыхнуть. Вы послушайте, до чего они додумались, стали утверждать, что канистру пивом заполнили! Ничего… Они у меня еще языки развяжут!

Дело об убийстве профессора и его сестры было взято под контроль министром МВД республики Ченборисовым, который дважды вызывал к себе на доклад капитана Заварова. Особенно содержательной выглядела последняя беседа.

На вопрос министра: «Как проходит следствие по делу Манцевичей?» – следователь Заваров, показывая строевую выправку, без тени всякого сомнения отчеканил:

– Преступники выявлены! Остается добиться признания.

Шагалей Зиннатович внимательно посмотрел на капитана:

– В сорок пятом году я занимал пост начальника оперативной группы НКВД СССР при 48-й армии и проводил допросы пленных немцев. Вот это упрямый народец! Пришлось с ними повозиться… Ничего, стоило только подойти к допросам пожестче, так сразу у них у всех языки развязались. Понимаешь, о чем я?

– Так точно, товарищ министр! Думаю, что нам потребуется еще день-два, а там можно будет передавать дело в суд.

– Вот и прекрасно! – с некоторым облегчением ответил Ченборисов. – Жду от вас результатов в самое ближайшее время.

Мешки, оставленные Барабаевым под порогом, следовало принести уже на следующий день, как планировалось ранее. Но что-то оно не сложилось. Петра Петешева неожиданно вызвали на работу устранять возникший на заводе сбой в электроцепи, а Барабаев, продав пару золотых колец, где-то гулял с девицами. Тащить одному два мешка с вещами было рискованно, хотя до дома идти и недалеко, поэтому Василий решил дождаться следующего дня и поговорить с Петешевым.

Два дня выжидали. На третий день решили привлечь Фрола и привезти припрятанные мешки на машине. Фрол без колебаний согласился, но в намеченный день неожиданно полковнику потребовалось выехать по каким-то своим служебным надобностям в Чебоксарск. Решено было отложить перевозку мешков до следующего дня на поздний вечер, когда машина будет свободна. Время темное, прохожих на улицах не встретишь, вполне подходящее, чтобы незаметно вынести припрятанные вещи. Но в намеченный день местные пацаны, игравшие в футбол, вдруг неожиданно обнаружили два припрятанных мешка с вещами, о чем тут же сообщили в отдел милиции. На место обнаружения вещей незамедлительно выехала оперативно-следственная группа с экспертами, которая провела на месте поджога около двух часов, – на этот раз были обнаружены явные следы поджога. Теперь проломленные черепа жертв воспринимались не как результат действия обрушения кровли сгоревшего дома, а как смертельные удары преступников тяжелым предметом по головам жертв. В этот же день в отделе милиции № 15 Вахитовского района следователем Заваровым было заведено уголовное дело по поводу убийства Марфы Алексеевны Манцевич и Кирилла Алексеевича Манцевича.

Нужно было переговорить с Петешевым и Барабаевым – если дело закрутится всерьез, то их могут ожидать серьезные неприятности. Автомобиль «Победа» – машина приметная, ее наверняка могли видеть соседи. И если следователи пойдут по этому пути, то вскоре могут выйти на Фрола. Тот может не выдержать и сдать остальных. А это уже конец!

Хрипунов отыскал Петешева с Барабаевым на птичьем базаре, топтавшимися на небольшой территории в дальнем конце колхозного рынка, где продавали породистых голубей. Отовсюду слышалось их утробное воркование, раздавались отрывки громких переговоров между покупателями и продавцами.

– Бери, друг, не прогадаешь! Смотри, какое перо у птицы! – показывал напористый чернявый продавец покупателю, мужчине лет сорока, приценивавшемуся к понравившемуся голубю. – Ты такого белого голубя на всем базаре не сыщешь! Мечта, а не голубь!

– Дороговато, – сомневался покупатель, почесывая пальцем подбородок, – может, сбавишь десятку? У меня при себе столько нет.

Продавец разочарованно пожимал плечами.

– Не могу, слишком хорош голубь! Он мне самому недешево обошелся. Я только свое забираю. Посмотри, как головку высоко держит! Знает себе цену, красавец.

Алексей Барабаев буквально прилип к одной из клеток с домашними голубями и по-мальчишески восторженно высказывался о робкой белокурой парочке. Со слов Бабая, у него была лучшая голубятня во всей Подлужной слободе. Возможно, что так оно и было – большую часть денег он тратил именно на голубей и мог часами наблюдать за их поведением.

– Какие же они красавцы! И где же ты таких красавцев надыбал?!

Продавец, рыхловатый пожилой мужчина, не без гордости отвечал:

– Я за этой парочкой год охотился! В Казани таких голубей не встретить. Специально за ними в Москву сгонял. Потомство хорошее дают – многочисленное и здоровое.

– Может, уступишь малость?

– Не упрашивай, паря, не уступлю! Себе в убыток не продаю!

Петешев стоял рядом и лениво мусолил цигарку. Заприметив приближающегося Хрипунова, он издалека кивнул ему, а потом, толкнув в бок Барабаева, сказал:

– Ладно, Бабай, пойдем отсюда! Хватит торговаться… Сказано же тебе было, что не уступит он. – И уже тише, почти в самое ухо произнес: – Большак нас ждет!

Барабаев отлип от клетки и зашагал за Петешевым.

– В чем дело, Вася? – обеспокоенно поинтересовался Петр, полагая, что только какое-то неприятное обстоятельство могло заставить Хрипунова пуститься на поиски подельников. – Договаривались же, что сегодня вечером на твоей хате встретимся.

Хрипунов только неопределенно хмыкнул себе под нос и перевел взгляд на толпу – растревоженный улей, да и только!

– Значит, не мог по-другому… Мешки наши нашли, что мы под крыльцом Манцевичей спрятали.

– И как же это они нашли? – ахнул Петр.

– А вот так! Пацаны местные в футбол играли, кто-то из них загнал мяч под крыльцо, а когда его стали доставать, то мешки увидели. Вытянули их, а они барахлом награбленным набиты! В милицию их сразу отнесли! Пионеры, мать их!..

С лица Петешева медленно сходила краска.

– И что теперь? – выдавил он из себя трудный вопрос. – Как бы по-серьезному копаться не начали. Надька ведь твоя тоже к ним в дом заходила. Соседи ее могли видеть.

– Не найдут они нас, – широко заулыбался Алексей Барабаев. – Каких-то плотников загребли. Суд уже сегодня состоялся. В закрытом режиме. Дали им по двадцать лет.

– Откуда ты знаешь?

– Моя матушка в Вахитовском суде гардеробщицей работает, вот и сообщила мне об этом.

– Вот как? – приободрился Василий Хрипунов. – И что за плотники такие? Как они там оказались?

– На свою беду, как раз перед самым пожаром в дом Манцевичей заходили. Предлагали им крышу починить. Канистру с собой таскали. Мусора решили, что в этой канистре бензин был.

– Ну и дела! А в действительности что там было?

– Пиво!

– И смех и грех… Они сознались? – усомнился Петешев.

– Кто же в таком деле сознается? – усмехнулся Алексей Барабаев. – Мусоров, похоже, мало это дело интересовало. Им бы только человека засадить да галочку там у себя поставить, чтобы трудодни свои получить. Так что не тужите, бродяги! Живем дальше! – Широко заулыбавшись, добавил: – А крыша у Манцевичей в сарае и в самом деле была плохая. Пока я в сарае стоял, так мне за шиворот мусор какой-то сыпался.

– Повезло, – сдержанно произнес Хрипунов.

– Да ты, Большак, вообще фартовый парень!

Хрипунов пришел в Шамовскую больницу в конце рабочего дня, когда доктор Усачев уже вышел в коридор и собирался запереть кабинет.

– Вы довольно поздно, молодой человек, – пробурчал Усачев. – Я уже собираюсь домой. Мы же с вами договорились встретиться недели через две, а прошел почти целый месяц. Почему вы не пришли?

– Понимаете, Николай Олегович, – виновато произнес Хрипунов. – Очень много было дел, как на работе, так и дома. Ну никак не мог пораньше!

– Ну что ж, тогда давайте я вас осмотрю, если вы уж пришли, – вернулся Усачев в кабинет. – Садитесь.

Николай Олегович вновь облачился в белый халат и сел за свой стол.

– Жалобы у вас какие-нибудь имеются?

– Порой очень болит голова, – признался Василий. – Как будто бы кто-то мою голову в тиски зажимает.

– Вы принимаете препараты, которые я вам выписал?

– Нерегулярно. Иногда я просто забываю.

– А вот этого делать никак нельзя! В вашем случае важен системный подход. Если прием прерывается, то нужно начинать все сначала. Давайте я посмотрю вашу голову. – Усачев подошел к Василию Хрипунову и притронулся длинными пальцами к его вискам. Слегка нажал. – Вам больно?

– Разве что самую малость.

– Головокружение наблюдается?

– Иногда есть, но оно быстро проходит.

– А двоение в глазах наблюдается?

– Иногда бывает.

– Что вас еще беспокоит?

– Память стала ни к черту!

– У вас типичный клинический синдром. Вам нужно принимать препараты, если вы не будете этого делать, то ваша память станет еще хуже, а боль усилится! Мозг – довольно сложный организм, и к нему нужен особый подход. Кроме всех тех таблеток, что я вам посоветовал, есть еще одно реабилитационное мероприятие…

– Какое же?

– Постарайтесь почаще бывать рядом с пчелами.

– Это чтобы они кусали?

– Совсем не обязательно, – возразил доктор. – Важен сам микроклимат пасеки. Там идет воздухообмен между пчелиными семьями. Это своеобразный ингалятор. Вы вдыхаете воздух, насыщенный ароматами меда, воска, прополиса, и за счет всего этого происходит ваше оздоровление. Уверяю вас, уже через сутки вы почувствуете себя лучше. Главное, что вы не испытываете чувство агрессии. Ведь это так?

– Не хотел вам говорить, доктор, но, видно, придется… Бывают у меня приступы агрессии… Кукушку мне начисто отбили.

– Какую еще кукушку? – удивленно спросил доктор.

– Да голову мне отбили! Иногда споришь с кем-то, так прям убить его хотелось бы. А потом думаешь: зачем? Как-то успокаиваюсь, и легче становится.

– Уже хорошо… Два года назад у меня был больной, пациент, тоже контуженый, который мне рассказывал, что ему снятся сны, как он убивает топором человека. И очень боялся, что подобное может осуществиться наяву.

– И что?

– Слава богу, что все обошлось. Он прошел полный курс реабилитации и сейчас работает на очень ответственном посту. И о своей контузии почти позабыл… Вот совсем недавно были убиты мои хорошие знакомые: профессор Манцевич со своей сестрой. А дом их подожгли. Милейшие люди, хочу вам сказать… Очень несправедливо с ними обошлась судьба.

– К чему мне все это говорите, доктор? – нахмурившись, спросил Хрипунов.

– А я подумал, что если бы этот человек не излечился, то все его кошмары, что он испытывал в своих снах, могли бы осуществиться наяву. Лечение контузии – это очень непростой процесс, он многоэтапный. И вы должны придерживаться всех тех рекомендаций, которые я вам дал. Главная цель – это поддержание и сохранение всех жизненных функций и чтобы впоследствии не возникло никаких осложнений. Продолжайте принимать все те препараты, что я вам выписал, и ни в коем случае не прерывайте курс лечения. – Посмотрев на часы, доктор сказал: – Карточку вашу я оставлю у себя, встретимся через неделю. А сейчас мне нужно идти.

Распрощавшись с пациентом, Николай Олегович остался в одиночестве. Подумать было над чем. С Хрипуновым что-то не так. У него явное поражение нервной системы, которое на первый взгляд не диагностируется, только усиливающееся косоглазие и боли в височной области доказывали, что он пребывает в затяжной контузии средней тяжести. Зрачки очень слабо реагируют на свет. Его контузия, полученная на войне, сопровождается кошмарами и прогрессирующей агрессивностью, что Хрипунов пытается тщательно скрывать. В его послевоенной биографии имеется нечто такое, о чем бы он не хотел распространяться, что не может не вызывать опасения. Контуженые люди, как правило; неуравновешенные; если лечение не завершено, то они могут представлять самую настоящую угрозу для окружающих. «А что, если предположить самое худшее? Вдруг многочисленные убийства, происходящие в Казани в последние годы, дело его рук?»

Доктор Усачев помрачнел, вспомнив о погибших профессоре Манцевиче и его сестре Марфе Алексеевне. С Кириллом Алексеевичем Усачев приятельствовал. Нередко они проводили время в долгих беседах. Говорили обо всем: о политике, о новых интересных книгах, об искусстве… И вот теперь какой-то мерзавец отнял у него доброго друга Кирилла Алексеевича и его сестру. Такое жестокое преступление – переломать кости черепа, а потом, возможно еще живых, предать огню – мог только немилосердный человек. Под такое описание вполне подходил Василий Хрипунов. Конечно же, его девиантное поведение еще не признак того, что убийства совершил именно он, но будет весьма логичным, если сигнал о его возможном участии в преступлениях будет проверен милицией!

Отринув наконец последние сомнения, Николай Олегович поднялся, вышел из кабинета в пустынный коридор и направился прямо в ближайшее отделение милиции, находившееся в конце улицы. Никогда прежде ему не приходилось бывать в подобных учреждениях, но наверняка там имеется человек, который подскажет ему, с кем следует переговорить.

– Любезнейший, вы не посоветуете, куда мне следует обратиться…

– А что именно вы хотели? – спросил дежурный лейтенант, с интересом посматривая на чудаковатого посетителя с седой бородкой.

– Дело в том, что у меня есть некоторые подозрения по поводу одного человека. Мне кажется, что он совершает убийства.

– Убийства? – насторожился лейтенант. – Вы как-то это сами наблюдали?

– Не то чтобы наблюдал… Это больше мои умозаключения, но он вполне мог эти убийства совершить. Не подскажете, с кем мне следует переговорить?

– О каких именно убийствах вы говорите?

– Например, об убийстве профессора Манцевича и его сестры. Ну знаете, тот сгоревший дом на улице Калинина.

– Как вас зовут?

– Николай Олегович Усачев.

– У вас имеется при себе паспорт?

– Разумеется.

– Дайте мне его, пожалуйста.

Взяв паспорт, дежурный его полистал, что-то записал в своей большой тетради и вернул документ.

– Подождите минуту, – сказал лейтенант. Подняв трубку, он набрал номер телефона и громко заговорил: – Товарищ майор, ко мне пришел человек, который утверждает, что, возможно, знает, кто убил Манцевичей… Есть! – Положив трубку, сказал: – Проходите в четвертый кабинет, это вторая дверь направо. Вас ждут.

Отыскав нужную дверь, Николай Олегович неуверенно постучался.

– Можно? – спросил он, приоткрыв дверь.

– Я начальник уголовного розыска района майор Синицын, – представился светловолосый, немногим за сорок, офицер милиции. – Что вы хотели рассказать по делу об убийстве семьи Манцевич? Вы видели преступника?

– Ну как вам сказать… Не совсем чтобы видел. Я врач-невролог. Если говорить по-простому, в двух словах, то я занимаюсь диагностикой и лечением болезней, связанных с нервной системой. Пытаюсь понять причину нарушения нервной системы, оцениваю степень ее повреждения, после чего занимаюсь ее лечением.

– Вы сообщили, что можете сказать, кто убил Манцевичей. Я вас слушаю.

– Я не утверждаю, что именно этот человек убил Манцевичей, просто у меня имеются на его счет очень большие подозрения.

– И на чем основаны ваши подозрения?

– Дело в том, что этот человек – мой пациент. Я наблюдаю за течением его болезни. Он страдает девиантным поведением, которое возникло в результате контузии. Сейчас он проходит курс лечения… Я прописал ему курс лечения, назначил некоторые препараты, которые должны бы улучшить его состояние. Однако я вижу лишь ухудшение, что может сопровождаться повышенной агрессией, в результате которой этот человек способен пойти даже на убийство.

– Но вы же ничего не видели, это только ваши предположения. Знаете, сколько с войны пришло контуженых… Меня и самого контузило под Варшавой, однако никто из нас не думает, чтобы кого-то убить.

– Этот человек был склонен к противоправным действиям изначально, а контузия лишь подтолкнула его сделать в этом направлении еще один шаг. И я очень опасаюсь, что этот шаг стал для него роковым…

Лоб Синицына резанула поперечная складка. Его полноватое лицо выражало озабоченность.

– Я думал, что у вас нечто большее, чем простые предположения, – разочарованно проговорил он. – Ну хорошо, напишите имя человека, подозреваемого в убийстве. Мы проверим.

– Может, вы и правы, не стоило мне заявляться с моими преждевременными предположениями. – Лицо доктора выражало крайнюю степень смущения. Не такого он ожидал приема. Поднявшись, Николай Олегович добавил: – Знаете, я назову вам его имя после того, когда буду полностью уверен в своих подозрениях. А сейчас мне нужно идти.

– В какой больнице вы работаете? Давайте я запишу, – майор Синицын взял простой карандаш.

– В Первой городской клинической больнице Казанского медицинского института.

– Это Шамовская, что ли? – уточнил майор.

– Именно так.

Попрощавшись, Николай Олегович вышел из кабинета, испытав при этом значительное облегчение. «Кто знает, может быть, Хрипунов действительно не преступник, чего же наговаривать на невиновного человека?»

Летний теплый дождь тонкими струйками кромсал пространство настоявшейся духоты. Но его хватило ненадолго. Через каких-то несколько минут осадки иссякли, оставив после себя мелкие лужицы.

Василий Хрипунов вышел из здания больницы и свернул за угол, откуда можно было удобно наблюдать за входом. Первая городская больница, построенная сорок лет тому назад на средства купца первой гильдии Якова Филипповича Шамова, располагалась в Осокиной роще, в нагорной части Казани, на самом ее гребне, с которого хорошо просматривалась большая часть города. Само здание также выглядело впечатляющим. Сложенное из красного кирпича, с главным фасадом, обращенным к югу, с пилястрами на высоту цокольного и первого этажей и со стилизованными карнизами, в ясные солнечные дни оно выглядело особенно рельефным.

Минут через десять из главного входа вышел доктор Усачев, держа в руке кожаный саквояж, прошел через нарядные кирпичные ворота и заторопился в сторону улицы Калинина, располагавшейся на спуске. Хрипунов держался на значительном расстоянии, стараясь не привлекать к себе внимание доктора. Без спешки доктор спустился к основанию горы, где находился обгорелый дом Манцевичей, точнее, то, что от него осталось: обугленные балки, растрескавшиеся кирпичи, фрагменты сгоревшей мебели, какие-то металлические предметы, не представляющие ценности…

Неожиданно Николай Олегович остановился у пожарища. Долго взирал на разрушенный дом, а потом, перешагивая через обгорелые доски, зашагал к самому центру пепелища, привлекая внимание прохожих. Доктор что-то высматривал в углях, металлическим прутком стал разгребать пепел, потом поднял с земли какой-то предмет и долго его разглядывал. Невыразительное лицо с седой бородкой на узком лице выражало неподдельное страдание. Что же могло его связывать с этим домом? Аккуратно положил этот предмет на почерневшую печь и зашагал дальше.

Стараясь не попадать в поле зрения доктора, Хрипунов последовал за ним. Состоявшийся разговор с доктором оставил неприятный осадок. Неожиданно лепила[6] вдруг заговорил о погибших Манцевичах, как если бы проник в его мысли и стал подозревать своего пациента в содеянном. Василию стоило большого труда сохранить былую безмятежность. Вот только поверил ли в нее лепила, вот в чем вопрос. Даже тон его разговора значительно изменился, стал суше и грубее, да и смотреть на него он стал как-то иначе.

Неожиданно Николай Олегович остановился посредине тротуара, а потом повернул к стоящему рядом зданию и вошел в полуоткрытую дверь отделения милиции. Вот это расклад! Что же такого он собирается сообщить легавым? А может, он хочет поговорить о своем контуженом пациенте?

Затаившись за деревом, Хрипунов решил дождаться доктора. Вскоре тот вышел и выглядел при этом помрачневшим и задумчивым. Перешел дорогу и двинулся в направлении жилого комплекса. Остановившись у одного из домов, он присел на лавочку и, устремив взгляд на ствол могучего тополя, о чем-то задумался. Поднявшись с лавки, Николай Олегович отряхнул налипший на брючины сор и вошел в ближайший подъезд. Хрипунов устремился следом. Доктора Усачева он настиг на лестничной площадке между вторым и третьим этажом, где тот решил немного передохнуть.

– Здравствуйте, доктор, а я ведь к вам, – проговорил Хрипунов, широко улыбаясь.

– Как вы меня нашли? – растерянно произнес Усачев, глядя на подошедшего сверху вниз.

– Это неважно. Просто я подумал, что не все сказал вам, а мне так хочется поделиться.

– Уверяю вас, все это может подождать до завтрашнего дня. Приходите завтра к восьми часам утра, и я вас приму первым. Сейчас я очень устал.

– Боюсь, что ждать завтрашнего дня очень долго, меня просто распирает от желания поговорить с вами о том. Не могу никому рассказать об этом, кроме вас. Уверен, что вы меня поймете.

– Ну хорошо, слушаю вас, – устало сдался доктор, поставив на кафельный пол саквояж.

– Думаю, как-то несправедливо со мной обходится судьба. За мои недолгие годы в тюрьме успел побывать, на фронте повоевал, контузию получил тяжелую. И вот думаю: за что мне все эти напасти? Ведь не заслужил я такого. А пока я на зоне сидел, пока я воевал, кто-то жировал, жил припеваючи. В мой контуженый мозг такая мыслишка закралась: а за что всем этим фраерам такие блага достались? Чем они лучше меня? Я тоже хочу так жить фартово! Вот и решил я стать богатым, как они. Одна беда только – со своим добром никто не хочет просто так расставаться. Вот и пришлось мне у кое-кого его насильно отобрать! Такая она, человеческая природа, – умирают, а продолжают за свое добро держаться, как будто бы им на роду написано еще сто лет прожить! И такая меня злость обуяла! Прямо какое-то бешенство, и я ничего не могу с этим поделать. Колочу их по башке обухом топора, а меня вдруг такая радость разбирать от этого стала. Вдруг понимаю, что мне это нравится, и чем больше я бью их по темечку, тем больше мне это нравится.

Лицо престарелого доктора побелело.

– А вы не боитесь, молодой человек, что все это я расскажу в милиции? – строго спросил Николай Олегович. – Вы больной, но не сумасшедший, и вполне отдаете отчет в том, что вы делаете.

– Не боюсь, доктор, потому что вы никому ничего не расскажете.

Вытащив руку из кармана, Хрипунов приблизился к Усачеву на один шаг. Теперь он стоял едва ли не вплотную. Николай Олегович невольно перевел взгляд на его руки – в правой ладони он сжимал шило со стальной иглой.

– Я вас не боюсь, – произнес Николай Олегович, слегка приподняв подбородок.

– И напрасно, доктор, меня нужно бояться, – ответил Хрипунов и ударил врача в левую сторону груди.

Николай Олегович вздохнул, видно собираясь что-то ответить, но вот выдохнуть ему было не суждено. Медленно, будто бы опасаясь расшибиться, опираясь на стену спиной, он сполз на кафельный пол. Хрипунов перешагнул через труп и быстро спустился по лестнице.

Оставалось еще одно невыполненное дело.

Вернувшись к Шамовской больнице, погруженной в темноту (горел свет только в оконце, в левом крыле здания, где размещалась каморка сторожа), Василий с опаской наблюдал за тем, что происходит вокруг. Ничего такого, что могло бы дать повод отказаться от первоначальных намерений. Пустынно и мрачно. Только внизу, там, где вперемешку с каменными строениями размещался частный сектор, ночную благость будоражили собаки своим беспрерывным и вялым лаем.

Отбросив в траву недокуренную папиросу, Хрипунов подошел к зданию. Одно из окон оказалось незакрытым. Приоткрыв раму пошире, он пролез в помещение и, оказавшись в длинном мрачном коридоре, повернул к лестнице. Поднявшись на второй этаж, где размещался кабинет доктора Усачева, в полутьме отыскал нужную дверь. Достав из кармана ворох ключей, принялся подбирать нужный. Наконец бородка одного из ключей зацепилась за часть запорного устройства, осталось приложить усилие. Хрипунов крутанул посильнее, и внутри замка раздался щелчок. Толкнув дверь, он прошел в кабинет. С правой стороны стола лежала медицинская карта больного Хрипунова В. А. Пролистав ее, Василий недовольно хмыкнул: «Это надо же столько понаписать! С такими диагнозами не то что начальником охраны, даже в сумасшедший дом не возьмут». Сложив медицинскую карту вдвое, Хрипунов сунул ее в карман. Открыв деревянный шкаф, где также хранились остальные медицинские карты, он уложил их в припасенную холщовую сумку.

Пусть теперь разбираются!

Василий хотел уже было выйти наружу, как услышал звук приближающихся шагов. Рука скользнула в карман пиджака, а пальцы привычно вцепились в прохладную рукоять пистолета. Шаги остановились точно напротив кабинета. Приготовившись к худшему, Василий извлек пистолет и направил его на дверь. Вот сейчас она распахнется, и… Но неспешные шаги возобновились, а еще через минуту, уже плохо различимые, они глухо раздавались в конце коридора. «Кому-то этим вечером очень сильно повезло», – подумал Хрипунов, пряча оружие в карман.

Некоторое время он выжидал, а потом вышел в коридор и бесшумно спустился по лестнице. На первом этаже, в самом дальнем углу коридора, через приоткрытую дверь на пол мягко сочился свет от тусклой лампы. Толкнув оконную раму, легко поддавшуюся, Хрипунов ощутил на своем разгоряченном лице свежесть ночной прохлады и глубоко вдохнул, а потом ловко перелез через проем окна и оказался на серой полоске асфальта.

В этот день Василий решил домой не идти (Надя тоже собиралась погостить у подруги, дочь обещала оставить у матери) – решил заглянуть к Вале с Калуги, которую он навещал раз в неделю. Кроме романтических отношений Хрипунова, с Валюхой связывали вполне прагматические отношения: она нередко давала ему хорошие наводки. За услугу многого не требовала, каких-нибудь пару золотых безделушек, что Хрипунова вполне устраивало.

Калугина гора – место опасное. Не каждый сюда сунется, в особенности вечерами. Но Хрипунова в слободе знали хорошо, что не мешало быть настороже – проходя через овраги, он никогда не вынимал руку из кармана, в котором лежал вальтер. Дальше коротенькая улица, упиравшаяся в заросшую балку. В самом низу – знакомая бревенчатая хата с крыльцом, окрашенным в синий цвет. Негромко постучавшись, вошел в избу. Навстречу вышла Валентина в коротком халате.

– Ты почему дверь не закрываешь?

– Потому что тебя ждала, – ответила Валя, обхватив Хрипунова руками. – Как же я по тебе соскучилась, Васенька. – Чуть отстранившись, посмотрела ему в лицо. – И как это тебя Надька отпустила, такого красавца? Она ведь у тебя такая ревнивая!

– Значит, доверяет.

– И чем мы с тобой займемся? – лукаво поинтересовалась Валентина.

– А ты, стало быть, не догадываешься, – хмыкнул Хрипунов.

– И вот прямо так, без угощения? Надо сначала за девушкой поухаживать, а уже потом что-то предлагать.

– Как же ты мне нравишься, девонька. Возьми, там много чего, – протянул он сумку. – Водка, вино, конфеты, шоколад, колбаса копченая… Надеюсь, что угодил.

…Через оконца в комнату проникал утренний свет, освещая горницу. Василий закурил и пустил струйку дыма в потолок.

– Там еще что-нибудь осталось? – спросил Хрипунов, посмотрев на Валентину, лежавшую рядом. Поспать так и не удалось, но усталости он не ощущал.

– Полстакана водки будет. Тебе принести?

– Да. Захвати какой-нибудь еще колбаски на закусь и хлебца.

Женщина легко поднялась и, не стесняясь наготы, направилась к столу и принялась накладывать на тарелку нарезанную колбасу, соленые огурчики, хлеб, куски мяса. Сюда же на тарелку поставила стакан с водкой. Василий с удовольствием разглядывал фигуру Валентины. Не красавица, конечно, по бокам накопились излишки, да и ноги могли бы быть постройнее, но зато груди что надо! Есть за что подержаться.

Валентина принесла тарелку с угощениями.

– Ешь, мой родненький.

Выпив водку, Хрипунов принялся закусывать.

– Водка как вода прошла, даже не почувствовал ничего, как-то мимо мозгов.

– Закуска хорошая. Вот и не заметил.

– Возможно… Ты сказала, что у тебя богатая хата на примете есть?

– Имеется, – взяв кусочек колбасы, произнесла Валентина. – Это в Собачьем переулке, дом Садовникова.

– Перед подъемом в гору, что ли? – уточнил Хрипунов, припоминая двухэтажное деревянное строение с высоким крыльцом у самого края.

– Да.

– Кто там живет?

– Семья Тузовых, припеваючи живет.

– И чем они занимаются?

– Тузов – инженер какой-то очень важный, на военном заводе. Их окна во двор выходят. Три окна с правой стороны.

– Кто тебе сказал об этой хате?

– Подруга как-то обмолвилась, она дружит с Клавдией Тузовой.

– Что ты хочешь за наводку?

– Много мне не нужно. Колечко какое-нибудь красивое.

– Обещаю. Самое красивое колечко – твое! – произнес Хрипунов, смахнув с себя одеяло. – Ладно, Валюха, пойду! Петра увидеть нужно, поговорить с ним о делах.

– Так рано же, транспорт никакой не ходит.

– Пешком доберусь, отсюда недалеко.

Прошедшие сутки выдались непростыми. Во главе оперативной группы майор Синицын шесть раз выезжал на места преступлений: один раз на убийство, случившееся в Ягодной слободе, дважды на ограбления, произошедшие на Суконке и в Подлужной, и три раза на массовые драки, две из которых приходились на общежития Соцгорода и одна развернулась у проходной табачной фабрики. Ближе к вечеру Синицына вызвали на ковер к начальнику УГРО города майору Фризину, в довершение ко всему отчитавшему его как мальчишку за два нераскрытых убийства, произошедших две недели назад.

Домой он пришел глубокой ночью, чтобы наконец отдохнуть и забыть хотя бы на несколько часов все служебные дела, что так давили на плечи. Дежурный по городу позвонил по домашнему адресу и сообщил о том, что в доме № 3 по улице Эсперанто произошло убийство мужчины.

– Высылайте машину, – без предисловий ответил Синицын.

– Она уже в пути!

– Хорошо, – произнес майор и положил трубку.

– Ты надолго, Руслан? – встревоженно спросила жена.

– Кто ж его знает, – невесело буркнул Синицын и вышел в коридор.

Уже через пятнадцать минут он был на месте. У подъезда дежурил сержант милиции.

– Где труп? – спросил Синицын.

– На площадке между вторым и третьим этажом, товарищ майор, – бодро сообщил сержант.

Поднявшись по лестнице, майор увидел труп, лежавший у стены, накрытый несвежим цветастым покрывалом. У трупа стояли трое: два оперативника из его группы и следователь из прокуратуры. Ждали криминалиста, который по какой-то причине запаздывал.

Для доклада к Синицыну шагнул капитан Ахметов:

– Товарищ майор, приблизительно час назад ударом заточки в грудь был убит мужчина около семидесяти лет.

– Личность мужчины установили?

– Так точно! Это Усачев Николай Олегович, проживающий в этом подъезде на третьем этаже.

– Усачев? – невольно протянул майор Синицын, предчувствуя недоброе. Подошел к трупу и приподнял с лица покрывало. Полуоткрытыми глазами на него смотрел человек, с которым он общался каких-то несколько часов назад. Прощаясь, Синицын никак не мог подумать, что увидит его так скоро, вот только поговорить с ним не получится.

Укрыв лицо, Руслан Синицын разогнулся.

– Я разговаривал с ним пять часов назад, – с горечью произнес он. – Усачев рассказал о том, что у него есть на примете подозреваемый, совершающий в городе грабежи с убийствами. Обещал прийти позже и сообщить его имя, когда окончательно убедится в его виновности… А оно вот как обернулось.

– Он сказал хотя бы предположительно, кто это? – не удержавшись, спросил капитан.

Пристально посмотрев на капитана, Синицын обронил:

– Это один из его пациентов, получивший контузию. Он ведь невролог, пытался его вылечить.

Синицыну удалось поспать часа два, точнее, подремать, но, как выяснилось, этого оказалось вполне достаточно, чтобы чувствовать себя бодрым. Уже ранним утром майор Синицын подъехал к Шамовской больнице, где начался самый настоящий переполох. Случилось невиданное – был убит врач больницы, один из лучших специалистов в области психиатрии, курировавший сотни больных, нуждающихся в нем едва ли не ежедневно. Собственно, он и сам был для них как лекарство: назначал лечение, выписывал медикаменты, если требовалось утешить, то всегда находил подходящие слова.

Возникал вопрос: как распределить оставшихся без надзора пациентов? Врачей не хватало катастрофически, а такого уровня, какого был Николай Олегович, во всем регионе лишь единицы. А еще он был хорошим человеком, и коллективу его будет очень не хватать.

Каждый из персонала больницы изъявлял желание помочь оперативно-следственной группе, пришлось даже составить график, с кем Синицын побеседует раньше, а с кем позже. Первое, что он хотел увидеть, так это медицинские карты больных, которые в последние три года вел доктор Усачев. Требовалось выделить пациентов, которые могли быть опасными для общества, и медсестры подключились к работе.

Задание не представлялось сложным. Доктор Усачев оказался настоящим педантом, мелочей для него не существовало. Все медицинские карты больных были скрупулезно пронумерованы, прошиты суровыми нитками и лежали в шкафах в строгом алфавитном порядке.

В середине рабочего дня выяснилось, что не хватает около двух десятков медицинских карт. Не отыскались они и в архиве. Трудно было даже предположить, на какие именно буквы начинаются фамилии больных. Составить хотя бы предварительный словесный портрет предполагаемого преступника также не представлялось возможным: кроме амбулаторного лечения, доктор Усачев вел еще и больных, находящихся на стационарном лечении, а еще к нему приходили пациенты, выявленные в результате диспансеризации, и у его кабинета всегда выстраивалась гигантская очередь.

Скоро стало ясно, что отыскать быстро среди пациентов Усачева подозреваемого в убийстве доктора (Синицын не сомневался в том, что его совершил кто-то из них) не получится. Вызвав капитана Ахметова, распорядился:

– Выяснили, сколько больных было у доктора Усачева?

– За три года их набирается очень много. По самым приблизительным подсчетам – около полутысячи. В действительности пациентов будет больше. Отыскать их всех не представляется возможным. Не всегда на них заводились медицинские карточки, часто доктор проводил только консультации.

– Начните с военкоматов, там должны быть отмечены все контуженые. Они стоят на учете.

– Таких тоже будет очень много.

– Убить врача, а потом залезть в больницу и выкрасть медицинские карточки способен далеко не старый человек и физически крепкий. Возьмите интервал поисков в возрасте примерно от двадцати пяти до сорока пяти лет. Самый активный возраст. Поговорите с каждым из них, а потом очертите круг подозреваемых. А дальше будем думать вместе. Задача ясна?

– Так точно, товарищ майор.

– О результатах поисков докладывать мне каждый день!

Хрипунов задерживался. Василий должен был захватить соляную кислоту для удаления замазки на окнах и кисточку. Петешев с Барабаевым, расположившись неподалеку от дома Тузовых, заметно нервничали. Их могли приметить.

– Пора бы ему уже, конечно, быть, – посмотрел Бабай на наручные часы.

– Не похоже на него, – согласился Петешев.

– Может быть, его того… под белые рученьки прибрали?

– Не каркай! – оборвал Петр. – Вася – бродяга фартовый! Таких еще поискать! А потом, у него и чуйка будь здоров! Опасность за версту видит. Если бы что-то заприметил, нам бы дал знать.

Через несколько минут появился Хрипунов – бодрый, деловой.

– Ну, чего уставились? – весело поинтересовался он. – Хвост пистолетом – и на бруствер!

Петешев с Барабаевым облегченно вздохнули.

– Почему задержался? – не удержался, чтобы не выразить неудовольствие, Петешев. – Мы уж не знали, что и думать.

– Туфта вопрос! Не волнуйся, все в норме! Раскинь мозгами, что со мной может случиться? Дом я осматривал, пока вы здесь задницы на лавке грели… Показалось, что около ворот какой-то фраер трется, – вяло отмахнулся Хрипунов. – В общем, все в порядке, бродяги! Наводка верная!

Со всех сторон крепкий ухоженный дом был окружен старым садом с высокими разросшимися деревьями. Широкие длинные тени падали на вместительный просторный двор, скрывая от посторонних глаз лавку, находившуюся неподалеку от забора.

– Пора! До рассвета еще часа три. Если мешкать не будем, то управимся.

Неслышно, словно тени, один за другим перелезли через забор. Во дворе было тихо. Лишь слегка в вышине шуршали кроны лип, которые иной раз трогали порывы ветра. Дом крепко спал.

– Кто здесь живет? – поинтересовался Алексей Барабаев.

– Какой-то Тузов. Инженером на заводе работает. Эту наводку мне Валька дала.

– С Калуги, что ли?

– Она самая. Сказала, что барахла разного у него полно! Сам увидишь!

– А что ты ей обещал?

– Сказала, что самое красивое колечко для нее оставим! Остальное – людское!

Василий вытащил из кармана кисточку и, обмакнув ее в банку с кислотой, провел волосками по оконной замазке. Отлипала она быстро – неровными длинными полосками падала под самые окна на подоконник.

– Теперь гвозди давай вытаскивай! Только поаккуратнее, – подсказал Большак стоявшему рядом Петешеву.

Стараясь не шуметь, Петр подцепил плоскогубцами шляпку гвоздя, едва торчавшую в оконной раме, и потянул. Металл, застрявший в плотной древесине, поддавался неохотно, гвозди кривились, шляпки ломались.

– Гвозди проржавели, зараза! – пожаловался Петешев. – Плохо выходят.

– Не шурши, кучерявый! Главное не напортачить. Чтобы все без горячки.

Минут через десять Петр произнес:

– Кажись, все гвозди выдернули.

– Ну тогда давай, Петух! Только поаккуратнее.

Петр надавил на стекло, но оно вдруг треснуло, предательски нарушив ночную тишину. Тотчас из глубины комнаты раздался громкий встревоженный женский голос:

– Кто здесь?! Я сейчас милицию позову!

– Уходим, – негромко произнес Хрипунов.

Без излишней спешки все трое прошли вдоль дома, завернули за угол, откуда быстрым шагом пересекли огород и вышли к выходу.

Уже близ Кольца[7] Хрипунов недовольно спросил Петешева:

– Что у тебя там, Петух, стряслось? Опять какие-то нелады! Без шума не мог обойтись?

– Понимаешь, Большак, – стал оправдываться Петешев, – гвоздь один я не заметил, в самом углу рамы остался. Шляпка с него слетела, в темноте не видно было…

– Глаза надо тогда разуть! – зло сказал Хрипунов. – Такое выгодное дело спалили! В этой хате добра на десятки тысяч!

Подельники отошли уже на довольно большое расстояние, когда Хрипунов вдруг спохватился и похлопал себя по карманам:

– Кисточку с кислотой забыл! Бабай, ты их, часом, не захватил? – повернулся он к Алексею Барабаеву.

– Откуда, Большак?! Банка же у тебя была! А потом, до того ли мне было? Вы так с Петухом сиганули, что я за вами едва успевал.

– Ладно, – безнадежно махнул Хрипунов рукой. – Теперь уже ничего не попишешь. Может быть, все еще и обойдется. А хату такую жаль оставлять. Я думаю, что надо бы на днях сюда заявиться, когда вся шумиха утихнет!

Клавдия Тузова всматривалась в ночь через треснувшее оконное стекло, но видела только качающиеся на легком ветру кроны деревьев. А может, все это ей только почудилось? «Ну как такое может померещиться! – убеждала она себя. – Ведь ясно же слышала треск разбитого стекла. А до этого чей-то приглушенный разговор под окном».

Клавдия подошла к спящему мужу и стала тормошить его за плечо:

– Юра, да проснись же ты, наконец! К нам только что хотели забраться грабители!

– Чего? – разлепил Юрий Тузов глаза, соображая, о чем же идет речь. А когда до него дошел смысл сказанного, он только безнадежно махнул рукой. – Клава, спать нужно по ночам! Вечно тебе что-нибудь грезится! Да уймись ты, наконец!

Жена не унималась:

– Юра, я это тебе серьезно говорю. Я крикнула, что милицию сейчас позову, так они тотчас исчезли. Подойдем к окну, сам все увидишь. Да поднимайся же ты, наконец, в самом деле!

– Ну что за женщина такая, – посетовал Тузов. – Ведь ни за что не отстанет, пока своего не добьется. Ну дай мне хоть кальсоны надеть! Не расхаживать же мне по комнате с голой задницей! Соседи через окна увидят.

Тузов без видимого удовольствия поднялся с кровати, натянул на себя нижнее белье и босиком зашлепал к окну.

– Ну и что тут? – недовольно протянул он.

Клавдия зажгла свет.

– Посмотри сюда… На стекле прямо по центру трещина проходит!

«Вот не спится бабе по ночам, так она еще и другим спать не дает! Весь сон пропал, теперь уже и не уснуть!» Сладко зевнув и почесав пятерней волосатую грудь, Юрий невозмутимо сказал:

– И что с того? Жаль, конечно, что стекло разбилось, завтра придется стекольщика вызывать, чтобы целое поставил. Только уверяю тебя, к грабителям трещина не имеет никакого отношения! Такая трещина могла появиться от чего угодно. Может, веткой стегануло по окну…

– Но мне показалось, что я видела кого-то на улице, – не сдавалась Клава. – Не черт же мне явился!

– Показалось просто.

– Ну как мне тебя еще убедить? Давай сходим во двор и посмотрим.

– Уф, ладно… Давай посмотрим, что там, – сдался наконец Юрий Тузов. – А прохладно ведь! Что за климат, не поймешь… То жара, то холод! Я уже замерз тут. С окна стало сквозить! Может, шпатлевка отлетела.

Набросив на плечи пиджак, Тузов скинул с двери крючок и вышел в прохладу сада. Желтый комнатный свет через окна неровными квадратами падал на кусты сирени, на вскопанные грядки.

– Клава, ну вечно тебе что-нибудь такое померещится! – негодовал Тузов. – Ну не может баба никак жить себе спокойно! Разбудила меня посреди ночи, перебила весь сон… Теперь попробуй усни! Завтра в рань несусветную… точнее уже сегодня, на работу идти… А тебе хоть бы что! – Но тут его взгляд наткнулся на жестяную банку. – А это что еще такое? Странно, откуда она здесь взялась? Я ничего тут не оставлял… А кисточка?

Юрий тронул оконную раму, затем провел по ее краю ладонью: чисто – ни одного гвоздя! Только в самом углу торчал ржавый гвоздь без шляпки – он-то и держал стекло. Оконной замазки тоже не было: она лежала тонкими кривыми лентами на подоконнике и валялась неряшливыми кусками на земле.

– Ты была права, – озадаченно произнес Тузов враз осипшим голосом. – Вот этот гвоздь спас нас… Ублюдки!

– А в банке что? – спросила Клавдия, глядя в побелевшее лицо мужа.

– Ты осторожнее, – предупредил Тузов жену. – Там кислота какая-то сильная, не переверни ее на себя… Серная или соляная… Уронишь – так все до костей сожжет! Вот эту кисточку они в кислоту макали, потом оконную шпатлевку мазали, вот она и отпадала. Даже представлять не хочу, что бы они с нами сделали, если бы в дом попали. Всех бы поубивали, никого бы не пожалели!.. Тебе же известно, что сейчас в Казани творится. Ты уж прости меня, Клава… Не прояви ты бдительности, мы бы до завтра не дожили… Знаешь, Клава, я часто бываю не прав по отношению к тебе, – обнял он жену, остро осознавая, что нынешний день мог быть последним в их жизни. – Ты же знаешь, как я тебя люблю.

– Знаю, – растрогалась Клавдия, – может, поэтому и не спится мне, не хотела тебя потерять.

Дождавшись утра, Юрий Тузов явился в городской отдел по борьбе с бандитизмом, где его принял майор Щелкунов. Подробно рассказал о ночном визите грабителей. Виталий Викторович внимательно слушал посетителя, делая пометки в блокноте. Представлялся шанс поймать преступников, и не использовать его было бы непростительно. Банда, терроризировавшая казанцев последние несколько месяцев, впервые совершила столь серьезный промах. И еще одно… Преступники могут вернуться к злополучному дому, чтобы закончить начатое, такого исхода нельзя было исключать. Нынешний преступник наглый, верит в собственную неуязвимость, а излишняя самоуверенность может сыграть с ним дурную шутку.

– Банку с кислотой и кисточку не трогали? – спросил Щелкунов.

– Оставил как есть, – ответил Юрий Тузов.

– Верное решение. Давайте сделаем вот как… Сейчас вы выйдете, а минут через десять я подъеду по вашему адресу. О моем приходе никто не должен знать. Я осмотрю все на месте, а уже потом мы решим, как нам следует поступать дальше. Вы согласны со мной?

– Сделаем так, как вы считаете нужным, – охотно согласился Тузов.

Уже через час, переодевшись в мастерового, майор Щелкунов прибыл к Тузовым. Дом, в котором проживали четыре семьи, выглядел добротным, чувствовалось, что здесь живут в достатке. Хозяин квартиры был человеком небедным, виделся достаток – большой соблазн для преступников. Майор осмотрел место преступления: на подоконнике литровая стеклянная банка, здесь же лежала кисточка; по оконному стеклу прошла длинная кривая линия. Внизу под подоконником натоптано. Опустившись на корточки, майор насчитал три пары ног: двое бандитов были обуты в сапоги, а вот третий носил американские ботинки. Уже кое-что…

Распрямившись, Виталий Викторович посмотрел на хозяина квартиры, взиравшего на него в ожидании.

– Тут вот какое дело, Юрий Тимофеевич. Мне думается, что преступники еще вернутся в ваш дом, – произнес майор Щелкунов.

– Как так? – ахнула Клавдия Тузова.

– Клава, помолчи! – прикрикнул на жену хозяин. – Дай товарищу майору высказаться.

– Можете считать мое предположение интуитивным или основанным на опыте, приобретенном в результате профессиональной деятельности, но мне видится, что преступники захотят завершить начатое. Они привыкли быть победителями, возомнили себя неуловимыми, а тут они терпят поражение. Им захочется взять реванш. Это наш шанс поймать преступников с поличным. Я не вправе навязывать вам свое мнение, но я бы попросил у вас разрешения устроить в вашем доме засаду для преступников. Начиная с сегодняшнего дня.

Юрий Тузов нахмурился, не понравилось ему предложение майора.

– И как долго вы рассчитываете поджидать преступников? – спросил он натянутым голосом.

– Понимаю ваше беспокойство. Они должны появиться в течение ближайшей недели. Не исключаю, что они могут прийти даже сегодня ночью. Так вы согласны?

– Хорошо. Пусть будет по-вашему! Главное, чтобы вы только изловили этих гадов!

– Вот и договорились. Я не сомневался, что вы нам поможете. Через час к вам прибудут наши сотрудники и устроят в вашем доме засаду. Как только преступники войдут в комнату, они будут обезврежены.

– Хотелось бы, чтобы так оно и было. Боязно даже во двор выходить, – произнесла Клавдия Тузова.

– Не переживайте, скоро все будет позади, – попытался успокоить женщину Виталий Викторович. – Я бы попросил вас ближайшую неделю ночевать где-нибудь в другом месте. У вас есть такая возможность?

– Заночуем у моего брата. Он недалеко отсюда живет.

– А кисточки с банкой мы пока оставим на прежнем месте. Стекло мы вам потом поменяем.

Старшим в засаде на квартире Тузовых Виталий Викторович назначил капитана Рожнова. В его подчинении были еще трое милиционеров, имевших фронтовой опыт. Перед отправкой на задание Щелкунов провел инструктаж, строго предупредив:

– Вам предстоит находиться в доме Тузовых семь дней. Так что постарайтесь быть там как мыши! И самое главное – бандитов обязательно следует брать с поличным!

Целый день, стараясь не подходить даже к окнам, милиционеры провели в доме Тузовых, а ближе к вечеру капитан Рожнов распределил роли:

– Мы втроем, я и сержанты Мусин и Молчанов, затаимся за печкой и будем контролировать окно и комнату. Как только бандиты влезут внутрь, мы их разоружаем. Входную дверь контролирует старшина Гоманьков. Не исключаю, что преступники захотят проникнуть через нее. У старшины еще и другая задача… Если кому-то из преступников удастся выскочить из комнаты, то подключается старшина Гоманьков. Три года он воевал в разведке, имеет немалый боевой опыт. Нужно будет без промедления выскочить наружу и попытаться перекрыть пути отхода бандитам. Понятно, товарищ старшина?

– Так точно, товарищ капитан, – бодро отозвался Гоманьков. – Не впервой! Это как языка брать!

– А если так, то занимаем места и ждем непрошеных гостей. Они могут появиться в любую минуту.

Трое – Валентин Рожнов и еще двое милиционеров – заняли место за печкой, откуда хорошо просматривалась вся комната и оконная рама с задранными занавесками; четвертый, старшина, затаился за шкафом подле двери.

Первые два дня прошли в томительном ожидании, а на третий, когда стрелка часов перевалила далеко за полночь, Рожнов услышал за окном чьи-то осторожные шаги, а потом со стороны окна послышался едва различимый скрип.

– Тихо, – произнес Рожнов, а когда скрип повторился, сообщил: – Вытаскивают гвоздь! Быть всем наготове. Брать только по моей команде!

Неожиданно в комнату дохнуло свежестью, помещение наполнилось благоуханием цветов. Валентин Рожнов затаил дыхание, рядом два сержанта (один совсем молодой, другому под тридцать) стояли с окаменелыми лицами. «Рано, рано, – говорил строгий взгляд Рожнова, – пусть войдут в комнату, а уж тогда!»

Луч карманного фонаря пробил в темноте помещения светлый тоннель и уперся в белую стену, затем скользнул по шкафу, за которым спрятался четвертый милиционер, и уперся в побеленный потолок. Валентин увидел, как в комнату легко прыгнул один из бандитов, послышались приглушенные голоса. «Нужно выждать еще немного, еще миг! Пусть преступники поверят в то, что все спокойно, и углубятся в комнату, где брать их будет сподручнее». Бандит едва ли не вплотную приблизился к печке, он уже слышал его тяжелое сопение. Пора!

– Милиция!!! Стоять! Руки вверх!!! – закричал Рожнов, не узнавая собственного голоса.

– Здесь вы, заразы! Так я и знал! – Высокая темная фигура метнулась в сторону, выстрелив в вышедшего из-за шкафа милиционера.

Старшина схватился рукой за простреленное плечо и завыл от боли. Бандит в одно мгновение выпрыгнул в распахнутое окно, капитан Рожнов услышал в саду треск ломающихся веток. Подбежав к окну, он увидел, что преступник продирается через кусты сирени, сбоку мелькнули еще две фигуры и растворились в густой тени.

– Стой, стрелять буду!!! – прокричал Рожнов.

Злоумышленник продолжал удаляться. Впереди, метров через десять, плотной стеной росли акации, раскинув ветки во все стороны, словно руки, через мгновения он добежит до кустов и скроется окончательно.

Валентин Рожнов затаил дыхание, прицелился, а потом, как это неоднократно проделывал в тире, плавно нажал на спусковой крючок. Громким гулким эхом отозвался в квартире выстрел. «Попал!» Увидел, как убегающий споткнулся, но каким-то невероятным образом сумел устоять на ногах и, тяжело ковыляя, нырнул в колючую стену из разросшихся акаций.

– За мной! – крикнул Рожнов стоявшему рядом с ним сержанту и выпрыгнул в окно.

Валентин потерял преступника из виду, убегающий хорошо ориентировался в саду, умело прятался за высокими кустами, а он, раздирая в кровь лицо о густую колючую акацию, устремился вдогонку. Еще через минуту до Рожнова донесся гул двигателя отъезжающего легкового автомобиля.

– Ушли, гады! Опоздали!!! – в отчаянии воскликнул капитан.

Петр Петешев, услышав громкий выкрик: «Милиция!», выстрелил в надвигающуюся на него высокую фигуру с разъяренным лицом и, метнувшись назад, выпрыгнул в распахнутое окно и побежал следом за Барабаевым, находившимся в саду. До спасительных акаций оставалось каких-то метров пять, когда он почувствовал сильный удар в бедро, заставивший его оступиться, а затем в следующую секунду он ощутил колющую боль, парализовавшую ногу. «Все-таки зацепили, суки!» – выругался Петешев и, превозмогая усиливающуюся боль, заковылял туда, где должна была стоять «Победа».

Большак с Бабаем уже успели добежать до автомобиля и торопили его криками:

– Давай! Быстрее! Ну что ты там?!

Сильно припадая на ногу, Петр Петешев тяжело ввалился в салон машины, дверца захлопнулась, и «Победа», тотчас рванув с места, стала стремительно набирать скорость.

– Ты ранен, что ли? – спросил Фрол, сворачивая на улицу Пушкина.

– В ногу попали, – скривился от боли Петешев. – Видно, серьезно, надо бы мне переждать где-нибудь…

– Главное, чтобы кость не задело, – ответил Фрол; нажимая на газ, он заставлял машину ехать в крутую гору, – а мясо-то, оно заживет!

– Не похоже, что в кость, иначе бы и шагу не прошел.

– А может, к отцу? – предложил Фрол. – У него в церкви можно залечь на несколько дней. Батя же у нас священник! Никто в церковь из чужих без его разрешения не сунется.

– Можно и так… Хотелось бы, чтобы он еще справку какую-нибудь мне соорудил. По болезни… На заводе требовать будут. Там у нас строго! Не идти же мне в больницу со своим ранением. Там сразу просекут, что это за царапина.

– Спрошу у него, – кивнул Фрол, – а там посмотрим, как сложится. Но сначала нужно ночь где-то перекантоваться.

Машина вывернула из узкого переулка Марусовки и покатила на окраину города.

– Может, к Чесноку двинем? Парень он свой в доску, не откажет! Его дом как раз по дороге к Рыбной слободе стоит, и добираться легче.

– Давай к Чесноку, – поразмыслив, согласился Петр. – А там посмотрим, что к чему.

Через полчаса «Победа» подкатила к дому Чеснокова. Петр с трудом выбрался из машины, идти самостоятельно он уже не мог – с двух сторон его поддерживали Хрипунов с Барабаевым. Улица выглядела пустынной. Петешев постучал в дверь. В глубине дома послышались торопливые шаги, а потом встревоженный мужской голос грубовато поинтересовался:

– Кто там?

– Егор, это я. Петро, – простонал Петешев.

Дверь с тихим скрипом приоткрылась, и на пороге показался парень не более двадцати пяти лет – хозяин дома.

– Какими судьбами тебя занесло, Петро? – удивленно протянул он и, заметив Хрипунова и Барабаева, произнес, распахивая дверь шире: – Входите! Чего на улице топтаться?

Все трое втянулись в узенькие бревенчатые сени, и Петешев, осознавая, что для визита выдался не самый подходящий час, принялся объяснять:

– Егор, нужда привела. Мне бы где-нибудь перекантоваться денек-другой. А потом я уйду отсюда, будто бы меня здесь и не было!

– А что случилось-то?

– Нога у меня… Зацепили фараоны, суки! – указал он на перевязанную ногу с окровавленной штаниной.

Чесноков хмуро посмотрел на гостей.

– Чего молчишь? – спросил Петр. – Место у тебя найдется? Если нет, так мы уходим. Как говорится, без обид.

Хозяин остановил потяжелевший взгляд на стоявших рядом Хрипунове и Барабаеве, после чего ответил:

– Место найдем! О чем речь? Разве таким гостям отказывают?

Егор Чесноков ни о чем не спрашивал. Если сочтут нужным – расскажут, а лезть в чужие дела… себе дороже!

– А вот это тебе за хлопоты, – поставил Хрипунов у ног хозяина сумку. – Здесь швейная машинка… Подарок твоей супруге. Детей-то нужно обшивать, у тебя их двое, кажись. Ну и одежда там кое-какая. В общем, посмотришь!

Петр пробыл у Егора Чеснокова ровно сутки, а на второй день примерно в тот же час приехал Фрол. Тяжело опустившись на придвинутый стул, сообщил:

– Я только что от отца приехал… Договорился я с ним, у него в Тюрнясево пересидишь. Село тихое, спокойное. Никому там до тебя дела не будет.

– Сомнения у меня были, – выдохнув, с некоторым облегчением произнес Петешев. – Все-таки он настоятель церкви. Он иначе на мир смотрит, нежели мы с тобой.

– Зря сомневался, – ответил Фрол. – Как бы там ни было, но сына он никогда не предаст. Конечно, поворчал немного, не без того… Говорит, доиграетесь вы своими дурными башками до большой беды, так, что совсем без голов останетесь! Догадывается, видно, старик, какими такими игрушками мы балуемся. Но со справкой обещал помочь. Тебе же не завтра на работу?

– Не завтра, пусть рана затянется немного, не хотелось бы мне работу терять. Какое-никакое, а прикрытие. А что за лепила-то? Я ведь там всех знаю.

– В его приходе фельдшер один есть, но во всех этих делах разбирается не хуже Айболита! Вот он и напишет, что ты гриппом переболел. Он тебе и пулю вытащит, поможет тебе на ноги встать. Подлечишься у отца сколько нужно, а потом пойдешь.

– Фельдшер, говоришь… А это, случайно, не Ванька Брусов?

– Он самый!

– Этот не сдаст! Кореш мой! Сколько водки мы с ним выдули! Рад буду его увидеть. Лады, – с облегчением выдохнул Петешев. – Я у тебя вот что хотел спросить… Там ведь в машине крови немало накапало, что ты своему полковнику сказал?

– Ничего не сказал… Это место я пока ковриком накрыл. Шеф ведь на переднем сиденье сидит. Может, обшивку поменяю, а шефу скажу, что она старая стала, протерлась. Он еще и деньги на новую даст!

– Тоже выход.

– Ладно, давай поднимайся, идти нужно. Дорога длинная, а мне еще обратно нужно ехать.

Петр тяжело поднялся со стула и, опираясь на плечо брата, вышел из хаты.

Вечером майор Щелкунов собрал оперативное совещание. Каждый занял свое место, как это было заведено: капитан Рожнов устроился по правую руку, а вот младший лейтенант Кац сидела в конце стола, не смея поднять на майора глаза.

– Предлагаю сначала заслушать капитана Рожнова, – произнес Виталий Викторович.

– Докладывать-то особенно и нечего, товарищ майор, – хмуро заговорил Валентин. – Когда бандит влез в дом, так мы попытались его задержать, а он открыл стрельбу и ранил старшину Гоманькова. Воспользовавшись нашим замешательством, преступник выскочил в окно. Я пытался его задержать, выстрелил ему вслед из пистолета, но ему все-таки удалось уйти. Бандиты скрылись на автомобиле – был слышен звук заведенного двигателя, а потом машина уехала.

Майор Щелкунов с откровенно угрюмым видом выслушал доклад капитана о провалившейся операции и, неодобрительно покачав головой, произнес:

– Я все-таки никак не могу понять: как вам удалось упустить бандитов? Ведь они же находились в ваших руках! Почему не догадались поставить кого-нибудь снаружи?

Рожнов угрюмо молчал. Сейчас он испытывал чувство зависимости от начальника отдела. А ведь в какой-то момент ему показалось, что между ними установились доверительные отношения. Мрачным взглядом Виталий Викторович давал понять, у кого из них погоны потяжелее и должность ответственнее. Оказывается, достаточно единожды оступиться, чтобы расстояние между начальником и подчиненным увеличилось многократно.

– Мы решили отказаться от такого варианта. Оставленный в саду человек будет просматриваться со всех сторон. Старшина Гоманьков стоял за шкафом, он должен был контролировать входную дверь. Но вместо этого почему-то заскочил в комнату и словил пулю в плечо.

– Капитан, ты на подчиненных не сваливай свою вину! Тебе доверили возглавлять операцию, значит, и спрос лично с тебя! Тебе все понятно?

– Так точно, товарищ майор!

– Кстати, как там старшина? Ранение серьезное?

– Его уже прооперировали. Врач сказал, что пуля застряла в мягких тканях плеча, разорвала сухожилия, но кость не задета. Так что с рукой все будет в порядке, заживет быстро.

– Хоть здесь что-то положительное… Рассмотрели, как выглядят преступники? – с надеждой спросил майор Щелкунов.

– Не удалось… Все произошло очень быстро, я бы даже сказал, мгновенно. Могу сказать, что преступник, проникнувший в комнату, выглядел долговязым, длинноруким. Хоть внешне он и казался нескладным, но в действительности оказался очень расторопным.

– Хоть можешь сказать, куда ты его ранил? – спросил Виталий Викторович.

– Думаю, что в ногу, потому что он захромал.

– Во все больницы города нужно будет дать на раненого бандита ориентировку. Огнестрелы просто так не залечиваются. Ему нужен врач, хотя бы для того, чтобы пулю извлечь. А еще перевязки… Все это довольно хлопотные мероприятия. Мы должны знать о любых огнестрельных ранениях! Тебе все понятно?

– Так точно!

– Что по экспертизе? – посмотрел майор Щелкунов на следователя Кац.

– Капитан Левин сказал, что результаты будут завтра утром.

– Посмотрим, что нам экспертиза еще покажет. Таких эпизодов с нападением банды на спящих людей у нас становится все больше. Вне всякого сомнения, это дело рук одной банды. Поэтому я предлагаю объединить все эти эпизоды в одно дело и назвать его «Стервятники». Возражений нет? Тогда так и запишем. А теперь все расходимся и занимаемся своими делами.

Стрелки часов подкрадывались к восьми вечера, когда Щелкунов подошел к дому Полины. Рабочий день у нее заканчивался в шесть часов вечера, значит, она уже должна быть дома. Виталий прошел на второй этаж по длинной деревянной лестнице, уже хотел было постучаться в знакомую дверь, как вдруг услышал, как внизу хлопнула дверь, а затем четко различил голос Полины:

– Дальше я пойду сама, не провожайте.

В ответ прозвучал негромкий уверенный бас:

– Надеюсь, что вы когда-нибудь познакомите меня со своими детишками.

– Возможно, но это будет не сейчас. До свидания.

Протестующе захлопнулась входная дверь. И тотчас по лестнице раздались быстрые женские шаги. Стараясь не шуметь, Виталий Щелкунов поднялся на верхний этаж. Прислушался к голосу Полины, что-то напевающей (по всему видать, настроение у нее было прекрасным), потом услышал металлический звук проворачиваемого в замочной скважине ключа, дверь распахнулась, и стали слышны восторженные детские голоса.

Виталий стоял на лестничной площадке и размышлял, как следует поступить далее. Самое благоразумное – уйти и более никогда не возвращаться. Вряд ли он способен дать Полине счастье, о котором она мечтает. «Она женщина эффектная, на нее обращают внимание мужчины, и вряд ли Полина будет дожидаться тебя долго и когда-нибудь по-серьезному ответит на ухаживания другого, – размышлял Щелкунов. – А если человек любит по-настоящему, то чужие малолетние дети не будут для него в тягость. Он станет воспринимать их как своих… Как-то все нескладно получается. Не сумел удержать рядом с собой ни одну из женщин, что любили тебя по-настоящему. А ведь уже давно пора обзавестись семьей».

Подумав, Щелкунов спустился на этаж ниже и негромко постучал в дверь. Ему открыли сразу, как если бы ожидали его прихода. Его встретили счастливые глаза Полины.

– Проходи, – отступила она в сторонку, пропуская в прихожую, – я тоже пришла совсем недавно. Нужно было подготовить отчеты, вот этим и занималась. Как-то навалилось все сразу. И работа, и дела по дому. Продохнуть даже некогда.

Виталий вытащил две шоколадки и протянул детям.

– Держите.

– Что нужно сказать? – строго напомнила Полина.

Ответили слаженно:

– Спасибо!

Взяв по шоколадке, убежали в другую комнату.

– Не ожидала тебя сегодня увидеть, мы ведь договаривались на завтра.

– Просто очень хотелось тебя увидеть.

– Мне очень приятно такое услышать. Ты так можешь в меня влюбиться, – пошутила Полина.

– Ты меня не испугаешь, – улыбнулся Щелкунов. – Я уже взрослый человек. И знаю, что делаю.

– Однажды нас вместе увидели мои подруги… Завидуют мне по-страшному! Говорят: «Как же тебе повезло, Полина. Поделись с нами хотя бы кусочком своего счастья. Такого видного мужика отхватить! И молодой, и высокий, и красивый, и неженатый… У самой вот двое детей, а он даже на это не посмотрел. Значит, любит тебя по-настоящему. Нам бы хоть какого-то завалящего, только чтобы мужик был в доме!» А знаешь, я иногда думаю, как же они все-таки правы. – Неожиданно ее лицо посмурнело. – Мне иногда кажется, что я тебя совершенно не знаю и мое счастье кратковременно… Обещай мне, что если захочешь расстаться, так обязательно мне об этом сообщишь, чтобы я тебя не ждала.

В соседней комнате раздавались голоса детей, о чем-то споривших. Кажется, они не поделили какую-то игрушку. Вполне обычная семейная атмосфера, в которой есть дети.

– О чем ты говоришь, – возразил Щелкунов, – у меня даже и мыслей таких нет. У меня никого нет, кроме тебя.

– Возможно, что нет сейчас, но твоя избранница может появиться потом. Зачем тебе женщина с таким прицепом, как у меня… Двое детей – это немало. Тебе захочется нарожать собственных, которых ты будешь любить куда больше, чем моих.

– Полина, ты не о том говоришь, дети мне совсем не мешают…

– Только не спорь со мной, – узкая мягкая женская ладошка аккуратно прикрыла его рот. – Я знаю, о чем говорю. Мужчина всегда в поиске идеальной женщины, вот только не всем удается ее отыскать, а когда вокруг столько красивых девушек, которые могут составить тебе счастье, это всегда большой соблазн… Теперь давай к столу, картошку поедим – она уже остывает.

Из-за посеревших туч опасливо выглянуло солнце. Федоровский бугор с Казанки обдувал легкий ветерок, мягко трогая над головой березовые листья, шуршал в густых кронах. Вокруг свежо и зелено от молодой листвы. Хрипунов вышел на улицу Нагорную и расположился на деревянной лавке в тени трехэтажного дома. Выбил из пачки папироску и, лениво посматривая вокруг, задымил. Лицо у него было откровенно скучающим и беззаботным, каковое может быть только у человека, находящегося на отдыхе. В действительности он был занят делом – приглядывался к деревянному дому, спрятанному за высоким забором из толстых сосновых досок, тесно пригнанных друг к другу, так что и лезвие ножа не просунешь. «Надо будет сказать Бабаю, чтобы выломал пару досок в заборе, там, где потемнее. Хозяин дома, видно, мужик основательный. Забор после памятного случая другой поставил – покрепче и повыше! Видно, у старика есть что прятать».

Василий вспомнил свой первый визит в дом Кашафутдиновых, произошедший два месяца назад. Тогда им очень не повезло – ушли с пустыми руками. Поначалу все складывалось благополучно: проделали в заборе дыру, пролезли во двор, а вот у сарая малость пошумели – замок оказался увесистым, и пришлось приложить немало усилий, чтобы его разомкнуть. Старик услышал подозрительную возню во дворе и выскочил с ружьем наперевес, громко крича, что будет стрелять в грабителей. Переполошил половину улицы. Ушли незамеченными, как и пробрались. А ведь мог и пальнуть сдуру! С него станется!

После того памятного случая хозяин дома усилил защиту: поменял в сарае замок, поставил деревянный забор из крепких досок в два человеческих роста, по самому верху пустил колючую проволоку. Докурив папиросу, Хрипунов поднялся и потопал в сторону Суконной слободы. Конечно, не мешало еще посмотреть обстановку в доме. Так ли уж она богата, как может показаться со стороны?

В этот же день Хрипунов позвал к себе Петешева с Барабаевым, и они втроем разработали план предстоящего визита к Кашафутдиновым.

– Сделаем вот что… Завтра мы с Бабаем пойдем к Кашафутдинову вдвоем. Я надену милицейский макинтош с лейтенантскими погонами, а ты, Леха, будешь изображать из себя электромонтера. Присмотришься к обстановке, что и где лежит. Как говорится, одна голова хорошо, а вот с телом будет получше! – ядовито пошутил Большак. – Определишься на месте, где доски следует сломать. Желательно где-то в тени, чтобы видно не было.

– Сделаю, Большак, не впервой! – бодро пообещал Барабаев.

Около трех часов пополудни подошли к дому Кашафутдиновых. Дверь в воротах была не заперта. Прошли через широкий двор и поднялись по добротному, гладко струганному высокому крыльцу. Хрипунов сильно и коротко постучал в дверь. Через минуты две на пороге возникла пожилая женщина.

– Здравствуйте, мне бы хозяина увидеть, – уверенно произнес Большак.

– Фаттах, – крикнула женщина через плечо, – тут милисыанер пришел. Тебя спрашиват.

Появился коренастый плечистый старик с длинной узкой бородой. Недоверчивым и цепким взглядом осмотрел неожиданных гостей, но, увидев на плечах Хрипунова милицейские погоны, разом подобрел и почтительно отступил в глубину комнаты.

– Вы товарищ Кашафутдинов? – все тем же деловым тоном поинтересовался Хрипунов.

– Да… Проходите, – засуетился хозяин дома.

– Благодарю, – сказал Василий и решительно переступил порог дома. Следом за ним прошел Барабаев.

– Щай сделай, – подсказал он жене. – Дорогие гости пришли. Пряник неси!

– Не нужно пряников, товарищ Кашафутдинов, мы по делу… Из пожарной охраны. К нам поступил сигнал, что у вас не все благополучно с электропроводкой. Сами знаете, какая ситуация в городе, половина домов деревянные. Частный сектор большой. Одна искра полыхнет – и половина слободы сгорит!

Хрипунов пересек гостиную, богато обставленную мебелью, среди которой была и немецкая, трофейная. Надо полагать, что не последние деньги за нее выкладывал. Следом за ним двинулся старик. Не выпячиваясь, поглядывая по сторонам, следом шел Барабаев.

– Наговаривают все, – убежденно проговорил Фаттах Кашафутдинов. – Мне элехтрик из домоуправления делал. Большие деньги отдал!

– А здесь у вас что? – остановился Хрипунов напротив закрытой двери.

– Щулан это, – поспешно ответил старик. – Старый вещ держу.

Приоткрыв дверь, Хрипунов осмотрел затемненное помещение, в котором хранилась не старая, но уже вышедшая из моды одежда.

– Горючее дома держите? Бензин? Керосин? – строго спросил Большак и закрыл дверь.

Старик недоуменно пожал плечами:

– Защем в комнате хранить? У меня для этого сарай есть с подвалом. Там и храню!

– А вот эта электропроводка куда идет? – указал Большак на прорезиненный толстый шнур под самым потолком.

– В соседний комната, там дощь с зятем живут, когда приезжат.

– Искра не пробивает? – строго поинтересовался Хрипунов. – Мне кажется, у стены провод оголен.

– Нет, это изалента старый, – возразил Кашафутдинов.

– Понятно, – протянул Хрипунов. Быстрым цепким взглядом он осмотрел дом. В громоздком серванте успел заметить дорогой немецкий сервиз; на трюмо – хрустальную вазу с вензелями; на старинном, богато украшенном рисунками бюро увидел металлическую золоченую посуду; на столе – серебряные ложки и вилки.

– А что там находится? – указал Большак на следующую дверь, вырубленную прямо в середине стены.

– Там племянниса живет, Рахима зовут, в медущилище ущится, – не без гордости сообщил старик. – Ощен хороший девушка.

– Не сомневаюсь.

Василий заглянул в комнату – за столом, накрытым белой скатертью, сидела миловидная девушка лет девятнадцати.

– Здравствуйте, – произнесла она с улыбкой.

– Здравствуй, красавица, – ответил Хрипунов. – Ладно, не будем тебе мешать. Занимайся давай. – И он закрыл дверь. – Да… Вижу, что у вас все в порядке. А ты что скажешь, электрик? – повернулся он к Барабаеву, стоявшему рядом.

– Проводка очень добротно проведена, – ответил Алексей. – Никаких нарушений или изъянов я не обнаружил. Вот бы у всех такая электропроводка была бы! Тогда и пожаров бы не было! А то, бывает, оголенные провода прямо на дереве оставляют. Наговаривают на человека!

– Вот вам экспертный ответ, – кивнул Хрипунов в сторону Барабаева. – Никаких нарушений. Богато живете, – махнул Хрипунов рукой на добротную дорогую мебель. – Не боитесь, что могут ограбить? Сами понимаете, что сейчас в Казани творится! Преступность-то растет! И милиции в городе вроде бы много… Немцев с нашей земли погнали, казалось бы, зажить должны хорошо, а оно вот как оборачивается.

Старик что-то хотел ответить, но во входную дверь неожиданно постучали. Фаттах Кашафутдинов торопливо зашаркал к двери.

– Сещас, сещас, открываю!

Старик откинул крючок с двери, и в комнату вошел высокий и худощавый капитан милиции с сухим сумрачным лицом.

– Можно, Фаттах-абый?

– Конещно, дорогой, проходи! Таким гостям я всегда рад, – любезно заулыбался старик. – То у меня в доме ни одно нащальника нет, а то вдруг сразу три пришло! Ха-ха-ха!

По дружескому поведению капитана было заметно, что в этом доме он не редкий гость – поздоровался со стариком за руку, по-свойски, прошел в комнату.

– Сегодня меня пошарники навещают, – продолжал улыбаться старик, показывая металлические коронки, – вот спрашивают, не боюс ли я, щто меня ограбят. – Кашафутдинов указал рукой на лейтенанта. – Да разве мой дорогой ущастковый даст бабая в обиду?

Капитан милиции ступил вперед и, приложив к фуражке ладонь, представился:

– Капитан Медведев, здешний участковый.

– Лейтенант Васильев – из пожарной охраны, – без малейшего колебания и очень уверенно произнес Хрипунов. – Сигнал от соседей поступил, что у товарища Кашафутдинова не все в порядке с электропроводкой. Решили посмотреть. Видим, что сведения не соответствуют действительности. – И он поспешил распрощаться. – Ухожу, времени совсем нет! Еще пару домов в этом районе нужно проверить. Всего доброго!

Уже оказавшись на улице, Хрипунов облегченно выдохнул:

– И на этот раз обошлось!.. Я этого капитана как увидел, так меня сразу пот прошиб. Какого такого черта он заявился?! Вот видишь, нервы у меня стали совсем уже ни к черту! Видно, сказывается эта долбаная контузия! Аж голова разболелась. Раньше я как-то покрепче был. Да и наследили мы повсюду, как тут не вздрогнешь. Думаю, нам бы следовало в другое место перебраться, погастролировать там, где нас пока еще никто не знает. Чувствую я, Бабай, что они по нашим следам идут.

– А хату эту брать разве не будем? – удрученно спросил Алексей. – Ведь в ней добра много!

– Ты думаешь, я откажусь? А хрен-то! Заберем все до последнего грошика! Вот возьмем этот дом, а там помозгуем, куда нам лучше податься.

– А с работой как? Ты ведь в охране.

– Придумаю что-нибудь… У меня ведь контузия, до сих пор голова раскалывается, а там есть кем меня заменить. Где-то через месяц вернемся… А с начальством я как-нибудь договорюсь. Все-таки фронтовик… – Скупо улыбнувшись, добавил: – А потом, я ведь у руководства на хорошем счету. Неделю назад один рабочий из третьей смены попытался материал какой-то вынести, доску в заборе выломал. Мы его ждали… А когда через дыру перелезать стал, так мы его горяченьким приняли. Сейчас по этапу пойдет.

– И не жаль?

– А чего мне всякого фраера жалеть? – фыркнул Хрипунов. – Он не на свою грядку залез, так что пусть хлебнет сполна!

– Может, оно и верно, – неопределенно пожал плечами Барабаев.

– У тебя есть какой-нибудь знакомый, у которого была бы пасека?

– А зачем это тебе? – удивился Алексей. – Мед, что ли, хочешь украсть? Там ведь пчелы! Закусают!

– Лепила один посоветовал поближе к пчелам быть, сказал, что голова меньше болеть будет, а то, боюсь, лопнет, как переспелый арбуз!

– А я ведь сегодня с собой наган взял на всякий случай… А когда этот с погонами зашел, так я подумал, хотя бы обыскивать не стал. Если вдруг чего-то заподозрит… Тогда бы всех пришлось порешить!

Лицо Хрипунова перекосила злоба. Повернув к Алексею побелевшее от ярости лицо, он процедил сквозь зубы:

– Слышишь ты, дубина, разве я тебя не предупреждал?! Какого черта ты с собой дуру таскаешь? Сказано же было тебе, что просто так идем – и никаких стволов! Сам спалишься и меня за собой на дно потянешь! Если поперек еще что-нибудь сделаешь, – неожиданно Хрипунов приобрел утраченное спокойствие, даже щеки порозовели, – я с тобой иначе поговорю. Уразумел?

– Все путем, Большак, – стараясь спрятать подалее охвативший его страх, произнес Алексей.

– Ладно, давай, канаем отсюда!

– По отдельности, что ли, пойдем?

– А ты под ручку, что ли, хочешь? – скривился Василий.

Попрощавшись, Барабаев быстро скрылся за домами.

Оставшись в одиночестве, Василий свернул в сторону лесопосадок. Среди густых зарослей было тихо и безветренно; громкоголосо и нахально щебетали птицы, принося в душу желанное успокоение. Только сейчас он по-настоящему осознал, что находился всего-то в шаге от разоблачения. «Странно, что этот капитан милиции не узнал меня, – с облегчением подумал Хрипунов. – Я ведь с ним сидел в одной очереди, когда проходил комплексный медосмотр для трудоустройства в охрану. Помнится, даже о чем-то поговорили. Не оставила меня все-таки фортуна! Будем надеяться, что и дальше будет везти».

Отцепив от плеч погоны, Хрипунов сунул их в карман и поковылял к дому.

В уютном и теплом доме, где он рассчитывал найти покой, он вдруг вновь испытал чувство тревоги. По собственному опыту он знал, что такое состояние являлось предтечей чего-то худшего. «А может, поделиться своими переживаниями с Надькой? – Но он тотчас отбросил пришедшую мысль. – Не поймет! От прежней скромной девушки, с которой я когда-то познакомился, практически ничего не осталось. Разбаловала ее легкая жизнь! Что ни попросит, все получает! Одни наряды и украшения в ее тупой башке! А каким путем они достаются, так она уже знать не желает! С таким настроением идти на дело не стоит, можно наломать дров. Лучше переждать!»

Одевшись, Василий зашагал к выходу.

– Надька, дверь закрой! – выкрикнул он.

– Ты куда? – спросила Надежда, провожая мужа удивленным взглядом.

– Не дрейфь! Скоро подойду, – ответил Большак и вышел в прохладную ночь.

Миновав две короткие улицы, он свернул на третью, на которой проживал Петр Петешев. Поднялся по шаткому сырому крыльцу и потянул на себя дощатую входную дверь, недовольно скрипнувшую. Быстро взошел на второй этаж и негромко постучался в дверь, обитую красным дерматином.

– Сейчас открою, – раздался из глубины комнаты голос.

Через минуту дверь открылась, в проеме предстал Петр, который не выразил удивления по поводу столь позднего визита и предложил:

– Проходи.

Когда Большак прошел в коридор, Петешев, приложив палец к губам, пояснил:

– Мои спят. Шуметь не будем.

Василий понимающе кивнул и негромко заговорил:

– Я вот о чем подумал… Завтра к Кашафутдинову пойдем, чего нам медлить. Не каждый день такой богатый купец встречается.

– Большак, я не против, – обескураженно протянул Петешев, – но как тот капитан? Ведь он мог вас запомнить.

– Послушай, Петух, – с некоторым раздражением в голосе отозвался Хрипунов, – фарт любит отважных! Один раз спасуешь, так второй раз он уже не придет.

– Тоже верно, – не сразу, но согласился Петешев.

Широко улыбнувшись, Большак проговорил в застывшее лицо Петешева:

– У меня как раз свободный день будет. Чего же тянуть с хорошим делом? Часов в восемь собираемся в Лецком саду. Зайдешь к Бабаю и предупредишь его! А оттуда пройдем пешком. Недалеко! А заодно и свежим воздухом подышим. Предупреди Фрола, часов в одиннадцать он там должен быть. Пусть у дома не показывается, а встанет где-нибудь на отшибе, а мы ему подадим знак, когда подъехать к воротам. – Кивнув на прощание, Хрипунов вышел из комнаты.

Лецкой сад располагался близ центра Казани, по соседству с Марусовкой, между двумя большими улицами – Горького и Щапова, место, любимое многими казанцами. В конце восемнадцатого века на этом месте находилась усадьба достопочтенного генерал-майора Алексея Петровича Лецкого, в которой был большой сад. По прошествии многих лет от усадьбы не осталось и следа, а вот разбитый сад остался и унаследовал его фамилию.

На встречу Хрипунов явился первым. Присев под большой липой недалеко от входа, он вдохновенно пускал струйки дыма в смеркающееся небо, стряхивая пепел от папиросы себе под ноги. Как ни странно, за долгие годы существования Лецкого сада на его территории не произошло ни одного преступления, он оставался неким оазисом благополучия. Обычная картина Лецкого сада – молодая мамаша, толкающая впереди себя коляску с ребенком, или молодые влюбленные, держащиеся за руки. Собственно, так было и на этот раз: сад оставался пустынным, только в дальнем его уголке, где находились заросли сирени и пересекались две узких тропы, гуляла молодая пара, держа с двух сторон за руки трехлетнего малыша.

Подошли Петешев с Барабаевым. Высокий ссутлившийся Петр с небольшим коричневым чемоданом в руке напоминал припозднившегося сантехника. Барабаев, небольшого росточка, щуплый, проворный, быстрый, без конца что-то втолковывавший Петешеву, напоминал проворную собачонку.

Равнодушно поздоровавшись, сели рядом. Хрипунов едва кивнул, размышляя о чем-то своем.

– Петух, у тебя знакомый пасечник есть?

– Вроде бы нет таких, – обескураженно ответил Петешев. – А зачем тебе?

– Один Айболит сказал, пчелиным воздухом я должен дышать, помогает при контузии. Ты поспрашивай там у своих…

– Хорошо, поспрашиваю.

– Что у тебя там в чемодане? – спросил Хрипунов.

– Большак, будто бы ты не знаешь? – усмехнулся Петешев.

– А я думал, что ты слесарем подрабатываешь. – Показав недокуренную папиросу, Василий вдруг заговорил размеренным негромким голосом: – О чем это я вдруг подумал… На фронте за счастье было махорку покурить, а тут я папиросы курю, и не какие-нибудь, а «Герцеговина Флор»! Сам товарищ Сталин этот табачок предпочитает всем остальным… Тогда мне думалось, что за одну затяжку от «Беломорканала» готов полжизни отдать! Потому что и жизнь свою ни хрена-то не ценил. Впрочем, как и чужую… Чужую я и сейчас не очень-то ценю. Одну самокрутку на пять человек раскуривали. Бывало, смолишь махорку, и такое счастье на тебя накатывает! Думаю, столько уже бойцов полегло, а я вот опять уцелел. Опять повезло… А сейчас курю «Герцеговину Флор» и ни хрена ничего такого не чувствую! Внутри одна пустота! – Докурив папиросу, Хрипунов швырнул ее в урну и произнес зло: – Чего сидим? Потопали.

Поднявшись, Хрипунов уверенно зашагал из Лецкого сада.

К дому Кашафутдинова подошли около девяти часов вечера. Постучали в дверь. На стук вышел хозяин дома и, увидев уже знакомого лейтенанта, радостно произнес:

– Рахима, дощка, готовь щашки, к нам еще гости пожаловали. Товарищ милисыонер пришел. Сещас щай вместе пить будем. Он хороший щеловек, электропроводку у меня проверял, сказал, щто все в порядке. – Подступив ближе к Хрипунову, старик продолжал: – Не откажи, товарищ милисыонер, в этот день мой старший сын родился. Сегодня ему двадцать девять исполнилось бы. Я всегда этот день отмещаю. Погиб мой Искандер еще в нащале войны… А я-то думал внуков понянчить.

За спиной Кашафутдинова Хрипунов увидел племянницу старика и молодую женщину, сидевших за столом, на котором были расставлены вазочки с печеньем, в чашках – золотистый чай.

Уверенно, совсем по-хозяйски, слегка потеснив старика, Хрипунов вошел в избу; за ним прошли Петешев с Барабаевым.

– Сейчас мне не до чая, гражданин Кашафутдинов. Я пришел к вам с обыском, а со мной двое понятых, – повернулся Хрипунов в сторону стоявших рядом Петешева и Барабаева.

– Какой обыск?! – возмущенно воскликнул хозяин. – В прошлый раз вы приходили проверять у меня электропроводка, а сещас говорите «обыск»!

– Для такого решения у меня имеются серьезные основания, – спокойно сказал Василий. – Мы видим, что вы живете не по средствам. Мне бы хотелось у вас спросить, откуда у вас этот фарфоровый чайный сервиз, что стоит на столе. Откуда у вас вся эта хрустальная красота? – кивнул Хрипунов на застекленный шкаф.

– Работал много! В войну керосин продавал, потом свиней выращивал, барашков завел, потом на рынке продавал. Разве запрещено? За всю жизнь щужую копейку не брал! – воскликнул Кашафутдинов. – Можете у моих родственников спросить, они подтвердят.

– Мне не хотелось бы с вами препираться, гражданин Кашафутдинов. – Расстегнув полевую сумку-планшет, Василий вытащил из нее бумагу с печатями и, показав ее старику, продолжил: – Вот постановление на обыск. У нас имеются веские основания полагать, что в вашем доме находится оружие, при помощи которого были совершены уголовные преступления, а также хранятся ценности, имеющие важное значение для уголовного дела.

– Какое уголовное дело? Какие ценности? – ощетинился старик. – Вот этими руками все заработано, – показал он натруженные широкие ладони.

Спрятав бумагу в полевую сумку, Хрипунов распрямился, отчего стал выше старика на целую голову, и поучительным тоном продолжал:

– Я вас прошу добровольно выдать следствию все припрятанные деньги и ценности, полученные незаконным путем… А также оружие!

– Нет у меня никаких денег! Я буду жаловаца! А может, вы бандиты, я ведь не знаю.

– Голова у меня болит от этого балагана, – устало произнес Хрипунов. – Свяжите его!

Щелкнув замками чемоданчика, Петешев достал из него электрошнур. Приблизившись к старику, он ударом кулака сбил его с ног. Стукнувшись затылком о стену, старик глухо застонал. Петр связал Кашафутдинову руки и ноги.

Женщина выскочила из-за стола и, размахивая кулаками, набросилась на Петешева:

– Что же вы делаете! Он же старик! Он не делал никому ничего плохого!

– Чего стоишь?! – прикрикнул Хрипунов на Барабаева. – Заткни ей глотку. Сейчас всю улицу своими криками переполошит! Этого нам еще не хватало!

– Сделаю!

Вытащив из кармана шнур, Барабаев накинул женщине на шею и принялся душить.

– Никуда ты от меня не денешься!

Повалившись на пол, женщина пыталась сопротивляться: извивалась, царапалась, пыталась укусить, а потом как-то вдруг обмякла и, свесив голову на сторону, затихла.

Хрипунов постучал по своим карманам и, отыскав пачку папирос, закурил, после чего безмятежно принялся наблюдать за происходящим. Затяжки глубокие, на лице выражение блаженства. Присел на стул, с которого несколько минут назад соскочила Рахима – забившись в угол комнаты, она с ужасом наблюдала за происходящим, не смея произнести даже слова.

– За щто?! Звери! Мои сыновья с фашистами воевали! Так вы хуже фашистов! – кричал Кашафутдинов, срывая голос. – Люди, помогите! Спасите!

Лениво повернувшись к старику, Хрипунов выпустил струйку дыма и сказал Петешеву:

– Ну что стоишь, Петро. Угомони старика. А то у меня от его криков уши уже заложило. А потом, не ровен час услышит кто.

Петешев вытащил из кармана нож, склонился над стариком и полоснул его ножом по горлу. Кашафутдинов попытался что-то произнести, но захрипел, забулькал, из резаной раны обильно на рубаху хлынула кровь, а потом он и вовсе затих.

Швырнув на багровый пол окурок, Большак распорядился:

– Выгребайте все! У этого старика вся мебель золотом набита! Шмотки в мешки складывайте!

– А с девкой что делать? – спросил Петешев.

– Не беги впереди телеги! Найду ей применение.

Поднявшись, Хрипунов неспешно зашагал к Рахиме, забившейся в угол.

– Ну чего ты такая расстроенная, детка? Неужели ты нас боишься? Мы же славные ребята. Ты это поймешь, как только познакомишься с нами поближе.

Сзади что-то расколотилось. Обернувшись, Василий увидел фарфоровую вазу, разлетевшуюся на большие куски.

– Неосторожно ты, Петух, – неодобрительно покачал головой Большак, – эта ваза больших деньжищ стоит! Так что с тебя штраф возьмем!

– Даже не знаю, как выскользнула, – посетовал Петешев. – Вроде бы и держал крепко. Ага! Ручка у нее была приклеена. Кто же знал?

– Ну что же вы девушку-то пугаете? – неодобрительно покачал головой Хрипунов. – Она и так вся дрожит от страха! – Посмотрев на дрожащую Рахиму, пожаловался ей: – Вот видишь, красавица, с какими невежественными людьми приходится иметь дело.

– Отпустите меня, – плача, взмолилась девушка. – Я никому ничего не скажу. Я уйду и обо всем этом забуду! Отпустите меня. Пощадите!

– Не бойся, милая, а ты и в самом деле настоящая красотка. Тебе кто-нибудь говорил об этом? В кого же ты такая ладненькая вышла, в маму, наверное. Дядька твой кривоногий, а у тебя вон какие ножки ровненькие и длинные.

– Я на папу похожа, только он погиб… Отпустите меня.

– На папу… Значит, счастливой будешь!.. Раздевайся давай, хочу посмотреть, какая ты красивая.

Рахима, вцепившись в свой халат, причитала:

– Не надо. Отпустите меня!

Повернувшись к Петешеву и Барабаеву, продолжавшим рыться в шкафах в поисках золота, Хрипунов прикрикнул:

– А ну, отвернуться! Барышня стесняется!.. Ни стыда ни совести у вас нет! Ну вот видишь, на нас теперь никто не смотрит. Теперь мы с тобой вдвоем, детка. – Положив ладонь на плечо девушки, Большак погладил ее руку, коснулся живота, а потом, ухватив за отворот, сильно рванул. С треском разошлась фланелевая ткань, обнажив девичью грудь. – Как же ты могла прятать такую красоту. – Хрипунов расстегнул брюки. – Я горю от желания, вот что с нами, мужиками, женская красота делает! Ты из меня прямо веревки вьешь!.. А теперь будь умницей и не расстраивай меня. Не обещаю на тебе жениться, знаешь ли, женат я уже… Но мы можем остаться хорошими друзьями… Ты же этого хочешь?

Рахима в страхе закричала:

– Не надо! Отпустите меня! Не трогайте!

– Халат задери, сучка! Чтобы я ноги твои видел! – гаркнул Хрипунов. В горле вдруг пересохло. Сглотнув, он прохрипел: – Вот так оно лучше будет. А ножки у тебя хороши. – И он навалился на девушку.

Рахима громко вскрикнула.

…Поднявшись, Большак глубоко выдохнул:

– И золотишко забрал, и удовольствие получил. Надо было бы, конечно, старика поблагодарить за такое щедрое гостеприимство, да, кажись, помер он. – Застегивая на поясе брючный ремень, Большак посмотрел на Петешева: – Твоя очередь, Петух. Будешь?

– Не откажусь, – широко улыбаясь, ответил Петешев, расстегивая штаны.

– А она хороша! Девка оказалась… Давно у меня таких не было. Ладно, пойду посмотрю, что вы там надыбали. – Подошел к столу, где лежали золотые украшения. Выбрав браслет, объявил: – Эту вещицу я Надюхе отдам, давно просит что-то похожее. – Посмотрев на поднимавшегося Петра, отметил: – А я смотрю, ты мастер, быстро у тебя получилось. – Повернувшись к Барабаеву, сказал: – Леха, у тебя еще бабы не было. Не хочешь свою штуку попробовать, как она работает-то? Ты у нее всего лишь третьим мужиком будешь.

– Были у меня бабы, – хмуро ответил Алексей. – А одна из них красивая и длинноногая…

– Познакомишь? – весело спросил Хрипунов.

– Не обещаю.

– Ну смотри, дело хозяйское. Все, уходим! Бабай, дом поджигай!

– А с девкой-то как быть? Она же нас видела, ментам расскажет.

– Мне тебя учить, чиграш?

– Понял, Большак! – произнес Барабаев и зашагал в сени, где стояла канистра с керосином.

Криминальная обстановка в городе оставалась сложной, каждый последующий день походил на предыдущий: стрельба и грабежи, да вот еще драки по всему городу! В последние полгода дежурства проходили в усиленном режиме, что оправдывало себя всецело. Был составлен заранее график дежурств для первой и второй оперативно-следственных групп: под первым номером выезжала на убийства, число которых в городе за последний год увеличилось, а вторая – на менее тяжкие: ограбления, поджоги, каковых тоже случалось немало, кражи.

То, что нынешнее дежурство будет нелегким, стало понятно, когда поступили сводки по оперативной обстановке в городе. Тщательно с ними ознакомившись, Виталий Викторович перед выходом на дежурство собрал следственно-оперативные группы и зачитал количество совершенных преступлений. Чтение данных об оперативной обстановке в городе нужно было для того, чтобы каждый представлял сложность ситуации и был готов к тому, что их может ожидать за пределами управления.

Из криминальных сводок следовало, что по сравнению с прошлым дежурством количество преступлений заметно увеличилось, в особенности возросло количество грабежей и краж.

Увеличение краж было закономерным. Отменили карточки, цены на продукты снизились, у людей появился небольшой денежный запас, который хотелось потратить на одежду, на какую-то мебель, посуду, на продукты, недоступные в военное время. Пусть ненамного, но народ стал жить лучше. Вот преступники и зарятся на чужое…

Получив оружие и отпустив старую смену, приступили к дежурству, готовые к тому, что в любую минуту предстоит выехать на место преступления. Однако в городе, не считая краж и небольшого числа уличных ограблений, на удивление было тихо.

Где-то около часа ночи Щелкунова едва не сморил сон, и ему пришлось выпить два стакана крепкого чая, чтобы как следует взбодриться и прогнать дрему. Однако никаких заявлений о преступлениях не поступало, как не было и звонков в дежурную часть о совершении злодеяний. Когда было время, Щелкунов занимался бумажной работой, которой тоже было немало: следовало завизировать документы, в которые предстояло глубоко вникнуть; составить справки, написать отчеты, дать поручения, прочитать рапорты и отчеты.

За окном забрезжил рассвет, высвечивая в сумерках громадины домов, деревья, посаженные вдоль тротуара. За окном хмурый дворник шуршал метлой.

Все дежурство Виталия Щелкунова не отпускало ощущение, что непременно что-то должно произойти, но вот уже наступали утренние часы, а худшего не случилось. И вот, когда казалось, что выезд не состоится, прозвучал звонок оперативного дежурного.

– Товарищ майор, немедленно выезжайте по адресу Нагорная, четырнадцать. Мне только что сообщил наряд милиции, что есть подозрение на тройное убийство. Мужчины и двух женщин. Машина ждет вас у входа.

– Что именно произошло? – спросил Виталий Викторович, снимая с вешалки пиджак.

– Сгорел дом, в нем три трупа.

Щелкунов внутренне напрягся. То же самое произошло и в предыдущих случаях, когда поджигались дома после ограблений с убийствами.

– Уже выхожу, – ответил Виталий Щелкунов и положил трубку.

Внизу его уже дожидался капитан Рожнов, переодетый в гражданскую одежду, и следователь Зинаида Кац в форме сотрудника милиции; припадая на правую ногу, к легковой машине подошел эксперт-криминалист капитан Левин.

– Что с ногой, Герман Иванович? – поинтересовался Щелкунов.

– С прошлого дежурства еще. Присел на корточки, чтобы получше улики рассмотреть, а когда стал подниматься, то что-то в колене щелкнуло. Вот сейчас хожу и хромаю. Думаю, что мениск… Да вы не обращайте внимания, – отмахнулся капитан Левин, – я уже принял кое-какие меры, бинтом вот завязал. Надеюсь, что скоро пройдет.

– Вы бы побереглись, – невесело буркнул Виталий Викторович. – Не хватало нам проблемы, чтобы эксперта еще потерять. У нас и так людей наперечет.

– Кто же знал, что оно так обернется, – открыл Левин заднюю дверцу «ГАЗ-М‐20».

– Герман Иванович, садитесь впереди, – предложил Виталий Викторович. – Все-таки там места побольше, а у вас нога.

– Ну, если вы так считаете, – пожал плечами Левин и, распахнув дверцу, сел на переднее кресло рядом с водителем.

– Ну что вы тут стоите? Особого приглашения, что ли, дожидаетесь? – раздраженно произнес Щелкунов и, когда Валентин Рожнов с Зиной Кац разместились на заднем сиденье, устроился в салоне сам, слегка потеснив сидевшую рядом девушку. – Все, поехали! Адрес знаешь?

– Знаю, – откликнулся водитель.

Машина покатила по пустынным улицам. Щелкунов чувствовал напряжение Зинаиды – она сидела ровно, выпрямив спину, поверх сдвинутых коленей положила белые узкие ладошки и всем своим видом напоминала примерную школьницу. В сущности, таковой она и была, вряд ли ее характер как-то изменился.

В прошлый раз расстались не самым лучшим образом – состоявшийся разговор буквально не давал майору покоя. Щелкунов сожалел о сказанном, хотелось как-то загладить нечаянную вину, но как это сделать поделикатнее, он не представлял. Чуть повернувшись к Зинаиде, Виталий ощутил бедром тепло девушки.

– Тебе удобно?

– Не беспокойтесь, товарищ майор, – не глядя на Щелкунова, произнесла девушка. – Все в порядке.

Вот и поговорили, такое впечатление, что обоим и сказать-то нечего.

Уже через пятнадцать минут были на месте. Взгляду предстала ужасающая картина пожарища. Дом полностью уничтожен, вместо него лишь обугленные бревна, оставались лишь правая и задняя деревянные стены, значительно прогоревшие. Кровля обрушилась, и из кучи прогоревших досок торчали обожженные балки, исковерканная и помятая жесть. Майор прекрасно помнил это богатое, с красивыми наличниками деревянное строение. Хозяин любил свой дом, а потому ежегодно красил его в голубой цвет. Сейчас от него остались только почерневшие остовы да истлевшие столбы, продолжавшие испускать удушливый черный дым. Большое пламя спалило три дворовые постройки, включая сарай. Пострадал и добротный забор, находившийся от дымовища на расстоянии метров двадцати.

Место возможного преступления, как того требовали инструкции, огородили длинными вешками, между которыми протянули красную ленту со множеством узлов. Несмотря на ранний час, беда притянула к себе немало ротозеев, рассредоточившихся по всему периметру территории. Среди собравшихся было немало людей, искренне сопереживавших трагедии и знавших погибших близко.

В боевом пожарном облачении подошел начальник расчета, которого майор Щелкунов знал по прошлым случаям пожаров, поздоровавшись, он объяснил:

– К сожалению, ничего нельзя было сделать. Полыхнуло внезапно и сильно, под самое небо! Короче, мы приехали, а на том месте, где когда-то был дом, – уже кострище! Воды много вылили, но вот видишь, где-то еще угольки тлеют, – указал он в сторону сожженного сарая.

– Думаешь, подожгли?

– К гадалке не ходи! – заверил начальник расчета. – Хотя свое слово должна сказать еще экспертиза. Трупы лежали в положениях, несвойственных людям, погибшим на пожаре. Ведь пострадавший стремится как-то спастись, убежать, бывает, что смерть к нему приходит мгновенно. Потерял сознание, и все! А в этом доме трупы лежали неестественно распластанными, как будто бы до пожара им не было никакого дела.

– Я тебя понял, – поблагодарил майор Щелкунов и зашагал к обгоревшим трупам, прикрытым какой-то материей.

Валентин Рожнов и следователь Зинаида Кац уже опрашивали свидетелей, которые могли пролить свет на происходящее. Не было только участкового, с которым следовало бы поговорить в первую очередь и выяснить, что за люди проживали в этом доме. Хотелось думать, что участковый уполномоченный имеет весомую причину, чтобы не присутствовать на месте пожара, где погибли три человека.

Эксперт-криминалист капитан Левин уже раскрыл унифицированный криминалистический чемодан, в котором в специальных кармашках и отсеках располагались фотоаппарат, кусачки, дактилоскопическая пленка, небольшая отвертка, множество порошков, валики, ножницы, фотолинейка, пинцет, фонарь, лупа, в отдельной ячейке хранилась даже ножовка по металлу и еще множество всего того, что поспособствует проведению качественной экспертизы. Взяв несколько вешек и рулетку, Герман Иванович, осторожно переступая через валявшиеся на земле предметы, подошел к ближайшему трупу (судя по всему, принадлежавшему женщине – на нем сохранились фрагменты обгорелого платья) и оглядел его со всех сторон. Потом достал из кармана блокнот и принялся описывать место пожарища, сопровождая его детальными рисунками. Склонившись над телом, принялся рассматривать череп. И опять взялся за блокнот.

Рядом лежали еще два трупа, распластанные во всю длину. Один, подлиннее и пошире, судя по всему, принадлежал хозяину дома, тот, что поменьше, не иначе как женщине.

Стараясь не наступать на валявшиеся на земле предметы, Щелкунов подошел к обугленному трупу мужчины и, наклонившись, принялся его изучать. Ничего такого, что могло бы свидетельствовать о криминальном характере смерти. Конечно, неестественно ровное положение настораживает, но в его практике случалось и такое, когда люди сгорали прямо на своих кроватях. Вот точно так же, вытянувшись во весь рост. Сначала наступало отравление, а потом они сгорали. Но этот старик лежал на земле, ноги соединены вместе, локти прижаты к бокам, предплечья также сведены вместе и выставлены немного вперед.

А это что такое? Запястье стягивал электропровод. Таким же проводом были завязаны и ноги мужчины. Не вызывало никаких сомнений, что трупы имеют криминальный характер. Чтобы скрыть следы преступления, злоумышленники подожгли дом.

Капитан Левин сфотографировал место пожара, отметил вешками предметы, которые, по его мнению, могли бы приоткрыть тайну произошедшего преступления.

– Герман Иванович, какие-нибудь соображения имеются по этому делу? – спросил Щелкунов.

– Соображения, конечно же, имеются, – прервал эксперт работу. – Думаю, что мое мнение вряд ли отличается от вашего. Все трупы имеют криминальный характер, причем этих людей убили еще до того, как был совершен поджог. Вот, взгляните на этот труп… Судя по всему, это труп девушки. Видите, как он лежит?

Хрипунов почувствовал, что лицо его дрогнуло. Невозможно было представить, какие страдания она испытала перед своей кончиной. Не первый раз приходится наблюдать за зверствами, но оставаться равнодушным не получалось.

Виталий едва кивнул:

– Да, вижу… Перед смертью ее изнасиловали.

– Все верно, – тусклым голосом подтвердил капитан Левин. – Раздвинутые ноги, типичное положение для изнасилованных и убитых впоследствии женщин… Но я еще внимательно осмотрел ее труп. Череп бедной женщины буквально разбит на куски. Такое не может случиться при обрушении кровли. Ее били по голове предметом, очень напоминающим молоток. Одного удара было бы вполне достаточно, чтобы ее убить, но таких ударов было не менее десятка. Этот убийца – настоящий зверь! В нем нет ничего человеческого.

Майор Щелкунов знал Германа Левина как человека невероятно сдержанного, где-то даже флегматичного, но сейчас в его глазах, всегда спокойных, полыхнула настоящая ярость.

– Соглашусь с вами, – с горечью сказал Виталий Викторович.

– Следующие два трупа, – успокоившись, продолжал капитан Левин, – мужской и женский. Также были умерщвлены до поджога. Трудно сказать, как именно они были убиты, но то, что это произошло до поджога, говорю с полной уверенностью.

– Можете сказать, где именно был очаг возгорания?

– Вот как раз сейчас я это и выясняю. Давайте подойдем вот сюда. – Левин перешагнул толстую обугленную балку, обогнул нагромождения прогоревших досок и остановился у трупа мужчины. – По предварительным данным, возгорание произошло именно здесь. Очень сильно обгорел труп, деревянные покрытия, даже некоторые камни на печи растрескались, – кивнул он в сторону закопченной печи, стоявшей в самом углу. – Такого сильного теплового воздействия мы не замечаем в других местах. По характеру дальнейшего прогорания можно судить, что пламя распространилось именно отсюда в различных направлениях. Термических повреждений на строительных конструкциях значительно меньше, да и шкафы, тумбочки, вещи не так сильно обгорели, как в этом самом месте. Потому что в очаге пожара горение происходит при более высоких температурах и длится гораздо больше времени. Ну а правая и задняя сторона дома вообще пострадали меньше, чем остальные. – Подняв закопченную канистру, капитан Левин продолжил: – Думаю, что для поджога воспользовались именно этой емкостью. В ней был керосин. Им облили труп, пол, стены, а потом подожгли. Огонь за считаные минуты распространился по всему дому. Более детально я уже распишу в отчете. В этом поджоге есть еще одна особенность…

– Что за особенность? – хмуро отозвался Виталий Викторович. Его раздражала манера эксперта говорить загадками.

– Взгляните на этот материал, – указал Левин концом карандаша на обгорелую материю. – Как вы думаете, что это?

– Какой-то кусок материи, но что именно, затрудняюсь ответить.

– Это наволочка, – подсказал эксперт. – Пуговица даже осталась. Вот разрез на ней… Он обуглился. Преступники вспороли подушки, а затем осыпали трупы перьями, облили их керосином и подожгли.

Свидетелей, видевших из окон своих домов, как полыхнуло соседское жилище, оказалось пятеро. Немедленно выскочив на улицу, они даже приняли участие в тушении пожара. Но предпринятые усилия оказались тщетны. Никто из них преступников не видел.

Очевидцем преступления стал лишь семидесятилетний старик, которого мучила бессонница. Он увидел, как незадолго до пожара в дом к Кашафутдиновым вошло трое неизвестных. Вот только как они выглядели, рассмотреть в темноте не сумел.

Телефонный звонок, прозвеневший в приемной главы правительства, показался министру государственной безопасности Виктору Абакумову невероятно громким. Посмотрев на личного помощника Сталина генерал-майора Поскребышева, колдовавшего над бумагами, он невольно затаил дыхание.

С подчеркнутой неторопливостью Поскребышев закрыл папку с документами и отложил ее в сторону, после чего безо всякой спешки поднял дребезжащую телефонную трубку:

– Да, товарищ Сталин… Он в приемной. – После чего Александр Поскребышев положил трубку на телефонный аппарат и посмотрел на Виктора Семеновича, сидевшего напротив в глубоком удобном кресле. – Проходите, товарищ Абакумов, Иосиф Виссарионович ждет вас.

Министр взял кожаную папку, лежавшую на подлокотнике, молодцевато поднялся и зашагал в сторону двери, за которой находился кабинет руководителя страны.

Перешагнув порог просторного светлого помещения, Абакумов остановился и, приподняв подбородок, посмотрел на товарища Сталина, сидевшего за письменным столом и что-то помечавшего синим карандашом на страницах объемной книги в красном переплете.

– Здравия желаю, товарищ Сталин, – бодро произнес Абакумов.

Иосиф Виссарионович глянул на вошедшего министра, поздоровался кивком и, указав на длинный придвинутый стол, застеленный добротным зеленым сукном, со многими стульями по обе стороны, негромко предложил:

– Садитесь, товарищ Абакумов.

Высокий, статный, уверенно смотревшийся даже в кабинете главы правительства, министр государственной безопасности присел на стул, ближайший к Сталину.

– Вы выполнили мою просьбу? – мягким доброжелательным голосом поинтересовался Иосиф Виссарионович, откинувшись на спинку кресла.

– Так точно, товарищ Сталин, – ответил Абакумов и, развязав кожаную папку зеленого цвета, вытащил из нее пачку сброшюрованных бумаг. – Здесь аналитическая справка почти на сто пятьдесят страниц, в которой говорится о том, что думают наши граждане о денежной реформе сорок седьмого года, – доложил Абакумов. Поднявшись, он положил перед Сталиным книжицу. – Исследования мы проводили во всех союзных и автономных республиках, а также в большинстве областей и крупных городах. Эта справка – всего лишь выжимка из доклада. А расширенный доклад составит пятьсот страниц убористого текста.

Кабинет Иосифа Виссарионовича не претерпел существенных изменений, как и в годы войны, оставался аскетически обставлен, даже мебель прежняя. Вот только вместо карт боевых действий, что находились на его столе все военные дни, теперь лежали отчеты, книги, многочисленные папки, стопки газет. Перед главой государства после войны стояли совершенно другие задачи. Назвать их легкими не поворачивался язык.

Сталин лишь едва кивнул и, перевернув несколько страниц, углубился в чтение.

Состоявшаяся денежная реформа назревала давно. Подготовка к ней началась еще в сорок третьем году в глубочайшей секретности, но удалось провести ее только через четыре года. Для проведения реформы имелись серьезные основания. За годы войны многократно увеличились военные расходы, а производство товаров народного потребления сократилось, перестали шить даже гражданскую одежду, весь материал уходил на фронт, существенно уменьшился рыночный товарооборот. Чтобы сократить все возрастающий дисбаланс, потребовалось пускать в обращение большое количество денег, покупательная способность которых не обеспечивалась товарной массой. В довершение к этому на оккупированных территориях немцы принялись выпускать фальшивые деньги, попавшие в обращение, которые были превосходно отпечатаны и мало чем отличались от настоящих. Излишки денежной массы следовало вывести из использования. Рубль обязан был решить и внешнеполитическую задачу – занять место резервной валюты в нарождающемся лагере социализма.

Суть реформы заключалась в том, чтобы в течение одной недели обменять находившиеся в обращении денежные знаки на новые в соотношении 10 рублей старого образца на 1 рубль нового образца. Одновременно с этим планировалось отменить карточную систему снабжения продовольственными и промышленными товарами, а также отменить высокие цены по коммерческой торговле и ввести единые сниженные государственные розничные цены на продовольствие и промтовары. Предпринимаемые действия должны были повысить благосостояние советских граждан.

Однако в результате проведенной денежной реформы благосостояние граждан не только не улучшилось, а, наоборот, стало хуже прежнего. Недовольство нарастало, и руководителю страны хотелось знать, какие настроения царят отдельно в каждом регионе страны.

Неожиданно Иосиф Виссарионович закрыл папку с аналитической справкой и, отложив ее в сторону, сказал:

– Я, конечно же, детально изучу с заключением, но мне бы хотелось услышать от вас краткое изложение. Буквально в нескольких словах.

– Прошло уже полгода со дня начала денежной реформы, можно уже сделать кое-какие выводы. – Виктор Абакумов на секунду умолк, соображая, как лучше построить доклад. Сталин не терпел пустословия от подчиненных, да и сам был немногословен. Требовал от докладчиков именно то, что относится к конкретной ситуации. – На руках у населения осталось еще очень много денег, которые они так и не успели обменять. В основном это касается крупных городов… Москва здесь лидирует. Люди говорят, что обмен носит больше конфискационный характер… Введенные государством цены значительно выше тех, что были до реформы. При этом зарплаты граждан растут весьма медленными темпами. Во многих регионах такое положение дел вызывает самое настоящее возмущение.

– А что вы скажете о росте преступности именно в сорок седьмом году?

– Это связано в первую очередь с тем, что на руках у населения осталось очень много денег.

– Хорошо, товарищ Абакумов. Можете быть свободны.

Генерал-полковник Абакумов поднялся и, взяв со стола папку, вышел из кабинета.

Иосиф Виссарионович вновь открыл доклад и вчитался в текст. Чекисты детальнейшим образом провели исследования: подкрепляли их статистикой, графикой, аналитическими анализами, цитировали Ленина. «Данная мера, несомненно, встретит сильнейшее противодействие… Мы встретимся грудь с грудью с классовым врагом. Борьба будет тяжелая, но благодарная…» Такое мнение Владимир Ильич высказал в 1918 году, когда царские рубли менялись на деньги социалистического российского государства. Классовых врагов уже нет, но ситуация весьма схожая. По оценке Госбанка, после обмена старых денег на новые на руках у населения оставалось около четырех миллиардов рублей. Деньги должны идти в оборот, работать на промышленность, а не лежать где-то по сберкассам и в кубышках. Именно поэтому в течение года придерживались дефицитные товары, чтобы после обмена денег особо востребованную продукцию выбросить на рынок. В первую очередь это, конечно же, касалось предметов первой необходимости и одежды на все сезоны. Советский народ долго испытывал лишения и сейчас должен осознать, что руководство страны заботится о нем. Следует снять бронь на товары из государственных резервов, они тоже должны пойти на рынок.

Дверь открылась, и в кабинет, сжимая две пачки писем, перевязанные обычной бечевкой, вошел Поскребышев.

– Что это за письма? – удивленно спросил Иосиф Виссарионович.

– Это письма из Казани, – пододвинул Поскребышев корреспонденцию к середине стола.

– Все сразу? – невольно подивился товарищ Сталин.

– Все сразу, товарищ Сталин.

К Иосифу Виссарионовичу попадала не всякая корреспонденция, лишь наиболее значимая, которая преодолевала многоуровневый фильтр. Чаще всего генералиссимус прочитывал даже не письма, а выписки из них, на которые нужно обратить особое внимание. Этим вопросом занимался личный секретарь Сталина. Прочитав их, Поскребышев решал: передать их Иосифу Виссарионовичу или нет. Эти письма достойны были его внимания.

– Что же в них может быть такого особенного? – поднял Иосиф Виссарионович удивленные глаза на Александра Николаевича.

– Судя по этим письмам, в Казани очень тяжелая криминогенная обстановка. Я бы даже сказал – близкая к критической. Народ жалуется, что в городе совершаются убийства, а расследование преступлений не ведется должным образом. Бандиты убивают горожан целыми семьями, а милиция продолжает бездействовать! Таких писем много, я принес только малую часть из них. На мой взгляд, Министерство внутренних дел Татарии не справляется со своими задачами. В республике до сих пор осталось много дезертиров, которые прячутся в лесах. Они сбиваются в банды, терроризируют местное население, грабят магазины, склады.

– Невеселую картину ты мне обрисовал, – хмуро обронил товарищ Сталин.

– Я подготовил для вас записку с поступившей корреспонденцией и с некоторыми цитатами из писем. Могу вам сейчас принести.

– Не нужно… Я прочту все эти письма, – ответил Иосиф Виссарионович.

Включив настольную лампу, Иосиф Виссарионович вытащил из конверта первое письмо, написанное сорокалетней женщиной Клавдией Попандопуло, которая рассказала об убийстве своего брата Григория Попандопуло и всей его семьи: жены Екатерины, его семидесятилетней тещи и трех его малолетних дочерей, младшей из которых было всего-то три года. При вскрытии трупа Екатерины Попандопуло выяснилось, что она была беременна четвертым ребенком, мальчиком. Каждая строчка письма буквально была пропитана страданием. Милиция оказалась бессильной в раскрытии совершенного злодеяния. «…Дорогой товарищ Сталин. Милиция в Татарии бездействует, к кому мы только не обращались, нам везде говорят одно и то же: “Мы работаем над вашим делом”. Однако ничего не происходит, нас не вызвали даже в качестве свидетелей. Только вы и можете нам помочь… Сил уже нет терпеть беззаконие, происходящее в республике…»

Иосифу Виссарионовичу пришлось выдержать значительную паузу, прежде чем приступить к прочтению следующего письма. Второе письмо было от двоюродного брата Фаттаха Кашафутдинова, семидесятилетнего старика, убитого вместе с двумя родственницами. Дом был ограблен и подожжен. Следствие ведется, но убийцы до сих пор не найдены.

Открыв пачку «Герцеговины Флор», Сталин вытащил несколько папирос и, порвав их, накрошил табак в чашу. Взяв чубук, он прошелся с трубкой по комнате; вернувшись, поднял со стола коробок спичек и запалил табак. Сделав две глубокие затяжки, взял письмо, лежавшее сверху. В нем рассказывалось об убийстве семьи мыловаров Заславских, погибли три человека, в том числе маленький ребенок. «…Это какими же нелюдями нужно быть, чтобы ножом кромсать четырехлетнее дитя… Однако следствие не продвинулось и на шаг…» Под сообщением, переполненным отчаянием и горем, подписалось более тридцати человек…

Преступность в Татарии принимала катастрофический характер: убийства носили массовый характер, но особенно тяжелая ситуация складывалась в Казани – разбои и грабежи стали обычным делом. Министерство внутренних дел республики не справлялось с возложенными на него обязанностями, не обеспечивало безопасность своих граждан. Даже в самом начале войны, когда значительная часть сотрудников милиции ушла на фронт и бандиты, почувствовав ослабление власти, все более наглели, обстановка в городе оставалась более спокойной. Следовало принимать самые решительные меры! В противном случае недовольство граждан может вылиться в открытое противостояние с властью, которое может привести к куда худшим последствиям.

Иосиф Виссарионович глянул на напольные часы, стоявшие в углу кабинета, – стрелка приближалась к часу ночи, – после чего поднял трубку и негромко произнес:

– Пригласите ко мне министра Круглова.

– На сколько часов его записать, товарищ Сталин? – откликнулся Поскребышев.

– Мне он нужен сейчас, – строгим голосом произнес Иосиф Виссарионович и, не дожидаясь ответа, положил трубку.

Генерал-полковник Сергей Никифорович Круглов пришел домой в полдвенадцатого ночи. Поужинал, уложил спать сына, твердо решившего его дождаться, и, немного расслабившись, стал в кабинете просматривать документы, что захватил с собой. Их следовало прочитать до завтрашнего дня.

Набирало обороты «трофейное дело», инициированное еще два года назад после ареста маршала Новикова, когда он дал следствию показания против маршала Жукова. По его заверению, Георгий Константинович вывез из Германии в личное пользование изрядное количество мебели, различные произведения искусства, а также другое трофейное имущество. Показания Александра Новикова подкреплялись докладной запиской министра Вооруженных сил СССР Булганина товарищу Сталину, в которой он конкретно написал, что «в Ягодинской таможне (вблизи г. Ковеля) задержано 7 вагонов, в которых находилось 85 ящиков с мебелью. При проверке документации выяснилось, что мебель принадлежит маршалу Жукову». К уголовной ответственности привлекли двух генерал-полковников, пятерых генерал-лейтенантов и четырех генерал-майоров. Но расследование продолжалось, вовлекая в свою орбиту все большее количество офицеров.

А тут еще обнаружилось немало злоупотреблений в период денежной реформы и отмены карточек на продовольственные и промышленные товары. Был выявлен широкий круг высокопоставленных лиц, располагающих крупными суммами денег, пытавшихся в период денежной реформы сохранить их полную стоимость. В этих целях, используя служебное положение, они вкладывали нажитые преступным путем деньги в кассы магазинов, учреждений, а также в отделения Госбанка, оформляя эти операции задним числом.

Телефонный звонок заставил его отвлечься от изучения документов.

– Слушаю, – произнес Круглов.

– Добрый вечер, Сергей Никифорович, это вас Поскребышев беспокоит.

– Да, я узнал вас, Александр Николаевич.

– Вы не могли бы сейчас подъехать к Иосифу Виссарионовичу?

«Ох уж эти вежливые обороты личного помощника товарища Сталина. Попробуй возрази!»

– Уже одеваюсь. А вы не могли бы мне подсказать, по какому именно вопросу меня вызывают?

– Иосиф Виссарионович вам скажет об этом лично! Машина за вами уже выехала!

В глубокой задумчивости Сергей Круглов положил трубку: не так часто руководитель страны вызывает его к себе посредине ночи.

– Что-нибудь случилось? – встревоженно спросила Таисия.

– Меня вызывают к Сталину… Видно, что-то важное. Не переживай, все в порядке, – улыбнулся Сергей Никифорович, пытаясь успокоить жену. В дверь негромко постучали.

– Кажется, машина за мной приехала. – Генерал-полковник Круглов скорым шагом вышел из кабинета.

– Как добрались, товарищ Круглов? – спросил Иосиф Виссарионович, пожимая ладонь министра.

– Сейчас безлюдно, получилось доехать быстро, товарищ Сталин, – бодро ответил Круглов.

Иосиф Виссарионович оставался спокойным, прочитать что-либо по его бесстрастному лицу было невозможно – не было даже намека на какую-то тревожность.

– Присаживайтесь, – предложил Сталин один из стульев.

Генерал-полковник Круглов немедленно подчинился. Но Иосиф Виссарионович не торопился садиться, мягко ступая, расхаживал по кабинету и, похоже, совершенно не спешил заводить разговор, ради которого вызвал его к себе на ближнюю дачу.

Неожиданно повернувшись, Иосиф Виссарионович заговорил:

– Неделю назад вы мне докладывали о криминогенной обстановке в стране.

Генерал-полковник Круглов попытался подняться, чтобы ответить, но Иосиф Виссарионович лишь махнул рукой, заставив министра опуститься на место.

– Так точно, товарищ Сталин. Особое внимание уделялось тому, что особо тяжкие преступления: убийства, грабежи, изнасилования – пошли на спад. Конечно, пока еще рано сравнивать наметившуюся тенденцию к понижению преступлений с довоенным периодом, но в некоторых крупных городах их число уменьшилось почти на двадцать процентов.

– Но почему-то вы не упомянули Казань, а там, насколько мне известно, далеко не самая радужная ситуация. Что вы можете сказать о криминогенной обстановке в Казани?

– Там не только не упала преступность, но даже возросла. До этого года в Татарии министром внутренних дел был генерал-майор Горбуллин, но ему за период работы так и не удалось сбить волну преступности, за что он и был отстранен от своей должности. Сейчас на его место поставлен полковник Шагалей Зиннатович Ченборисов. До этого он работал в Башкирии. Но в Татарии он человек не новый, по национальности татарин, был заместителем министра внутренних дел в Татарии, в этой должности проявил себя с самой лучшей стороны. И нами было принято решение утвердить его в должности министра. С его назначением мы связываем улучшение криминогенной ситуации как в Казани, так и в целом по республике.

– Надеюсь, что так оно и будет в действительности. Буду внимательно следить за всем тем, что происходит в Казани. Это очень важный для нас регион… Он и при царизме был непростым, и сейчас тоже. С начала войны в Казань из Москвы эвакуировано очень много военно-промышленных заводов. Люди там прижились, освоились на новом месте, хорошо работают, получают высокие зарплаты. Жилищные условия им тоже создали. Так что нет никакой надобности перевозить заводы обратно. Скоро Казань станет очень крупным промышленным центром, и мы должны исходить из того, что этот город имеет для страны большое значение. – Кивнув на письма, лежавшие на столе, Иосиф Виссарионович продолжил: – Но криминальная ситуация в Казани, судя по этим письмам, одна из самых худших в Советском Союзе, и нужно сделать все возможное, чтобы ее улучшить.

– Товарищ Сталин, ситуация будет исправлена в самое ближайшее время.

– Как вы собираетесь это сделать?

– Для содействия милиции привлечем солдат внутренних войск. Усилим ночное патрулирование. В помощь местным следственным органам направим в Казань лучшие кадры.

– Все это правильно… Но для начала нужно ввести в Казани комендантский час… Согласуйте этот вопрос с первым секретарем Татарского обкома товарищем Муратовым. Если бандиты объявили советским гражданам войну… что ж, мы принимаем этот вызов и будем поступать с ними по законам военного времени. Все эти банды должны быть ликвидированы! Наши люди пережили очень суровые военные годы и вправе рассчитывать на то, чтобы государство позаботилось об их безопасности и обеспечило им достойную жизнь.

– Есть, товарищ Сталин! – живо отозвался генерал-полковник Круглов.

– Можете быть свободны… Хотя постойте. – Иосиф Виссарионович подошел к столу, собрал лежавшую на нем почту и протянул ее министру МВД. – Это вам, товарищ Круглов. Ознакомьтесь с этими письмами. Хотя даже письмами их назвать трудно. Скорее всего, это воплощение боли. Кровоточит буквально каждая написанная строчка.

Взяв корреспонденцию, Круглов вытянулся:

– Разрешите идти?

– Идите, – негромко ответил Иосиф Виссарионович, едва кивнув.

Все последующие часы, до самого рассвета, Сергей Никифорович читал письма, переданные ему товарищем Сталиным. Понимал, что это всего лишь небольшая часть посланий, дошедших до Кремля, в действительности их должно быть несравненно больше. Курил одну папиросу за другой, наполняя небольшую комнату все больше дымом. Сон пропал, непонятно куда подевалась усталость, а ведь когда вернулся домой, то казалось, что буквально валится с ног от усталости. Прочитанное производило удручающее впечатление.

В кабинет робко заглянула Таисия и несмело поинтересовалась:

– Сережа, ты так и не ложился? Тебе нужно немного поспать. Хотя бы два часа.

– Не могу, Таисия, – признался Сергей Круглов. – Как-то не спится. Прочитал вот эти письма, что мне передал товарищ Сталин, и сон как-то напрочь отшибло! Вроде бы немолодой, на фронте повидал всякого, там людское горе через край лилось, а тут письма прочитал от обычных граждан… Вот это, например, – поднял он со стола три листка бумаги, исписанных, убористым почерком, – об убийстве целой семьи с тремя малолетними детьми, меня так тряхнуло, что до сих пор в себя не могу прийти. Ладно, ты иди… Мне еще поработать нужно, а там, может быть, действительно удастся немного поспать.

– Сережа, ты бы хоть форточку открыл, а то ведь совсем дышать нечем.

Не сказав более ни слова, Таисия ушла, плотно прикрыв за собой дверь. Сергей Никифорович с силой воткнул папиросную гильзу в стеклянную пепельницу и открыл форточку, запустив в комнату прохладный утренний воздух. Через площадь пробежала девушка в желтом платьице. Новый день вступал в свои права. Постояв немного у окна, Круглов поднял телефонную трубку.

– Соедините меня с министром МВД Татарии.

– Ожидайте, – прозвучал приятный женский голос.

Через несколько секунд в трубке раздался бодрый голос полковника Ченборисова:

– Здравия желаю, товарищ министр.

Голос Шагалея Зиннатовича никогда не менялся вне зависимости от времени звонка: всегда живой, энергичный, преисполненный энергии. Наверняка минуту назад он крепко спал, возможно, что даже нежился в объятиях любимой женщины. Но телефонный звонок из Москвы, которым невозможно было пренебречь, заставил его немедленно отложить сопутствующие дела и ответить Круглову.

– Шагалей Зиннатович, я бы хотел с вами увидеться. Вы можете сегодня приехать в Москву, скажем, в два часа? – Голос прозвучал не столь бодро, как ему хотелось бы. Бессонная ночь сказывалась на настроении.

Всего-то небольшая пауза, которую можно истолковывать как угодно – беспокойством о незавершенном важном деле; размышлением о совещании, которое следовало провести, – но только не сомнением. Министр Круглов уже предполагал ответ и предвидел план следующих действий: в наступившее утро министр МВД Татарии соберет небольшой чемодан для предстоящей поездки в Москву и отправится в столицу самым ближайшим рейсом. Не исключено, что даже на военном самолете.

– В четырнадцать часов я буду у вас, товарищ министр.

– Тогда до встречи, – попрощался генерал-полковник Круглов и положил трубку.

Шагалей Зиннатович еще с минуту держал в руке телефонную трубку, как если бы рассчитывал на продолжение разговора, а потом аккуратно положил ее на аппарат.

– Кто это был? – с тревогой спросила жена.

– Министр Круглов, – ответил Ченборисов, понимая, что после такого звонка сна не предвидится. – Сегодня в два часа дня я должен быть в Москве.

– Что случилось?

– Не знаю, он ничего не сообщил, – хмуро ответил Шагалей Зиннатович. Вот такие звонки в раннее утро настроения точно не добавляют. Куда было бы меньше тревоги, если бы телефонный разговор состоялся в начале рабочего дня.

В восемь часов утра самолет «Ил‐12» будет выполнять грузовой рейс до Москвы. Присутствие пассажиров на борту не приветствуется, но вряд ли экипаж станет возражать, если его попутчиком станет министр МВД Татарии.

– И когда ты отъезжаешь?

– В восемь часов утра, самолет ждать не будет. Кажется, у нас оставалась гречневая каша с говяжьей тушенкой? – поинтересовался Шагалей Зиннатович.

– Да, есть. – Жена поднялась с постели. – Я сейчас ее подогрею и соберу тебе чемодан в дорогу.

– Хорошо, – произнес Ченборисов, доставая из шкафа мундир.

На военный аэродром Измайлово, располагавшийся в ближнем пригороде на востоке Москвы, несмотря на сгустившийся туман, самолет приземлился без происшествий в точно обозначенный час. Через длинные витиеватые космы облаков, возлежавшие над взлетным полем, просматривались силуэты аэродромных построек, длинные ангары. Погода была так себе и в ближайшее время улучшиться не обещала. Обратно в Казань, скорее всего, предстоит выезжать на поезде.

В 13:45 полковник Ченборисов прошел в административное здание МВД СССР на улице Огарева, а уже в 14:00 перешагнул порог кабинета министра МВД СССР генерал-полковника Круглова.

На противоположной стене был закреплен портрет товарища Сталина, прикуривающего трубку от горящей спички. На окнах тяжелые бордовые портьеры, едва пропускавшие в кабинет солнечный свет. За широким дубовым столом сидел министр Круглов и читал какие-то документы. Увидев вошедшего полковника Ченборисова, он захлопнул папку и, поднявшись, шагнул ему навстречу.

– Как добрались, Шагалей Зиннатович? – дружески поинтересовался Сергей Никифорович, пожимая ладонь вошедшему. – Погода ведь нелетная, туманом весь город затянуло, я думал, что вы опоздаете.

– Добрался благополучно, товарищ министр. Действительно, мог бы не успеть к назначенному времени, если бы летчики из шестьдесят пятого отдельного транспортного авиаполка не помогли.

– Они молодцы, свое дело знают, – легко согласился генерал-полковник Круглов. Предложив полковнику Ченборисову присесть, Сергей Никифорович продолжал: – Давайте сразу поговорим о деле, меня очень тревожит криминогенная ситуация, сложившаяся в Татарии, в частности в Казани… Я тут ознакомился с отчетами руководителей наших ведомств в других регионах страны, – приподнял он объемную папку, – и ваша республика имеет худшие показатели… Особенно по раскрытию особо тяжких преступлений… Прямо скажу, удручающая картина. Вчера меня вызвал к себе товарищ Сталин и выразил неудовольствие всплеском преступности в вашей республике… Получается, что Иосиф Виссарионович выразил недоверие всему Министерству внутренних дел СССР, за которое в ответе лично генерал-полковник Круглов. Что вы на это скажете, Шагалей Зиннатович?

Именно с таких негромких и полных сочувствия слов начинались крупные неприятности. При разговоре с проштрафившимся подчиненным генерал-полковнику ни к чему повышать голос, ему достаточно только нахмурить брови, чтобы вызвать у того душевный трепет.

– Товарищ министр, я совсем недавно вступил в свою должность. Возможно, я не во все дела успел вникнуть, но я делаю все от меня зависящее, чтобы сбить волну преступности в республике. Нередко я даже сам участвую в допросах подозреваемых.

– Напомните мне, кем вы служили в войну?

– Занимал пост начальника оперативной группы НКВД СССР при 48-й армии, проводил допросы пленных немцев.

– Вот видите, ваше назначение на столь высокую должность не было случайным. Партия доверяет вам. Со следственными методами, как говорится, вы знакомы не понаслышке. Тогда объясните мне, почему не раскрываются или плохо раскрываются особо тяжкие преступления в Казани? Вот здесь, на столе, у меня лежит стопка писем от граждан вашей республики, которые взывают о помощи! А помощь не приходит… Получается, что милиция вашей республики пасует перед преступниками и не способна раскрывать злодеяния. – Взяв развернутое письмо, генерал-полковник продолжил: – Взять хотя бы вот этот недавний случай… В частном доме убивают профессора Казанского сельскохозяйственного института Николая Алексеевича Манцевича и его сестру Марфу Алексеевну Манцевич… Их ограбили, убили, а потом вырвали у них изо рта золотые коронки! Эти сволочи издевались над людьми хуже фашистов!.. Затем они включили электроплитку, раскалили ее докрасна, а потом положили на нее стопку газет и устроили в доме сквозняк! И дом сгорел за считаные минуты. Вот здесь я читаю заключения судебных медиков… и они пишут, что по копоти, обнаруженной в легких потерпевших, следует, что хозяин дома Манцевич и его сестра сгорели заживо! Разумеется, это не единственный случай, в Казани от рук преступников гибнут целые семьи!

На лбу Шагалея Зиннатовича выступила испарина. Хотелось промокнуть ее платком, что лежал в его правом кармане. Руки вдруг отяжелели, став свинцовыми. Не было возможности даже пошевелить ими.

– Это дело рук банды, которая проходит у нас под названием «Стервятники». По нашим данным, банда многочисленная. Нам известно описание некоторых участников. Банда хорошо законспирирована, с жесткой дисциплиной, подобраться к ней крайне сложно. Каждый член банды имеет специализацию: одни наводят на состоятельных граждан, другие планируют ограбление и совершают его, третьи продают награбленное. Каждый преступный эпизод банды я беру под свой личный контроль, – прохрипел полковник Ченборисов.

– Личный контроль, это, конечно же, очень хорошо, но, может, следует уделять больше внимания кадровой политике? Осуществлять правильный подбор следственных работников, способных раскрыть тяжкие преступления? Или у вас в республике нет опытных кадров?

– Опытные кадры имеются, товарищ министр, – не согласился полковник Ченборисов, – но их немного, а потом, они часто бывают перегружены делами…

– Вы сказали «перегружены делами»? – прищурился генерал-полковник, заметно удивившись. – Мы все перегружены делами… Но разве это причина, чтобы не выполнять свои прямые служебные обязанности? От работников, неспособных справляться, нужно немедленно освобождаться! Вы хорошо меня поняли? – не повышая голоса, спросил министр.

Стойко выдержав нацеленный на него взгляд генерал-полковника, Шагалей Зиннатович, справляясь с образовавшейся сухотой в горле, произнес глуховатым голосом:

– Так точно, товарищ министр!

– Советую вам с преступниками действовать пожестче! Бандиты свободно разгуливают по ночным улицам Казани, чувствуют себя в столице республики едва ли не полными хозяевами! А вы не в состоянии что-то предпринять… Придется вам помочь, для начала следует ввести в Казани комендантский час!.. А вы что думали? – спросил Сергей Никифорович, глядя прямо в изменившееся лицо Шагалея Зиннатовича. – Это тоже война, только совсем другая, с матерыми уголовниками… Война пришла в наши города, в которых живут мирные граждане! И мы просто обязаны их защитить. На войне как на войне!

– На моем уровне такие вопросы не решаются. Без согласия первого секретаря Татарского обкома КПСС Муратова Зинната Ибятовича ввести комендантский час будет сложно.

– Я поговорю с Зиннатом Ибятовичем. Мы с ним давние приятели.

Знакомство Круглова с Муратовым состоялось два года назад, когда их избрали депутатами Верховного Совета СССР 2-го созыва. Так получилось, что их места располагались рядом, что дало им возможность поближе познакомиться. Завязавшееся знакомство продолжилось и после завершения созыва и переросло в нечто похожее на приятельские отношения, чему также способствовали и служебные дела.

Генерал-полковник Круглов, как человек дотошный, не путавший личные отношения со служебными, завел на Муратова Зинната Ибятовича папочку, куда записывались как его достижения, так и некоторые промахи в работе. Из этого личного дела под номером «73 ЗМ» министру было известно, что Муратов оказался первым татарином, возглавившим Татарский обком КПСС. Шестнадцать его предшественников к титульной нации не относились.

Зиннат Муратов был на хорошем счету у руководства страны, и за два года, что он находится на должности первого секретаря обкома, к нему не было ни единого нарекания. Грамотный, энергичный и деятельный, он сумел сплотить вокруг себя местную элиту.

Разумеется, как и всякий крупный руководитель, Муратов был человеком непростым, но он умел выслушивать и принимать верные решения.

– И еще вот что… – продолжил Круглов. – Даю вам месяц, чтобы покончить с бандой «Стервятники». Если в течение этого срока преступники не будут найдены и наказаны, вам придется отвечать за это лично. А теперь можете быть свободны!

Дождавшись, когда полковник Ченборисов выйдет из кабинета, Сергей Никифорович взял телефонную трубку, поднес ее к уху и произнес:

– Соедините меня с первым секретарем Татарского обкома КПСС Муратовым Зиннатом Ибятовичем.

С утра состоялся трудный разговор с начальником УГРО города майором Абрамом Борисовичем Фризиным, напрямую обвинившим отдел ББ в бездействии (видно, крепко ему начальство хвост накрутило). Не особо выбирая слова, принялся распекать:

– Банда «Стервятники» до сих пор не обезврежена. Мало того что они не пойманы, так преступники с каждым разом все более звереют и становятся все более жестокими при полной бездеятельности целого отдела!

Выслушивать подобные тирады было крайне тяжело (да и справедливости в них было мало), майор Щелкунов дважды пытался возразить, но майор Фризин резко обрывал его вступления и добавлял, что дисциплина в отделе резко пошатнулась (будто и не было между ними никакой дружбы – рубил буквально сплеча) и следует подумать о кадровой политике, а возможно, об увольнении некоторых «персонажей». Только когда всецело выкипел и к сказанному уже нечего было добавить, Абрам Борисович устало произнес:

– Виталий, ну ты сам все понимаешь не хуже меня… Если мы этих гадов не поймаем в ближайшие дни, так нас попрут отсюда поганой метлой! Никто даже не вспомнит наши былые заслуги.

Виталий Викторович едва кивнул и столь же безрадостно ответил:

– Знаю, товарищ майор, и делаю все возможное, чтобы поймать преступников.

– Вот и хорошо, – отозвался Фризин и вышел из кабинета.

Оставшись в одиночестве, Щелкунов должен был ощутить чувство облегчения, однако оно не наступало. «Фризина тоже можно понять, ему достается куда крепче – чем выше находишься, тем ветры сильнее! Все по делу говорил, тут не придерешься. Плохо работаем – еще три убийства по улице Нагорной. Сам хозяин Фаттах Кашафутдинов, его внучка и племянница. И опять “Стервятники”! Почерк тот же: бандиты проникают через окно, грабят квартиру и, чтобы уничтожить следы преступления, поджигают дом. Но в последнее время убийцы стали допускать ошибки. Экспертиза показала, что на Суконной слободе и в доме у Тузова стреляли из одного оружия, а именно из пистолета марки “вальтер”. Удар бойка, кроме приметной вмятины, оставлял едва заметную царапину на гильзе».

«Где же ниточка, за которую можно было бы потянуть и размотать весь этот преступный клубок? – размышлял Щелкунов. – Эх, Валентин, если бы не твоя досадная оплошность в доме Тузовых, то остальные убийства могли бы и не произойти, да и старые преступления удалось бы распутать. Сейчас мы бы допрашивали преступников вот в этом самом кабинете. Теперь же придется начинать все с самого начала: искать улики, выявлять возможных свидетелей, разрабатывать возможные версии. Собака на месте убийства семьи Кашафутдиновых отказалась брать след преступников – видно, сыпанули табак, понимая, что будет привлечена ищейка. Однако отъезжали бандиты на легковой машине. И подтверждение тому – рядом с ограбленным домом обнаружены следы протекторов, скорее всего, “Победы”. Соседи тоже утверждают, что слышали звук отъезжающей машины. За последние полгода заявлений об угоне легкового автомобиля “Победа” не поступало. Следовательно, легковушка имеет какого-то хозяина, которого следует установить. Но по следам протекторов видно, что шины совершенно новые, на них нет ни рубцов, ни порезов, ни каких-то трещин или потертостей, по которым можно было бы идентифицировать шины, а значит, поиск хозяина “Победы” усложняется».

Майор Щелкунов неторопливо и привычно разминал пальцами папиросу. После этой нехитрой процедуры дым ему казался ароматнее. И сам он в эти минуты будто бы становился уравновешеннее и мудрее.

Виталий Викторович чиркнул спичкой о коробок, и всполохи ярко вспыхнувшего пламени осветили углы большого кабинета, успевшего потонуть в вечерних сумерках. Сделав глубокую затяжку, он невольно прикрыл глаза – после долгого воздержания табачный дым кажется особенно сладким.

В дверь коротко постучали, и тотчас в комнату вошел капитан Рожнов.

– Товарищ майор, тут ко мне один капитан из десятого отделения пришел, участковый, но я думаю, что лучше вам с ним поговорить.

– Хорошо, пусть заходит.

Виталий Викторович вдавил в край пепельницы папиросу, и она, податливо изогнувшись под его сильными пальцами, протестующе брызнула напоследок красным огоньком, а потом и вовсе переломилась.

Вновь стук в дверь – на этот раз негромкий и нерешительный. Майор Щелкунов предложил:

– Проходите!

Вошел высокий ссутулившийся капитан милиции, чем-то отдаленно напоминавший нашкодившего подростка. На правой стороне груди два боевых ордена: Отечественной войны II степени и Красной Звезды, на левой – медаль «За отвагу». Виталий Викторович, поднявшись из-за стола, протянул руку.

– Капитан Медведев, – представился вошедший.

– Майор Щелкунов. Присаживайтесь. У вас ко мне серьезный разговор?

– Именно так.

Вошедший присел в жесткое кожаное кресло. Капитан с интересом взирал на Виталия Викторовича, а Щелкунов не торопил посетителя. «Пусть осмотрится. Пообвыкнется. Легче будет вести беседу».

– Много о вас хорошего слышал, Виталий Викторович, – наконец заговорил капитан Медведев, – но вот никак не думал, что придется к вам заглянуть. А я ведь к вам пришел по поводу убийства семьи Кашафутдиновых.

– Слушаю вас, – доброжелательно произнес майор, доставая лист бумаги.

– Не мог сразу приехать, в Верхнеуслонский район меня отправили, дезертиры там объявились, а у меня боевой опыт, вот меня и привлекли… Так вот, семью Кашафутдиновых я знаю давно, – неторопливо начал он. – Я участковый уполномоченный, на моем участке они проживали лет десять. Еще до войны переехали… – Виталий Викторович едва сдержал разочарование. «Ах вот в чем дело… Простая отчетность! Ведь с ним, как с участковым, так и не удалось поговорить после убийства, решил проявить инициативу и прийти сам. А я-то полагал, что будет нечто посущественнее».

Не замечая потускневших глаз майора Щелкунова, капитан Медведев продолжал тем же монотонным голосом:

– Семья у них была очень дружная, работящая. Глава семьи – старик Фаттах-абый Кашафутдинов, большой труженик, надо сказать. Два сына у него в сорок первом погибли, один на Ленинградском фронте, другой – на Волховском. Тогда из Татарской автономной республики именно туда призывали. Я тоже на Волховском воевал. – Лицо капитана на минуту напряглось, после чего он не без труда выдавил: – Та еще мясорубка… Вот старик Кашафутдинов всем домом и заправлял. Народу, бывало, к ним из деревни очень много приезжало, так он всех примет, накормит, обогреет. Никому не отказывал! Вот такой он был старик… Многих его близких родственников я по именам помню.

– Значит, вы с ним дружили? – уточнил Виталий Викторович, записав сказанное.

– Можно и так сказать… Заходил иной раз к старику по службе, иногда по дружбе, на чашку чая. Поговорить о том, о сем… Интересный он был старик, много знал, много умел, а какой был шутник! Иногда я в шутку ему говорил: «Фаттах-абый, вам бы в театре работать», а он только смеется.

– Вот вы сказали, что по службе заходили, были какие-то причины для беспокойства?

– Были, – согласился участковый. – Ведь на его дом и раньше покушались, но как-то все обходилось. То сарай ограбят, то урожай унесут. Иногда он сам выходил с ружьем, пугал непрошеных гостей. Выстрелит в воздух – ворье и разбегается. В последние годы жулья очень много развелось… И вот за день до убийства Кашафутдиновых я тоже к нему зашел.

– Была какая-то причина?

– Именно что была! Поступили сигналы, что вокруг его дома какие-то подозрительные типы шастают. Слобода – это ведь большая деревня. Чужие люди сразу приметны… Вот я и зашел к нему, чтобы разузнать, все ли в порядке, ну и предупредить, конечно, о подозрительных личностях… Когда я к нему пришел, у него в доме двое гостей были: первый лейтенант милиции, а второй молодой электрик. Проверяли электропроводку в доме. На первый взгляд в них не было ничего необычного, вели себя спокойно… А вот после убийства Кашафутдиновых без конца прокручиваю в голове эту случайную встречу, и чем больше я о ней думаю, тем меньше эти гости мне нравятся. Я вам больше скажу, – подался вперед капитан, как если бы действительно хотел сообщить Щелкунову нечто особо важное, – неслучайно эти люди в доме появились! Вспомнилось мне еще, как они между собой переглянулись, когда я в комнату вошел. Для них мое появление было явной неожиданностью. Потом этот лейтенант как-то быстро засобирался, и они ушли. Еще тогда в их поведении мне что-то показалось подозрительным. Хотел я его порасспрашивать, а этот лейтенант как-то неожиданно сунул мне руку на прощание и вышел.

– Вы могли бы описать этих гостей? – стараясь скрыть нарождающееся волнение, спросил майор Щелкунов. «Неужели сдвинулось, столько ищем этих бандитов, и тут первый свидетель, который увидел их буквально лицом к лицу».

Капитан призадумался:

– Попытаюсь вспомнить… Лейтенант был немного выше среднего роста, – поднял Медведев ладонь, показывая, какого именно роста был незнакомец. – Крепкий. Плащ на нем был легкий, погоны лейтенанта. Фуражка на голове. Звездочка на фуражке затертая была, это я как-то сразу отметил. Было видно, что не первый год ей. Потом что еще… Полевая сумка-планшет в правой руке. Явно не первый год ее носит, видно, еще с войны. Поцарапанная кое-где, потертая. Сапоги на нем офицерские были, хорошо надраенные, чувствуется, что за своим внешним видом он тщательно следит.

– Какое у него было лицо? Полный он был или, наоборот, худой?

– Худым я бы его не назвал, но и полным не назовешь. Обычный. Отталкивающего в нем ничего не было. Даже наоборот, его внешность вызывала симпатию. Правильный овал лица. Может, лицо слегка вытянутое, или мне так показалось.

– Может, вспомните, какой у него был нос? Глаза? Брови? – настаивал майор Щелкунов, продолжая записывать показания на листе бумаги.

– Брови у него были густые, прямые. Это я вам точно могу сказать, я на них как-то сразу обратил внимание. Если они не срастались на переносице, то были близки к этому. Нос тоже правильный, прямой. То, что касается глаз, не могу вам точно ответить. Пытался поймать его взгляд, но так и не сумел, мне показалось, что он косил на один глаз, но вот только я никак не могу припомнить, на какой именно.

– Очень полезная информация.

– А так никаких физических недостатков я больше не заметил. Шел он уверенно, спина прямая. Я бы даже сказал, что своей осанкой он больше походил на кадрового офицера. Вроде бы больше и сказать-то нечего.

– А как выглядел второй?

– На второго я даже внимания не обратил. Помню, что роста он небольшого. Одет в какую-то рабочую спецодежду.

Разговор был исчерпан, Щелкунов аккуратно сложил листы бумаги.

– Распишитесь, пожалуйста, – попросил майор.

Пробежав глазами текст, капитан Медведев расписался.

– Хотел у вас спросить… А медаль «За отвагу» вам на Волховском фронте дали?

Капитан насупился, а потом вдруг по-мальчишески добродушно улыбнулся:

– Понимаю, о чем вы подумали. Два боевых офицерских ордена, а вместе с ними медаль для рядового и сержантского состава «За отвагу»… В штрафбате медаль получил. За что туда попал, не спрашивайте, не скажу… А за что медаль получил – отвечу. Я был шестым, кого отправили уничтожить пулеметную точку. В общем-то, на смерть шел. Мне повезло: и пулемет гранатой взорвал, и в живых остался. Офицерское звание и орден мне вернули, тогда у меня только орден Красной Звезды был. А другой орден я уже в феврале сорок пятого получил.

Щелкунов поднялся и протянул капитану руку.

– Спасибо за помощь. Думаю, что ваши показания нам еще понадобятся. Вы, надеюсь, не будете возражать, если мы вас пригласим для уточнения каких-то данных.

Капитан Медведев ответил крепким рукопожатием:

– Конечно вызывайте, всегда рад буду помочь следствию. Дело-то у нас общее!

Виталий Викторович подошел к сейфу, вытащил из него папку, помеченную «Стервятники», и уложил в нее несколько исписанных листов.

Барабаев с Петешевым появились у Василия Хрипунова уже на следующий день.

– Какова хрена вы здесь делаете?! – невольно выругался он, увидев на пороге неожиданных гостей. – Сказано же вам было, выжидаем неделю, потом я вас сам найду! Сейчас нас по всей Казани ищут!

– Нам что, обратно, что ли, идти? – недовольно протянул Петешев.

– Черт с вами, проходите, если пришли, – не стал Василий держать на пороге гостей. – Что там у вас опять стряслось? Ну не можете вы жить тихо, вечно какие-то приключения ищете!

Прошли в квартиру. Надежда, увидев гостей, лишь сдержанно поздоровалась и ушла в другую комнату.

– Тут вот какое дело, Большак, – вдохновенно заговорил Алексей Барабаев, – я вчера мимо третьего хлебозавода проходил, что на Калуге, ну он рядом с оврагом, бараки там еще стоят…

– Знаю, где хлебозавод, – раздраженно оборвал Хрипунов, – дальше рассказывай. Что там у тебя?

– За теми бараками сараев понастроили. Так вот, в одном из сараев я свинью увидел. Здоровущая! Мне кажется, она килограммов на сто пятьдесят потянет, а то и больше! Ты представляешь, сколько мяса может быть?

– И сколько? – раздраженно поинтересовался Большак.

– Килограммов сто как минимум! Это сколько же денег можно заработать!

– И что ты предлагаешь? – вяло спросил Хрипунов.

– Этот сарай из бараков не видно, он в сторонке стоит. Если вечерком за свиньей подойдем, так нас никто и не заметит.

– И как ты собираешься этого хряка забивать? Он такой визг поднимет на всю округу!

– Это я беру на себя, – неожиданно вступил в разговор Петешев. – Приходилось мне свиней забивать. Тут главное – тесак большой, чтобы до сердца достать и точно нужно попасть. Если все правильно сделать, так свинья сразу и сдохнет.

– И на чем ты предлагаешь этого здоровенного хряка перевозить? – лениво спросил Хрипунов. Высказанная идея нравилась ему все больше. Главное, чтобы этот хряк свинью большую не подложил!

– На телеге можно привезти, а можно и ручную тележку взять. Это я организую! Рядом с хлебозаводом магазин сельхозпродукты стоит, а в нем мой кореш близкий грузчиком работает. Одну такую тележку мы можем взять. Он мне не откажет. Свинину тоже можно у него на складе припрятать, а потом порубим хряка на куски и перетаскаем мясо к себе. Пару килограммов свинины ему оставим за тележку, он прослезится от радости!

– А тележка эта, наверное, на всю округу скрипит, – усмехнулся Хрипунов. – Хочешь, чтобы нас с поличным загребли?

– Я ее смажу, – с азартом заверил Барабаев, – а где нужно, так я еще и тряпками перевяжу, чтобы не бренчала!

– Откуда у тебя столько энергии, Бабай?

– Деньги мне нужны, Большак! Нужно о будущем думать.

– А будет ли оно у тебя, это будущее? – неожиданно спросил Большак.

Бабай нахмурился.

– Ладно, не строй мне рожу… Хорошо, план принимается, пусть так и будет, – вдруг согласился Василий. – Если этот хряк такой беспризорный, так мы его заберем. Этой же ночью и пойдем! Где-нибудь часа в два мы с Петром подойдем… Тележку подкатишь поближе к этому сараю. Ну а ты тесак возьми подлиннее, – посмотрел он на Петешева.

– За мной не заржавеет, – широко заулыбался Петр.

– Пока на кураже и пока нам фарт благоволит, надо действовать… Не всегда нам будет везти, когда-нибудь с этими делами и завязать придется. А если в руки само идет, так чего же от него отказываться? Стволы не забудьте прихватить, мало ли чего… А теперь проваливайте! Голова трещит, мочи нет! Отлежаться мне нужно! Петух, ты о пасечниках не спрашивал? Есть кто у тебя?

– Вася, как-то вылетело из башки. Но поспрошаю обязательно.

Ближе к вечеру Хрипунов зашел к теще, которая встретила его радостными восклицаниями:

– Зятек пришел! Радость-то какая большая! Чего же ты, как неродной, у порога топчешься? Проходи, Васенька, проходи, дорогой! – засуетилась Ксения Богаткина. – Может, щей отведаешь? Наваристые получились. У меня и водочка для такого случая припасена.

Крепкая, румяная, хорошо сбитая, боевая и разбитная Ксения выглядела значительно моложе своих сорока пяти лет. Поговаривали, что с Еремой, мясником с колхозного рынка, ее связывали романтические отношения. Во всяком случае, без видимой причины Ксения нередко задерживалась на рынке и возвращалась слегка хмельная и невероятно довольная. Возможно, что слабохарактерный Иван, не чаявший души в жене, знал о ее некоторых женских слабостях, но никогда не требовал от жены объяснений, опасаясь потерять ее.

– Водочка, говоришь, – потер Василий в задумчивости подбородок. На ближайшие пару часов у него были совершенно другие планы, но устоять против такого соблазна он не сумел. – А давай!

– Сейчас я Ваню позову, чтобы тебе не так скучно было, – сказала Ксения и вышла во двор.

Хрипунов отошел к порогу, нагнулся и легко отодвинул одну из половых досок, под которой был оборудован тайник. Здесь, помимо прочих инструментов и приспособлений – клещей, домкрата, соляной кислоты, топора, – лежали три пистолета. Достав вальтер, он сунул его в карман.

Вошел тесть с бутылкой в руках, уже немного пьяненький, и радушно распахнул объятия.

– Дай я тебя обниму, дорогой мой зятек! Ксения для нас сейчас малосольных огурчиков набирает, мясцо нарезает, – тиснул он Василия за плечи. – По-родственному…

– Что это тебя вдруг запарило? – спросил Василий, освобождаясь от объятий.

– Вижу, не по душе я тебе. Да и ты мне, если разобраться по-хорошему, не очень… Даже не знаю, почему тебя моя дочура так любит. Да и Ксения перед тобой стелется, словно перед барином каким-то, – хмыкнул Дворников.

– А ты сам кто будешь? Ты – брус шпановый! У вас едва ли не каждый день застолье, по двадцать человек собирается, и все на мои деньги гуляете, – хмуро сказал Василий. – И ведь на всех хватает, на всех ваших родственников. Никто без куска хлеба не остается. Никто из них даже не спросит, откуда такое добро на голову свалилось.

– Конечно, я тебе благодарен…

– Вот только твою благодарность на сберкнижку не положишь.

Распахнув дверь, в комнату вошла Ксения, держа перед собой поднос, на котором в больших широких тарелках лежал нарезанный хлеб, малосольные огурцы, копченая свинина, в глубокой миске квашеная капуста.

– Что вы такие смурные? – весело поинтересовалась хозяйка. – Настроения, что ли, нет? Так выпейте по сто грамм, и сразу на душе повеселее сделается! Капусточку на рынке взяла, обязательно попробуйте! Так и просится сама в рот, – расставляла хозяйка на столе тарелки. – Там тетя Настя торгует, она всегда мне ее оставляет. Огурчики славные получились. Маленькие, хрустящие, а какие вкусные! – закатив глаза, протянула женщина. – Ладно, побежала я, у меня еще дел по двору полно!

Открыв бутылку водки, Дворников разлил ее по стаканам.

– Вот оно, значит, как получается… Решил куском хлеба меня попрекнуть. Не ожидал я от тебя такого, Василий, – неодобрительно покачал он головой. – Вот только этот кусок хлеба мне порой поперек глотки встает, когда я подумаю, как он тебе достался!

– За метлой следи! Раньше тебе это нравилось, – усмехнулся Хрипунов, ухватившись за стакан. – Жрал и пил и даже не вякал. А теперь вон как разгавкался! А ведь ты тоже с нами бывал. Или, может, тебе память освежить? Моисея Заславского молотком ты ведь по затылку саданул, а потом уже мертвого в подпол сбросил.

– Ночами порой не сплю, как вспомню об этом, – хмуро обронил Иван Дворников, – и все думаю, как же это так могло получитьс… Я ведь четыре года воевал, но вот такого зверства, что ты здесь вытворяешь, за всю войну не видывал. На войне ведь все честно было: или ты фрица, или он тебя! А тут ведь свои же люди… Советские. Чем они перед нами виноваты? Бывает, немца на улице пленного встретишь, так еще и краю хлеба ему всунешь. Вот так русский человек устроен! И никакой злобы к нему не испытываешь. А тут со своими поступаешь хуже, чем с врагами какими-то… В Германии наша часть в Потсдаме стояла… Километрах в двадцати от Берлина. Детишки там чумазые бегали, все есть у нас просили. Так мы им из своей полевой кухни полные миски каши накладывали и радовались, что у них аппетит такой хороший! А то, что я делал, так до конца своей жизни у покойников буду прощения просить… Не буду я с тобой чокаться, дорогой ты мой зятек, и здоровья желать тебе не стану! Разные мы с тобой.

Выдохнув, Иван Дворников выпил водку, а острый кадык на его тощей шее ритмично отсчитывал каждый глоток. После чего он аккуратно поддел вилкой шматок квашеной капусты и с аппетитом заработал челюстями.

– И сам вижу, дорогой ты мой тесть, что разные мы с тобой. Что-то пить мне расхотелось. Не пошла нынче водочка, может, как-нибудь в другой раз. – Аккуратно, так, чтобы не пролить содержимое, Василий поставил стакан с водкой на стол. – Хочу тебе свининки сегодня принести, порадовать. Знаю, как ты к ней неравнодушен. Идти надо… Может, завтра утром и принесу.

Хрипунов поднялся из-за стола и, не взглянув на Дворникова, вышел через распахнутую дверь. Увидев в углу двора Ксению Богаткину, ссыпавшую курам зерно, попросил:

– Теща, отрубями не поделишься?

– Зачем они тебе? – удивленно повернулась к нему хозяйка. – У вас же и свиньи-то нет?

– Да вот свинью хочу украсть, чтобы тебя свининкой угостить. Холодец потом сделаешь!

– Ну ты и сказал! – рассмеялась Ксения.

– Ну хорошо, правду скажу… Свинью мне должны привезти, а отрубей нет. Давно хочу свинью завести. Бывает, остается что-то после обеда, так выбрасываешь. А тут свинье будем скармливать.

– Хозяйственный ты, как я посмотрю, – поддержала зятя Богаткина. – Котомка-то есть у тебя какая-нибудь плохенькая, чтобы отруби сложить?

– Не взял. Положи в какой-нибудь мешок.

Вечером после дождя значительно похолодало, а ближе к полуночи стало холодно и ветрено. Хрипунов почувствовал, что изрядно продрог. Постояли неподалеку от бараков, выглядевших в темноте совершенно нежилыми, а потом зашагали к сараям, стоявшим в глубине двора.

– Который из них? – спросил Василий Хрипунов.

– А вот тот… дальний! – указал рукой Алексей Барабаев на высокий крепкий сарай, стоявший немного в стороне от других.

Неожиданно в одном из окон барака вспыхнул тусклый желтый свет. За занавеской промелькнула чья-то размазанная тень.

– Обождем немного. Не спится кому-то.

Минут через десять свет в окне погас и двор вновь погрузился в глубокую темноту. Большак скомандовал:

– Пошли! Только по-тихому.

Подошли к сараю. Осмотрелись, вроде бы ничего настораживающего. За дощатой дверью послышалось веселое похрюкивание. Глянув в щель, Барабаев изрек:

– Здоровенный хряк! У самой двери топчется. Видно, думает, что мы ему жрать принесли. Знатный холодец получится!

Петешев потрогал висячий замок. Держится крепко, просто так не отпереть. Достал из-под полы коротенький ломик, просунул его в кольцо и, поднатужившись, попытался сорвать замок.

– Никак, зараза! Крепко они его присобачили.

Увлекшись дверью, они не заметили, как из барака вышел молодой мужчина, покурил на лавке, спрятанной в глубине насаждений, а потом, когда глаза привыкли к темноте, через сплетение густых веток он рассмотрел у сарая силуэты людей.

Затушив папиросу и стараясь не привлекать к себе внимание, он незамеченным пробрался вдоль барака, завернул за угол и побежал в сторону хлебозавода. Поздно вечером и в ночные часы в качестве усиления охраны там обычно присутствовал участковый уполномоченный.

– Застал! Слава тебе господи! – распахнув дверь, заговорил мужчина, стараясь отдышаться. – А то уже не знал, что и делать! Воры у моего сарая толкаются! Дверь хотят открыть. Трое их! А там свинья у меня, украсть ее хотят!

Шестидесятилетний участковый уполномоченный повернулся к сторожу и поторопил:

– Михеич, хватит чаевничать! Давай, звони в отдел! Пусть наряд милиции высылают!

– Это я мигом! – охотно откликнулся семидесятилетний дед, хватаясь за трубку.

– А мы попробуем задержать этих воришек! Не на тех напали! – Повернувшись к мужчине, бросил: – Пошли давай! Показывай, где они!

Наконец кольцо не выдержало и лопнуло – в воздухе раздался звук стали.

– Готово! – с облегчением произнес Петешев, приоткрывая дверь.

Хрипунов вошел внутрь, распахнул мешок с припасенными отрубями и подставил его свинье. А когда животное доверчиво потянулось на острый запах рылом, он ловко накинул ей на голову мешок.

– Даже не пискнула! – удовлетворенно отметил Хрипунов. – Петух, где ты там со своим тесаком?!

Он выглянул из сарая и тут увидел, что прямо к ним бегут двое мужчин, один из которых был в милицейской форме. Неожиданно они приостановились и зашагали размеренным шагом. «Везет же мне в последнее время на милицию! – чертыхнулся Хрипунов и сунул руку в карман, где лежал вальтер. – Что ты тут будешь делать! Чувствовала моя душа, что не следовало идти! Свининки ему свеженькой захотелось! Расхлебывай теперь!»

Петешев вышел из-за сарая и тоже заметил милиционера с гражданским, направлявшихся в их сторону.

– Петух, – негромко обратился Хрипунов к Петру. – Не крути башкой. Веди себя спокойно. Ствол при тебе?

– Не взял, – негромко признался Петешев. – Вроде бы дело-то простое.

– Вот и накаркал! К нам менты чапают. Как отбиваться будешь?

– Может, на срыв?

– Слушай меня… Я поворачиваюсь к ним и стреляю. И тут же идем на срыв!

Из глубокого полумрака сарая до Хрипунова донесся восторженный возглас Барабаева:

– Здоровенная свинья! Нужно было тележку поближе подкатить!

– Дурень зеленый, – вполголоса проговорил Хрипунов, – выходи из сарая, сюда мусора идут! На срыв пойдем. И дернуло меня идти с вами! Жадность фраера сгубила, так ведь говорят… Вот и расхлебывай! Говорил же, что на дно нужно залечь!

Боковым зрением Большак наблюдал, как милиционер прибавил шагу, оставляя гражданского немного позади, а потом раздался его властный и резкий голос:

– Что вы там делаете у сараев?! Всем стоять! Милиция!

Хрипунов повернулся к уполномоченному участковому и, не вынимая ладони из кармана, выстрелил ему в грудь. Милиционера тряхнуло, словно бы от сильного удара, потом он сделал вперед один неуверенный шаг, затем другой, столь же нетвердый, и завалился на бок. Второй мужчина в страхе попятился. Хрипунов опять нажал на спусковой крючок, и мужчина, словно сбитая кегля, рухнул на землю.

– Все! Уходим! – выкрикнул Хрипунов и через густые кусты бросился к дороге.

На следующий день после прибытия из Москвы министр МВД ТАССР полковник Шагалей Зиннатович Ченборисов на 18:00 созвал экстренное совещание, на которое со всей республики были приглашены начальники управлений, горотделов, райотделов, а также милицейское начальство других крупных формирований. Подобное расширенное собрание проводилось лишь только после его назначения. Просторный зал был переполненным.

На небольшом возвышении, где обычно размещался президиум, были установлены три стола, центральный из которых занимал сам министр, а вот по обе стороны от него находились его заместители. За их спинами на белой стене, едва ли не под самым потолком, были закреплены два портрета: генералиссимуса Сталина и генерал-полковника Круглова.

Ченборисов сосредоточенно перелистывал бумаги и совершенно не торопился начинать собрание, нагнетая и без того немалое напряжение. Наконец Шагалей Зиннатович оторвал взгляд от разложенных на столе бумаг, посмотрел на собравшихся долгим взглядом, как если бы только что увидел присутствующих, и заговорил размеренным голосом:

– Как только что мне доложили, в городе произошли еще два убийства. Убит гражданский и милиционер… Криминогенная обстановка в городе ухудшается с каждым днем. Такого не было даже в годы войны. В то тяжелое время мы сумели обуздать преступность, хотя в республике оставалось всего лишь двадцать пять процентов личного состава… И вот сейчас, когда наши ряды значительно пополнились и когда, казалось бы, ситуация должна нормализоваться, мы испытываем самые настоящие трудности. Преступники наглеют, действуют очень дерзко, на руках у многих из них имеется огнестрельное оружие. В том числе и у дезертиров. А о них вообще отдельный разговор… Дезертиры сбиваются в многочисленные банды и терроризируют сельское население. А ведь после войны прошло три года! В срочном порядке меня вызвали в Москву, чтобы я доложил о результатах нашей совместной работы. – Выдержав паузу, министр продолжил слегка охрипшим голосом: – Так вот, хочу вам сообщить… В Казани худшие показатели по стране! Плохо работаем, товарищи офицеры! Республика буквально захлебывается от преступлений. Результатами нашей работы очень сильно недовольны в Москве… Министр Круглов Сергей Никифорович рекомендовал нам принять самые жесткие меры в отношении преступников. О членах банды «Стервятников», что влезают по ночам в жилые дома, грабят и убивают людей, известно и в столице. И мне не однажды пришлось отвечать на очень нелицеприятные вопросы… От нас ждут конкретных действий. Бандиты свободно разгуливают по ночным улицам Казани, чувствуют себя в столице республики едва ли не полными хозяевами! Но это тоже война, только другая, с матерыми уголовниками… Она пришла в наши города, в которых живут и трудятся мирные граждане! Мы должны встать на их защиту и уничтожить преступников! На войне как на войне! В городе будет объявлен комендантский час, это распоряжение первого секретаря Татарского обкома КПСС Муратова Зинната Ибятовича, – заявил полковник Ченборисов. Новость присутствующие офицеры встретили спокойно. – Что такое комендантский час, думаю, объяснять никому не нужно. Но с учетом мирного времени, конечно же, будут введены некоторые ограничения… Если кто-то все-таки подзабыл, то могу напомнить… С десяти часов вечера запрет на свободное передвижение вне места жительства лицам, не имеющим соответствующего разрешения. Будет усилено патрулирование. В помощь милиции будут выделены воинские подразделения. Патрулирование будем проводить совместно с военными… Всех, у кого не будет документов, удостоверяющих личность, следует задерживать и отводить в пункты милиции, а далее будем разбираться, кто он такой и что его заставило блуждать ночью по городу, когда обычные люди спят. Распоряжение первого секретаря Татарского обкома КПСС Муратова Зинната Ибятовича доведите до личного состава. А теперь можете быть свободны и приступать к своим обязанностям!

Начальник отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством майор Щелкунов пытался навести справки о загадочном лейтенанте, но ни в пожарной части города, ни в подразделениях милиции офицера с внешностью, описанной капитаном Медведевым, не существовало. Следовало предположить, что это были преступники из банды «Стервятники», терроризировавшие в последние месяцы город.

Приметы преступников были разосланы по всем отделениям милиции, и уже через день с разных концов города стали раздаваться телефонные звонки. Последний из них показался особенно интересным: одна женщина утверждала, что на Лево-Булачной улице был замечен лейтенант с похожими приметами: сухощавый, высокий, в плаще, слегка косивший на правый глаз.

Также выяснилось, что два убийства (гражданского и милиционера), произошедшие на Калуге близ хлебозавода, тоже дело рук «Стервятников»: гильзы, оставленные на месте убийства, указывали на то, что стреляли именно из пистолета вальтер, засветившегося во время ограбления на Суконной слободе и в доме Тузовых.

Виталий Щелкунов решил лично поговорить со свидетельницей, заметившей подозрительного косоглазого лейтенанта, и вызвал ее на следующий день в отдел для беседы.

Очевидица оказалась женщиной в годах, весьма почтенной, но невероятно живой и разговорчивой.

– Как вас зовут? – по-деловому спросил Щелкунов, придвинув к себе лист бумаги.

– Нина Михайловна Муртазина.

– Где вы работаете?

– В отделе кадров милицейского управления Молотовского района.

– Так… Где именно вы увидели этого лейтенанта?

– На мосту через Булак он стоял. Ну знаете, такой красивый, каменный и дугой.

– Так… И что же он там делал?

Пожав плечами, женщина ответила:

– Откуда же мне знать? Курил и на воду смотрел.

– Он действительно косил на один глаз? – с некоторым сомнением поинтересовался Виталий Викторович.

– Конечно! Как же такое не заметить? Я когда подходила к нему, так еще подумала… Высокий, стройный, ладный. Женатый, наверное. Думаю, какой-то девке очень повезло – достался такой видный парень! А когда я мимо проходить стала, так он на меня как-то очень внимательно посмотрел, – произнесла Нина Михайловна кокетливо. – Я как раз с правой стороны шла, ну и заметила, что он косит. Сразу как-то ориентировку вспомнила и вот с вашим отделом связалась.

«Неужели там ограбление намечается? – размышлял майор Щелкунов. – Впрочем, почему бы и нет? По обе стороны Булака много складов и магазинов. Следует предупредить сторожей о возможном нападении, пусть усилят бдительность. Не мешает еще дополнительные наряды милиции в этот район направить».

От Барабаева, работавшего на ткацкой фабрике, Хрипунов узнал, что на склад «Военторга» привезли бостон черного цвета. Товар в городе ходовой и на рынке будет раскуплен по красной цене. Хрипунов решил присмотреться к складу, расположенному на Лево-Булачной.

Побродив около склада, он выяснил: дверь крепкая, просто так ее не взять, а само помещение отгорожено от улицы каменной стеной. Было над чем подумать. Хрипунов вышел на мост Булака и, поглядывая на его медленное течение, выкурил папиросу, после чего решил вернуться домой.

«Взломать дверь гвоздодером, потом перебросить рулоны тканей через забор, где должен уже ждать с машиной Фрол Петешев. Быстро загрузить материал в “Победу” до самой крыши и по-быстрому свалить! На все про все должно уйти не более пяти минут. В рулоне пятьдесят метров ткани, каждый из них весит около восьми килограммов. При правильной загрузке легковушки в салон войдет не менее тридцати рулонов. Отличный заработок за пять минут непыльной работы!»

В тот же день Хрипунов заказал гвоздодер большого размера кузнецу, обещал не обидеть. Но с одним условием, чтобы инструмент был к вечеру готов. Так оно и получилось. В десять часов вечера Большак встретился с Петешевым и Барабаевым.

– Слушайте меня внимательно… Ты, Бабай, поможешь мне дверь склада взломать, после того как я охранника уберу. Я тебе свистну, оставайся поблизости.

Барабаев в знак согласия кивнул.

– Ты, Петух, придешь с моим тестем и будете у машины ждать моего сигнала.

– А Иван-то согласен пойти? – с сомнением спросил Петр. – Что-то он совсем захандрил.

– Хочу взбодрить нашего ветерана, чтобы его хандра совсем не доконала! Я ему уже сказал, никуда он не денется. Как только я сторожа успокою, мы с Бабаем откроем вам ворота, и вы сразу же заедете на машине на складской двор. Быстро загрузим в легковушку рулоны и по-быстрому сматываемся! – уверенно распоряжался Большак. – Убрать сторожа постараюсь по-тихому, хотя всякое случается… Ты, Петух, прикати еще тележку, может пригодится. Те рулоны, что не поместятся в машине, положим на тележку и откатим куда-нибудь во двор. А там куда-нибудь в подвал разгрузим.

– Сделаю, – откликнулся Петешев.

– Если услышите выстрелы, значит, все сорвалось. Нужно будет сматываться! Но думаю, что до этого не дойдет… На все про все минут десять, не больше! К четырем утра на склад с проверкой заявится конный наряд. А сейчас расходимся по домам, нужно как следует отоспаться.

В третьем часу ночи в дверь сторожки охранника склада «Военторга» пятидесятилетнего Нестера Козулькина раздался негромкий стук. Сторож приоткрыл дверь и в щель увидел лейтенанта милиции с полевой сумкой через плечо.

– Добрый вечер, товарищ… Лейтенант Петров, – представился милиционер, приложив ладонь к козырьку фуражки. – Как служба проходит? Все в порядке? Происшествий нет?

Нестер Гаврилович слегка потеснился, пропуская в помещение склада представителя власти.

– Добрый вечер, товарищ лейтенант. Служба ничего, слава богу, все спокойно. Без хлопот! Здесь ведь самый центр города, не очень-то и пошалишь. Милиции в городе тоже сейчас много стало, – отозвался сторож, было заметно, что нежданному гостю он искренне рад, а потом, с милицией как-то поспокойнее и есть хоть с кем словом перемолвиться.

Лейтенант прошел в помещение и развернулся к Козулькину.

– Ничего подозрительного не заметили?

– А что такое?

– Разве вы не слышали? В Казани сейчас очень неспокойно. Банды зверствуют! Людей убивают. Грабят, насилуют! Дня не проходит, чтобы эти сволочи кого-нибудь не убили или не ограбили! На базарах только о них и говорят. Вот не так давно семью одну вырезали. Может быть, слышали об этом?

– Да, – мрачно протянул сторож. – Звери, одним словом! Как только их земля носит! Тревожно в городе, что и говорить. Главным у них, говорят, какой-то лейтенант. Вот и сегодня из управления человек один приходил. Допытывался, все ли замки целы на моем складе. Может, где печатей не хватает? И еще предупредил, что на Булаке видели похожего на их главного бандита… Интересовались, не заметил ли я чего подозрительного. Мне так и сказали, что будто бы он ходит в плаще, а на плечах у него милицейские погоны, – поделился состоявшимся разговором сторож.

Нестер Козулькин не заметил, как предательски дрогнуло лицо гостя, а потом застыло. «Пронюхали, скоты! Теперь эту форму не наденешь!»

– Главное, конечно же, бдительность, – поспешил согласиться Хрипунов. – Я ведь тоже к вам по этому поводу пришел. Хочу еще раз предупредить, чтобы вы не теряли бдительность. Никому не доверяли и никого в свою сторожку не впускали.

А Нестер Гаврилович доверительно продолжал:

– Еще одну важную примету назвали… Будто бы тот бандит косит на один глаз. Вот только никак не припомню, на какой именно.

– Правый глаз у него. Этот дефект у него еще с фронта остался. Контузия тяжелая была. В госпитале долго лежал. Ничего… Подлечили его! А вот косым он так и не перестал быть!

Василий вдруг широко улыбнулся и посмотрел прямо в глаза сторожу.

Полумрака в комнате оказалось вполне достаточно, чтобы рассмотреть скуластое лицо лейтенанта, потяжелевший взгляд его темных глаз. Правый глаз лейтенанта, словно в насмешку над сказанным, сполз к самой переносице.

Нестер Козулькин тотчас припомнил строгое предупреждение майора Щелкунова, чтобы он ни при каких обстоятельствах не впускал в служебные помещения посторонних, и уже по-новому всмотрелся в ладную фигуру лейтенанта.

– Ах ты, гад! Ты еще смеяться надо мной будешь! – несмотря на полноту, Козулькин рьяно бросился на Хрипунова.

Сторож крепко ухватился руками за широкие отвороты милицейского плаща; ткань, будто бы запросив пощады, затрещала. Василий, не ожидавший столь стремительного нападения, отступил назад и, зацепившись каблуком о порожек, повалился вместе с державшим его Козулькиным на дверь, распахнувшуюся с громким хлопком. Сторож придавил Хрипунова грузным телом, не давая ему возможности пошевелиться, и все ближе подбирался короткими сильными пальцами к его горлу.

– Я тебя, гада, задушу сейчас! – кричал Нестер Гаврилович. – Вот ты, оказывается, какой!

Большак пытался освободиться от крепких объятий, все тщетно! Сильные пальцы Козулькина стальным капканом уже добрались до горла и перекрывали дыхание. Василий вспомнил, что в правом кармане его плаща лежит вальтер. Попытался его извлечь, но пальцы, вдруг сделавшиеся непослушными, то и дело цеплялись за подкладку. Наконец ему удалось нащупать тяжелую рукоять, не без труда он направил ствол в тугой живот сторожа, прижимавшего его к полу, и нажал на спусковой крючок. Раздался глухой негромкий выстрел. Козулькин глухо и протяжно простонал, его тело вдруг как-то обмякло и сделалось безвольным.

– Га-ад… – только и сумел прошептать Нестер Козулькин.

– Пошел прочь! – Сбивая дыхание, Хрипунов сбросил с себя грузное, неповоротливое тело.

Вскочив, Хрипунов посмотрел по сторонам: складской двор оставался пустынным. Ни шороха, ни вскрика, только сквозь стиснутые зубы тяжело хрипел тяжелораненый охранник. Хрипунов направил ствол пистолета прямо в лицо Козулькину. На миг их взгляды пересеклись – один обреченный, полный равнодушия к собственной судьбе, другой – безжалостный, холодный. Большак яростно надавил на спусковой крючок. В ответ негромкий щелчок. Осечка! «Ладно, сам сдохнет. – Василий опустил пистолет. – Чего шум поднимать? Сейчас в центре мусоров полно!»

Василий сорвал с себя ставшие ненужными погоны и сунул их в полевую сумку, после чего перелез через каменный забор и оказался в соседнем переулке. Здесь тоже было безлюдно. Свернул в ближайший двор и зашвырнул полевую сумку далеко в угол. «Теперь можно не торопиться». Рассыпав табак по сторонам, он вышел на широкую улицу. Прерывистое дыхание восстановилось только тогда, когда он вышел на необитаемый Булак.

В городе ввели комендантский час, к этому все и шло: криминогенная обстановка в Казани ухудшалась день ото дня, и следовало поставить серьезный заслон на пути распространившейся преступности. Теперь город круглосуточно патрулировали военная комендатура, военизированные части МВД и милиция. Особое внимание уделялось местам скопления людей: на вокзалах, в поездах, на рынках – у пассажиров проверяли удостоверения личности, интересовались о целях приезда в Казань. Столь радикальные меры вскоре принесли значительные результаты. В первые же дни было выявлено около тридцати человек, объявленных в розыск, среди которых была половина дезертиров. По горячим следам раскрыли четыре ограбления и три убийства. Было задержано около двадцати человек, причастных к различного рода преступлениям, в том числе к кражам, взломам и к мошенничеству.

Постучавшись, в кабинет вошел капитан Рожнов. Как всегда, он был подтянут, безукоризненно выбрит.

– По делу нападения на сторожа Козулькина есть какие-то новости? – спросил майор Щелкунов вошедшего, откладывая в сторону сводку криминальных новостей.

– Ищейка отказалась взять след. Очевидно, преступник засыпал свои следы табаком. Мы прочесали весь этот район по квадратам и в соседнем дворе нашли милицейские погоны и полевую сумку. Очевидно, они принадлежат тому самому преступнику, что напал на Козулькина. Свидетели рассказали, что неподалеку от склада стоял легковой автомобиль, а рядом с ним были двое мужчин. Рассмотреть их внешность им не удалось: преступники находились на значительном расстоянии от свидетелей, а потом, было темно… Злоумышленник, выдававший себя за лейтенанта, был не один, а с сообщниками. Скорее всего, их было двое, ну, может быть, трое…

– С чего так решил?

– В смежном дворе была найдена тележка, там же валялся огромный гвоздодер. Предполагаю, чтобы вскрыть склад… Как только бандиты услышали выстрел и крики во дворе, поняли, что ограбить склад не удастся, и они оставили тележку вместе с инструментом во дворе и скрылись дворами. Если бы не бдительность сторожа, то наверняка произошло бы очередное убийство, а склад был бы ограблен. И еще одно – очень интересный гвоздодер. Судя по всему, он был сделан незадолго до неудавшегося ограбления. Видно, что мастер торопился выполнить заказ – заусенцы на инструменте сняты очень неаккуратно, а на его ручке имеется клеймо. Гвоздодер сложной конструкции, такой инструмент не каждый мастер сумеет сделать.

– Отработай эту версию, кто может сделать такой гвоздодер.

– Уже приступил. Разрешите идти?

– Ступай.

Капитан Рожнов ушел. Щелкунов испытывал недовольство: «Всюду опаздываем! Преступники нас опережают. Такое впечатление, что они находятся где-то рядом и наблюдают за нами… Тележка и гвоздодер – это, конечно, улики. Возможно, что они как-то помогут продвинуть следствие. Нужно проведать оставшегося в живых сторожа!»

Нестер Козулькин был серьезно ранен в живот: была повреждена селезенка, которую пришлось удалить, и почка. Врачи провели сложную операцию и утверждали, что теперь его жизнь находилась вне опасности.

Виталий Викторович навестил Нестера Козулькина в реанимации, на что было получено разрешение хирурга при условии, что разговор не затянется. Несмотря на тяжелое ранение, Нестер Гаврилович не выглядел слабым. Голос его оставался крепким и звучал боевито, а многочисленные трубки, впившиеся в его тело гибкими подвижными змеями, выглядели несуразными. Сторож рассказал о приходе в сторожку преступника, переодевшегося милиционером, и о том, как тот ранил его во время борьбы.

– Вы-то предупреждали, я помню… Внешность у него была точно такая же, как вы мне описали, только это я не сразу понял. Поначалу-то я его за сотрудника милиции принял, – виновато признался Козулькин. – Как ему не открыть? Власть все-таки! А потом присмотрелся к нему – и вижу, что чего-то не так с ним… Как будто бы он не тот человек, за которого себя выдает. Вроде бы и говорит уверенно, и слова у него правильные, но как-то все угловато у него получается… А потом смотрю, косой он! В точности такой, как вы мне рассказывали! Тут я вцепился в него и повалил на землю! Попытался задержать… Даже душить начал. И совсем не заметил, как он свою руку в карман сунул, а там у этого гада пистолет был… Вот он мне через карман в брюхо и пальнул! Все кишки мне там разворотил. Это сейчас я малость могу двигаться, а тогда ни рукой, ни ногой пошевелить не мог, боль была адская! Ну он тут и выскочил наружу, – огорченно произнес Нестер Козулькин. – А еще, когда он уходил, пистолет на меня наставил, я уже с жизнью начал прощаться. Смотрю я в дуло, а оно черное и будто в размерах увеличивается. Думаю, вот сейчас будет вспышка, и все – кранты мне! Всех святых вспомнил, хотя и верующим никогда не был. И тут бац, осечка! А он так вдруг усмехнулся, положил пистолет в карман и ушел. Неужели пожалел? Он же мог вместо этого патрона другой вставить!

– Нестер Гаврилович, не думайте, что он такой милосердный, – возразил Щелкунов. – Этот гад из вальтера стреляет, а выстрел от него очень громкий. А сейчас в связи с комендантским часом в городе усиление, милицейские наряды на каждой улице. Шума просто не хотел поднимать. Повезло вам. И времени у него не было, чтобы с вами покончить… Обычно свидетелей он в живых не оставляет.

– Скажете тоже… Повезло! Вот лежу здесь, весь трубками обтыканный.

– А ведь могли бы лежать совсем в другом месте. Это я вам откровенно хочу сказать. Ничего, все пройдет, – утешал Виталий Викторович. – Я тут разговаривал с врачами, они сказали, что самое худшее уже позади. Вовремя вас в больницу доставили. Я вот все удивляюсь, как вам удалось со склада выползти с вашим-то ранением, – не мог удержаться от похвалы Щелкунов. – Не каждый на такое способен, чувствуется, что вы бывший фронтовик.

– В морской пехоте служил, в Новороссийске, осталась еще закалка, – довольно протянул Козулькин, широко улыбнувшись. Неожиданно сделавшись серьезным, продолжил: – А по поводу того, как удалось выползти… Просто жить хотелось, да и обидно было помирать. Думаю: что же это мне так не повезло? На Финской не убило, в Отечественную уцелел, ранило только два раза… А тут от руки какого-то гада придется помирать! Вот и полз я понемногу, пока мог… Спасибо тем ребятам, что меня заметили. Я уж и не помню их лиц, силуэты только, видно, сознание уже терял. Можете сказать, кто это был?

– Это был милицейский патруль: сержанты Мазулин и Новоселов из Молотовского района. Врачи сказали, если бы опоздали хотя бы минут на десять, так они не сумели бы вам помочь.

– Вот как выкарабкаюсь, обязательно их навещу. У меня ведь в Печищах огородик имеется. Стараюсь там почаще бывать. Помидорки, огурчики… Вот с урожаем к ним потом и нагряну.

– Теперь преступник милицейские погоны больше не наденет, в этом можно уже не сомневаться. А еще мы его полевую сумку отыскали, которую он в соседний двор забросил. В другом обличье теперь себя проявлять будет. Выздоравливайте! – поднялся майор Щелкунов. – Идти мне нужно. Да и вам следует отдохнуть!

Попрощавшись, Виталий Викторович вышел во двор больницы, где его уже поджидала служебная машина. Устроившись на заднем сиденье, хотел было закурить, но вспомнил, что дал себе слово не дымить в автомобиле. Пусть это будет первым шагом к тому, чтобы окончательно избавиться от вредной привычки.

Кузнечная мастерская, сложенная из кирпича, находилась в самом конце Собачьего переулка – уже прошло двадцать лет, как его переименовали в улицу Некрасова, но старожилы называли его по старинке. Как-то оно привычнее. В прошлые десятилетия на этом месте был собачий приют, откуда собаки разбегались по всей окрестности, отсюда и пошло название. Особых границ у переулка прежде не наблюдалось, но там, где бегали бездомные псы, там и прорисовывался Собачий переулок.

Просторная кузнечная мастерская, сложенная из красного кирпича, даже снаружи выглядела добротной. Внутри аккуратная, прибранная, все инструменты развешаны по стенам, в середине помещения поставлена печь. У входа сооружен большой короб из металлических листов, в котором навалены комья рыхлого размягченного губчатого железа в смеси со шлаком и частицами несгоревшего угля. Металлические комья следовало проковывать, чтобы получить чистый металл, а далее из него можно изготовлять все, начиная от гвоздей и заканчивая пушками.

Воздух в кузнечной мастерской стоял раскаленный. Затруднял дыхание. С кузнеца, коренастого мужика лет сорока в кожаном длинном переднике, в три ручья стекал пот. Зажав клещами какой-то плоский предмет, он размеренно и сильно колотил по нему большим молотком. Раскрасневшееся железо реагировало на каждый удар – кривилось, изгибалось, поворачивалось, принимало замысловатую форму.

– Я из милиции, – достав из кармана удостоверение, Валентин раскрыл его перед кузнецом. – У меня к вам один вопрос.

Кузнец качнул головой, осмотрел скрученное железо и бережно положил его в ведро с водой, протестующе зашипевшее.

– Так что у вас?

Развернув гвоздодер, завернутый в черную тряпицу, Рожнов спросил:

– Это ваша работа? – протянул он инструмент кузнецу.

– Моя фомка, – даже не притрагиваясь к инструменту, произнес кузнец. – На металлическом клине буква «М» должна быть, что значит «Марков». Это фамилия моя.

– Так оно и есть.

– А откуда она у вас? Видно, кого-то по башке огрели этой фомкой. Если так, то я к этим делам не имею отношения.

– Никто вас не обвиняет.

– Милиционер ко мне приходил, лейтенант, кажется, просил срочно сделать. Ну как тут откажешь представителю власти? Конечно, пришлось постараться. Отложил всю свою работу и занялся его заказом, даже после работы задержался. Заказ исполнил в срок, как он и просил.

– А как выглядел этот лейтенант, можете вспомнить? – спросил Рожнов. – Может, приметы какие-нибудь особенные вспомните?

– Худощавый, немного выше среднего роста, плечистый, – ответил на вопрос кузнец, вытирая перепачканные руки о ветошь. – Вроде бы ничего приметного.

– Вот такой вопрос, а с глазами у него все в порядке было?

– Точно! – обрадовался кузнец. – Косой он был на один глаз! Вот только я не вспомню, на какой именно. Кажется, на левый… Хотя, может, и на правый.

– А он вам, случайно, не называл свой адрес или, быть может, какое-нибудь место, где можно было бы его найти?

– Нет, не говорил. Сказал только, что будет в назначенное время, и очень просил не задерживать заказ.

Завернув фомку обратно в тряпицу и попрощавшись, капитан Рожнов вышел на стылый воздух.

Этот сарай на улице Ленина Петешев присмотрел еще на прошлой неделе. Спрятанный в глубине тенистого двора, он не был заметен с улицы. Сарай был двухэтажный, добротно сколоченный из крепких досок. Во всем чувствовалась рука крепкого хозяина. В этом строении он держал кур, и оттуда то и дело раздавалось их кудахтанье.

Предстоящее дело обещало быть необременительным: пройти в огороженный двор, свернуть курам шеи, покидать их в мешок, а затем с ним возвратиться домой.

– Сарай вообще безнадзорный стоит! – делился своими наблюдениями Петр. – Делов на пару минут. Зайти, открутить курам головы и в мешок их! А потом уходишь себе спокойно.

Хрипунов ответил не сразу, было видно, что его гложут сомнения. Уж как-то действительно все просто получалось, без затей. Еще сдерживало, что в последнее время потянулась череда неудач. Очень скверный признак!

– Любитель курятины… Ты мне лучше скажи: пчеловода мне нашел, чтобы я на пасеке пчелиным духом подышал?

– Ищу, Большак, – виновато протянул Петр. – Только среди моих знакомых карманники да форточники.

– А ты бы лучше искал! – поморщился Василий от приступа боли. – Тебе мало было, что ли, кур? Или ты забыл, как из-за них мы двух ментов грохнули?

– Все будет нормально, Большак! Зуб даю! – поклялся Петешев.

– Смотри, как бы без зубов не остаться.

– Без базара, Большак! Так значит, сегодня?

– Умеешь ты уговаривать, Петух… Лады!

Было уже за полночь, когда Петешев и Хрипунов свернули на улицу Ленина и подошли к сараю. Петешев достал припасенную отмычку и без особого труда открыл амбарный замок.

Словно тени, они юркнули внутрь, и почти тотчас из глубины сарая послышалось беспокойное кудахтанье, хлопанье крыльев проснувшихся птиц. В сарае поднялся самый настоящий птичий переполох.

– Вот суки! – выругался Петешев. – Все попрятались! Ищи их теперь!

– Наверх забрались! Знают, что с ними собираются сделать. Полезай давай, вон лестница рядом с тобой стоит, – поторопил Хрипунов.

Петр прислонил лестницу к полкам и полез под самую крышу.

Вдруг дверь с громким стуком захлопнулась, в сарае воцарилась темнота, и снаружи послышалась какая-то возня.

– Эй, кто там?! – толкнул дверь Петешев, но она не поддавалась. Заперто крепко. – Открывай дверь! Хватит дурить!

Снаружи ни звука. Еще через минуту послышались удаляющиеся шаги.

– Открой дверь! Убью, сука!

Хрипунов достал пистолет и дважды выстрелил в дверь. Ударил ногой немного повыше замка, дверь перекособочилась и приоткрылась. Через образовавшуюся щель Хрипунов с Петешевым увидели мужчину, отбежавшего в сторону на несколько шагов и прицеливающегося в них из пистолета.

– Курощки захотелось кушать? Так я вас сещас свинцом накормлю по самое горло, хайваны![8]

Раздался выстрел, потом бахнуло еще раз. Пуля свистнула у самой головы Василия и хищно впилась в доску, вырвав из нее длинную щепу.

Хрипунов, стараясь не торопиться, прицелился в щуплую фигуру мужика и плавно нажал на спусковой крючок. Сухо щелкнул затвор. Опять осечка!

– Зараза! – выругался Хрипунов. Пытался извлечь из затвора перекосившийся патрон, но он не желал поддаваться.

– Ага! Не стреляет! – Мужик остервенело продолжал выпускать пулю за пулей. – Курощки им захотелось! Я вам, гадам, Сталинград устрою!

Пули назойливо свистели в опасной близости. Одна так и вовсе пролетела у самого виска, обжигая горячим дыханием. Как-то безучастно Василий удивился тому, что по-прежнему жив: «Видно, моя матушка покойная крепко за меня молится на том свете!»

Рядом дважды выстрелил Петешев. Мужик качнулся и, подломившись в ослабевших коленях, нескладно растянулся во весь свой небольшой росточек. На шум выбежали две женщины, двор тотчас наполнился криками, проклятиями. Русская речь смешалась с татарской.

– Абдулла! Абдулла! Поднимайся! – вопили женщины и тянули за рукав упавшего. А он, не внемля просьбам, продолжал лежать на земле, лишь его голова безжизненно качалась из стороны в сторону.

– К воротам! – крикнул Хрипунов.

– Пистолет надо забрать у него! – выкрикнул Петешев.

– Да черт с ним! Не успеем! – метнулся Хрипунов в сторону распахнутых ворот. – Сейчас менты сюда нагрянут!

Уже у самого выхода дорогу им преградил парень с одноствольным ружьем.

– Стоять! – хрипло заорал он срывающимся голосом. – Стрелять буду! Стоять!

Хрипунов поймал ошарашенный взгляд парня и зашагал прямиком на ствол в полной уверенности, что тот не выстрелит: «Кишка тонка! Чтобы в человека пальнуть, закалка должна быть!»

Вороненый ствол, слегка подрагивая в руках парня, едва касался серого пиджака Хрипунова.

– Шел бы ты отсюда, дурень, – процедил сквозь зубы Василий. – Если жизнь тебе дорога!

Размахнувшись, он ударил рукояткой вальтера по стволу. Ружье хрустнуло, преломившись надвое. Парень далеко в сторону отшвырнул обломки и обеими руками ухватился за отвороты пиджака.

– Ах ты, сволощь! Да я тебе сейчас!

Хрипунов попытался вырваться из цепких пальцев, но парнишка, несмотря на кажущуюся худобу, оказался жилистым, держал его крепко – руки словно две клешни! Подбежавший Петешев ударил его пистолетом в висок, и паренек стал медленно сползать на асфальт.

– Бежим! – выкрикнул Хрипунов, устремившись по улице.

– Звони по телефону! Милисия! Звоните по телефону! Милисия! – раздался вслед убегающим Хрипунову и Петешеву истошный женский крик. – Люди!!! Убили!!! Милисия!!!

На одном дыхании они пробежали по улице Чернышевского и проходными дворами свернули на соседнюю улицу. Дальше – Забулачье, Мокрая да Ямская слободы с частными строениями и невысокими каменными постройками прошлого века. Там уже не найдут.

– Давай передохнем, – предложил Хрипунов, когда вбежали в густую тень небольшого сквера. – Даже если кто-то из ментов и метнулся за нами, то они безнадежно отстали. Вот на этой лавочке и присядем, – указал он на скамейку, стоявшую под деревом.

Закурили. Пребывая в темноте, они хорошо видели улицу, освещенную фонарями, в этот поздний час пустынную. Хрипунов вяло и тихо ругался:

– Ну что, поел курочку? Вляпались так вляпались! Не везет нам, Петро, с этими курами… Хоть вообще их не таскай!.. Сначала двух ментов пришили, а теперь нас самих какой-то охламон чуть не угробил. Если еще раз полезешь ко мне со своими курами, я тебя лично задушу! – пообещал Василий.

– Полный кирдык, – согласился Петр. – Моя вина!

Хрипунов повернулся к Петешеву и вяло поинтересовался:

– А того мужика у сарая… ты насмерть, кажись, положил. Или он все-таки выжил, зараза!

– Кто ж его знает? – безразлично пожал плечами Петро. – Я в живот ему целил, так как-то понадежнее будет. А как там получилось, не знаю.

– Ну, если попал в живот, тогда хана! – докурив папиросу, Хрипунов бросил пустую гильзу себе под ноги. Взял из пачки еще одну папиросу. – От такой раны мало кто выживает. Одним трупом больше, только и всего…

– Ладно, брось об этом! Своих забот полон рот! Ты лучше послушай, какое я дело тебе предлагаю, – вдохновенно заговорил Петр Петешев.

– Никак не можешь угомониться, Петро, – улыбнулся Василий.

– Ты послушай, Большак, дело верное!.. Недели три назад я у своей дальней родственницы на свадьбе гулял, у Марии Иванычевой. А она работает на заводе «Пламя» кассиром. Дважды в месяц получает деньги в Госбанке и часто ходит обратно на завод без охраны.

– А ты об этом откуда знаешь? – призадумавшись, ответил Хрипунов.

– Ты что, Вася, забыл, что ли? Я ведь на этом заводе электриком работаю!

– И каков твой план?

– Кассиршу можно будет подкараулить у Госбанка, пристрелить ее, а деньги забрать! А таких денег, что она переносит, нам надолго хватит!

– О каких башлях идет речь?

– А кто ж его знает? Ведь не спросишь же.

Василия Хрипунова предложенное дело заинтересовало сразу, но нетерпения он не высказывал. «Это, конечно же, не кур из сараев таскать! Тут пахнет серьезными деньгами». Курил медленно, не спешил, заставляя Петешева ждать. Обдумывал.

– А родственницу тебе не жаль? – вдруг поинтересовался Большак.

Петр Петешев удивленно пожал плечами:

– А чего жалеть-то? Да и вижусь с ней я редко.

– Тоже верно… Значит, говоришь, она денег много забирает? – словно бы нехотя переспросил Хрипунов.

– Считай, что на весь завод!

– Если грубо так прикинуть, то за один раз у нее может быть тысяч пятьсот.

– А то и поболее! – радостно подхватил Петешев.

Василий крепко задумался. Дело представлялось непростым. «Тут нужно и кассиршу пристрелить, и деньги забрать, а еще и самому ноги успеть унести! И весь четко расписанный план может поломать любая случайность. Например, поблизости может оказаться наряд милиции. Они ведь стоять не станут… А может, действительно стоит рискнуть, – терзали Хрипунова сомнения. – Взять деньги у этой кассирши и залечь на дно! А то как-то все не везет в последние дни. Можно и вообще из Казани срулить с такими-то хрустами. Надо все обдумать до мелочей… Подстеречь кассиршу на одном из пустынных переулков, разрядить ей в спину пару патронов, подхватить сумку и бежать! На все уйдет минуты две, ну пускай три! Никак не больше, иначе завалишься! Что ж, следует рискнуть! Но за такие деньги милиция весь город перероет!»

Хрипунов считал себя интеллектуалом. Нередко он посещал громкие судебные процессы, чтобы послушать обвиняемых, речи адвокатов и выступления прокуроров. Старался понять, где именно бродяги совершили ошибки, которые привели их на скамью подсудимых. Читал газетные статьи, посвященные уголовным делам, каковых в последние годы публиковалось немало, где детально расписывалась работа следственно-оперативных групп. Следовало учиться на чужих ошибках. «Как правило, преступники попадаются в основном по собственной глупости и недальновидности, – рассуждал Хрипунов. – Важно не допускать ошибок. Взять хотя бы “Черную кошку”! Почему она так долго оставалась неуловимой? Да потому, что паханы толковые были! Все свои дела проворачивали чисто, не оставляли после себя свидетелей! Трудно или практически не раскрываются преступления, в которых продумана каждая мелочь и просчитан каждый шаг, где рассмотрены все возможные варианты осуществления дела и пути отхода при его неблагоприятном повороте. В хорошо продуманном деле не может быть чего-то второстепенного. Главным должно быть все! Важна любая мелочь! В противном случае дело будет провалено! А ограбление кассирши, конечно же, дело интересное. Единственная сложность заключается в том, что кассирша будет идти через центр города, где располагается сам завод, по многолюдной улице. Мое преимущество – эффект неожиданности! Пока случайные свидетели поймут, в чем дело, я уже буду далеко. Ограбление должно быть совершено мгновенно, иначе – конец!»

Петр Петешев не торопил, терпеливо дожидался ответа. И по тому, как глубоко задумался Большак, как неспешно и обстоятельно он разминал табак папиросы и глубоко затягивался дымом, было понятно, что предложение его заинтересовало.

Наконец Хрипунов ответил:

– Дело, думаю, стоящее. Такое нам не каждый день подваливает. Отказываться от него – большой грех! Иначе в следующий раз ничего путевого не выгорит…

– Золотые слова, Большак, – заулыбался Петр.

– Я удивляюсь тебе, Петух, почему ты об этом деле раньше мне не сообщил? Когда кассирша получает аванс? Числа двадцатого?

– Восемнадцатого, – поправил Петешев.

– Вот восемнадцатого и возьмем кассу!

– Большак, патроны кончаются. У тебя человек какой-то был, который патроны доставал.

– Не паникуй! С патронами улажу. Приходи вечером ко мне с Бабаем, все обсудим в деталях, а сегодня я сам покумекаю, как нам лучше это дельце провернуть.

Прохладным вечером вчетвером собрались в тихом бревенчатом домике четы Хрипуновых. Надежда, привалившись к плечу мужа, иногда поднимала глаза на Барабаева, который боялся встретиться с ней взглядом даже на мгновение. «Упаси господи, если Большак что-нибудь заметит! Он малых обид-то не прощает, а такое…» Алексею иногда чудилось, что Хрипунов видит его настороженный взгляд, и тогда у него внутри все замирало от страха.

Алексею Барабаеву припомнилось недавнее ограбление семьи Кашафутдиновых, когда Хрипунов с Петешевым прямо среди окровавленных трупов изнасиловали племянницу старика. Помнил самодовольное лицо Большака, расплывшееся в улыбке, когда тот, застегивая на поясе брючный ремень, смотрел на неподвижно лежавшую девушку и дергающегося на ней Петешева.

– А она хороша! Девка оказалась… А ты, я как посмотрю, мастер, – похвалил он поднявшегося Петешева и, посмотрев на него, проговорил: – Леха, у тебя еще бабы не было. Не хочешь свою штуку попробовать, как она работает? Ты у нее всего лишь третьим мужиком будешь.

Тогда Алексей Барабаев не помнил, что ответил, – было противно и, глядя на развеселившегося Хрипунова, страшно. В брюках, перепачканных кровью, в рубахе, разорванной на плече, и с кривой ухмылкой на тонких губах, он походил на Мефистофеля. А девушка смотрела на Петешева и Хрипунова и повторяла лишь одно:

– Только не убивайте меня… Только не убивайте! Я ничего никому не скажу.

Иногда Алексея Барабаева подмывало чисто мужское самолюбие похвастаться перед Петром, как он мял Надьку на скрипучей пружинистой кровати. «Красивая, длинноногая, с белым крепким телом. А какая горячая! Мечта, а не баба!» Но он тут же спохватывался и корил себя за несдержанность, пусть даже в мыслях, понимал, что даже одно неосторожное слово может стоить ему жизни.

Сейчас в произошедшее трудно было поверить. Надежда для Большака, несмотря на все его любовные приключения, оставалась по-прежнему самым близким человеком, и он обожал ее до беспамятства. Как же в нем все это сочетается, думал Алексей о Хрипунове. Когда выходил на дело, так в нем проявлялась крайняя степень жестокости. Но он никогда не допускал ничего похожего по отношению к Наде, всегда оставался с ней предупредителен и добр. Оставалось только удивляться, как в нем сочетаются две противоположные сущности. А Надежда? Интересно, какими глазами она видит своего мужа?

Алексей Барабаев ловил себя на том, что частенько вспоминает Надю как первую свою настоящую привязанность, как свою первую любовь. Она всплывала в его памяти ласковой и до бесстыдства откровенной. Помнил ее неутомимость и горячее тело. И сейчас, глядя на нее, уютно устроившуюся под рукой у Хрипунова, трудно было поверить, что это и есть та самая женщина, которая буквально топила его в своей любви.

Сближение с Надеждой произошло неожиданно для самого Барабаева. Как-то раз он пришел к нему домой, но хозяина не застал – как выяснилось, он уехал на несколько дней по каким-то своим делам в Москву. Надежда встретила Алексея радушно, пригласила пообедать и налила стакан красного вина – как она выразилась: «За знакомство и для аппетита».

Отказаться Алексей Барабаев не посмел: «Не хватало еще, чтобы за паиньку приняла!» Он лихо влил в себя вино и вскоре почувствовал, что захмелел. В соседней комнате заплакала годовалая дочь Надежды. Улыбнувшись гостю, хозяйка дома сказала:

– Я сейчас… Дочка там плачет. Я ее только успокою и тут же вернусь.

И действительно, вскоре плач прекратился, а из темной комнаты послышался ее тихий, ласкающий слух голос:

– Леша, помоги мне, пожалуйста, дочку в кроватку положить.

Барабаев, хмельной от выпитого вина и от какого-то томительного и волнующего предчувствия, пошел прямо на ее ласковый голос. А когда он, толкнув дверь, вошел в другую комнату, то столкнулся лицом к лицу с Надеждой. За прошедшие минуты в ней произошла какая-то тревожная перемена, Алексей почувствовал это сразу, как только увидел. Она не просто стала другой, она изменилась и внешне. Вместо длинного атласного платья на ней был пестрый ситцевый халатик. Его взгляд совсем непроизвольно прошелся по покатым полноватым плечам, скользнул вниз и остановился на крепких и упругих икрах. Надежда вдруг мягко обняла его за шею, притянула к себе и впилась жадным ртом в его пересохшие от волнения мальчишеские губы.

– Леша, не бойся ничего… Сегодня никто не придет, я буду одна, – зашептала женщина горячо в его лицо. – Ты можешь остаться у меня на ночь.

Не опасаясь быть отвергнутым, Леха ладонями мял упругое и гибкое женское тело. Чувствовал, как под его жадными прикосновениями Надежда все более слабеет, он поднял ее на руки и положил на кровать. Потом долго, склонившись над ней, торопливо пытался расстегнуть пуговицы на ее халате. А Надя, глубоко дыша и едва сдерживая легкий смех, смотрела на его спешные неумелые руки.

– Не надо! Я сама! – неожиданно воспротивилась Надежда, в одно мгновение превратившись в женщину, которую он знал, – властную и невероятно красивую.

Алексей жадно поедал глазами ее молодое упругое тело, когда Надя неторопливо стягивала с себя легкий халат, обнажая плечи, крепкие груди, отчего становилась еще ближе, еще желаннее. А потом ненавязчиво и терпеливо учила его мудрому искусству любить.

Уже усталая, лежа на спине и поглядывая в потолок, Надежда призналась:

– Никогда у меня такого с Васькой не было. Ну ты мне показал… кордебалет. Не ожидала я от тебя такого, а ведь совсем молодой… Где же ты научился такому?

– Твоя красота меня этому научила. Ни с одной другой такого бы я не сумел.

Так и уснул он подле Надежды, обессиленный.

Надежда разбудила его ранним утром. Лучи солнца, без стеснения вошедшие в дом, приодели Надежду в золотое.

– Тебе пора, милый, – произнесла Надя, – скоро Вася должен подойти.

– Дай я на тебя полюбуюсь… вот такой!

– Это какой же «такой»?

– Волшебной, – прошептал Алексей.

Некоторое время Надежда стояла неподвижно, давая Алексею возможность полюбоваться ее красивым молодым телом, а потом, улыбнувшись, произнесла:

– Нагляделся? А теперь тебе пора идти, – и Надежда прикрылась халатом.

– Когда мы увидимся в следующий раз?

– Это когда Вася будет на дежурстве или в Москву уедет. У него там по работе какие-то дела. Я тебе сообщу.

После этого случая они встречались еще не однажды, и для обоих каждое их уединение было волшебным.

Теперь Алексей Барабаев старался придать своему взгляду как можно больше безмятежности. Ненароком скользил взглядом по лицу Надежды. Иногда отваживался посмотреть на ее круглые коленки. Только однажды его глаза споткнулись о ее острый взгляд, и он прочел в нем то, что и хотел прочесть. «Она помнит о каждой минуте, проведенной вместе!» – радостно пело сердце.

Именно в этот момент Хрипунов как-то по-особому сурово посмотрел на Алексея. Внутри у Барабаева все похолодело, Василий смотрел так, словно сумел проникнуть в его тайну, но разговор неожиданно зашел о другом:

– Ты чего примолк, Бабай? Или наша компания тебя не устраивает? Может, о девках думаешь? Тебе надо такую же понимающую подругу, как моя Надька. Ладно, не смущайся, это я так. Подзадорил немного.

– Да я и не смущаюсь, – просипел Алексей.

– Завтра пойдешь в Госбанк и там узнаешь, сколько кассирша Иванычева получает денег.

Барабаев смело встретил взгляд Хрипунова:

– А разве кто-то скажет об этом?

– Бабай, меня совсем не интересует, как все это будет проделано. Меня интересует результат! Но узнать ты должен так, чтобы никто ни о чем не догадался! Можешь соврать, что должен охранять эту Иванычеву. Можешь еще что-нибудь придумать. Можешь сказать, что тебя послали с завода, чтобы ты узнал, когда будут деньги. Можешь поухаживать за какой-нибудь из барышень для отвода глаз. Я заходил туда… Девки там молодые, а ты парень видный. – Хмыкнув, добавил: – Можно даже сказать, что богатый, девки такие вещи подмечают. Если удастся, узнай, будет ли при ней охрана. Я буду ждать тебя на углу Тукаевской. Перед тем как она будет выходить, предупредишь – с охраной она или нет, чтобы я знал, как действовать дальше. А там уже моя проблема. Деньги потом разделим у меня. Ясно?

– Все понятно, Большак.

– И чего ты все на Надьку пялишься? Может, влюбился? – широко заулыбался Хрипунов.

– Тебе показалось, – отвернулся Барабаев, чувствуя, как заполыхали щеки.

– А ты еще и краснеть умеешь? – удивился Хрипунов. – Не ожидал.

– Ну чего ты к парню прицепился? – возмутилась Надежда. – Не слушай его, Леша. Ему нравится людей дразнить.

Ровно через неделю – восемнадцатого числа, в два часа дня – Хрипунов остановился на углу улицы Тукаевской и стал ждать. Через несколько минут должен был подойти Барабаев и сообщить, будет ли с кассиршей охрана.

Василий лениво посматривал на спешащих мимо него прохожих – у каждого свои дела! До него никому не было никакого дела. Оно и к лучшему. Его внимание привлекла белокурая девушка. На мгновение она задержала взгляд на Хрипунове, улыбнулась. «Хороша, чертовка! – проводил ее Большак продолжительным взором. – Если бы не дело, можно было бы и догнать, познакомиться. Пригласить в ресторан. Глядишь, завязалось бы что-нибудь красивое».

Задумавшись, Василий даже не заметил, как подошел Барабаев.

– Большак, сегодня кассирша будет с охраной. Лучше пока отложить.

– Хорошо, – тотчас согласился Хрипунов. – Видно, придется отложить до другого раза, когда она за зарплатой пойдет. Лишний риск нам ни к чему. А как узнал?

– Как ты мне и посоветовал. Сказал, что с завода меня послали.

– Мне нужно знать, как выглядит эта Иванычева.

– Сейчас она выйдет.

Не прошло и пяти минут, как в сопровождении двух рослых парней появилась видная темноволосая девушка. В руках она держала большую кожаную сумку.

– Вон она идет… С двумя парнями.

Василий едва заметно кивнул. «Парни ничего… крепкие. А если двумя выстрелами их, а потом ее… Рискованно. Таких сразу не убьешь. Наверняка фронтовики, готовы к разного рода неожиданностям. А потом, девка может просто убежать. Слишком много может быть непредвиденных обстоятельств. И я могу промахнуться…» – Хрипунов глядел на сопровождающих нарочито равнодушным взглядом, напряжение постепенно уходило.

Красивая девушка весело переговаривалась с сопровождавшими ее парнями и шла прямо на Хрипунова с Барабаевым, расстояние сокращалось, Алексей даже отстранился в сторону, чтобы предоставить дорогу рослому охраннику.

Алексей, словно читая мысли Хрипунова, шепнул:

– В следующий раз получка будет, она еще больше понесет. И пойдет одна, без охраны.

Задержали взгляд на удаляющихся, а потом Хрипунов сказал:

– Ладно, пойдем отсюда, нечего нам здесь торчать. Вечером приходи ко мне с Петухом.

Расставшись с подельником, Хрипунов зашагал в сторону трамвайной остановки. Он договорился встретиться со старшиной из танкового училища, продававшим ему патроны для пистолетов. Десять рублей за патрон. Дорого, конечно, но что поделаешь? Не тот случай, чтобы скупиться. Сейчас запас патронов нужен как никогда.

Старшина подошел точно в назначенный час. Одно слово – службист! Порядок любит. Он махнул Хрипунову рукой еще издалека. Вижу, дескать, спешу!

Сошлись. Поздоровались.

– Давай отойдем в сторонку, – предложил старшина. – Не здесь ведь тебе патроны давать.

Выбрав безлюдное место – в тихом тенистом садике, – старшина вытащил из кармана небольшой сверток и протянул его Василию.

– Здесь полсотни штук. Можешь не пересчитывать. А с тебя ровно пять косых.

Василий молча взял сверток и сунул его в карман френча, а потом достал огромного размера портмоне и отсчитал пятьсот рублей.

– Гера, можешь пересчитать, если не доверяешь. Ровно пятьсот!..

– Без надобности, Василий, – взял старшина деньги и сунул в карман.

Хрипунов вытащил из пачки денег еще несколько банкнот и протянул их старшине.

– И еще вот, возьми. Премиальные!

Старшина в знак благодарности кивнул и спрятал деньги в карман брюк.

– Вася, я вот что хотел у тебя спросить… А куда ты все мои патроны расходуешь? По банкам, что ли, в лесу пуляешь или по воробьям в оврагах? Несколько дней назад, говорят, на улице Ленина стрельба была. Целая война! Народ говорит, что какие-то во дворе сарай ограбили. – Старшина бесхитростно и добродушно улыбался Хрипунову, и трудно было понять, что это – наивное простодушие или, быть может, какая-то дьявольская хитрость.

«А не слишком ли много он хочет знать? – подумал Хрипунов, стрельнув в старшину косым глазом. – Может быть, на дело напрашивается? Пронюхал что-то? Кусок хочет для себя пожирнее урвать! Мало ему пять косых! Еще захотел подзаработать. Чтобы деньги хорошие получать, нужно как следует постараться. Это не патроны воровать со стрельбища! А не будет ли проще завалить старшину проданной им же пулей? – промелькнула шальная мысль. – Место тихое, народу никого. Никто и не увидит».

Однако Василий нашел в себе силы улыбнуться. Получилось очень располагающе, но заговорил он о другом:

– Гера, мне не нравятся твои вопросы. И вообще, на твоем месте я бы поменьше спрашивал. Я тебе плачу еще и за то, чтобы ты язык за зубами держал! Получаешь ты от меня щедро, так что тебе еще нужно? Вижу, что тебе этих денег на баб хватает. Видел я тебя как-то с одной брюнеткой лет двадцати… Красивая лярва! Если ты против, так я могу отказаться от нашего… сотрудничества. – Последние слова Хрипунов произнес холодно и как-то по-особому жестко. – Другие найдутся!

– Ладно, не ерепенься. Чего разошелся-то? Пошутил я. Свои же все-таки, не первый день друг друга знаем. – Старшина уже сожалел о сказанном, понимал, что наговорил лишнего, и коряво пытался исправить ошибку.

На лице собеседника так и читалось: «Уж больно близко ты подошел к огню». Такие парни, как этот, шутить не умеют. Вон что в городе творится! Что ни день, так убийство! А то и не одно! А сколько разговоров! Кто их знает, может быть, он как раз из тех самых, из-за кого комендантский час ввели. Мне до него нет никакого дела. Отдал патроны, получил деньги – и до свидания!»

Расстались вполне дружески, однако сказанные старшиной слова долго не выходили из головы Большака, вносили в душу сумятицу. Только вернувшись домой, уже на голубятне, среди воркующих птиц, Василий почувствовал, что успокоился окончательно. Напряженность, не покидавшая его целый день, как-то сама собой улетучилась, все, что с ним произошло, стало всего лишь несущественным штрихом прошлого дня. На душе посветлело, в безоблачное небо смотрел с настроением. Василий даже не заметил, как к нему под самую крышу голубятни взобрались Петр с Бабаем.

– Голубями все забавляешься, Большак, – весело окликнул Петешев приятеля.

Василий пронзительно и протяжно засвистел – полторы дюжины белогрудых птиц резво снялись со своих жердочек и, кружась шумной стаей, взмыли в небо. На губах Хрипунова появилась умиротворенная улыбка.

– Сильно ты их напугал, высоко взлетели! – порадовался Петешев, провожая долгим взглядом голубиную стаю.

Василий не желал замечать ни стоявшего рядом Петешева, ни подошедшего Барабаева – с мальчишеским восторгом наблюдал за стремительным полетом птиц. В обществе голубей ему всегда было привольно. Так бы и жил здесь, под крышей, вместе с голубями! А голуби, ведомые крупной широкогрудой самкой, совершая огромную петлю над домом, садом, голубятней, неустанно поднимались все выше и выше.

Хрипунов наконец обратил внимание на Алексея, сухо бросил:

– Давай, рассказывай.

– Я сегодня в бухгалтерии с одной кралей познакомился, – заговорил Барабаев, – вот она мне и рассказала, что через две недели Иванычева будет получать зарплату в Госбанке, и куда больше, чем сегодня.

– И сколько будет денег?

– Триста двадцать тысяч!

– Во сколько часов она будет в банке?

– Часа в два. Ну, может, полтретьего.

– Хорошо. Она ничего не заподозрила?

– Все в порядке, Большак. Все это мимоходом было.

– Лады… Как охрана?

– Охраны не будет, – уверил Барабаев.

Василий Хрипунов задрал вверх голову и посмотрел туда, где стая голубей, описав кривую, стала опускаться на крышу родной голубятни, и снова воздух резанул громкий свист, и робкая белокрылая стая метнулась ввысь.

– Так… Хорошо… – произнес Хрипунов, не отрывая взгляда от уносящейся под голубой свод неба стаи голубей.

Его голос ничего не выражал – не было в нем ни радости, ни торжества, отсутствовало всякое любопытство, не было и того азарта, который неизменно охватывал его, когда он приступал к очередному делу.

В Хрипунове проявилось нечто незнакомое, не поддававшееся объяснению. Петр Петешев усмехнулся: «А не слишком ли равнодушно он воспринял новость? Ему деньги, что ли, не нужны? Надежда его вон как наряжается! Старается напялить на себя все самое лучшее и модное. Сколько же она из него денег выкачала? Подругам своим болтает, что у нее собственная портниха, которая ее обшивает! Накличет Надька своей пустой болтовней беду на наши головы. Нужно будет Большаку подсказать, пусть Надька свой язык попридержит! А может, Большак чего-то предчувствует, вот и молчит!» – ужалила Петешева неприятная мысль.

– Я вот о чем думаю, Петух, – неспешно продолжал Хрипунов, внимательно наблюдая за полетом голубей, продолжавших резать крыльями синее небо, – чтобы промашки не случилось, ты меня должен подстраховать.

– Базара нет, Большак! – откликнулся Петешев. – Всегда подсоблю. Это ведь общее наше дело. Пушку брать?

– Не нужно. Ты подойдешь к ней, когда она будет возвращаться из банка, и спросишь, будет ли сегодня зарплата или нет. Этот вопрос подозрения не вызовет, она ведь твоя родственница, а потом, ведь ты тоже на этом заводе работаешь… Я же буду стоять на углу Тукаевской и наблюдать за вами. Если ты повернешь обратно на завод, значит, кассирша идет с деньгами, если пойдешь дальше – стало быть, денег при ней нет! А ты, Бабай, – посмотрел Хрипунов на Алексея, – будешь следить за кассиршей от самого Госбанка и предупредишь, если при ней окажется охрана… Людке в Волжск барахло отвезли? – спросил Большак у Петешева.

– Вчера еще.

– А за ту одежду, что мы неделю назад ей привезли, когда деньги будут?

– Говорит, что уже можно завтра приезжать.

– Хорошо. Подъеду. А теперь уходите отсюда, ни к чему нам вместе толкаться.

В день получки, ровно в четырнадцать ноль-ноль, Хрипунов подошел к углу улицы Тукаевской и стал дожидаться кассиршу Иванычеву. Не прошло и пятнадцати минут, как показался Барабаев.

– Кассирша идет не одна, а с каким-то морячком.

Василий кивнул. Не останавливаясь, Бабай проследовал дальше.

Минут через пять он действительно увидел Марию Иванычеву. Девушка шла с молодым мужчиной, одетым в черную шинель военного моряка с погонами старшего лейтенанта. «На охрану не похоже, – подумалось Большаку. – Муж, скорее всего».

Большак неторопливо пошел следом. Где-то поблизости должен находиться Петешев. Через минуту он выйдет навстречу парочке и поинтересуется у родственницы, будет ли зарплата. Все продвигалось именно так, как планировалось. Подошел Петр и, спрятавшись за дом, стал ждать, поглядывая на родственницу. Иванычева вдруг остановилась и повернулась к сопровождающему. Минуты две они о чем-то оживленно разговаривали, а потом молодой мужчина удовлетворенно кивнул и зашагал в переулок. Женщина направилась дальше, к заводу. Петешев отделился от стены и двинулся навстречу родственнице. Еще издалека приветливо кивнул ей, после чего весело поинтересовался:

– Маша, зарплату сегодня будешь выдавать?

– Буду, буду, – ответила девушка. – Вот, несу, – приподняла она руку с кожаной объемной сумкой.

– Тогда я обратно пойду, очередь занимать, – радостно проговорил Петр и повернул к заводу.

Это был сигнал! Теперь пора, мешкать не следует. Сунув правую руку в карман и надвинув кепку на самый лоб, Хрипунов вышел из-за угла и пошел в сторону проходной. Он быстро догнал девушку и, выхватив пистолет из кармана, дважды выстрелил ей в спину. Мария Иванычева упала на асфальт, а Хрипунов, подхватив выпавшую из ее рук объемную сумку с деньгами, побежал прочь. Обратный путь он неоднократно проходил пешком. Нужно быстро пробежать мимо завода «Пламя» и дальше к обувной фабрике «Спартак». Здесь, на озере Кабан, в частном секторе, среди деревянных домов, где он знает каждый куст, его уже никто не сумеет отыскать.

Пистолетные выстрелы среди пустынной в этот час улицы показались невероятно громкими. Сразу после них на какие-то мгновения умолкло все: не слыхать шума двигателей проезжающих автомобилей, не доносятся звуки клаксонов, пропали обрывки разговоров. Взгляды прохожих были устремлены на неподвижно лежавшую Иванычеву, неловко подвернувшую под себя правую ногу. Уже через мгновение улица враз ожила. Тишину разодрал чей-то истошный вопль, из дворов повыбегали люди, и через несколько минут подле Иванычевой, лежащей на земле, собралась толпа. А женский крик неустанно взывал:

– Милиция! На помощь! Милиция! Женщину убили. Ой, какая беда пришла! За что же ее так, бедную?!

Неуверенным шагом к убитой приблизился молодой военный моряк. С побелевшим от горя лицом он пытался поднять безвольную голову девушки и взывал помертвевшими губами:

– Маруся, Марусенька, родная, открой глазки… Это я, Миша… Открой глазки, очнись.

Наблюдателям, стоявшим рядом, становилось не по себе – люди отворачивались, смотрели себе под ноги и вслух жалели парня:

– Муж, наверное… Вот беда-то какая! Не приведи господи.

Милиция и карета скорой помощи подъехали почти одновременно. Врач, высокий седой мужчина, подошел к девушке, лежавшей неподвижно в луже крови, взял ее за руку и, не обнаружив пульса, коротко дал свое заключение:

– Женщина мертва. – Повернувшись к санитарам, стоявшим рядом, распорядился: – Этим делом будет заниматься милиция. Подождем…

– Неужели ничего нельзя сделать? – вытирая слезы, проговорил моряк.

С минуту врач разглядывал стоявшего перед ним молодого человека, а потом, выражая сожаление, развел руками и произнес:

– Мы бессильны.

Подошел капитан милиции, тронул морского офицера за плечо и произнес:

– Я вам сочувствую… Прошу следовать за мной.

Поиски подозреваемого в убийстве доктора Усачева оказались куда сложнее, чем представлялось поначалу. Следовало пройтись по всем военкоматам (а их в городе было семь, в каждом районе по одному). Требовалось просмотреть все дела контуженых и проверить их на причастность к убийству доктора Усачева. Причем нужно было исполнить тонко, чтобы никто из контуженых не заметил к нему интереса со стороны уголовного розыска.

Среди контуженых оказалось немало женщин, но капитан Ахметов их на предмет причастности к преступлению не рассматривал. В произошедшем убийстве было слишком много крови, а как показывает оперативный опыт, обычно женщины такие преступления не совершают. Двадцатилетних лишь взял на заметку. Человек, совершивший такое жестокое злодеяние, имел определенный жизненный опыт, позволивший ему расположить к себе доктора, втереться к нему в доверие, а потом осуществить убийство. А нынешние двадцатилетние таким опытом не обладали, потому что со школьной скамьи сразу отправились на войну. А еще требовались стальные нервы, чем редко обладала молодежь, даже много повидавшая.

Более возрастные контуженые вряд ли пойдут на такое преступление, ведь нужно иметь хорошую физическую форму, чтобы его совершить. А вот они такими данными не обладали.

После некоторого сомнения Ринат Ахметов решил включить в число подозреваемых всех мужчин в возрасте от двадцати пяти до тридцати пяти лет. Самый боевой возраст.

Первый военкомат, куда Ахметов устремился, был Бауманский, находившийся неподалеку от места службы. Показав служебное удостоверение, он попросил дела солдат и офицеров, получивших на фронте контузию. После тщательнейшего изучения он выделил двенадцать человек. Оставалось проверить, где они находились в момент убийства. Трое из них были в командировках, четверо – на рабочих местах, еще трое – оставались дома, о чем свидетельствовали соседи. Оставались двое. Но когда капитан Ахметов понаблюдал за ними со стороны, то убедился, что они не могли совершить убийства. Получив тяжелую степень контузии, они так и не отошли от нее и едва передвигались.

Примерно такая же ситуация случилась в Дзержинском и Сталинском районах. Из общего числа контуженых было отобрано двадцать, но половина из них вернулась в больницы и госпитали, где продолжила лечение, а другие десять имели твердое алиби и уже более года не были на приеме у доктора Усачева.

В Молотовском, Кировском и Ленинском районах ситуация выглядела посложнее. Сами районы по численности жителей были заметно больше предыдущих, а потому и число подозреваемых увеличилось. Дело еще осложнялось и тем, что трое из возможных подозреваемых скончались накануне от ран. Капитан Ахметов к числу подозреваемых отнес пять человек, не имевших твердого алиби. Трое из них получили контузии средней тяжести, и в период лечения у них наблюдался частичный паралич, а двое испытывали судороги. Двое, получившие тяжелую контузию, имели проблемы с дыханием и теряли сознание.

Оставалось посмотреть личные дела военнослужащих из военкомата Свердловского района, включавшего в себя большую часть Суконной слободы. В начале сорок второго года, когда капитан Ахметов уходил на фронт, такого района не существовало. Образован он был немного позже из восточной части Бауманского и западной части Молотовского района.

Ахметов зашел сразу к военкому подполковнику Говорову, с которым находился в приятельских отношениях – проживали по соседству и имели немало общих знакомых. С того времени, когда он в сорок втором году перешагнул здание военкомата, мало что изменилось. Разве что фасад побелили да в помещениях провели покраску, а еще поменялись агитационные плакаты. А так все то же самое – старые дощатые полы, помнившие еще первых обитателей, громоздкие шкафы вдоль стен, пузатые балясины с закрепленными на них широкими деревянными лакированными поручнями. Но в то время это здание принадлежало Бауманскому военкомату.

Постучавшись в дверь, вошел.

– Разрешите, товарищ подполковник, – широко заулыбался капитан Ахметов сидевшему за столом военкому с двумя орденами на правой стороне груди: Александра Невского и Отечественной войны I степени.

– Ринат! Какими судьбами, – прихрамывая, вышел навстречу гостю подполковник Говоров. – По делу или мимо проходил?

– По делу… Мне нужны дела военнослужащих, получивших контузию средней и тяжелой степени.

– Неожиданная просьба, – удивился подполковник. – Прямо скажу. Обычно такие вещи из госпиталя запрашивают. У них там, в отличие от нашего ведомства, все время какие-то путаницы происходят. Не спрашиваю, зачем это тебе нужно, но, видно, дело серьезное. Когда бы ты хотел их получить?

– Прямо сейчас, – ответил капитан Ахметов.

– Тогда давай за мной, – предложил военком и вышел из кабинета.

Держась за поручни, подполковник спустился по дубовым ступеням на первый этаж и, распахнув дверь напротив, вошел в просторную комнату со стеллажами, плотно заставленными папками с личными делами. У окна стоял стол, за которым сидела миловидная девушка лет двадцати.

– Вера, помоги нашему гостю капитану милиции, ему нужны личные дела военнослужащих, получивших контузию во время войны.

– Хорошо, Павел Ильич, – с готовностью ответила девушка. Поднявшись, она подошла к неприметной двери на левой стороне стены и отомкнула ее длинным ключом. На трех стенах комнаты от пола до самого потолка были закреплены стеллажи, на которых плотно стояли папки с личными делами военнослужащих. Четвертая стена с небольшим окном оставалась свободной. – Здесь все личные дела стоят в алфавитном порядке, но обложки с контужеными помечены буквой «К», – подсказал девушка. – А вот в этом ряду, – указала она на стеллаж, стоявший в самом углу, – мы ставим папки с делами тех, кто уже умер.

– Спасибо, Вера, разберусь.

– Кстати, Ринат, – с серьезным видом обратился военком к Ахметову. – Вера – девушка незамужняя. Так что не теряйся. Ох и завидую же я тебе! – сказал подполковник, закрывая за собой дверь.

– Вы не слушайте его, товарищ капитан, – зарделась девушка. – Он любит пошутить.

– Почему же не слушать? – улыбнулся капитан. – Очень даже слушаю. Значит, вы не будете против, если мне понадобится ваша помощь?

– Буду рада вам помочь.

Удовлетворенно кивнув, Ринат Ахметов подошел к первому стеллажу. Это работа на целый день. А может быть, даже и не на один!

Дни пробегали незаметно и однообразно. Единственное светлое пятно в этом сумасшедшем ритме, так это обед в ближайшей столовой, куда он отправился вместе с Верой. На обед был борщ и макароны с говяжьей котлетой. Девушка ему нравилась все больше. Нужно будет пригласить ее на фильм «Молодая гвардия», который сейчас показывают в кинотеатре «Родина».

Вернувшись, капитан Ахметов вновь взялся за личные дела. Сначала им было отобрано десять дел, среди которых были два сержанта, получившие тяжелую контузию. Но потом оказалось, что один умер несколько дней назад, его папку с личным делом не успели переставить на другой стеллаж. Оставалось девять. Позвонив в отдел кадров, где они работали, выяснил, что троих следует исключить: двое в этот день работали во вторую смену, а потому никак не могли совершить убийство, а третий, начальник производственного участка, находился в длительной командировке.

Оставалось шесть человек. Все они проходили восстановление у доктора Усачева. Возможно, что кто-то из них и убил своего лечащего врача. Сложив папки в стопку, капитан Ахметов внимательно всматривался в их фотографии. Молодые, открытые лица. Четверо – рядовой и сержантский состав; двое – офицеры, лейтенант и капитан. Все имеют награды, ордена. Воевали, как положено. Не упрекнешь. Каждый не без грешков, конечно, но с другой стороны – у кого их нет? Капитан Курылев прошел через штрафбат (что-то там не поладил с командиром части), но после первого боя был реабилитирован, и ему вернули прежнее воинское звание и два ордена. Сейчас работает на заводе мастером. Младший сержант Хрипунов отсидел за кражу, но был реабилитирован и сейчас работает начальником охраны на гармонной фабрике. Все шесть человек на хорошем счету у начальства.

– Вера, а у вас сохранились фотографии этих людей? – спросил капитан Ахметов, протянув клочок бумаги с фамилиями. – Был бы вам очень благодарен.

Прочитав написанное, она произнесла:

– Хорошо. Сейчас посмотрю. Должны быть. – Порывшись в ящике стола она вытащила шесть фотографий: – Вот, возьмите.

– Даже не знаю, как вас отблагодарить… Давайте сходим завтра вечером в кино, в кинотеатр «Родина», на новый фильм.

– А как он называется?

– «Молодая гвардия».

– С удовольствием, – улыбнувшись, согласилась девушка. – Я очень люблю фильмы.

Распрощавшись, Ринат Ахметов заторопился в отдел, чтобы доложить о результатах своих поисков Синицыну.

Раздался негромкий стук в дверь, и в кабинет вошел молодой человек в форме военного моряка; на вид ему было не более двадцати пяти лет.

Прервав разговор с капитаном Рожновым, Виталий Викторович спросил, стараясь не выказывать удивления:

– Вы ко мне?

– Мне сказали пройти в этот кабинет, к майору Щелкунову.

– Значит, вы по адресу, садитесь, – указал Виталий Викторович на свободный стул.

Молодой человек поблагодарил и сел на стул.

– Вы по какому делу?

– По поводу ограбления и убийства моей жены Марии Петровны Иванычевой.

– Представьтесь, как вас зовут?

– Меня зовут Михаил Степанович Иванычев.

– Мы вас как раз ждем… Выражаю вам искреннее соболезнование.

– Принимаю, – глухо произнес старший лейтенант.

– Расскажите немного о вашей жене, – попросил майор Щелкунов.

Проглотив тугой ком, подступивший к горлу, парень глухо произнес:

– Мы знали друг друга давно, еще со школы, учились в параллельных классах. Смотрели друг на друга, переглядывались. В старших классах я понял, что нравлюсь ей… О себе уж не говорю, я был влюблен в Машу с первого класса. Когда учился в училище, приезжал к ней, вместе проводили время. А уже во время службы, когда получил отпуск, приехал в Казань, и мы поженились. Она уже собирала документы на выезд со мной в Кронштадт. Уже и билеты купил…

– Вы знаете, кем работала Мария Иванычева?

– Конечно… Бухгалтером. А еще в ее обязанность входило привозить зарплату из Госбанка. Деньги из Госбанка она обычно получала в середине и в конце месяца. Перед авансом и получкой.

– Расскажите о том, как она получала деньги в последний раз, вы ведь в тот день были с ней?

– Да… Обычно, когда она получала деньги, ее провожали двое служащих из охраны. Но случалось и такое, что за деньгами в Госбанк она приходила одна… Как в тот день, когда ее убили. – Отвернувшись, парень пытался справиться с накатившими на него эмоциями. Через минуту продолжил: – А тут она уже с утра была сама не своя, словно подозревала о худшем… Я вижу, что на ней лица нет, и спрашиваю: «Маруся, что с тобой случилось?» А она мне отвечает: «Тебе показалось, со мной все в порядке». Слова ее как-то грустно звучали, а мне от этого совсем плохо становится. Перед тем как пойти в банк, она домой зашла. Вот мы сидим за столом, я ей чаю наливаю, а она вдруг говорит мне: «Что-то неспокойно мне, Миша. Я волнуюсь, никогда со мной такого раньше не было». – Михаил Иванычев немного помолчал. Разговор давался ему нелегко. Потерю жены он переживал тяжело. – Я ей говорю: «Пойдем, я тебя провожу». Мне ведь кратковременный отпуск дали, чтобы я жену забрал… Вот получили мы деньги в Госбанке, подходим к заводу, она их в кожаной сумке несет. Идем мы с ней по улице, разговариваем о чем-то веселом… Она смеется всю дорогу, жизнерадостная такая была, – с тоской вспоминал Иванычев. – На душе у нее как будто бы спокойнее стало. Шутила очень много… А уже потом, когда к заводу стали подходить, Маруся говорит мне: «Миша, ты дальше не ходи. Не положено нам с посторонними ходить, когда деньги на завод несешь». Я тут ей говорю: «Какой же я посторонний? Я же ведь муж твой!» А она ни в какую не соглашается! До сих пор себя проклинаю, что отошел от нее тогда… Может быть, ничего тогда и не случилось бы. А если бы и случилось, так сразу бы с нами обоими. Как же мне теперь без Маруси жить? – посмотрел он на майора Щелкунова.

Виталий Викторович попытался выдержать его взгляд, полный тоски. Получалось скверно. Точнее, совсем не получалось – уткнувшись в записи, он что-то черканул в них, выдерживая некоторую паузу, после чего произнес:

– Понимаю, вам нелегко. Наша задача – найти преступника, убившего вашу жену, и осудить его. И вы должны нам помочь в этом. Что было дальше?

– Я говорю Марусе: «Хорошо, я перейду на ту сторону и понаблюдаю за тобой, как ты будешь на завод входить, а потом уйду». Маруся согласилась. А самому тоже как-то очень беспокойно сделалось, на душе так и скребет! Я дошел до бордюра, повернулся и смотрю, как она к заводу подходит. Помахала мне рукой издали… А тут вдруг к ней подскочил какой-то тип сзади и два раза выстрелил ей в спину, и Маруся тут же упала. А он подхватил с тротуара сумку с деньгами и побежал прочь! Это произошло так неожиданно и стремительно, что я даже не сразу сообразил, что случилось… А потом меня как будто бы по голове чем-то ударило! Я подбежал к ней и увидел, что Маруся уже неживая лежит. Кровью истекает… Потом мне рассказывали, что я чего-то кричал, но я этого уже совершенно не помню. – Михаил Иванычев говорил с трудом, делал затяжные паузы. Пересказ произошедших событий причинял ему сильную боль. – Платье у нее все в крови было… А глаза открыты… Никогда этого не забуду… Подъехала милиция… Скорая помощь… Подошел врач скорой помощи и сказал, что Маруся мертва.

Майор Щелкунов внимательно выслушал свидетеля. Парень искренне переживал смерть супруги, утрата легла на его плечи неподъемной ношей, и как жить с таким грузом, он не представлял. Виталий Викторович невольно проникся жалостью к парню, но допрос продолжался:

– Кто же, по-вашему, мог убить вашу жену?

– Я не знаю.

– Давайте подумаем вместе. Может, у вас есть какие-то предположения на этот счет? Ведь кому-то же было известно, что она получит большие деньги в банке и пойдет именно этой дорогой! Ведь кто-то же знал, что она пойдет одна.

Иванычев как-то строго глянул на майора.

– О том, что Маруся получает деньги, знала половина завода. Ни для кого не было секретом и то, что часто она деньги носит одна. На завод с Госбанка она обычно ходит одной и той же дорогой, потому что этот путь самый короткий к заводу и самый безопасный – народу там всегда много… Сколько раз я ее просил, чтобы она уходила с этой работы! Еще до того, как мы поженились… А она говорила, что у них коллектив хороший и что к девочкам она привыкла, а потом, где еще устроишься, чтобы так хорошо платили.

– Извините за мой вопрос, он прозвучит не очень деликатно, но какие у вас были отношения? Вы с ней ссорились? – спросил капитан Рожнов, сидевший рядом с Виталием Викторовичем.

– Вы меня подозреваете? – в ужасе посмотрел на Валентина потерпевший. – Мы никогда с ней не ссорились! Я очень любил ее! И она меня очень любила. Вряд ли я встречу когда-нибудь такую девушку, которая бы меня так любила. Этот зверь не только убил мою любимую, он мне жизнь сломал! Даже не представляю, как мне жить дальше! Из моей груди будто бы сердце вырвали! Я даже не могу заходить в нашу квартиру, потому что там нет больше Маруси и каждая вещь мне напоминает о ней!

– Вы нас не так поняли, – вмешался Виталий Викторович, – мы вынуждены задать такой вопрос. Может быть, вас насторожил кто-нибудь в окружении вашей жены? Может, вы заметили что-нибудь подозрительное? Пожалуйста, попытайтесь вспомнить!

Михаил Иванычев вяло пожал плечами:

– Ничего такого я не заметил. – Губы его вновь дрогнули, потом он прикрыл глаза и долго не открывал их, вновь переживая страшный момент, что ему довелось пережить. – Впрочем, нет… Постойте! Перед тем как Марусю убили, она с кем-то разговаривала. Но с кем, я не знаю. Они переговорили, и он быстрым шагом пошел к заводу.

– Может, вы сумеете описать внешность этого человека? – вновь спросил Валентин Рожнов.

– Я не разглядел его, он находился на значительном расстоянии и ко мне спиной. Но мне показалось, что это был ее хороший знакомый. Мне даже показалось, что он кивком поприветствовал Марусю.

Рожнов быстро записывал содержание беседы, лишь изредка поглядывая на взволнованное лицо Иванычева.

– Продолжайте…

– Вроде бы и рассказывать уже нечего… Потом Марусю увезла карета скорой помощи, а меня в милицию забрали.

– В милицию вас не забрали, – уточнил майор Щелкунов, – правильнее сказать, вас пригласили. Вы видели, что случилось, и нам важно было узнать детали произошедшего. – Расписавшись в пропуске, Виталий Викторович произнес: – Можете быть свободны.

Михаил Иванычев взял пропуск и уныло поплелся к двери. Уже у самого порога он неожиданно обернулся и спросил:

– Как мне теперь дальше жить? – Не дожидаясь ответа, вышел в коридор.

Виталий Викторович раскрыл папку и взял из нее фотографию покойной Марии Иванычевой. С глянцевого картона на него смотрело чистое и красивое девичье лицо. Еще совсем недавно жена и любимая женщина. Всего-то три месяца прожили в браке. А каково Михаилу быть вдовцом в двадцать пять лет? Парень действительно очень сильно переживает, на нем просто лица нет. Такие раны быстро не затягиваются, да и заживают ли вообще?

«Кассир Иванычева» – вот он, сухой язык протокола. А ведь девчонка была очень красивой. А глазища-то какие! В такие не насмотришься. Густые длинные волосы, непослушный локон упал на выпуклый лоб. Видно, душевная девчонка была…

Майор Щелкунов вместе с оперативно-следственной группой уже через пятнадцать минут прибыл на место убийства кассира Марии Иванычевой. Выявить надежных свидетелей, кроме мужа убитой, так и не удалось. Пистолетные выстрелы слышали многие, некоторые из очевидцев даже видели убегающего человека, но описать его внешность так и не сумели. Две гильзы, подобранные с места преступления, указывали на то, что выстрелы были произведены из пистолета системы «вальтер». Именно из этого оружия были убиты два милиционера на Суконной слободе и в доме Тузова также стреляли из этого пистолета.

Виталий Викторович уложил фотографию Иванычевой в папку.

– Вот что, Валя, – повернулся к капитану майор Щелкунов, – разговор ты слышал… Сейчас поднимаешься и ищешь свидетеля, что последним разговаривал с Марией Иванычевой. Наверняка он работает на том же заводе. Важно узнать, о чем они разговаривали. В проходной охрана должна была видеть, как он заходил на территорию завода. Завтра в десять часов утра он должен быть у меня. Задача ясна?

– Так точно, товарищ майор.

На следующий день ровно в десять часов утра в кабинет майора Щелкунова, начальника отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством городского управления МВД, шагнул высокий мужчина двадцати восьми – тридцати лет.

– Разрешите? Мне сказали быть у вас в десять часов утра.

– Проходите, садитесь, – указал Виталий Викторович на свободный стул.

Вошедший поблагодарил за предложенное место и неловко, явно тушуясь, присел на самый краешек стула, после чего взглянул на майора Щелкунова.

Виталий Викторович взял со стола карандаш и разложил на столе листы бумаги.

– Представьтесь, пожалуйста.

– Петешев Петр Михайлович.

– Где вы работаете?

– На заводе «Пламя», электриком.

– А проживаете где?

– Поперечно-Георгиевская, дом пятнадцать.

– Это на Суконной слободе? – уточнил майор Щелкунов.

– Именно там, – охотно подтвердил Петешев.

– Петр Михайлович, буквально за минуту до убийства кассира Марии Иванычевой вас видели рядом с ней. Вы о чем-то с ней переговорили, а потом повернули на завод. Вы не будете этого отрицать?

– Так оно и было, – согласился Петешев.

Каким-то чутьем, которое приобретается лишь в результате долгой работы, майор Щелкунов уловил в голосе допрашиваемого бесшабашные нотки и какое-то напускное безразличие. Остается понять, зачем ему это нужно. Похоже на то, что он играет какую-то роль.

– Только, извините, я вас немного поправлю… Я с Марусей не разговаривал, а только поинтересовался, будут ли сегодня выдавать деньги. Она у нас на производстве за зарплату ответственная. Не всегда вовремя выходит получать зарплату, часто задерживают. Вот и спросил.

– И что же она вам ответила?

– Ответила, что будут выдавать, и я решил вернуться обратно.

– Вы сказали «обратно», но вы ведь подошли к ней не с завода. Верно?

Всего-то небольшая заминка, после которой Петешев уверенно ответил:

– Ну да… так оно и было. Я отошел от завода, чтобы папиросы купить, а потом, когда возвращался, увидел Марусю.

– А давно вы знаете Иванычеву?

Майор Щелкунов взглянул в глаза Петешева.

– Мария Иванычева – моя дальняя родственница. Три месяца назад я у нее на свадьбе был, – не мигая, смотрел Петешев в глаза майора. – Вот как оно бывает… Кто бы мог предположить подобное. Желали ей детишек с Михаилом побольше… Мария всегда была такой веселой, задорной. Парни за ней табунами бегали, а она Мишаню выбрала… Скромный такой парень. Даже в голове не укладывается.

Петешев говорил вдумчиво, глаз не прятал, смотрел на собеседника прямо и уверенно. Может быть, даже чересчур уверенно… Так взирать могут или законченные святоши, или закоренелые преступники. Что-то в его взоре было отталкивающее.

«Пусть знает этот мусор, что опасаться мне нечего. Маруську я не убивал! Ее кровь не на моей совести», – размышлял Петешев, буравя майора Щелкунова непроницаемым взглядом.

Петр вспомнил, как вечером, в тот день, когда произошло убийство, он с Алексеем Барабаевым пришел к Хрипунову. Тот без лишних слов повел их на голубятню, где у него оказались припрятанные деньги, которые он благоразумно переложил в другую сумку.

Денег, как уверял Хрипунов, оказалось немного, каких-то сто двадцать тысяч! В тот момент Петешев очень усомнился в этом, но свои подозрения решил не высказывать. Не хватало еще поссориться с подельником – себе дороже!

Хрипунов тогда укорил Барабаева:

– Не мог, что ли, точно узнать, сколько денег будет! Если бы знал, что в этой кубышке, так еще крепко бы подумал, а нужно ли так башкой рисковать.

Половину из ста двадцати тысяч Большак забрал себе, оставшиеся шестьдесят разделил поровну между Петешевым и Барабаевым. Подумав, протянул еще несколько червонцев Барабаеву:

– Считай, что премиальные. А то пустой, как орех! На танцы сходишь, к шмаре какой-нибудь подкатишь, винцом ее угостишь. Бабы любят фартовых!

Алексей Барабаев деньги взял с благодарностью и запихнул их в карманы широченных брюк. Пришедшие мысли не отражались на лице Петешева.

Щелкунов так и не разобрал, что ему не понравилось в Петешеве – прямота, с которой тот смотрел на собеседника, больше напоминающая вызов, нежели просто внимание (мне сам черт не брат!), или жесткие складки у переносицы, а быть может, это напускное равнодушие, граничащее с полным безразличием.

Возможно, что Петра Петешева делала отталкивающим простоватая внешность, не обремененная глубоким интеллектом, вкупе с чуть оттопыренной верхней губой, заросшей редкой щетиной. Опыт подсказывал Виталию Викторовичу, что это не последняя их встреча и в его биографии есть нечто такое, о чем тот хотел бы умолчать.

«Несмотря на кажущуюся простоту, Петешев не так прост, как желает выглядеть. За плечами судимость. Статья тяжелая – грабеж! Вроде бы свою вину искупил… А что, если это не просто совпадение?»

– А вы сами ничего не заметили в тот день у ворот завода? Может быть, что-то привлекло ваше внимание? Попытайтесь, пожалуйста, вспомнить!

Петешев лишь виновато развел руками, всем своим видом демонстрируя, что очень сожалеет о том, что не в состоянии помочь следствию в лице любезного майора. Для убедительности он даже смущенно улыбнулся: «Вот досада какая! Был там, а ничего толком не заметил».

– Когда прозвучали выстрелы, я ведь уже на территории завода был. Торопился… Обычно, когда зарплату выдают, очередь большая выстраивается, не хотелось в самом конце стоять. А то еще и не хватит! И такое бывало…

– А сколько было выстрелов, можете сказать?

– Не помню, может два, может три… – нахмурившись, ответил Петешев. О том, что выстрелов было именно два, он знал. Большак пожаловался, что не сумел пристрелить Иванычеву одним выстрелом, пришлось стрелять второй раз.

– Хорошо, продолжайте.

– Этим выстрелам я даже значения никакого не придал… Даже подумал, что выхлопные газы у какой-то машины стрельнули. У грузовика, наверное… Может, зажигание барахлит или еще что-нибудь… А потом откуда-то с улицы раздался крик, что убили женщину. Меня даже как-то проняло, по телу мурашки пробежали. Но разве мог я тогда подумать, что это они про Марусю?! Я вернулся и увидел, что на тротуаре она лежит. А около Маруси муж ее убивается, Михаил… Вот и все, что я могу вам рассказать.

Вроде бы все ровно говорит, слова правильные находит, интонации соответствующие выдерживает, но отпускать его восвояси желания не возникало.

– А вы воевали? – неожиданно спросил Виталий Викторович.

Майору показалось, что в лице Петешева вновь что-то дрогнуло, хотя глаза смотрели твердо и уверенно.

– Не довелось, – с сожалением выдохнул он. – Комиссовали меня. Обнаружили туберкулез.

– И залечили?

– Хотелось бы верить. Последний раз год назад сделал рентгеновский снимок, ничего не обнаружили.

Щелкунов нащупывал самое уязвимое место. Петр опасался именно этого вопроса, когда шел в отдел по борьбе с бандитизмом и дезертирством. Ему стоило немалых усилий, чтобы поглубже запрятать проклюнувшийся страх. Еще в июле сорок первого года он был признан негодным к военной службе, симулируя туберкулез.

Майору Щелкунову приходилось заниматься одновременно десятком дел, среди которых были грабежи, убийства, кражи, но вылавливание дезертиров в силу особой опасности для общества было приоритетным. После войны дезертиры, чаще всего имевшие оружие, как тараканы лезли изо всех щелей в города. Другие, сбившись в банды, грабили в деревнях и в селах, нападали на дорогах на груженые грузовики. Проживали дезертиры в основном в заброшенных деревнях или в землянках в глухих местах марийской тайги. Виталию Викторовичу вдруг подумалось о том, что справка о болезни Петра Петешева, возможно, является липовой.

Майор вспомнил дело месячной давности, когда было выявлено сразу семьдесят два дезертира. Справки им всем мастерил за хорошую цену один старик-умелец, на что и жил весьма безбедно почти всю войну. И все бы ничего и справки сошли бы за подлинные, больно искусный оказался мастер, да вот ошибочка в диагноз затесалась – вместо «внутренних» старик писал «внутренных». Вот эта нелепая неграмотность старика и подвела всех его клиентов.

– А вы не могли бы показать мне свою справку? – все еще надеясь на удачу, попросил Виталий Викторович. – Она у вас при себе?

– С собой, – произнес Петешев и принялся рыться в карманах брюк. Наконец достал смятый листок бумаги, сложенный вчетверо, и протянул его майору: – Вот… Пожалуйста!

Виталий Викторович внимательно изучил справку. Все как положено, не придерешься! Все печати на месте – не размыты, четкие, ошибок в словах тоже не наблюдается. «Вот ведь какой клиент предусмотрительный попался, и справку даже не позабыл захватить с собой, как будто бы знал, что спрашивать о ней станут».

– Возьмите, – вернул справку Виталий Щелкунов. – Но вам придется у нас задержаться.

– Вы меня арестовываете? – удивился Петр Петешев.

– Пока только задерживаем. Сержант, – сказал Щелкунов дежурному, стоявшему у дверей, – уведите задержанного.

С минуту майор Щелкунов размышлял, а потом, подняв трубку, сказал:

– Валентин, зайди ко мне.

Когда капитан Рожнов вошел к нему через несколько минут, Виталий Викторович дал задание:

– Порасспрашивай о Петешеве. Мне нужно знать о нем все что можно! Поговори с его знакомыми, с начальством, какими-то его приятелями. Наверняка в его биографии есть нечто такое, о чем он хотел бы умолчать. Но нужно сделать это аккуратно, желательно так, чтобы Петешев не узнал о твоих расспросах.

– Постараюсь, товарищ майор.

– Действуй!

Перерыв длился ровно столько, сколько в его пальцах тлела папироса. Блаженный миг покоя. На последней затяжке в дверь негромко постучали. Не иначе как человек со стороны, сотрудники стучат и действуют куда увереннее.

– Войдите! – громче, чем следовало бы, выкрикнул Щелкунов.

Дверь открылась, и на пороге предстала тощая старуха лет семидесяти с вытянутым морщинистым лицом.

– Я ищу майора Щелкунова.

Виталий Викторович отошел от окна, ткнул папиросу в дно пепельницы и произнес:

– Майор Щелкунов – это я. Что вы хотели сообщить нам? – спросил Виталий Викторович.

– О Марфе Ильиничне Пироговой, ее убили еще в начале лета.

– Присаживайтесь, слушаю. Откуда вы ее знаете?

Присев, женщина произнесла:

– Сорок лет мы с ней знакомы были… Прежде по соседству проживали. Очень были дружны. Потом она замуж вышла, а следом за ней и меня замуж позвали. Потом я к мужу в Волжск переехала. У него там домик был, а еще огород, хозяйство. В нынешнее время это особенно важно. Я и мужа ее очень хорошо знала, Дмитрия Лукича. Замечательный был человек!

– Так что вы хотели сообщить?

– Связь с Марфой я никогда не теряла. То она меня навестит, то я к ней приеду. Нередко и Дмитрий Лукич с ней приезжал. А незадолго до смерти сарафан она красивый купила, черного цвета и с красными розами. Примерила я его как-то, а он на мне как влитой сидит. Говорю я ей, продай мне его, а она ни в какую не соглашается! Чего только я за него не предлагала: золотые сережки, деньги. Так и не уговорила. Нигде такого сарафана не сыщешь. А где-то с месяц назад Людмила, моя знакомая, она на вокзале буфетчицей в Волжске работает, предложила мне такой же сарафан купить. У меня внутри даже тогда все обмерло! Я у нее спрашиваю, откуда у тебя этот сарафан, дескать, вещь очень хорошая, а она мне отвечает, что сестра этот сарафан в Москве купила. Только он ей большой, вот и попросила ее, чтобы она помогла его продать.

– Может быть, и в самом деле она в Москве этот сарафан купила? – усомнился майор Щелкунов.

– Не могла она его в Москве купить. Пуговица там на рукаве другая. На всем сарафане черные, а на правом рукаве коричневая! Марфа Ильинична жаловалась мне, что пуговицу подходящую не смогла подобрать, вот потому пришила эту. Много я об этом думала… А потом решила все-таки к вам сходить… Может, вы узнаете, как же к Людке этот сарафан попал?

– Так вы купили этот сарафан?

– Купила, – охотно подтвердила женщина и, порывшись в большой хозяйственной сумке, извлекла из нее сверток. – Вот он.

– Вы оставите этот сарафан у нас? – взял Щелкунов сверток.

– Конечно! Для этого и принесла. И пуговицу обязательно посмотрите.

– Непременно! Как вас зовут?

– Дарья Федоровна.

– Спасибо, Дарья Федоровна, за то, что сообщили нам об этом. Прошу вас никому о нашем разговоре не рассказывать.

– Разве я не понимаю… Вы только найдите этих сволочей, что Марфу Ильиничну убили.

– Даю вам слово.

Попрощавшись, Дарья Федоровна покинула кабинет.

Виталий Викторович достал из стола групповой снимок, сделанный десять лет назад на одном из торжественных мероприятий, посвященных Октябрьской революции. В центре на стуле с широкой спинкой сидел народный комиссар внутренних дел товарищ Берия, справа от него он сам, тогда еще старший лейтенант, а слева – капитан Ченборисов, простой и веселый парень, которому суждено было стать министром МВД ТАССР.

Сейчас, по прошествии многих лет, даже не верится, что они когда-то были очень дружны. Посмотрел на часы. Через десять минут он должен явиться к министру МВД республики Ченборисову для доклада.

Виталий Щелкунов прошел в просторный кабинет министра. Поздоровались тепло, но от прежних приятельских отношений мало что осталось. И дело тут не в том, что сидели на разных этажах, просто жизнь как-то развела по сторонам. Такое тоже происходит.

– Располагайтесь, – сказал Ченборисов.

Майор Щелкунов сел, положив перед собой подготовленную папку.

– Доложите по делу об убийстве кассира Марии Иванычевой. И как идут поиски пропавших денег? Там, кажется, триста двадцать тысяч?

– Именно так. Преступник встречал кассира Марию Иванычеву на углу улицы Тукаевской. Когда она проходила мимо него, он вышел из-за дома, догнал ее и выстрелил дважды в спину. – Майор Щелкунов говорил по существу, опуская второстепенные детали. – Версия, что злоумышленник является рабочим или служащим завода, отпадает. Убийца был человеком со стороны. Отсюда следует, что у него на заводе «Пламя» имеется информатор, сообщивший ему, в какое время Мария Иванычева получит деньги, каким маршрутом пойдет и какую сумму она понесет. Обнаружены двое свидетелей, находившихся в этот момент на месте преступления. Это муж Марии Иванычевой Михаил Иванычев и некий Петр Петешев, который работает на заводе электриком. Последний свидетель – крайне любопытная личность, ранее он был судим за грабеж.

– Какова здесь роль мужа? – спросил министр, забросив ногу на ногу, чем вызвал жалобный стон мягкого кожаного кресла.

– Михаил Иванычев проводил свою жену почти до самого завода, но за несколько минут до убийства отошел от нее. Иванычева шла в одиночестве.

– И почему же он от нее отошел?

– Он объяснил это тем, что жена не разрешила ему идти дальше, потому что инструкции запрещают идти с кем-то из посторонних.

– А Петешев?

– Свидетель Петешев за несколько минут до убийства подошел к Иванычевой, о чем-то с ней переговорил, а потом вернулся на завод.

Виталий Викторович умолк – разве обо всем поведаешь! Догадки к делу не пришьешь. Как, например, объяснить свои подозрения насчет Петешева? Ведь неспроста он оказался рядом с Иванычевой рядом в роковой час! Но это только зыбкое предположение, одним словом – интуиция!

– Когда вы намерены задержать преступника? – требовательно спросил министр.

– Мы разрабатываем параллельно две версии, и думается, что это дело может несколько затянуться. Оно сложное. Улик практически никаких… Свидетели, которые мало что видели, и труп женщины…

– А как с поиском денег? Целый завод остался без зарплаты. Сейчас руководство республики ищет средства, чтобы заплатить людям, но деньги прибудут только через несколько дней. А ведь у каждого рабочего и служащего семьи, дети, престарелые родители.

– Деньги мы ищем! В ресторанах, на базарах, в дорогих магазинах дежурят наши люди. Но преступники ведут себя тихо, деньгами не разбрасываются. Нужно подождать и…

– У нас нет времени ждать! – министр Ченборисов оборвал Щелкунова, не дослушав. Он чуть скривил губы, выражая неудовольствие (эту его давнюю привычку майор помнил еще с той поры, когда они приятельствовали) и продолжал, повысив голос: – Мне нужен результат! Вы же говорите, что расследование затянется.

– Товарищ министр, но в этом есть оперативная необходимость…

– Дело об убийстве кассира Иванычевой целесообразно передать старшему оперуполномоченному капитану Заварову. Думается, у него расследование пойдет намного быстрее. А вы полностью переключитесь на борьбу с дезертирами. Это тоже очень важная составляющая нашей работы. Война уже давно закончилась, а дезертиры до сих пор по лесам да по полям шастают! Вот мне только что передали – в Тихом Плесе и в Гаврилково, это в устье Свияги, замечена большая группа дезертиров, так что отправляйтесь в этот район и узнайте, где они могут скрываться! Можете идти, я вас не задерживаю!

Поднявшись, майор Щелкунов произнес:

– Есть! – и, развернувшись, стараясь держать спину прямой, вышел из кабинета.

В этот вечер майор Щелкунов постучался в дверь Полины. Вопреки ожиданию она не распахнула перед ним дверь, а предпочла разговаривать через порог.

– Ты меня не пустишь? – удивленно спросил Виталий.

– В этом нет необходимости, – холодно произнесла Полина.

– Как-то очень неожиданно.

– Это тебе только кажется. Когда-нибудь это должно было произойти. Лучше порвать сейчас. Потом будет еще труднее. Мне надо как-то устраивать свою жизнь, а ты никогда не захочешь быть со мной. Тебя вполне устраивает то положение, которое существует сейчас. Ты когда хочешь, тогда и приходишь, когда захочешь, тогда и уходишь, а мне остается только ждать тебя. И я так больше не могу. Я еще молодая и еще могу и хочу быть счастливой.

На душе стало тяжело. Как-то все неожиданно навалилось.

– У тебя кто-то есть? – напрямую спросил Виталий.

Всего-то небольшая пауза. Ответ Полине давался непросто. Она тщательно подбирала слова.

– Пока нет. Но думаю, что в моей жизни скоро многое изменится. Мне нравится один человек.

– Мне будет тебя не хватать, – признался Щелкунов. – Я буду помнить время, что мы провели вместе.

– Я тоже его не забуду. Мне надо идти дальше и воспитывать детей.

– Тогда прощай, – произнес Щелкунов.

Уже преодолев половину лестницы, он услышал, как за ним захлопнулась дверь.

Глядя на то, как майор Щелкунов угрюмо складывает папки для передачи дела, капитан Заваров грустно улыбался, походило на то, что он всерьез сочувствовал Виталию Викторовичу, роль триумфатора его явно тяготила. С молчаливым сожалением он выслушал Виталия Щелкунова, после чего взял папки.

– Этого Петешева нужно освобождать. Все факты показывают, что он здесь совершенно ни при чем. А вот с мужем Марии Иванычевой следует поработать… Мне представляется, что он не такой ангел, каким хочет выглядеть.

Заваров открыл папку, пролистал несколько страниц. Удовлетворенно закивал. Виталий Викторович видел, как он мусолил жирными пальцами страницы, исписанные его рукой.

– Муж не совершал убийства, куда в таком случае он подевал пистолет? А вот Петешев… как раз что-то знает. С ним можно было бы поработать поплотнее.

– Но я придерживаюсь совсем другого мнения. Михаил Иванычев мог не убивать лично свою жену, но он мог навести на нее преступников, и вот это нам предстоит выяснить! – сухо ответил Заваров и вышел из кабинета.

Все было знакомо по прошлой жизни: и синий свет лампы, и жесткие нары, и гулкий шаг в пустынных коридорах. «Неужели все повторится?! – в страхе думал Петешев. Он залез на нары и попытался уснуть. – Главное – забыться, тогда будет легче».

Видно, он действительно вздремнул, потому что, когда открылась дверь, голос охранника показался ему неестественно громким:

– Петешев! На выход!

Недолго шли по широким, тускло освещенным коридорам подвала. Потом повернули на лестницу. И чем выше поднимались, тем света становилось все больше. Наконец сержант толкнул одну из дверей, обтянутую красной кожей, Петешев увидел за столом хмурого вида капитана.

Оторвав взгляд от листов бумаг, разложенных на столе, капитан спросил:

– Гражданин Петешев?

– Так точно, гражданин начальник.

– Подойди сюда, – сказал капитан.

Петр Петешев подошел к столу, внутренне приготовившись к долгому и обстоятельному допросу.

– Распишитесь, – придвинул оперуполномоченный к нему какую-то бумагу.

К немалому удивлению Петра, это был пропуск на выход из управления. Петешев вопросительно поднял взгляд на капитана: не розыгрыш ли? Но тот уже раздраженно поторапливал:

– Расписывайтесь – и на выход!

Расписавшись, Петешев в сопровождении сержанта зашагал к выходу.

Пришел он в себя только на пустынной улице. Вечерний ветер наотмашь хлестал по разгоряченному лицу. Петр задрал голову вверх. Почти во всех окнах управления горел свет. «Работают! Ну, давайте!.. Не скоро вы меня теперь сцапаете. И отыщете ли вообще! Сматывайся как можно быстрее от этого проклятого места!» Не оборачиваясь, Петр едва ли не бегом заспешил вдоль ограды «Черного озера».

В последние дни жизнь как-то особенно не заладилась. Едва ли не физически Щелкунов ощущал, как вокруг него сжимается плотное кольцо. Вчера его дело об ограблении Иванычевой передали другому следователю, а на сегодняшнем партбюро резко высказались в его адрес, не предоставив возможности ответить.

Настроение было не из лучших. Самое большое желание – добраться до квартиры и завалиться спать. Но когда он подходил к подъезду, его окликнул женский голос. Обернувшись, он увидел Зинаиду Кац.

– Неожиданно, – признался майор Щелкунов. – Готов был увидеть кого угодно, но только не тебя.

– Как прошло партийное собрание? – сочувственно спросила Зинаида.

– Не очень, – честно признался Щелкунов, – поставили на вид. Хотя, с другой стороны… могло быть хуже. Ты даже не представляешь, как я тебя рад видеть. – Виталий Викторович пытался приобнять девушку, но она неожиданно отстранилась.

– Не нужно… Мы же обо всем поговорили.

– Хорошо. Не буду. Но, может, зайдешь? Ты не подумай чего-то такого. Просто по-дружески. У меня есть хорошая халва.

– В следующий раз, – пообещала Зинаида. – Вижу, что все не так плохо, как нам всем показалось. А то у нас говорили, что вас из партии могут исключить.

– А кто тогда работать будет? – буркнул Щелкунов.

– Тоже верно.

– Зина, почему у нас как-то внезапно все разладилось? Ведь неплохо же нам было.

– Вы забыли наш предыдущий разговор.

– И что, я тебе совсем не нравлюсь?

– Наоборот. Я очень тяжело выхожу из наших отношений.

– А может, и не нужно тогда выходить?

– Потом будет еще тяжелее. Ну я пойду.

Останавливать девушку Виталий Викторович не стал. Смотрел ей вслед, как она шла по улице, а когда свернула за угол, вошел в прохладный подъезд.

Утром Виталий Викторович пошел на похороны. Три дня назад убили инженера Нестерова с моторно-агрегатного завода и ограбили его квартиру. Майору Щелкунову поручили вести следствие.

На траурную процессию пришел инкогнито, хотелось посочувствовать людям, в чей дом нагрянуло большое горе. Одиноко стоял в стороне, стараясь ничем не выделяться среди множества людей. Но дочь убитого инженера все-таки разглядела его – с приветливым и одновременно горестным видом кивнула издалека. «Хорошо, что не подошла, – подумал Виталий Викторович, – не самые подходящие минуты раскрывать свои персональные данные».

Никто более его не замечал, даже ни разу не взглянул в его сторону. Даже здесь, на похоронах, каждый был занят своими мыслями, говорили о постороннем: о болезнях, о ссорах с соседями, о ценах в магазинах, о сгнившей картошке. Кто-то с горестным видом вздыхал, кто-то со столь же скорбным видом помалкивал.

Виталий Викторович так и не смог себе ответить, почему он пришел на похороны едва знакомого ему человека. Может быть, испытывал чувство вины перед покойным? Ведь преступники дважды совершали ограбление этого дома. А ведь ему было известно, что бандиты имеют привычку возвращаться туда, где можно еще что-то взять. И не останавливаются ни перед чем! От бессилия Щелкунов крепко стиснул челюсти, стараясь удержать стон, вырывающийся из груди.

Но ведь он сделал все, что от него зависело: предупреждал об опасности, которая может повториться, побеседовал с каждым членом семьи, убеждал их, чтобы были повнимательнее, чтобы приглядывались к подозрительным людям на улице, а после попытки ограбить их квартиру предоставил оперативников, которые несколько дней дежурили в их комнатах. И только убедившись, что семья находится в безопасности, снял охрану. Самое страшное случилось после того, как охрана ушла.

Грешно кого-то подозревать, но преступники как будто бы узнали о его решении.

Виталий Викторович втайне надеялся повстречать среди скорбящих убийцу. Всматривался в лица незнакомых ему людей, выискивая худощавого, высокого роста человека, одетого в плащ, страдающего косоглазием. Преступника, который отобрал у него покой, не давал ему жить спокойно вот уже много месяцев. Но среди множества людей, присутствующих в этот день на похоронах, не было ни одного, чей словесный портрет хотя бы отдаленно напоминал описанный свидетелями.

Виталию вспомнился разговор двухдневной давности с дочкой убитого Нестерова. Молоденькая, почти девчонка, она сбивчиво рассказывала:

– Мне показалось, что кто-то ходит по комнате. Я сразу проснулась… Вышла из спальни, а там какой-то мужчина стоит у окна и передает кому-то во дворе демисезонное пальто папы… Одежда у нас в гардеробе висела у самой двери. Я закричала, стала звать на помощь, а он показал мне нож и сказал: «Молчи, если жить хочешь!» А потом выпрыгнул в окно.

– Как вас зовут?

– Клавдия.

– Клавдия, вам не удалось рассмотреть его лицо? – с надеждой спросил Виталий Викторович.

– Нет, – отрицательно покачала головой свидетельница. – Потом вышел папа и подошел к окну, а грабитель выстрелил в него из пистолета.

Девушка безутешно заплакала. Майор Щелкунов невольно отвернулся, смотреть на молодое скорбящее девичье лицо было невыносимо, чувство собственной вины душило. Самому бы тут не раскиснуть…

– А потом что было?

– Преступник выбежал на улицу. Там было темно. Потом мне сказали, что я громко кричала, но я этого не помню…

– А выстрелов вы больше не слышали?

– Да… Кажется, стреляли… Но в доме лежал папа, и я бросилась к нему.

Виталий Викторович больше уже ни о чем не спрашивал, понимал: еще один вопрос – и девушка снова разрыдается. Между тем уже были допрошены другие свидетели, поведавшие немало существенных деталей, и картина произошедшего в целом была воссоздана.

А дело обстояло следующим образом: преступников было трое – один из них находился в квартире, проник через высаженное окно в комнату, а двое других оставались перед домом в саду. Хозяин дома вышел прямо на грабителя и даже попытался его задержать, но был тотчас им застрелен, а сам преступник выскочил в окно, после чего все трое злоумышленников выбежали из сада. На улице убегающие натолкнулись на постового милиционера, который потребовал у них разрешение на передвижение в комендантский час. Но бандиты его застрелили из пистолета. На звук пистолетного выстрела подоспел наряд милиции. Один из бандитов попытался отстреливаться: пулю обнаружили в стволе дерева, а вот второго выстрела не произошло – вышла осечка. По дороге преступники выбросили похищенные вещи: два демисезонных пальто, куртку и плащ. Две найденные гильзы принадлежали пистолету системы «вальтер», из которого стреляли в доме Тузовых; из этого же пистолета стреляли в сторожа Козулькина, этим же оружием застрелены сержанты Загидуллин и Шарафеев из милицейского патруля.

Вернувшись с похорон, Щелкунов долго не мог приступить к рассмотрению дел. Все как-то не клеилось. После поминок обещала зайти Клавдия. Время утекало, а девушка еще не появилась. Около шести в комнату постучали.

Виталий Викторович открыл дверь. Это была Клавдия.

– Мы сейчас проведем опознание. На месте преступления мы задержали подозрительного человека. Всмотритесь в него внимательнее и скажите, это тот человек, что стрелял в вашего отца, или все-таки не он.

– Попробую, – пообещала девушка.

– Введите Курылева!

Молоденький младший сержант ввел средних лет мужчину, который, оказавшись в кабинете, принялся испуганно озираться по сторонам.

– Клавдия, вам знаком этот человек? – спросил майор Щелкунов.

Девушка принялась пристально всматриваться в худое, заросшее густой и темной щетиной лицо.

– Нет, – произнесла она уверенно и, еще раз всмотревшись в щуплую фигуру, добавила убежденно: – Это не он! Тот, что стрелял в папу, был повыше ростом и значительно моложе. Этот старый.

– А в саду вы, значит, никого не разглядели?

– Никого. Там было темно.

– Спасибо, вы нам очень помогли. Можете быть свободны. Вы можете сесть, – сказал майор Щелкунов задержанному и, когда тот опустился на один из стульев, спросил все тем же спокойным и ровным голосом: – Вы знаете, что ваше положение не из простых?

Задержанный не проявлял ни малейшего интереса к тому, что происходит вокруг него, – он сидел все так же неподвижно, отрешенно поглядывая куда-то в сторону. Его не могло расшевелить даже то обстоятельство, что Клавдия не признала в нем преступника.

– С чего бы это? – заговорил Курылев после длительной паузы. – Я никого не убивал.

– Попробую объяснить, – терпеливо произнес Виталий Викторович. – Вас задержали на месте преступления, вы находились рядом с убитым милиционером.

Мужчина вдруг поднял затуманенный взор на Щелкунова, и в его глазах Виталий Викторович прочитал безысходность. За прошедшие два дня, что он просидел в камере, многое пережил и немало размышлял.

– А вы спросили меня, почему я не убежал и остался рядом с убитым? По-вашему, было бы лучше, если бы я взял ноги в руки и побежал бы подальше от этого места? – Лицо Курылева заметно порозовело, пальцы сцепились в замок. – Я прибежал после того, как прозвучал выстрел. Думал, может, кто-то нуждается в моей помощи, я ведь медбрат… Вы не хуже меня знаете, что сейчас на улицах творится… Я сначала ничего не увидел, а потом под самыми кустами заметил какое-то темное пятно, подошел поближе и разглядел лежащего человека. Попытался ему помочь, установить, что с ним произошло, но тут сзади на меня навалились сотрудники милиции. Я даже сообразить ничего не успел!

– Хорошо, – сказал Щелкунов после некоторого раздумья, – допустим, вы действительно не виноваты, но не будете же вы утверждать, что совершенно ничего не видели?! Помогите же следствию!

– Я уже рассказал все, что знал! Я ничего больше не могу припомнить!.. Хотя постойте, – оживился вдруг Курылев, – как же я не вспомнил об этом сразу? Когда я увидел распластанного на дороге человека и подбежал к нему, мне показалось, что я увидел двух бегущих людей. Может, это они убили милиционера?

– Как они выглядели?

– Я видел их только мгновение, и они тут же исчезли в соседнем переулке.

– Что-то вы можете сказать о них? Какого они были роста? Телосложения? Может быть, заметили какие-нибудь особенности в их поведении?

– Я не могу говорить с уверенностью, но как будто бы один из них был высок, но мне еще показалось, что он сутулился. Другой пониже ростом, щупловатый… Но я вам говорю еще раз! Я ни в чем не виноват! Клянусь вам! Верьте мне!.. Я оказался на месте убийства совершенно случайно и только для того, чтобы помочь лежащему на дороге человеку! – горячо произнес он.

– Мы разберемся, обещаю вам, – хмуро произнес Виталий Щелкунов.

26 августа, именины

На именины, которые Ксения Васильевна Богаткина, теща Василия Хрипунова, отмечала 26 августа, в этот раз были приглашены только ближайшие родственники, а также Петешев с супругой и Барабаев.

На столе были расставлены разносолы: помидоры в соусе, консервированные огурцы; соленые грузди; запеканка с фаршем; на сковороде омлет с обжаренной корейкой; на отдельных тарелках лежало нарезанное копченое мясо.

Сначала опробовали наваристый борщ с огромным куском говядины. Выпили. Закусили. Дожидались второго – картофельного пюре с котлетами, получавшимися у тещи невероятно вкусными.

Василий по обыкновению пил много, но почти не пьянел. Иван Дворников, напротив, после первого же стакана заметно приуныл, как-то рассеянно и не к месту улыбался и без конца лез к зятю с разговорами.

– Зятек ты мой разлюбезный, – приобнял он Хрипунова за плечи, – Васенька, вот смотрю я на тебя и на дочку свою приемную, Надежду, и счастью вашему радуюсь. Любите вы друг друга! Это славно! Хоть я и не родной ей отец, но для меня ведь Надюшка что кровь родная. Когда я на Ксении женился, так она вот такой малюсенькой была, – для пущей убедительности он растопырил ладонь и, едва не касаясь пальцами половиц, показал предполагаемый рост. – А поднимать ее как тяжело было! Все дорого, просто так ничего не купишь, а теперь посмотри, какая красавица удалась! Мужики завидуют тебе!

Василий Хрипунов едва заметно улыбался. Слушал молча. «Пусть поет, старый хрыч! Хвост-то как распушил, словно павлин! Марку перед зятем держать пытается».

Иван Дворников между тем продолжал:

– Я ведь тебя тоже очень люблю. Дорог ты мне, как сын! – скосил он глаза на жену, расставлявшую на столе блюда с отварным мясом. – Вот жена моя все хлопочет – мяса с рынка принесла – и довольна! А нам ведь трудно приходится. Денег нам не хватает…

– Что значит не хватает? Всем хватает, а моей теще, стало быть, не хватает? Я ведь никого не обижаю. Денег много даю! У меня каждый при деле: кто на рынке барахло продает, кто по магазинам товар сдает, и каждый свою долю получает. Вот я тебе вчера целую кучу пластинок дал вместе с твоей любимой «Кукарачей», – хмыкнул Большак. – Ты думаешь, что они с неба, что ли, упали? Они ведь тоже денег стоят. А облигации неделю назад на две тысячи рублей тебе передал… Забыл, что ли? А вот швейная машинка стоит, – кивнул в угол Василий, – откуда она у Ксении взялась? Я ей принес. «Зингер»! Трофейная! Еще не у каждого такая имеется. А ковер, что ты сейчас ногами топчешь… Откуда он появился? И опять ваш затек о своих родственниках позаботился, чтобы им тепло было. А ты мне тут говоришь, что денег вам не хватает! А кроме вас у меня еще двадцать человек. И тоже все при деле. Если бы не они, так и этих вещичек бы не было. Кто-то должен за хатой проследить, кто-то должен помочь вещички до дома донести, кто-то должен на базаре постоять со всем этим барахлом… А чиграши, что на шухере стоят? В падлу их обижать! Вот ты хлещешь сейчас водку, а почему не спросишь, на чьи деньги она куплена?

– Не о том ты говоришь, Васечка, благодарствую я тебе за все твое добро, что ты нам делаешь.

– А о чем тогда базар? – Подцепив вилкой кусок мяса, Хрипунов с аппетитом стал жевать.

– Не по себе мне что-то… Помнишь, дом профессора подожгли?

– И что с того?

– Поначалу все как будто бы ладно пошло, а потом мы вдруг чуть сами не спалились! Мешки, что мы под крыльцом оставили, ребятишки отыскали! Говорил же я тебе, что на следующий день забрать их нужно, так не послушали меня!.. А потом Петьку чуть мусора не угробили! У отца за алтарем несколько дней отлеживался. Ладно справку удалось по болезни выправить. А если бы не получилось? Ведь пулевое ранение схлопотал, а его каждый врач может определить… Вот если бы взяли его тогда, нам всем хана была бы! А неделю назад вы на мента натолкнулись, и его пришлось уложить. А эта кассирша, что у завода грохнули?.. Опять же Петра взяли! Что-то мусора почувствовали… А Иванычева эта…

– Не так все скверно, Иван. Кассиршу Иванычеву завалили, а муженька ее закрыли. Разбираются, – напомнил Большак. – А если повезет, так совсем у хозяина оставят.

– Повезло и на этот раз! Но как-то все рядом с нами снаряды разрываются, боюсь, как бы в нас не попало!

– К чему ты все это поешь, Иван? – подлил Хрипунов водки в стакан Дворникову.

Иван костистой пятерней вцепился в граненый стакан и выпил содержимое одним махом, смачно крякнув, а потом, наклонившись к самому уху Хрипунова, хмуро продолжил:

– Нутром я чую, что мусора совсем близко топчутся, вот так и кружат над нами, как воронье поганое! Вот, кажется, протяни они руку – и всех нас переловят! – Изрядно охмелевший Дворников не заметил, как насторожился при этих словах сидящий рядом с ним Петешев, как с лица Барабаева сползла пьяная и виноватая улыбка. Непроницаемым оставался лишь Хрипунов, по-прежнему внимательно слушавший тестя. Дворников обнял зятя за плечи, впился в него взглядом одурманенных глаз и, чуть растягивая слова, продолжил: – Давеча какие-то в штатском на базаре все вынюхивали, к вещам нашим, выставленным на продажу, присматривались. Я их сразу заметил, неподалеку совсем стоял. Они все руками вещички лапали, во все стороны их вертели да смотрели, но так и ушли, ничего не купив! Супругу мою тогда до смерти перепугали. Может, кровь выискивали на ткани или еще чего-то? Говорил я вам, что не нужно награбленное барахлишко на рынке продавать, ненароком кто признать сможет свои вещички! А вы все за свое: «Да кто признает? Они все на том свете!»

– Может, это блатные были? – предположил Хрипунов. – Товар-то хорош, как раз для блатных. А деньги у них имеются.

– На урок не похожи, – возразил Дворников. – Вели себя штатские культурно, но у вещей все время терлись! Благоверная моя не растерялась, взяла корзинку с барахлом – и домой! Вещички при ней профессорские были, а они приметные, богатые! Такие невозможно не заметить. Сестра этого профессора любила одеваться, носила все самое лучшее, все самое дорогое! Кто знает, может быть, именно эти вещички они искали?

Василий подцепил вилкой с тарелки большой постный кусок ветчины и съел. После чего вытер тыльной стороной ладони губы и небрежно поинтересовался:

– Я так и не понял твоего базара, Иван. Что за ерунду говоришь? Обоснуй! Если что на уме, так говори начистоту, без лишнего базара! Чего зайцем петлять? Вокруг все свои.

– К чему я все это говорю?

Дворников смотрел прямо в глаза зятю, и Василий вдруг осознал, что тесть не так пьян, каким хочет казаться. Он видел его заостренные скулы, глубокие морщины у самого носа. «Дурака валяет! Но к чему?»

– А вот что я предлагаю, зятек мой разлюбезный, – продолжал Дворников ласково, – на дно покудова надо залечь! Мусора сейчас уши насторожили! Ты разве не заметил, что в городе милиции ночью стало поболее, чем раньше днем. Комендантский час установили тоже не просто так… Можно так вляпаться ни за грош! А в городе о ваших налетах на квартиры только и говорят! Одно и то же повсюду слышно, что на базарах, что в трамваях: «Людей убивают, грабят! Надевают маски и режут всех подряд!» В общем, наделали вы шума! А как все образуется да поутихнет, так мы опять дадим о себе знать, за нами не заржавеет! – весело закончил Иван.

– Затихариться, значит, предлагаешь? – вяло отреагировал Василий и опять налил себе в стакан водки.

– Да!.. Вот именно, затихариться! – оживился Иван Дворников. – Ты меня, Васенька, правильно понял.

– Вот ты тут поешь нам, что, дескать, мы грабим. А ведь ты с нами не однажды ходил. Или, может быть, ты запамятовал? – усмехнулся Василий.

– Я в этих делах только боком, – нахмурился Дворников. – С меня спрос небольшой.

– Уж не испугался ли ты, часом?

– Разве я о себе пекусь? – слепил обиженное лицо Иван. – О нас о всех! Сам же понимаешь, ведь вы же мне с Наденькой не чужие. Если что, не дай бог, наперекосяк пойдет, так мы все вместе под один топор ляжем!

Василий с ленцой перевел взгляд на Петра, сидевшего от него по другую руку. Губы Петра ощерились в кривой улыбке: «Боится, старый хрен, помереть хочет спокойно. Не у хозяина где-нибудь в Воркуте или на лесоповале, а в теплой хате и на собственной кровати!»

А Дворников все более смелел.

– А ты чего скалишься?! – глянул он на Петешева. – Зря вы так надо мной потешаетесь. Все вы у меня вот здесь! – Иван выразительно сжал длинные крючковатые пальцы в плотный кулак. – Одного моего слова достаточно, чтобы от тебя только пыль осталась! Вот так-то… старшой! Со мной лучше жить по-хорошему и в мире!

За столом установилась напряженная тишина. С лица Хрипунова сошло былое беззаботное выражение. «Вот тебе и расслабился! Отдохнуть не дал по-человечески, старый хрен! Вот он о чем заговорил! – Внутри жгуче полыхнула злоба, замешенная на страхе. Пришлось потратить немало душевных сил, чтобы загасить в себе дремучую животную ярость. – Видно, долго в нем это дерьмо держалось, если вот так вдруг по пьяному делу прорвалось! Что же еще такое он может выкинуть? А что, если сразу после этого застолья он к ментам побежит на «Черное озеро»?!»

Хрипунов посмотрел на Петешева, тот ответил выразительным взглядом, который можно было распознать не иначе как: «Совета у меня просишь, Большак? Только что я могу тебе сказать? Твой родственник, тебе и решать! Только не промахнись, тогда нам всем крышка!»

Большак понял все как нужно и вдруг улыбнулся располагающей, совсем искренней улыбкой и миролюбиво ответил тестю:

– Да что ты кипятишься, Иван! Свои ведь люди, миром все решим. По-родственному. И над советом твоим подумаем… Все-таки твой голос не последний в нашей компании. Да что я тебе говорю? Ты и сам об этом прекрасно знаешь! А теперь давай выпьем на посошок. Идти нам с Надеждой нужно, выспаться хочу. Завтра я сутки дежурю. – И Большак разлил в пустые стаканы водку из запотелой бутылки.

Выпили молча, закусили сытными кусками говядины. На кухне раздавался клекот водопроводного крана, усилилось возникшее напряжение, разговор как-то не клеился. Один Иван Дворников не замечал общего настроения и навязчиво советовал:

– Ты выслушай меня, Вась! Не отмахивайся так, я дело тебе говорю… Все мы по одной доске ходим, если что не так, нам всем одну лямку тянуть придется…

Хрипунов поднялся из-за стола, отщипнул напоследок от ветчины кусочек и, прощаясь, проговорил:

– Вот что, тесть… Желаю тебе здравствовать!

– Вася, я ведь по-доброму, – свел брови к переносице Дворников.

– Ладно, без обид. Договорились же мы с тобой, Иван! Чего зря болтать? Все будет как надо… Ну что, красавица, – приобнял Василий жену, – до дома, до хаты!

Из-за стола поднялись Петешев с Барабаевым.

– Хозяюшка, – посмотрел Петр на Ксению Богаткину. – Как говорится, спасибо за хлеб, за соль, но и нам уже нужно идти.

– Может, еще посидите? – попыталась удержать Ксения гостей. – Я ведь пирогов напекла. Таких, как вы любите, с капустой!

– В следующий раз непременно отведаем, – приобнял Петешев за плечи Ксению и заторопился за Хрипуновым.

Пришли к Хрипунову. Расположились за столом. Надежда тотчас спустилась в погреб и вскоре принесла две бутылки водки.

– Я вам закуски сейчас приготовлю.

– Много не надо, влегкую, – сказал Большак. – Не хочу с опухшей рожей на службу являться. И так уже коситься начинают.

Оставшись наедине с подельниками, Василий уже не скрывал своего скверного настроения. Петешев с Барабаевым помалкивали. Разлили водку по стаканам, медлить не стали, тотчас выпили.

Вернулась Надежда, неся две тарелки: на одной лежала нарезанная рыба холодного копчения, на другой – маринованные помидоры.

– Хватит закуски, и так поперек горла стоит! Садись сюда, – притянул Василий к себе жену.

Надежда, обтерев влажные руки о передник, покорно устроилась рядом с мужем.

– Вот что я скажу, – хмуро заговорил Хрипунов. – Иван в последнее время все по ушам трет!.. И чем дальше, тем хуже! Он из-за своей трусости всем нам шкоду может устроить! Что будем делать? Может, ты что предложишь, Петух?

– А чего тут думать, – равнодушно пожал плечами Петешев, – с ним и так все ясно. Куда нам с таким мужиком идти? Шкуру свою спасти пытается. От нас хочет отмазаться. Я это уже давно понял, жалко, что это ты только сейчас просек, Большак. Убрать его надо! – проговорил Петро с некоторой ленцой, будто речь шла о чем-то привычном, и, скрестив руки на груди, откинулся на спинку стула. – Если он нам сейчас такое говорит, то что же он тогда мусорам напоет!

– А ты что скажешь, Леха? – посмотрел Хрипунов на Барабаева.

– Я тоже так думаю, – ответил Алексей.

– А ты… жена моя, что скажешь о своем папаше? Какое твое будет слово? – перевел Хрипунов хмурый взгляд на Надежду, и его правый глаз скользнул к переносице, усилив косоглазие.

– Он угрожал моему мужу… Иван не должен был так поступать. А потом, Дворников мне не родной отец, – пожав плечами, безразлично сказала Надежда. – У него ничего в груди не дрогнет, когда он меня предавать начнет! Я согласна с вами. Только как об этом матери сказать? Она ведь привыкла к этому алкашу.

– Об этом тебе не стоит волноваться, – заверил Василий, – я сам этот вопрос улажу… Объясню, что да как… Найду подходящие слова. Теперь давайте покумекаем, как его лучше грохнуть, – сказал Хрипунов, раскупоривая бутылку водки. – Что ты можешь предложить, Петро?

– А чего тут голову ломать? Ломиком ему по затылку да в Кабан! Там таких языкастых навалом лежит. Одним больше, одним меньше, только и всего!

Хрипунов разлил водку в стаканы.

– Берите, кореша. Давайте по маленькой.

Дружно выпили, одобрительно крякнули. Неспешно потянулись к закуске. Василий продолжил:

– План, конечно же, хороший… но только не в этот раз! Наверняка Ивана хватятся на работе, да и Ксения молчать не станет, она все еще любит эту козлину. Его неожиданное исчезновение может многих насторожить. Как это так? Был человек – и нет человека, и даже весточки после себя не оставил. Да и труп в озере может всплыть. А это приведет к ненужным вопросам. А эти вопросы следаки будут задавать и нам, и неизвестно, до чего еще там они могут докопаться. Я думаю, что Ивана лучше всего закопать. Самое подходящее для этого место – кладбище! Уж там точно среди покойников его искать никто не станет! И народу туда ходит немного, да и потемнее будет.

– На Арском?

Хрипунов отрицательно покачал головой:

– Арское не подходит, это уже окраина города. Там всякие залетные могут наведываться. А потом, чего это нам переться через весь город. Я думаю, что лучше всего подходят Татмазарки. Место глухое и рядом с Суконной слободой.

Кладбище Татмазарки было старым, заложенным еще два столетия назад. Длительное время оно было главным местом погребения для мусульманского населения города. Некоторые его участки, располагавшиеся на окраине, оставались бесхозными и заброшенными – поросли бурьяном и густыми кустами, а из земли оскольчато выпирали лишь покосившиеся могильные памятники с арабской вязью.

– Давай на Татмазарках, – безразлично согласился Петешев.

– Надя, – повернулся Большак к жене, – как мы с твоим отчимом разберемся, напишешь заявление в милицию, объяснишь, что пропал Иван Дворников, отчим. Дескать, найдите его!.. А заодно и с себя возможные подозрения снимем. Баба ты умная, как-нибудь поубедительнее напиши.

На следующий день после работы Василий зашел к тестю. Для тесного разговора прихватил с собой бутылку белоголовки. Расположились за столом. Ксения при появлении зятя раздобрела и вынесла на стол мясную закуску. После того как была выпита первая рюмка, Большак заговорил:

– Долго думал я о нашем разговоре, Иван… Прав ты во всем! Затаиться нам нужно, и чем быстрее, тем лучше. Хоть и ссоримся мы с тобой иногда, но сам видишь, как я к тебе, со всем почтением… Только ты один и можешь мне правду в глаза сказать. От Петуха с Бабаем никогда сермягу не услышишь. Вот когда в городе все успокоится, когда милиционеры поутихнут, вот тогда и подберем подходящее дело.

– Стар я в ваших шальных играх участвовать. Вы уж как-нибудь без меня там, – твердо произнес Дворников.

– Как скажешь, Иван. Пусть так и будет… Мать! – весело окликнул Хрипунов Богаткину. – Принеси-ка нам еще что-нибудь из крепкого, чтобы с отцом мировую замочить!

– Сейчас, сейчас! – засуетилась Ксения. Уже через минуту выставила на стол огромную бутыль с мутной водицей. – Самогон! Первостепенный! Не побрезгуй, Васенька, сама гнала! Для особого случая приберегла.

Василий вывернул пробку и, взяв бутыль обеими руками, принялся разливать самогон в стаканы. В какой-то момент рука дрогнула, расплескав слегка жидкость на стол.

– Только понимаешь, батя, тут еще одно небольшое дельце имеется… В последний раз мы к тебе обращаемся, без балды! Помощь нам твоя вот так нужна! Позарез! – Хрипунов провел ребром ладони себе по горлу.

– А что за срочность такая? – насторожился Иван.

– Да не бубни ты, отец, – миролюбиво произнес Большак, – ничего особенного, барахлишко кое-какое у меня в доме припрятано. Боюсь, что менты могут нагрянуть в любую минуту, тогда дело швах будет! Перепрятать мы его решили.

– Давай ко мне отнесем. Здесь у нас поспокойнее будет.

– Чего ты вату гоняешь! – беззлобно произнес Василий. – У тебя тоже много не спрячешь, а добра все-таки немало! Вот мы и подумали, что надежнее всего, если мы на кладбище спрячем.

– Да уж, подобрали вы местечко, – сокрушенно покачал головой Дворников.

– Там уж точно не найдут! Так что будь готов, сегодня ночью мы за тобой заедем.

– Ну, если надо, так надо. Но это в последний раз!

– Без базара, – пообещал Хрипунов, широко улыбаясь. – Разве я тебя когда-нибудь подводил?

Попрощавшись, Большак вышел за порог.

Было уже далеко за полночь, когда Василий постучался к тестю. Иван Дворников встретил зятя у порога в старых залатанных кальсонах – по всему было видно, что он уже собирался ложиться спать, и потому особого восторга при появлении зятя никак не выразил. Зябко поежился, осмотрелся вокруг. Ночь темная. В лужицах на асфальте чутким серебряным поплавком мелькало отражение луны. Вдали поредевшие застройки, спрятанные за столетние липы.

– А я уже думал, что вы не приедете. Меня Ксения уже спать пригласила. – Дворников не счел нужным скрывать досаду.

– Вот видишь, появился. Специально за тобой приехали, – весело и с широкой улыбкой отозвался Василий. – Шевели копытами!

– Ладно, я сейчас.

Иван покрутил головой и отыскал взглядом брошенные на стул брюки и рубаху. Долго не мог попасть одной ногой в штанину, а когда завязал шнурки на стоптанных ботинках, спросил:

– Это надолго?

– Часа за два справимся. Может, и того меньше… Чего же нам на кладбище просто так околачиваться? – хмыкнул Большак. – Что мы, вурдалаки, что ли, какие-то!

– Тоже верно, – заметно приободрился Дворников. – Пошли, Вась, готов я… Мать! – крикнул он в темноту комнаты. – Ложись спать покудова! Часа через два буду!

На какой-то миг Василия резанула жалость: «А придешь ли ты вообще? Бедняга, он даже не догадывается, что его ожидает». Мимолетное сострадание рассеялось, как если бы его не было вовсе.

– Да, вот еще что… штыковую лопату захвати, – небрежно подсказал Хрипунов.

– А лопату-то зачем? – с хмурым удивлением полюбопытствовал Дворников.

«Неужели почувствовал?» – насторожился Василий. И зрачок его правого глаза предательски сместился.

– А чем мы, по-твоему, яму копать будем, куда вещички сложим? – Хрипунов старался говорить как можно увереннее. – Руками, что ли?

– Что будем копать, ты мне не говорил, – пробурчал Дворников.

– А какая разница? – хмыкнул Большак. – Что меняет? Теперь вот сказал.

Дворников, не вступая в препирательства, взял лопату и вышел вслед за зятем, буркнув:

– Не забыть бы ее только потом. Как без лопаты-то? Не у соседей ведь ее просить!

Во дворе их уже поджидала «Победа», возле которой стояли Петешев и Барабаев. Они о чем-то негромко разговаривали, лишь иной раз бросая взгляды на приоткрытую дверь. Фрол оставался за рулем и смотрел куда-то в сторону.

Всю дорогу до татарского кладбища проехали почти молча, только иной раз обменивались малозначащими репликами. Дворников тоже молчал.

Вот и ветхая ограда Татмазарки. Между высокими кронами деревьев просматривалась старинная мечеть. Через порыжевшие чахлые кустарники в окружении малахитовой травы торчали посеревшие от времени памятники.

– Причалили, – объявил Василий. – Выходим!

– А я думал, мы сначала к тебе заедем, за вещичками-то, – выразил удивление Дворников.

– Пока ты с Ксенией дрыхнул, мы уже много чего перевезли, – заверил Василий.

– Ну, если так, – неопределенно протянул Дворников.

– Фрол, ты поезжай давай! – махнул Хрипунов водителю. – У нас тут еще одно маленькое дельце имеется. Без тебя справимся. Домой пешком пойдем.

Тот кивнул, и машина тронулась. Хрипунов весело глянул на Ивана Дворникова:

– Готов?

– А чего мне? – пожал плечами Иван. – Я как пионер, завсегда готов!

– Тогда пошли! – распорядился Хрипунов и шагнул в сторону кладбищенской ограды.

Скрип калитки в тишине кладбища показался невероятно громким и даже зловещим. Дворников, не особенно верующий, вдруг перекрестился:

– Жутковато здесь.

– А я думал, ты неверующий.

– Я тоже так думал, пока на фронт не попал.

– Не бойся, отец! Пообвыкнешься со временем. Это поначалу только страшно.

Василий шел впереди, а с ним, едва поднимая ноги, плелся Иван Дворников, отставая на несколько шагов – Петешев с Барабаевым.

Все четверо шли молча; аккуратно обходили надгробные памятники темного цвета из габбро-диабаза, на которых арабской вязью, латиницей, а то и кириллицей были написаны имена ушедших из жизни, высказывания из Корана. Вокруг тишина. Не слышно было даже ночных птиц.

– А вещи-то где? – удивленно спросил Дворников.

– Вещи там, – неопределенно махнул Хрипунов куда-то вперед.

– Далековато вы их, конечно, затащили. Я бы в такую даль ни за что тащить не стал! А поближе нельзя, что ли, было?

– Не бубни! Поближе могут увидеть.

– И сдалось вам через все кладбище вещички тащить!

– Иди и ни о чем не спрашивай, – строго произнес Василий, скосив глаз на тестя. – Считай, что это твоя ночная прогулка… перед крепким сном.

– Да ну тебя на хрен! – буркнул Дворников. – Дурак молодой! По-хорошему, что ли, ответить не можешь?

Иван Дворников хорошо знал своего зятя. «Видно, он не в настроении. Сейчас лучше его не трогать, а кладбище не самое подходящее место для разбирательств».

Наконец Хрипунов остановился. Здесь, в самом дальнем углу кладбища, было пустынно и как-то по-особому зловеще. Могил немного, а те, что оставались, были заброшенными, с покосившимися обелисками. Дремучий уголок с колючими зарослями акации, чертополохом и густой крапивой. Дальше, через десяток метров, невысокая изгородь.

– Копать-то здесь, что ли, будем? – посмотрел Дворников на зятя.

С лица Василия уже сошло прежнее раздражение – сейчас он был настроен благодушно.

– Тут не нужно. Вокруг трава. Могильщики сразу поймут, что здесь перекопано. Давай отойдем немного в сторонку. Вон к тому холмику за бурьяном… Там уже кто-то копал, земля набросана, и наша яма незаметна будет.

– Как скажешь.

– Ты копай пока яму, а мы сейчас подойдем, вещички у нас тут недалеко припрятаны.

– А вещичек-то много? – миролюбиво поинтересовался Иван. – Яму-то глубоко копать?

Иван Дворников уже в который раз проклинал себя, что поддался на уговоры зятя и поехал неведомо куда: мало того что полночи уже не спит, так еще весь в земле перемазался. Лежал бы сейчас с Ксенией на постелюшке, тискал бы ее за все сдобные места и не мотался бы с этими шальными ночью среди заброшенных могил. И Васька злой как черт, не подступиться никак!

– Нет… – призадумался Василий. – Метра в полтора длиной, ну и в глубину метр можно… В общем, копай, как для себя, – разлепил он губы в довольной улыбке.

– Ну ты и сказал! Язык без костей! – выразил неудовольствие Дворников.

– Пойдем, бродяги, – кивнул он стоявшим рядом Петешеву и Барабаеву, криво улыбавшимся, – потом мы придем, подсобим тебе.

Дворников постоял у густой акации, раздумывая, а потом, поплевав на ладони, неспешно взялся за лопату.

Кладбищенская земля была мягкая, и хорошо отточенное железо с легкостью врезалось в перегной. Швырнув землю под куст акации, вновь воткнул лопату на штык в землю…

Хрипунов с подельниками расположились метрах в двадцати, присев на лавочке подле старой могилы.

– Курить охота, – высказался Петр Петешев.

– Потерпишь, немного осталось. Бабай, глянь, что там мой тесть делает. Если все-таки сбежал, тогда придется по всему кладбищу его искать.

Барабаев осторожно раздвинул кусты.

– Трудолюбивый у тебя родственник, копает, – усмехнулся Алексей. – Весело работает – и полчаса не пройдет, как себе могилу выроет.

– Дай гляну на нашего покойника, – поднявшись со скамьи, Василий подошел к кусту и раздвинул ветки.

Иван Дворников с какой-то сатанинской злостью все больше вгрызался в землю. Он был рассержен: на Василия, на Петешева с Барабаевым, но больше всего на себя, и вот сейчас вынужден был копать яму, когда они втроем где-то шарахаются по кладбищу! «Васька стал заносчив, не терпит никаких возражений! Свернет он себе шею! Ладно, покопаю немного… Это последнее дело, за которое я взялся! А там хрен он меня уговорит еще на что-то! Я сам себе хозяин! Пусть между собой разбираются!»

Подустав, Дворников прекратил копать, вытер рукавом испарину, проступившую на лбу, и присел на корточки. Василий видел, как Дворников постучал ладонями по карманам брюк и вытащил курево. Сильным щелчком он выбил папиросу и сунул ее в уголок рта, а затем вновь постучал себя по карманам.

«Спички ищет. Ну покури напоследок», – усмехнулся Хрипунов, наблюдая за приготовлением тестя из-за кустов.

Наконец Иван извлек из кармана коробок со спичками. На мгновение яркое пламя осветило куст акации, высокую лохматую крапиву, близстоящие покосившиеся черные памятники. Дворников прикурил, а потом с наслаждением затянулся. Красноватый огонек сигареты весело замерцал в кромешной темноте.

– Ну что? Вырыл яму? – доброжелательно поинтересовался подошедший Хрипунов.

– Еще самую малость осталось… А вещички-то где? – недоумевал Иван Дворников, посмотрев на пустые руки Василия.

– Пошутил я, отец, – все с той же добродушной улыбкой продолжал Василий. – Могилу ты себе вырыл. Для себя старался. Ничего себе раскладец? – И уже зло, выплескивая всю накипевшую ярость, продолжил: – Мусоров хотел на нас навести, старая падла!

Папироса выпала из перекошенного от страха рта, и красноватый огонек затерялся в густой траве. Дворникова парализовал ужас, как реагировать на слова зятя, он не представлял. «Если это такая кладбищенская шутка, то могильник не самое подходящее место для нее. А если всерьез!..» Несмотря на теплую летнюю ночь, он вдруг продрог до костей и невольно передернул плечами. В горле запершило, Иван попытался возразить, но из глотки прозвучал лишь сдавленный хрип.

Василий достал вальтер и, направив ствол в живот тестю, сказал:

– Молись, старый! Хотя ты у нас неверующий, – и спустил курок. Осечка! Зять не шутил. – Ты вот неверующий, а за тебя на том свете кто-то там усиленно молится. Может, матушка твоя?

– Петро, ну скажи ты ему что-нибудь! – прохрипел Дворников, поворачиваясь к подошедшему Петешеву. – Да что же вы делаете-то? Вася, давайте же как-то все по-родственному вопрос решим. Не чужие же мы с тобой! У меня и в мыслях не было к мусорам идти! Разве ж я похож на такого?! Вася, ну ответь же что-нибудь.

– Охолони, старик! За столом что ты сказал? – зло бросил Василий, меняя патрон. – Помнишь?

– Вася, прости меня, дурака старого! Может, и сболтнул что-нибудь по пьяному делу. Так с кем не бывает! Не убивай меня, прошу тебя!

– Не могу, Иван, уже все решено. – Отшвырнул в яму Хрипунов патрон, давший осечку.

– Что же ты Ксении обо мне скажешь, когда один вернешься? Она ведь обо мне спрашивать будет.

– Не переживай! С Ксенией я все решу. Все-таки зять я для нее.

– Хочешь, я на колени перед тобой встану! Только не убивай!

Иван Дворников рухнул на колени и крепко вцепился в полы плаща зятя.

– Не поможет! Кончайте его!

Подошедший сзади Барабаев крепко ухватил Дворникова за волосы. Петешев достал из-за голенища сапога нож и резанул острым лезвием по судорожно задергавшемуся кадыку. Обильно хлынула кровь, заливая одежду Дворникова. Он еще стоял на коленях, пытаясь что-то произнести, но из горла вырывались только хрипы и бульканье, а потом, окончательно обессилев, он упал лицом в густую траву, захлебываясь кровью. Несколько минут Иван Дворников еще тяжело дышал, а потом затих. Петешев с Барабаевым спихнули труп в яму, забросали его свежевыкопанной землей и, выравнивая, тщательно затоптали место погребения. Теперь уже ничто не свидетельствовало о совершенном преступлении.

– Вот и кончился наш Иванушка, – заключил Хрипунов. – Дурной был человечишко, конечно, да и характер у него был не сахар, но какой-никакой, а родственничек все-таки… Давайте помянем. – Он достал из сумки бутылку водки со стаканами. Сорвал алюминиевую крышку с горлышка и разлил водку в подставленные стаканы. Выпили молча. Капли, оставшиеся в стакане, вытряхнули на землю. – Ладно, потопали до хаты! Нечего нам здесь топтаться. Не вурдалаки ведь! А потом, еще увидит кто-нибудь!

Словно оплакивая усопшего, заморосил чахлый тоскливый дождь.

– Скоро грянет! – произнес Большак. – Не хотелось бы промокнуть до нитки.

В дом тестя Василий Хрипунов вернулся только под самое утро. Теща встретила его встревоженным вопросом:

– А где же ты Ивана-то оставил?

Хмуро скосив глаз на Ксению, Василий поинтересовался:

– Самогонка у тебя осталась? Ну та… что мы с тестем пили? Пробрала она меня…

– Осталось полбутылки. Сейчас принесу.

Принесла из чулана бутыль самогона. Налила Василию в стакан и отрезала толстый кусок постной ветчины. Хрипунов выпил угощение одним махом, после чего затолкал в рот пальцами закуску.

– Так где же Иван-то? Ты чего молчишь? – спрашивала Ксения Богаткина уже со страхом, наблюдая за тем, как мощно работают челюсти зятя. Она уже угадала во взгляде Хрипунова самое страшное. – Ты меня пугаешь…

– Все, мать, оборвалась его струна!

Женщина притихла, оглушенная страшным сообщением, а потом ахнула и глухо произнесла, опускаясь на табурет:

– Как оборвалась?! Неужели убили? – И уже громко в голос: – За что?! Что он тебе сделал?!

– А самогонка у тебя забористая, Ксения. По мозгам бьет будь здоров! – мутным взором посмотрел Василий на тещу.

– Он же мухи не обидел! – разрыдалась Ксения. – Безобидный совсем, как ребенок!

– Ну что ты там все бухтишь, мать? Плохо ты его знаешь, он мог так накуролесить, что не приведи господи. – Подняв бутыль, Хрипунов налил в стакан самогонки и выпил в три больших глотка. – Хватит выть! И так тошно!

– Как же я без него? Прикипела я к нему всей душой.

– Не переживай, мать, получше найдешь! Помоложе!

– А мне не надо получше! – закричала Ксения, приблизившись к Хрипунову. – Ты моего Ваню верни!

– А теперь послушай меня, старая мегера! – понизил Хрипунов голос почти до шепота. – Пока я в добром настроении. Если хоть слово кому-нибудь вякнешь об этом!.. Сразу на кладбище в Татмазарки отправишься вслед за своим муженьком! Его без деревянного макинтоша закопали, а тебе мы из сосновых досок справим! В обиде не останешься.

От страха у женщины перехватило дыхание, она отшатнулась в ужасе от склонившегося над ней зятя, а когда наконец справилась с испугом, нашла в себе силы спросить:

– Как же это так могло случиться?! Ведь не чужой же он нам был!

Василий вдруг с размаху рубанул кулаком по столу. Пустой стакан станцевал чечетку на гладко струганных досках, а потом опрокинулся и с жалобным дребезжащим звуком разбился о деревянный пол.

– Прибери метлу, старая!.. Значит, нельзя было по-другому! Мусоров он хотел на нас навести. И хватит об этом! И еще раз предупреждаю… Если жить хочешь – должна молчать. А теперь слушай меня внимательно – и сделаешь так, как я тебе сейчас скажу. Возьмешь одежду и паспорт муженька, купишь бутылку водки и все это отвезешь в Ульяновск. У Ивана там, кажется, родственники живут? – хмуро посмотрел Хрипунов на тещу. – А там, где-нибудь на берегу Волги, в безлюдном местечке, и оставишь всю его одежду… И не забудь паспорт в карман пиджака положить! Откупоришь бутылку водки – половину можешь сама выпить, на помин души раба Божьего Ивана, а половину оставишь! Бутылку потом не забудь протереть, чтобы следов никаких не осталось! Пусть милиционеры думают, что муженек твой по пьянке утонул. Ты меня хорошо поняла?

– Да, – со страхом ответила Богаткина.

– А мужика мы тебе другого подыщем, молоть языком не стану… А вон хоть Леху Барабаева!

Ксения скорбно всхлипнула.

– Он парень что надо! Когда вызовут в милицию, то объяснишь им, что Иван взял из дома две тысячи рублей и поехал навестить своих родственников в Ульяновск. Ничего лишнего не болтай, пусть они тебе сами растолкуют, что муж твой напился и утонул по пьяному делу! А это тебе, – вытащил Хрипунов десять тысяч рублей, – за твои хлопоты и страдания. И чтобы соплей я больше не видел!

На следующее утро, всплакнув по мужу, Ксения Богаткина собрала вещи Ивана: брюки, пиджак, рубаху, ботинки, купленную накануне, и бутылку водки. «Что еще забыла? Про что там Васька говорил? Ах да, паспорт с собой нужно взять!»

Присела на стул перед долгой дорогой, потом отправилась на вокзал.

Приехав в Ульяновск, на высоком волжском берегу она долго выбирала место, которое должно было стать предполагаемым местом упокоения Ивана Дворникова. «Покрасивее нужно выбрать… да побезлюднее».

День выдался знойным – на песчаной отмели плескалась вездесущая ребятня, а с лодок рыбаки удили рыбу. Наконец место было определено – узкий пологий пляж с намытым темно-желтым песком между водой и крутой отвесной стеной мощных пластов суглинка.

Ксения Богаткина бережно сложила на берегу одежду мужа, засунула в брюки паспорт. Достала непочатую бутыль водки, сорвала перочинным ножом алюминиевую крышку и налила в стакан водки; отрезала от краюхи черного хлеба большой ломоть и круто его посолила.

– На помин души мужа моего Ивана Федоровича Дворникова, – произнесла Ксения и выпила водку небольшими быстрыми глотками. Съела кусок слегка зачерствевшего хлеба и окропила несколькими каплями место «могилы» мужа; протерла бутыль носовым платком. Посидела с полчаса на берегу, тоскливо всматриваясь в молочные барашки волн, а потом поплелась к пристани. «Вот и все похороны!»

Через два дня на одежду, аккуратно лежавшую на берегу, обратила внимание молодая пара, частенько прогуливавшаяся по берегу Волги. За прошедшие двое суток дождь уже успел подмочить аккуратно сложенный костюм, и на некогда чистых лацканах пиджака осела желтоватая пляжная пыль.

– Коля, а ведь эта одежда и вчера здесь лежала, – взволнованно произнесла девушка своему спутнику, – а за ней никто так и не пришел. Давай посмотрим, что там.

Подошли к одежде. Пляж оставался пустынным.

– Может, он утонул? – предположил парень. Он поднял наполовину выпитую бутылку и понюхал. – Водка! – он поставил бутылку на прежнее место. – Похоже, что был пьяный, полез в воду и захлебнулся.

– Надо в милицию сообщить, – сказала девушка.

– Пойдем… Как раз по пути будет.

В этот же день в одно из отделений милиции Ульяновска поступило сообщение о вещах, обнаруженных на берегу Волги. По паспорту, который обнаружился в кармане пиджака пропавшего, было установлено, что он принадлежит Ивану Федоровичу Дворникову, уроженцу города Казани, 1886 года рождения. Напрашивалась версия, что приезжий выпил лишнего, пошел купаться и, находясь в нетрезвом состоянии, утонул.

Уже на следующий день начались поиски тела. К работе были подключены бакенщики, рыбаки, водолазы, небольшие катера. Предполагаемое место гибели Ивана Дворникова прочесывали огромными сетями, опускались под воду водолазы, искали на берегах ниже по течению, однако тело так и не было обнаружено.

– Течением куда-то далеко утащило, – рассуждали рыбаки. – У этого берега оно сильнее. А может быть, где-нибудь за камни зацепилось. Так и лежит там.

– Возможно, что сом куда-нибудь под корягу уволок. Водились здесь когда-то сомы-людоеды. Но переловили их… Может, и остался какой-нибудь шальной, – рассуждали другие, – вот и бедокурит.

Несколькими днями позже в отдел по борьбе с бандитизмом была приглашена жена Ивана Федоровича Дворникова – Ксения Васильевна Богаткина. Молоденький сержант проводил ее в кабинет начальника отдела, где ее дожидались майор Щелкунов и капитан Рожнов.

Виталий Викторович внимательно разглядывал свидетельницу. Выглядит очень моложаво, лицо хранит следы прежней привлекательности, одета неброско, но очень дорого. Выглядела спокойной, если не сказать, что безмятежной. «Неужели бабье сердце не чувствует потери? Ведь можно сказать, что вдова…» На лице с аккуратным правильным овалом не просматривалось и намека на беспокойство.

Дело о пропавшем Иване Дворникове Виталий Викторович решил забрать в свой отдел. Что послужило мотивацией для такого решения, он вряд ли сумел бы объяснить даже самому себе. Но что-то в нем было не так…

К каждому делу майор Щелкунов подходил обстоятельно, мелочей для него не существовало. Изучать дело он начал с самой Богаткиной, державшей на Колхозном рынке небольшую лавку, где она продавала подержанные вещи. Он решил узнать о женщине поподробнее, для чего встретился с одним из своих осведомителей по кличке Хрящ, работавшим на Колхозном рынке рубщиком мяса. Виталий Викторович закрывал глаза на некоторые грешки своего подопечного и получал взамен информацию о том, что творится на рынке.

Встретились вечерком на нейтральной территории близ Лядского сада, когда у обоих выкроился свободный час. Расположились на лавочке и, получая наслаждение от тишины, засмолили по папиросе.

– Что ты можешь сказать о Богаткиной? – спросил Щелкунов.

– О Ксении, что ли? – невесело хмыкнул Хрящ.

– Да, о Ксении Васильевне Богаткиной.

– Знаешь, как ее у нас на рынке зовут?

– Даже не догадываюсь.

– Купчиха!

– Вот как? Неожиданное прозвище. Откуда такой почет?

– Почет здесь и не подразумевается, – произнес Хрящ. – Лавочку свою держит, деньги хорошие получает. Делиться не любит, все под себя гребет! Склочная, скандалистка, с ней на рынке никто и не спорит. Подворовывает, конечно, немного. Не без того. В этом деле она преуспела. Но никто ее за руку пока не поймал.

– И почему же ее на место не поставят?

– А как тут поставить, если за ней серьезные бродяги из Суконки стоят… Можно ведь и перо в бок получить.

– И кто именно за ней стоит?

– Зятек ее, Большак! Он на голову немного пришибленный, ничего не боится. Контузию на фронте получил. Вот с тех пор и стал таким бесшабашным. Я ведь его еще до войны знал. Конечно, он и раньше был дерзким, но ведь не до такой же степени! На дружков своих опирается. Многие из них на фронте воевали и все такие же безрассудные! С ними лучше не связываться.

После состоявшегося разговора Щелкунов заполучил из архива дело Василия Хрипунова, которое тотчас принялся читать, выписывая в блокнот наиболее важные данные из его биографии.

«Хрипунов Василий Александрович, 1921 года рождения, уроженец д. Шушары Высокогорского района ТАССР, из крестьян, русский, женат, грамотный, беспартийный, осужден в 1942 г. по ст. 72 ч. 1 УК РСФСР к 2 годам лишения свободы, наказание отбыл, проживает в г. Казани по ул. Товарная, д. 21, кв. 1. В уголовной среде известен под кличкой Большак…

…В. А. Хрипунов носит военную форму, работает начальником охраны Казанской гармонной фабрики…

Имеет возможность свободного выхода с территории фабрики. Табель явки на работу для охраны ведет сам».

Остается только побеседовать с этим самым Хрипуновым и узнать его пообстоятельнее.

Майору Щелкунову не терпелось взглянуть на Ксению Богаткину, о которой он уже составил собственное впечатление. Взглянув на вошедшую женщину, едва улыбнулся – в своих предположениях он не ошибся.

– Садитесь, – предложил Виталий Викторович и внимательно проследил за тем, как женщина почти по-светски подобрала подол длинного роскошного платья и опустилась на стул.

– Я в чем-то провинилась? – спросила Богаткина.

– Совсем нет, мы вас вызвали совершенно по другому поводу… Вам Дворников Иван Федорович приходится мужем?

Женщина выглядела слегка удивленной, губы капризно поджались, словно сочла этот вопрос бестактным.

– Конечно. Дворников Иван Федорович – мой муж. Мы уже с доченькой написали в милицию заявление о его исчезновении. Вы его нашли? Где он? Неужели опять что-то натворил? – спросила она с опаской.

– Он ушел из дома неожиданно? – задал майор Щелкунов очередной вопрос.

– Почему же неожиданно? Совсем нет. Он взял из дома две тысячи рублей из наших запасов и уехал погостить к племяннику в Ульяновск. Он всегда приезжает к нему летом. Мы отправили племяннику телеграмму, но он нам ответил, что Иван не приезжал к нему. Так в чем же дело? Объясните мне, наконец!

– А дело вот в чем, Ксения Васильевна, – посмотрел майор Щелкунов на свидетельницу. Немного помедлил, как если бы собирался с мыслями, и продолжал: – Дело в том… что одежда вашего мужа вместе с паспортом была обнаружена на берегу Волги в городе Ульяновске. У нас имеется предположение, что он утонул.

– Утонул?! В Ульяновске?! – в ужасе воскликнула женщина. – Как же это произошло, ведь он же хорошо плавает! Быть такого не может! – Ксения Васильевна выглядела взволнованной, достала из сумочки платок и приложила его к повлажневшим глазам. – Вот чуяло мое сердце, что не следовало отпускать его. А он все свое твердит: «Поеду да поеду!» Может, это кто-то другой был? Его уже опознали?

– Поисками тела вашего мужа занимается милиция, водолазы, добровольцы, но его пока не нашли… А как долго он собирался гостить у племянника?

– Он не собирался у него долго задерживаться, – оторвала женщина повлажневший платок от глаз. – Они виделись год назад, и Ваня собирался погостить у него дня три-четыре, а потом вернуться.

– Ксения Васильевна, вы не будете возражать, если мы вас еще как-нибудь пригласим для беседы? Мы должны получить из Ульяновска радиограмму о результатах поиска. И я вам об этом сообщу. Можете идти.

Женщина поднялась со своего места чуточку быстрее, чем следовало бы, и на прощание еще раз всхлипнула:

– Ну какие же могут быть возражения? Вызывайте, когда вам будет нужно.

– А зять ваш… Хрипунов Василий, он ничего не может сказать по поводу отъезда вашего мужа?

На лице Богаткиной отразилось замешательство, но в следующую секунду она, пожав плечами, недоуменно произнесла:

– Вася-то?.. А что он может такого сказать? Они ведь и не общались особенно. Да и живут они с дочерью отдельно от нас. Дочка, конечно, привязана к Ивану. Беспокоится…

Ксения Васильевна вышла из кабинета и скорой походкой зашагала по длинному коридору управления.

– Что ты обо всем этом думаешь? – спросил Виталий Викторович у капитана Рожнова, когда они остались вдвоем.

Валентин неопределенно пожал плечами.

– Трудно сказать, товарищ майор. Но у меня возникло чувство, что Богаткина чего-то недоговаривает. А вы сами что думаете?

Виталий Викторович подошел к окну и глянул вниз. Сейчас Богаткина должна выйти из управления и перейти на противоположную сторону дороги. Из окна кабинета она будет хорошо видна. О человеке может многое сказать даже его походка. Вот она и появилась.

Ксения Васильевна выглядела стройной и очень подвижной. Чуть замедлила шаг, сделав вид, что никуда не торопится. Ее лицо оставалось спокойным, ни малейшего намека на печаль. Так не выглядит скорбящая вдова. «Быстро же она смирилась с потерей мужа, – размышлял Виталий Викторович. – Но ведь слезы же были и этот платок у глаз… Такое сыграть трудно. Все-таки что-то здесь не вяжется, что-то очень серьезное ее гложет…» Ксения Богаткина пересекла улицу и направилась к «Черному озеру», спустилась по широкой лестнице.

– Вот о чем я думаю, – сказал майор Щелкунов. – Нам нужно поговорить с ее зятем. Возможно, что эта встреча что-нибудь прояснит. И еще одна небольшая деталь… Я поднял дело этого Василия Хрипунова, оказывается, он сидел два года за кражу. Возможно, к ограблениям последних месяцев он не причастен, но проверить нужно.

– А где он работает?

– Начальником охраны на Казанской гармонной фабрике. Вызывай его на завтра.

– Сделаю.

– О Петешеве узнал что-нибудь? Как его характеризуют на работе?

– Попросил руководителя написать служебную характеристику. Его начальник даже не удивился моей просьбе, удовлетворенно кивнул и через пятнадцать минут дал мне вот эту бумагу. – Развязав тесемки на папке, что держал в руках, Валентин достал из нее листок с напечатанным текстом.

– Ознакомлюсь.

Виталий Викторович взял служебную характеристику и принялся читать, задержав взгляд на строчках: «…С порученной работой справляется плохо, вопросами социалистических соревнований не занимался. Повышением технического и политического уровня занимался слабо. В общественной жизни коллектива участие не принимал…»

– С такой характеристикой только в тюрьму, – хмыкнул Виталий Викторович. – Ты говорил начальнику, для каких целей запрашиваешь служебную характеристику?

– Ни словом не обмолвился. Но взял с него слово, что наш разговор останется между нами.

Щелкунов в знак одобрения кивнул. Видно, начальник производства – человек ушлый и прекрасно понимает, что просто так милиция на производство не приходит, а потому решил перестраховаться и несколько сгустил краски.

– Разберемся, – заверил майор Щелкунов.

Хрипунов пришел в отдел одетым в шерстяной светло-серый добротный костюм и обутым в начищенные до блеска черные ботинки. Щелкунов сидел за своим рабочим столом, а капитан Рожнов устроился на кожаном диване.

– Присаживайтесь, – предложил Виталий Викторович.

– Благодарю, – произнес Хрипунов и опустился на предложенный стул.

– Вы Василий Александрович Хрипунов? – задал первый вопрос Щелкунов.

– Именно так, – спокойным голосом ответил Хрипунов. На лице не дрогнул и мускул. Оно и понятно – рядовая процедура, после которой он отправится домой.

– Проживаете в Казани по адресу улица Товарная, дом двадцать один, квартира один?

– Все так.

– Кем вам приходится Иван Федорович Дворников?

Виталий Викторович пытался отыскать взгляд Хрипунова, но не мог – он ускользал от него. «А ведь парень-то косоглазием страдает», – заметил майор.

– Иван Федорович – отчим моей жены. Воспитывал ее с детства, – с равнодушным видом ответил Хрипунов.

– Вы знаете, что он пропал?

– Как же не знать, если жена написала заявление о его пропаже. Я так думаю, что он просто укатил куда-то. Жена с тещей предполагают, что он в Ульяновск уехал. Там у него родственники живут. Племянник. Надежда мне сказала, что теща ему две тысячи рублей на дорогу дала.

– А вам Дворников не говорил, куда едет? И зачем?

Василий развел руками и все тем же равнодушным голосом произнес:

– Общался я с ним мало… так… постольку-поскольку. Приедешь иной раз к теще на чай, побалакаешь немного. Иной раз бутылочку беленькой раздавишь. Вот на этом наша с ним дружба и заканчивалась.

– Может, еще что-нибудь добавите? Кто его друзья? Чем он интересовался?

Хрипунов пожал плечами:

– Как будто бы все сказал… Друзей его я не знаю. К сожалению, больше ничего не могу добавить.

– А вам знакомы супруги Пироговы? – спросил Щелкунов, поддавшись какому-то тревожному чувству.

Во взгляде Хрипунова произошла какая-то едва заметная перемена. Или все-таки это показалось?

– А кто это? – удивленно произнес Хрипунов.

– Они проживали на Марусовке. Старик работал банщиком в третьей бане. Его зовут Дмитрий Лукич. А вот его жена – домохозяйка.

– Конечно, у меня есть знакомые с Марусовки… Знаю Степу Луганкина, фрезеровщиком на семьсот восьмом заводе работает. Гуню Медведя знаю, на Казанском моторостроительном слесарит. Муса Габдуллин – мой кореш, на пороховом заводе трудится… Но о Пироговых я никогда не слышал.

– Что ж, можете быть свободны… Вот ваш пропуск, – протянул Виталий Викторович небольшой желтоватый листочек, заверенный печатью и подписями.

Попрощавшись, Хрипунов ушел. Подняв трубку, Щелкунов произнес:

– Дежурный, задержи Хрипунова под каким-нибудь предлогом минут на десять… Не выпускай его на улицу.

– Какой именно предлог, товарищ майор?

– Ну придумай что-нибудь, – раздраженно произнес Виталий Викторович. – Скажи, что из машины мебель разгружают. Любезно попроси его обождать.

– Понял!

– Вот и славно! – положил Щелкунов трубку. – У тебя есть какое-то мнение о Хрипунове? – повернулся Виталий Щелкунов к капитану Рожнову.

– Заметил, что у Хрипунова косоглазие, тот, кто напал на сторожа Козулькина, тоже ведь был косым, – отвечал Валентин.

– В том-то и дело, Валя, – сказал Виталий Викторович. – Но мне приходилось сталкиваться с куда более удивительными совпадениями. Пусть кто-нибудь из ребят проследит за Хрипуновым. Нужно выяснить, куда он отправится. Было бы лучше, если бы им занялся сержант Семенов. Парень он с головой, хваткий, хотя и очень молод, просто так от него не отвертишься.

Подняв трубку, майор Щелкунов быстро набрал номер телефона.

– Семенов, ты на месте? Выходи из своей норы и ступай в сторону управления. Минут через пять из управления выйдет человек, проследи за ним, куда он пойдет. Не отпускай его от себя ни на шаг!.. Вот и славно!

Сержант Егор Семенов пришел в уголовный розыск сразу после войны, едва сняв с себя солдатскую шинель. Немногим позже он был переведен в оперативный отдел. Таких работников, как Егор Семенов, в отделе ББ было всего лишь несколько человек – засекреченная группа. Во всем управлении в лицо их знали только три человека – начальник уголовного розыска города майор Абрам Борисович Фризин, начальник отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством майор Щелкунов и старший оперуполномоченный капитан Рожнов.

Майор Щелкунов невольно улыбнулся, вспомнив о том, как Семенов следил за одним из своих подопечных, притворившись пьяным. Для маскировки ему даже пришлось падать в глубокую лужу на дороге, где он пролежал несколько минут, пока его фигурант разговаривал с подельником. Именно эта информация, полученная столь необычным образом, впоследствии была предъявлена при обвинении.

– Зинаида Кац, кажется, с наружки начинала?

– Так точно, товарищ майор, и очень хорошо там себя зарекомендовала.

– Пусть работает на пару с Семеновым. Так будет лучше для дела.

Василий Хрипунов вышел из подъезда управления и беззаботно, не оборачиваясь, двинулся в сторону цирка, располагавшегося на территории парка «Черное озеро». Народу у цирка по обыкновению было много: бабки, повязанные темными платками, наперебой расхваливали свою выпечку; у лотков с мороженым галдела ребятня; у пивного ларька деловито толкались мужики.

Егор видел, как Хрипунов подошел к двум парням, один из которых был высокий, в темно-коричневом костюме, ровесник Хрипунова, другой – почти мальчишка, лет восемнадцати, на котором завидно смотрелся пиджак из синего бостона. Они о чем-то оживленно переговорили, после чего разошлись в разные стороны.

Через три дня Щелкунов вновь пригласил в свой кабинет Ксению Богаткину. Разговор предстоял интересный.

Богаткина заняла прежнее место, на котором сидела в прошлый раз. Виталий Викторович выдержал затяжную паузу, после чего заговорил:

– Дело вот в чем, Ксения Васильевна… Тело вашего мужа так и не было найдено, о чем мы только что получили радиограмму. Хотя ульяновская милиция приложила максимум усилий для его поисков. Видимо, ваш муж действительно утонул, как это ни горько осознавать.

Ксения Васильевна всхлипнула и поднесла к глазам белый платок.

– Утонул, сердешный… Даже могилки после себя не оставил. Где же мне поклон ему, родимому, отвесить?

Теперь майор Щелкунов был уверен, что женщина играет спектакль. И надо признать, неплохо играет. Если бы не этот фальшивый жест с платком, можно было бы поверить в ее искренность. Но какова цель этого представления? Чтобы понять, нужно вернуться к исходным данным. А дело выглядит следующим образом: на берегу Волги в городе Ульяновске осталась одежда жителя Казани Ивана Дворникова, мужа этой особы, и полбутылки водки. В брюках находился его паспорт. На бутылке не оставалось никаких следов и отпечатков пальцев. Можно допустить, что следы стерла непогода, но на протяжении всей недели в Ульяновске было сухо и жарко. Следы были уничтожены! Настораживает еще одно обстоятельство: повествование Богаткиной в точности повторяет свидетельства Хрипунова. Очень похоже на то, что они сговорились между собой, что именно и как нужно рассказать.

– Я очень сочувствую вашему горю. – Расписавшись на повестке, майор Щелкунов протянул ее Ксении Богаткиной. – Можете идти.

Выйдя из здания управления, Ксения Васильевна не обратила внимания на неброского молодого человека в серой кепке, надвинутой на самый лоб, увязавшегося за ней следом. Богаткина шла привычными переулками, проходными дворами, только однажды она обернулась, бегло посмотрела вокруг и пошла дальше в сторону озера Кабан, где и проживала.

В доме она пробыла недолго и вскоре вышла, держа в руках большую хозяйственную сумку. Она захлопнула за собой дверь и спустилась на улицу по ступенькам высокого крыльца, постанывающего под каждым шагом. Теперь она не походила на убитую горем вдову, каковой выглядела какой-то час назад. Вместо длинного шелкового платья с красными розами на ней был скромный ситцевый халат. По виду обыкновенная тетка. Зайди она сейчас в толпу, и ее не отличишь от окружающих. «Что это она? На рынок, что ли, собралась?» – гадал Егор.

Семенов не ошибся – Ксения Васильевна направилась в сторону колхозного рынка. Стараясь не отстать, он топал следом. Неожиданно она обернулась и цепким взглядом окинула его фигуру. Женщина оказалась не столь проста, как представлялось поначалу. На немолодом, но по-прежнему привлекательном лице было начертано: «Парнишка из шпаны! Ишь ты, кепку на самые глаза напялил. Глазами так и пуляет!»

Богаткина зашагала дальше, у Егора отлегло от сердца: «Кажется, ничего не заподозрила».

Ксения Васильевна подошла к мясному прилавку. Придирчиво и долго примеривалась к нарубленным кускам говядины, тыкала вилкой куски мяса, а потом повернулась к продавцу – юркому и разговорчивому татарину в бордовой атласной тюбетейке.

– Послушай, покажи мне вон тот кусок, – указала Богаткина вилкой на большой шмоток, подвешенный за его спиной на прочной бечевке.

– Этот, матурым? – кивнул старик.

– Нет! Нет! – энергично запротестовала Ксения Васильевна. – Тот, что рядом висит.

Продавец повернулся к Богаткиной спиной, перетянутой красным платком у самого пояса, и в тот же миг Ксения Богаткина проворно подцепила вилкой кусок мяса, лежащий под рукой. Мясо скользнуло по металлу и провалилось в раскрытую сумку. «Мясная воровка! – догадался Егор. – Однако хитра! Ловко у нее это получается!»

Егор Семенов подошел поближе и через плечо принялся наблюдать за ее руками.

Продавец положил перед ней большой кусок постной говядины.

– Бери! Хороший мяса!

Богаткина вновь потыкала мясо вилкой, а потом попросила:

– А пожирнее у тебя не найдется кусочка? А то я смотрю, здесь у тебя жилы одни!

Старик не обиделся, забрал у привередливой бабы мясо и повесил его на прежнее место. Как только продавец отвернулся, Ксения Васильевна вновь быстрым движением зацепила вилкой очередной кусок, и он также отправился в раскрытую сумку.

«Во дает баба!» – Егор приблизился к воровке почти вплотную и заглянул на дно сумки. Ксения Богаткина вдруг неожиданно повернулась и перехватила взгляд Егора.

– Что тебе здесь надо? – насупила она брови.

– Не бухти, я здесь по делам.

– Если по делам – иди на зелень… Огурцы там таскай! – прошипела она в самое ухо Егора.

«За вора приняла. Раскрыла все-таки свое нутро!»

– Ты меня на кукан не бери, мамзель! – огрызнулся Егор, напуская на себя блатной флер. – Где хочу, там и работаю!

– Ты это… не шурши здесь! – строго предупредила Ксения, отходя в сторону.

– А ты чего злишься?

– Не будь рогометом! Шел бы ты отсюда совсем, пока ненароком мои хлопцы краску из тебя всю не выпустили!

«Видать, бабенка на колхозном рынке не последняя фигура! – отметил Егор. – Знает свою силу».

– Иди, иди, залетный, не то пожалеешь!

Семенов пожал плечами и отвернулся. Ксения Васильевна ответа и не ждала – отошла к следующему мяснику.

Щелкунов с сержантом Семеновым встретились, как и договаривались, в тихом тенистом скверике Фукса на высоком берегу Казанки. Присели на деревянную лавочку. С реки тянуло холодком. Виталий Викторович был одет в штатское: серая рубашка да брюки синего цвета. Егор приоделся под блатного – широкие штаны, кепка до бровей и клетчатая рубашка. Немногие прохожие, что были в этот час в саду, не обращали на них внимания – обычный разговор двух знакомых людей.

– Рассказывай, Егор, что удалось узнать? – приготовился Виталий Викторович слушать.

– Богаткина – мясная воровка! Причем очень искусная… Сначала я даже не понял, что к чему, когда первый раз за ней пошел, – принялся рассказывать Семенов. – Вроде бы она ни с кем и не расплачивается, а с базара полную сумку продуктов выносит. А во второй раз к ней присмотрелся и понял, что к чему…

– И как она это делает?

– Просит продавца показать ей хороший кусок мяса, который за его спиной лежит, а когда он за ним потянется, то она вилкой цапнет мясо, что поблизости лежит, и в сумку его швырнет! И так у нее это ловко получается, что и заметить трудно. Я бы и сам ничего не понял, если бы внимательнее не присмотрелся. У каждого продавца по два-три куска возьмет и с базара уже с полной сумкой возвращается. И еще вот что интересно, – Егор рассмеялся, – я когда к ней поближе стал подходить, так она меня за своего приняла.

– Как это? – удивленно спросил Щелкунов.

– Она вдруг решила, что я у нее «хлеб» хочу отобрать. Отчитала меня строго, сказала, чтобы я с мясных рядов на другую сторону базара шел, где овощами торгуют. А потом пригрозила мне, сказала, что если не послушаю ее, так и зарезать могут… Судя по ее хозяйским замашкам, она на базаре далеко не последняя фигура. Сила за ней какая-то стоит… Я потом присмотрелся и увидел, что многие блатные перед ней заискивают. Боятся, видно…

Виталий Викторович слушал внимательно. Потянулся было за папиросами, но вспомнил, что оставил пачку дома. «Пора бросать курить, вот и сердце как-то нехорошо щемит, – думал майор Щелкунов. – Этот Семенов – парень смышленый, ничего от него не утаишь, все подмечает».

– Сам ты что обо всем этом думаешь?

Егор насмешливо усмехнулся:

– Я тогда вот о чем подумал: если теща Хрипунова – такая важная птица, то каким тогда зятек должен быть? Может быть, они и прихлопнули этого Дворникова из-за какого-то конфликта?

Виталий Викторович улыбнулся: оказывается, они думают об одном и том же. Молодец, парень, понимает с полуслова.

– А что по Хрипунову?

– Пока ничего подозрительного не заметил. Очень осторожно себя ведет. Внимательный, без конца проверяется. Однажды я чуть не спалился.

– Это как?

– Мы с Зинаидой у дома его ждали. И как-то заговорились, а Хрипунов с приятелями уже почти к нам подошел. И чтобы наши лица не заметили, я тут притянул к себе Зину и стал целовать. Она тоже поняла, что к чему, и не стала меня отталкивать. А Хрипунов проходит мимо нас и говорит: «Повезло тебе, пацан, вот нам бы такую горячую кралю!»

– Не растерялся, молодец, – хмуро обронил Щелкунов. – Егор, ты не должен отпускать от себя Хрипунова ни на шаг. Сделайся его тенью! Мы должны знать о нем все, что только возможно! Уверен, что Дворников исчез не просто так… Не исключено, что преступники почувствовали к себе интерес с нашей стороны и сейчас заметают следы. Нужно будет установить все связи Хрипунова. С кем он встречается, когда встречается? Кто его друзья и сколько их? И что это за два приятеля, что поджидали Хрипунова у цирка? Возможно, что эта встреча была запланированной. Быть может, он давал им инструкции, как следует поступать дальше и что нужно предпринимать? Много бы я дал, чтобы узнать, о чем они тогда вели беседу… У меня есть предчувствие, что Хрипунов с приятелями еще не однажды преподнесут нам сюрпризы, – в задумчивости проговорил Виталий Викторович.

С этого дня дом Василия Хрипунова пребывал под постоянным наблюдением. За несколько дней слежки Егор Семенов знал в лицо значительную часть гостей Хрипунова. Больше других у него в доме бывали двое: Петр Петешев и Алексей Барабаев.

Прошедший день был плотно загружен работой. Щелкунов встречался с коллегами из Марийской АССР, чтобы обсудить с ними детали предстоящей облавы на дезертиров. В Казань он приехал поздно, но лишь только перешагнул порог квартиры, сразу же вызвал к себе Семенова с Рожновым.

Виталий Викторович встретил коллег по-домашнему: во фланелевой рубашке и трико, с мягкими тапочками на босу ногу.

– Садитесь, – пригласил он за стол. – Давайте я сначала организую чайку, а потом уже начнем говорить. У меня есть пряники, очень вкусные. К чаю самое то будет! Должна была прийти еще Зина… Но она вдруг почувствовала себя неважно, и я разрешил ей остаться дома.

Виталий Викторович поставил чайник с водой, а когда вода вскипела, заварил чай и разлил его в фарфоровые чашки. Желтоватый колотый сахар со стеклянным блеском по раковистым изломам пододвинул гостям:

– Не стесняйтесь, берите.

Молчаливо потягивали чай, закусывая его мягкими ржаными пряниками. Наконец майор поинтересовался:

– Какие-нибудь новости есть, Егор?

Стараясь не упустить ни малейшей подробности, Семенов принялся делиться своими наблюдениями:

– Гостей к Хрипунову приходит много, но чаще других захаживают Петешев с Барабаевым. За последнюю неделю они дважды устраивали грандиозные попойки. Насколько я понял, в основном приходят родственники. Их там человек двадцать, а то и все тридцать! На зарплату начальника охраны такую прорву не прокормишь. Ясно, что они имеют какой-то дополнительный доход.

– И мы даже подозреваем, какой именно, – добавил Щелкунов.

– Вообще, эти встречи мне больше напоминают какой-то сходняк бандюганов или уркаганов, обсуждающих очередной налет, нежели беседу родственников. Когда во хмелю они выходили на улицу, чтобы перекурить и просто обсудить свои дела без свидетелей, то до моего слуха долетали фразы о дележе денег и о том, какой барыш следует ожидать от предстоящего дела.

– Кто такие Хрипунов и Петешев – мы знаем, нам также известно, где они работают, – заговорил Виталий Викторович. – Я навел справки и об Алексее Барабаеве. Он 1930 года рождения. Русский. Из рабочих. Не судим. Беспартийный. Холост. Работает в артели «Красный Ударник» жестянщиком. Проживает по улице Шмелев Овраг в доме номер 7.

– Не самое подходящее место для жилья, – хмыкнул Рожнов. – Этот овраг идет от третьей горы к Большой улице. Буквально утопает в грязи и навозе. По этой улице ни пройти ни проехать. Те, кто там живет, даже дрова на руках носят.

– Но родители у него живут на Подлужной… Ладно, сейчас не об этом. Странно другое: что может связывать таких разных людей вместе? Между ними разница в возрасте, они работают в разных местах, занимают различное социальное положение, – продолжал размышлять вслух Виталий Викторович. – Хрипунов по своему поведению и замашкам – хозяин! Работает начальником охраны, а Петешев с Барабаевым – простые рабочие. Связывать их может только какое-то одно большое дело. Какое? Об этом мы можем догадываться. Наибольшее подозрение вызывает Петр Петешев. Он уже подозревался в убийстве супругов Кузьминых и Пироговых. Даже был задержан на сутки. Но дело бы передано капитану Заварову, и он был отпущен, – все тем же бесстрастным тоном продолжал майор Щелкунов. – А когда убили кассира Иванычеву, он вновь всплывает в нашем поле зрения. К сожалению, это дело у нас забрали и передали в уголовный розыск, в отдел убийств. Оно осталось нераскрытым… Вырисовывается настораживающая параллель – у Хрипунова бесследно исчезает тесть, а у Петешева убивают родственницу…

– Валентин, покажешь фотографию Хрипунова кузнецу, что делал гвоздодер. Может, он узнает в нем своего клиента.

– Сделаю, Виталий Викторович…

– Мы находимся где-то рядом. Вот поэтому мы должны знать об этой троице все, что только возможно! Когда они встречаются, где встречаются и с какой целью. Кто именно входит в их близкое окружение. В общем, по возможности нужно узнать о них как можно больше!

Валентин с Егором ушли с наступлением сумерек. Виталий Щелкунов остался один. Тяжким бременем навалились воспоминания. Несколько дней назад встречался со своими однополчанами. Многие из сослуживцев переженились, успели нарожать детей и были вполне довольны судьбой. В многочисленных разговорах как-то все было переплетено, много чего намешалось, порой трудно было понять, отчего вдруг пробивала слеза: не то от пережитого горя, не то при воспоминании о забавных случаях, каковых на фронте тоже было немало. В ворохе чувств, крепко переплетенных, как канаты, трудно было отделить горькое от комичного.

Не всем удалось устроиться в гражданской жизни. По многим судьба прошлась танковым катком, а порой демонстративно воротила рыло. Многие из фронтовиков спились и ушли раньше отмеренного им срока. Другие получили гражданские профессии, позволяющие заработать на кусок хлеба; некоторые предпочли службу в армии. К примеру, ротный, не боявшийся ни пули, ни окрика начальства, отучился в академии и теперь командовал батальоном где-то под Варшавой. Третьи осуществили свою довоенную мечту: поступили в высшие учебные заведения, чтобы стать врачами, юристами, геологами. Но в большинстве фронтовики – обычные работяги, вкалывавшие на заводах и фабриках, чтобы свободный выходной провести со своей семьей.

Немало было и потерь, умирали от ран – война доставала и через несколько лет после своего завершения. Особенно болезненно Щелкунов воспринял смерть Вани Волесова. Весельчак, балагур, человек невероятного мужества, полный кавалер орденов Славы, он был зарезан полгода назад в какой-то пьяной сваре. Столько пройти и пережить, чтобы потом помереть от финки уркагана… За ушедших по традиции выпили водки.

Грудь вдруг сильно сдавило. Щелкунов опасался даже пошевелиться. Казалось, сделай он сейчас хотя бы одно движение, так эта боль переломит его надвое. Посидел, подумал. Легче не становилось. Время, казалось, то замедлялось, а то вдруг ускоряло свой разбег. А потом о прошедших секундах уже не думалось вовсе, как если бы они перестали существовать. Щелкунов застонал, и этот стон, вырвавшийся из самой груди, был услышан.

В комнату негромко постучали, потом дверь приоткрылась и в комнату заглянула соседка, шестидесятилетняя тетя Клава, относившаяся к нему как к сыну.

– Виталик, с тобой все в порядке?

– Да, тетя Клава, – попытался Щелкунов слепить на лице улыбку. Получилось скверно.

– Лицо уж больно у тебя бледное, ты бы поберег себя. Работаешь много… Вот девочка к тебе приходила. Такая славная! Где ты еще найдешь такую.

– Хорошо, тетя Клава, я подумаю…

Соседка ушла, прикрыв за собой дверь. «А Зинаиду от слежки за объектом нужно освобождать. Семенов – парень шустрый, уведет девку из-под носа! Пусть вместо нее Рожнов пока понаблюдает».

Хрипунов, Петешев и Барабаев встретились на Кошачке (в небольшом жилом районе, застроенном деревянными домами, располагавшимися на крутом левом берегу Казанки), короткие улицы которой ручейками впадали в главную артерию района – Федосеевскую улицу, располагавшуюся у подножия горы и тянувшуюся вдоль берега реки от парка Русской Швейцарии до самого кремля. Поговорили малость, покумекали, а потом потопали в сторону Еврейского базарчика. Здесь задержались ненадолго, купили по кульку каленых семечек, полузгали по-деловому и направились к Фуксовскому садику.

– Пивка хочу глотнуть, там пивной ларек на косогоре стоит. Пиво всегда свежее продают. А то башка с утра трещит, мочи нет! Может, поможет, – сказал Хрипунов.

– Может, ты с похмелья? – предположил Петешев.

– Не пил я вчера… Контузия.

Рожнов с Семеновым предупредительно держались позади, стараясь не упустить их из вида.

Пивная оказалась закрытой. Как сказал один из завсегдатаев пивного ларька Игорь Красный: «Ирине, буфетчице, ее сожитель большой фингал под левым глазом поставил, вот она решила больничный на неделю взять. Так что пива неделю не будет». Прискорбное сообщение. Полюбовались Казанкой с каменной площадки, расположились под кустом сирени на лавочке. Торопиться им было некуда. Завели нехитрый и ни к чему не обязывающий разговор. Барабаев был в новом сером костюме (он вообще был большим франтом), на Хрипунове – черная добротная кожаная куртка. Петешев оделся поскромнее – в поношенные короткие темные брюки в белую полоску, старомодный пиджак из дорогого серого сукна.

Тон в разговоре задавал Хрипунов – он то чуть повышал голос, а то вдруг говорил совсем тихо. До Валентина с Егором, сидевших позади них за кустами, доносились лишь отдельные слова, и понять, о чем именно шел разговор, было сложно.

Когда троица поднялась со скамейки и отправилась дальше, Валентин с Егором пошли за ними следом, стараясь не попадаться им на глаза и держась на значительном расстоянии. Миновали улицу Бассейную и вышли на улицу Пушкина.

– Похоже, что не напились пива, в забегаловку идут, – предположил Валентин.

– Может, и нам по кружечке пивка взять, – охотно отвечал Егор.

– Возражений не имею, – отвечал Рожнов.

Следом за троицей они вошли в пивной ларек, расположенный в «Ленинском садике».

Троица взяла себе по кружке пива и расположилась за высокой стойкой, сколоченной из гладких досок. Рожнов с Семеновым заняли свободный столик в углу павильона, с которого хорошо обозревались все посетители заведения. Подельники потягивали пиво и о чем-то лениво переговаривались.

– Вот народ расейский! – выговаривал мужичок в помятом пиджаке, видно из завсегдатаев. – И пивом не хотят угостить инвалида! А ведь осколком на войне в сорок третьем мне все кишки разворотило, только и осталось одно утешение – пиво пить!

Он прошаркал к Хрипунову, уставился на него острым взглядом строгих темных глазищ, а потом с укоризной произнес:

– Мил человек, дай мне на пиво.

Василий отмолчался. Почистил воблу и, оторвав от нее красный плавник, с аппетитом стал жевать.

– Эй, в костюме! – тронул он за локоть Барабаева. – Пива не нальешь старику? – Алексей не ответил, только слабо улыбнулся. – Чего ты скалишься, малой?! Я ведь тебя по-хорошему прошу, тебе для инвалида гривенника жалко, что ли?

– Отец, ну что ты прицепился к парню? – вступился за приятеля Василий. Улыбка у него была располагающая, совсем не злая. Сразу видно, что в пивной он человек случайный, видно, из интеллигентов, ссоры избегает. – Шел бы ты к себе домой и не приставал к добрым людям. Вижу, что перепил ты малость, жизнь не в радость, так не порти настроение другим.

– Вот ты как?! – Мужик уже позабыл про Барабаева и повернулся к Василию. – Интеллигенция! Пивком решили поразвлечься! Вот я инвалид, и денег у меня на пиво не хватает. Я воевал, пока вы здесь жировали!

– Послушай, старик, – хмуро обронил Хрипунов. – Я тоже воевал и тоже инвалид. А еще контузия у меня! До сих пор голова не на месте. Но я же не хожу, не побираюсь. Что же ты за вояка, если даже себя прокормить не можешь?

– И как же я, по-твоему, могу заработать? На вокзале милостыню, что ли, буду просить? Это не по мне! На добрых людей надеюсь.

– Милостыню просить не надо! – ответил Хрипунов. – Иди и воруй, чтобы с голоду не сдохнуть.

Разговор переходил на повышенные тона и начинал привлекать к себе внимание присутствующих. В просторном помещении как-то сразу стало тесновато, ощущалось напряжение, все понимали, что добром нарастающий конфликт не разрешится. А старик не унимался:

– Может, ты меня научишь воровать?

– Иди ты себе! – заговорил и Петешев. – Мы тебя не трогаем, и ты нас не задевай.

Валентин с Егором со своего угла наблюдали, как пьяный мужичонка униматься не желал. В его голосе звучала неподдельная обида. Пренебрегая недоброй угрюмостью Петешева и ухмылкой Хрипунова, он поглядывал то на одного, то на другого; зло укорял, лил пьяную слезу, жаловался на жизнь и детей и вновь продолжал выклянчивать на пиво.

Петешев допил пиво, поднял кружку над стойкой и, не сводя с мужика холодных глаз, злобно процедил сквозь пожелтевшие зубы:

– Ты, шушера подзаборная! Если ты сейчас не отлипнешь, я тебе вот этой стекляшкой череп раскрою!

Мужик мутным взором посмотрел в перекошенное от злобы лицо Петра Петешева, и с него разом сошел хмель. Длинно и путано извиняясь, он отпрянул в сторону:

– Извините, граждане, не признал! Бес попутал! Простите непутевого! Виноват!

И торопливо зашаркал из ларька. Минут через десять троица допила пиво и дружно направилась к выходу. Неожиданно у дверей Хрипунов обернулся и посмотрел в угол ларька, что-то произнес себе под нос и вышел на улицу.

– Идем за ними, – сказал Семенов. – Иначе уйдут.

– Не нужно, – отодвинул от себя пустую кружку Рожнов. – Хрипунов меня засек. Видимо, мы примелькались.

– Ты уверен? – спросил Руслан Синицын.

Вопрос был излишен, но его следовало задать. Пусть еще раз и однозначно, без всяких экивоков, подтвердит все сказанное, чтобы позже не возникло никаких различных толкований.

– Абсолютно, товарищ майор! – заверил капитан Ахметов.

– Хорошо, я забираю эту папку с собой.

– Разрешите идти?

– Разрешаю.

Руслан Синицын еще раз пролистал содержимое папки. Работа была проведена дотошно, что выгодно отличало капитана Ахметова от других сотрудников. Мелочей для него не существовало, в отчете не было никаких недосказанностей или белых пятен. Все четко обосновано и доказано. О таком старательном и дотошном сотруднике мечтает каждый начальник. Синицыну повезло.

Захлопнув папку, он взял ее и вышел из кабинета. Отдел по борьбе с бандитизмом городского управления милиции находился в каких-то пятнадцати минутах ходьбы, и Синицын предпочел пройтись пешком.

– Можно? – вошел майор Синицын в кабинет Щелкунова.

Виталий Викторович стоял у открытой форточки и выдувал через нее табачный дым.

– Руслан? – удивился Щелкунов. – Заходи, у тебя какое-то дело?

Затушив папиросу о стеклянное дно пепельницы, он поздоровался с вошедшим. Получилось тепло и дружески. Сели за стол. Майор Синицын положил перед собой папку, ладони аккуратно легли прямо на нее.

– Да, по делу. Я вот занимаюсь убийством доктора Усачева.

– Слышал о нем. Было очень много версий. Убийцу нашли?

– Похоже, что нашли. Но мне кажется, что мое дело пересекается с твоим. Я мог бы сегодня уже задержать убийцу, но я не в курсе твоих оперативных разработок. Мне кажется, что мы ищем одного и того же человека. Но этот человек сейчас всецело под нашим контролем.

– И кто это, по-твоему?

– Василий Хрипунов. Что скажешь?

– Не буду скрывать, у нас есть подозрения на его счет. Мы много знаем и о нем, и о его банде. Как ты на него вышел?

– Однажды ко мне явился доктор Усачев и заявил, что у него есть серьезные основания подозревать одного человека в убийствах, прокатившихся по Казани. Он уже хотел было назвать его имя, но по каким-то своим соображениям раздумал. Сказал, что придет к нам позже, как только точно удостоверится в своих подозрениях. Но тут мы узнали, что доктор Усачев убит. Разумеется, подозрение пало на его пациентов, которые лечились у него. В своем большинстве он лечил именно контуженых. А их за годы войны набралось немало. Как следствие тяжелых контузий, у раненых могут проявиться психологические заболевания. Мы решили искать убийцу через военкоматы, где такие люди должны быть зарегистрированы. В результате длительных поисков осталось только шесть человек, у которых не было алиби на момент убийства, но только один из них в этот день приходил в Шамовскую больницу к доктору. Это был Хрипунов! Его по фотографиям узнали несколько человек, в том числе медсестра Усачева. Вот в этой папке имеются показания свидетелей, в том числе медсестры, всецело его обличающие.

– Позволишь мне ознакомиться с материалами?

– Да. Можешь взять. Это копии материалов.

– Мы тоже наблюдаем за Хрипуновым, брать его мы пока не спешим. Важно выявить все его связи. А банда, судя по всему, включая скупщиков и продавцов краденого, многочисленная и, по моим данным, состоит не менее чем из тридцати человек.

Удары молота о наковальню были слышны уже на подходе к кузнице. Распахнув дверь, Рожнов вошел в жаркое помещение.

Кузнец, увидев вошедшего, едва кивнул, потом, отложив раскаленную заготовку, положил ее в воду, где она зашипела.

– Опять по мою душу? Что у вас там?

Вытащив фотографию Хрипунова, Рожнов показал ее кузнецу:

– Не этот ли человек вам заказал гвоздодер?

Взяв фотографию, кузнец долго и внимательно разглядывал снимок, а потом произнес:

– Очень похож… Но уж как-то не хочется на человека наговаривать. Сейчас скажу, а вдруг окажется, что это не он?

– Наговаривать не нужно, нам нужна правда. У этого человека также косоглазие, как и у того милиционера, что приходил к вам.

– Ну если так, тогда он, конечно.

Виталий Викторович всякий раз надолго задерживался в управлении, покидал свой кабинет, когда свет в соседних окнах уже давно был погашен – темными впалыми глазницами смотрели они на тихий парк «Черное озеро». Ему нравилось оставаться за рабочим столом до позднего вечера, задерживаться иной раз до утра, нравилась тишь кабинета и безлюдье за окном. Ему казалось, что в ночной тиши гораздо спокойнее думается и работается.

В этот раз вместе с майором Щелкуновым были Валентин Рожнов и Егор Семенов. Виталий Викторович больше молчал, внимательно слушал, о чем спорит молодежь, только иногда с легкой улыбкой соглашался, что означало: «Может быть, так оно и есть».

– Последние три дня, товарищ майор, как вы и сказали, я наблюдал за Надеждой Хрипуновой. – Егор всегда рассказывал живо и образно, слушать его было интересно. – Видная она бабенка! Вся из себя такая! Одевается только шик-модерн! Даже шляпки у нее по самой последней моде. Где она их только достает?! Я такие шляпки и в кино не у всякой актрисы видел. А потом, я еще вот что узнал: у нее, оказывается, даже собственный портной есть. Хрипунова за пошив платья отдает по двести пятьдесят рублей. И гардероб у нее богатый, каждый день наряды меняет. Барыня, одним словом. Нигде не работает, а как одевается! Не с воздуха же к ней все это прилетает?! Дважды, когда у Хрипунова было ночное дежурство, к его жене ночью наведывался Барабаев. Уходил он от нее только под утро.

– Получается, что они любовники. Интересный факт, нужно будет его использовать.

– Если сложить все эти факты, то вырисовывается прелюбопытная картина. Сама Надежда Хрипунова нигде не работает. Муж ее, начальник охраны на фабрике, имеет сравнительно небольшой оклад. А одеваются шикарно. Едва ли не каждый день ходят на базар и покупают из еды только самое лучшее: мясные нарезки, белорыбицу, балыки, копченые колбасы.

– По нашим оперативным данным, в Волжске и на Колхозном базаре обнаружены вещи, принадлежавшие Пироговым, Кашафутдиновым, и продает их теща Хрипунова Ксения Богаткина. Мы установили за ней наблюдение, пока решили ее не трогать. Сама по себе торговля чужими вещами не является доказательством какой-либо вины. Следует действовать тоньше. Дворникова может от всего отказаться. Например, может сказать, что эти вещи она купила у случайного продавца где-нибудь на улице. Баба она ушлая, крепкая, и с ней придется нам еще повозиться. Но это еще не все. – Виталий Викторович выдержал паузу, а потом, обращаясь к капитану Рожнову, спросил: – Помнишь, Валентин, нападение на квартиру Тузовых?

– Как же я могу забыть такое, товарищ майор? Мне до сих пор стыдно, что мы бандитов упустили! Тогда ведь был ранен старшина Гоманьков, – отозвался Валентин Рожнов. – Ведь я тогда был поставлен старшим в засаде, и если бы не глупая случайность, то преступники уже давно понесли бы наказание!

– Старшина идет на поправку, скоро он вернется в строй. Хотя встреча произошла ночью, но по фотографиям среди прочих он опознал Петра Петешева. А еще ты сказал, что ранил его в ногу.

– Именно так, товарищ майор.

– Нужно придумать хитрый способ, который бы нам позволил проверить, есть ли у него на ноге пулевое ранение или все-таки отсутствует. Предложения какие-то имеются на этот счет?

– Может, вызвать Петешева в военкомат якобы на медкомиссию? – предложил Егор. – А там врачи осмотрят его ногу и нам сообщат.

– Хитро! Попрошу военкома, чтобы он не одному Петешеву повестку отправил, а еще и его соседям, чтобы он ничего не заподозрил. Все, а теперь давайте, расходимся! Завтра вставать рано. Зинаида на месте?

– Сидит у себя, заполняет какие-то документы, – ответил Рожнов.

– Вот неугомонная девчонка, – покачав головой, неодобрительно сказал Щелкунов. – Я же уже давно отпустил ее домой, а она все на рабочем месте. Подвезу я ее до дому.

За окном была ночь, лишь в парке «Черное озеро» полыхали уличные фонари. Закрыв кабинет, Виталий Щелкунов направился в кабинет следователя Зинаиды Кац, располагавшийся от него через три двери. Звуки усталых размеренных шагов глушили толстые ковровые дорожки с густым ворсом. Дверь в ее кабинет оставалась приоткрытой, через небольшую щель Виталий видел ее худенькую фигуру, склонившуюся над столом. Девушка писала отчет, совершенно позабыв о времени.

– Не помешаю? – спросил Щелкунов, проходя в кабинет.

Его встретили ясные девичьи глаза.

– Нет, товарищ майор.

Майор, придвинув стул, сел напротив Зинаиды.

– Что-то ты отдалилась от меня, товарищ младший лейтенант юстиции, – произнес он с грустью. – Мы же договорились с тобой, ты меня называешь по имени.

Зинаида Кац подняла на него глаза, в которых он увидел разлившееся море боли.

– У меня были на то причины.

– Какие?

– Ты признался, что у тебя есть другая женщина. И ты сказал, что она тебе небезразлична. Чего мне терять время? Я должна устраивать свою личную жизнь.

– Я признался, потому что не хотел тебя обманывать. Чего же начинать серьезные отношения со лжи. Как только я понял, что ты для меня небезразлична, я порвал с этой женщиной. Все это в прошлом. Мне бы не хотелось тебя терять.

– Это все слова.

– Как мне доказать, что ты мне нужна? Давай начнем все сначала. Забудем обиды, что нас разделяют.

– Ну что ты со мной делаешь? – в отчаянии произнесла Зинаида. – Я не могу без тебя. Меня тянет к тебе. Пробовала забыть тебя и все, что между нами происходило, но у меня ничего не получается.

– Пойдем, – произнес Щелкунов.

– Куда? – удивленно посмотрела на него Зинаида.

– Домой… Мы и так очень много времени потеряли. Не хочу жить без тебя даже один день.

Петр Петешев слегка растерялся, когда из военкомата ему принесли повестку с требованием прийти.

– Распишитесь вот здесь, – вежливо попросил парень. – В военкомате нужно быть завтра в восемь ноль-ноль.

– А это еще зачем? – стараясь придать своему голосу безразличие, поинтересовался Петешев. – На сборы, что ли, какие-то? Так я не военнообязанный.

Петр вновь испытал легкий неприятный холодок внутри, очень напоминавший тот, что ощутил, когда его допрашивал майор из отдела ББ. Тогда буквально земля под ногами качнулась. А теперь по-новой… А может, в уголовке прознали про его фокусы на медкомиссии и пожелали, чтобы он прошел ее еще раз? Вон на базарах рассказывают – по всей Татарии стрельба идет. Красноперые дезертиров отлавливают. Обидно было бы получить срок сейчас как уклонист, когда война давно закончилась.

– Это вам на медкомиссию, – пояснил парнишка. Похоже, что вестовой говорит искренне и не знает, для каких целей раздают повестки.

– Мне одному, что ли? – хмыкнул Петешев. – Как самому главному вояке? Что за честь такая?

– Не только вам одному, – отрицательно покачал головой парень. – Сейчас по всему городу такие повестки рассылают. Может быть, на месячные сборы возьмут. Вашим соседям тоже принесли. В квартиру справа – там Гафуровы проживают, а еще три повестки в соседний подъезд. Говорят, что война с американцами будет.

– Этого еще не хватало, – буркнул Петешев.

Петр принес из комнаты химический карандаш и, послюнявив грифель, напротив поставленной галочки написал свою фамилию. «Еще в милицию поволокут, если не пойду в военкомат», – подумал он безрадостно.

Уже после обеда следующего дня Виталий Викторович получил подробнейшую справку о сквозном ранении Петра Петешева в области бедра. Рана свежая, не успела даже как следует зарубцеваться. Теперь все становится на свои места. Нужно ли Петешева вызывать по повестке в милицию? Пожалуй, что пока преждевременно. Приглашение может насторожить всю банду.

«Преступники попытаются отвертеться, ведь против них нет прямых улик, лишь косвенные. Значит, их нужно ловить буквально за руку! Петешев может утверждать, что просто похож на одного из грабителей. А сам он в эти часы просто крепко спал. Но вот рану просто так не скроешь. Аргумент серьезный! Происхождение огнестрельного ранения нужно будет как следует обосновать. Он не был пять дней на заводе именно в тот период, когда получил ранение. Стало быть, он где-то зализывал полученную рану и за это время сумел выправить себе справку. Ему кто-то очень сильно помог. Осталось выяснить, кто именно. Так что мы крепко прижали тебя, гражданин Петешев! – размышлял майор Щелкунов. – Богачева Ксения Васильевна ходит в отдел ББ едва ли не каждый день, все справляется о судьбе мужа. А где в действительности находится ее муж, думается, ей известно лучше, чем нам… Василий Хрипунов… Фигура интересная. Можно даже сказать, что колоритная. Имеет весьма приметный физический недостаток – правый косой глаз. Этот физический недостаток упоминают многие свидетели, видевшие бандита при ограблениях и убийствах. Скорее всего, именно он в банде главный».

В субботу, как обычно, собрались у Хрипунова. Надежда тихо, без лишней суеты, хлопотала по дому – варила картошку, накладывала в салатницу маринованные грибы, нарезала сало и буженину, маленькими оранжевыми кружками порезала морковь…

– Хватит, – Хрипунов махнул жене ладонью, – все равно все не съедим. Иди сюда! Посиди немного с мужиками, а то бегаешь туда-сюда!

Он ласково притянул к себе Надежду за талию, без показной стыдливости она тотчас присела рядом с мужем. Петешев поймал себя на чувстве зависти: «Этому Большаку всегда везло! С фронта живым вернулся. Деньги у него всегда водились, а бабы к нему так и льнут! И Надька не посмотрела, что он косой на один глаз. Прямо бегом за ним побежала. – Петр отвел взгляд от красивого лица Надежды. – Как куклу жену принарядил, не думает о том, что теперь на нее всякий пялится! Надька и в драном платье была хороша, а теперь и вовсе королева! Заметной уж больно стала. А материал, из которого платье пошито, его за восемьсот верст от Казани не сыщешь!»

Петр Петешев, не скрывая накатившего раздражения, спросил у Хрипунова:

– Большак, может, нам стоит затаиться? Закрутили красноперые нам гайки! Вздохнуть не дают!

– С чего ты взял? – лениво спросил Василий.

– Вчера, когда до хаты шел, за мной какой-то парень увязался. Молодой еще совсем, на голове кепка серая, такую обычно блатные носят, штаны широкие, пошиты классно. В общем, под урку прифрантился. Поверь мне, Большак, я едва сдержался, чтобы не пальнуть в него… Потом я старался об этом не думать. Даже убеждал себя в том, что все это мне показалось… Но парень-то шел за мной… Грамотно так топал, чтобы я не заприметил ненароком. С другой стороны улицы меня пас… А может, зря мы твоего тестя успокоили? Может, наследили где-то? Ведь с него все и началось. И тебя, и Надьку, и тещу твою – всех нас таскать в милицию стали! Рвать надо отсюда когти! И чем раньше, тем лучше!

С некоторых пор Большак стал тяготиться дружбой с Петешевым. Теперь прошлое висело на его ногах пудовыми гирями. От сбрендившего кореша надо было избавляться. Но следовало сделать это как-то по-тихому. Дальше можно начать другую жизнь, которая в корне будет отличаться от его прежней. Добра он скопил много, деньги хранятся в надежном месте, и их вполне хватит, чтобы безбедно прожить остаток жизни в каком-нибудь отдаленном уголке Союза.

А что, если Петешев и Барабаев думают о том же самом? Вдруг и они тяготятся узами давней дружбы? Вот подловят его вечерком где-нибудь в подъезде, жахнут фомичом по затылку, а потом закопают на старинном татарском кладбище Татмазарке, как и бедного Ивана Дворникова. Они ведь тоже воспринимают его как ненужного свидетеля собственных преступлений. От пришедшей мысли по коже Василия пробежал неприятный холодок.

Хрипунов скосил глаза на Петуха и Бабая. «От Петуха можно ожидать всего что угодно. Семью инкассатора Попандопуло топором искромсал – шесть человек один положил! А ведь к этому инкассатору он на чай приходил. Дети узнали его и кричать стали: “Дядя Петя, не убивай нас!” А он и их положил! Денег в квартире Попандопуло так и не обнаружилось, как выяснилось позже, инкассатор их в машине оставил… Вот с Петра и следует начать, а там посмотрим, как оно дальше обернется. А вначале следует его успокоить».

Выдержав паузу, Василий Хрипунов заговорил:

– Хорош моросить, Петух! Кликнули в милицию, и что с того? Надька написала заяву, что у нее отчим пропал, вот они нас и тягают по одному. Еще не раз вызовут! Надо же им узнать, при каких обстоятельствах он утонул… А дело мы провернули чисто, комар носа не подточит! – уверял Большак, пристально всматриваясь в Петешева.

– Нас до этого еще приметили.

– И кто же это? – нахмурился Большак.

– А тот мусор, что мне ляжку прострелил!

– У них зенки повылезают, чтобы в такой темноте что-то заметить.

– Я кожей чувствую, что не все у нас в ажуре! – не сдавался Петешев. – Затаиться нам нужно… Когда все поутихнет, можно и по-новой начать. Вся Казань только о нас и говорит. Теперь все дела на нас валят! Вон артистку из татарского театра убили! И весь город талдычит, что это якобы те, что квартиры в городе грабят!

– А тебе-то что за дело, о чем в городе говорят? – хмыкнул Большак. – Народу только дай повод потрепаться. Что-то ты сдавать стал, Петух… Так не канает! Планку держи! Ладно, прощаю грех. Все это нервы. Они у меня тоже не из гранита. Я тут одно дело замутил в Ягодной слободе, с Бабаем пойдем! А ты отдохни пока… Хата там богатая, добра выше крыши! Как, Леха, не сдрейфишь? – спросил Василий, повернувшись к Барабаеву.

– Я всегда за хорошее дело, кроме голодовки! – широко заулыбался Барабаев.

Большак как будто бы потерял интерес к Петешеву, стал разговаривать с Алексеем о каких-то пустяках. Потом перешли на предмет общей страсти – голубей.

– Я тут пару николаевских голубей купил у Севы Кучерявого. Он за ними в Москву сгонял. Красивые птахи! У меня были николаевские, но только с белым оперением, а тут с синим! – довольно произнес Хрипунов. – Лапы у них коротенькие, а вот крылья большие! Ни один голубь так высоко не поднимается, как эти! А еще такие пируэты в воздухе выделывают, засмотришься!

Отвернувшись, Петешев хранил угрюмое молчание.

– А мне немецкого монаха обещали, – с азартом откликнулся Алексей. – Давно такого искал. Один мужик в Йошкар-Оле выводит. Вот это красавцы!

– Птица красивая, – согласился Василий. – Шея высокая, лапы длинные, глаза огромные, с желтым ободком. Держал я их, но обменял на курчавых. Немецкий монах высоко не летает, а мне важно, чтобы они так поднялись, чтобы их едва видно было!

«А может, они задумали меня убить? – Петешева передернуло от пришедшей мысли. – Что-то уж подозрительно крепко они спелись. Грохнут где-нибудь в овраге и даже не вздрогнут! Большак еще тот зверь!»

– Зря ты так со мной, Большак, – обиженно протянул Петр. – Мы с тобой всегда вместе были… Вместе и в Ягодную слободу пойдем.

– Вместе так вместе, – усмехнулся Большак. – Выходим завтра вечером, я еще туда утром наведаюсь, посмотрю, что и как.

Последние триста лет Казань только разрасталась. Ее не остановила даже капризная Казанка, широко разливающаяся по весне. Легко перешагнув реку, город дал начало новым слободам, и Ягодная была всего-то одной из них.

Слобожане застроили высокий бугор невысокими полукаменными-полудеревянными многоквартирными строениями, частным сектором, разбив близ домов огороды. Когда-то правый берег изобиловал луговой клубникой и лесной земляникой. Однако ягод там уже давно не наблюдалось, разве что на огородах у местных жителей, а вот название слободы осталось.

Со всех сторон Ягодную слободу подпирали заливные луга и болотистая низменность. Так что до города можно было добраться только по дамбе через Горбатый мост, по которому курсировали трамваи. Народ в слободе проживал разный, в основном мастеровой, работавший на Кренгольмской мануфактуре, эвакуированной из города Нарвы в июле сорок первого, и на кожаном заводе «Красный Гигант», вывезенном из Клинцов месяцем позже.

Если бы Петешев не пожелал идти в Ягодную слободу, возможно, Хрипунов отказался бы от своей идеи – слишком тяжелое у него было предчувствие, но Петешев настоял.

От Суконной слободы до Ягодной доехали на трамвае. Путь длинный, едва ли не через весь город, но торопиться особенно было некуда. Ехали молча, не привлекая к себе внимание, поглядывали на город через запыленные окна. Переехали Горбатый мост, близ которого разворачивалось какое-то строительство – нагнали тяжелую технику, выкопали глубокие котлованы. Сошли с трамвая на конечной остановке и направились в сторону улицы Герцена. Вскоре стало смеркаться. Незаметно приближался комендантский час, и жителям хотелось побыстрее добраться до своих домов – не самое хорошее занятие объясняться с патрулями, почему в столь поздний час болтаешься по городу.

Улица Герцена выглядела безлюдной. Стояла тишина. Ни случайных прохожих на тротуарах, ни привычного лая собак. С реки тянуло приятной свежестью.

– Большак, я тебе человечка нашел, у него пасека есть, – произнес Петр. – Можно будет у него пожить несколько дней. Подлечишься.

– Пасека – это хорошо, а то башка трещит. Пчелиным воздухом подышу, глядишь, и отвянет как-то… Сейчас свернем в ближайший переулок направо. Наша хата третья от угла будет, перелезем через забор, – сказал Большак. – Еще утром сюда заглянул. Впечатляет! Главное, собаки нет. Я псов еще с лагеря ненавижу!

Василий Хрипунов старался подавить в себе дурное предчувствие, хорохорился. Пытался выглядеть невозмутимым, получалось с большим трудом. Скверное предчувствие гадким ужом заползло под ребра еще вчера вечером и не желало покидать грудную клетку. «Вот так же было и тогда, когда рядом мина разорвалась. До сих пор контузия дает о себе знать!» – вернулся он к мрачным мыслям.

Переулки были темны. Осмотрелись. По-прежнему никого. Вот теперь можно приступать. Один за другим все трое перелезли через забор. Подкрались к окну.

– У тебя все готово? – спросил Большак у Петешева, стоявшего рядом.

– Обижаешь, начальник.

Вытащил из сумки стеклянную банку с соляной кислотой и кисточкой.

– Отойди малость, – сказал он Хрипунову, – на одежду капнет, дыра будет. Жаль хорошую вещь! – Макнув кисточку в кислоту, он помазал ею оконную шпатлевку. – Обождем пару минут, а там она сама отлипнет. А уже потом гвозди вытащим и аккуратненько стеклышко выдавим.

Неожиданно в комнате вспыхнул свет. Яркая полоска желтого света упала на кусты садовой малины и осветила долговязую фигуру Петешева.

– Это что там такое? – прозвучал мужской голос. – Я сейчас милицию вызову!

– Бежим! – выкрикнул Хрипунов и, обдирая лицо и руки о колючий и цепкий кустарник, бросился к калитке, а вслед убегающим продолжал раздаваться истошный бабий крик, враз переполошивший уснувшую улочку:

– Банди-иты!!! Гра-а-абят!!! Лю-ди-и!!! Лю-ди-ии!!!

В соседнем дворе тяжело загромыхала железная цепь и злобным хриплым лаем откликнулись с улицы дворовые собаки.

Участковый уполномоченный капитан Крылов, совершавший плановый обход участка, услышал крик, когда подходил к соседнему двору, а уже потом увидел, как прямо на него из-за угла выскочили трое мужчин.

– Стойте! – попытался он преградить дорогу бегущим, доставая из кобуры пистолет. – Стойте!

Крылов успел заметить, как бежавший впереди рослый мужчина, лицо которого скрывала темнота, выставил вперед руку. Громко прозвучал пистолетный выстрел, отозвавшийся в самых дальних уголках слободы. В плечо сильно ударила пуля, и он ощутил острую боль: «Ранили, гады!»

Участковый оперуполномоченный пробежал еще метров сто, но расстояние между ним и убегающими продолжало увеличиваться. «Уйдут ведь!»

Пронизывающая боль отзывалась при каждом шаге. Силы были на исходе. Капитан Крылов остановился и прицелился в плечистого бегущего. «Только бы рука не подвела!» Капитан плавно нажал на спусковой крючок. Руку подбросило, и он увидел, как впереди бегущий вдруг сбился с шага, а потом его как-то повело в сторону, но он сумел добежать до перекрестка и свернул на повороте.

– Попал, – прошелестел губами капитан Крылов.

Нетвердо шагнул, потом еще один шажок, такой же шаткий, и, стараясь уберечь раненую руку от дальнейшего повреждения, повалился на бок и тотчас потерял сознание.

– Зацепили! Зацепили, суки! – матерился Хрипунов. – Руку! Дайте мне руку!

Петешев с Барабаевым остановились. Никогда прежде Петр не видел Хрипунова столь слабым – с обескровленным лицом, взывающим о помощи… «А может, это и есть тот самый удобный случай? Раз! И все концы в воду! – Петр размышлял только миг. – Не время! По Большаку могут и на нас выйти!»

– Обопрись на меня, – подбежал к раненому Петешев, с готовностью подставляя плечо. – Быстрее бежим! Сейчас сюда мусора понабегут!

– Стой! Стоять!!! – раздался позади чей-то голос.

Обернувшись, Петр увидел, что их настигал военный патруль. Два рослых парня в длинных мешковатых гимнастерках бежали прямо на них, следом, чуть поотстав, торопился пожилой майор.

– Большак, в кусты давай! – крикнул Барабаев и бросился в густые заросли акации.

Хрипунов медленно оседал на землю, но вдруг поднялся. Распрямился во весь рост. Словно говорил своим видом приближающимся солдатам – вот он я, берите меня! Солдаты приближались. Теперь он отчетливо различал их лица. Впереди бежал рослый рядовой. Василий смотрел только на него, осознавая, что это самая большая опасность в его жизни. Ее следует устранить. Видел его глаза, полуоткрытый рот и, почти не целясь, выстрелил ему в голову. Голова вояки откинулась назад, будто бы от сильнейшего удара, и он тотчас упал.

Хрипунов увидел, как к солдату, растянувшемуся во весь рост, подбежал пожилой капитан и что-то прокричал упавшему в самое лицо; другой растерянно смотрел по сторонам, соображая, как поступить далее. На ребячьем лице нешуточный испуг. «Пацан! Смерти еще не видел, – зло подумал Большак, – а ведь эта пуля могла тебе достаться!»

Воспользовавшись замешательством, Хрипунов проковылял в темноту.

Надежда Хрипунова не спала – ждала мужа и поэтому, когда в дверь раздался решительный стук, поняла – произошло нечто серьезное. Соскочив с постели, она бросилась к выходу. В дверях стоял растерянный и перепуганный Алексей.

– Что случилось? – со страхом спросила Надежда, чувствуя, как слабеют ноги.

– Надя… Ваську убили! Сейчас здесь мусора будут! Надо уходить! Пойдем со мной! Бери все, что в доме есть ценного, и уходим! Иначе загребут! Забудем обо всем, что здесь было! Начнем сначала.

Надежда отупело смотрела на Алексея, а потом ее губы шевельнулись, и она прошептала:

– Как убили?!

– Из пистолета его! В упор! В грудь! Сам видел! – заорал вдруг Барабаев благим матом. Он не мог в себе разобраться, что это было: страх за собственную жизнь или прорвавшаяся наружу ревность. «А говорила, что не любит Василия. Нежности в нем нет!» – Что стоишь?! Вещи побыстрее собирай! – распоряжался Алексей.

– Это все ты! Это все ты! – заголосила вдруг Надежда. – Он из-за тебя погиб! Ты его все ревновал ко мне! А он муж мой! Муж! Ненавижу!

– Успокойся, Надя! – встряхнул Алексей женщину за плечи. – Теперь-то чего вспоминать? Складывай побыстрее чемоданы.

– Ты прав!.. Я сейчас! Сейчас, – стала выгребать она из шкафа одежду. – Я была не права, Алешенька, ты уж меня прости… Вещи-то к матери понесем?..

– Дура! – не удержался Барабаев. – Дура же ты, Надька! Мусора ведь туда тоже нагрянут. Совсем уходим!

– Я сейчас, сейчас, – скороговоркой приговаривала Надежда. Вытащив из шкафа вещи, она лихорадочно запихивала в чемодан платья, костюмы. Долго не могла уместить в сумке зимнее пальто. Алексей вырвал пальто у нее из рук:

– Оставь ты его! Знаешь, чье оно? – Не дождавшись ответа, произнес: – Лучше в сортир его выброси. Улик меньше будет!

– Да, да, конечно, – торопливо согласилась Надежда.

Дверь распахнулась настежь – на пороге предстал Хрипунов. Прислонившись плечом к косяку, он едва держался на ногах, штанина пропитана кровью.

– Бросили, твари!.. Я вас сейчас всех разом порешу! – вытащил он вальтер. – Где Петро?! Где эта падла?!

Барабаев видел перед собой перекошенное от злобы лицо Хрипунова, в правой руке побелевшими пальцами он сжимал пистолет. Черный ствол смотрел прямо ему в грудь, и Алексей, стараясь поглубже запрятать почти животный страх, сумел твердо произнести:

– Брось, Большак! Не дури! – «Вот сейчас нажмет на спусковой крючок, и душа вон из тела! – А что ему, собственно, терять? Одним трупом больше, одним меньше…» – Не без усилия сглотнув ком, подступивший к самому горлу, продолжил: – Мы с Петькой подумали, что тебя убили. Ты же упал и не поднимался! Вот мы и разбежались концы прятать, чтобы всем зараз не спалиться! Надо же людей предупредить, чтобы тихо сидели!

– А вы и обрадовались, что сгинул?! – негодовал Хрипунов.

– А чего нам радоваться?! У нас одна петля на всех! Посмотри, какой мы тут переполох устроили! Я вот к тебе побежал, чтобы Надьку предупредить, а Петро к теще твоей! У нее ведь полно барахла припрятано! Спрячь пушку, Большак!

С минуту Хрипунов колебался, о чем-то размышляя, а потом небрежным и привычным движением сунул пистолет во внутренний карман плаща.

– Значит, Петро к Ксении побежал? – миролюбиво поинтересовался он.

– Да… Как только ты упал, так мы сразу разбежались. А чего ждать? Чтобы нас всех прихлопнули? Уже через два часа всех бы повязали! Спасибо, Большак, что уцелел! Прямо от сердца отлегло!

Хрипунов усмехнулся:

– Поживем еще… Что-то уж больно близко к нам красноперые подошли. Не нравится мне все это… Уже не на пятки, а на шею садятся! Переживем!.. А ты чего стоишь?! – прикрикнул он на жену. – Видишь, твой муж весь в крови! Перевяжи меня. Да брось ты свое барахло! – с силой пнул он здоровой ногой валявшиеся тряпки. – Чего вцепилась в него?!

– Сейчас, потерпи немного, Васенька. Сейчас! – засуетилась Надежда, доставая из комода ножницы. – Садись, обопрись на меня.

Хрипунов, оберегая раненую ногу, присел на стул. Надежда аккуратно разрезала ножницами штанину и умело принялась накладывать бинты на рану. Хрипунов, сжав зубы, терпел.

– Чуть-чуть потерпи, мой хороший. Задело тебя не сильно.

– Все, ша! Теперь от вещей нужно избавляться! И чем скорее мы их сплавим, тем лучше! Все барахло передаем Клавке-буфетчице. Пусть она по-своему распорядится.

– В Волжск?

– Да. Думаю, что там шмотки искать не станут. Как отлежусь немного, так и поеду к ней. С тобой, Бабай, поедем, а Петро пусть все остальное припрячет. И пусть Петух этого лепилу привезет. Пусть посмотрит, что у меня с ногой. И подлечит как сможет!

– Хорошо, Большак.

– А теперь вали отсюда! Устал я. Спать хочу.

1948 год, июль – август

Сводку преступлений за минувшие сутки положили на стол майору Щелкунову рано утром. Криминальные происшествия испортили настроение. «Серьезно ранен милиционер, и вновь убийство, на этот раз погиб военнослужащий из патруля! Его совершила банда Хрипунова. Командир патруля капитан Сайфуллин в точности описал внешность Хрипунова и Петешева.

Как же это произошло? Дал ребятам отдохнуть только четыре часа, понимая, какая нагрузка легла на их плечи в последние недели. А тут еще комендантский час! Пусть отдохнут хотя бы пару часов, переоденутся, помоются, а уж там и на службу. За Хрипуновым остался наблюдать только стажер, не имеющий большого опыта, и вскоре он его потерял из виду. И надо же такому случиться, что убийство патрульного произошло именно в этот промежуток времени. Еще по одному мальчишке мать слезы будет лить. Все, хватит! Поиграли в прятки! Тянуть больше нельзя, банду нужно брать!»

Барабаев и сильно хромающий Хрипунов с чемоданами в руках вышли к старинному красному зданию железнодорожного вокзала. Народу, как и обычно, здесь было много – калек и нищих, просящих милостыню, и просто болтающихся без дела; немного поодаль разбиты шатры цыган, откуда то и дело раздавались какие-то пронзительные выкрики; на перроне толкались толпы отъезжающих и провожающих. На Хрипунова и Барабаева мало кто обращал внимание, они слились с толпой и безучастными взглядами провожали проходящих мимо пассажиров. Покурив на перроне, Хрипунов и Барабаев вошли в поезд.

Наблюдавший за ними Виталий Викторович подал капитану Рожнову знак: «Будь внимательнее! Скоро поезд тронется». В сером, слегка помятом костюме Валентин выглядел обычным пассажиром, коротавшим время в тесном зале пригородного вокзала. Виталий Викторович вошел в вагон и сел у самой двери, откуда хорошо были видны преступники, сидевшие к нему спиной и о чем-то вполголоса беседовавшие. Следом за ним прошел Рожнов и присел рядом.

– Как там?

– Все в порядке, товарищ майор, группа захвата находится рядом, будет здесь по первому сигналу.

Поезд стал медленно набирать скорость. За пыльным окном показались привокзальные постройки, ангары, далее потянулись деревянные строения частного сектора, потом зеленой стеной последовали лесопосадки. Поезд уходил все дальше и дальше.

То, что он все-таки задремал, Виталий Викторович понял в тот момент, когда Рожнов тронул его за руку.

– Товарищ майор, уже прибыли, – тихо произнес Валентин. – Хрипунов с приятелем собираются выходить.

«Воспитан, даже не улыбнулся… Будто и не заметил, что начальство прикорнуло», – подумал майор Щелкунов.

Хрипунов и Барабаев поднялись со своих мест и направились к выходу. Причем хромающего Хрипунова поддерживал Барабаев.

– Только не торопиться, сейчас это ни к чему. Пусть они сначала сойдут на перрон, – предупредил Виталий Викторович. – Мы выйдем через другую дверь, чтобы не дышать им в затылок.

Хрипунов с Барабаевым в город не пошли – Виталий Викторович увидел, как они замедлили шаг, потом совсем остановились. Майор Щелкунов заблаговременно свернул в сторону, чтобы не попасть на глаза преступникам. А они уже шли в сторону здания вокзала. Виталий Викторович остановился у газетного киоска и незаметно бросил взгляд назад – в нескольких метрах от него шел капитан Рожнов, чуть сбоку – группа захвата.

Подозреваемые остановились у дверей вокзала. Виталий Викторович без труда разгадал их маневр: «Проверяются, не увязался ли кто за ними». Наклонившись к ботинкам, Барабаев сделал вид, что завязывает шнурок, а сам как бы невзначай посмотрел по сторонам. Хрипунов что-то сказал Барабаеву, и они вошли в здание вокзала. Виталий Щелкунов распрямился и заторопился следом за ними. Буфетчица, заметив приближающегося Хрипунова, который волочил ногу, кивком поприветствовала его издали, а потом сгребла с прилавка мелочь и сунула ее в карман халата.

– Заканчиваю! – хрипло крикнула она, обращаясь к очереди. – Учет у меня.

В очереди несмело возразили.

– Хоть бы предупредила, что ли… Столько стояли в очереди, и все зря?! Имейте совесть. Нам только пару пирожков купить!

Громче других возмущался мужчина в застиранной гимнастерке:

– Это как нужно не уважать людей, чтобы вот так взять и уйти перед самым носом! Ни стыда ни совести у вас нет!

Буфетчица, не обращая внимания на протестующие возгласы, направилась в сторону служебного помещения.

– Вон как Клавка задом завертела! – зашипели ей вслед женщины. – Отъелась на вокзальных харчах!

Буфетчица прошла в одну из комнат вокзала, на двери которой висела табличка: «Посторонним вход запрещен!» Следом за ней вошли Хрипунов и Барабаев.

– Товарищ майор, может, начнем операцию по задержанию? – взволнованно заговорил Рожнов.

Ему казалось, что Щелкунов медлит. Вот достал еще одну папиросу и собирается ее неторопливо раскуривать, как он это умеет…

– Не гони лошадей, Валя, рано еще, – беззлобно ответил Щелкунов и не спеша принялся разминать пальцами табак. Затем похлопал себя по карманам в поисках спичек. Не нашел и озадаченно хмыкнул. Валентин молча наблюдал за майором.

– Возьмите, – протянул Рожнов зажигалку.

Виталий Викторович взял зажигалку в виде лимонки. Красивая трофейная штука, каковую за небольшой магарыч делали фронтовые умельцы. Помнится, у него была такая же. Вот только потерял ее где-то под Воронежем, на подступах к высотке… Повертел ее в руках, сунул в угол рта папиросу и тотчас ее вынул. Как-то не до курева!

– Пора! Стрелять только в крайнем случае, – серьезно посмотрел он на окружавших его ребят из группы захвата. Молодые, дерзкие, такая работа для них!

Виталий Викторович уверенно распахнул дверь, за которой скрылась буфетчица. Первое, что увидел майор Щелкунов, так это раскрытые чемоданы, над которыми склонились две фигуры – буфетчица и Алексей Барабаев. Хрипунов сидел на стуле поодаль и распечатывал поллитровую бутылку водки.

– Рано празднуете! – произнес Щелкунов.

– Вы куда?! – возмутилась Клавдия. – Пирожков захотелось! Даже отлучиться на минутку нельзя. Сразу припрутся! Ну что у нас за народ такой непонятливый! Сказано же вам было, скоро буду!

Хрипунов быстрым взглядом окинул крепкую тренированную фигуру Щелкунова, потом повернулся к парням, вышедшим из-за его спины, и понял все. «Вот, кажется, и конец. Не таким я его представлял. – Он разлил водку в стаканы. Рука не дрогнула. – Оказывается, это не так страшно, как представлялось поначалу. Отпрыгался ты, Вася! Пришли, чтобы взять с поличным и без шума? Не получится!»

Большак швырнул в голову Щелкунова пустую бутылку. Ударившись о противоположную стену, она разлетелась на множество осколков. Выиграна секунда! Он сунул руку в карман, но воспользоваться оружием не успел – тотчас получил сильный удар живот. Уже падая, Хрипунов увидел, как двое из прибывших прижали Барабаева к стене и умело обыскивали его.

Буфетчица вдруг завизжала истошным голосом:

– Да что же это делается?! Убивают!!! Люди!!! Средь бела дня убивают!!! Милиция!!!

Виталий Викторович повернулся к буфетчице и зло цыкнул:

– А ну, заткнулась! – и далее спокойным голосом заговорил в ее перепуганное лицо: – Я майор милиции Щелкунов из отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством. Вывести ее… С этой особой еще будет обстоятельный разговор. А вот на этих, – указал он взглядом на Барабаева и Хрипунова, – надеть наручники!

Признавая в них власть, очередь недоуменно расступилась перед людьми в гражданской одежде, уводящими неизвестных в наручниках из здания вокзала, следом за которыми под присмотром двух строгих мужчин плелась буфетчица.

– А меня-то за что? А я-то здесь при чем? И вещей я этих совсем не знаю! – причитала она.

«Теперь, кажется, все… Дело только за Петешевым».

Петр Петешев нервничал: пропал Хрипунов, куда подевался Бабай, тоже непонятно. Надежда не знала, где ее муж, сообщив, что он должен был вернуться из Волжска еще вчерашним вечером.

«То от него не отвяжешься, а то вдруг совсем исчезает! А может быть, с бабенкой какой-нибудь загулял? Не вариант… Он даже пить стал в последнее время меньше, все опасается проболтаться о своих делишках где-нибудь спьяну. Плюнуть на него и уехать куда-нибудь за Урал, пока не поздно! Там точно не сыщут! А может, Большак сам куда-нибудь подался?! Без Надьки? Пожалуй, вряд ли… А если его и Бабая уже мусора приняли?.. Успокойся! Не кипятись! Все идет так, как надо, цветные ни о чем не догадываются!» – угрюмо размышлял Петр.

Утром, как обычно, Петешев зашагал на завод. Поспешая, он не обратил внимания на двух парней, стоявших в самом конце улицы, где с месяц назад просел асфальт, образовав при этом большую и глубокую яму, наполнявшуюся водой при всяком ливне. Сейчас это место напоминало небольшое озеро (последние два дня шли обильные дожди). Петешев приостановился, чтобы выбрать наиболее удачное место для перехода, и двинулся в сторону парней. Он даже развернулся корпусом, чтобы не задеть плечом стоявшего на пути, но тот вдруг развернулся к нему и железной хваткой вцепился в его запястья, а второй навалился на плечи.

– Не рыпаться! – приказал Семенов.

Из-за поворота выехала легковая машина, дверца распахнулась, и из «Победы» вышел майор Щелкунов.

– Вот теперь, кажется, и все. В машину его! – коротко скомандовал Щелкунов.

В этот же день начальник УГРО города майор Абрам Фризин доложил министру Ченборисову о завершении дела «Стервятники» и задержании всех ключевых преступников, подозреваемых в ограблении и убийстве граждан.

Банда многочисленная, в ней более двадцати человек. Главарь банды – Василий Хрипунов. В преступный промысел он вовлек своих ближайших родственников. Это его теща Ксения Богаткина, его жена Надежда Хрипунова, а также его тесть. Практически все они проживали в Суконной слободе. С прискорбием можно сообщить, что многие из участников банды прошли фронт, имели боевые награды. По нашему мнению, это в какой-то степени позволило банде столь долго оставаться неуязвимой. Каждый из участников банды имел преступную специализацию. Одни искали подходящую квартиру для ограбления, другие следили за жильцами дома и выявляли их контакты, третьи в той или иной степени участвовали в ограблениях и убийствах. Некоторые из фигурантов этого дела уже начинают давать показания.

– Старайтесь работать аккуратно, чтобы все было строго в рамках социалистической законности. За делом «Стервятников» внимательно наблюдает Москва, и промахнуться мы не должны!

– Так и работаем, товарищ министр.

– О работе следственно-оперативной группы докладывать мне ежедневно!

– Есть докладывать ежедневно!

– И помните: «Признание – царица доказательств»!

Полковник Ченборисов нечасто использовал прямую линию для разговора с министром МВД СССР генерал-полковником Кругловым. Всякий раз, когда предстояло позвонить, Шагалей Зиннатович испытывал некоторое волнение. Причин для переживаний имелось немало: конечно, тут и разница в должностях, и размер и количество звезд на погонах, но главная причина была в другом – масштаб стратегических задач, которые едва ли не ежедневно решал министр Круглов.

Взяв трубку, полковник Ченборисов набрал номер телефона генерал-полковника Круглова.

– Слушаю, – прозвучал бодрый голос Сергея Никифоровича.

– Товарищ министр, докладываю… Нами задержана банда, получившая название «Стервятники», терроризировавшая в последние годы Казань. Главарь банды – Василий Хрипунов, двадцать первого года рождения. Работал начальником охраны гармонной фабрики. Банда действовала с сорок пятого по сорок девятый год и совершила, по нашим данным, двадцать два вооруженных грабежа и тридцать три кражи. В результате чего было убито двадцать два человека и четырнадцать ранено. Банда Хрипунова совершила пять террористических актов против работников власти, при этом были убиты четыре работника милиции и один солдат Советской армии. Кроме того, Хрипунов вместе со своими подельниками создал круг соучастников из приближенных лиц, которые не только принимали и сбывали награбленные бандой вещи и ценности, но и отдельно от них участвовали в разработке конкретных планов преступления и подстрекательстве.

– Практика показывает, что круг преступников значительно шире, чем представляется поначалу. Выявить нужно всех, чтобы ни один преступник не ушел от справедливого возмездия.

– К разоблачению преступников подключены самые лучшие оперативники и следователи республики, в том числе из отдела по борьбе с бандитизмом.

– Очень хорошо. Мы переговорили с Григорием Николаевичем[9] о деле банды Хрипунова. Эпизодов в этом деле очень много, и с каждым днем число их будет только увеличиваться. Казанскому уголовному розыску самостоятельно не справиться со свалившейся на него задачей. Для усиления вашей группы в Казань прибудет бригада прокуроров из Москвы. Совместное распоряжение глав двух ведомств – Генеральной прокуратуры и Министерства внутренних дел – уже отдано. Будете работать сообща! Мы решили, что на допросах ключевых членов банды Хрипунова должны лично присутствовать помощники Генерального прокурора СССР Бардин и Бутович. У вас имеются какие-то пожелания или, может быть, возражения?

– Никак нет, товарищ министр.

– Вот и славно.

– Но у меня имеется один вопрос.

– Та-ак, слушаю.

– В Казани и сейчас действует комендантский час, может, следует его отменить?

– С отменой комендантского часа торопиться не стоит. У нас имеются серьезные основания полагать, что арест преступников может вызвать большое неудовольствие в криминальной среде. Даже мятеж! Бандиты захотят отомстить за Хрипунова и его банду… Есть вероятность, что в этот бунт могут быть вовлечены простые граждане. Мы должны пресечь любые попытки подобного возмущения!

– Мы уже принимаем соответствующие меры.

– Вот и правильно. Держите меня в курсе.

– Есть держать в курсе. – Последнее слово прервали короткие гудки. Задержав дыхание, Шагалей Зиннатович с облегчением положил трубку. От души отлегло. Кажется, все прошло благополучно.

Уже на следующий день в Казань на пассажирском поезде прибыла бригада столичных прокуроров. Разместились в гостинице «Казань», находившейся совсем недалеко от республиканской прокуратуры. А еще через день был назначен допрос Василия Хрипунова, на котором изъявил желание поприсутствовать государственный советник юстиции 1-го класса Бардин.

– Вы не напрягайтесь так, Виталий Викторович, – доброжелательно посоветовал прокурор. – Обещаю вам не мешать, – улыбнулся он добродушно. – Сяду где-нибудь в уголке, буду слушать и запоминать. Договорились?

– Ничего не имею против, товарищ полковник юстиции, – ответил майор Щелкунов.

Бардин действительно сел в самом углу кабинета и с интересом стал разглядывать вошедшего Василия Хрипунова, который совершенно не выглядел злодеем. Простодушное лицо со слегка заостренными скулами, выпуклый высокий лоб, густые темно-русые волосы, уши плотно прижаты к черепу. Только когда он поднимал взгляд на собеседника, начинаешь осознавать, что кроткая внешность была ширмой – внутри него бушевали самые настоящие демоны.

Виталий Викторович не торопился начинать допрос. Хотелось присмотреться к подозреваемому пообстоятельнее и посмотреть, как подозреваемый воспримет затянувшееся молчание (многим оно бьет по нервам!). Постараться не упустить ни одного жеста, ни едва заметного поворота головы, ни малейшего движения лицевого нерва, которые помогут получше заглянуть в его преступную душу. А потом можно выстраивать стратегию на дальнейшие вопросы.

Виталий Викторович вытащил из ящика стола пачку «Беломорканала», но закуривать не стал, положил ее на стол. Хрипунов поерзал на стуле, выказывая некоторое нетерпение, и в ожидании посмотрел на следователя. Взгляды их встретились, полыхнув кремневой искрой. В глазах Хрипунова вызов и дерзость. А еще Хрипунову хотелось курить, что сразу понял Щелкунов, когда он демонстративно отвернулся от распечатанной пачки папирос. Ему было известно, что Хрипунов – заядлый курильщик, но не смолил уже сутки, что для него было настоящим испытанием. Сейчас, после суточного воздержания, его нос чутко реагировал на запах крепкого табака. Через какой-то час Хрипунов покинет допросную комнату, а табачный дух, осевший где-то в лобной пазухе, будет будоражить его сознание, не даст возможности уснуть и значительно ослабит его волю к сопротивлению. И чем больше он будет воротить нос от оставленной на столе распечатанной пачки папирос, тем больше он будет растрачивать свои внутренние ресурсы.

Василий Хрипунов приподнял руки – не будь у него наручников на запястьях, так он дотянулся бы до папирос, а так всего лишь оторвал ладони от коленей.

– Ну давайте, рассказывайте, – наконец произнес Виталий Викторович.

Достав папиросу, Щелкунов растер пальцами табак, просыпав крупинки на поверхность стола. Закурил. У сидящего напротив Хрипунова должно было усилиться желание затянуться дымком, за что он будет готов отдать половину жизни.

Насупившись, Хрипунов спросил:

– И о чем же я должен рассказать?

– О том, как совершали свои злодеяния: воровство, ограбления, насилия, убийства. Расскажите, где находятся триста двадцать тысяч рублей, что вы забрали, убив кассира Иванычеву.

– Что-то я не помню о себе ничего такого, – хмыкнув, произнес подозреваемый.

– А я вам сейчас напомню, – с готовностью откликнулся Виталий Викторович. – Преступлений, совершенных вами, много… Это убийство Дмитрия Пирогова и его жены. Это кража и убийства в доме Попандопуло. Сначала ударом фомки по голове была убита теща Февронья Яшагина, а затем вы со своими подельниками фомкой и финкой убили хозяина дома Попандопуло вместе с его женой Екатериной. Вы даже не пощадили их троих детей. Сначала вы убили их шестилетнюю дочь, а потом восьмилетнюю Тамару. Трехлетнюю Галю вы убивали особо изощренным способом: схватили ее за ноги и били головой об угол печки… К счастью, девочка выжила, но, к сожалению, на всю жизнь останется инвалидом. Девочка оказалась очень смышленой, несмотря на полученные травмы, очнулась она совсем недавно, довольно детально описала внешность убийц своих родителей и сестер. И эти описания всецело совпадают с вашей внешностью и внешностью членов вашей банды. У нас есть серьезные основания полагать, что вы также причастны к исчезновению гражданина Дворникова. Мне продолжать? Или вы все-таки сделаете признание?

– Складно поешь, гражданин начальник, только ко всей этой бадье я не имею никакого отношения, – скривил Большак губы в едкой усмешке.

– Что ж, продолжу дальше. Мы довольно детально ознакомились с вашими делами. У вас один и тот же почерк преступления, вы его ни разу не изменили. А это проникновение ночью в квартиру через окно или дверь. Убийство всех жильцов дома, иначе – всех свидетелей, а потом вынос из дома вещей и денег. Нередко вы поджигали ограбленные дома, чтобы уничтожить улики. Старались выбирать богатые дома, хотя случались, конечно же, и промахи. Стариков Пироговых убили из-за нескольких старых сарафанов и рубашек… А семья мыловаров Заславских… Сначала ударами молотка по голове вы убили Моисея Заславского, затем ударили его жену Хасю Заславскую, а потом убили их четырехлетнего сына. – Майор Щелкунов старался излагать спокойно, делая непродолжительные паузы, сдерживал себя, чтобы не сорваться на ярость, буквально распирающую его грудную клетку. – Не знаю, кто там из вас отличился, может быть, вы, а может, и Петр Петешев. – От взгляда майора Щелкунова не укрылось, как при последних словах кадык у Хрипунова дрогнул, на какую-то секунду по его лицу пробежала нервная судорога.

– Ты, следак, вижу, большой мастер все эти сказки плести. Только я не знаю никаких Заславских.

– Может, и Петешева не знаете? – усмехнулся Виталий Викторович.

– Петра знаю… Корефан он мой близкий. Только он даже мухи не обидит.

– Вы убили Фаттаха Кашафутдинова и двух его родственниц, гостивших у него в то время. Младшей из них, его племяннице, было всего-то девятнадцать лет.

– Красочно ты, конечно, излагаешь, гражданин начальник, тут любой слезу пустит… Только я никогда ни о каком Кашафутдинове не слышал. Ничего у тебя не выйдет, не стану я на себя чужие грешки навешивать.

Подняв телефонную трубку, майор Щелкунов произнес:

– Можно начинать.

В комнату вошли два сотрудника милиции, одетые в гражданскую одежду. Чем-то отдаленно внешне они напоминали Хрипунова: одного роста, примерно такого же возраста, даже телосложение было схожим.

– Снимите с заключенного наручники. Ничего… Никуда он отсюда не денется!

Хрипунова подняли, сняли с него наручники и поставили у стены.

– Что ты удумал, начальник? Уж не расстрелять ли хочешь? – усмехнулся Хрипунов. – А я слышал, что для этого подвалы есть. А потом, ведь и вышку отменили!

– Поживете еще, вы нам еще для суда понадобитесь! Будем проводить опознания. Вы думаете, что всех убили и никто вас не видел? Ошибаетесь! Есть люди, которые вас видели и очень подробно описали, как вы выглядите… И советую не дергаться, – предупредил Виталий Викторович, – это для вашего же блага. – Повернувшись к оперативникам, сказал: – Встаньте от Хрипунова по обе стороны. – И когда оперативники заняли свои места, Виталий Викторович посмотрел на дежурного и распорядился: – Пригласите свидетельницу и понятых.

Через несколько минут в комнату робко ступила пожилая татарка. На обескровленном круглом лице – печать недавно пережитого горя. За ней вошли двое понятых: полноватый мужчина лет пятидесяти и сухонькая женщина лет сорока.

– Как вы себя чувствуете, Айгуль Асхатовна?

– Спасибо, уже лучше.

– Вы можете среди этих людей, – указал он на стоявших у стены мужчин, – узнать «милиционера», что приходил к вам с проверкой пожарной безопасности накануне убийства ваших родственников и поджога дома? Можете подойти поближе.

Женщина сделала несколько коротких осторожных шажков и остановилась напротив мужчин. Ее взгляд замер на Василии Хрипунове, остальных она как будто бы даже не замечала. Неожиданно ее старенькое лицо смялось в гримасу боли, и старушка, не стесняясь присутствующих в кабинете людей, тихо расплакалась.

– Посредине стоит. Сказал, из пожарной охраны. Сигнал поступил, проводка проверить надо… Защем бабай убил? Щеловек хороший был. День рождения у сына был. За столом сидели.

– А почему вас не было в тот день?

– У меня дежурство нощной был. Домой пришел, а там пожар! Ой, горе было! – скорбно покачала она головой.

– Спасибо, вы нам очень помогли, Айгуль Асхатовна. Можете идти. Вас проводят… Дежурный, проводите женщину. Признаваться будете? – спросил майор Щелкунов, когда женщина вышла. – Или опять будем комедию ломать? Уверяю, это вам не поможет! У нас достаточно доказательств, чтобы вы предстали перед судом. Вы ведь еще с оперуполномоченным участковым в дверях столкнулись, с капитаном Медведевым. Вашу внешность он очень подробно описал.

– Не знаю я никакого участкового, и у Кашафутдиновых я никогда не был!

– Продолжим дальше. – Посмотрев на подошедшего дежурного, сказал: – Пригласите вторую свидетельницу.

Сержант милиции тотчас вышел. Вернулся он с молодой женщиной, которой на первый взгляд было не более тридцати пяти лет; на крошечном, почти птичьем носу неловко сидели тяжелые роговые очки с толстыми стеклами, свидетельствующие о серьезном нарушении зрения.

– Здесь осторожнее, пожалуйста, – предупредил дежурный, – небольшой порожек, не оступитесь.

– Спасибо. Хорошо, что подсказали, – благодарно произнесла свидетельница. – Зрение мне сохранили, но я все равно очень плохо вижу.

Поддерживая женщину под локоть, дежурный подвел свидетельницу к самому столу.

– Здравствуйте, Хася Адамовна. Как вы себя чувствуете?

– Спасибо, уже лучше… Врачи сказали, что мне очень повезло, опоздай они хотя бы на несколько минут, я бы не стояла сейчас перед вами. Медперсонал очень сильно потрудился.

– А как ваше зрение?

– Уже лучше… Полностью зрение восстановить не удалось, ушла на пенсию по инвалидности… Но я уже справляюсь сама, а сегодня даже самостоятельно ходила в магазин.

– Вот и прекрасно. Нам очень нужна ваша помощь.

– Буду рада… Если это как-то поможет найти преступников, убивших моего мужа… и сынишку. – Было заметно, что она проявляет недюжинные усилия, чтобы не разрыдаться.

– Подойдите сюда поближе. – И когда женщина приблизилась, майор Щелкунов спросил, указывая на троих мужчин, стоявших вдоль стены: – Вы узнаете кого-нибудь из этих людей?

Хася Заславская сделала один шажок вперед, стараясь получше рассмотреть стоявших мужчин, потом еще один шаг, столь же короткий. Прошлась вдоль строя и вернулась к Хрипунову, равнодушно поглядывавшему в сторону.

– Это он, – негромко произнесла Заславская.

– Посмотрите повнимательнее, Хася Адамовна, – настоял Виталий Викторович. – Это очень важно.

– Разве я могу забыть человека, убившего моих самых близких людей?.. Он у меня стоял перед глазами даже тогда, когда я не видела… Это он меня ударил пистолетом в висок, – уверенно произнесла женщина дрогнувшим голосом. – Я потеряла сознание и больше ничего не помню… Ненадолго я очнулась, когда меня вытаскивали из подпола.

– Спасибо, Хася Адамовна, – поблагодарил Виталий Викторович, – вы очень помогли следствию.

– Предлагаю вам прямо сейчас начать давать показания. Нам известно куда больше, чем вам думается, – продолжил майор Щелкунов, когда свидетельницу вывели из комнаты. – Суд учтет ваше признание и смягчит меру наказания. Вам светит немалый срок – двадцать пять лет! До конца этого срока вы можете не дотянуть, а так суд может учесть ваше признание… Если нет… так прямо сейчас мы сажаем вас в камеру, где находится Федор Марусовский. Знаете такого? Ему тоже очень интересно узнать, кто на Марусовке стариков убивал. Если он узнает, что это злодейство совершили именно вы… Можете представить, что с вами может произойти?

Лицо Хрипунова побледнело.

– Уломал ты меня, следак… – не сразу ответил он. – Признаю, я это был.

– А что по Дворникову, вашему тестю?

– На Татмазарках он лежит. В последнее время пел нескладно, боялись, что заложит он нас всех с потрохами. Вот и успокоили его… А сейчас мне в камеру бы надо… Башка у меня трещит! Контузия… А потом, и подумать мне надо о многом.

– Дежурный, уведите подследственного в камеру! – распорядился Щелкунов.

– Вижу, что у вас серьезная доказательная база, – заговорил государственный советник юстиции 1-го класса Бардин. – Мы не имеем права ошибиться, дело на контроле у Генерального прокурора, а еще, как мне сообщили по секрету, – его голос зазвучал на полтона ниже, – делом «Стервятников» интересуется сам товарищ Сталин. Так что расследование не будет легким. У нас есть основания полагать, что за последние годы были осуждены совершенно невинные люди по тем преступлениям, что совершались Хрипуновым и его подельниками. Нам предстоит разбираться и с этими делами… Как вам известно, прокуратура занимается защитой прав и законных интересов всех граждан!

Щелкунов уверенно выдержал прокурорский взгляд и спокойно отреагировал:

– Я в курсе… Это никак не повлияет на дальнейшее расследование преступлений банды Хрипунова.

Через полчаса в кабинет вошел начальник уголовного розыска города майор Фризин. Настроение у него было приподнятое, боевое. Весь его вид источал радушие.

– Ты чего такой хмурый? – поинтересовался он у майора Щелкунова.

– Скорее всего, не хмурый, а задумчивый.

– Не драматизируй! Или тебя что-то тревожит?

– Есть над чем подумать.

– Это все рабочие моменты. Да взбодрись ты, наконец, старина! Такую жестокую банду нейтрализовали! В Москве таких бандитов не встретить, хотя народец там разный гуляет… А тут, в Казани! За раскрытие таких крупных дел ордена дают! Я тут с министром переговорил… О тебе он очень лестно отзывался, так что готовься к повышению. И на кителе дырочку проколи для государственной награды. Капитан Рожнов сейчас Петешева допрашивает, и тот уже начинает давать признательные показания.

– И в каком деле он сознался?

– Про себя он пока молчит, но вот про Хрипунова рассказал немало заслуживающего внимания.

– Что именно?

– В его рассказе имеются такие детали, которые мог знать только участник этих преступлений или убийца, который ему об этом рассказал.

– О каком деле идет речь?

– Об убийстве четы Пироговых. У него у самого алиби, проверяли! В тот день он никак не мог быть в доме у Пироговых. А вот у Хрипунова такого алиби нет.

Морщина на лбу Щелкунова еще более углубилась.

– За это убийство осужден невинный человек… Тут, как говорится, не до наград, товарищ майор, как бы еще со службы не поперли!

Петешев с Хрипуновым пересеклись во внутреннем дворике тюрьмы в час прогулки. Отошли в сторонку подалее от остальных заключенных и раскурили одну папиросу на двоих.

– В Казань прибыл целый десант прокуроров из Москвы, двое из них – помощники самого Генерального прокурора. Один из них два дня назад был на моем допросе, все глазками меня сверлил из своего угла, – негромко произнес Василий Хрипунов, пустив дымок вверх – прямиком в металлическую решетку из толстых прутьев.

– И что с того? – хмуро поинтересовался Петр Петешев, явно не расположенный к разговору.

– Проверяют, законно ли они ведут следствие.

– Откуда знаешь?

– Случайно разговор двух следаков услышал. Я вот что предлагаю, нужно казанских следаков скомпрометировать! Пусть передерутся между собой! Иначе нам не выжить!

– И что ты предлагаешь сделать?

– Когда следаки из московской прокуратуры будут допрашивать, говори, что тебя били, истязали, морально давили! Нервы мотали! Заставляли брать на себя всякую мокруху! Если, дескать, не возьмешь на себя убийство, так в камере завалят! Иди в отказ! Скажешь, что суда все ждал, чтобы от всего отказаться! А главный у них – майор Щелкунов, это он заставлял всех задержанных бить. А еще бумагу надо написать на имя Генерального прокурора. И я такую «телегу» тоже напишу… Пока москвичи здесь, вряд ли казанские следаки рискнут ее куда-то упрятать. Уловил?

– Кажись, уловил, – широко заулыбался Петешев.

– Прогулка закончена, – произнес надзиратель.

– Эх, не докурил, – с сожалением протянул Хрипунов. – Сейчас вертухаи в хату погонят.

Утром на стол Государственного советника юстиции 1-го класса Бардина легло «заявление» от обвиняемого Хрипунова, в котором он утверждал, что все признания из него выбивали с помощью рукоприкладства. Опасаясь за свою жизнь, он был вынужден оговорить себя. К «заявлению» была прикреплена справка из «следственного дела».

Интересный получается расклад…

В деле Хрипунова имелось много несуразностей и неясностей. Одна из которых связана с его ранением на фронте. В сорок четвертом он получил тяжелую контузию на фронте, не позволяющую даже держать в руках оружие, а тут его ставят начальником охраны и в подчинение ему дают нескольких человек с оружием. Такое назначение без протекции получить невозможно.

Осталось выслушать противоположную сторону. Вызвав к себе дежурного, Бардин приказал:

– Приведите ко мне арестованного Хрипунова.

Вскоре в его кабинет двое дежурных привели обвиняемого Хрипунова. Один из них встал перед дверью в коридоре, а другой занял место у порога.

– Присаживайтесь… – Когда Хрипунов присел на стул, Бардин заговорил: – Я тут прочитал ваше заявление, в котором вы жалуетесь на следователей и оперативных работников, и, как прокурор, не могу на него не отреагировать. Вы утверждаете, что во время допросов вас били?

– Именно так, гражданин начальник. По лицу старались не бить, соблюдать социалистическую законность, а вот по печени и по почкам, так это от души лупили! Неделю по малой нужде кровью ходил!

– Я присутствовал на допросе, когда вы признали свою вину в убийстве семьи Заславских. Вас признали свидетели… Нет никаких сомнений в том, что именно вы со своей бандой совершили эти преступления.

Поерзав на стуле, Василий Хрипунов уныло заговорил:

– Не без греха я, конечно… За свои дела могу отсидеть, не обидно будет. Но чего же на меня чужую мокруху вешать! Вон, на Подлужной старуху со стариком убили, золотишко у них имелось, так майор Щелкунов говорит: «Тебе все равно сидеть, грехов за тобой много, а вышку все равно отменили. Максимум, что тебе дадут, так это двадцать пять лет. Два убийства возьмите на себя, а я вам в тюрьме жизнь сытую устрою, не хуже королей жить будете!»

– Ну а вы что?

– А я ему говорю, что не стану этого делать, у меня своих грехов предостаточно! Тогда он надавал мне по мордасам и сказал, чтобы я в камере посидел и подумал, потому что в следующий раз хуже будет.

– И что было в следующий раз?

– А ничего хорошего! – с вызовом воскликнул Хрипунов. – Привели меня в следующий раз к нему в кабинет, а там еще двое из его отдела. Рожнов и как его там… Семенов! Ну и стали меня дубасить! А когда я упал, так меня еще ногами стали затаптывать!

– Мы рассмотрим ваши претензии, будем разбираться! У меня к вам еще один вопрос: где деньги, что вы забрали у кассира Иванычевой?

– Отдам я эти деньги, – выдохнул Хрипунов, – сидеть мне долго, так что они без надобности, если вы меня уважите.

– Что вы хотите?

– Голова у меня раскалывается после контузии. На воле был, так оно как еще терпимо было, а тут, в четырех стенах, моченьки терпеть уже нет! Лепила один посоветовал мне на пасеке воздухом подышать. Дескать, пчелки там… Вот если бы вы сумели на пасеку меня привезти хотя бы дня на два, я бы вам сказал, куда я деньги припрятал.

Бардин думал недолго, а потом твердо произнес:

– Хорошо, обещаю.

– Нет, гражданин начальник, этого мало. Поклясться надо. Как это у вас там делается… Лениным или Сталиным, что ли. Может, еще как-то там.

– Даю слово офицера, что в ближайшую неделю я вам организую выезд на пасеку, поживете там под охраной пару дней, потом вернетесь обратно в камеру. Такое слово вас устроит?

– Вполне, – широко заулыбался Хрипунов. – Глядишь, и подлечусь тут у вас. А то раньше все как-то некогда было.

– А теперь расскажите, где лежат триста двадцать тысяч рублей.

– По всей сумме я не скажу, часть уже потрачена, а вот двести семьдесят тысяч, что остались, я в сортире во дворе запрятал. С правой стороны половица будет, вот поднимаете ее, а к ней сумка привязана, вот в ней деньги лежат.

– А теперь распишитесь вот здесь, – пододвинул Бардин лист бумаги. И когда Василий Хрипунов поставил свою закорючку, распорядился: – Дежурный, увести подследственного в камеру.

В управлении поговаривали, что за поимку банды Хрипунова весь отдел по борьбе с бандитизмом и дезертирством будет представлен к государственным наградам. А следствие все более набирало силу, выявляя новых фигурантов дела. Активными участниками банды были определены жена Хрипунова, прекрасно осознававшая, чем занимается ее муж (она даже отмывала испачканную в крови одежду), а еще его теща, у которой хранилось оружие банды.

Десант прокуроров из Москвы не торопился возвращаться в столицу и продолжал запрашивать дела, уже давно покрытые архивной пылью, выискивая в них нестыковки, допущенные в процессе следствия.

На исходе недели майора Щелкунова вызвал к себе прокурор Бардин. Он был любезен, корректен, где-то даже гостеприимен.

– Давайте продолжим наш разговор, – произнес Бардин, раскрывая папку с документами.

– Нет никаких возражений, – ответил Виталий Викторович, понимая, что это будет не самая приятная беседа в его жизни.

– Вот в этой папке, – положил он широкую ладонь на обложку, – лежат заявления от обвиняемых, которые утверждают, что вы проводили допросы… как это помягче сказать… с большими нарушениями. С применением недозволенных методов.

– Я даже могу предположить, кто их написал, – выдержал строгий взгляд прокурора майор Щелкунов.

– Возможно… Вместе с вашими подчиненными капитаном Рожновым, Семеновым вы заставляли Хрипунова, Петешева и Барабаева брать на себя нераскрытые преступления, в том числе и убийства. И в отношении вас мы вынуждены начать служебное расследование. Мы разобрались в этом запутанном деле, и здесь обнаружилось вот что… Вы не только избивали подследственных, но еще и занимались фальсификацией фактов. Так, например, вы обвинили Хрипунова в убийстве жены Залилова, чего он не совершал. Мы проверили все его показания – и знаете, что выяснили? У него железное алиби!

– Это какая-то чудовищная провокация, – сказал Виталий Викторович, глядя на круглощекого полковника. – Я даже не слышал о таком убийстве!

– Провокация, говорите? – посуровел прокурор. – А может, вы сами совершаете провокации? Ведь я был свидетелем, когда вы допрашивали Хрипунова. Вы угрожали посадить его к уголовнику Федору Марусовскому, который может с ним расправиться. Разве это не прямое давление на обвиняемого?

– Я так сказал, потому что именно Хрипунов убил стариков Кузьминых! Больше я вам ничего отвечать не стану.

– Очень опасаюсь, что для вас такая принципиальная позиция, какую вы заняли, может закончиться печально, – развел руками полковник юстиции.

– Если у вас ко мне все, тогда позвольте мне уйти, у меня много дел.

Поднявшись, майор Щелкунов вышел из кабинета.

Август 1948 года – октябрь 1949 года

Близилось к завершению «Трофейное дело», начатое в 1946 году по личному указанию Иосифа Виссарионовича Сталина. В рамках этого дела были арестованы гвардии генерал-лейтенант Крюков и генерал-лейтенант Телегин, близкие маршалу Жукову люди. Да и сам маршал проходил по этому делу фигурантом. Вызванный на заседание Высшего военного совета 1 июня 1946 года, он давал разъяснения по поводу вывоза из Германии в личное пользование значительного количества трофеев: дорогой мебели, произведений искусства и прочего различного имущества, имеющего значительную ценность. По результатам предварительного следствия маршал Георгий Константинович Жуков был снят с должности Главкома сухопутных войск и назначен командующим войсками Одесского округа.

Кроме самого маршала Жукова, в рамках «Трофейного дела» были допрошены два генерал-полковника, пятеро генерал-лейтенантов и четверо генерал-майоров, а офицеры рангом поменьше исчислялись десятками. По результатам следствия были выявлены значительные злоупотребления генералитета, все фигуранты «Трофейного дела» были арестованы и по приговору советского военного трибунала осуждены на различные сроки.

«Трофейное дело» благодаря усилиям следователей приобрело государственный масштаб, в него были вовлечены также и гражданские чины, имевшие весьма высокое положение и должности, и они должны были предстать перед судом, где Бардин должен был выступать в качестве обвинителя. Но Генеральный прокурор посчитал, что казанское дело «Стервятников» не менее важно, а потому отправил в столицу Татарии своего заместителя Бардина, поручив ему сформировать крепкую прокурорскую бригаду, способную не только грамотно провести следствие, но и разобраться во всем том, что происходило ныне внутри республиканского Министерства внутренних дел. Нельзя сказать, что был распутан весь клубок, но, во всяком случае, следственная группа находилась на полпути к этому.

Полгода, проведенные в Казани, дали значительные результаты. Были выявлены практически все участники банды Хрипунова. Но вместе с тем обнаружились существенные нарушения социалистической законности, о чем немедленно было доложено Генеральному прокурору. За допущенные нарушения должны последовать серьезные наказания.

В любом деле случаются ошибки, а уж при расследовании уголовных дел – тем более. О них можно было бы как-то умолчать или, во всяком случае, не придавать гласности, но дело банды Хрипунова по всей стране прозвучало громко. А потому оставить его без внимания было невозможно.

В дверь негромко постучали, и в кабинет вошел капитан Заваров.

– Вы меня вызывали, товарищ государственный советник юстиции 1-го класса?

– Вызывал, капитан, – произнес Бардин. – Присаживайтесь. – И когда капитан Заваров опустился на стул, прокурор продолжил: – Мне бы вот хотелось уточнить некоторые детали одного запутанного дела. Кажется, вы занимались делом убийства супругов Пироговых?

– Так точно. Поначалу оно находилось в отделе по борьбе с бандитизмом, потом его передали в отдел убийств, где я, собственно, и пребывал.

– А можете сказать, почему это дело у них забрали?

– Мне сложно об этом как-то судить. Но это дело мне было передано по распоряжению начальника уголовного розыска города майора Фризина.

– И вы его, стало быть, завершили наилучшим образом?

– Факты – неоспоримая вещь. Преступник понес наказание и осужден, – уверенно ответил Заваров.

– Вот оно как… Прокуратура республики истребовала все спорные дела, по которым имеются существенные подозрения, что их совершила банда Хрипунова. И у нас была возможность познакомиться с каждым таким делом подробнейшим образом. Мы пришли к выводу, что осужден невинный человек, электромонтер Савельев. На месте преступления он оказался совершенно случайно, а потом, у него имелось алиби. Странно, что вы этого не заметили. Настоящий убийца, как выясняется, Хрипунов. Как же вы так проглядели очевидное, товарищ капитан? С вашей стороны произошли грубейшие нарушения законодательства. Прокуратура будет вынуждена принимать в отношении нарушителей жесткие меры. Вплоть до уголовной ответственности!

Капитан Заваров побледнел:

– Я старался делать все по закону, товарищ государственный советник юстиции 1-го класса. А потом… Савельев признал свою вину!

– Мне бы даже не хотелось рассуждать о том, как вы добились от него признательных показаний, – Бардин вдруг развел руками. – Но, очевидно, придется заниматься и этим вопросом! Знаете, что самое ужасное в этой скверной истории?

– Не могу знать, – выдавил из себя Заваров.

От прежнего добродушия Бардина не осталось и следа. Даже странно, что при первой встрече он производил впечатление добродушного человека.

– То, что Савельев умер в заключении. Он так и не узнал, что будет реабилитирован. И его вдову уже больше не станут называть женой убийцы, а дети будут спокойно ходить в школу, и никто не будет указывать на них пальцами. Вот что значит для семьи честное имя мужа и отца! – Посмотрев на часы, Бардин продолжил: – У меня к вам такой вопрос… Вы вели дело убийства супругов Назимовых?

– Так точно, товарищ советник юстиции, – стараясь придать голосу как можно больше бодрости, ответил капитан.

– В результате ваших ошибочных следственных действий был осужден за убийства невиновный граждан Нечаев и приговорен судом к двадцати годам заключения. Что вы можете сказать по этому поводу?

– У него было обнаружено новое пальто из кожи кенгуру, принадлежавшее убитым. Родственница Назимовых узнала это пальто.

– Я вам хочу заявить, что у гражданина Нечаева было алиби, в день убийства он посещал своих престарелых родителей в Чебоксарах, это нетрудно было проверить. Вы не сделали свою работу, нам пришлось выполнить ее за вас… Нечаев действительно купил это пальто на базаре у женщины, которую очень детально описал. По описанию она походила на Богаткину. Мы провели опознание, и Нечаев узнал в Богаткиной ту самую женщину, у которой он купил пальто. Впоследствии гражданка Богаткина призналась, что это пальто ей передал не кто иной, как ее зять Хрипунов.

Капитан Заваров сдавленно сглотнул.

– Граждане, которых вы незаконно арестовали, – продолжал говорить Бардин, – в один голос утверждают, что вынуждены были брать на себя вину за преступления, которых они не совершали, из-за применяемого к ним насилия. Что вы на это скажете?

– Это не моя инициатива, – прохрипел капитан Заваров. – Применять к подследственным силовые методы воздействия мне приказал майор Щелкунов.

– Вот как? – даже не попытался скрыть своего удивления полковник юстиции.

– А еще за закрытие уголовных дел майор Щелкунов получал взятки от подследственных. Мне известно, что капитан Рожнов, используя заключенных, отремонтировал свою квартиру на семнадцать тысяч, а стало быть, украл эту сумму у государства. Разобраться с этим делом было поручено майору Щелкунову, но он почему-то не торопится с его завершением, а значит, он как-то замешан в нем. А еще майор Щелкунов попытался скрыть от наших органов правду о своем племяннике, который побывал в плену у немцев и еще неизвестно, чем он там занимался…

– А дело Манцевичей тоже вы вели?

– Мне поручили.

– Расследуя это дело, вы арестовали двух плотников, которые зашли к Манцевичам подремонтировать крышу в сарае…

– Именно так они и говорили. Но я располагал фактами, потому что…

– Послушайте, Заваров, – перебил капитана полковник юстиции. – Хрипунов по этому делу уже дал признательные показания, а поджог осуществил Барабаев. Вы и здесь недоработали. Вам есть что сказать в свое оправдание?

– Я старался честно исполнять свое дело, – прохрипел Заваров.

– Оно и чувствуется. Дежурный, – громко позвал прокурор Бардин и, когда сержант милиции вошел, жестко потребовал у Заварова: – Сдайте оружие! Вы задерживаетесь до выяснения всех обстоятельств дела.

– Товарищ государственный советник юстиции 1-го класса, у меня имеются особые полномочия, об этом известно министру МВД республики Ченборисову, вы можете поинтересоваться у него.

– Меня не интересуют ваши… особые полномочия. А то, что касается министра Ченборисова… Думаю, что ему сейчас не до вас. Оружие!

Стараясь не шаркать стулом о паркетный пол, побледневший капитан поднялся, расстегнул кобуру, вытащил из нее табельное оружие и положил его на стол.

– У нас еще с вами будет разговор, и представляется мне, что даже не один. Уведите капитана Заварова в камеру.

Руководитель прокурорской группы в Казани государственный советник юстиции 1-го класса Бардин посмотрел на часы – через пятнадцать минут он должен доложить предварительные промежуточные результаты прокурорской проверки лично Генеральному прокурору Григорию Николаевичу Сафонову.

Полковник открыл объемную папку, в которой находился материал, собранный за последние недели. Пролистал несколько листов, отыскал нужные места, которые предстояло зачитать Генеральному прокурору. Никаких промахов быть не должно. Сафонов – человек дотошный и требовательный. Настоящий законник. За любой казус спрашивает строго, никакого снисхождения ждать не приходится.

Получалась невеселая история: как выяснило следствие, всего невинно осужденных оказалось десять человек. Все приговоры по протестам прокуратуры теперь пересматривались по вновь открывшимся обстоятельствам. Прокуратура уже не сомневалась в том, что сфальсифицированные дела будут прекращены, а незаконно осужденные будут освобождены из мест лишения свободы.

Вот только не все дождутся реабилитации. Трое уже умерли.

Посмотрел на часы. Пора! И взял трубку телефона.

1949 год, октябрь – ноябрь

Генеральный прокурор Григорий Николаевич Сафонов прошел в кабинет главы правительства Иосифа Виссарионовича Сталина. Ему неоднократно приходилось бывать здесь и в прежние годы. Особенно часто это случалось во время войны. Обстановка была аскетичная, в просторном помещении находились два стола: первый из них – личный Верховного главнокомандующего, стоявший у стены, за которым Сталин привык работать, и второй – для совещаний с генералитетом, занимавший центральную часть комнаты, всегда устланный военными картами со множеством пометок и обозначений. Сразу за столом Иосифа Виссарионовича во всю стену висела еще одна карта, на которой он отмечал продвижение советских войск; немного повыше карты помещены два портрета полководцев русской армии: генералиссимуса Суворова и генерал-фельдмаршала Михаила Кутузова.

Теперь кабинет выглядел несколько по-другому, сохранив при этом прежнюю простоту. Карты на столах отсутствовали – вместо них лежало множество разноцветных папок с документами, а вот портреты полководцев оставались на прежних местах.

Да и сам хозяин кабинета несколько изменился: седых волос в густой шевелюре значительно прибавилось, лицо отяжелело, морщины углубились и посерели, даже походка стала иной – утратила прежнюю живость и приобрела все признаки человека, вступившего в преклонный возраст.

– Присаживайтесь, товарищ Сафонов, – предложил Иосиф Виссарионович, указав правой рукой, в которой сжимал курительную трубку, на свободный стул с высокой широкой спинкой.

Генеральный прокурор, выдвинув стул, сел, положив на стол синюю папку в кожаном переплете.

– Значит, с делом «Стервятников» разобрались?

– Так точно, товарищ Сталин. Все участники банды, их около двадцати человек, скоро будут осуждены и, в зависимости от степени их участия в банде, получат срок от пятнадцати до двадцати пяти лет исправительно-трудовых лагерей с конфискацией имущества и пятилетним поражением в гражданских правах.

– Вполне заслуженное наказание, – удовлетворенно произнес Иосиф Виссарионович, присаживаясь за стол напротив. – Вас что-то смущает?

– Указом Президиума Верховного Совета СССР от 26 мая 1947 года была отменена смертная казнь. В этом указе устанавливается, что за преступления, наказуемые смертной казнью, применяется заключение на срок в двадцать пять лет в исправительно-трудовом лагере. Я совершил две поездки в Казань и проводил допрос главных фигурантов дела: Василия Хрипунова и Петра Петешева. Преступники прекрасно осведомлены о гуманизации действующего законодательства и знают, что за все их злодеяния им не грозит смертная казнь. Суд просто вынужден будет сохранить им жизнь!

Иосиф Виссарионович положил курительную трубку на край фарфоровой пепельницы и с интересом слушал Генерального прокурора.

– Именно поэтому преступники ведут себя весьма нагло, подчеркнуто вызывающе, – продолжал докладывать Сафонов. – Петешев и вовсе грозит перегрызть надзирателям глотку!

– И что вы предлагаете? – спросил председатель правительства.

Открыв папку, Генеральный прокурор вытащил из нее несколько страниц и положил перед Иосифом Виссарионовичем.

– Я подготовил документ… В нем, как Генеральный прокурор, я предлагаю ужесточить меры к лицам, виновным в контрреволюционной деятельности, к которой следует отнести бандитизм. Кроме того, к тем лицам, что совершают террористические акты, направленные против представителей власти, применять высшую меру социальной защиты – расстрел! – твердо проговорил Григорий Николаевич.

Иосиф Сталин взял напечатанные листы, скрепленные металлической скрепкой, и внимательно принялся читать. Потом взял синий карандаш, что-то подчеркнул и, поставив жирную галочку на полях, отложил листы в сторону.

– Вижу, что вы все основательно продумали, товарищ Сафонов… Только у меня к вам имеется одно небольшое замечание.

Генеральному прокурору даже показалось, что председатель Совета министров чуть нахмурился.

– Какое, товарищ Сталин?

– Вы предлагаете подать ваш документ на рассмотрение в президиум в марте тысяча девятьсот пятидесятого года?

– Именно так, товарищ Сталин.

– Я предлагаю ускорить процесс и подать документы в Президиум Верховного Совета незамедлительно, чтобы указ о применении высшей меры социальной защиты к лицам, виновным в контрреволюционной деятельности, был рассмотрен в самое ближайшее время. Вы не возражаете?

– Никак нет, товарищ Сталин.

– Попробую поспособствовать решению. Думаю, что указ будет принят где-то в середине января следующего года. А что вы думаете о руководящих работниках МВД, прокуратуры и суда республики, допустивших такое беззаконие?

– Столичная прокуратура, отправленная в Казань, подняла многие дела, отданные в архив, и нами в результате разбирательств было установлено, что в Казани имели место многочисленные факты искривлений судебной политики и грубейшие извращения советских законов при расследовании уголовных дел. При этом никто из руководящих работников министерства, ни отдельные работники МВД не понесли никаких даже мало-мальских наказаний. В этой папке я привожу конкретные примеры. Судебные и следственные кадры подбираются из рук вон плохо, в результате чего привлекаются к ответственности невиновные люди. Да и сам министр Ченборисов показывает своим подчиненным дурной пример. Например, исходя из жалоб, что поступают на мое имя, Ченборисов пытался занять особняк, ремонтирующийся силами стройотдела МВД. Но узнав, что сигналы о его действиях попали в Москву, тотчас отказался от здания. Еще один пример… По просьбе прокурора Надеева министр Ченборисов не давал хода расследованию злоупотреблений начальника жилищного управления Бауманского райисполкома Яруллиной, с которой, по нашим сведениям, тот состоит в интимных отношениях.

– Халатность руководителей сильно ударила по авторитету партии в регионе… У нас имеются соответствующие сигналы. К сожалению, их деятельность нанесла значительный ущерб социалистической собственности. Виновные в этом должны быть сняты с занимаемых должностей и показательно наказаны! А дело министра МВД Татарстана будет рассмотрено на политбюро в ближайшие недели… То, что касается первого секретаря Татарского обкома товарища Муратова… Здесь мы должны проявить тактичность. Свою должность он занял в трудное для страны время, в сорок четвертом году. Умело совмещает должности секретаря Казанского горкома и первого секретаря Татарского обкома партии и со своими обязанностями справляется успешно. Так что пусть он сам определит степень виновности каждого из руководителей, а вы проследите за его решениями.

– Слушаюсь, товарищ Сталин. Разрешите идти?

– Ступайте.

1950 год, октябрь

Военный трибунал Приволжского военного округа, проходивший в закрытом режиме, шел уже второй месяц, но допрошена была только третья часть обвиняемых. Все шло к тому, что заседания трибунала продлятся еще не одну неделю.

Во время вчерашнего заседания трибунала подробно останавливались на ограблении и убийстве семьи Кашафутдиновых, а председательствующий, полковник юстиции, требовал от обвиняемых и свидетелей новых подробностей. Петру Петешеву велел рассказать, как Василий Хрипунов изнасиловал племянницу Фаттаха Кашафутдинова. Спокойно, как если бы речь шла о чем-то самом обыкновенном, Петешев поведал, как Хрипунов сдирал с девушки платье, подробно остановился на садистских наклонностях Хрипунова, заставив от удивления и ужаса ахать Ксению Богаткину и Надежду Хрипунову. Последующую часть заседания Хрипунова смотрела на мужа с нескрываемой ненавистью.

Выяснилась неприглядная сторона отношений между Надеждой Хрипуновой и Алексеем Барабаевым. Оказалось, что Надежда сожительствовала с Барабаевым, когда Хрипунов по служебной надобности уезжал в Москву. Внутри у Василия Хрипунова все кипело (хотя внешне он старался оставаться равнодушным). Алексей Барабаев рассказал о том, что прежде чем зайти в дом к Надежде, он сначала стучался в ее окно и, убедившись, что в доме никого нет, заходил в квартиру, где его уже дожидалась Хрипунова в халате на голое тело. Барабаев даже упомянул пикантную подробность: однажды под ними сломалась кровать и на шум пришла малолетняя дочь Надежды. Пришлось сначала успокоить дочь, а потом продолжить прерванные ласки.

Даже находясь под конвоем, простить такого бесчестия Василий Хрипунов не мог и однажды, встретившись с Барабаевым взглядом, люто прошипел:

– Я убью тебя, гада!

Было понятно, что Хрипунов сдержит свое обещание, как только ему представится такая возможность.

А вскоре пришла оперативная информация, что Василий Хрипунов готовит побег. Оставалось только удивляться, каким образом ему удалось передавать малявы на волю, когда он находился под круглосуточным наблюдением конвоя и надзирателей. В том, что это были не просто намерения, а самый настоящий замысел, конвой сумел вскорости убедиться. Во время доставки Хрипунова из следственного изолятора в зал суда со стороны Поповой горы выехала «Победа», из которой был обстрелян водитель автозака. Только чудом ему удалось спастись (пуля пролетела совсем рядом с его головой, разбив лобовое стекло). Шофер тотчас укрылся в ближайшем переулке, где решил отсидеться под охраной конвоя. Не задерживаясь, «Победа» поехала по Большой Красной в сторону Богородицкого монастыря и затерялась в лабиринте улиц частного сектора.

Никто не сомневался в том, что бандитами будет предпринята очередная попытка отбить Василия Хрипунова у вооруженного конвоя, о чем свидетельствовали наблюдения. Каждый выход Хрипунова из следственного изолятора до здания суда и обратно сопровождало множество людей – о трибунале, проходившем в городе, говорилось немало, и, несмотря на закрытые заседания, казанцам было известно множество подробностей о том, как проходил суд.

В этот день заседание военного трибунала Приволжского военного округа закончилось около десяти часов вечера. Вечерние сумерки, все более сгущавшиеся, утопили во тьме соседние улицы, только центральные, противясь надвигающейся ночи, были ярко освещены уличными фонарями.

Конвой вывел Хрипунова, Петешева и Барабаева из зала заседания. У самой двери они замешкались, о чем-то переговариваясь, и начальник конвоя, уже немолодой капитан, прикрикнул:

– Не задерживайся! А ну давай к лестнице!

– Мы еще с тобой побалакаем! – огрызнулся Хрипунов. – Таких, как ты, я зубами рвал!

Лицо капитана посуровело, губы дрогнули, он хотел что-то ответить, но тотчас осознал, что реагировать не следует, здание суда не самое подходящее место, чтобы вступать с подсудимыми в прения.

Ввиду особой опасности обвиняемых от зала суда до самого автозака их с обеих сторон окружали конвойные – пробиться через плотный коридор людей в форме было невозможно. Установив двойное оцепление, на улице подсудимых дожидалась милиция. Заключенных загрузили в автозак, капитан занял место в кабине автомобиля. Немедля в сопровождении грузовика с конвойными фургон для перевозки заключенных тронулся в сторону следственного изолятора.

Нынешний год для капитана воинской части 7474 МВД Сахарова Аркадия Васильевича должен стать последним в службе. Такую напряженную работу не каждый молодой выдержит, а когда тебе пятьдесят пять и ты через день выходишь в караул, так это уже перебор! Впереди его ожидало общение с друзьями за кружкой пива, а по воскресеньям огород и прогулки в лесу. Перед выходом в запас ему обещали присвоить майора, вследствие чего к пенсии будет значительная прибавка. Главное, чтобы за текущий год не случилось какого-то ЧП, тогда о звании старшего офицера можно будет позабыть.

Сопровождение в конвое Хрипунова и всей его банды стало для капитана Сахарова настоящим испытанием. Обвиняемые вели себя дерзко, вызывающе, оскорбляли солдат, провоцировали на принятие к ним крайних мер. Следовало отдать должное молодым солдатам, сумевшим жестко, но в рамках законности пресекать все выпады в их сторону.

Градус противостояния между конвоем и заключенными поднимался ежедневно. Капитан Сахаров кожей чувствовал, что готовится массовый побег, а потому ежедневно инструктировал личный состав и напоминал о том, чтобы они ни на секунду не забывали, кого им приходится охранять, и были готовы ко всякому развитию событий, в том числе к нападению во время следования конвоя. На свободе осталось немало подельников Хрипунова, которым удалось отвертеться от суда, и им было вполне под силу отбить главарей банды.

До следственного изолятора ехать километра два. Преодолеть это расстояние можно быстро, если передвигаться днем – все улицы просматриваются и опасность можно определить заблаговременно, да и милиции будет поболее. Осенью же темнеет рано. В девять часов настоящая ночь, а потому следовало быть предельно осторожным. Из-за угла в машину могут швырнуть гранату, перестрелять конвой и освободить Хрипунова. Отыскать сбежавшего будет проблематично. Россия большая, может затаиться в одном из сибирских городков, где продолжит заниматься преступным промыслом.

Фургон для перевозки арестантов уже подъезжал к площади Свободы, где с правой стороны возвышался Театр оперы и балета, подсвеченный со всех сторон уличными фонарями. Неожиданно дорогу тюремному фургону преградила толпа из двадцати человек, вооруженная палками.

– Что за дела?! – чертыхнулся водитель и, опасаясь наехать на людей, резко надавил на тормоз.

Двигатель автозака кашлянул и заглох. Остановившуюся машину тотчас окружила возбужденная кричащая толпа. Кто-то сильно ударил металлическим прутом по кузову. Еще один удар по капоту, такой же ощутимый. Открыв окно, капитан прокричал:

– Разойтись! Будем стрелять!!!

Сержант-водитель надавил на гудок, замахал руками, требуя от людей, стоявших перед капотом, разойтись в стороны. Справа от себя Сахаров вдруг увидел направленный на него пистолет и, понимая, что должно произойти в следующую секунду, пригнулся. Ярко полыхнуло пламя, вырвавшееся из ствола.

За спиной раздались винтовочные выстрелы. Конвойные повыпрыгивали из кузова и стали стрелять поверх голов, разгоняя собравшихся. Одна из выпущенных пуль, отрекошетив от угла соседнего здания, прошила бедро молодого мужчины. Его, уже готового свалиться на мостовую, тотчас подхватили двое парней, стоявших рядом, и уволокли в темноту. Еще через минуту дорога была свободной. Выстрелы прекратились. Все мигом куда-то исчезли, как если бы произошедшее привиделось.

Стряхнув с колен стекло, капитан проговорил:

– Вот тебе и последний год службы. Не пригнись я… мы бы с тобой сейчас не разговаривали. Повезло. Уже в который раз! Ну, чего стоишь? Поезжай в следственный изолятор. Не ночевать же нам здесь с арестантами!

Сержант подрагивающей рукой повернул в замке зажигания ключ. Заглохнувший двигатель запустился, и автозак, набирая скорость, пересек площадь Свободы и повернул на широкую улицу Молотова.

– Товарищ капитан, даже не знаю, что на меня нашло. Даже на фронте так не дрейфил, как сейчас.

– Понимаю, служивый, не растолковывай, – устало произнес капитан Сахаров, ощущая нечто похожее. – Сам всю войну прошел, ранен был три раза… На фронте о смерти думаешь как о чем-то обыкновенном. Если убьют… ну, что поделаешь? Значит, так суждено… Сколько до тебя бойцов полегло, уже и не сосчитать, а сколько еще погибнут… А сейчас мирная жизнь, от разрывов снарядов и от свистящих пуль успел давно отвыкнуть… А потому ой как неохота помирать!

Автозак, устремившись по наклонной, ехал в сторону кремля. Метров за триста до белокаменных стен автомобиль притормозил и свернул на неприметную коротенькую и узенькую улочку Красина, в конце которой на крутом склоне реки Казанки возвышался следственный изолятор № 1, расположенный в каких-то полутора километрах от самого центра.

Милицейский фургон остановился перед воротами следственного изолятора, встроенными в шестиметровые стены тюрьмы, где их уже ожидали. Ворота, гремя тоннами металла, медленно распахнулись, приглашая внутрь автомобиль с заключенными. Не скрывая облегчения, капитан громко выдохнул и произнес:

– Кажись, добрались.

Автозак, качнувшись на колее, въехал в здание тюрьмы.

Вернувшись в распоряжение воинской части, капитан Сахаров, запершись в своем кабинете, принялся писать докладную на имя полковника Елистратова, начальника воинской части 7474 МВД, о произошедшем инциденте.

Не приукрашивая и не упуская драматических деталей, он написал о том, что близ площади Свободы автозаку и конвою пришлось пробиваться через плотную толпу вооруженных людей, настроенных отбить у конвоя подследственных. В результате их действий внешнему виду автомобиля был нанесен значительный ущерб: железными прутьями был помят капот; изрядно поцарапан металлический кузов; прострелены ветровое стекло и оконце грузовика (водитель и он сам чудом не пострадали). Агрессивно настроенная толпа разошлась лишь только после того, как конвойные открыли предупредительный огонь.

Собравшись с мыслями, капитан Сахаров продолжил писать: «Уверен, что налет на автозак был тщательно спланирован и хорошо организован людьми, имевшими боевой опыт. Если бы не решительные действия конвоя, то подследственные могли быть отбиты вооруженной толпой. Совершенно не исключаю того, что при очередной доставке арестованных из зала суда в следственный изолятор может быть предпринята следующая попытка нападения на конвой в пути следования с целью их освобождения. – Аркадий Васильевич размышлял. Подрагивающая ладонь с ручкой застыла над листком бумаги, а потом, макнув перо в чернильницу, он продолжил писать докладную: – В целях недопущения попыток к побегу арестованных и возможности очередного нападения на конвой в пути его следования к залу суда и обратно в следственный изолятор я бы хотел попросить Вас обратиться к трибуналу Приволжского военного округа, чтобы он заканчивал процесс по делу банды Хрипунова в светлое время суток, желательно до 18:00».

Поставив под написанным число и подпись, Аркадий Васильевич понес докладную полковнику Елистратову.

Завершался последний день Военного трибунала Приволжского военного округа. Судья с осанкой строевого офицера, четко выговаривая каждое слово, зачитал обвиняемым приговор:

– Именем Союза Советских Социалистических Республик, 1950 года, октября 23 и 24 дня, Военный трибунал Приволжского военного округа в закрытом судебном заседании в г. Казани рассмотрел дело и приговорил: Хрипунова Василия Александровича, Петешева Петра Михайловича и Барабаева Александра Михайловича подвергнуть высшей мере социальной защиты – расстрелу, конфисковать все имущество осужденных. Приговор окончательный и кассационному обжалованию не подлежит.

С минуту Хрипунов молчал, осмысливая услышанное, а потом в ярости закричал:

– Я вам всем глотки перегрызу, вы меня еще узнаете! Меня никакие стены не удержат, я сбегу!!!

Дни ожидания тянулись долго. Щелкунов знал, как это делается. Они обычно приходят ночью, быть может, под самое утро, и, не дав как следует попрощаться, увозят в черном воронке.

Все случилось именно так, как он и предполагал. В прохладный июньский вечер раздался стук в дверь. Их было трое – двое ребят и майор Фомин, давний приятель Виталия Викторовича.

– Одевайтесь, – хмуро обронил Фомин, стараясь не встречаться с Виталием Викторовичем взглядом, – мы пришли за вами. – А потом грустно добавил: – Не по своей воле, сам понимаешь…

Майор Щелкунов представлял свою дальнейшую судьбу. Знал, что от воронка, стоявшего у самого подъезда дома, ему предстоит совершить долгий путь в неизвестное…

Девяносто долгих дней майора Щелкунова содержали в одиночной камере, в которой не было слышно ни звука, ни шороха. Как мальчишка, радовался даже случайно залетевшей мухе. Замирая, часами наблюдал за тем, как она мечется в поисках выхода. Тоже невольница. Кому было здесь хорошо, так это паукам, способным даже среди толстых стен плести паутину.

Виталий Викторович объявил голодовку. Его стали кормить насильно. Пробовал свести счеты с жизнью, но в его камере надзиратели установили дежурство, меняясь через каждые шесть часов. На четвертый месяц в плотной изоляции была прервана брешь – его перевели в общую камеру. Именно здесь Щелкунов узнал печальные новости: многие сотрудники уголовного розыска попали под следствие и получили различные сроки заключения. Валентин Рожнов с началом слушаний сильно занедужил, в результате чего у него отказали ноги. В тюрьму его внесли на руках.

Едва ли не ежедневно Щелкунова выводили на допросы, на которых следователи прокуратуры обвиняли его в превышении власти, в грубейших нарушениях законодательства при расследовании уголовных дел, а также в необоснованных задержаниях и обвинениях.

Следователи проводили очные ставки Виталия Щелкунова с наиболее активными участниками банды: Хрипуновым, Петешевым и Барабаевым, где обвиняемые в один голос утверждали, что к ним при допросах применялись физические меры воздействия, в результате чего они вынуждены были брать на себя преступления, которых не совершали.

Следователи настойчиво пытались вырвать у майора Щелкунова признание в том, что он сознательно нарушал следственные действия, что привело к неправильному толкованию советских законов. Обвиняли в небрежном заполнении протоколов допроса, а также в том, что в них не всегда отражались важные детали следствия, более того, часто протокольные сведения были намеренно изложены искаженно.

Набравшись терпения, всецело осознавая свою правоту, майор Щелкунов обстоятельно разъяснял все свои действия по каждому эпизоду дела, напрочь отвергая жалобы, что к кому-либо из подследственных было применено физическое насилие.

– Еще раз повторяю… Я не принуждал задержанных к даче показаний ни с применением силы, ни с издевательствами или пытками, а также путем применения угроз или какого-то шантажа.

Неожиданно допросы прекратились. С чем это было связано, оставалось только догадываться. Вероятнее всего, следователи уже все для себя решили. Вскоре прокурор Татарстана Степан Бекедов должен был утвердить обвинительное заключение и передать его в суд.

Через плотные намордники на окнах просачивался тусклый ночной свет, блестели звезды. Неожиданно по земле заколотил сильный ливень. Ночное пространство резанула белая и холодная молния, как закаленная арабская сталь. Ударив в могучую липу, стоявшую на пустыре, она угловатым зигзагом ушла в черноту земли.

На душе было скверно. Щелкунову пришло осознание того, что свершившееся невозможно хоть как-то изменить или хотя бы поправить. Скоро состоится суд, после которого его сущность перейдет в новое состояние – из подследственного в арестанта, а далее его ожидает лагерь. Тут как ни оценивай ситуацию – выглядит хреново! Виталий Щелкунов поймал себя на том, что его уже мало интересовала предыдущая жизнь – больше занимало, сколько ему предстоит пробыть в неволе. Судя по прокурорской активности, его ожидал немалый срок.

Щелкунов проснулся рано. Наступивший день предполагал быть самым обыкновенным. Ничто не предвещало чего-то особенного. Тем более чего-то знаменательного. Но и тревожности не ощущалось, что само по себе уже было неплохо.

Ночью прошел сильный ливень, – на решетках застыли тяжелые капли дождя. Просочившись в камеру, непогода оставила на стене водяной расплывчатый след. Над крышей соседнего здания, такого же зарешеченного и унылого, замерло серое пятно плотного тумана. Будто бы пульсируя, туман то сжимался, освобождая от плена кроны деревьев, стоявших по соседству, а то вдруг растекался, закрывая от взгляда значительные пространства.

В камере стало прохладнее – чувствовалось приближение осени.

Неожиданно дверь распахнулась и надзиратель, тощий и невероятно жилистый мужик лет тридцати пяти, которого арестанты прозвали Дрыном, скомандовал:

– Щелкунов, на выход!

Виталий поднялся, встретив сочувствующие взгляды арестантов. По собственному опыту он знал, что ничего хорошего утренние вызовы не предвещали. Скверно, когда неприятности начинаются в такую рань. Пусть хотя бы где-нибудь после обеда…

Виталий Щелкунов вдруг поймал себя на том, что невероятно быстро пропитался арестантской психологией: он ненавидел длинные гулкие коридоры тюрьмы, презирал надзирателей, допросы вызывали тошноту, лишь к камере, в которой он пребывал, не было никаких претензий, она давала ему чувство угла. Никогда он не мог подумать, что может оказаться по другую сторону стола, а оно вон как обернулось.

Следаки, допрашивавшие его едва ли не ежедневно, видели в нем источник получения дополнительной информации, позволяющий наиболее выгодно представить картину преступления. В действительности допрос – это одно из самых сложных следственных действий, требующее высочайшей человеческой и профессиональной культуры. Возможно, что они имели знания в области законодательства, вот только мастерского владения тактико-криминалистическими приемами допроса за ними не наблюдалось, да и человеческая составляющая у них явно хромала…

Могли бы привлечь более опытных специалистов, ведь прекрасно понимали, что допрашивают начальника отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством, превосходно осведомленного обо всех приемах допроса.

Виталий Щелкунов поднялся, вышел из камеры и, заложив руки за спину, пошел по длинному коридору. Не однажды ему приходилось бывать здесь, чтобы допросить заключенных, но никогда не предполагал, что сам окажется в роли арестанта.

В свое первое появление в следственном изоляторе он подумал о том, как, должно быть, трудно арестантам, пребывающим в этой двухсотлетней тюрьме с толстыми стенами. Теперь он понимал, что действительность гораздо ужаснее, чем представлялось изначально.

Прошли мимо комнаты для допросов и повернули направо по коридору, в ту часть, где размещались служебные помещения, в том числе где находился кабинет полковника внутренней службы Нурмухаметова. А это что еще за новость?

Остановились перед неприметной дверью.

– К стене, – скомандовал надзиратель. Виталий Щелкунов уткнулся взглядом в шершавую стену темно-коричневого цвета. Открыв дверь, вертухай скомандовал: – Проходите внутрь.

За столом сидели начальник тюрьмы и помощник Генерального прокурора Бардин. Вот кого уж он не ожидал увидеть в стенах тюрьмы!

Полковник юстиции Бардин поднялся и медленным тяжелым шагом приблизился к оторопелому Щелкунову. Виталий невольно отметил, что за прошедшие месяцы, пока они не виделись, в густых черных волосах полковника появились серебряные нити.

– Можете быть свободы, Виталий Викторович, – с неожиданной теплотой произнес Бармин. – Документы на ваше освобождение подписаны. Мы во всем разобрались. Ваша невиновность установлена. Вы действовали строго по закону.

В горле неожиданно запершило.

– И это все, что вы хотите мне сказать?

– Нет, не все… Прекрасно представляю, чего вы натерпелись, пребывая в этих мрачных стенах. Мы приносим вам извинения за все то, что с вами случилось. Уже завтра вы можете приступать к работе… Хотя, думаю, вам потребуется некоторый отпуск после произошедшего.

– Где мне расписаться? – хмуро обронил Щелкунов.

– Вот здесь, пожалуйста… – пододвинул полковник Нурмухаметов листок бумаги. Щелкунов расписался. Скосив взгляд на Бардина, поинтересовался: – У вас имеются какие-то замечания к нашей службе?

– Не имеется, – хмыкнул Щелкунов. – Все было на высшем уровне.

– Вас проводят.

Конвойный провел Щелкунова по знакомым коридорам; вышли во двор. Прошли мимо дежурного, стоявшего у входа. Широко распахнув перед майором дверь, Дрын тепло пожелал (оказывается, он был куда дружелюбнее, чем казался поначалу):

– Всего доброго, товарищ майор.

Виталий Щелкунов вышел за порог тюрьмы. Задышалось легче, воздух на воле был совершенно иным. Поразреженнее, что ли…

У ворот стояла Зинаида Кац. Одинокая. Взволнованная. Сердце дрогнуло. Долго и молча они смотрели друг на друга. Потом обнялись, как это возможно только с близкими людьми.

– Я больше тебя никуда не отпущу, – скупо уронил Щелкунов выстраданные слова.

– А я и не уйду никуда, – улыбнулась Зинаида.

12 июля 1950 года вышло постановление политбюро ЦК ВКП(б)«О нарушениях законности в работе органов прокуратуры, МВД и Верховного суда ТАССР», в котором по результатам материалов комиссии партийного контроля отмечалось, что в работе этих ведомств «имели место многочисленные факты искривлений судебной политики и грубейшие извращения советских законов при расследовании уголовных дел, в результате чего оставлялись безнаказанными лица, виновные в крупных хищениях социалистической собственности, и большое количество граждан подвергалось незаконным арестам и привлекалось к судебной ответственности по необоснованным обвинениям».

В числе главных зачинщиков упоминался министр МВД ТАССР полковник Ченборисов Шагалей Зиннатович, не сумевший правильно подобрать квалифицированные кадры следственных работников, а также неудовлетворительно руководивший работой аппарата министерства. В постановлении указывалось, что министр Ченборисов, «имея сигналы о применении рядом подчиненных ему работников незаконных методов следствия, в силу чего были привлечены к судебной ответственности невиновные в преступлениях люди, не расследовал этих фактов и не наказал нарушителей советской законности».

Тем же постановлением ЦК министр ТАССР Ченборисов был исключен из ВКП(б) с формулировкой «за отсутствие руководства следственным аппаратом МВД, в результате чего подчиненными ему работниками были допущены незаконные методы следствия».

В тот же день Ченборисов был снят с должности. В том же 1950 году Ченборисов стал начальником коммунально-эксплуатационного отдела управления Лугового лагеря. Также со своих должностей были уволены министр юстиции Валеев Шакир Шарипович, председатель Верховного суда ТАССР Сафиулин Карим Сафиевич

5 февраля 1951 года Василий Хрипунов, Петр Петешев и Алексей Барабаев были расстреляны.

Остальные участники банды получили от пяти до двадцати пяти лет исправительно-трудовых лагерей с конфискацией имущества и пятилетним поражением в гражданских правах.

Надежде Хрипуновой суд определил пять лет лишения свободы. Через три года по условно-досрочному освобождению от наказания она вышла на свободу и приехала в Казань. В городе, в котором ее хорошо знали, она не задержалась – переехала в Чебоксары. Вскоре вышла замуж, родила сына, о своей прежней жизни она никому не рассказывала и старалась позабыть о том, что с ней произошло.