Ворота высокой каменной ограды, окружающей поместье, были надежно заперты. За оградой молчаливо расхаживали внушительные джентльмены с подозрительными выпуклостями слева под мышками и бдительно следили за малейшим движением в сгущавшихся сумерках.

В особняке, в отделанной дубом огромной столовой, «предводительница» семьи Гатро держала стратегический совет.

За длинным столом почти посередине сидел Питер Гатро — стройный, по-южному красивый мужчина в возрасте чуть за тридцать. Его работа заключалась в поиске надежных легальных путей для ведения дел семьи. Напротив разместился его брат Майкл, грузный и мускулистый, напоминающий незаконченную гранитную статую. Майкл осуществлял применение силы в тех редких случаях, когда для достижения цели семьи легальных мер было недостаточно.

Во главе стола сидела маленькая седовласая женщина — Кэтрин Гатро. В сравнении с мужчинами ее крошечная фигурка казалась еще меньше. После смерти мужа она взяла бразды правления в свои маленькие руки и управлялась с делами четко и эффективно, весьма обескураживая тех, кто пытался пошатнуть империю Гатро.

Уже двадцать лет семья держала в руках весь город, пробиваясь к власти с помощью денег, а если такой возможности не было, прибегала к избиениям, подкладыванию бомб и — при необходимости — к убийствам. Многие бизнесмены сыпали деньги в сундуки семьи, а любая акция, могущая поколебать статус-кво в городе, будь это забастовка муниципальных работников, учреждение нового выборного местечка для политиков или серьезное преступление, должна была прежде получить одобрение Гатро.

Для того, чтобы служить опорой, удерживающей мощь семьи, Кэтрин Гатро неискушенному человеку казалась слишком хрупкой и слабой, но только до тех пор, пока он не встречался взглядом с ее глазами. Они были голубыми, с кремнистым блеском, и безжалостными, как свежевырытая могила. Может, Кэтрин Гатро и была миниатюрной, но каждый ее нерв по отдельности и вся ее плоть целиком являли собой закаленную сталь.

— Верховный суд постановил отменить смертную казнь, — произнесла она голосом, будто ножом прорезавшим тишину. — И тем не менее через несколько дней ваш брат Ники будет повешен. Разве за тем я посылала тебя учиться на юриста, Питер?

— Мама, решение Верховного суда относилось к 1972 году, почти шесть лет назад, но прошло только сейчас. Соотношение голосов за отмену крайней меры было шесть к четырем.

— Но крайняя мера отменена, а мой сын все же должен умереть?

Питер дрогнувшими пальцами достал сигарету:

— Те двое судей, голосовавшие за отмену крайней меры, вовсе не спорили о несправедливости смертного приговора. Они лишь высказались о разумном его применении, чтобы никто богатый и влиятельный не смог избегнуть его — в отличие от бедного. Многие юристы поддержали закон об одинаковом для всех наказании, даже если оно является смертной казнью.

— Значит, после того как Ники зарезал этого человека, они снова изменили закон, не так ли? — спросила Кэтрин. — Просто, чтобы добраться до кого-нибудь из семьи Гатро?

— Ну пожалуйста, мама…

Питер хотел было сказать матери, что она неправа, но передумал:

— Закон нашего штата был принят до убийства… перед тем, как Ник это сделал. Он гласит, что виновный в убийстве полицейского должен быть казнен. У судьи совершенно не было выбора, а до того как всплыло дело Ника, этот новый закон не применялся.

— Но почему именно его? Только из-за того, что его фамилия Гатро?

— Такие времена, мама, вот и все. После политических скандалов начала семидесятых вся страна потребовала строжайшего выполнения законов. Затем вышли в отставку двое членов Верховного суда. Эти двое входили в троицу, голосовавшую против крайней меры из принципа. Те, кто их заменил, склонились к тому, что закон должен быть более жестким.

— Кроме того, Ник оказался чертовски глуп, — взглянул на мать из-под кустистых бровей Майкл Гатро. — Фараон остановил его машину лишь потому, что ему показалось, будто Ник пьян. Но мой брат, этот идиот, даже не выслушал, чего от него хотят, и пустил в ход нож. Проткнул фараона по меньшей мере десять раз, разнес его на куски. Глупый молокосос. Дело о вождении в пьяном виде можно было замять за сотню-другую.

— И вспомни, мама, — добавил Питер. — У Лори, полицейского, были жена и четверо малышей. Это убийство попало на первые страницы всех газет. Ник и должен был получить смертный приговор. Толпа линчевала бы любого федерального прокурора, требующего чего-либо меньшего. Когда подали апелляцию, эти новые члены суда не оставили ни одного шанса на пересмотр дела.

— В первый раз в жизни, Майкл, ты прав, — сказала Кэтрин. — Ники глуп. И заслуживает смерти хотя бы за идиотизм. Все оказалось бы простым, если бы он умер прямо сейчас.

Оба сына посмотрели на нее в полной растерянности.

— Я… не понимаю, — произнес Питер. — Если ты желаешь его смерти, то при чем здесь мы?

— Вы мои сыновья, — проскрежетала Кэтрин. — Вы сильные. Вы не стали бы убивать полицейского, окажись в той машине. В отличие от Ники, на вас я могу положиться в плохие времена.

Казалось, она съеживается на своем стуле и уменьшается прямо на глазах.

— Но если вы — могучие деревья, то Ник все равно что травинка, слабое растеньице. Еще мальчишками, когда вы дрались, вы не жаловались, даже если вам крепко перепадало. А Ники всегда прибегал ко мне похныкать, как жалкий щенок. Мне и тогда было стыдно за него. Этот подлый страх остался с ним навсегда. Мы с отцом много раз вытаскивали его из неприятностей — сам-то он боялся улаживать их, несмотря на то, что носил фамилию Гатро. Но убийство полицейского — это слишком. Ники больше мне не сын…

— Тогда почему бы не предоставить его палачу? — грубо спросил Майкл.

Кэтрин повернулась к Питеру:

— Будут ли при казни репортеры?

— Да, думаю, как минимум один или два. Отчеты пойдут во все службы новостей — ведь это первая легальная казнь за много лет. Дело получит крупные заголовки.

— В этом и заключается проблема. Ведь Ники не пойдет на виселицу как мужчина. Он будет пускать нюни и умолять о пощаде всю дорогу, какие бы успокоительные таблетки ему ни давали. В таком виде он и появится в газетах: «Член семьи Гатро умер с достоинством визжащей раненой крысы, испустившей дух в канаве». Можете представить все бесчестье, которое принесет эта казнь нашей семье? А враги? Они готовы воспользоваться любой слабинкой в клане Гатро!

Кэтрин свесила голову, и лицо ее превратилось в трагическую маску. Внезапно она очнулась и пронзительно воскликнула:

— Ради чести моего покойного мужа, он не смеет умирать с трусливыми воплями!

И она выпрямилась на стуле, с явным усилием взяв себя в руки.

— Прошу прощения, — произнесла она мертвым, спокойным голосом. — Не следует поддаваться эмоциям. Необходимо найти выход из положения. Слушаю ваши предложения.

Несколько минут в комнате царило молчание, все трое обдумывали ситуацию.

— Нет смысла завязывать обычные контакты, — сказал, наконец, Питер. — Ребята не захотят проникать в тюрьму. А если и проберутся, вряд ли сообразят, что можно сделать.

— Надо поручить это одному человеку, — заметила Кэтрин. — Человеку с оригинальным мышлением, который видит вещи под особым углом зрения, не так, как другие.

Питер глянул на мать, потом на Майкла и снова на мать:

— Шенди, — прошептал он.

— Этот мерзавец, — прорычал Майкл.

— Возможно. Но в свое время он разработал для нашего бизнеса кое-какие трюки, требующие большого воображения.

— Слушай, ведь он настолько стар, что может загнуться, едва лишь потребуется настоящее дело. И кроме того, я не доверил бы ему именно это — слишком рискованно.

— Вся штука в том, что он умеет внушить к себе необычайное доверие, вот почему он был первым мошенником в нашей округе. Если кто-то и сможет помочь в деле Ника — это Шенди.

— Между прочим, он должен нам больше пяти тысяч, и я дал ему понять, что мне не нравится, когда долг не отдают вовремя.

— Так вот, Майкл, поскольку Шенди — единственный, кто может нам помочь, тебе придется с ним подружиться, — подвела итог Кэтрин.

Маленький человечек в грязной квартире по соседству с городскими трущобами ожидал визита Кэтрин Гатро в ближайшие две недели. Именно столько времени оставалось до казни Ника Гатро.

Он не удивился, когда черный лимузин остановился у края тротуара под его окном. Из машины вышли Питер и Майкл Гатро. Они плечами потеснили какого-то прохожего, затем Питер возвратился к машине и помог выйти матери. Они поднялись по старым ступеням к дверям дома. В квартире задребезжал звонок, и человечек нажал кнопку, высвобождающую задвижку на двери. Он встретил Гатро в прихожей и провел в комнату. Пока троица с отвращением озиралась, он сел в единственное не заваленное барахлом кресло и выжидающе уставился на них.

Майкл Гатро подошел к нему, наклонился и собрал в кулак рубашку на его груди.

— Встань, Шенди, — приказал Майкл, поднимая его на ноги с такой легкостью, будто тот был тряпичной куклой. — Никто не смеет рассиживать, пока стоит моя мать.

Шенди ладонью откинул со лба длинные седые волосы и привел в порядок рубашку.

— Тысяча извинений, миссис Гатро, — произнес он, неуклюже поклонившись. — Мои манеры ужасны, это факт, о котором ваш сын постоянно мне напоминает. — Он проворно ощупал рукой спину. — После последнего напоминания я провалялся в постели почти неделю.

— Ты запоздал с платежом, — проворчал Майкл.

— Пожалуйста, садитесь, мистер Шенди, — пригласила Кэтрин. — Я пришла не для того, чтобы разговаривать о вашем долге. Разве что, если договоримся, можно будет долг считать погашенным.

— Конечно. Ваша прямая обязанность — забыть о долге, если вы хотите, чтобы я кое-что для вас сделал, не так ли?

— Как ты узнал? — пробормотал Майкл.

Шенди не сводил глаз с Кэтрин:

— Дорогая леди, — сказал он, будто вопрос был задан ею. — Я знаю о семье Гатро все. Это единственная причина, почему этот головорез, которого вы зовете сыном, до сих пор не разделался со мной.

Майкл Гатро издал горловой, рокочущий звук, но Кэтрин движением руки заставила его смолкнуть.

— Вы хотите, чтобы я придумал способ устроить дело так, чтобы казнь вашего сына Ника не стала помехой для вашей семьи.

Кэтрин Гатро кивнула:

— Вы сможете это сделать?

— Быть может. Есть ли у вас план, или его разработка ложится на меня?

Кэтрин задумалась над вопросом.

— Если бы он умер до казни… — начала она.

— Не может быть и речи, мадам. Начальник тюрьмы Холси и его подчиненные вовсе не дураки. Ника усиленно охраняют на прогулках, все остальное время он не покидает камеру. Пищу для него готовят отдельно, а его посетителей тщательно обыскивают, вы это прекрасно знаете. Убить его невозможно, разве что убийца поставит на карту собственную жизнь, а я, должен признаться, к этому совершенно не стремлюсь…

— Может, есть возможность как-то вытащить его оттуда? — спросил Питер.

— Это сложно, но, пожалуй, проще, чем убить его, — ответил Шенди. — Вижу, конкретного плана у вас пока нет. Так?

— Да. Поэтому мы и находимся здесь, — подтвердила Кэтрин. — Я полагаю, что вы обладаете даром совершать невозможное, мистер Шенди.

— Ваше доверие не лишено оснований, дорогая леди. Это вполне в моих силах — избавить вас от позора, который ожидает вашу семью, если Ника поведут на казнь.

— Хорошо. Тогда…

— Минутку, миссис Гатро. Я сказал, что это возможно, но захочу ли я это сделать — другой вопрос. Кроме того, ваш сын Майкл не всегда обращался со мной с уважением, достойным той пользы, которую я принес вашей семье. Он избил меня, гнусно обзывал, а теперь, удерживая в финансовой зависимости…

— Долг будет аннулирован, — перебила Кэтрин. — Вы никогда больше не увидите Майкла.

— Ну, в таком случае кое-что проясняется.

— Я знаю, что доступ в тюрьму потребует больших денег, — продолжала Гатро. — Об этом позаботятся, и кое-что перепадет вам.

— Еще лучше. Но если предположить удачный побег, возникает проблема — что делать с Ником. Его будет разыскивать вся полиция штата.

— Пусть провалится ко всем чертям, мне все равно. Я не хочу его видеть. Можете выбросить его в реку — он всегда слишком трусил, чтобы научиться плавать. Меня заботит лишь одно — чтобы он не обесчестил семью Гатро, распуская нюни и хныча перед виселицей. Я не могу допустить, чтобы нашу семью высмеивали в газетах.

— Ну хорошо, сделка состоялась. И мне причитается… — Шенди, усмехаясь, замолчал.

Кэтрин вытащила из висевшей через плечо сумки несколько увесистых пачек и бросила их Шенди.

— Здесь десять тысяч долларов. Если понадобится, добавлю. Все, что требуется, — это результат.

— Мне хотелось бы попросить у вас еще одну вещь, мадам.

— Что именно? — спросила Кэтрин раздраженно. — Ваш долг погашен, деньги у вас есть. Что еще может зависеть от меня?

Шенди повернулся к Майклу, глаза его блеснули.

— Перед тем, как я сделаю это для вашей семьи, я хочу, чтобы ваш сын сказал мне «пожалуйста».

Что-то придушенно всхлипнуло в глотке Майкла.

— Ты, маленький… — начал было он.

— Майкл! Делай, как сказано! — приказала Кэтрин.

Майкл взглянул на мать, на Шенди и снова на мать. Медленно покачал головой. Женщина со сжатыми кулачками приблизилась к нему и отрывисто бросила:

— Сделай это!

Майкл на негнущихся ногах прошагал к Шенди и уставился на него сверху вниз. Дважды открыл рот, но не издал ни звука. Третья попытка оказалась успешной.

— Пожалуйста, — выдавил он, будто под действием неведомой силы, вытянувшей из него требуемое слово.

— Я просто не могу устоять перед подобными уговорами, — сказал Шенди. — Все будет сделано, как вы просите.

В понедельник, за четыре дня до казни Ника Гатро, у ворот Тайборвильской тюрьмы появился человечек маленького роста в черной куртке, наподобие пасторской, с высоким крахмальным воротничком и с Библией в руках. На плечи мягкой волной ложились седые волосы. Его костюм был слегка измят, как это бывает у мужчин, не имеющих заботливой жены.

Шенди купил костюм в конторе, торгующей предметами культа, — проследить за такой покупкой невозможно, чего нельзя сказать о костюме, взятом напрокат. Даже приобретенные им ботинки были достаточно поношены, хотя и как следует начищены. Стоимость покупки вряд ли пробила брешь в десяти тысячах долларов. Бритье и вечер в турецкой бане придали его лицу свежий, розоватый оттенок.

Пастору не понадобилось долго уговаривать охранников проводить его в контору начальника тюрьмы Холси. Шенди с его пасторскими манерами, запинающейся речью и близорукими глазами за толстыми стеклами очков едва ли был похож на человека, способного сокрушить высокие стены и каменное здание Тайборвильской тюрьмы.

— Преподобный Уинчел, — представился Шенди начальнику. — Друг семьи Гатро.

Он подал Холси визитную карточку.

— Миссис Гатро узнала, что я буду проезжать через Тайборвиль и попросила навестить ее сына. Чтобы предоставить ему — как бы это сказать — душевное утешение в его последние часы…

— Это не так просто, как кажется, почтеннейший, — ответил Холси. — Он, знаете ли, находится под специальной охраной, и все его посетители тщательно обыскиваются.

— Да, конечно. Видите ли, у меня есть письмо от миссис Гатро на разрешение повидать Николаса и еще письмо от епископа, удостоверяющее мою личность, но если вы полагаете, что этого недостаточно, то…

И он повернулся, чтобы уйти, — безобидный маленький человечек, плохо приспособленный для выживания в этом злом мире.

К черту, подумал Холси, ну какой тут может быть вред? О'кей, это не очень соответствует правилам, но если Уинчел сможет хоть немного успокоить Гатро, то дело окажется стоящим: охранников просто тошнит от его нескончаемых стенаний. И вообще, если он, Холси, не в состоянии сам принимать какие-то решения, то к чему было назначать его начальником тюрьмы?

— Погодите минутку! — позвал Холси. — Вы не от епископа Кошрейна?

Шенди обернулся:

— Да, да. Вы его знаете?

— Мы вместе ходили в школу. Дайте-ка взглянул, на письмо.

— Оно лишь удостоверяет мою личность.

Шенди подал начальнику письмо. Страха он не испытывал: бланк был украден из архива, а подпись епископа Кошрейна была наилучшей, какую только можно было приобрести за деньги.

— Как он поживает? Давно я его не видел.

— Прекрасно. Правда, его несколько беспокоит больное колено. Он сейчас в больнице.

И Шенди усмехнулся про тебя. Это сообщение не только помешает Холси позвонить епископу, но, как ни странно, оно является чистой правдой.

— Ну да, колено — это из-за футбола в колледже, — пояснил Холси и пристально оглядел пастора.

— Послушайте, преподобный Уинчел, — произнес он после паузы. — Я попал в неприятное положение: Ник Гатро закатывает ужасные концерты по поводу того, что, дескать, ему — и вдруг придется умереть. Может, вы поможете ему взять себя в руки? Конечно, придется вас обыскать, чтобы в камеру не попало что-либо, содействующее побегу. Лично мне вы кажетесь вполне порядочным человеком — полагаю, что можно немного нарушить правила и сделать одолжение старику Кошрейну.

Через пятнадцать минут Шенди сидел в камере Ника Гатро и пытался пригладить волосы пальцами. Его расческа была изъята и находилась на хранении в комнате начальника тюрьмы.

— Я уже решил, что охрана собирается отобрать у меня печень до той поры, пока я не возвращусь из камеры, — заметил он, потряхивая гривой.

Ник Гатро, сидевший на койке, охватив голову руками, взглянул на пастора исподлобья:

— Что-то не похож ты на тех «пташек поднебесных», что я слышал раньше, — сказал он.

Шенди поднялся с табурета и подошел к забранной прутьями двери. Охранник в конце коридора занимался раскуриванием сигареты.

— Зови меня Шенди, — произнес посетитель. — И здесь я не для того, чтобы молиться за тебя. Я пришел, чтобы вытащить тебя отсюда.

Ник раскрыл рот, и Шенди закрыл его ладонью, заглушая возглас.

— Оставь эмоции и наблюдай за охранником: если подойдет близко, то притворись, будто мы разговариваем о твоей семье.

Ник кивнул, и Шенди убрал ладонь.

— Твоя семья не очень-то сейчас о тебе думает, — продолжал Шенди. — Но они не собираются дать тебе умереть.

— Если можно сбежать, то давайте действовать, — прошептал Ник. — Я хочу убраться отсюда.

— И поэтому намерен выйти со мной через главный вход, да? Брось шутки. Побег состоится в тот день, когда они предполагают тебя повесить.

— К чему ты клонишь, Шенди?

— Молчи и слушай — повторяться я не собираюсь. Ты должен будешь повиснуть в пятницу, в полночь. И вот что произойдет: около одиннадцати вечера за тобой зайдут начальник тюрьмы, священник и пара охранников. Священник выслушает твои последние желания — например, насчет писем, которые ты хотел бы поручить ему написать, и прочее… Затем он начнет молиться о твоей душе. На тебя наденут «упряжь»: в ней имеются кожаные манжеты, которые плотно прижмут твои руки к телу, чтобы ты не смог схватиться ими за веревку, когда будешь падать. Закончив с этим, тебя отведут на первый этаж и посадят в машину, которая отвезет тебя через двор, в здание напротив, где состоится казнь. Когда она въедет внутрь, ворота закроются, и ты выйдешь из машины.

В глазах Ника Гатро отражался ужас, но Шенди не обращал на это внимания.

— Когда ты выйдешь из машины, эшафот будет стоять перед тобой: это платформа футов восьми высотой с поперечной балкой наверху. Борта платформ покрыты черной материей. Запомни, это очень важно. По правую сторону будут стулья. На них разместятся официальные свидетели, тюремный доктор и те из репортеров, кто получит разрешение. По бокам встанут около десяти охранников. Палач приготовится приладить петлю и включить пружину люка.

— Весь этот разговор о казни действует мне на нервы, — прошептал Ник. — Возможность убежать, говоришь? Как же я выберусь оттуда, когда смотрит столько народу?

— Я к этому подойду. Начальник тюрьмы прочтет приговор, тебя подведут к эшафоту и поставят на люк. Палач наденет тебе на голову черный капюшон. Это и в самом деле устрашающий момент, но тебе придется держать себя в руках. Затем палач приладит петлю и будет ждать сигнала начальника. Получив его, он нажмет рычаг, и люк под тобой провалится.

— И я мертв, — захныкал Ник. — Замечательный побег! Убирайся отсюда! Я не желаю слушать такие разговоры.

— Мне жаль, что это подействовало тебе на нервы, — бесстрастно сказал Шенди. — Но это факт: в день казни тебе придется постоять на дверце люка с петлей на шее. Затем придется падать вниз, ты должен к этому подготовиться. Но умереть тебе не придется.

Ник уставился на Шенди, как на безумца.

— Не придется умереть, — медленно повторил он. — Что же этому помешает?

— Восемнадцать дюймов, мой мальчик, — с усмешкой ответил Шенди. — Восемнадцать дюймов.

— К черту, Шенди, брось эти загадки. На что ты намекаешь, хотел бы я знать?

— Повешение — весьма научный процесс. Знаешь ли ты об этом, Ник? Длина веревки определяется при помощи математики согласно росту, весу и физическому состоянию приговоренного. К примеру, взгляни на себя: ты довольно высокий, но тощий и легкий. С другой стороны — у тебя неплохие мускулы, особенно шейные и грудные. Да, Ник, тебе потребуется «длинное падение». Фактически, если все делать как следует, а так и будет сделано, — ноги твои не достанут до пола не более шести дюймов при полном натяжении веревки.

— Шесть дюймов, — простонал Ник, — с таким же успехом это может быть целая миля.

— Нет, шесть дюймов — это важно. Посуди, мой мальчик, каков будет результат, если веревка провиснет на восемнадцать лишних дюймов?

— Ну… — Ник на минуту задумался, — мои ноги коснутся пола раньше, чем веревка натянется достаточно плотно, чтобы сломать мне шею.

— Точно.

— Но единственный, кто сможет это сделать, — сам палач, а…

Ник замолчал и посмотрел на широко улыбающегося Шенди.

— Ты начинаешь усекать всю схему, не так ли? Палач — ветеран своего дела, один из немногих в стране, кто знает работу по-настоящему. На твое счастье, его можно купить. Он мечтает приобрести себе местечко на берегу Карибского моря, чтобы прожить там оставшиеся годы, а твоя мать намерена купить ему это местечко сразу после казни. Он обошелся дешево — доктор оказался дороже…

— Тюремный доктор?

Шенди кивнул:

— Здесь понадобился более осторожный подход — этика и все такое прочее. Но мы обнаружили, что когда-то он работал в больнице на восточном побережье и был уволен при странных обстоятельствах. Угроза разоблачения плюс обещание финансировать ему клинику — вот что привело, наконец, его в наш лагерь. Твое семейство в состоянии было купить этих двоих — вот почему ты не умрешь в пятницу…

Шенди вздохнул.

— Теперь возвратимся к тому моменту, где ты меня прервал, Ник. Люк откроется, и ты провалишься вниз. Вытяни ноги насколько сможешь. Помни — в запасе только восемнадцать дюймов лишней веревки. Это все, на что согласился палач, чтобы не вызвать подозрений. Думаю, когда ты коснешься ступнями пола, тебе следует упасть на бок. Возможно, петлей тебе несколько перехватит дыхание, пока не восстановишь равновесие. На шее останутся веревочные следы, но лишь на пару недель, и шея не будет сломана. В любом случае, тебе необходимо приложить к веревке достаточный вес: если она натянется, то свидетели поверят, что на конце — мертвое тело.

— Но свидетели не заметят, что я жив?

— Нет. Вспомни, вокруг эшафота ткань. Вообще-то, конечно, ее назначение — избавить их от неприятных ощущений при виде висящего тела. Все, что они увидят, это твое падение. Доктор в одиночку заходит за занавес, чтобы констатировать твою смерть. На нас играет и то, что на нем лежит ответственность за вывоз тела из тюрьмы, при этом ему помогает палач.

— Так я буду жив?

— Конечно. Но все же потренируйся притворяться мертвым. Ведь им придется пронести твое «тело» мимо охраны и свидетелей, чтобы положить в машину. Затем останется лишь вывезти тебя за ворота. Никто не сможет рассмотреть тебя поближе, об этом позаботится доктор. Когда ты окажешься за воротами, тебе дадут деньги, одежду и паспорт. Имя в нем будет чужое, но фотография твоя. Тебе обеспечен проезд в аэропорт соседнего штата, там ты получишь билет на самолет. Как можно быстрей убирайся из страны, пока не обнаружится, что на самом деле ты не умер. И не рассчитывай на возвращение, твоя мать делает это лишь потому, что у вас одна фамилия — Гатро, но тебя ждет смерть, если ты попытаешься вернуться домой.

— Ей-богу, ты сам все это разработал — ведь так?

— Именно за это мне и платят.

Шенди встал и окликнул охранника. Затем раскрыл Библию. Подойдя к двери, охранник увидел, как преподобный Уинчел читает молитву осужденному, сидящему на койке и вздрагивающему всем телом. Конечно, охранник не думал, что это дрожь облегчения, а не страха перед неминуемой казнью.

Ночь казни была жаркой и душной. Окутанные бледными испарениями прожектора освещали тюремный двор. В начале двенадцатого начальник, сопровождаемый священником Френксом и двумя охранниками, подошел к камере Ника Гатро.

— Пора, Ник, — сказал начальник. — Могу позвать доктора, чтобы он дал тебе что-нибудь, если думаешь, что не выдержишь.

— Не-е, Холси, — протянул Ник, чуть улыбаясь. — Думаю, я готов в лучшем виде.

Глупец, подумал он.

Священник сел на койку рядом с Ником и принялся читать Библию. Ник изучал бумажные тапочки, которые ему выдали в первый же день заключения.

— Есть ли какое-нибудь поручение, которые вы желали бы передать? — спросил, наконец, Френкс. — Последнее напутствие кому-нибудь?

— Пожалуй, нет. Судите сами — прикончил-то я фараона в одиночку. Полагаю, остальное тоже достанется мне одному.

Он отвернулся и подмигнул одному из охранников.

Приладив на место «упряжь», сторожа обернули ремни вокруг его плеч и пояса и плотно пристегнули сзади.

— Эй, не так туго, ребята, — сказал Ник. — Вы что, хотите, чтобы я перестал дышать до того, как палач начнет работу, а?

Манжеты надежно укрепили на его руках и прижали к телу спереди. В холле прожужжал телефон, трубку поднял охранник у двери.

— Машина готова, — доложил он Холси.

Ник спокойно сошел вниз по лестнице и сел в машину. Упряжь мешала ему сохранять равновесие, он чуть было не покатился по заднему сиденью и пошутил на этот счет с охранником, сидевшим слева. Машина медленно вкатилась в здание, и ворота тихо закрылись. Охранник открыл заднюю дверцу и помог Нику выйти.

Прямо перед ним возвышался эшафот, увенчанный перекладиной со свисающей веревкой из желтой пеньки. Палач, без пиджака и галстука, осматривал петлю с узлом. Ник сосчитал ступеньки эшафота — их было тринадцать. Он подумал, нет ли здесь традиции?

По одну сторону сидели свидетели и репортеры, и все смотрели на него. Хотя и мешала упряжь, он ухитрился слегка поклониться. Черт подери, должно быть, это будет совсем просто: восемнадцать дюймов лишней веревки. Вместо того, чтобы повиснуть так, чтобы ноги оказались в шести дюймах над полом, у него окажется целых двенадцать в запасе для преодоления толчка в момент соприкосновения. Он знал, что сможет это сделать, хотя Шенди и говорил, что это нелегко, — но ведь умереть тоже дело нелегкое.

Начальник начал чтение приговора:

— Николас Гатро, вы обвиняетесь в преступлении первой степени — убийстве персоны…

Наконец, настало время подняться по ступенькам. Палач поставил его на люк и связал лодыжки куском веревки. И удовлетворенно кивнул: веревка провисала довольно свободно.

— Ник, это твоя последняя возможность, — обратился к нему начальник тюрьмы. — Если у тебя есть, что сказать, — я выслушаю.

— Мне нечего сказать, — ответил Ник с играющей на губах полуулыбкой. Если немного повезет, то начальник и все свидетели так и сойдут в могилу, уверенные, что он умер этой ночью. — Вздерните меня и катитесь ко всем чертям!

Капюшон опустился ему на голову. Он почувствовал, как шею охватывает грубая веревка, а на левое плечо ложится массивный узел.

В эти секунды он услышал громкий стук. И через мгновение понял, что это стучит его собственное сердце.

Скорее бы, подумал он. Лишь бы мне отсюда выбраться. И Ник хмыкнул, посмеиваясь над собственными нервами.

Пол под ним раскрылся, на миг ноги оказались в пустоте, и он устремился вниз, вытягивая навстречу полу пальцы ног.

Веревка распрямилась на всю длину.

Узел со страшной силой дернул его за подбородок, потом прыгнул вверх и ударил по скуле. Голова откинулась назад.

В эту последнюю долю секунды Ник Гатро понял, что Шенди надул его. Он попытался крикнуть, но времени на это не осталось.

Шея сломалась, как сухая ветка.

Через сто двадцать секунд тюремный доктор вошел в полумрак под эшафот и задернул за собой занавеску. Он поднес стетоскоп к груди висевшего человека, как раз под стянутыми руками и, ничего не услышав, провозгласил, что Ник Гатро мертв. Палач помог ему обрезать веревку, и с помощью охранников они отнесли тело к машине для вывоза на место захоронения.

На следующий день рано утром дворецкий провел Шенди в гостиную особняка Гатро.

— Вы хорошо справились с работой, — сказала Кэтрин Гатро. — Мой сын умер, как подобает Гатро, и я горжусь им.

Шенди сознавал, что и в самом деле справился с этим лучше, чем думала миссис Гатро. Долг его был аннулирован, а после всех расходов из ее денег осталось больше девяти тысяч. Он бросил взгляд на газету, лежащую на кофейном столике, и прочел про себя мелкий текст под заголовком «Убийца казнен»:

«Те, кто его знал, утверждали, что он хныкал и пускал слюни всю свою трусливую жизнь… — начинался очерк. — Но в ту особую ночь — ночь, когда он должен был умереть и знал это, — Николас Гатро нашел в себе мужество быть мужчиной».