Одну половину жизни я разбрасываю вещи, а другую половину жизни я их собираю. Так проходит жизнь. В вечных поисках нужной квитанции или куда-нибудь засунутой любимой книжки. Если, например, я снимаю платье, я его не вешаю аккуратно в шкаф, а бросаю на стул или диван. Постепенно там образуется куча вещей, в которой очень трудно найти нужную тебе кофту, а если все-таки ее находишь, то она мятая-перемятая, а гладить я ненавижу. Вы скажете: «Какая неряха!» Но я думаю, что это чисто профессиональная актерская мерзкая привычка. В театре и в кино за костюмами следят костюмеры. А так как 90 процентов твоего времени – в профессии, то нет необходимости учиться вешать вещи аккуратно на плечики и расставлять все по полочкам.

С годами вещей становится все больше и больше.

Как хорошо было в молодости! Мы с мужем переезжали с одной съемной квартиры на другую с одним чемоданом. А когда я приехала на кинофестиваль в Карловы Вары в 1968 году с фильмом «Шестое июля», то портье удивленно спросил: «А где ваши вещи?» – потому что в руках у меня была небольшая дорожная сумка, в которой лежали два шелковых платья. Все!

Помню, смотрела я как-то давно спектакль по пьесе Беккета. На сцене стояли два больших мусорных ящика и в одном жила мама, а в другом отец, и их сын перебегал от одного ящика к другому. Смотрела я этот спектакль на непонятном мне языке, может быть, что-то я там не так поняла, но только надолго запомнила эти мусорные контейнеры – «Pubelle», – в которых живут люди.

Так вот, мне тоже кажется, что я сейчас живу в таком «пубелле». За всю жизнь накопилось много ненужных книг. Например, старые телефонные справочники кинематографистов, по углам рассованы рукописи моих книг и сценариев моего мужа, на полках стоят какие-то привезенные из дальних стран безделушки, которые жалко выбрасывать, ибо с ними связаны воспоминания. В шкафах пылятся платья, вышедшие из моды, но, может быть, они когда-нибудь пригодятся, ведь мода возвращается. А мои концертные платья! А мои старые игровые костюмы!

И вот в этом бедламе я часто натыкалась на странную папку, в которой лежала тетрадка в линеечку, и там каллиграфическим почерком были написаны чьи-то воспоминания о путешествии. Тетрадка была без начала и конца. Кто писал эти воспоминания – неизвестно. Я пробовала их читать, но тетрадка опять надолго пропадала в моих завалах бумаг.

И вот однажды она мне опять попалась на глаза, я ее наконец прочитала, позавидовала неспешности рассказчика о поездке на озеро Гарда на севере Италии и подумала: «А почему бы и не поделиться этими записками с другими людьми».

Есть один литературный прием: где-то, предположим, найдена рукопись неизвестного автора, и другой уже автор публикует эту рукопись со своими краткими комментариями.

У меня оказалась такая рукопись, вернее дневник неизвестной мне женщины. Кто эта женщина – я так и не поняла. Равно как и не поняла, каким образом эта рукопись оказалась в нашем доме среди моих старых бумаг, писем, дневников и маминого архива.

Может быть, читателю будет интересно, как и мне в свое время, познакомиться с этой рукописью. Поэтому я и решилась опубликовать этот дневник.

Но только советую читать не «по диагонали», как мы привыкли, а не спеша, не торопясь. Медленно. Тогда вместе с автором этого дневника переместитесь точно в другое время.

«Время бежит? – писал Конфуций. – Бежите вы! Время стоит!»

19 июня 1911 года в 9 часов вечера на Брестском вокзале в Москве к одному из вагонов отходящего в Варшаву, а затем далее за границу поезда, собралась та полусотня людей, которым с этого дня предстояло 6 недель жить общей жизнью. Жизнью интенсивной, так как для огромного большинства отъезжающих впечатления от заграничной жизни и культуры совершенно новы. Короткое прощание с провожающими, остающимися родными и близкими; прощание без тоски и печали, по крайней мере со стороны уезжающих, слишком занятых предвкушением нового, – и поезд тронулся.

После суеты и небольших пререканий, все оказались на своих местах и начали жадно всматриваться в соседей, с которыми свела их судьба на такой интересный, полный ожидания перемен отрезок времени, который в будущем мог изменить их жизнь.

Брестский вокзал в 1911 году

Помню, я в первый же вечер обратила внимание на силуэт девушки у противоположного окна. Меня привлек ее взгляд: грустный, даже скорбный. Она стояла и смотрела в окно. Я не знаю, что или кого она там видела; может быть, еще тех, с кем она только что простилась. Ее взгляд запал мне в душу.

Я была не одна и не чувствовала себя одинокой: со мной было еще три знакомых мне человека. Мы вчетвером держались и тогда, и потом дружной, тесной компанией.

Меня заинтересовал тогда еще наш проводник, быстро, энергично и умно сорганизовавший нашу группу. Организация была необходима; ждать, пока познакомятся между собой все эти люди, немыслимо. Он разбил нас на группы, назначил старост – во всяком случае, хотя бы до Вены.

В нашей группе оказалось восемь человек, в нее вошла и та девушка с грустными глазами, и мы в первый же вечер вместе пили чай. При записи в группу я узнала, что ее зовут Александра Васильевна Яхонтова. На другой день она все больше и больше привлекала мое внимание. Причиной тому было ее необыкновенное сходство с моей сестрой Дуней; она ее напоминала до странности. Чем? Своей фигурой, манерами, каким-то неуловимым выражением лица. И это было странно, потому что Александра Васильевна была совершенно другим человеком, с другой психофизической организацией. Чтобы проверить свое впечатление, я спросила об этом Татьяну, мою подругу, она тоже была поражена этим сходством и, не дав мне договорить, быстро ответила: «Удивительно похожа!»

Присматриваясь к Александре Васильевне, я почему-то представила себе, что она народная учительница и непременно левая, вернее – из левых социал-революционеров. Тот грустный взгляд, который я запомнила у нее в первый вечер, был не всегда. И все же в первые дни она была очень серьезна. Она много говорила со своей соседкой, которая, как она потом мне рассказывала, ей очень понравилась.

Еще до Варшавы, т. е. в первые два дня пути, мы как-то сошлись с ней на площадке вагона. Она стояла одна, и мне хотелось с ней заговорить – я подошла ближе. Начался разговор со взаимного представления, а потом я спросила не народная ли она учительница. Она заинтересовалась этим моим предположением и сказала, что она учительница средней школы и курсистка. Этим объясняется моя ошибка, так как мне кажется, что у народных учительниц, идейных, и у курсисток есть общая отметка интеллигентной простоты. Не помню, как это вышло, но только в эту беседу я рассказала ей много о себе, о своей собственной педагогической деятельности, о ее внешних рамках; рассказала и о моей майкопской высылке. Она слушала меня с почти сосредоточенным вниманием, что, вероятно, и возбудило во мне желание рассказать ей о себе. Изредка она задавала мне какой-нибудь вопрос, но так осторожно, будто боялась слишком близко коснуться моей больной души. Вид у нее был немного удивленный. Но потом уже более доверчивым тоном она меня спросила, как я могла сразу, чуть ли не с первого слова оказать незнакомому человеку столько доверия. Это ее, очевидно, поразило. Я ей ответила, что со мной это не всегда бывает, но в данном случае я не боюсь ошибиться, и затем спросила ее, правильно ли мое предположение, что она социал-революционерка. Она улыбнулась, но ответила мне, что не причисляет себя к партии. Уже в первую беседу обнаружилось ее удивительное умение, даже не умение, а свойство, так как это делалось помимо ее воли, привлекать к себе людей и заставлять их распускаться, как бутон, раскрывая свою душу. Татьяна, в противоположность мне, отнеслась к ней с некоторым недоверием, в чем было виновато, я думаю, ее сходство с Дуней, которую Татьяна почему-то недолюбливала. Но уже через несколько дней, когда я как-то ей сказала, что Александра Васильевна, как мне кажется, человек очень мягкий, чуткий, в противоположность Дуне, она ответила: «Ну, и она, наверное, разная!» Даже спустя уже недели две она признавалась мне, что никак не может отнестись к ней непредвзято, что продолжает в ней видеть Колобка, как прозвали мою сестру.

В Варшаве я, как ни странно, Александру Васильевну не помню. Может быть, потому, что это был первый город, который нам пришлось осмотреть, и внешние впечатления заслонили от меня людей. Я помню только мою другую подругу Люсю, так как беспокоилась из-за ее усталости; она отставала от группы, и ее приходилось все время поджидать. Из всей нашей компании Люся была, пожалуй, самой слабой.

Варшава. Вид на Большой Королевский замок со стороны реки Вислы. Фото начала ХХ века

Варшава. Лазенковский дворец. Фото начала ХХ века

Из варшавских впечатлений прочно остались в памяти, во-первых, королевский дворец, в котором поражает низкое желание его обитателей во всех мелочах подчеркнуть свое господство: Тронный зал с громадным портретом Николая I на месте трона польских королей; часы с инициалами Александра II вместо польского герба. И во-вторых, произвел впечатление своим изяществом маленький дворец Станислава Понятовского в Лазенках. Понравились мне также варшавские парки и тот дух большого европейского города, который мне был знаком еще по Риге и который я люблю.

В ночь с 21 на 22 июня мы должны были пересечь границу, и эта ночь останется для меня памятна навсегда.

Итак, поезд подошел к Границе. Уже перед станцией мы немного волновались; проводник нас предупредил, чтобы мы приготовили свои паспорта, так как их сейчас у нас отберут для проверки. Послышался звон шпор, явился охранитель душ российских граждан и унес куда-то с собой наши паспорта. Был поздний вечер. В вагоне, слабо освещенном лампами, стоял полумрак. Чувствовали мы себя скверно, как-то ослабленно, будто действительно в чем-то провинились, и нас сейчас поймают с поличным или опять вышлют в какую-нибудь Тмутаракань. Пока проверяли наши паспорта, нас попросили перейти в другой поезд. Там вагон был старого образца с неподнимающимися спинками сидений, и в нем стоял тот же полумрак, что и в предыдущем вагоне первого поезда. И вот здесь разыгралась та трагикомическая история, которая может возникнуть, кажется, только у нас на почве всеобщей и хронической испуганности российских граждан. Я вышла на платформу с кем-то из товарищей. Вдруг прибегает Мария Петровна с испуганным лицом и сообщает, что в вагоне неладно: какой-то незнакомый молодой человек быстро вбежал в наш вагон, бросил на первое попавшееся место небольшой чемодан и быстро скрылся. Публика окружила таинственный чемодан, высказывая даже подозрения, не бомба ли в нем. Только немногие, в том числе и Александра Васильевна, выразили мысль, что это, вероятно, просто пассажир, торопившийся взять билет, так как никому нет никакого расчета подбрасывать бомбу при выезде из нашего любезного отечества. Конца сцены ни я, ни Александра Васильевна не видали, так как ушли с места происшествия, перестав им интересоваться. Потом мы узнали, что таинственный чемодан так же быстро исчез, как и появился: тот же молодой человек опять быстро вбежал в вагон и, схватив его, улетучился.

Поезд стоял на станции долго, что-то больше получаса; за это время жандармы успели проверить наши права на выезд из Отечества в чужие страны. В вагон вошел жандарм с пачкой паспортов и раздал их, вызывая всех по фамилиям; в каждом паспорте оказалась отметка о пересечении границы.

Наконец все закончилось. Двери захлопнулись, и поезд тронулся с места. Помню, что я стояла у окна и напряженно всматривалась в ночной мрак: сейчас мы будем в Австрии. Мне даже удалось увидеть какую-то светлую линию, неясно рисовавшуюся на темном фоне ночи. Наверное, это была какая-нибудь небольшая речка. Поезд шел недолго, около 20 минут, и остановился на станции Щаково. Послышалась немецкая речь, на платформе мелькнули австрийские кепи. Мы забрали наши чемоданы и длинной вереницей, возбуждая внимание публики, которая была тогда еще для нас новым впечатлением, направились в зал таможенной ревизии. Австрийские чиновники с какими-то каменными лицами, с официальной выправкой и жесткой речью мне очень не понравились. Осмотрели они наши вещи довольно-таки быстро, отрывисто спрашивая: «Haben Sie Tabak?»[1] Впоследствии в течение нашего полуторамесячного путешествия нам еще пять раз пришлось подвергаться таможенному досмотру, но ни один не оставил того неприятного чувства, какого-то незаслуженного оскорбления, как этот осмотр. Может быть, потому, что был первым. Чувство это усилилось, когда при выходе из зала, уже в дверях, австрийский чиновник потребовал предъявить паспорта с отметкой о визе австрийского консула. Я знала, что у граждан свободных стран чиновник не может потребовать паспорт для такой проверки, и почувствовала в этом жесте презрительное отношение западноевропейского человека к русским «рабам».

Мы вернулись в наш вагон, и поезд снова тронулся. Мы были уже заграницей. Наш руководитель, дотошный Эфрос, слегка улыбаясь, раздал нам значки нашей экскурсии. Отныне мы в свободной стране и составляем общество – verein, и уже никто не может нас отправить в участок за принадлежность к неразрешенному сообществу или партии.

Эти значки, эта мысль о какой-то другой среде, где легче дышать, где считаются с человеческим достоинством, подняли немного упавшее настроение публики.

Опять остановка и пересадка уже в австрийский поезд. Помню я длинную платформу, по которой мы шли, неся в руках свои тяжелые чемоданы, помню поезд с немецкими надписями, с выкрашенными в темный цвет вагонами. Хорошо помню внутренность вагона с длинными и узкими лавками, настолько длинными, что на каждую усаживалось по 5 человек. Помню первую бессонную ночь в заграничном поезде, быстро, непривычно быстро, уносившем нас от границы.

Наша русская публика, не привыкшая к всенощным бдениям, делала невероятные усилия, чтобы склонить куда-нибудь голову и вздремнуть; австрийский кондуктор, несколько раз проходивший по вагону в течение ночи, свирепо поглядывал на спящих, с досадой лавируя между ногами людей, примостившихся на чемоданах в проходах. Я помню в эту ночь нашу красавицу Наталию Павловну. Она, добрая душа, учила соседей, как лучше разместиться, чтобы было просторней, и старалась оживленным разговором победить сон; она разговаривала, кажется, с кем-то из студентов. Не помню темы их разговора, но помню, что у меня сложилось представление: «Это человек с идеалистическим пониманием жизни». Она изнемогла только под самое утро, и ее куда-то пристроили.

Общий вид Вены. Фото начала ХХ века

Александра Васильевна спала, прикорнув на своем узелке. Я почти не спала, несколько раз в течение ночи выходила на площадку вагона и даже на платформу, боясь отойти далеко, пока не уразумела смысл каких-то возгласов кондуктора, предшествующих захлопыванию двери вагона. «Einsteigen!»[2] – повелительно приказывал голос кондуктора. И только после этого поезд трогался. Утро. Скоро поезд прибудет в Вену.

Эфрос отобрал у нас записочки, на которых мы должны были указать, кто с кем желает жить. Я указала свою компанию. Александра Васильевна записалась с Марией Семеновной Адаменковой.

Я смутно помню первый момент прибытия в Вену. Помню только громадный вокзал; помню, как нас вели куда-то и опять снаружи осматривали наши вещи: есть ли на них значок таможенного досмотра, что снова кольнуло сердце неприятным чувством – с вокзала не выпускали без этого осмотра.

Когда мы вышли из вагона, уложили свои вещи на повозку, присланную из отеля, вдруг обнаружилось, что Татьяна забыла в вагоне свой фотографический аппарат. Мне, как знающей немецкий язык, пришлось ее сопровождать; мы кое-как пробрались через массу рогаток, везде объясняя, что нам нужно; поиски наши увенчались успехом. Нас все время сопровождал кто-то из местных служащих. Дав нашему благодетелю «на чай» 30 копеек русскими деньгами – он остался очень доволен, – мы кое-как с его помощью выбрались из вокзала. Оказалось, что группа наша уже уехала, а для нас оставили франтоватого студента, который ехал с нами и который не в первый раз ездит по заграницам. Он привел нас на трамвайную остановку, мы сели в трамвай, и после длинного путешествия через весь город мы оказались у подъезда Hotel Neuvau. Довольно долго нам пришлось ждать в вестибюле гостиницы, пока наш проводник с представителями комиссии распределили нас по комнатам.

Наконец мы вчетвером оказались в довольно большой комнате на третьем этаже с золоченой мебелью, громадной двуспальной кроватью посередине, с донельзя неприличными картинками на стенах. Я сняла все картинки и убрала их в угол. Комната достаточно просторная и светлая; два окна выходят на улицу. Умывшись и переодевшись, я пошла искать Александру Васильевну. Оказалось, что она с Марией Семеновной в этом же этаже, в маленькой, полутемной комнатке, так как окно их выходило во двор – такой колодец, очень узкий.

За время нашего трехдневного пребывания в Вене я несколько раз заходила в эту комнатку, когда мне хотелось видеть Александру Васильевну, но не всегда заставала там ее обитательниц. Однажды, отыскав Александру Васильевну, я вместе с ней отправилась в указанное нам кафе пить кофе. И опять я была с ней излишне откровенна. Рассказала, как мне плохо жилось в ссылке, далеко от своих близких.

Время до обеда было оставлено для группы свободным, так как чувствовалась крайняя необходимость отдохнуть после бессонной ночи, но отдохнуть нам никому не пришлось: новые впечатления создали некоторое нервное возбуждение, которое, несмотря на ясно чувствуемую усталость, мешало лечь и уснуть. Мы делились впечатлениями, и Александра Васильевна была все время с нами, в нашей компании. Спала только, кажется, одна Люся, да Мария Петровна прилегла на полчаса. До обеда мы успели еще где-то побродить вчетвером. Обед назначен был около двух часов в Hotel Palas, отстоящем довольно далеко от нашего Neuvau.

Мы благополучно отыскали большое здание отеля и тот зал, где был назначен обед, три стола длинных во всю залу. Когда мы туда явились, оказалось, что там обедает другая группа из итальянского маршрута. Мы все с интересом всматривались в сильно загорелые, утомленные лица этих экскурсантов, возвращавшихся с юга, из Италии. Александра Васильевна сейчас же выразила желание поговорить с товарищами, и вскоре разговаривала с кем-то из их группы, глядя на них тем же своим сосредоточенным внимательным взглядом. Подойдя снова к нам, она передала свой разговор: они очень довольны поездкой, но сказали, что очень много зависит от руководителя группы. А мы как раз чувствовали некоторое недовольство нашим проводником. Свои обязанности он выполнял безукоризненно, но очень резко обрывал каждого, кто подходил к нему с каким-нибудь вопросом, прямо к его обязанностям не относящимся. И мы избегали к нему обращаться, боясь услышать краткое: «Это меня не касается!» И Александра Васильевна поинтересовалась поэтому какие отношения с проводником у этой итальянской группы. «Их группа тоже недовольна проводником», – сказала она. Но оказалось, что недовольство у них другого характера, нежели наше: оно возникало именно на почве слишком буквального исполнения проводником своих обязанностей. Им не хватало времени на себя: были бесконечные экскурсии, от которых они очень устали. Впоследствии мы несколько раз сталкивались с другими русскими группами, и, кажется, столько же раз имели возможность убедиться, что, несмотря на первоначальное недовольство, наша группа редкая по организованности, а наш проводник умеет сделать для нас все от него зависящее, например, незаметно устранить многие неудобства, от которых страдали другие группы. Мы поняли, что единственным недостатком нашего Эфроса была его нетерпимость и неумение найти ту границу, за которую нельзя переходить в отношениях со взрослыми людьми, его некоторая нетактичность. Помню, например, как перед нашим самым первым обедом он сделал заявление, в котором просил нас платить за взятое сверх menu сейчас же, не дожидаясь конца. Это первое заявление мы приняли как должное, но, когда оно стало чуть ли не регулярно повторяться перед каждым ужином и обедом, мы почувствовали сначала недоумение, а затем и некоторую обиду. Это все привело к тому, что после какого-то его заявления в том же роде уже в вагоне, в котором мы ехали из Вены в Мюнхен, Александра Васильевна, которую давно раздражал его резкий тон, наконец не вытерпела. Она подошла к нему и со сдержанным спокойствием сказала, что нас оскорбляют его слова. Он холодно ответил ей, что не в первый раз ездит с группой и знает: всегда находятся люди, не исполняющие то, о чем он напоминает. Александра Васильевна на это ему возразила: не все группы одинаковы, и при большей наблюдательности он должен был бы заметить, что наша группа достаточно интеллигентна для того, чтобы не относиться к ней как к классу несовершеннолетних детей. Но я забежала вперед. Здесь же, в этой зале, мы впервые почувствовали, что не в России. К нам подошел человек, довольно сносно владеющий русским языком и до обеда предложил посмотреть у него открытки и русские книги заграничных изданий. Мы купили несколько книг с каким-то странным чувством: дух свободы повеял на нас с этих так знакомых с виду страниц, которые там, в России, мы читали наедине или в близкой компании, передавая тайно эти запрещенные книги другим, а здесь они продаются в зале отеля открыто.

После обеда представители комиссии прочли нам выработанную программу осмотра Вены. Так как на другой день с утра намечалось посещение картинной галереи князя Лихтенштейна в «Moderne gallerie», то г. Соколовский, наш будущий гид по картинным сокровищам Вены, после ужина прочел нам лекцию об искусстве.

Это было первое наше посвящение в те современные художественные интересы, от которых так далека нынешняя русская интеллигенция. Несмотря на усталость и сонное настроение публики, лекция дала много: Соколовский познакомил нас с азбукой искусствоведения, кратко рассказал историю школ, сменявших друг друга, указал характерные признаки художественных стилей. Он иллюстрировал свою лекцию снимками с картин некоторых художников. Но в его изложении каждое имя художника выступало не в своей индивидуальности, а в своей типичности, как представителя той или иной школы, того или другого течения. После этой лекции уже не дико звучали для нас слова: стиль барокко, нидерландская школа и прочее; они облеклись в плоть и кровь. Александра Васильевна тоже нашла лекцию интересной, хотя несколько суховатой.

После лекции нас снова предоставили самим себе. Все послеобеденное время до ужина мы опять бродили по улицам Вены, не отходя далеко от наших двух отелей. Мне Вена казалась странно знакомой, и я наконец сообразила, что город похож на Ригу. Затем мы зашли в магазин, так как Татьяне нужно было купить себе кофточку. Здесь случился маленький эпизод, охарактеризовавший Александру Васильевну с новой стороны. Она вдруг увлеклась покупкой кофточек, да так, что я сначала смотрела на нее с недоумением; потом она мне понравилась своей непосредственностью, своей способностью отдаться всецело каждому впечатлению; я любовалась ею. Но она быстро потухла, когда мы вышли из магазина, и была, очевидно, собой недовольна, так как у нее проскользнуло что-то вроде похвалы мне за мое спокойствие и благоразумие.

Мы были похожи на провинциалов, которые с подобострастием и некоторым чувством вины смотрят на столичных жителей и каждую разницу в поведении и в одежде воспринимают как собственный недостаток и пытаются все же этим «столичным» подражать. Мы поговорили об этом с Александрой Васильевной и вспомнили Герцена, который писал: «В Европе люди одеваются, а мы рядимся и поэтому боимся, если рукав широк или воротник узок».

Под конец отправились мы вымыться в «Marienbad»; чистота там замечательная, даже ванна выложена чистой простыней, но вымыться по-настоящему, т. е. так, как мы привыкли: мыть не только тело, но и голову, с помощью ванны и душа нет никакой возможности. И все же я ухитрилась вымыть и голову.

Часов в 9 нас повели ужинать еще в какой-то ресторан, где нас угостили рисовой кашей с мясом, так наперченным, что во рту все горело от первого же куска. Из ресторана все отправились в парк смотреть светящиеся фонтаны; не пошли только двое, я и Мария Петровна. Погода к вечеру испортилась, дул сильный и холодный ветер, и я боялась простудиться с мокрой головой. Мы пошли вдвоем с Марией Петровной домой, в отель; дорогой я замерзла и потом сильно поплатилась за этот вечер и за мокрую голову, и за перченую кашу.

Вена. Улица Грабен. Фото начала ХХ века

Наши вернулись часов в 11, но по их рассказам я не могла себе представить картину светящихся фонтанов, так хаотично и взахлеб они об этом рассказывали.

Следующее утро до самого обеда было посвящено осмотру художественных галерей. Так, галерея Лихтенштейна оставила во мне впечатление иллюстрации лекции Соколовского, но я думаю, что это и не могло быть иначе при таком беглом осмотре. Соколовский старался внести систему в наше обозрение; ему приходилось водить нас из зала в зал, возвращаться обратно, так как в этой частной галерее картины расположены по личному капризу ее владельцев. Илья Семенович в своих объяснениях опять подчеркивал не индивидуальные особенности творца той или другой картины, а его типичные черты. При таком осмотре у меня осталось в памяти мало интересного. Помню только портрет работы Рафаэля, поразивший меня соединением телесной и духовной красоты, и портрет молодого офицера на картине Рембрандта.

В другой галерее, Moderne gallerie, впечатление получилось иное. Здесь многое было понятно и без объяснений; например, великолепная статуя Менье «Молотобоец». А что было непонятно с первого взгляда, то Илья Семенович постарался заставить нас самих увидеть. Особенно помню картину «Поцелуй» незнакомого мне художника Климта. Когда мы вошли в небольшой зал, в котором в полуоборот к свету на отдельном мольберте стояла эта картина, то все невольно обратили на нее внимание, и у всех вырвался один и тот же вопрос: «Что это такое?» Представьте себе золотой фон, как на иконе, и на нем какие-то цветные пятна, в первый момент даже не дающие впечатление целого; Соколовский заставил нас всмотреться, и тогда на золотом фоне ясно выступили две фигуры: стилизованная фигура девушки с опущенными вниз руками, с полузакрытыми глазами, чистая и нежная, как весеннее дыхание ветерка, и рядом с ней фигура целующего ее крепкого, прекрасного, загорелого, темнокудрого юноши. И как-то понятен стал золотой фон чистой, юношеской, первой любви. Соколовский постарался дать нам почувствовать разницу между законченными, ясными картинами старой школы, и недоговоренными, туманными, стремящимися создать настроение картинами новейшего импрессионизма.

Когда мы говорим о такого рода искусстве, у меня в памяти встает когда-то виденная картина: темный-темный фон, на котором еле намечается фигура стоящей спиной к зрителю согнувшейся молящейся старушки; ее лицо, чуть-чуть повернутое к зрителю, освещено двумя мигающими перед иконой свечками. Образа ясного нет; все теряется во мраке какой-то ветхой, деревенской, еле освещенной желтыми огоньками свечей церкви. Но сколько здесь настроения! И прав был Соколовский, что такая незаконченная картина возбудит гораздо больше чувств; будет тянуть посмотреть на нее еще раз и еще раз; и даст больше ощущений и мыслей, чем чисто и красиво, даже изящно выполненная картина художников старой школы.

Вечером того же дня мы пошли в развлекательный район, который назывался Пратер. Мне уже нездоровилось, у меня болела голова, а между тем мне не хотелось пропускать что-либо из программы. С Татьяной вдвоем мы отправились в аптеку около Пратера. Аптекарь, без рецепта врача, не хотел дать нам ни фенацетину, ни пирамидону, ни кофеину и, наконец, в отчаянии воскликнул: «Да что же вы спрашиваете все то, что я не могу вам дать!» А когда мы ему сказали, что у нас дома в Петербурге и фенацетин, и пирамидон дают в аптеках без рецепта, он недоверчиво посмотрел на нас и объявил: «Но этого не может быть: ведь в России все гораздо строже, чем у нас». Наконец он дал какого-то порошка, от которого действительно головная боль немного прошла.

Весь вечер мы пробродили на народных гуляньях Пратера; ездили на американских горах, где на спусках визжали дружным хором все, кто там находился, и местные венцы, и мы; поднимались в вагончиках на колесе, откуда видно было почти всю Вену; жаль только, что уже темнело. Бродили между публикой; смотрели, как наслаждаются на качелях и взрослые, и дети. Мы сами веселились от души, а многие, как расшалившиеся дети, не прочь были прокатиться на американских горах по нескольку раз. Татьяна, боясь за мое здоровье, удерживала меня от этого второго катания; наконец, когда это ей не удалось, уселась в кабинке рядом со мной, чтобы держать меня, но оказалось, что держать пришлось мне ее. На одном из крутых спусков она посмотрела вниз, и у нее закружилась голова. Третий раз мы не поехали: благоразумие взяло верх. Когда нам наконец надоела сутолока, мы прошли длинную, почти темную аллею и очутились в первоклассном кафе, где за чашкой кофе слушали хорошую музыку. Музыки в Пратере было вообще очень много, и музыка неплохая. Мы веселились весь вечер.

Возвращались мы по подземной дороге, и в вагоне пели хором; выходило довольно нестройно, но все были довольны и веселы. Хорошо удалась только с первого же раза песня: «С Волги-матушки широкой», которая потом стала самой любимой песней нашей группы. Тогда, в тот вечер, в радостное настроение приводила сама возможность петь хором и не бояться при этом нарушить общественную тишину и спокойствие. Мы были похожи на вырвавшихся из-под не в меру строгой опеки детей, или на человека из анекдота, который говорил о своих парижских впечатлениях: «Говоришь себе на улице эгалитес, фратернитес[3]… и никто ничего!»

Памятник императрице Марии Терезии в Вене. Фото начала ХХ века

Александра Васильевна была весела, лицо ее светилось каким-то внутренним светом, и я с удовольствием смотрела на нее. Ее, очевидно, тоже возбуждала эта атмосфера, хотя в ее словах в тот вечер проскальзывали иногда и грустные нотки. Она, кстати, заметила, что наше приподнятое настроение возникло не по внутренним, а по внешним причинам – отсутствия запрещения. И как потемнело ее лицо, когда на предложение спеть революционную песню откликнулись не все сразу, а многие как-то по привычке боязливо осмотрелись. И какая боль была в ее глазах, когда в этой веселой атмосфере наидобродушнейший, но не чуткий Леонид Львович вздумал запеть: «Вы жертвою пали!» – «Товарищи! Эта песня здесь неуместна!» – прозвучал ее предостерегающий голос.

Следующее утро было посвящено внешнему осмотру города. Наш руководитель привел нас прежде всего на площадь к пышному памятнику Марии Терезии. Площадь представляет собой сад с множеством цветов, с бьющими там и здесь фонтанами, с усыпанными гравием дорожками. Вообще в Вене много цветов, очевидно, венцы любят их; и это придает городу отпечаток какого-то изящества. Даже фонари украшены цветами. Цветы и умело посаженная зелень является там прелестной декорацией ко многим памятникам. Площадь Марии Терезии с двух сторон замыкается двумя одинаковыми зданиями, двумя музеями; с одной стороны здание музея изящных искусств, с другой – естественно-исторического музея.

Затем мы прошли во двор королевского дворца, где в 12.30 ежедневно бывает смена дворцового караула – даровое зрелище, на которое сходится масса народу. Прошли мы и по чудной Ringstrasse, обращая внимание на замечательные здания оперы, парламента, университета, здание городской ратуши и изящнейшей Votivkirche[4]. Видели памятники Гёте и Шиллеру, поставленные один против другого. Около здания парламента наш руководитель обратил наше внимание на фонтан перед главным фасадом. В этом фонтане вода не меняется; все одна и та же вода в вечном движении поднимается вверх и падает вниз красивыми каскадами.

По ring-у мы вышли к Дунайскому каналу, несущему мутную-премутную воду; полюбовались на реку, посмотрели на поезд подземной дороги, так как в некоторых местах подземная галерея выходит у одной стороны реки на свет божий.

Побывали мы и в народном саду, где стоит памятник убитой императрицы Елизаветы – изящный, из белого мрамора, с большим вкусом декорированный растениями и цветами; перед ним – бассейн, с небольшими фонтанами, с массой водяных цветов.

После осмотра новой Вены мы отправились в кварталы старинного гетто (Yudenstrasse), узкие улицы которого до сих пор заселены евреями. На маленькой площади средневекового города стоит так называемый памятник чуме, памятник стихийному бедствию малокультурного человечества.

Наконец добрались до гигантского собора Святого Стефана. Внутри шла служба и, чтобы не мешать молящимся, мы были там недолго. Это чувство неловкости помешало мне запомнить внутренность собора. Наружный же вид его пробудил во мне то чувство величия и суровой красоты, которое часто является при виде именно старинных памятников. Прошедшей жизнью веяло от этих стен, от этих грубых скульптур, от кафедры снаружи церкви, с которой когда-то раздавались огненные слова проповедей.

Шёнбруннский дворец в Вене. Фото начала ХХ века

После обеда другой наш гид, г. Звездич, повел нас осматривать парламент, а перед этим он нас просветил по поводу сложного национального вопроса в австрийском парламенте, рассказал о различных народностях, населяющих разноплеменную монархию Габсбургов, желающих каждая говорить на своем родном языке и жить в своей культуре. Рассказал о дебатах в парламенте из-за этого даже тогда, когда вопросы не касались национальности. Социалистическая партия выдвинула экстерриториальное решение национального вопроса, и Звездич сказал, что, вероятно, социалисты выиграют. После этих разъяснений осматривать парламент было намного интересней. В зале заседаний, глядя на ряд статуй с суровыми лицами, олицетворяющих собой государственных людей старого и нового мира, мы представляли себе и сидящих против них на центральных скамьях социалистов, теперь творящих контуры будущей жизни человечества. Звездич обратил наше внимание на скульптуру наверху здания – колесницу, в которую запряжены четыре горячих коня. Ему кажется, что эта группа может служить эмблемой этого парламента.

Последний вечер в Вене мы провели в Шёнбруннском парке. Попали мы туда довольно-таки поздно, когда зоологический сад уже закрывался. Мы успели только заглянуть в него и дали друг другу слово, впоследствии, к сожалению, не исполненное, побывать в нем на обратном пути. Сам английский парк Шёнбруннского дворца не очень мне понравился; я не люблю гладко выстриженные деревья. Но все же очень красив был вид на фонтан и дальний павильон на горе (нас сняли на фоне этого вида), хороши расчищенные дорожки, по которым мы взбирались на эту гору. Вид оттуда, как с Воробьевых гор в Москве, открывает раскинувшийся внизу огромный город, как оказалось, лежащий в долине, а вокруг города – сплошной лес. Уже смеркалось, но этот прекрасный вид на город и лес остались в моей душе! Мы там долго стояли; картина постепенно тускнела, кое-где закрываясь туманом; начал накрапывать дождик. Мы с Александрой Васильевной стояли под дождем и любовались городом и спуском вниз по скату холма. Нас догнала Татьяна, мы стали спускаться вместе, но все же усиливающийся дождик нас прогнал под крышу.

Вечер закончился в зале какого-то ресторана тут же, около Шёнбруннского парка, где ужинали вместе две группы, наша и еще какая-то. После ужина наши руководители уговорили нас устроить совместную вечеринку и вместе попеть хором, но, к сожалению, вечеринка плохо удалась. Кто-то, кажется Дина Георгиевна, играла на рояле; одна из наших экскурсанток пела красивым контральто, но с цыганским надрывом, что мне очень не понравилось; потом мы спели несколько песен хором, но веселье не налаживалось, и мы заторопились домой.

25 июня был день переезда из Вены в Мюнхен. Мне с утра уже очень нездоровилось, а тут еще я страшно устала, когда бежала за проводником на вокзале, боясь от него отстать. Вышло это из-за того, что я с одним из наших старост должна была закупить на всех провизию на дорогу: как всегда, понадобился мой немецкий язык.

На границе Германии таможенный досмотр был поверхностный: чиновник накладывал значки часто даже не открывая чемоданы. Рядом со мной стояла девушка в полном альпийском костюме, который я тогда видела впервые; она просто протянула свою альпийскую сумочку и ей сразу же наложили значок. Но с Татьяной, тем не менее, произошла история: ее водили в таможню из-за нераскрытой коробки московских конфет, но когда узнали, что в группе 46 душ и рассчитали, что одна коробка конфет на 46 человек – это немного, отпустили с миром.

Я с жадностью смотрела в окно, когда поезд шел от австрийской границы к Мюнхену. Пейзаж менялся и из холмистой равнины превращался в горную страну. Я люблю горы, и поэтому, несмотря на усиливающее недомогание, не отрывалась от окна. На мгновение мелькнула снежная вершина, и я позвала Александру Васильевну подойти к окну. Оказалось, что она никогда не видела гор. Пока горы были не очень высокие с довольно-таки округлыми и мягкими очертаниями, но изредка попадались голые дикие скалы.

На станциях мы видели людей в горных костюмах; были и интеллигентные семейства, и одиночки, а иногда попадались тирольские горцы. На одной станции наша молодежь зазвала в вагон четырех тирольских парней-новобранцев в красивых национальных костюмах. Как они были хороши! Сильные, загорелые и веселые. Они пели под аккомпанемент какой-то переливающейся музыки, плясали, да так весело, что никто из нас не смог удержаться от смеха.

К концу нашего пути, к вечеру, мне сделалось очень нехорошо, и все наши, и Татьяна, и Мария Петровна, и Александра Васильевна очень внимательно и нежно старались мне чем-нибудь услужить. Я попросила Эфроса при распределении помещений, когда мы приедем, устроить меня куда-нибудь как можно скорее.

Поезд подошел к Мюнхенскому вокзалу. Здесь нас ждала такая сердечная встреча со стороны живущей в Мюнхене русской колонии. Этого, конечно, никто из нас не ожидал. Они к нам были так предупредительны и внимательны, что мы сразу почувствовали себя как дома, и все они стали для нас как давно знакомые, но уехавшие люди.

Меня, как больную, хотели поселить отдельно в какой-то пансион в комнате на пятерых вместе с нашими «слабыми» и «нервными». Мне они очень не нравились, особенно одна дама – декадентская, модернизированная фигура с красными накрашенными губами, томным взглядом и странными стилизованными туалетами. «Не надо, Наталия Николаевна, не ходите туда, здесь мы будем все за вами ухаживать», – просила Александра Васильевна; то же говорили Татьяна и Мария Петровна. И я осталась вместе со всеми в общежитии, куда мы пошли с вокзала пешком, предварительно отправив наши вещи на повозке.

Помещение для нас оказалось приготовлено на хорах большого зала евангелической гостиницы. Там стояло 25 кроватей с чистым бельем и умывальниками. Эта простая обстановка для меня и моих друзей была намного ближе и приятней, чем позолоченная мебель и неприличные картинки в прошлой гостинице. Нам сейчас же обещали ужин и чай, которому мы очень обрадовались.

Задушевный прием Мюнхенской русской колонии заставил почувствовать не только благодарность, но и чувство вины: ведь эти люди, из которых многие попали в чужую страну не по своей воле, относились к нам как продолжателям их борьбы, а мы были только сочувствующими обывателями. Мы с Александрой Васильевной очень хорошо поняли друг друга, когда она присела ко мне на кровать и поделилась этими своими чувствами. Меня же упорно преследовала мысль о Сереже – ведь он тоже где-то здесь, на чужбине.

Я была больна, у меня был жар около 39 градусов. И когда я рассказала Александре Васильевне о Сереже, – заплакала. Она постаралась меня успокоить, нежно поглаживая по голове, чутким сердцем своим понимая, что слов никаких не надо.

В этот же вечер я убедилась в наблюдательности Эфроса: к нему обратились товарищи из русской колонии с просьбой указать, кому из группы можно безусловно доверять, и он назвал между другими и Александру Васильевну. Помню ее удивленный взгляд, когда она мне это передавала, и ее слова: «Я не ожидала от Эфроса такого доверия и внимания». Вечером они с Марией Семеновной Адаменковой, с которой всегда жили вместе, ушли в гости; мне очень хотелось пойти с ними, но я была не в состоянии двигаться.

Я лежала наверху, на своей кровати, а внизу в зале проходила вечеринка, устроенная в честь нашего приезда. Из-за жара я все воспринимала как-то неясно и расплывчато. За мной, как внимательная няня, ухаживала Мария Петровна и поила меня чаем.

Я прохворала все 6 дней, пока группа находилась в Мюнхене, немного оправившись только к концу. Поэтому этот город для меня как бы пропал, но я его, можно сказать, даже полюбила по рассказам других, когда они возвращались вечером уставшие, но абсолютно довольные после бесконечных экскурсий по городу и посещений музеев.

Буквально на следующий же день как мы оказались в Мюнхене, Эфрос пригласил для меня доктора, добродушного немца с широкой приветливой физиономией. Он распорядился устроить меня поспокойнее, и для меня был взят в гостинице отдельный номер с двумя кроватями. Днем я там почти все время была одна, правда, среди дня и вечером иногда заходили ко мне наши, а Татьяна же со мной ночевала.

Однажды, кажется, это было на третий день нашего пребывания в Мюнхене, когда я была одна, вдруг отворилась дверь и… вошел Сережа, которого я не ждала почему-то тогда. Я ужасно обрадовалась. Расцеловались мы с ним, и я принялась рассматривать его побледневшее, похудевшее лицо. Видно, что несладко ему жилось в Париже. Но вид… вид… Несмотря на, как потом оказалось, очень потрепанный костюм, вид он имел настоящего джентльмена. И я думаю, что это не только из-за его парижского костюма. Когда я его видела последний раз в Сибири, меня тогда тоже поразило его изменившееся мужественное лицо.

Наши с тех пор часто оставляли нас одних – очевидно, из деликатности, и мы с ним успели об очень многом переговорить, что было важно для нас обоих. Но потом и Сережа пропадал, увлекшись осмотром чудного города. Устроился он в нашей ванной комнате; но там было прекрасно, и царила та же безукоризненная немецкая чистота, что и во всем отеле.

Вспоминая сейчас Мюнхен, я прежде всего вижу свою комнату с окном, выходящим на крышу. Я часто и подолгу стояла или сидела у открытого окна, когда яркое ласковое солнце возвращало меня к жизни. Я наблюдала, как на противоположной стороне двора в окнах, тоже выходящих на крышу, мелькали фигуры сестер милосердия. Они жили в большом общем дортуаре; утром вставали рано, часов в 7, и все вместе куда-то исчезали. Я видела, как одинокая фигура в черном платье, убирая дортуар, вытаскивала на покатую крышу матрацы и подушки, усердно чистила их и жарила на солнце. Налево внизу был виден сад-двор глазной лечебницы в большом и красивом белом здании с громадными окнами. В нижних окнах часто мелькали фигуры врачей, сестер, больных – очевидно, на приемах; а в верхних окнах и на обширных террасах бродили или лежали почти неподвижно в chaise-longue люди в светло-серых халатах. На дворе гуляли ребятишки разных возрастов, начиная с двухлетних и кончая мальчиками лет по 12-13. Я любовалась этими ребятами, особенно отмечая их ласковое, внимательное отношение к малолеткам. Иногда среди них появлялась сестра в медицинском халате и тоже очень ласково что-то им говорила.

Я помню свой первый визит к доктору. И хотя он жил через улицу, для меня это было большое путешествие, так как я чуть не падала от слабости.

Последние два дня я немного побродила по городу одна, не уходя далеко от отеля. В конце улицы я нашла очень хороший сад, опять своей чистотой и выхоленностью напомнивший мне рижский Anlagen. В саду я увидела уморительный фонтан, который мюнхенцы зовут Brunnenbuberl[5], и изображает он голову фавна, около которой темный бронзовый мальчик, отвернувшись всем телом, старается защитить одной рукой лицо от струи воды, которую ему на голову льет этот фавн с замечательным живым и насмешливым лицом, а другой рукой мальчик тщетно пытается закрыть внизу отверстие, из которого тоже бьет мощная струя воды.

Вид Мюнхена от Карловых ворот в направлении железнодорожного вокзала. Фото начала ХХ века

В той же части города я видела другой фонтан – Wittelsbachbrunnen[6], – аллегорию, символизирующую, с одной стороны, разрушительную силу воды: фигура крепкого юноши на горячем коне, бросающего тяжелый камень; а с другой стороны – фигура нежной-нежной девушки олицетворяет полезную, укрощенную человеком эту самую воду.

Это все, что я видела в Мюнхене, если не считать еще громадного магазина Warenhaus-a, вроде нашего «Мюра». Надо заметить, что публика наша, уже в Вене, начала увлекаться покупками. В результате на обратном пути почти у всех вдвое увеличился багаж, и все были одеты в «заграничное». Татьяна купила себе короткую спортсменскую юбку, а Александра Васильевна кофточку английского фасона с вышитым крахмальным воротничком и довольно толстую юбку из непромокаемой материи, но очень хорошо сидящую. Мне очень нравился этот ее костюм. Затем почти все купили черные накидки с капюшонами, и когда шел дождь, наша группа в этих накидках, с надвинутыми на голову капюшонами, была похожа на сборище капуцинских монахов. Особенно интересно под этим капюшоном было лицо Марии Петровны; оно своими строгими линиями напоминало флорентийскую живопись.

Еще я видела в Мюнхене вместе со всеми Deutsches Museum[7] и то только одну его часть, где показано развитие немецкой культуры и науки, где много прекрасных наглядных пособий. Перед просмотром нам опять прочитали большую лекцию о немецкой науке, и кто-то из наших заметил потом лектору, что его интереснее было бы слушать или во время просмотра, или хотя бы после, чтобы лучше закрепить в памяти огромный увиденный материал, чтобы его лучше систематизировать. Но представители комиссии, которые организовывали эту лекцию, почему-то обиделись на это замечание. Я думаю, что представителям комиссии надо быть более тактичными и сдержанными, и уметь отличать легкую критику от недобросовестных и грубых нападок у русской малокультурной публики, а, как нам рассказывали, эти нападки случаются довольно-таки часто.

В этом Deutsche Museum мне понравились так называемые наглядные экспонаты: например, штольня шахты в натуральную величину, проходя по которой, можно было увидеть до мелочей все устройство подземной работы, вплоть до работающих рудокопов. Интересен был зал способов передвижения: ряд велосипедов, начинающихся каким-то деревянным сооружением; повозки всех времен. А внутреннее устройство паровоза, например, видно было через открытую боковую стенку.

Научный отдел тоже очень интересен: там все устроено так, что можно самому сделать любой химический опыт. Или еще отдел электричества со всеми Х-лучами и радием, т. е. со всеми открытиями современной науки.

В последний вечер наша группа устроила ответную вечеринку для русской колонии, которая нас так тепло принимала. После ужина, за чаем, были прослушаны ряд речей в благодарность за прием. Затем экспромтом вышло что-то вроде музыкально-литературной программы: Эфрос, увлеченный тогда декадентской девицей в большой шляпе, продекламировал каким-то особенным тоном несколько стихотворений, если не ошибаюсь, Андрея Белого, очень странного содержания. Я, признаться, не люблю этих импрессионистских стихотворений; ведь настроение можно создать и простыми словами или тоном; а область неуловимых настроений, неясных ощущений – это под силу только музыке и, может быть, живописи. Потом мы хором пели под аккомпанемент рояля. А закончился вечер танцами, что доставило всем огромное удовольствие. Наша красавица Наталия Петровна плясала с Орловым «Русскую», и плясала так удивительно красиво и так отдавалась в тот момент танцу, что всех очаровала своей красотой. Удивительный человек, эта Наталия Петровна! Несмотря на поразительную и оригинальную красоту, обращающую на себя внимание всех и всюду, в ней отсутствовала рисовка и поражала ее полнейшая естественность. Это так редко у красивых людей! Александра Васильевна просто влюбилась в нее и говорила: «Ведь я эстет; я так люблю всякую красоту!» И весь вечер на лице у нее было видно полнейшее удовлетворение, и она вся сияла. Она мне потом призналась, что в Наталии Петровне ее увлекает гармония телесной и духовной красоты.

Мы уезжали из Мюнхена поздно вечером после вечеринки; нас провожали на вокзал многие из колонии, а группа наша увеличилась на два человека: к нам присоединились Сережа и жена Орлова, – они уже несколько лет здесь в вынужденной ссылке. И мадам Орлова отправилась вместе с нами в Италию на озеро Гарда, чтобы поправить свое здоровье после воспаления легких. Сам он обещал приехать к ней через несколько дней.

Опять поезд заграничной дороги, щеголеватый вагон Brennerbahn[8] с широкими зеркальными окнами; опять ночь и старания как-нибудь устроиться. Мне-то было хорошо; меня, как еще слабую и больную отвели в купе и дали в полное мое распоряжение пол лавочки; это было целое богатство, которым я постаралась воспользоваться. Среди ночи на границе прошел по вагону таможенник, в высшей степени любезный, который, увидев наши сооружения для спанья и сообразив, что их все надо разрушить, чтобы пройти весь вагон, тотчас же исчез со словами: «Нет, нет! Не нужно, не нужно! Я не стану вас тревожить».

Начинался Тироль. Ночь была темная-претемная; не видно ни зги, но мы чувствовали, что въезжаем в горы. Время от времени грохот поезда усиливался и вагон наполнялся удушливым дымом: поезд шел по туннелю. Я спала тревожным сном, когда на рассвете услыхала голос Эфроса: «Господа! Видны горы!» В предрассветном сером тумане, еще не совсем ясно, я увидела настоящую горную страну: мы были в середине Тироля, около Brenner-a. Все проснулись и столпились у окон. Я, Сережа и Александра Васильевна стояли вместе в коридорчике у окна и, не отрываясь, смотрели и смотрели, и делились впечатлениями. Вид из окна сменялся то постепенно, то внезапно, делаясь все яснее и яснее. Поезд, очевидно, шел зигзагами к перевалу, и мы видели то склон горы, покрытый лесом, то скалу – близко-близко от окна. Затем вдруг открылась долина, подернутая голубоватой дымкой, со всех сторон окруженная огромными горами с ослепительно белыми вершинами. Поезд повернул, и опять в окне скала, с чудным водопадом. Поезд шел в горах несколько часов, так что некоторые устали смотреть в окно и, воспользовавшись образовавшимися свободными местами, крепко спали. Но мы не ложились: ни я, ни Сережа, ни Александра Васильевна, ни Татьяна.

После перевала поезд пошел быстрее, странно качая вагоны, так как на поворотах не уменьшал скорость. Горы делались заметно ниже, утрачивая дикую красоту. Появилась довольно широкая, типично горная река, мутная, быстрая и шумная; вода эта то здесь, то там отводилась в канавы, сплошь выложенные камнем. Мы отмечали, помимо красоты местности, упорный многовековой труд человека. Начали мелькать виноградники.

На станции мы увидали надписи на итальянском языке, услышали звуки мягкой итальянской речи. Состав шел в Милан, а в Арно нас пересадили на поезд узкоколейного пути на Гард. Он был похож на нашу паровою конку, правда, немного побольше вагоны. Странно, но рельсы были проложены без насыпи, не отделены от остального пространства. И виноградники близко-близко от вагона. Причем виноградная лоза совсем не такая, как у нас в Крыму или на Кавказе. Там ей не дают разрастаться – подрезают. Здесь же она свободно растет, влезает на палки, для нее поставленные, а под ними много свободного пространства, где тоже что-то растет. Мне не с кем было об этом поговорить, так как в Арно нас так торопили с посадкой, что я в конце концов оказалась одна с малознакомыми людьми. Когда садились в вагоны, я видела, как Сережа помогал втащить вещи Александре Васильевне.

Поезд явно шел вверх, виноградники постепенно заканчивались. Вдруг где-то далеко мелькнула сначала зеленая, потом синяя гладь. Мы приближались к озеру di Garda. Поезд стал спускаться, и озеро лежало перед нами все в скалистых берегах. Подъехали к станции Рива.

Рива – типичный итальянский поселок. Узкая каменная улица; дома оригинальной архитектуры, с часто и неправильно расположенными окнами. Рядом нависшая над поселком отвесная скала. Наверху – старинный замок, построенный около тысячного года. У нас было время погулять и все это посмотреть, и потом довольно долго пришлось ждать на пристани парохода, так что, несмотря на жару и усталость, мы разбрелись по берегу озера и любовались необычными скалистыми берегами.

Наконец мы дождались. На озере показался небольшой пароход, описал широкую дугу и стал подходить к пристани. На палубе стояло несколько человек в светлых летних костюмах, в белых шляпах-панамах, которые весело приветствовали нашу группу. Это оказались экскурсанты 2-й русской группы, которая раньше нас приехала в Италию. Они сошли на берег, и пока все ждали время отхода парохода, часть наших людей вместе с прибывшими экскурсантами пошли по каменистому правому берегу к водопаду, а другие остались на пристани. Вновь прибывшие потом нам многое рассказали о маршруте экскурсий, которые нам еще предстоят. Мне очень понравились их открытые загорелые лица, их радостное оживление. Они говорили, что нам предстоит интересная поездка.

Мы плыли до Мальчезине больше часу. Опять на скале замок – эпохи Карла Великого, и наконец приближаемся к месту, где нам предстоит жить. Двух– и трехэтажные здания. Небольшой порт. Пристань вся залита народом. Нас встречают радостно, как своих близких. Среди приветливой толпы я замечаю знакомые лица: Антонину Георгиевну, Машу – фельдшерицу. Они сейчас же берут нашу компанию под свое покровительство и ведут в отель.

Тропа Понале на озере Гарда. Фото начала ХХ века

Здание отеля Мальчезине, в котором нам предстоит прожить три недели, стоит на самом берегу озера. Дом – с двумя террасами, внизу и на втором этаже, нижняя терраса подходит к самой воде. Небольшой сад экзотических растений с беседкой посередине, густо обвитой цветущим жасмином. Внутри отеля светло и чисто. Широкие коридоры, светлые комнаты с удобными кроватями. Наша компания оказалась поделенной пополам: я, Татьяна и Люся в одной комнате; Мария Петровна, Александра Васильевна и Мария Семеновна – в другой, но в том же коридоре 2-го этажа. Внизу большая столовая; читальня с газетами – сейчас главным образом на русском языке. Из столовой выход прямо к озеру. Там рядом маленькая пристань, и лодка в нашем распоряжении.

Первый день для меня был довольно-таки беспокойным: с трудом, с помощью товарищей, удалось устроить Сережу, найти для него комнату, и главная трудность, как оказалось, найти место за столом, так как все места были распределены заранее. Но Эфрос и профессор Цебриков – представитель встречающей комиссии – были на нашей стороне и все устроили. Им еще пришлось поговорить с содержателем отеля, молодым красивым итальянцем, signor Gulio, по поводу моей еды, так как я все еще находилась на диете.

С приездом на озеро Гарда началась для нас совершенно другая жизнь. Во-первых, мы были окружены прекрасной первозданной природой, которую я обожаю, а во-вторых, мы жили с близкими и любимыми людьми.

Наш день складывался приблизительно так: завтрак – кофе между 8 и 10 часами. Кстати, вставали мы не рано; к часам 9 сходили вниз в столовую, где черноглазая Antoinette, итальянка, говорящая по-немецки, подавала нам обжигающий кофе. После этого каждый занимался своими делами, если не было экскурсии или лекции. Мы много гуляли вместе с Сережей. Иногда к нам присоединялась Александра Васильевна. Я видела, что Сереже она нравилась.

Мальчезине. Озеро Гарда. Фото начала ХХ века

Обед нам подавали около трех часов. Мы слышали гонг, и все собирались опять в столовой. Обеденный стол был длинный и узкий, и все спешили усесться так, чтобы быть поближе к своей компании. За обедом наш руководитель сообщал нам то, что касалось всех на следующий день: время предстоящей экскурсии или лекции. Гораздо интереснее был послеобеденный чай. Тут присутствовала обыкновенно своя публика. Чай мы делали или на веранде, или в комнате у Александры Васильевны, так как там была кушетка и довольно-таки большой стол. К чаю кто-нибудь приносил хлеба, сыру, фруктов и любимого мною шоколаду. Сережа рассказывал что-нибудь из своих сибирских или парижских впечатлений; кто-нибудь из нас – учительниц – делился своими наблюдениями в школе, ибо для многих из нас учительство было не только случайно подвернувшийся заработок.

С чаем – дневным или вечерним – каждый раз происходили интересные баталии. Дело в том, что большой чайник для кипятку нужно было поставить на плиту, пока она не остыла. Люди из 2-й группы, которым не известна была 7-я заповедь, часто уносили к себе наш закипевший чай, и мы оставались ни с чем. Пришлось сторожить наш чайник и ждать рядом с плитой, пока он закипит. Потом, когда все перезнакомились или подружились, мы устраивали чай на веранде у озера. Там стояли небольшие круглые столики. Особенно было приятно так собираться вечером.

Часто утром, часов в 11, назначалась ботаническая беседа, которую мы очень любили. Выкупавшись и напившись кофе, мы направлялись узкими улочками меж каменных стен оливковых садов к villa al Solo. Там жило несколько человек наших экскурсантов. К villa примыкал сад из оливковых деревьев. Под деревьями был сплошной зеленый ковер, куда мы рассаживались прямо на землю, и вот тут происходила интересная ботаническая беседа. Для лектора Владимира Федоровича Раздорского, чтобы все его могли видеть, приносили стул. Он так увлекательно нам рассказывал, что заслушивались не только мы – профаны, но и учителя естествоведения. Он нам раздавал «пособия» – различные цветы – и мы в лупу рассматривали их устройство и физиологические особенности. Владимир Федорович нас познакомил с «хвойными», «лимонными», «пальмовыми» растениями. Мы просиживали за этими беседами до обеда, не слышали за интересной беседой гонга, и нас приходили звать из отеля.

Иногда Владимир Федорович нас водил по горам, где мы лазали по узким тропинкам, чтобы найти нужные для завтрашних занятий экземпляры растений. Мы находили и выкапывали клубни альпийской фиалки (цикламены) и возвращались с целыми букетами этих чудных нежных цветов с прелестным запахом.

6 июля Эфрос нам объявил, что на следующий день те, кто захочет, поедет с Раздорским на пароходе на противоположный берег на целый день в Ботанический сад Gardone Riviera, а другие, тоже кто хочет, могут отправиться с гидом в пешеходную экскурсию на вершину Monte Baldo (высота ее что-то около полутора верст). Но он предупредил, что вторая экскурсия очень тяжелая, выйти придется часа в 4 утра, а вернуться не ранее вечера, отстающих не будут ждать, дорога каменистая и трудная. Советовал идти только крепким, подготовленным и кто на себя надеется. И вот начались для многих колебания: какую экскурсию выбрать. Я-то этих колебаний не испытывала, потому что была еще слаба после болезни и на себя никоим образом не надеялась. Александра Васильевна сразу решила идти на гору, и я ее не отговаривала, так как мне, немного знакомой с горными путешествиями по Кавказу, она казалась достаточно сильной. Сережа тоже выбрал эту экскурсию. Татьяне, я чувствовала, очень хотелось пойти с ними, но она не решилась оставить меня с чужими мне людьми, так как и Люся, девушка совсем не выносливая, внезапно тоже решила идти на гору. Меня, да и других наших сотоварищей, это ее решение очень беспокоило, но отговорить ее нам не удалось. Мне показалось, что решение ее идти в гору было из-за тайной влюбленности в Сережу, но я не вправе была ее отговаривать.

Вечерние волнения и вечерняя прогулка при луне на лодке сделали то, что мы легли спать поздно, что-то около 12 часов, а в 3 часа предстояло проснуться нашим «путешественникам». Я почти не спала, Люся тоже. Я встала вместе с ними, присутствовала при их сборе. Из открытого окна я смотрела, как собирались внизу в садике наши путешественники; мужчины в чулках и в коротких или заправленных в чулки брюках; женщины в коротких юбках; все с длинными альпийскими палками в руках. У Александры Васильевны за плечами ее альпийская сумка. Сережа, как всегда, стоял немного в стороне и очень был красив в надвинутой на глаза шляпе. Уже светало, и слегка сумрачный туман стелился по озеру. Был уже 5-й час, когда они двинулись вереницей в поход. Часов в 7 нужно было вставать и нам, чтобы попасть на пароход, отходящий к тому берегу в половине девятого.

Вот мы наконец на пароходе. Погода чудная; солнце светило ярко, уже с утра предвещая зной. На небе ни облачка; гора, на которую пошли наши, подернута легким маревом. Я сижу у борта парохода и смотрю то на бегущую около стенок прозрачную синевато-зеленую воду, то на очень высокую, но не крутую гряду Monte Baldo, где теперь бредут наши путешественники. Я думаю: видят ли они, хоть в виде белой гусеницы, наш пароход?

Пароход до Gardone – это фабричный поселок, который в ясную погоду можно было видеть с балкона нашего отеля – шел часа два. Когда мы подплыли, то увидели совершенно отвесные скалы, и в небольшом углублении между ними, где низкий берег, расположился этот поселок. Над ним с крутой отвесной скалы низвергался водопад, но на последнем отрезке пути он был запрятан в большую черную фабричную трубу. Мы с Татьяной подивились умению людей заставлять работать на себя дикую природу.

Гранд Отель в Гардоне. на озере Гарда. Фото начала ХХ века

Когда мы сошли с парохода и очутились на улицах Gardone, было уже около 11 часов и солнце припекало нещадно. В Ботаническом саду было попрохладнее, огромные деревья, давали тень. Сад мне понравился, но все равно, я думаю, что наш Никитский сад в Крыму намного больше и богаче. Здесь для этого сада было мало места, особенно для массы экзотических растений. Он скорее напоминали музей, а не сад. Владимир Федорович останавливал наше внимание то на одном, то на другом экзотическом экземпляре, но рассказывал мало, приводя только в некоторую связь все эти разнообразные кустарники, деревья и цветы.

После экскурсии в Ботаническом саду мы были предоставлены сами себе до вечера, так как пароход отходил к нашему берегу где-то около 7 часов. Мы с Татьяной пошли гулять по узким улочкам поселка, иногда заходили в частные сады – благо они все открыты – и подолгу сидели около какого-нибудь мостика, перекинутого через горный поток, в зарослях бамбука, то поднимались по еле заметным тропинкам вверх, мимо неглубокой речушки. Мне запомнились громадные агавы в каком-то саду, из них одна собиралась цвести и уже выбросила цветочную стрелу аршина полтора длиною. Я никогда не видела таких громадных экземпляров. Очень нам понравились олеандровые деревья, которые тогда стояли в полном цвету. В другом саду были чудные розы совершенно немыслимых сортов и оттенков. Мы набродились по садам до головной боли, и Татьяне стало совсем дурно. Наконец добрели до местного отеля Benaco (кстати, итальянское название озера Гарда) и могли посидеть в кафе и выпить кофе.

На набережной, когда мы ждали пароход, нас окружили итальянские ребятишки, очень хорошенькие и веселые. Они были страшно любопытны. Окружили нашего Петра Николаевича, который покупал у местного торговца бамбуковую удочку. Кричали, давали советы. Татьяна, как опытный педагог, пыталась наладить с этими ребятами взаимоотношения, но они, как птицы, не сосредоточивались долго ни на чем.

Когда мы в следующий раз уже с нашими поехали в эти места, мы знали, куда идти. Заходили в прекраснейший костел с разноцветными витражами. На пристани Gargnano мы один раз видели католических монахов, босоногих, в грубых одеждах какого-то коричневого цвета, подпоясанных веревками, с круглыми шапочками на головах, прикрывающими тонзуру. Лица их меня тогда поразили грубостью выражения.

А в тот раз, когда мы приплыли домой, нам сказали, что не все наши путешественники в горы вернулись и что там не все благополучно: горная дорога была усыпана настолько острыми камнями, что у многих, в том числе у Сережи и у Александры Васильевны, разорвалась обувь – веревочные туфли на толстой подошве, купленные специально для хождения по горам. Они шли по острым камням почти босиком. Другие же, и между ними и Люся, страшно устали и идут так медленно, что вряд ли будут дома раньше часа ночи. Мы заволновались, хотели идти им навстречу, но тут вернулся Сережа, мой драгоценный брат. Он рассказал, что шли они все вразброд. Сережа в компании четырех человек, с ними была и Александра Васильевна. Пришли на вершину около 12 часов, и с 2 часов стали спускаться. Вот тут-то и приключилась с ними эта беда с обувью. Ступать на острые камни мучительно больно. Все ноги у Сережи были в ссадинах. У Александры Васильевны обувь разорвалась, когда они шли еще туда, добраться до вершины она не могла и ждала их на спуске. Когда они спускались, стала портиться погода: подул довольно сильный и холодный ветер. Да и мы видели начинающееся волнение на озере. Сережа понял, как он рассказывал, что дойти до отеля в такой обуви немыслимо и, оставив Александру Васильевну на спуске около удобного камня, поспешил к нам за помощью. Эфрос спешно снарядил в помощь проводника-итальянца в сопровождении самого signor Gulio с обувью, едой и вином. Отстающие стали возвращаться постепенно только после 2 часов ночи. Когда я встретила Александру Васильевну, так обрадовалась, что расцеловала ее. Она шла с некоторым усилием, но уже слегка улыбалась. Она сказала, что чувствовала себя очень скверно, что они уже совсем было решили заночевать в горах, но очень помогли спасатели, пришедшие с вином и обувью. «Даже не обувь была здесь главной, – с улыбкой говорила она, – а сознание, что о нас не забыли товарищи. Я после этого легко прошла оставшийся путь, только устала смертельно».

Пришедшие все хвалили Сережу, как он пытался помочь, но когда понял, что он один не справится, поспешил за помощью. Я была рада за него. После 3 часов пришли последние, в том числе наша Люся; она была в таком изнеможении, что еле открывала глаза и заснула как убитая в тот же момент, как голова ее коснулась подушки.

Но наше беспокойство ту ночь не кончилось на этом. Дело в том, что профессор Цебриков с несколькими молодыми людьми уехал кататься на лодке, когда еще не было ветра. И они все не возвращались, хотя на озере нарастали волны и ветер усиливался. Я ушла наверх, на нашу темную верхнюю террасу и долго стояла там, всматриваясь в туманную даль. В ушах у меня стояли слова плачущей Antoinette: «Наш профессор! Господи, где же они? Те, что на горе, придут, ну приползут в крайнем случае; а те, что на озере… ведь они могут не вернуться!» Между тем озеро все сильнее волновалось. Одна за другой вставали огромные волны. Уже было темно, и только слышался грозный шум прибоя. На том берегу была отвесная скала, о которую, как скорлупа ореха, разобьется наша лодочка. Мы были в панике, но ничем не могли им помочь. Единственная надежда на маленький островок Oliva, лежащий почти в середине озера; да и тот может их спасти, если они попали на него до бури, так как он тоже скалист. Или, может быть, счастливый случай прибьет их как раз к одному из немногих низких мест того берега, где расположен поселок. Был уже 4-й час утра, с горы вернулись все, а буря не утихала, и все наши попытки послать большую парусную или моторную лодку были тщетными. В 5-м часу я почувствовала, что не в состоянии больше ни сидеть, ни стоять: ведь это была вторая бессонная ночь. Но проснулась я все же рано, часу в 8-м. Оказалось, что профессор с молодыми людьми вернулись. После 5 часов утра буря стала утихать, и тогда на розыск послали две парусные лодки: одну к тому берегу, другую на остров, где их и нашли. Пережили они, конечно, ужасную ночь, думали, что не вернутся живыми. На остров они попали еще до бури, но отойти от него уже не могли. В разгар бури волны перекатывались через скалу острова, и они думали, что их просто смоет волной. Пережидали они в каких-то углублениях берега, в небольших пещерах.

Утром озеро лежало перед нами спокойное, прозрачное, синее; мягко освещенное солнцем, и в совершенно прозрачном воздухе вырисовывались скалы другого берега.

Эта ночь останется для меня навсегда памятной еще и по особому чувству братства и любви ко всем людям перед надвигающейся опасностью. Я не забуду ни слезы Antoinette, ни усилия повара-итальянца до 3 часов ночи накормить непременно горячим всех возвращающихся с горы, ни содержателя отеля signor Gulio, который сначала с проводником пошел в горы, а потом в 5 часов утра на парусной лодке – к острову. Да, люди все братья, это чувство вырвалось наружу и создало в отеле особенную, очень хорошую атмосферу. Мы постепенно узнавали друг друга лучше и полнее.

Мы все очень любили кататься на лодке, которая в ту памятную ночь доставила нам столько волнений. Лодка была немаленькой, она выдерживала до 8 человек. В нашей компании обычно довольствовались 5-6 людьми. Первые недели мы уходили на лодке почти каждый день, но только часа на полтора, чтобы успеть отдать ее следующим жаждущим покататься.

К нашей компании присоединилась Антонина Георгиевна Федорова, знакомая мне по Москве фельдшерица. Она оказалась очень хорошим человеком, сердечным, чутким и, вместе с тем, сильным и смелым. Она, кстати, была единственным человеком с медицинским образованием, к которому можно было обратиться за советом, и поэтому вокруг нее крутилось всегда много пациентов. На лодке она предпочитала ездить с нами, так как нашу компанию считала самой смелой. Особенно нам нравилось кататься на лодке поздно вечером, когда стемнеет. В черной воде играли огни берега, темные скалы надвигались на нас, а низкое небо с блестящими большими звездами было просто сказочно. Иногда начинались астрономические беседы; Александра Васильевна и я немного знали расположение звезд, учили остальных находить созвездия, а ботаник Раздорский, который часто присоединялся к нам, делился астрологическими знаниями, что особенно интересовало нашу Люсю. Она была по астрологическому календарю Весами, считала, что Луна – это ее знак и поэтому любила, когда ночи были особенно лунными.

Одна из прогулок в лодке по озеру была необычна. Дело было утром, накануне отъезда 2-й группы, где находилась и Антонина Георгиевна. Нас было шесть человек: Орлов, Татьяна, Александра Васильевна, Антонина Георгиевна, Мария Семеновна и я. Антонина Георгиевна была в очень хорошем настроении; говорила, что завтра не хочет уезжать, с удовольствием осталась бы с нашей группой, так как очень привязалась к нам. И мы решили плавать на лодке дольше, чем обычно, нам хотелось доставить себе наслаждение на прощание. Лодка шла довольно быстро на двух парах весел. На середине, хотя озеро казалось совершенно спокойным, лодку начало качать. Антонина Георгиевна опять сказала, что любит нашу компанию за смелость. Из нас всех она почему-то особенно любовно относилась к Александре Васильевне и называла ее Шурочкой, говорила, что у нее была такая милая знакомая, которую тоже звали Шурочкой. Александра Васильевна немного смущалась, но не теряла доброго расположения духа. Во время пути завязался разговор о том, что есть хорошего и дурного в жизни. Орлов развивал теорию, что в жизни все происходит к лучшему и все в итоге кончается хорошо. «По крайней мере, в моей жизни», – прибавил он. Рассказал о своей юности, как он был исключен из одной семинарии за сношения с группой социал-революционеров, еле окончил курс, так как едва добился разрешения поступить в другую семинарию; рассказал о своей солдатской жизни, когда ему пришлось служить в какой-то среднеазиатской пустыне, которая осталась в памяти своей своеобразной, оригинальной жизнью. Теперь он вынужден жить за границей, а жена его осталась в России, и он еще не видел своего ребенка – но все это ничего, все образуется, и все несообразности жизни, сыплющиеся на его голову, не сломили его, а воспитали, и жизнь, несмотря ни на что, прекрасна. «Посмотрите: какое небо! Какое солнце!» – и он запел «Из-за острова на стрежень…» Но я видела, что глаза у него грустные. А Александра Васильевна, когда мы вернулись домой, сказала мне: «Вы заметили: Орлов говорит не то, что думает, он всегда немного наигрывает?» – и я была вынуждена с ней согласиться. Я заметила, что Александру Васильевну особенно интересовал Орлов, его рассказ о учебе в семинарии. Она сказала, что сама училась в епархиальном училище, но добром это училище вспомнить не может, и заключила, что вообще семинарии и епархиальные училища больше калечат людей, чем другие заведения.

Маленькое озеро Тенно и гора Бальдо (Монте Бальдо) на озере Гарда. Фото начала ХХ века

Наша лодка стала приближаться к берегу, и разговор оборвался. Мы подплыли к водопаду. Это не тот водопад, что работает на фабрике и наполовину запрятан в трубу, а свободный, и могучая струя его, начинаясь где-то наверху, падает почти отвесно в озеро. Мы долго стояли возле него и были почти мокрые от его брызг. Вдруг с высоты стали падать камни, мы подумали, что это водопад разбушевался, но когда немного отплыли и посмотрели вверх, то увидели, что падающие сверху камни были приветствием, надо сознаться довольно неуклюжим, со стороны молодых немцев, которые накануне останавливались в нашем отеле, а сейчас стояли высоко-высоко наверху, на совершенно отвесной скале, и, заметив, что камни их обратили наше внимание, принялись весело махать нам платками.

Мы медленно двигались вдоль берега. Совершенно отвесная стена опускалась в озеро, и в прозрачной воде ясно видно такое же отвесное продолжение скалы под водой. У меня закружилась голова, когда я смотрела в эту бесконечную бездну. Наши естественницы, Татьяна и Александра Васильевна, собирали какие-то водоросли для своих гербариев. Мы нашли место на берегу, где можно было причалить, высадились и пошли вверх по пологому зеленому склону, но невысоко, так как боялись за лодку, которую могло смыть. Мы долго молча сидели на склоне и смотрели на противоположный берег. Берег Мальчезине казался менее суровым, чем тот, на котором мы находились сейчас. Был виден Мальчезинский замок и оливковые рощи, а наверху – каменная оголенная громада Monte Baldo.

Прежде чем вернуться домой, мы проехали вдоль берега еще дальше, чтобы вблизи посмотреть то место, где почти по отвесному склону строилось прибрежное шоссе и откуда к нам домой нередко прилетал звук взрывов, предшествуемых легким белым облаком. Шоссе было и сейчас от нас высоко, но мы видели на белой ленте будущей дороги копошащихся рабочих. Лента шоссе, как начерченная, очень выделялась на темном фоне скалы, изредка прерываясь там, где в будущем будет мост или возникал туннель.

Мы вернулись домой в самом прекрасном настроении. А я еще за обедом получила открытку – привет от своих петербургских учениц. На открытке, по странному стечению обстоятельств, были изображены скала, озеро и на нем лодочка; только у нас на Гарда скала гораздо выше, а цвет озера не зеленоватый, а темно-синий.

Накануне отъезда 2-й группы в Венецию, мы устроили прощальный вечер. Много пели, а Владимир Михайлович Цебриков играл на рояле долго и хорошо – не как дилетант. И даже дело не в его прекрасной технике. Он играет, забывая об окружающих, а мы молча могли его слушать часами. Особенно я люблю его импровизации. В это время он иногда что-то говорил, заставляя слушателей войти в строй его образов, услышать в звуках музыкальное воплощение его мыслей. В этот вечер он играл и заставлял нас войти в мир Адриатики и «увидеть» жемчужину Адриатики – Венецию, куда на следующее утро отправлялась 2-я группа.

Владимир Михайлович оказался сложным человеком. Когда мы сюда приехали, 2-я группа, как я уже писала, была здесь. Цебриков у них – главный руководитель. Мне он сначала показался очень старым, может быть из-за его седых волос и некоторой сутулости. Но во время наших пешеходных прогулок он был бодр и крепок, никогда я не замечала, чтобы усталость сказывалась на нем сильнее, чем на других. Его главным образом окружала молодежь. Да и вся группа относилась к нему с таким вниманием и любовью, что это походило иногда на поклонение. Его любила и вся прислуга отеля. На самом деле он был очень обаятелен, относился ко всем очень просто и внимательно. Он любил много говорить на наших вечеринках или во время экскурсий. Правда, когда произносил так называемые тосты, в его речи слышался неприятный пафос и напыщенность. А неискренность тона заставляла предположить несоответствие внешнего и внутреннего содержания. Вторым его недостатком, уже как лектора, являлась некоторая несистематичность изложения, туманность образов. Я думаю, это громадный недостаток для профессора точных наук, которым он был.

Однажды мы отправились на так называемую геологическую экскурсию с Владимиром Николаевичем. Перед прогулкой он нам прочитал довольно сумбурную лекцию на вилле al Solo. Шли мы не торопясь, по шоссе в небольшой поселок Navene, лежащий в километрах шести от Мальчезине. Это последний перед границей итальянский поселок; дальше шоссе уже не идет по берегу озера. По дороге встречались каменоломни, где Владимир Михайлович хотел показать нам ископаемые породы. Но каменоломни были разрушены и покрыты массой мелких обломков, найти там что-нибудь интересное проблематично. Я вспомнила интереснейшие каменоломни на Кавказе, где в разломах действительно можно увидеть чередующиеся слои. Гораздо интереснее была сама дорога, особенно когда выбегала к озеру. Мы прошли мимо отвесной скалы, видимо, коварной, так как недалеко от нее три креста – память о разбившихся путниках. Погода была прекрасная, и ничего не предвещало скорой бури. Правда, иногда облака набегали на солнце, и озеро начинало непривычно хмуриться. Но к этому мы уже привыкли. Несколько дней подряд небо обманывало нас и не такими тучами, но до дождя дело не доходило. Мы шли дальше, тучки разрастались, серела поверхность озера. Вот наконец и Navene. Зашли мы в какую-то крошечную osteri-ю, но нашли там только хлеб, прескверный сыр и всегдашнее красное итальянское вино. Расположились отдохнуть и перекусить кто в крохотной низкой комнате с кирпичным полом, кто на улице перед домиком. Посидели мы недолго, с полчаса. За это время погода изменилась. Небо окончательно покрылось тучами, которые ползли откуда-то с запада. А я давно заметила, еще в России – если тучи с запада – обязательно будет дождь. Небо стало принимать свинцово-зеленую окраску, очень красивую, но разливавшую в воздухе тревожное настроение. Владимир Михайлович вышел на улицу, внимательно посмотрел кругом и сказал: «Эге! Минут через 20 будет гроза; спасайтесь, господа!» Сверкнула молния, начал погромыхивать гром. И вот мы буквально почти бегом, останавливаясь только на минуту, чтобы полюбоваться грозной картиной, направились домой. Мы втроем – я, Александра Васильевна и Татьяна – очень скоро опередили всю группу и потеряли ее из виду. На полдороге начался дождь, сначала небольшой, но все усиливающийся и усиливающийся, наконец он превратился в ливень, да такой, что на нас не осталось сухой нитки очень скоро. Настроение наше не падало; нам нравилась молния, гром, черное небо. Мы даже смеялись от удовольствия, а мне еще импонировало, что мои спутницы, как и я, не боятся грозы. Но постепенно к ливню стал присоединяться очень сильный, а главное очень холодный ветер. Это было уже неприятно, так как насквозь промокшее платье липло к телу, и мы буквально дрожали от холода. Наконец, уже порядочно уставшие и продрогшие, мы добрались до Мальчезине; вот ставшая потоком улица, по которой мы храбро бежали, боясь только, чтобы этот поток не сшиб с ног, так как мокрая обувь скользила по камням. Своим видом мы вызывали улыбки и даже смех спрятавшихся под воротами и смотрящих из окон итальянцев. Вот и последний поворот, сейчас улица выйдет к берегу озера, а там и наш отель. Когда добежали до берега, невольно остановились: озеро бесновалось. громадные волны, не ниже двух саженей, почему-то зеленоватого цвета, яростно лезли на берег, разбиваясь о каменную ограду порта и почти всей массой перекидываясь через нее, заливая часть сада и площадку перед нижней террасой, а брызги долетали до окон 2-го этажа.

Переодевшись, мы уже с балкона смотрели на эту разбушевавшуюся стихию. Озеро заметно утихало. Прислуга убирала нижний этаж гостиницы, который был затоплен. Буря стихла, как и началась, довольно скоро. Но до самого вечера дул порывами ветер и вспыхивали зарницы. Вскоре вернулись остальные экскурсанты, которые переждали ливень в каком-то итальянском доме. Вечером подошел пароход. Его отчаянно качало, и он не мог пришвартоваться, так как пристань сорвало с передних столбов, и она болталась в воде на петлях, прикрепляющих ее к помосту. У нашей купальни сорвало лестницу, мы увидели ее недалеко от берега. Моторную лодку, прозванную нами Психеей, стоявшую на якоре у решетки сада, потопило; так что на следующий день ее пришлось поднимать на блоках. А двухмачтовую лодку, которая была на плаву, разбило в щепки, но люди, к счастью, все спаслись вплавь.

И все же, как я люблю это озеро за его красоту и за его силу!

И какое удовольствие было ездить на пароходе по озеру во время наших экскурсий!

Кроме Gardone, мы посещали еще Solo в Тосколанском ущелье и Sirmione. Solo представляет собой центр курортной жизни озера Гарда; но курортная жизнь замирает на июль месяц – самое жаркое время года, и поэтому в ту пору городок, с его изящными магазинами и громадными отелями, казался вымершим, как и другой курорт этого берега – Gardone. В Gardone, например, у самой пристани стоял многоэтажный Grand Hotel с наглухо закрытыми во всех этажах окнами. Этот Hotel обратил на себя наше внимание еще безвкусием своей архитектуры и украшениями с многочисленной позолотой.

Isola di Garda (остров ди Гарда) на озере Гарда. Фото начала ХХ века

Несмотря на жару, пассажиров на пароходе было много. Может быть, потому, что было воскресенье; в этот день билет на пароход куда угодно стоит 1 лиру. На палубе трудно было найти местечко, чтобы присесть – сидят всюду: не только на скамейках вдоль бортов, но и на ящиках (багаже), наваленных посередине, некоторые на свернутых канатах. Я пристроилась на какой-то круглой тумбе у самого борта. До последней станции южного берега озера (Sirmione – предпоследняя станция) пароход идет 3 часа. Но кругом было так красиво и интересно, что никто из нас не устал, хотя Сережа, например, простоял всю дорогу. Когда мы огибали остров – isole del Garda[9] – увидели кружевной дворец герцогов Боргезе. Жаль, что мы не сошли на берег полюбоваться этим красивейшим зданием; когда мы проплывали мимо этой небольшой станции, где от пристани шла прекрасная кипарисовая аллея, с берега был дан знак, чтобы пароход не причаливал.

Мы сошли на берег, где расположился поселок Sirmione. Здесь все носит уже другой характер, чем там, на севере, у Ривы или Мальчезине. Здесь Низкий берег, неглубокое озеро, даже заросшее местами осокой; пристань выдвинулась далеко, так как непосредственно к берегу пароход подойти не может. Мы сразу же отправились к замку, который тоже называется, как и поселок, Sirmione. Это постройка XI-го или XII-го века с зубчатыми стенами, очень напоминающими зубцы Кремлевской стены в Москве. Это понятно, потому что русские цари для строительства Кремля приглашали итальянских мастеров. А Италия, как известно, родина Аристотеля Фиораванти.

Замок окружен со всех сторон водой – озером и мелкими каналами. Мы, конечно, взобрались на самую высокую башню, откуда был потрясающий вид. Профессор Цебриков нам рассказал о Карле Великом, Венецианской республике, которой много лет принадлежала Верона итальянских республиках Вероны и Венеции (Верона не была самостоятельной республикой никогда в своей истории, она была частью владений Венецианской республики), о битвах, которые разыгрывались недалеко отсюда – на Ломбардской низменности, которая была нам видна с башни. Мы даже смогли различить, где виднелся памятник какой-то битвы. Владимир Михайлович обратил наше внимание на скалу Гард, давшую озеру свое имя; скала – с плоской вершиной, на которой десятки раз воздвигались укрепления сталкивающихся здесь народов. Какие страсти когда-то здесь кипели, какая человеческая жестокость и грубость проявлялась на этих берегах, но «равнодушная природа» сияла и тогда красотой, как и ныне. Как и тогда, сияет солнце, так же чуть шевелилось озеро, так же голубели вдали горы, а мы сейчас стоим и вспоминаем отважных воинов, которые умирали в бою. Меня посетило тогда какое-то мистическое чувство – я почти воочию видела эти прошедшие времена и как бы побывала там. «Дух Времени» – очень точное и образное выражение.

С башни на дне озера мы увидели какие-то трубы. Оказалось, что это давно открытые серные источники, которые по трубам дают воду в лечебные заведения.

Налюбовавшись окружающим видом, мы спустились вниз и отправились, по совету Цебрикова, к римским развалинам, к гроту Катулла. Это самый конец мыса, выдвинувшийся стрелкой к озеру. Развалины огромные. Цебриков сказал, что здесь был дворец римского вельможи. Много веков прошло с тех пор, а озеро все то же. Исчезнем и мы, теперь любующиеся синей гладью, опять сменят друг друга много-много поколений, а озеро так же будет лежать в своих берегах, может быть, слегка изменив свои формы, так же будет отражать небо и прекрасные виды.

Замок Сирмионе на озере Гарда. Фото начала ХХ века

Мы долго сидели около развалин. Потом разбрелись кто куда. Сережа с Александрой Васильевной отправились вниз купаться; Люся и несколько наших дам легли в тени, чтобы немного подремать, а мы с Татьяной полезли еще дальше наверх, облазили все уголки развалин и даже забрались в темный, сырой подвал, где пахло плесенью и почему-то старым вином. Потом мы с ней с самой верхней точки видели, как внизу на траве в одиночку и группами лежат наши экскурсанты. Между ними видим далеко внизу Владимира Михайловича, размахивающего руками и что-то, видимо, рассказывающего интересное. Рядом с ним стоит Эфрос и внимательно его слушает. Видим Сережу с Александрой Васильевной, которые бредут вдоль разрушенной стены и о чем-то тихо разговаривают.

Наконец, пора двигаться в обратный путь. Мы с Татьяной спускаемся, идем рощей в тени больших деревьев. Страшно жарко и очень хочется пить. По дороге забираем Люсю и спускаемся уже вместе к небольшому кафе-павильону с маленькими столиками и странными каменными скамьями. За заказанным нами лимонадом служащая девушка-официантка спускается в подвал, какой мы видели с Татьяной наверху. Постепенно в кафе стекаются все наши экскурсанты. Подходят и садятся за наш столик Сережа с Александрой Васильевной. Все наперебой делятся своими впечатлениями. Одна только наша Люся молчит и печально смотрит на Сережу.

Вот снова пристань, пароход. И, наконец, мы у себя в отеле. Наверное, от жары у меня страшно разболелась голова.

Из экскурсий, так сказать официальных, мне запомнилась наша поездка в Тосканское ущелье. С утра, несмотря на портящуюся погоду, мы опять сели на пароход. Дул сильный, довольно холодный ветер, пароход качало. Я сидела на лавочке у борта, следя за волнами, а Александра Васильевна стояла рядом со мной; и я вдруг сообразила, что порывы ветра заставляют меня все сильнее прижимать ее к себе. Я засмеялась. «Знаете, мне, очевидно, инстинктивно кажется, что ветер сейчас унесет вас из моих рук, такое ощущение; оттого я и держу вас так крепко – боюсь потерять». Она улыбнулась мне в ответ.

Тосканское ущелье – одно из самых красивых мест на берегу озера Гарда. Оно мне чем-то напомнило мой дорогой Кавказ. Но… какая разница! На Кавказе все первобытно дико, но и первобытно величественно. По дну ущелий с бегущими горными речушками там приходится пробираться без дорог и вброд. Иногда попадаются еле заметные тропинки, проложенные черкесскими табунщиками. Взобравшись на гору по таким тропинкам, там не видишь вокруг и внизу никаких признаков «цивилизации». Разве только где-то на склоне заметишь табун, охраняемый несколькими всадниками. А здесь, в Тосканском ущелье, мы идем по прекрасной дороге, окаймленной со стороны ручья каменной оградой. То и дело попадаются небольшие фабрики (кажется, бумажные), утилизирующие шумный ручей: колесо фабрики вертит вода и отработанная же вода небольшими водопадами опять попадает в этот шумный ручей.

Помню там одно особенно красивое место. Скалы сдвинулись настолько, что между ними было едва 2-3 сажени, а в одном месте, думаю не больше полутора саженей. Между тем небо становилось все более темным, начал накрапывать дождь. Нам попалось небольшое кафе, расположенное у самого ручья и прижавшееся к скале. В этой остерии мы постепенно собрались все вместе и, несмотря на уже проливной дождь, чувствовали себя превосходно. Настроение повысило неизбежное в таких случаях vino. Пели хором, провозглашали бесконечные тосты. Дело дошло даже до импровизаций в стихотворной форме. Сережа вспомнил и прочитал очень хорошо Лермонтова. Было весело. А через 3 дня, когда мы были уже в Венеции, мы получили от Цебрикова телеграмму, в которой говорилось, что наш приют в Тосканском ущелье на другой день после нас накрыла горная лавина, и погибли люди.

Мы добрались до пристани, где предстояло ждать парохода еще два часа. Чтобы не заболеть от мокрой одежды, которая буквально прилипала к коже, Эфрос договорился в одном доме, чтобы хотя бы женщин пустили посушиться к горящему камину. Как выяснилось потом, мужчины тоже куда-то пристроились сушиться. Народу было много, и одежду на всех хоть выжимай, то, конечно, мы отправились в путь по озеру мокрыми. Но, несмотря на качку и ветер, никто из нас не заболел.

Тосколано, долина в Майно, общий вид. Озеро Гарда. Фото начала ХХ века

Я любила сидеть на нашей веранде и смотреть на озеро. Недаром древняя мудрость гласит, что надо утром смотреть на горы, а вечером на воды. Горы дают энергию, а изменяющаяся вода успокаивает. И еще я люблю грозу. Не боюсь, как многие женщины (Люся, например), молнии и грома; моя душа радостно раскрывается навстречу бурной стихии. И, к счастью, Александра Васильевна разделяла мои чувства. Она так же, как и я, сидела на балконе во время грозы всегда радостно возбужденная. Ее оживление, смех, умные замечания всегда мне были по душе. Однажды, когда в темную-темную ночь вспыхивали особенно яркие молнии, она предложила снять нас при их свете. У меня сохранились негативы этих снимков: на одном вышла яркая молния, а на другом – расплывчатая группа с еле заметными фигурами людей. Но я все равно люблю этот снимок – он мне напоминает наши ночные бдения. Особенно я любила оставаться наедине с Александрой Васильевной на нашем балконе или внизу, на маленькой угловой террасе, скрытой от всех какими-то южными кустарниками. И мы говорили, говорили и не могли наговориться. Иногда с нами была и Татьяна, но чаще мы оставались там вдвоем и заканчивали нашу беседу уже поздней ночью на диване, стоящем в конце коридора, около выходящей на балкон двери. А затем тихо пробирались в наши уже уснувшие комнаты, стараясь никого не разбудить, так как у меня М.П., а у нее М.С. особенно были недовольны нашими ночными бдениями и недружественно их комментировали.

Как-то наша Дуня сказала: «Как приятно встретить случайно родственную тебе душу!» Для меня родственной душой в этой поездке оказалась Александра Васильевна. И она охотно делилась со мной своими переживаниями. Всегда в ее рассказах чувствовалось нервное напряжение и поражало соединение мучительно обнаженной совести с ясным, холодным умом. Каждый возникающий вопрос захватывал ее всю, заставляя буквально гореть и тревожно искать ответа. И она заражала меня этим своим горением. С какой тревогой, с какой болью она рассказывала о своих «ребятах», мальчиках-учениках, которым приходится сталкиваться с сухой формальностью жизни. Как она хотела им помочь. В ее словах явно чувствовался талант большого педагога. И рядом с этим неверие в свои силы, глубокое к себе недоверие. Она все время повторяла: «Вы во мне ошибаетесь – я не сильная». И с недоверием относилась к чувствам других, которые она же вызывала. Я пыталась рассказать ей о Сереже, но она каждый раз уходила от этого разговора и не верила, что может кого-то заинтересовать. Иногда она говорила мне: «Как я завидую вашей вере в людей!» Я думаю, не в одной себе видела она внутри что-то нехорошее, несоответствующее ее идеалу, а вообще в людях. Думаю, она не любила людей. Но, конечно, не принадлежала к бездушным людям с холодными, равнодушными глазами, спокойно смотрящими на горе и радость. Ведь таких людей не любят, с ними общаются по необходимости, они не притягивают к себе. Нет! Александра Васильевна интересовала не только меня: я это видела и по Сереже, и по Татьяне. В ней было какое-то противоречие. Я видела, что реакции на пошлость, мещанство, эгоизм у нас с ней были общими. Она, так же, как и я, не любила равнодушных. И потом, что такое любовь? Разве не любовью были окрашены ее рассказы о своей младшей сестренке Наде, которую она воспитывала? И разве не любовь сквозила в ее темных глазах, когда я ей читала письмо моей Мани из ссылки? Помню, как она говорила, что в будущем люди будут тоньше, нежнее душой; лучше будут друг друга понимать. Но особенно мне нравилась ее черта до самозабвения отдаваться какой-нибудь новой мысли или чувству. Но, кажется, эта черта и погубила ее…

Еще я помню прекрасную прогулку, когда мы вчетвером (я, Александра Васильевна, Мария Семеновна и Татьяна) взбирались на Monte Baldo. Мы ушли тотчас после утреннего кофе, пропустив нашу любимую лекцию по ботанике. Бодро шли вверх. Дорога трудная по двум причинам: она все время подымается, а потому скоро устаешь идти; а во-вторых, во многих местах она покрыта россыпями острых камней, которые скользят из-под ног и больно впиваются в подошвы, даже сквозь башмаки. Представляю себе наших несчастных путешественников, которые оказались на этой дороге чуть ли не босиком. У нас же были теперь крепкие башмаки, и мы шли прекрасно. Останавливались, когда уставали; любовались окружающим видом (особенно нравилось мне все дальше уходящее вниз озеро); собирали цветы (мы забрались тогда выше рододендрона); обменивались впечатлениями. Мы открыли какие-то пещеры, даже с обитателями – пастухами коз. Карабкались довольно долго по каменистому ущелью, где камни сыпались из-под ног и где на обратном пути я растянулась во весь рост. Наконец добрались до так называемого 2-го источника этой дороги, пройдя узкой тропинкой, подошли к скале, сырой и голой, под которой в естественном углублении камня собиралась каплями чистая, вкусная, холодная вода. Мы устроили здесь привал, позавтракали, побродили вокруг, выкопали несколько клубней цикламенов, и пошли назад. Когда уже прошли самые трудные места – каменистее ущелье, – нас догнали четыре человека экскурсантов 4-й группы. Они ушли в 5 часов утра и теперь возвращались с вершины. Это была молодежь, прекрасные ходоки, и мы вместе с ними чуть не кувырком сбежали с горы, иногда сокращая спуск по еле заметным тропинкам, круто спускающимися вниз, и поспели домой к ужину, к удивлению всех наших: они нас так рано не ждали. Хорошая это была прогулка! Хорошее тогда было настроение: жизнерадостное, светлое и ясное!

Я хочу рассказать еще о прогулке в Casteletto; в ней есть несколько моментов, которые не хотела бы забыть.

Это было 15 июля, у нас оказалось 2 именинника, так как оба наши руководителя оказались Владимирами. Группа затеяла устроить вечеринку и этим проявить внимание к обоим виновникам торжества. Поэтому некоторые не ходили на прогулку, чтобы до возвращения группы успеть все приготовить. Но все же набралось порядочно участников.

Casteletto… к югу от Мальчезине километров в 11. Это была хорошая прогулка по берегу прозрачного озера, залитого лучами яркого итальянского солнца. И вдруг я вижу змею, которая, испугавшись шума шагов, быстро юркнула с дороги в воду и спряталась между камнями. В первый раз я видела, что змея прячется в воду. Мы поднялись к костелу. Мне понравилось там окно-роза высоко над входом с витражами. При закрытых дверях свет, падающий из этого окна, дает всему какой-то особенный отпечаток таинственности. Костел, светлый и чистый, вообще имел праздничный вид и в соответствии этому виду витражи пропускали разноцветные лучи, игравшие зайчиками на обстановке, зажигавшие золотые бордюры и украшение белых алтарей. Но вообще мне не нравится, конечно, по привычке, этот праздничный вид католического храма. Мало в нем мистики. Все же пышные украшения, статуи, одетые в парчовые одежды, позолота алтарей, яркое освещение, – все это не создает настроение, напоминает скорей землю с ее материальными благами, чем то небо, к которому зовет церковь и к которому никак не причислишь грубо раскрашенные лица статуй.

На полдороги к Casteletto мы зашли в остерию, где прислуживала какая-то местная красавица. Мне показалось, что красота ее груба, вообще я мало видела здесь красивый женских лиц. Детишки прелестны, мужчины есть красивые, но женщин я не видела таких, о которых, как о Наталье Петровне, хотелось бы сказать: «Какая красавица!» Стена остерии спускается в воду, и из окна, глядя вниз, видишь дно озера и рыбу, плавающую целыми стаями; на удочку можно ловить ее прямо из окна.

Долина Сарка на озере Гарда. Фото начала ХХ века

В Casteletto есть женский монастырь, обнесенный стенами. В него мы не заходили; только зашли в храм, старинный, полуразрушенный, который теперь собираются ремонтировать. В нем давно уже не служат. Кроме сваленного в углу хлама, мы увидели там остатки сцены и декораций; тут давались какие-то мистерии. Странно было смотреть на это соединение храма и театра. В этом монастыре хранятся ключи древнего храма Святого Зенона, находящего на расстоянии 1 км к югу; и мы направились туда, предшествуемые монахиней в черном платье и белом головном уборе. Церковь St. Zeno есть древняя раннесредневековая базилика, построенная чуть ли не в VII или VIII веке на развалинах римской виллы. Сережа сказал, что характерными чертами архитектуры той суровой эпохи служат стропила крыши и грубо высеченные из камня капители колонн, поддерживающих свод. Все тут просто и грубо. Голые стены. В нишах задней стены за алтарем видны следы примитивной живописи. В темных закоулках боковых частей живут летучие мыши, которые несколько раз бесшумно промелькнули над нашими головами, вспугнутые непривычным для них шумом. В храме хранятся какие-то мощи; сопровождавшая нас монахиня сунула руку в отверстие под алтарем и вытащила оттуда коробочку; в ней и оказались мощи, таким же порядком отправившиеся снова под алтарь, когда мы ими достаточно полюбовались. Меня поразило это отсутствие хотя бы внешнего показного благоговения в обращении со «священными» для этих людей предметами. Отсутствие этого внешнего благоговения сказывается и в поведении итальянцев в церкви. Наша русская, в большинстве своем неверующая публика, инстинктивно всегда в храмах понижала голос и старалась не шуметь из уважения к религиозной мысли и чувству других, верующих, людей. Сопровождавшая нас монахиня говорила все время громким голосом; и я несколько раз при посещении костелов замечала такое поведение.

Выйдя из базилики на свет Божий, мы очутились на небольшом, для нас очень оригинальном, кладбище: там гробы замурованы в стены в 3 яруса; есть и обычные плиты могил. Миром и тишиной веет от этого уголка, удаленного от населенных мест, хранящих следы веры и молитвы давно, давно, тысячу лет тому назад живших людей.

Вернувшись в Casteletto, мы с час прождали на пристани парохода. Я уселась на камни набережной, в том месте, где оно наиболее выступает в озеро, и, свесив ноги к воде, следила за подводной жизнью; Александра Васильевна была рядом со мной. Возвращались на пароходе домой, когда уже темнело. Мы собрались на носу и пели хором, уж не знаю к удовольствию или неудовольствию других пассажиров. К этому времени хор наш намного спелся благодаря тому, что частенько вечером пели под аккомпанемент Владимира Михайловича, кроме того до того дня уже было несколько вечеринок со 2-й группой, которые тоже обычно сопровождались пением. Так что думаю, что очень не нравиться наше пение не могло.

Вернувшись домой, мы нашли зал убранным для вечернего торжества. На столе из цветов и зелени была сделана большая буква В.; на столах в больших вазах стояли букеты, а перед каждым прибором лежал красный цветок. За ужином каждому имениннику поднесли по большому букету. После ужина состоялся чай, к которому подали испеченный для этого случая пирог.

Масса тостов была произнесена чуть ли не всеми экскурсантами, а, так как за столом присутствовали итальянцы, мэр г. Мальчезине с семьей и хозяин нашего отеля signor Gulio, то в тостах часто сквозила тема объединений, дружбы двух народов, северного и южного. Мэр ответил цветистой речью, которую нам перевел Владимир Михайлович, она сводилась к его желанию и в будущем видеть в своем городе русских гостей. Тосты, даже целые речи, прерывались веселой музыкой, танцами и играми в кошку-мышку, причем в танцах и играх участвовал и 60-летний мэр, очень живой и веселый. Когда очередь дошла до хорового пения, спели под аккомпанемент все того же Владимира Михайловича гарибальдийский марш к великому удовольствию всех находящихся в доме и за окнами итальянцев. Кончилась вечеринка поздно, часа в 2, когда, наконец, утомленная публика разошлась по своим номерам.

Последняя вечеринка, которую для нас устраивала 4-я группа, была накануне нашего отъезда. Она носила шутливый характер благодаря приветствию, которое было нам сказано от лица 4-й группы. В нем оказалось перечисление всех «подвигов», увековечивших на берегах озера Гарда нашу 3-ю группу: и путешествие на Monte Baldo, и заблудившиеся в бурю на озере, и наше пение, – все попало в число «подвигов». С нашей стороны были такие же шутливые благодарственные ответы.

Чтобы описание жизни нашей группы на Гарда было полно, я хочу рассказать еще о двух беседах на совершенно различные темы, которые происходили все в той же вилле al Solo. Лекцию об итальянских школах и о новом школьном законе прочитал нам нарочно приехавший для этого в Мальчезине Дмитриевский. Передавать ее содержание я здесь не буду, так как то, что он нам говорил, напечатано в его статье в «Русской школе. XI и XII кн.» 1910 г. Но его лекция тогда очень нас заинтересовала, и мы, небольшая группа учительниц, просили его еще отдельно дать нам некоторые разъяснения, что он весьма охотно сделал. Эта дополнительная беседа состоялась на другой день вечером на нашей верхней террасе за чайным столом причем над нашими головами зажгли большой ацетиленовый фонарь; обыкновенно же этот балкон не освещался.

Вторая беседа, так сказать, неофициальная, была об акатуйской и карийской каторге. Человек, лично переживший эту каторгу, рассказал то, чему был свидетелем; и, конечно, рассказ произвел глубокое впечатление. В связи с этой беседой вышла маленькая история, характеризующая обывательские чувства нашей группы. Дело в том, что кто-то из экскурсантов 4-й группы во время нее снял публику, и вот вечером за ужином возник вопрос, позволить ему воспользоваться негативом или попросить его уничтожить. Тут-то и всплыли все притаившиеся в свободной обстановке «осторожные» чувства российских обывателей. Каких только доводов за уничтожение тревожащего их негатива не приводилось «благоразумной» частью группы, которая при голосовании оказалась в большинстве.

За время нашего пребывания на Гарда несколько человек наших экскурсантов успели съездить в Милан, а то и дальше: в Рим, Неаполь и Флоренцию. Из Милана ездивший туда наш староста привез мне изображение Миланского собора, от которого все его видевшие были в восторге.

Чем ближе становился день нашего отъезда с оз. Гарда, тем в нашей тесной компании чаще прорывались нотки печали, предчувствия скорой разлуки. Хотелось наговориться и насмотреться на тех, с кем свела судьба на берегах вечно памятного синего озера. Наши беседы с Александрой Васильевной становились продолжительнее и интимнее, каждая из нас чувствовала, что мы не сможем разъехаться в разные стороны, не сможем разойтись так же легко и просто, как сошлись.

Мы уезжали из Мальчезине 23 июля. Пароход к югу отходит в 5 часов утра. Еще с вечера все у нас было готово: уложены наши чемоданы, и костюмы приведены в дорожный вид. Встать следовало не позже, как в 4-м часу, но благодаря вечеринке накануне, все легли поздно и чуть было не проспали. Первой проснулась я и подняла весь отель, включая прислугу; было это уже в 5-м часу, и потому нам не успели приготовить кофе. За 15 минут до прихода парохода вдруг вспомнили, что нет еще тех, кто живет в вилле al Solo, между прочими – Эфроса. Побежали туда, и оказалось, что они проспали бы окончательно, если бы за ними не послали. Несмотря на раннее утро, народу было много; вся прислуга отеля на ногах. Здесь же итальянский офицер J. Julio, ему хочется увидеть не всех нас, а одну Наталью Петровну, с которой он накануне не спускал глаз, приводя ее в скверное настроение. Несколько человек экскурсантов 4-й группы, оба наши руководителя едут нас провожать до Вероны. Подходит пароход, и Эфрос тревожно пересматривает и пересчитывает на палубе публику, не забыли ли кого-нибудь, не остался ли кто почивать в своем номере, особенно из тех, кто живет не в отеле, а по частным квартирам. Кажется, все. Пароход берет сходни и начинает отходить от берега. В этот момент оказывается, что одна девица 4-й группы, для чего-то вошедшая вместе с нами на пароход, не успела сойти на берег. Это та самая странная особа, на которую жаловались дамы 4-й группы, с которой они не хотели жить, уверяя, что она сумасшедшая. Один раз она устроила в своей группе переполох, когда при возвращении из какой-то экскурсии не вышла с парохода и уехала в Риву, где ей пришлось ночевать. Пока мы были в Мальчезине, она всегда присосеживалась к нам, а свою группу не любила. Поэтому она и встала нас проводить. Так как пароход уже отошел, ей пришлось ехать до следующей остановки, километрах в 4-х от Мальчезине, а возвращаться домой пешком. Очень скоро кто-то заметил, что нет Сережи, который, я знала, не должен был ехать. Он проспал утренний пароход, но потом догнал нас в Вероне.

Мадерно. Озеро Гарда. Фото начала ХХ века

Я специально не хотела будить Сережу – ему надо было возвращаться обратно в Париж, но он никак не мог расстаться с нами. Я видела, что у него с Александрой Васильевной произошло серьезное объяснение, и он просил ее ехать с ним, поскольку сам не мог вернуться в Россию. Но у Александры Васильевны была на попечении ее младшая сестра. Я видела ее заплаканные глаза. Она стояла у борта и смотрела на берег. Не знаю, что и кого она хотела там видеть, может быть, того, с кем вечером простилась.

Я очень хорошо помню момент нашего отъезда из Мальчезине. Утро, раннее утро; в отеле открыты окна, но закрыты жалюзи почти во всех номерах; только в немногих окнах видно фигуры в наскоро наброшенных платьях, приветствующие нас платками. На балконе 2-го этажа и в саду отеля есть публика; там я вижу и хозяина отеля с братом, Antoinette, повара и другую прислугу отеля. На балконе стоит итальянец-офицер; ему хочется увидеть в последний раз Н.П.

Отель уходит все дальше и дальше. Вот по горе тянется оливковая роща; где-то там есть наша лекционная площадка. Мальчезинский замок на скале тоже уходит и наконец исчезает из глаз за выступом берега, где, против острова Oliva, стоит на мысе вилла, у ограды которой мы разыскивали на берегу озера мелкие раковины. «Может быть, никогда не придется увидеть еще раз Мальчизине», – говорит Александра Васильевна, и ее слова опять будят чувство разлуки, заставляют немного сжаться сердце.

На другом берегу опять знакомые картины. Набережная Gargnano, где мы разговаривали с итальянскими ребятами и где смотрели, как итальянки моют в холодной воде белье, все время переговариваясь между собой и прикрикивая на ребят резкими голосами. Навес муниципального здания с какой-то надписью на итальянском языке, которую мы несколько раз разглядывали и где разобрали только то, что говорится о Гарибальди. В Торболе, первом поселении на австрийском берегу, есть тоже такая доска над раковиной водопровода, на ней написано, что там жил Гёте. Следы пребывания Гёте на берегах озера Гарда мы видели и у нас в Мальчезине; рядом с нашим отелем есть домик, где теперь заведение шелковичных червей; на былой ограде домика черными буквами намалевана чьей-то рукой надпись: «В этом доме жил поэт Гёте в 1786 году». Говорят, что известное стихотворение Гёте «На озере» навеяно впечатлениями озера Гарда.

После Gargnano пароход прошел еще до Maderno, и там, как только положили сходни, Эфрос стремглав бросился в пароходное здание и оттуда притащил мою юбку, которую я по рассеянности забыла тогда мокрой после сушения у камина. Я уж не знала, как и благодарить нашего Абрама Марковича. Во вторую половину нашего путешествия у нас установились с Эфросом хорошие отношения. Он был весел и разговорчив, и когда мы как-то рассказали ему, что боялись к нему обращаться, он, смущенно улыбаясь, говорил: «Неужели это было?» Но он сам признавал, что старался установить в начале как можно более официальные отношения, был уже научен опытом путешествий предыдущего года, когда видел, куда во многих случаях ведет слишком предупредительное отношение проводника к группе. Поэтому тактика его была в общем правильна: он до мелочей старательно исполнял свои обязанности, но держался официального тона.

От Maderno пароход снова повернул к восточному берегу и направился к мысу St.Vigilio. Здесь уже все было нам незнакомо, хотя общий характер местности тот же, что и у Мальчезине. Та же оливковая роща и кипарисы, такие же виллы подходят к берегу озера. От St. Vigilio до Garda я заметила какой-то уголок, напомнивший мне уже не итальянские виллы, а скорей дачи немецкого курорта.

Еще один переезд, и мы в Пескиере. Мы покидаем пароход, он медленно отходит от пристани и направляется к западу. Забираем наши чемоданы, которые с непривычки кажутся очень тяжелыми. Шли мы довольно долго по берегу, а потом завернули к вокзалу. Когда наконец тронулся поезд и все быстрей и быстрей замелькали мимо окон виды озера, оно было такое же синее, каким мы привыкли его видеть: в мелких местах только, вероятно от водорослей, вода принимала зеленоватую окраску. Наконец дорога стала отходить от берега, озеро мелькнуло еще раза 2-3 и скрылось. Прощай! Прощай, синее озеро, для многих из нас навеки. Спасибо тебе за все то хорошее, что влилось в душу на твоих берегах и что заставит до смерти помнить твою синюю гладь, твои оливковые рощи, твои скалы и твои песни, и этих людей, которым здесь, под ярким солнцем и при свете южного звездного неба удалось заглянуть в душу друг друга и почувствовать красоту!

До Вероны поезд идет недолго, часа 2-3. Сначала он пересекает холмистую страну, которую мы уже видели в Тироле, река мутная-премутная… покрытая желтоватой пеной. На этой реке стоит город Верона.

На вокзале в Вероне нас встретила целая группа учителей, принадлежащих к учительскому союзу. Большинство их говорит только по-итальянски, так что понять друг друга нам трудно. Нас повели по узким улицам типично итальянского города осматривать достопримечательности. Прежде всего там есть остатки античного мира: выкопанные недавно, частью из-под земли, развалины театра и древний римский амфитеатр. И то и другое интересно. Какие это постройки! Толстые-претолстые, как будто из целого камня вырубленные стены. Особенно интересен амфитеатр, двухэтажная Арена-ди-Верона, сохранившаяся почти совершенно. Мы побродили по ступеням, посидели в «местах для публики», глядя на широкую арену. Спустились вниз и через арки, служившие когда-то для выхода на арену гладиаторов, зверей и христиан, прошли коридорами, окружающими здание, посмотрели многочисленные помещения то темные, то светлые, служившие разным целям грозных зрелищ. А затем взобрались наверх и полюбовались панорамой города.

Римский амфитеатр в Вероне. Фото начала ХХ века

Осмотрели мы в Вероне костел, кажется, тоже святого Зенона. Затем видели памятники разных эпох над могилами герцогов веронских Скалигеров; некоторые из них очень интересны и изящны, с острыми, кружевными, готическими башенками, устремленными к небу. Рядом с этим маленьким старинным аристократическим кладбищем, где памятники стояли тесно-тесно, находится небольшая старинная площадь с памятником Данте. Затем по каким-то ярким-преярким улицам мы добрались до дома, в котором, по преданию, жила Джульетта, героиня пьесы Шекспира. Ничем, кроме украшающего его предания, неинтересный трехэтажный дом с крошечными старинными окнами. Под воротами проходим на грязный, кишащий народом двор. Шумная жизнь бедного населения течет теперь в этих стенах, по поэтическому преданию, бывших свидетелями трогательной любви двух юных душ.

На Венецианский вокзал нас провожали итальянские учителя.

Дорога до Венеции через Tabio смутно осталась у меня в памяти: мы очень устали от впечатлений этого дня, начавшегося непривычно рано. Помню только, что почти все время до Tabio поезд шел возделанной долиной, где ни одна пядь земли не пропадала даром. А затем хорошо помню лагуну, четыре версты перед Венецианским вокзалом мы ехали как будто по морю: кругом была вода – из окна вагона не видно насыпи железнодорожного пути, видишь только водную гладь, отливающую перламутром заката, на горизонте заканчивающуюся цепью гор; кое-где скользили черные гондолы.

Мы приехали в Венецию вечером; вещи наши были отправлены в отель на грузовой гондоле, а сами мы пошли пешком. Оказалось, что в Венеции, как и во всех городах, можно ходить пешком. Как потом оказалось, только Kanale Grande не имеет никаких «тротуаров», да еще некоторые узкие каналы. У остальных есть набережные. Дома построены так, что к ним можно подойти по улице, или подъехать на гондоле по каналу. Но венецианские «извозчики» ездят исключительно по воде – это гондолы. На улицах, где нет воды, вы никогда не встретите ни единого экипажа – движение исключительно пешеходное. В первый вечер по приезде я помню только комнату нашу в отеле. Так как нас было много, мы соглашались жить хоть вшестером, нам всегда доставалась лучшая комната. Так случилось и в Венеции. Но у нас произошла маленькая перетасовка публики. А.В. очень хотелось быть со мной, поэтому она оказалась в нашей комнате, где мы были трое: я, Александра Васильевна, Татьяна. Что же касается Марии Петровны, то она сошлась с Марией Семеновной. Мы шутили: «Наши Маши». Люси с нами уже не было, она уехала из Мальчезине со второй группой. Нас предупредили, что в Венеции нельзя зажигать огонь при открытых окнах, так как тогда спасения не будет от мошкары. Поэтому мы сидели в полумраке. Я так и вижу нашу довольно большую комнату, освещенную уличными фонарями, сквозь спущенные кружевные занавески. Окна наши во втором этаже выходили на улицу – коридор, не шире 11, 5 сажени. В этом коридоре шла интенсивная ночная жизнь южного города, на углу было cafe: посетители сидели и в зале с открытыми окнами, но главным образом на улице вокруг маленьких столиков. Громкий разговор многих голосов, порой чье-то пение, гулкие шаги гуляющих обывателей, беседа соседок через улицу – все эти звуки создавали своеобразный хор и отдавались от стен в узком коридоре и наполняли нашу комнату. Мы были немного этим ошеломлены, особенно в первый вечер; а впечатление наше было такое: «Какой интересный, своеобразный город! Как хочется его посмотреть, но ни за что бы не стали тут жить». Город-музей, прекрасная «царица Адриатики», как-то не приспособлен для жизни современного человека! В наших каменных городах с грохочущими экипажами, со звонками трамваев все же есть возможность создать тихий уголок. Там же – никакой. Впрочем, может быть, это впечатление малоприспособленности к обитанию происходит не от одного шума. Тут играет роль теснота, от которой как будто начинаешь задыхаться. Дома стоят такой тесной толпой, что ваша комната должна быть постоянно на виду всех квартир соседнего дома, окна которых находятся от вас зачастую на расстоянии 1-2 аршин. Все это приходило нам в голову, но все это мало нас трогало: мы знали, что мы – гости.

Рыбный рынок Кьоджа в Венеции. Фото начала ХХ века

Я давно бросила писать эти воспоминания; с тех пор прошло 5 лет, и многое изменилось. Уже нет в числе живых той девушки с грустными глазами, которую я заметила в первый день моего путешествия и с которой рассталась, как с другом на Саратовском вокзале в Москве. Она не вынесла тяжести жизни и добровольно ушла из нее. Воспоминания о ней, ее образ после 5 лет, как-то представляется мне олицетворением порыва к идеалу, которого жаждала и не находила ее душа. Этот порыв, это горение и делали ее такой обаятельной; он-то и заставлял людей кругом нее распускаться, как венчики цветов под лучом солнца, и открывать лучшее, что в них было. И несмотря на то, она всегда была и должна была быть одинокой. Была отделена от всех живущих. Она задыхалась и… ушла.

Тетрадь воспоминаний, к сожалению, на этом обрывается. Последних листов нет.

А я так и не поняла, кто эта учительница. Может быть, она какая-нибудь наша дальняя родственница, которая так и ушла из жизни безвестной, оставив только эти записки своего путешествия на озеро Гарда.

Интересно. Я вдруг подумала: а как бы сейчас какая-нибудь учительница, купив тур на это озеро, начинала свои воспоминания?

У меня есть знакомая, которая в свое время закончила педагогический институт и должна была быть учительницей истории, но время после перестройки затянуло ее в бизнес. И когда они с друзьями в 2015 году решили съездить на озеро Гарда, я ее попросила писать дорожный дневник. Она ответила, что вести дневник не хочет, а будет мне на электронную почту посылать свои впечатления. Я обрадовалась, потому что это еще ярче столкнет друг с другом ритмы и речь таких удаленных времен. Между этими воспоминаниями больше ста лет, и вам, читателю, судить, как и что изменилось в людях, тем более, обе эти женщины по профессии учительницы.

28 августа 2015

У моего приятеля Генки есть жена и любовница. Он то с одной, то с другой ездит по всяким странам.

Тут он предложил нам с моей Ниной поехать на его роскошной машине на озеро Гарда через всю Европу. На этот раз он едет со своей любовницей Ольгой.

В 6 часов утра они заехали за нами на Остоженку, попили кофейку, и мы выдвинулись из Москвы в 7 часов 20 минут. Машина большая, удобная, но внутри бардак! Моя аккуратистка Нинон стала сразу же рассовывать вещи по местам, и сзади оказалось очень удобное лежбище для отдыха.

Выскочили из Москвы почти без пробок. Замелькали смешные названия деревень. Генка мчал, а мы, удобно рассевшись, болтали о том, о сем. Ольга рассказала, что только что вернулась с дочкой из Египта и какая там грязь, скукота и наглые арабы. А мы, со своей стороны, поделились, как летом ездили в Лаос и Вьетнам подлечиться местными иглами и хоть немного похудеть. Рассказали, как нам убили кобру, и я пила змеиную кровь, а потом нам эту змею зажарили. Ольга кричала на всю машину, чтобы я замолчала. Вообще крик в машине стоял ужасающий. Генка постоянно разговаривал с кем-то по телефону, грыз семечки и на бешеной скорости отпускал руль, чтобы что-нибудь достать. Моя Нинон за это его материла на чем свет! «Генка, б…, держи руль!»

На границе с Белоруссией остановились, заправились, купили зеленую карту (европейская страховка) и двинулись в путь на Варшаву. Помогли местным гайцам в твердой валюте (50 $) за превышение скорости. Нинон пыталась строить глазки майору, нас остановившему, но реакция была нулевая. «Состарилась, б…, – сказала Нинон, – была моложе, отпускали без денег».

Генка поставил диск Даниила Хармса – я даже не знала о таких его пристрастиях. Рассказы – бред героинового наркомана. Попросили выключить. У Генки оказалась целая библиотека аудиодисков. Поставили «Финансиста» Драйзера, под который удалось минут 50 покемарить. Проскочили Белоруссию.

В Бресте на границе уперлись в очередь из машин и проторчали около четырех часов. Уже когда пересекали границу, позвонила Чир и сказала, что убили Беллочку. Меня это оглушило… Даже если человек безбашенный – нельзя его за это лишать жизни. Светлая ей память.

Доехали до Варшавы по утомительной дороге с ограничением скорости. Я была за рулем – Генка отсыпался на заднем диване.

Везде ремонтируют дороги. Сейчас, наверное, мировой тренд – ремонтировать дороги. Варшава вся разворочена, как будто из Москвы не выезжали. Еще полтора часа мы ползли до эко-отеля в какой-то деревне. Выпили вискаря и просто рухнули на хорошее белье в теплую постель в приличном номере. Долго ворочалась, не могла уснуть, очень жалко Беллочку.

29 августа 2015

В Варшаве чуть-чуть погуляли по городу, посидели немного в кафе и затем двинулись дальше.

30 августа 2015

С утра пошли завтракать на берег Гарда. Ресторан прямо на берегу. Заказали яичницу с беконом, кофе американо. Прекрасно! Сидишь себе, посиживаешь на берегу озера и никуда гнать не надо. Гарда, конечно, впечатляет. Озеро в горах (Альпы). Если представить себе сапог Италии, то это место правое голенище сапога. Огромное, чистое и очень красивое! Мы остановились в Борделино – это типичный итальянский городок. В одном из домов точно живет Чиполлино.

После завтрака пошли на променад. На ухоженной набережной цветы, оливковые деревья, скамейки из камня. Все по-утреннему сонно и неторопливо. Генка с Олькой пошли на самокатах кататься, а мы с Нинон взяли лоха педального (катамаран) и поплыли по Гарда. Я нырнула и искупалась – вода – «прэлесть!». Нинон оробела – не стала купаться, посчитала, что обратно не заберется. После часовой прогулки по озеру, сдали катамаран товарищам-молдаванам – они тут занимаются арендой. Нинон решила искупаться в Гарда с берега, но ничего из этого не вышло, т. к. пляжа как такового нет. У берега не очень чисто, вход в озеро каменистый и много ила.

Пришли в гостиницу, переоделись и пошли «на работу» – за шмотками. Купили себе не особо нужные вещи. Полно туристов, в основном германцев. Русских не видно – даже непривычно.

Скинули в гостинице покупки и завалились в ресторан. Очень вкусно поели и очень сильно напились.

31 августа 2015

Утро началось с больной головы, таблеток и воды. Воды в номере, как всегда, мало, но Нинон метнулась в магазин и принесла много бутылок. Спасительница!

После завтрака решили поехать в Верону (30 км). С утра моросит дождь – ни искупаться, ни полежать на солнышке – самое время для экскурсии. Поехали все вместе.

По дороге вспоминали товарища Овидия, который придумал нетленку о вечной любви, и товарища Шекспира – великого мистификатора, заставившего весь мир поверить в эту историю. Вокруг пейзажи – красота! Что ни вид – картина старых мастеров. Они, оказывается, были типичными реалистами-натуралистами. Запарковали машину. Погуляли по старому городу.

Общий вид Вероны. Фото начала ХХ века

Заглянули в Арену – там сейчас оперный фестиваль. Вокруг много декораций. Интересно!

Когда шли к Джульетте, по дороге зашли в нашу православную часовню Вифлеемской Богоматери (улыбающейся!), поставили свечки и приложились к мощевику Матронушки.

Во дворике дома Джульетты всеобщее помешательство. Толпы педофилов тянут руки к сисечкам девочки и все заточено на отъем денег у населения: брелоки, магнитики, сумки, футболки и т. д. И все сметается.

И все-таки… Идешь себе по Вероне, и вдруг – бац! – перед тобой ворота, которым уже не одно тысячелетие. В этом вся Италия – за каждым поворотом артефакт. Крепостная стена старого города точно такая же, как наш Кремль. Наверное, князь Иоанн Васильевич выписывал зодчих из Вероны.

Отобедали в ресторане очень вкусно, но очень долго. Неторопливые и очень потные официанты.

Двинулись в обратный путь. Доехали быстро, но долго не могли попасть в поворот на Борделино. Наконец доехали, расселились по отелям и рухнули в сон.

1 сентября 2015

Мы все так и не поняли – как сумели вчера безошибочно добраться до места. Генка отравился в ресторане, еле доехали, дали ему таблетки и виски, и он рухнул в постель. Думали, что он оклемается к утру, но он так и остался в постели. Заказали рум-сервис и на балконе «погладили» завтрашнюю дорожку в Мюнхен. Ориентировочное время отправления завтра часов в 10 утра. Поедем через Альпы с заездом на смотровую площадку – полюбоваться сверху на озеро Гарда. Но пока выпивали на балконе, мнения на счет красоты Италии разделились – Ольга и Нинон считают Италию земным раем, а я все-таки за Штаты. Наверное, рай там, где комфортно душе. Ольга называет Генку «любимка» и этот старый дурак по уши втрескался в нее. Ольга уговорила Генку остаться на Гарда еще на один денек, решили на полдня (мне надо быть завтра к вечерку в Мюнхене).

Уведет она его, как телка на веревке, из семьи. М-да! Девочка, конечно, пытается выжить и выжать своего «любимка» по полной. Рожает безропотно до поры до времени. Как мудрая А.Н. скажет – «забавно!»

2 сентября 2015

С утра зарядил дождь, но, несмотря на это, позавтракав: кофе + круассан + Проссеко, решили, что лучше времени для посещения водопада Бароне придумать нельзя. Прихватив с собой сухой паек (пару бутылок винишка, естественно Бардолино, сыров: гарганзола и пормеджано – гребаные санкции заставляют скучать по вкусностям, виноград, хлеб и одну Проссечку), двинули в путь. Пока спускались, пришло понимание, что шагать 6 км до водопада в лом, лучше все-таки на авто. Погрузились и поехали вдоль побережья. Дождь перестал. Решили искупаться, народу на пляжах никого, да и кемпинги и небольшие семейные отели уже закрываются, и только баннеры приглашают посетить Гарду уже на следующий год (2016). Вода чистая и теплая – есть прелесть купания в бессолнечную погоду! Плавали долго, минут 30. Горы в тумане, оливковые деревья и пихты на берегу – красота! Вышли на берег и наблюдали потрясающую картину: хозяин стоял на берегу и бросал палку в воду, а овчарка бросалась за ней, и как только собака приплывала и приносила ему палку, он делал отряхивающие движения, которые она тут же повторяла, было очень забавно и как-то трогательно. Распили бутылочку на пляже под гарганзолку с виноградиком, повспоминали путешествие по Штатам, от NY до Ниагарского водопада, когда мы отмахали по 17-ти штатам за 2 недели, продолжили путь к водопаду. Теперь телеграфно: водопад Бароне h – 87 м, расположен в гроте внутри скалы, окруженном красивым парком. Как и на всех водопадах, имеет разноуровневые смотровые площадки. Мы посмотрели на водопад со всех трех. Красиво, но дух, в отличие от Ниагары и Виктории, не перехватывает. Обнаружили зону пикника и сделали привал. Откупорили Просеко и выпили за все водопады мира, а уж красненькое – исключительно за прекрасную Италию!! Горы в облаках, моросящий дождик, шум и капли водопада, ниагарские плащи спасали, например, от промокания – сыто, пьяно и очень-очень кайфово. Вот оно, счастье лоховское! И надо бы заехать в Рива Гарду, но хочется не смешивать впечатления от природной красоты и красоты архитектурной. Валим домой в Бардолино.

Пуэнт-де-Виджиле. Озеро Гарда. Фото начала ХХ века

3 сентября 2015

Встала в 6.30 – не спится. Надо помыться, намарафетиться и в путь-дорожку – вечером свидание с Фимкой в Мюнхене. А пока суть да дело – купили сыры и винишко местное для Москвы. Позавтракали и – аривидерчи, Гарда! Тем более Генкина машина уже стояла у ворот. Едем по живописной дороге. Справа оливковые рощицы, слева – кипарисы и южные кедры. Проехали через какой-то городок, а там в крепостной стене встроен какой-то дом. Впечатляет!

Остановились на берегу – напоследок искупаться в Гарде и бросить монетки на возвращение. Потом ехали по дороге – вокруг населенные пункты. Приехали на смотровую площадку – там, где заканчивается Гарда. Красота нереальная!!! Рай серфингистов. Распили тут бутылочку шампанского. Пили из стеклянных бокалов, чем удивили германских байкеров. Да мы еще и кричали «Ура!» – есть чем порадовать народ.

По дороге, на прощание с Гарда, купили оливкового масла для дома (накупили много разного). Поехали. Генка всю дорогу возмущался, как его обидели в Вероне. Он, мол, только пописал на колесо собственной машины, потому что нигде нет указателей о туалетах; а ему на стекло прилепили записку, что в Италии писают в туалете. Но ведь нигде этих туалетов нет! И бдительные веронцы его этим очень обидели. Да еще и отравили!

Доломитовые Альпы красивые-прекрасивые! Эта живописная дорога совсем не утомляет, и даже Генка не возмущается. Остановились на перекус, а получилось, что мы очень вкусно пообедали, протрезвели и помчались дальше.

Пока ехали, сравнивали дороги в Итальянстве – узкие и извилистые – с автобанами в Германстве – широкие и прямые. И хоть дольше едешь по этим узеньким итальянским дорогам, зато смотришь по сторонам – то тебе зелень, то вдали какой-нибудь замок, то церковь, то велосипедист чуть не попадет под колеса, а в Германии – широкие дороги, автобаны, как они там зовутся, но такие скучные! Несешься, не сбавляя скорости, и ничего, кроме серой дороги, не видишь.

Миновали Бреннерский перевал, и уже Австрия! Проехали Инсбрук – он был под нами. Нам надо было перескочить через гору, но никак не могли найти поворот. В конце концов въехали в тупик. Наконец через какую-то деревушку выскочили на дорогу.

Австрийские деревни все одинаковые – чистые, аккуратные, все дома в петуниях. Тишина и спокойствие в ожидании горнолыжного сезона. В каждой деревне обязательно кирха. Все – как под копирку.

Доехали до Мюнхена за час. Генка завез нас с Нинон в гостиницу, и они поехали по своим делам.

Мы разместились, смыли дорожную пыль, и минут через 10 пришел Фимка, как всегда с розами, и мы пошли ужинать в пивнушку.

Фимка за 1,5 года, что я его не видела, очень сильно накачался. Сказал, что хотел мне хоть в такой физической форме понравиться.

Поздно вечером сидели в старинном ресторане. Полно людей. Уже во всю идет подготовка к октябрьскому фестивалю. Это, как известно, знаменитый «Октоберфест», т. е., по-нашему, пивной праздник. Оживление. Говорят, что на этот фестиваль собирается до шести миллионов человек.

3 сентября 2015

С утра беды ничто не предвещало. Позавтракали и поехали опять смотреть город Мюнхен (или, как его тут зовут, – Мюних). Нинон город поразил красотой, а я здесь уже была раза четыре, но очередной раз изумилась отсутствием пробок. Погода – шикос! Припарковались, выпили неторопливо кофе, поболтали, погуляли по Старому городу пешочком. Поражает огромное количество арабов. Саудиты. Одни арабки во всем черном, только прорези для глаз. Галок напоминают. А другие арабки – наоборот – в светлых облачениях, с открытыми лицами. Ходят стайками. И тех, и этих сопровождают филиппинки с кривыми ногами, в европейских костюмчиках, и несут за своими хозяйками огромные брендовые пакеты с купленными товарами. Оккупировали Мюнхен на лето, спасаясь от своей жары. А на наш взгляд, северян, именно здесь невыносимо жарко.

Вид на Мюнхен из Максимилианеума. Фото начала ХХ века

Зашли, конечно, в магазин, но я ничего не могла купить со своей золотой картой – напрочь забыла пин-код. Пыталась сделать что-то через Интернет – облом, б…! Начался перезвон с Москвой с моим банком, но там начались какие-то свои проблемы – не до меня. Когда обедали в дорогом ресторане, я расплачивалась картой и договорилась с официантом за малую долю насчитать мне большую сумму, и он мне откешевал 200 евро. Со стороны смотрелось, что, мол, поели-попили, а им еще за это деньги дают.

Так что у меня появились денежки, а то во всех магазинах – Мос-отсос.

Фимка, мой приятель, который со своей маман приехал сюда на ПМЖ, наверное, подумал, что я специально забыла пин-код, чтобы он за меня расплачивался. Проблему с картой воспринял как свою личную. Полночи пытался на немецких сайтах как-то пристроить мою карту и очень расстроился, что ни х…

Ночью снились какие-то кошмары. Утро началось с Фимкиного звонка – у него с мамой плохо, и он не сможет поехать вместе с нами в английский парк. Слава Тебе, Господи! Я, конечно, сука: человек ко мне со всей душой, видно невооруженным глазом, что я ему нравлюсь, но не зажигает. Очень скучно с ним. Да и вообще…

Мюнхен – город одиноких и старых людей. Жить в нем удобно. Все продумано. Даже стоки воды после дождя уходят под асфальт, чтобы на тротуарах не было грязи. Прекрасный общественный транспорт. Все передвигаются на метро, автобусах и трамваях. Но Москва – лучший город земли! Абсолютно поняла, что никуда не уеду.

5 сентября 2015

Как приятно вставать, когда солнышко тебя будит! Собрались, позавтракали, отправились в Шустик (их магазин) – один трипак, ничего путного. Поехали на Мариен-плац – сделали чес по магазинам, что-то купили. Пообедали в «Августинаре» и доползли до гостиницы – хорошо, что в центре. Вечером должен за мной зайти Фимка. Попрощаемся. Завтра нашей компанией в обратный путь.

6 сентября 2015

Выехали из Мюнхена в 11 утра и в 15 часов были уже в Праге. Проехали 400 км. Ехали по германской глубинке. Все зелено, чисто, аккуратно. На границе с Чехией остановились – пришлось купить какую-то марку на лобовое стекло, дающую разрешение на передвижение по стране. В Чехии уже чувствуется осень. На полях – собранные стога сена, и в листве преобладает желтый цвет. Прага, конечно, ничего не скажешь – красива! Погуляли по старому городу, буханули в старом ресторане «У золотого тигра», в 1340 году построенном. На старом Карловом мосту погладили собачку и зад какой-то тети – говорят, к деньгам. Программу ускоренного знакомства с Прагой выполнили и в 19 часов вечера двинулись в Польшу (500 км). В Чесноковку приехали в половине первого ночи. Там ночуем и утром – на Москву.

Хочу привести еще два воспоминания очень молодых девчонок об озере Гарда…

Я не хочу сравнивать все эти воспоминания. В конце концов у каждого времени и у каждого человека свои представления о мире и своя манера выражать свои чувства, только, еще раз повторяю, я посчитала забавным для читателя, столкнуть эти воспоминания между собой, чтобы сам читатель, тоже в зависимости от своего взгляда на мир, мог делать те или иные выводы. Разные времена, разные характеры, разные возрасты и жизненный опыт…

13.20. Я в Мальчезине на Гарда. В запасе у меня почти 3 часа. Я должна успеть на последний рейс в 16.08. Итак, моя цель – гора Бальдо. Иду к фуникулеру.

Очередь огромная. Движется. Не сказать, чтобы очень быстро. Но вот я захожу в фуникулер. Здесь главное – занять место у окна: и видно все, и держаться удобно.

За 2 часа можно многое успеть, подумала я и решила сначала перекусить в кафешке. Это была моя первая, но не единственная ошибка. От фуникулера до самой вершины нужно было еще идти и идти. Я знала, что здесь можно встретить альпак, таких смешных и милых животных. Но увидела я не альпак, а палатку, где продавали изделия из их шерсти. И проторчала там уйму времени (это была моя вторая ошибка). Так ничего и не купив, я стала подниматься выше. С погодой не повезло, облака были повсюду. По дороге я встретила парапланеристов.

На самом верху ситуация с облаками не улучшилась, по-прежнему ничего не было видно. Ну как же так… проделать такой путь всего лишь для того, чтобы подняться на гору, зайти в кафешку и поесть какой-то гадости (если быть честной, то не совсем уж гадости, но вкусно не было совсем).

Смотрю, какой-то шустрый иностранец спустился немного вниз и уже что-то фотографирует. Не облака же решил запечатлеть с разных ракурсов, значит, там можно что-то увидеть. Я – за ним. Тропинка вниз была каменистая и шла с большим уклоном. Камни, отполированные ногами туристов, показались мне очень скользкими, поэтому спускаться было непросто. Внизу действительно облаков было намного меньше. Сильный ветер периодически их и вовсе разгонял. И я увидела то, ради чего многие туристы стремятся подняться на гору. Может быть, не самое удачное место обзора и довольно сильная облачность. Но дух захватывает, когда стоишь на краю обрыва, под ногами верхушки деревьев, а внизу озеро, освещенное солнцем, и в окружении гор. Когда я решила сфотографировать всю эту красоту, ветер уже успел нагнать облака. Но, если поднапрячь немного зрение, то озеро все же можно разглядеть.

Смотрю на часы, времени почти не осталось, скоро отходит последний кораблик. Я бегом наверх. В это же самое время по тропинке неспеша поднимались в гору двое туристов с рюкзаками, в специальных ботинках и с трекинговыми палками в руках.

Они, наверное, очень удивились, когда на огромной скорости их обогнала девушка в кедах, с сумкой через плечо и двумя пакетами в руках. А что делать, кораблик ведь может уйти без меня.

Добежав до фуникулера, я увидела огромную очередь и поняла, что можно уже никуда не спешить, на кораблик точно опоздаю. Я как-то сразу успокоилась и в прекрасном расположении духа спустилась на фуникулере в город.

Иду и думаю: видимо, придется искать где-то ночлег, на такси слишком дорого добираться до Дезенцано. Жаль только, в Венецию завтра не попаду. Вдруг вижу – впереди знакомая буква мелькнула – информационный центр. Захожу туда и говорю: «Хэлп ми, плиз!» Что значит – беда у меня приключилась, опоздала я на последний кораблик, а отель-то мой в Дезенцано и что делать теперь – не знаю. Первая моя фраза девушку сильно встревожила. Видимо нечасто всякие ужасы случаются с туристами в их маленьком и славном Мальчезине. Никак ограбил кто или еще чего похуже… А вы что подумали, если бы к вам ввалилась взлохмаченная туристка и с измученным лицом попросила о помощи? Когда девушка выслушала меня до конца, то с облегчением выдохнула и говорит: «Ноу проблем!» Что значит: вашему горю легко помочь, через 40 минут отправляется автобус до Пескьеры, а там до Дезенцано рукой подать и протягивает мне расписание автобусов. Я знала, что из Пескьеры до Дезенцано легко доехать на электричке (1 остановка) или, в крайнем случае, на такси. Смотрю в расписание и вижу, что есть еще один автобус до Пескьеры в 19.50 (последний). Я спросила, смогу ли добраться на этом автобусе? Она сказала: «Конечно», – и показала, с какой остановки он отправляется. Отлично! У меня теперь куча времени для того, чтобы осмотреть сам городок. Как говорится «не было бы счастья, да несчастье помогло». Не опоздай я на последний кораблик, и не увидела бы Мальчезине. А городок замечательный. Узкие каменные улочки, замок, потрясающие виды на озеро и горы.

Выпила бокал вина и съела пару кусков пиццы, остальную ее часть мне упаковали с собой. Вы думаете, что на этом мои приключения закончились? Как бы не так.

Автобус пришел вовремя. Я попросила водителя сказать мне, когда будет Пескьера. Села на свободное сиденье и почти сразу задремала. Слышу сквозь сон… Пескьера, Пескьера! Я проснулась, подхватила вещи и вышла из автобуса. На улице темень непроглядная и ни одной живой души, кроме меня и еще двух туристок. В какую сторону идти – не знаю. Спросила у дам, где ж/д вокзал. Они не в курсе. А больше и спросить-то не у кого. И вот иду я, нагруженная пакетами, да еще с коробкой пиццы под мышкой, а куда иду не знаю.

На мое счастье в каком-то магазинчике еще горел свет. Покупателей не было, только одна маленькая старушка, по-видимому, хозяйка этой лавочки. Она не говорила по-английски, а моих знаний четырех итальянских слов явно было недостаточно, чтобы узнать у нее, где находится ж/д станция. В таких случаях меня выручали мимика и жесты. Но ни мои «ту-ту», «чух-чух» и шарканье по полу в попытке изобразить поезд эффекта не дали. Она явно не понимала, что я от нее хочу, хотя желание мне помочь у нее было огромное. И тут я вспомнила нужное мне итальянское слово – «стазионе». Но она почему-то стала показывать мне на остановку автобуса, откуда я только что пришла. Я помотала головой – нет, мол, синьора, автобусная остановка мне не нужна, не хочется мне что-то в темноту и холод (про холод я, конечно, сильно преувеличила). И тут она произносит волшебное слово такси. И как я сама об этом не вспомнила. Си, синьора! И старушка на радостях, что наконец-то сумеет мне помочь, бросила свой магазин вместе с зашедшим туда старичком-посетителем и пошла показывать мне дорогу до стоянки такси. Как потом оказалось, стоянка такси была прямо напротив ж/д вокзала.

Иду, а навстречу мне едет автобус, на котором я сюда приехала. Вот… нехороший какой… думаю. Высадил меня, можно сказать в чистом поле, а сам на станцию поехал. Вокзал был маленький и пустой, рядом ни одной машины такси я не заметила. Через 5 минут должен подойти миланский поезд, на котором я смогу доехать до Дезенцано. У билетного автомата замечаю человека с рюкзаком и мчусь к нему, шурша пакетами.

У меня как-то не сложилось взаимопонимания с агрегатами по продаже билетов, и я прошу этого человека помочь мне. Когда он сунул мою пятиевровую купюру в автомат, зазвонил телефон и человек отошел. Автомат что-то не особо торопился выдать мне билет. И вот стою я одна, ни денег, ни билета, и только крутится кружочек на экране. А до отправления поезда осталось 2 минуты. Смотрю, возвращается тот итальянец. Мы с ним судорожно начали жать на все кнопки подряд, и – о, чудо! Автомат выплевывает мою купюру и тут же краснеет, все, товарищи, сегодня я не работаю. Итальянец не растерялся, достал телефон и сфотографировал надпись на экране. И мы помчались на платформу. Законопослушный и ответственный человек не отходил от меня ни на шаг. Он переживал, что за безбилетный проезд меня могут оштрафовать. А мне неловко было признаться, находясь в чужой стране, что я имею богатый жизненный опыт по уходу от контролеров. Объявляют мою остановку. Я благодарю его и прощаюсь. Все. Я почти уже дома.

Первый раз одна в чужой стране.

В поезде. Если не обращать внимания на розовые шапки Альп на горизонте, то североитальянский пейзаж мало чем отличается от подмосковного. В том, что касается флоры, – уж точно. Насчет фауны успеваю подумать, что за час пути мне так и не встретились ни лошади, ни коровы. В тот же миг, через секунду – вижу двух худосочных лошадей. Не удивляюсь – такое со мной постоянно.

Все разговоры в поезде – на итальянском. В основном – старики и молодые девушки, группами по две, по три. Смеются, но ничего не понятно. Слушать людей, зная из языка всего пару слов – забавно. Я инопланетянин, но я все-таки здесь.

Напротив старается не уснуть красивый мальчик лет двадцати. Модный рюкзак и волосы с проблеском охры. Предсказуемо вспоминаю о Пазолини. Жаль, что вряд ли доеду в этот раз до Казарсы.

Аккуратный вокзал в маленьком городе Дезенцано-дель-Гарда (настолько маленьком, что роскошная приставка дель-Гарда ему явно ни к чему). До отеля, по карте, две минуты.

Девушка за стойкой очень мила и полчаса рассказывает, что я могу успеть посмотреть на Гарде за полтора дня. Вежливость явно наигранная, но подкупающая. Однако это не спасает гостиницу – комната ужасная. Сыро и неуютно. Бросаю рюкзак и поскорее отправляюсь в город.

Общий вид Дезенцано. Озеро Гарда. Фото начала ХХ века

После Милана – сплошное визуальное наслаждение. Узкие улицы, неожиданные повороты и изгибы, окна со ставнями – кажется, начинается настоящая Италия. На набережной торгуют, в ресторанах – пьют апероль, пенсионеры – прогуливаются, дети – скачут и кричат. Все как полагается. Атмосфера курортного города, но крайне благородная. Никакой пошлости.

На площади – бойкий блошиный рынок. Среди прочего навалены роскошные шелковые платки с рисунками – больше всего репродукций Пикассо (почему?). Подхожу и начинаю рассматривать – бойкий продавец сразу подскакивает ко мне и очень эмоционально что-то рассказывает. Заметив мой растерянный взгляд и вялые реплики на английском, сразу теряет ко мне всякий интерес и переключается на пожилую итальянку. Почему-то, даже неожиданно для себя, обижаюсь и ухожу без покупки. Приглянувшийся мне шарф остается развеваться на ветру.

Раздумываю, стоит ли проехаться на корабле до Сирмионе. Иду вдоль озера и набредаю на главную, видимо, «тусовочную достопримечательность» – длинный, вытянутый в озеро пирс, ведущий к маяку. Пирс полностью захвачен молодежью – на нем сидят, пьют, загорают и спят компании разных национальностей. Веселые немецкие гомосексуалисты ищут укромные места между камней. Вода прозрачная до самого дна. Озеро неотличимо от моря. Сижу на теплом пирсе и впервые за двое суток никуда не спешу. Наблюдаю лебедей и разомлевших ящериц. Хорошо!

В тихом переулке натыкаюсь на старую церковь – согласно надписи, Duomo di Santa Maria Maddalena. Протискиваюсь в тяжелую дверь и ликую – идет служба. Кажется, в «Watermark» Бродского – «мессу лучше слушать, не зная языка». Прихожан мало – несколько человек, явно местных, и все группируются около алтаря и священника. Стою у самой дальней стены, по российской привычке накинув на голову свой черный палантин – хотя здесь это, вроде бы, и не принято. Когда начинают петь хором, меня вдруг охватывает чувство неловкости – ухожу незаметно.

Корабль на Сирмионе благополучно пропущен, о чем ничуть не жалею. В маленькой лавке (с магазинами здесь туго) пытаюсь купить свежего хлеба и круассаны. Кассирши – две пожилые итальянки – оживленно беседуют и никак не реагируют ни на меня, ни на английский язык. Приходится привлекать к себе внимание языком мимики и жеста – в моем исполнении скорее сбивающим с толку. Возвращаюсь на пирс – пообедать. Начинается странное шествие людей с лимонами. Проходит один, другой, третий, четвертый, никак не связанные между собой – и каждый несет пакет с гигантскими, с два яблока, лимонами. Завершает парад монахиня. Тоже с лимонами.

Отправляюсь бродить по магазинам под палящим солнцем. В лавке с этническим уклоном покупаю обязательную кошачью фигурку – для домашней коллекции, захватившей почти все полки. Выхожу через пять минут – и небо уже не обещает ничего хорошего. Сохраняю оптимистичный настрой. Зря!

Чудовищный ливень, от которого не спасет ни зонт, ни дождевик. Жмусь под навес одного из домов. Напротив – полицейский участок с изящной вывеской и дубовыми дверями. Совсем другая эстетика. В витрине одного из магазинов бурное веселье – то ли какая-то презентация, то ли просто вечеринка. Смеются заливисто и громко, а холодные бокалы небрежно бросают прямо на брусчатку. Вдруг остро хочется быть среди них, по-итальянски запрокидывать голову в небо, попасть в какую-то совсем другую жизнь.

Неизбежно промокнув, возвращаюсь в комнату. Сырость в номере стала уже осязаемой – в буквальном смысле. На балконе (первый этаж) нахожу толстого черного кота, абсолютно сухого и довольного.

Становится смешно и тоскливо, и, отправив пару SMS-сообщений в Москву, снова выхожу на улицу.

Решаю пойти гулять, хотя с неба все еще что-то капает. Ночной Дезенцано не затихает. Пенсионеры легли спать, и остались только толпы подвыпившей молодежи. Большинство – явно младше меня. Уличные музыканты играют американскую классику, Нила Янга и Джонни Кэша со словами на итальянском. Играют чудесно, и около часа я не хочу никуда уходить.

Вода прекрасна днем, но ночная вода – совершенна. У самого озера, на набережной, немного болтаю с городским сумасшедшим (они всегда готовы пообщаться), который разносит в щепки правительство, но заканчивает на неожиданно лирической ноте. Маргиналы – это духи места и могут рассказать гораздо больше, чем успеешь увидеть. Поэтому в путешествиях (а порой и дома) я совсем не брезгую такими разговорами. Возвращаюсь за полночь. В голове – прекрасная пустота и никакого шлака. Перед сном читаю биографию Энди Уорхола и переношусь в совсем другие места – Нью-Йорк конца 70-х.

Бухта Гардоне. Озеро Гарда. Фото начала ХХ века

Утром – снова жара. Завтракаю в кафе – с видом на сухое, но очень ветвистое дерево, разбивающее стройный ряд своих зеленеющих собратьев. Заказываю кофе, хотя хочется чаю. Почему-то здесь неприлично пить чай (в Милане на просьбу о чае мне продемонстрировали такое лицо, что чай я больше не спрашиваю). Вокруг с самого утра начинают пить и собираться большие компании. В запасе у них явно больше суток. Хочется остаться и провести ленивых полдня, не вставая с места. Но пора нестись на вокзал, через 40 минут отходит мой поезд в Венецию. Пока пишу, воробьи крадут со стола пиццу и утаскивают в траву. Оглушительно гудит пароход…

Путешествия бесконечны. Люди любят путешествовать. Кто от скуки, кто от любопытства, кто от несчастной любви (говорят, помогает). И на озеро Гарда до сих пор едут толпы туристов и оставляют после этих поездок письма, дневники, рассказы и воспоминания.

Когда-то давно мы с Борей Биргером сидели в саду переделкинской дачи Вениамина Александровича Каверина. Я читала вслух только что полученное письмо от Войновича из Мюнхена. Каверин сказал, что это письмо молодого писателя, которому еще интересно открывать для себя мир. «А я, – продолжил Каверин, – чем старше становлюсь, тем все глубже и глубже ухожу в прошлое. Поэтому начал писать мемуары с самого начала двадцатых годов».

Потом, кстати, в 1980 году вышла его книжка «Вечерний день» – воспоминания о 1920-1970 годах.

Мне иногда тоже хочется написать такого рода книжку, тем более, я иногда веду дневники, а это уже почти документ.

После путешествий на озеро Гарда я тоже решила поделиться с читателями моими воспоминаниями о заграничных поездках.

В основном я буду вспоминать свои многочисленные гастроли по городам и странам. Хотя очень часто в летний отпуск я уезжала просто к друзьям пожить то во Франции, то в Италии, то в Швейцарии или в Греции…

Можно было бы начать мои воспоминания о заграничных поездках с 1968 года, когда я первый раз поехала в другую страну. «Щит и меч» снимали в ГДР и в Польше. Когда я приехала в Берлин, меня поразил запах воздуха. Другой! Потом я поняла, что это запах другого бензина, дезодорантов, которых у нас тогда не было, другого табака и т. д.

Сейчас поездки встали обыденностью. Но все равно как-то на даче одну мою книжку прочел наш комендант и после удивился, что я так долго жила за границей. Я для него оставалась русской дачницей в сарафане, которая занимается только своими грядками и домашними животными.

А мой друг Виталий Вульф, который в свое время сделал обо мне передачу для телевидения, в заключение нее сказал, что Алла сейчас не работает в театре, лежит на диване и предается фантазиям. И это в самый мой напряженный период работы за границей. Просто я человек закрытый, и когда меня не спрашивают, я предпочитаю молчать и ни о чем не рассказывать.

Но писать легче и вспоминать так тоже легче, мне кажется. Рассказываешь, если вспомнишь, всегда к случаю, а когда пишешь, одна ассоциация вызывает другую, а та третью и «пальцы просятся к перу, перо к бумаге, минута и…»

Мне помогут мои дневники. Опираясь на даты и факты, легче вспоминать.

В начале 70-х годов действительно мало кто свободно ездил в другие страны. Но нам, актерам, перепадали недели советских фильмов в разных странах. И после моих фильмов в конце 60-х годов («Дневные звезды», «Шестое июля», «Щит и меч» и др.) я побывала в таких экзотических странах, как Сирия, Ливан и Ирак. В то же время Союз кинематографистов начал пробивать тогда групповые туристические поездки. Так, например, мы с мужем в начале 70-х съездили в Италию. Или с Ларисой Шепитько в Лондоне попали на премьеру «Иисус Христос – суперзвезда», когда выехали с группой кино в Англию. В группе были Герасимов с Макаровой, Габрилович и другие маститые киношники. Или я мечтала встретиться с Вангой, знаменитой болгарской ясновидящей… И это произошло.

В 1974 году мы были на гастролях в Болгарии, тогда же я снималась в фильме «Легенда о Тиле», где играла Катлину-ясновидящую. Поэтому меня тянуло к Ванге.

В фильме есть монолог-прозрение, где Катлина предсказывает, что родится Карл, он будет таким-то, а Тиль – таким-то. Как это играть?.. Начиталась Бодлера, а он пишет, что есть травы, которые, когда их куришь, одурманивают мозг – тоненькую рясочку самоанализа, мешающую окунуться в подсознание. И когда снимали сцену ясновидения Катлины, я, естественно, играла там полусон, транс, потусторонность.

И вот мы в Болгарии. Гастроли проходили успешно. Был устроен прием, нас принимал Живков. Я оказалась рядом с ним, он меня все время бил по коленке, мол, ты хорошая актриса. Я при каждом ударе вздрагивала, но решила воспользоваться соседством и попросить помочь встретиться с Вангой. Он велел референтам организовать поездку.

Я поехала к Ванге с одним философом, Любеном (он тогда писал доклады Живкову). Как мне велели накануне, ночью я положила под подушку кусочек сахара, мол, по нему Ванга все узнает о тебе. Утром мы выехали в город Петрич, на границу с Грецией, и даже не в сам город, а в ущелье, где в летнем доме жила Ванга. По толпе около дома я поняла, что Ванга здесь. Мы вошли.

Ванга была на открытой веранде, по периметру которой установлены лавки. На них сидели простые деревенские бабы с какими-то золотушными детьми. Ванга как раз рассказывала, как отдыхала на Черном море, откуда только что приехала.

Голос уверенный, громкий. Хозяйка! И почему-то она била себя по коленке. Вспомнив Живкова, я решила, что это, возможно, характерный болгарский жест. Время от времени Ванга что-то доставала из кармана и нюхала.

А подумала я, сахар-то ей неважен, а вот то, что она сейчас нюхает, и есть допинг, который связывает ее с мистическим миром. Позже ее секретарша сказала мне, что это было обыкновенное туалетное мыло, его Ванге только что кто-то подарил, ей просто был приятен его аромат.

Я почувствовала себя крайне неуютно и подумала: а зачем мне все это нужно, что, собственно, Ванга мне может сказать такого, чего я сама о себе не знаю? Но было поздно. Ванга уже взяла мой сахар и громко спросила, есть ли у меня отец. Я кивнула. Она даже не слышала моего голоса, а уже твердила: «Да, но он умер, вот он тут стоит. А у отца есть брат Иван?» Да, братьев было несколько, и Иван тоже. И ее голос: «Да, но он умер, вот он стоит. А у матери есть еще муж?» Я кивнула. «Да, но он тоже умер, вот он стоит…» И все присутствующие это тоже слушают… Я шепнула Любену, что не хочу, чтобы она говорила о моей семье. Ванга как бы это почувствовала и стала разговаривать с Любеном о нем самом, о его науке. Она сказала, что ему не нужно заниматься политикой и писать доклады для других, что он должен работать над книгой по философии, и стала в разговоре употреблять какие-то современные философские термины, которых она и не должна была бы знать. Любен стоял перед ней, как школьник.

Ванга

А потом, не переключаясь, она заговорила обо мне. Спросила вдруг, почему она видит меня в военной форме, и описала костюм Ангелики из фильма «Щит и меч». Я сказала, что это роль, одна из ролей. Она спросила: «А что ты здесь делаешь?» – «Приехала с театром на гастроли». – «А много ли вас приехало?» – «Человек сорок», – говорю. «Нет, больше, я вижу, что там около ста». Потом мы подсчитали, действительно, так оно и было. «А какой вы сегодня играете спектакль?» – «Добрый человек из Сезуана». – «Как по-твоему, есть добрые люди?» Я говорю, не знаю, может быть, и есть. Она мне: «Нет, нет добрых людей. Впрочем, это шутка». Потом встала, обняла меня, сказала какие-то вещи, казалось бы, ничего не значащие в жизни, провела рукой по моей спине и велела не ходить на каблуках, и все будет хорошо. Голос у нее все время был уверенный.

Когда мы вышли от Ванги, Любен закурил, у него дрожали руки. А я думала о том, что неправильно сыграла сцену ясновидения. Нужна была другая сила уверенности и другой голос.

Сегодня Вангу показывают такой старушкой в платке, а тогда в 74-м году она была молодая, сильная женщина, естественно без платка, с крепким загорелым телом, она показывала свой загар на ногах, чуть выше колен задирая платье.

Я думаю, что ее, конечно, предупредили, кто к ней едет из Софии и от самого Живкова, и о нас она могла получить любую информацию – и то, что я актриса, и сколько нас приехало на гастроли, и то, что Любен хороший философ. А когда мы с Любеном приехали в Петрич, нас принимал и угощал кофе какой-то их главный партийный работник.

Первый раз я приехала в Париж на гастроли с «Таганкой» в 1977 году. Мы тогда жили на Площади республики, а играли в театре «Шайо» на Площади Трокадеро, куда нас возили на автобусах. Я помню, мы сидим в автобусе, чтобы ехать на спектакль, и, как всегда, кого-то ждем, а в это время вся площадь заполняется демонстрацией с красными флагами. Наш автобус не смог через эту толпу проехать, и спектакль задержали часа на два. Я смотрела на наших актеров. Все еще были молодые, но у них стали такие старые, мудрые глаза… Никто даже не комментировал, потому что боялись высказываться (хоть и «левый» театр, тем не менее всех своих стукачей мы знали в лицо), но глаза были такие: «Чего вы, дети, тут делаете с этими флагами?!» А там – такой ор! Теперь я понимаю, что это не те красные флаги, что были у нас, это совершенно другие игры: выброс энергии, оппозиция, удерживающая равновесие…

Первый раз – Париж. Мы на всех ранних гастролях ходили вместе: Филатов, Хмельницкий, Дыховичный и я. Они меня не то чтобы стеснялись, но вели себя абсолютно по-мальчишески, как в школе, когда мальчишки идут впереди и не обращают внимания на девчонок. Тем не менее я все время была с ними.

После спектакля мы обычно собирались у Хмельницкого в номере, он ставил какую-нибудь бутылку, привезенную из Москвы. Леня Филатов выпивал маленькую рюмку, много курил, ходил по номеру, что-то быстро говорил, нервничал. Я водку не люблю, тоже выпивала немножко. Иногда говорила, но в основном – молчала. Ваня Дыховичный незаметно исчезал, когда, куда – никто не замечал. Хмель выпивал всю бутылку, пьянел совершенно, говорил заплетающимся языком: «Пошли к девочкам!», падал на свою кровать и засыпал. Наутро на репетицию приходил Леня – весь зеленый, больной, я – с опухшими глазами, Ваня – такой же, как всегда, и Хмельницкий – только что рожденный человек, с ясными глазами, в чистой рубашке и с первозданной энергией. Мы звали его Бэмби.

И вот в Париже пошли мы – Ваня, Хмельницкий и я – в пиццерию, в ресторан! У нас было очень немного денег – так называемые суточные, но мы хотели попробовать французскую пиццу с красным вином. Я сказала, что не буду красное вино и пиццу не очень люблю, а они сказали, что я – просто жадная и мне жалко тратить деньги.

Вообще отношение ко мне – странное было в театре. В дневниках Золотухина я прочитала: «Я только теперь понимаю, насколько скучно было Демидовой с нами». Не скучно. Просто я не открывалась перед ними. Они не знали меня, и мое, кстати, равнодушное отношение к деньгам воспринимали как жадность. Я презираю «купечество», ненавижу актерский ресторанный разгул. Так и в тот раз, подозревая, что эта пицца – чревата, ибо пришли мы в пиццерию в поздний ночной час в сомнительном районе, я попробовала отказаться. Заграничную жизнь я знала лучше, чем они, и уже разбиралась, в каком районе что можно есть и в какое время. Здесь было очевидное «не то», но эту сомнительную ночную пиццу я съела, чтобы меня не считали жадной, – ведь каждый платил сам за себя. И, конечно, все мы отравились. Это было понятно с самого начала, но мы – гуляли!

Первая репетиция «10 дней, которые потрясли мир» в «Шайо». Театр «Шайо» на Трокадеро – одноэтажное здание, но под землей, в глубине, – там еще много этажей. Чтобы войти, например, в зрительный зал, нужно долго-долго спускаться по лестнице вниз. Все гримерные были в подвале, а еще ниже – какие-то коридоры, пустые залы и проходы. Я пошла по ним (вечное мое любопытство!) и поняла, что заблудилась, что это – катакомбы, что выйти я никак не смогу и найдут мой скелетик через несколько веков. И все-таки – иду…

Услышала какой-то звук сцены, обрадовалась. Вышла за кулисы. Но вижу, что это не наши кулисы. Играют американцы, на малой сцене. Я стою за кулисами, они на меня иногда посматривают с подозрением: «Кто это? Откуда возник этот призрак Отца Гамлета?»

Когда я украдкой глянула в зал, там оказалось немного народу, но актеры играют, выкладываясь на 150 процентов. Кончился спектакль. Я попросила меня вывести обратно. Пришла к своим и говорю: «Американцы для двадцати человек играют на износ». Любимов, конечно, стал всех накачивать, ругая нас за наше «каботинство» – любимое его слово в течение долгих лет. Я, признаться, до сих пор не знаю, что он имел в виду, но всегда предполагала что-то нехорошее.

Постепенно выяснилось, что у нас тоже мало зрителей, хотя зал – огромный. И какие-нибудь 200–300 зрителей выглядели случайно забредшими. Чтобы подстегнуть интерес публики, Любимов дал интервью для «Le Monde», где сказал, что будет судиться с одной советской газетой из-за письма Альгиса Жюрайтиса против его «Пиковой дамы» в Большом театре. «Le Monde» читают все, зрители двинулись смотреть, что это за диковинные спектакли, режиссер которых хочет судиться с советской властью…

Я стала приглашать своих знакомых французов, они приходят – билетов в кассе нет, а зал полупустой, и я их проводила своими «черными» путями.

К середине гастролей наконец выяснилось: продюсер организовывал эти гастроли в то время, когда во Франции были модны левые движения. На «Таганке» он выбрал «10 дней», «Мать» и «Гамлета» (а в Лионе и Марселе мы играли еще и «Тартюфа»). Пока велись долгие переговоры с нашим Министерством культуры, во Франции левое движение сменилось на правое, и продюсер начал понимать, что может прогореть с этой «Матерью» и «10-ю днями». Но он застраховал гастроли и, чтобы получить страховку, сделал так, что билетов в кассе не было, – мол, зрители покупают билеты и не приходят…

Играть при неполном зале – очень сложно, тем более в старом, тогда еще не перестроенном «Шайо». Там в кулисах были бесконечные пространства, голос уносился вбок, в никуда. Надо было говорить только в зал, и то – кричать.

И вот играем мы «Гамлета», и в конце 1-го отделения – вдруг какие-то жидкие аплодисменты и голос: «Алла! Б’га-во! Б’аво, Алла! П’ге’гасно!» Мне Высоцкий шепчет: «Ну, Алла, слава наконец пришла. В Париже…» (А после первого отделения никогда не бывало аплодисментов, потому что Любимов нашу ночную сцену Гертруды и Гамлета на самой верхней трагической точке перерезал антрактом.)

В общем, выяснилось, что это мой старый московский учитель по вождению автомобиля. Он был, конечно, уникальным человеком и стоит отдельного рассказа.

Я не хотела, да и не могла из-за репетиций ходить по утрам в школу вождения, поэтому мне кто-то из знакомых посоветовал человека, который сможет научить меня водить. Появился старый еврей с черной «Волгой». Он меня сразу посадил за руль и сказал: «Алла, к’гути!» – и мы выехали на Садовое кольцо. В это же время он грыз грецкие орехи, разбивал их дверцей «Волги» (я поняла, что машина не его), он совал мне в рот грецкие орехи, а я, мокрая как мышь, смотрела только вперед. Я жевала, а он повторял: «Алла, к’гути!» И так мы «к’гутили» несколько дней, причем по всей Москве, потому что возили суп из одного конца Москвы в другой – его тете, а оттуда пирожки – племяннице. В общем, я научилась хорошо «к’гутить» и уже без его помощи сдала экзамен, потому что экзамен надо было сдавать по-настоящему.

У меня в записной книжке никто никогда не записан на ту букву, на которую нужно, – я записываю имена или фамилии чисто ассоциативно, а потом долго не могу найти нужный мне телефон. Учитель по вождению у меня значился на «П» – я его записала как «Прохиндея». Время от времени я давала его телефон каким-то своим знакомым, они так же «к’гутили», но тем не менее все благополучно сдавали экзамен. А потом он пропал. Сколько я ему ни звонила по разным надобностям – моего Прохиндея не было…

И вот через несколько лет в Париже он пришел ко мне за кулисы после «Гамлета». Выяснилось, что его сыновья уехали, кто – в Израиль, кто – в Париж, и везде открыли автомастерские. А он ездит по сыновьям и живет то там, то тут. И они все пришли на «Гамлета» и кричали: «Алла, б’гаво!»

…Париж того времени у меня сейчас возникает обрывочно. Ну, например, после какого-то спектакля Володя Высоцкий говорит: «Поехали к Тане». Это сестра Марины Влади, ее псевдоним – Одиль Версуа.

Мы поехали в Монсо, один из бывших аристократических районов Парижа. Улицы вымощены булыжником. Высокие каменные стены закрытых дворов, красивые кованые ворота. Мы вошли: двор «каре», типично французский. Такой можно увидеть в фильмах про трех мушкетеров. Вход очень парадный, парадная лестница и анфилады комнат – справа и слева. Внизу свет не горел. Мы поднялись на второй этаж. Слева, в одной из комнат, на столе, в красивой большой миске, была груда котлет – их сделала сама Таня – и, по-моему, больше ничего. (Я всегда поражаюсь европейскому приему: у них одно основное блюдо, какой-нибудь зеленый салат и вино. Все. Нет наших бесконечных закусок, пирожков и т. д.) Володя моментально набросился на эти котлеты. Он всегда очень быстро ел, а потом быстро говорил.

Тогда Таня уже была больна. Была и операция, и «химия». И Володя мне об этом накануне рассказал.

Одиль Версуа – Таня – выделялась среди сестер и талантом, и судьбой, и характером. Я знала и третью сестру – Милицу. Когда снимался фильм «Чайковский», она пробовалась на фон Мекк. А я была уже утверждена на Юлию фон Мекк и ей подыгрывала. Актриса она была, по-моему, средняя, но работяга, трудоголик. Все три сестры Поляковы были актрисами и много работали в кино, но Таня была очень мягкая, улыбчивая, расположенная к людям. Она была замужем за французским аристократом, у них был роскошный особняк в Париже и замок где-то в центре Франции. Но в тот памятный вечер не было слуг – пустой огромный дом и мы, несколько человек.

Во время этих парижских гастролей я обросла приятельницами – русскими девочками, вышедшими замуж за французов. Одна из них, Неля Бельски, вышла замуж за Мишеля Курно, знаменитого театрального критика, снималась у Годара, пишет романы на французском языке – даже получила какую-то премию. Вторая – Жанна Павло́вич – врач, ученый, сделала в своей области какое-то открытие. Третья – Ариела Сеф, стала моей верной подругой. Я была с ними с утра до вечера, они меня опекали, надарили своих платьев – я приехала тогда в Москву совершенно другим человеком, меня никто не узнавал – другой стиль появился, другая манера.

У Жанны Павлович была собака, которую звали Фенечка. Абсолютно дворовая и такая блохастая, что ее нельзя было пускать в номер. (Тем не менее она постоянно сидела у меня на коленях.) Я как-то спросила: «А почему Фенечка?» – «Ну, потому что у Виктора Некрасова собака загуляла с каким-то дворовым псом (а свою собаку он вывез из Киева), родился один щенок. Некрасов сказал: “До фени мне этот щенок!”» Но Некрасов дружил с Жанной, и Жанна этого щенка взяла себе. Так возникла Фенечка. Кстати, через много-много лет Фенечка спасла Жанне жизнь. Однажды, когда она поздно вечером гуляла с собакой, Жанну сбила машина, машина уехала, а она осталась лежать без сознания на улице. Если бы пролежала до утра, она бы умерла. Но Фенечка прибежала домой и притащила Жанниного мужа…

Однажды Жанна, Фенечка, один французский корреспондент и я поехали на машине проведать Жаннин катер, который стоял на приколе на одном из многочисленных каналов в центре Франции и использовался Жанной как дача.

Первые впечатления – очень острые. По-моему, Талейран сказал, что страну можно узнать или за первые 3 дня, или за последующие 30 лет. Каналы, катера, туристы… На многих баржах живут постоянно и даже устраивают выставки своих картин. Обо всем этом я раньше читала у Жоржа Сименона, а теперь убедилась, что собственные впечатления намного ярче.

И вот идем мы все вместе в темном подземном канале по узкому скользкому тротуару вдоль такой же скользкой и мокрой стены. Темно. Слышим хоровое пение – приближается огромная баржа, борта которой упираются в стенки канала. И вдруг раздается «плюх!» – это Фенечка упала в воду. Выбраться сама она не может, тротуар высоко, а баржа приближается. И тогда Жанна ложится в своем белоснежном костюме на склизкий тротуар и, с опасностью также плюхнуться вниз, выхватывает свою Фенечку за шкирку из воды перед носом баржи.

Не хочу комментировать – почему этого не сделал наш приятель, мужчина. Я по своей ассоциации сейчас вспомнила Жанну и лишний раз восхитилась ею.

Когда она впервые села в Париже за руль, мы поехали в театр, и от нее шарахались все машины – едет новичок! – а в это время она с моего голоса заучивала стихотворение Заболоцкого:

И у Жанны, и у Нели были сыновья, которые стали моими «подружками». Им была интересна Россия, русская актриса, они пытались понять Россию через меня. Приезжали ко мне в гости, я возила их на Икшу, мы ходили в лес. Ритуал хождения за грибами они знали только по книгам, а тут сами поучаствовали.

Ванечка – сын Нели и Мишеля Курно – первый раз приехал в Россию, когда еще учился в школе. Я в это время очень увлекалась экстрасенсорикой, вокруг меня были всякие «темные» личности – экстрасенсы. Я была обложена самиздатовскими книгами по эзотерическим наукам. Помню, как-то у меня в гостях был Носов, очень сильный экстрасенс. Он показывал, как на фоне черной ткани из кончиков его пальцев исходили лучи, эти лучи были видны. Ваню это так поразило, что после школы он пошел учиться в медицинский институт, стал достаточно известным психиатром и пишет научные труды.

Андрей Павлович – сын Жанны – старше Вани. Когда мы познакомились, он был уже самостоятельным человеком, физиком, занимался пятым измерением. Я помню, все у него допытывалась, что такое пятое измерение. Он мне пробовал объяснять и даже подарил компьютерный рисунок, который я тут же вставила в рамку, потому что это – абстрактная живопись. Я тогда его спросила:

– Пятое измерение – это Красота?

– Да, вполне возможно.

– Это любовь?

– И то тоже.

Я так и не смогла понять, чем он занимается, но разговаривать, гулять ночью по Парижу с ним очень любила. У меня – бессонница, у него – тоже. Мы ходили в бесконечные ночные кино, он, как и я, любил «левые» фильмы и открывал мне западных режиссеров, имен которых я не знала. Мы пропадали на «блошином рынке». Он мог не спать всю ночь, а потом приехать за мной рано утром, чтобы везти в аэропорт или, наоборот, встретить. С годами он все реже приезжал в Москву, потому что стал более серьезно работать, работал и в Париже, и в Нью-Йорке, стал известным физиком.

В один из приездов в Париж я опять с ним встретилась, мы куда-то пошли, и он мне вдруг говорит: «Алла! Я хочу открыть тебе тайну, о которой никто не знает: за мной следит разведка». Я, из-за наших советских дел, сначала приняла это всерьез, тем более что он физик, атомщик. Но когда он стал мне об этом рассказывать, я подумала, что у него началось раздвоение личности. «Однажды, – говорил он, – я шел по Нью-Йорку и вдруг увидел, что на меня надвигается огромная женщина. Я понял: спастись могу, только если разденусь догола. Я разделся, и меня забрали. Месяц я провел в камере. Это были самые счастливые дни в моей жизни…» Он рассказал, как жил в тюрьме, играл в какие-то игры с одним негром и т. д. Я поняла, что он болен, и сказала об этом Жанне. Она ответила: «Да». Его стали лечить.

Потом я узнала, что он покончил с собой – принял снотворное. Мне очень его не хватает, и без него мой рассказ о парижских друзьях и подругах был бы неполным.

Как-то моя подруга Неля Бельски со своим другом Джоном Берже приехали ко мне на дачу на Икшу. Джон – англичанин, пишет философские книжки и живет в альпийской деревне, где ведет жизнь Руссо – косит траву, доит коров. Естественно, левых взглядов, ну и т. д.

Это было еще в далекие советские времена.

И вот мы едем на Икшу, и по дороге попадается сельпо – магазин, где наряду с хлебом и дробью продаются ведра и одежда. Джон просит остановиться. Я говорю: «Вы можете покупать все что угодно, потому что у меня есть гонорар за фильм, но не называйте вслух, а показывайте». Тогда нельзя было возить иностранцев за Москву, тем более что Икша по дороге на Дубну – город физиков-атомщиков. Он скупил в этом сельпо все – от чугунов до стеганых штанов и телогреек, которые покупал и для себя, и в подарок альпийским пейзанам. В мясном отделе продавалась дикая утка, мы купили и ее, потому что Неля сказала, что умеет ее вкусно готовить. Когда я расплачивалась, кассирша спросила: «А почему он не говорит?» Я отвечаю: «Глухонемой – что поделаешь». Она: «Такой красивый – и глухонемой?!» Мы поехали дальше.

Около железнодорожной станции Икша всегда был ларек «Соки – воды», там продавали, между делом, и водку. Время от времени этот ларек горел – поджигали, очевидно, чтобы скрыть недостачи… В тот момент там было написано «Квас». А Джон квас очень полюбил. Однажды в Москве, когда у нас были гости, он исчез, а потом вернулся с огромной хрустальной ладьей, наполненной квасом, – сбегал на угол и купил квас из бочки. Потом мне звонила лифтерша и узнавала, не украли ли из квартиры вазу. Потому что, когда она спрашивала, зачем он несет ее из квартиры, Джон молча продирался к выходу – я ведь ему запретила общаться с незнакомыми русскими.

И вот на Икше мы вдруг увидели автомат с надписью «Квас» – надо было опустить 50 копеек и подставить посуду. Мы удивились этому европейскому новшеству и опустили 50 копеек. Никакого кваса не полилось. Тогда Неля, вспомнив свою советскую юность, стала стучать по автомату. Оттуда раздался спокойный голос: «Ну, че стучишь? Сейчас налью…» Мы перевели это Джону, он был в восторге.

В общем, можно сказать, что все мои заграничные друзья, которыми я постепенно обрастала, воспринимали Россию через мою форточку. Как-то издательство «Гомон» попросило Нелю Бельски и Виктора Некрасова поехать к начинающему автору Джемме Салем, которая написала роман про жизнь Михаила Булгакова. Она жила в деревне, недалеко от Авиньона, но приехать в Париж не могла – у нее было двое маленьких детей. Некрасов отказался, он плохо себя чувствовал. Поехали Неля, Джон Берже и я.

В деревне, в очень красивом доме жила Джемма Салем. Ее судьба стоит отдельного рассказа. Она была актрисой, жила в Лозанне с детьми и мужем-летчиком. Его самолет разбился. Джемме заплатили страховку – миллион долларов. Она бросила театр, дом, взяла детей и переехала в Париж. Они стали жить, бездумно тратя этот миллион. Чего только не покупали, жили в роскошных гостиницах… Когда от миллиона осталась половина, приехал швейцарский приятель Джеммы, пианист Рене Ботланд, и заставил ее купить дом.

«Мы купили участок земли с огромной конюшней и перестроили ее», – рассказывала Джемма. Действительно, в гостиной был большущий камин – такой мог быть только в конюшне. На месте бывшего водопоя вместо фонтана был сделан букет из сухих роз. Дом был очень артистичный.

В этот дом мы приехали с Нелей и Джоном. Они на следующий день уехали, а я осталась и прожила у Джем-мы целый месяц. Я стала читать ее рукопись. В начале все время повторялось: Мишка, Мишка, отец позвал: «Мишка!..» Я спросила, кто такой Мишка. «Михаил Булгаков, отец его звал Мишкой». Я говорю: «Не может этого быть, не та семья». Потом читаю описание завтрака: икра, водка… – весь русский «набор». Я говорю: «Этого тоже не может быть». – «Ну почему, Алла, это же русская еда!» В конце Мишка умирал на руках Сережки. Я спросила: «А кто такой Сережка?» – «Сергей Ермолинский». Я сказала, что когда умирал Булгаков, Ермолинский действительно был рядом, но умирал он на руках Елены Сергеевны, что Сергей Александрович Ермолинский жив и вообще это мой друг. «Как жив?! Не может быть, я приеду!..» Так постепенно мы «прочищали» всю рукопись.

Рядом с домом была гора, на которую ни Джемма, ни Рене никогда не поднимались. Из-за моего вечного любопытства я полезла на эту гору и увидела, что там – раскопки древнеримского города. А на самом верху – плато, с которого открывается вид на всю провинцию. Я и их заставила подняться на гору, они упирались, но когда наконец поднялись, восхитились, и я им сказала: «Вот это, дети мои, ваша Франция…» Они потом часто ходили на эту гору и назвали ее «Ала́».

Домашний маскарад. Встречаю Новый год с гостями из Франции

Однажды под Новый год, вечером, минуя гостиницу, ко мне в московскую квартиру с огромным чемоданом приехали Джемма Салем и Рене Ботланд. В чемодане, помимо подарков, было: коробка стирального порошка, потому что они читали, что в России его нет (и действительно не было), и огромная копченая баранья нога, которую мы потом строгали целый год, пока она окончательно не засохла. Так они первый раз приехали в Россию. Наступила ночь, я говорю: «Поехали в вашу гостиницу». Мы сели в машину, шел крупный снег, я подумала: «Повезу их на Патриаршие». Приехали, я сказала: «Выходите». Они: «Это гостиница?» Я: «Нет. Выходите». – «Ой, холодно! Мы устали». – «Выходите!» Они вышли. Каре Патриарших, ни души, все бело. Джемма смотрит и говорит: «Алла! Патриаршие!» Она «узнала»…

Потом я, конечно, свозила их к Ермолинским, потом – на Икшу, потом мы устроили Новый год с переодеваниями, костюмы взяли напрокат в «Мостеакостюме». Рене Ботланд был военным, Володя (мой муж) был Пьером Безуховым и т. д. Потом они уехали. Через некоторое время Джемма прислала мне книжку – впечатления от России. Там главы – «У Ермолинских», «Пирожки у Аллы», «Нея. На Икше».

Я долго не видела Джемму, но как-то, когда я была в очередной раз в Париже, она неожиданно меня нашла. Она живет теперь в Вене, сыновья выросли и стали музыкантами. Джемма написала пьесу по булгаковскому «Бегу», которая прошла в Германии и в Австрии. С Рене Ботландом они расстались. А ее старший сын женился на русской и иногда они приезжают ко мне в гости в Москву.

Май 1987 года. В Милане праздновали прошедший юбилей Стрелера. Из московских он пригласил два спектакля Анатолия Эфроса под эгидой Театра на Таганке – «Вишневый сад» и «На дне».

Много-много лет назад, когда Стрелер только начинал, он поставил «На дне» и «Вишневый сад». Причем к «Вишневому саду» он вернулся еще раз в начале 70-х годов. Спектакль тогда был декорирован белым цветом – и костюмы, и декорации. Очень красивый, со знаменитой Валентиной Кортезе в главной роли.

Я отыграла несколько «Вишневых садов» и теперь сижу среди приглашенных на юбилее.

В «Пикколо Театро» в Милане, знаменитом театре Стрелера, три сцены. Синхронно идут: на старой сцене стрелеровский «Арлекин, слуга двух господ», на новой – эфросовское «На дне», а третья, главная, где собственно чествование, закрыта большим экраном, на который проецируются поздравления из Америки, Англии – со всего мира.

Ведет вечер сам Стрелер, у него два помощника – Микеле Плачидо, всемирно известный «Спрут», и их популярная телеведущая. Огромный амфитеатр и в центре – вертящийся круг.

На экране время от времени показывается, как идут спектакли на двух других сценах. «Арлекин» завершается, мы видим на экране поклоны, и через 10 минут все актеры прямо в своих костюмах commedia dell’arte выбегают в круг, поздравляют своего мастера и потом разбегаются по ярусам. «На дне» идет дольше. Поет какая-то певица, происходят импровизированные поздравления. Вот и «На дне» кончается – мы опять видим поклоны на экране, – наши ночлежники тоже появляются и поздравляют Стрелера вроде бы в игровых лохмотьях, но я заметила, что они каким-то образом успели переодеться в свои самые нарядные платья…

Джорджо Стрелер

Я сижу во втором ряду. Кругом одни знаменитости, рядом со мной Доминик Санда – точно такая же, как в своих фильмах, свежая и прелестная. Наконец заиграл вальс из «Вишневого сада» в постановке Стрелера, он подходит к Валентине Кортезе, выводит ее на середину и потом вдруг подходит к моему ряду (я сначала думала, что к Санда), хватает меня за руку и говорит: «Алла, идите!» Я от неожиданности растерялась, да еще у меня от долгого сидения ноги затекли. И вот мы стоим в центре круга – две Раневские, – Стрелер говорит: «Хочу слышать Чехова на русском». Только я стала про себя решать, какой монолог прочитать, как Валентина – эффектная, красивая – начинает с некоторым завыванием читать на итальянском монолог Раневской. Стрелер опять несколько раз повторяет, что хочет слышать Чехова на русском. Микеле Плачидо – мне на ухо: «Начинайте! Начинайте!» Едва я сумела открыть рот, как Кортезе опять – громко, с итальянским подвыванием произносит чеховский текст. Тогда я бегу к своему креслу, хватаю шелковый павловский платок, который еще никому не подарила, и быстро отдаю ей. Стрелер в это время молча ждет, потом машет рукой, арена раздвигается, и из огромного люка медленно вырастает гигантский торт, а сверху, под музыку из какого-то их спектакля, спускается золотой ангел (живой мальчик!). И рекой льется шампанское…

Стрелер подходит ко мне и весьма недовольно спрашивает, почему я не прочитала монолог Раневской по-русски, как он просил. «Надо предупреждать», – говорю ему. Он: «Это не совсем хорошо для актрисы». Я: «Мы, русские, медленно ориентируемся».

Публика расходится по фойе и кулуарам. Огромный торт задвигают в угол сцены, и потом я краем глаза вижу, как около него стоит один грустный, толстый наш Гоша Ронинсон и ест торт, который, как в сказке, больше его роста.

Весь месяц я, если не играю, хожу или на спектакли Стрелера, или на его репетиции. Тогда он ставил «Эльвиру» – пьесу о репетициях знаменитого Жуве с одной французской актрисой во время Второй мировой войны. Пьеса на двоих, сам Стрелер играет Жуве. В его ухо вставлен микрофончик, через который суфлер подает ему текст. Он его не запоминает, так же играет и в других спектаклях. Когда я его спросила, из-за плохой ли это памяти или принцип, он ответил, что запоминание текста его сковывает, и посоветовал мне читать стихи, даже если я их знаю наизусть, только с листа, как музыканты играют по нотам.

Со Стрелером мы разговариваем часто. Во время приема по случаю проводов «Таганки» он спрашивает, почему у нас такой странный Гаев – такой простой русский мужик, который уж никак не мог проесть свой капитал на леденцах (у нас его играл чистокровный еврей Витя Штернберг). Я рассказываю Стрелеру что-то про народников и про Голема на глиняных ногах – именно таким Гаева видел Эфрос. Стрелер хвалит меня и неожиданно прибавляет: «Хотите, поработаем вместе? На каком языке? Выучите итальянский, вот актриса, которая играет в “Слуге двух господ”, – немка, выучила итальянский и уже несколько лет работает с нами». Я отвечаю, что для меня это нереально, а вот если бы он приехал в Москву… Он подумал и говорит: «Может быть, если успею. Будем делать “Гедду Габлер”».

Через несколько дней было еще что-то вроде «круглого стола», за которым возник вопрос о разнице менталитетов, сказывающихся, когда играют Чехова. Я доказываю, что такая разница есть. «Вот у вас в спектакле, – говорю, – в сцене приезда Раневской, когда просят Варю принести кофе, все сидят и спокойно пьют кофе, как в кафе. Но ведь в три часа ночи “мамочка просит” кофе – это нечто экстраординарное. В России вообще тогда кофе употребляли мало, чаевничали. А тем более в такое время! Или сцена со шкафом. В спектакле Стрелера в шкафу хранятся детские игрушки брата и сестры – это очень хорошо! Но у Чехова “многоуважаемый шкаф” – совсем иное. Шкаф – это единственный предмет из мебели, перевезенный в Ялту из Таганрога. В шутку его называли “многоуважаемый шкаф”. В нем внизу стояло варенье в банках, а на верхних полках – религиозные книги отца, Павла Егоровича. Гаев говорит о шкафе, чтобы отвлечь сестру, ведь не успела она приехать, ей уже подают телеграммы из Парижа…»

Стрелер тогда был еще и директором Театра наций, устраивал поэтические вечера, на которых читали представители разных стран Европы – от Франции, например, выступал Антуан Витез, из России он пригласил меня и Андрея Вознесенского, который по каким-то причинам не смог приехать, и я была одна.

Это он, Стрелер, поставил мне вечер на своей большой арене, сочинил мизансцену, установил мольберт, зажег свечу, посадил в первый ряд синхронную переводчицу (она переводила только мои комментарии).

В этой композиции Стрелера я и сейчас веду свои поэтические вечера.

Сам же он в тот вечер уехал в Париж и прислал мне оттуда письмо:

«Дорогая Алла Демидова!

Я должен быть сегодня вечером в Париже на встрече с президентами Миттераном и Гавелом. Мне бесконечно жаль, что я не могу Вас принять со всей любовью и неизменным уважением.

Тем не менее наш театр – в Вашем распоряжении. До скорого свидания где-нибудь в Европе.

Ваш Джорджо Стрелер

Париж 19.3.1990»

К сожалению, мы так больше и не встретились…

1990-й год. Неожиданно раздается звонок: «Это говорит Иосиф Бродский. Мы с вами не знакомы, но я хотел бы вас пригласить на вечер, посвященный 100-летию Ахматовой, который я устраиваю в Театре поэзии в Бостоне». Я спросила: «А кто еще там будет?» – «Анатолий Найман, я, вы. И с американской стороны – актеры и переводчики».

Первое прочтение «Реквиема» А. Ахматовой на сцене в начале 1980-х годов

Хотя день рождения Ахматовой в июне, а юбилейным был 1989 год, Бродский устроил вечер 18 февраля 90-го. Я помню в Гарварде огромные сугробы, красные каменные дома, белок, которые никого не боялись. А по расчищенным от снега дорожкам из библиотеки – в столовую, из столовой – на лекцию бегали студенты в башмаках на босу ногу, в майках и шортах…

После концерта целую неделю можно было ничего не делать, гулять, ходить на званые ужины. Мы с Найманом подолгу гуляли, и я все время расспрашивала его про Ахматову, и по его рассказам у меня сложилось ощущение некой его «близорукости» – из-за слишком близкого расстояния (такое же ощущение, кстати, возникает, когда читаешь записки современников о Пушкине или о Достоевском).

Обедали мы в профессорском клубе. Однажды я пришла, а там в одном из залов выпивают. Я тоже выпила и закусила, ко мне кто-то подошел. Я говорю: «Я не понимаю по-английски. Вы говорите по-французски?» – «Нет». Так пообщались. Потом пришел Найман, и выяснилось, что я присоседилась к какому-то колледжу, который справлял свой юбилей… Вот такую мы вели жизнь.

Вечер Ахматовой. Может быть, потому, что я уже раньше выступала в этом Театре поэзии и знала, что туда приходят люди заинтересованные, я не волновалась. Взяла две книжки, привезенные в подарок Бродскому, и пошла.

…Сорок минут до начала концерта. Мы все сидим в пустом зале и ждем Бродского, который должен распределить, кто за кем выступает. А его нет. Наконец появляется. Устроитель подводит его ко мне, мы знакомимся, я ему протягиваю две книжки и говорю: «А вот это я вам привезла из Москвы». Он, как вчерашнюю газету, не глядя, кинул их куда-то за спину. Я подумала: «Ну, уж это слишком!» Он говорит: «Последовательность такая – сначала стихи читаются по-английски, потом по-русски. Все сидим на сцене, русские – я, Алла и Толя – слева, американцы – справа. В конце первого отделения – “Реквием”». Тут я встряла: «“Реквием” – сначала по-русски!» Он отвечает: «Нет-нет, как всегда, сначала по-английски». Я говорю: «Тогда я его не буду читать». Он снисходительно пожал плечами, но спорить было некогда… и сказал: «Хорошо!» И мы сразу ринулись на сцену. Переполненный настороженный зал. Много русских. Бродский читает Ахматову так же, как свои стихи, – поет, соединяет строчки. Чтение на слух монотонное, не подчеркивается ни мысль, ни метафора, ни подробность, не расставляются никакие логические акценты и не выделяется конец строфы, и только неожиданный обрыв на последнем слове, как спотыкание. Найман – по-другому, но тоже в основном поет. И мне вспоминается фраза Мандельштама: «Голосом работает поэт, голосом». Американцы читают по-разному. Одна актриса читает: «Звенела музыка в саду…» и последние строчки – «Благослови же небеса, / Ты в первый раз одна с любимым», – произносит с надрывом, почти со слезами. Дальше я по-русски читаю это же стихотворение как очень далекое воспоминание – еле слышный напев, прозрачно-акварельные краски… Зал зашевелился. Поняв, что зал хорошо реагирует на ранние ахматовские стихи в такой манере, следующая американка читает: «Сжала руки под темной вуалью…» так же прозрачно и легко, как и я в предыдущем стихе. Потом моя очередь читать это стихотворение по-русски. А я помню, что Ахматова со временем терпеть не могла это стихотворение. И тогда я, войдя в образ старой Ахматовой, надменным, скрипучим голосом, выделяя твердое петербургское «г», почти шаржируя, прочитала: «Сжала руки под темной вуалью». Сажусь на место. Бродский мне – тем же голосом старой Ахматовой: «По-тря-са-юсче…» В общем, когда я прочла «Реквием», английский вариант уже почти не слушали. Старалась я в основном для Бродского, играла перед ним Ахматову, как она мне представляется в разные периоды ее жизни.

После вечера был прием – «Party»….Бродского обступают пожилые дамы в «золоте» с вытравленными уложенными волосами, говорят пошлости, в основном – по-русски. Бродский, судя по разным воспоминаниям, не стеснялся отшивать. А тут – нет: слушает, улыбается, курит, пьет водку и все больше бледнеет.

Я подумала: «Уйду!» Подошла к нему и говорю: «Иосиф! Я ухожу и хочу вас поблагодарить за это приглашение. Но мне жаль, что вы бросили те две книжки, – я их купила в антикварном магазине и на нашей таможне перевозила их, спрятав на животе, потому что я их привезла вам в память об Илюше Авербахе, который мне о вас рассказывал». У него посветлели глаза: «Илюша Авербах! Нет-нет, эти книжки мне нужны, я обратил на них внимание, спасибо». Я, видя, что он потеплел, признаюсь: «Все последнее лето я зачитывалась вашими стихами». Он опять закрылся, как раковина. И тогда я, немного разозлившись, говорю: «Знаете, Иосиф! Я тоже терпеть не могу, когда после спектакля говорят пошлые комплименты, но когда говорят друг другу профессионалы – это другое. Ведь сегодня, простите, мы оба были просто исполнителями». – «Да-да…» – согласился он. После этого мы с Найманом еще неделю жили в Гарварде, Бродский опять не появлялся.

Наступило лето, и кто-то привез мне книжку стихов Бродского с надписью:

«Алле Демидовой от Иосифа Demi-Dieu – с нежностью и признательностью.

9 июня 1990 года, Амхерст.

Иосиф Бродский».

Но эта моя поездка к Бродскому есть и в моих дневниках.

17 февраля 1990 года

Прилетаю в Нью-Йорк. Меня никто не встретил. Телефонов знакомых Нью-Йорка и Бостона не взяла с собой. Денег мало. Что делать? Стою в растерянности. Рядом стоял поляк с сыном (встречал кого-то). Я объяснила свою ситуацию. Он оставил сына встречать знакомого, который тоже прилетел, взял меня за руку, и мы пошли… Он подошел к какому-то окошку, спросил телефон Театра поэзии в Бостоне. Позвонил. Там сказали, что ждут меня только завтра (такую получили телеграмму из международного отдела ВТО), они тут же выслали по факсу билет, Яцек (так звали поляка) взял этот билет и проводил меня на местный terminal. Но Бостон не принимает самолеты из-за снега. Яцек передал меня какой-то пожилой паре из Гарварда и ушел. Я осталась с ними. Они возвращались из отпуска, были в Индии. Мы ждали несколько часов. Вместе ходили обедать за счет авиафирмы. В Бостоне они опять позвонили в театр, и меня наконец отвезли в прелестный гостевой дом в Гарварде. Мне дали комнату, в которой в свое время жил Солженицын.

18 февраля

В 15 ч. – назначена репетиция. Долго ждали Бродского. Пришел за 30 мин. до начала.

20 ч. – вечер Ахматовой. «Реквием» прошел хорошо. После прием.

19 февраля

15 ч. – интервью для американского TV об Ахматовой. Читала куски «Реквиема» и что-то рассказывала.

17 ч. – встретилась с Робертой Редер. Пошли в Синема-центр. Она познакомила меня с директором Владом Петричем. Он милый. Из Югославии.

18.30 – ужин с Робертой и Владом Петричем. Рассказала ему о своей подруге Татьяне Эльмонович, которая эмигрировала и живет в Лос-Анджелесе, и о ее книге о Тарковском. Его институт зовется: Синема-центр (CARPENTER CENTER). Он заинтересовался ее книгой, обещал помочь.

20 февраля

Гуляли с Анатолием Найманом после завтрака. Красота! Снег! Днем встретилась с Томом Батлером – местный профессор. Вечером – в гости к Бабенышевым. (Закрытый Алик и славная Наташа.) Я помню, как их провожали в эмиграцию и думали, что не увидимся никогда.

22 февраля

В 12 ч. – с Видой Джонсон. К ней домой. Особняк. У нее целая комната, набитая компьютерами. Она пишет книгу о Тарковском вместе с соавтором, который живет в Канаде, – пересылают друг другу написанные листочки по компьютеру. Чудеса. С ней вместе в ее университет. Пообедали в студенческой столовой. Все продукты натуральные, шведский стол.

19 ч. – в кафе с Томом Батлером.

20 ч. – выступление перед молодыми архитекторами об устройстве новых театров. Переводил Том Батлер.

25 февраля

Поехала с Бабенышевыми в Амхерст в гости к Вике Швейцер (родная сестра Михаила Абрамовича Швейцера). Она мне подарила свою книжку о Цветаевой. Сейчас пишет о Мандельштаме. Погуляли с ней в лесу среди сугробов – очень похоже на подмосковный лес. Она мне понравилась. Здесь, в Амхерсте, в одном из колледжей Иосиф Бродский преподает теорию стихосложения. Но сейчас он в отъезде. А я как раз ему подарила русские книжки XIX-го века по философии стихосложения.

26 февраля

Утром в 11.50 – поезд в Нью-Йорк.

5 марта

В Москву.

Дома после поездки к Бродскому раздается звонок: «Это говорит Клер Блум. Я вас озвучивала в американском телевизионном фильме об Ахматовой. Вы мне очень понравились, давайте вместе работать. Приезжайте в Нью-Йорк». Я говорю: «Я не могу приехать – у меня нет визы. А вот вы в Москву приезжайте». В Москве я спросила Виталия Вульфа, кто такая Клер Блум. Он мне объясняет: «Алла, вы, как всегда, ничего не знаете. Это звезда чаплинского фильма “Огни рампы”. Она играла слепую танцовщицу». Я думаю: «Ей же 250 лет! Приедет какая-нибудь старушка, и какой спектакль я буду с ней играть?!» Проходит время, раздается звонок в дверь, и входит Клер Блум. Миниатюрная интеллигентная женщина, выглядит прекрасно – моложе меня. С ней дочь Анна Стайгер – сопрано из Ковент-Гардена, очень похожа на отца, Рода Стайгера, и третий продюсер. Мы сидим за чайным столом и обсуждаем, что можем сделать. Я говорю: «Давайте возьмем два высоких женских поэтических голоса – Ахматову и Цветаеву. Вы по-английски, я по-русски, а Анна споет ахматовский цикл Прокофьева и цветаевский – Шостаковича». Анна сразу заявила, что она первый раз в России и никогда в жизни не выучит русский текст, но потом она пела – пела по-русски – и очень хорошо.

Я сказала Клер, чтобы она нашла для себя переводы, а я подстроюсь под них с русским текстом. К сожалению, она выбрала не самые мои любимые стихи. Но другие, как объяснила Клер, переведены плохо.

Потом я приехала в Нью-Йорк, и мы довольно долго репетировали у Клер – в маленькой квартире на высоком этаже, из окон которой открывался очень хороший вид на Центральный парк.

С этой поэтической программой мы объездили всю Америку: и Бостон, и Вашингтон, и Чикаго, и Нью-Йорк, и Майами, и другое побережье – Лос-Анджелес, Сан-Франциско…

Приехав в Майами, я думала: «Зачем мы нужны этой отдыхающей публике?» Но нас принимали удивительно! Меня американцы не знали, но, видимо, решили, что такая звезда как Клер и русскую актрису выбрала себе по росту. Даже на Бродвее огромный зал «Симфони Спейс» (это не центральный зал Бродвея, где играют мюзиклы, а сцена, на которой идут модерн-балеты) был переполнен.

Совсем недавно, под Новый год, мне вдруг позвонила Клер Блум и говорит: «Может, мы еще что-нибудь сделаем?» Может быть… «е.б.ж.», как заканчивал свои дневниковые записи Лев Толстой – «если буду жив»…

В 1974 году я снималась у Ларисы Шепитько в фильме «Ты и я», и там была сцена, где я присутствовала на международном хоккее. В тот год этот матч был в Женеве, но как туда попасть? И мы купили туристические путевки для болельщиков на эти соревнования. Поехали Лариса, оператор, я и неизменный сопровождающий. В самолете я сидела рядом с Игорем Ильинским, который был страстным болельщиком. Потом, в гостинице, он рассказывал про Толстого. Он должен был играть Толстого и все думал: каким был Толстой? На портретах – мощный старец. Но кто-то, кто был у Толстого в Ясной Поляне, рассказал ему: «Мы приехали, нам сказали: “Ждите. Сейчас выйдет Толстой”. Вдруг из-за угла вышел маленький сухой старичочек, потирая руки…» И Ильинский показал, как он вышел.

Лариса Шепитько

…Мы приехали в Швейцарию вчетвером – Шепитько, я, оператор и гример, который нам был не нужен, но он, видимо, исполнял роль «искусствоведа в штатском». Нас поселили в роскошную (как мне тогда показалось) частную гостиницу «Montana» с цветами в холле, с мягкими креслами, с дубовыми скрипучими лестницами – в общем, старый женевский дом. Нам с Шепитько, как туристам, дали комнату на двоих. Мы входим: старинная мебель, кровать одна, но очень большая. Я говорю: «Ну, Ларис, мы на ней как-нибудь разойдемся…» Туалета не было, зато было биде, которое мы видели впервые. Мы посмеялись, но душ, туалет были рядом в коридоре.

Когда мы приехали, нам выдали какие-то деньги, но сколько – мы не понимали, потому что впервые попали в настоящую «заграницу». Я предложила: «Лариса, пошли погуляем, чего-нибудь съедим, ведь есть хочется». Она говорит: «Я устала». И вот я пошла одна…

Я могу не заблудиться в самом дремучем лесу, а в городе у меня топографический идиотизм – начинаю плутать вокруг одного и того же места. Поэтому решила идти все время направо и не переходить улицу, чтобы потом возвращаться все время налево. И вот я вижу окно первого кафе: там сидят только мужчины, играют в карты, происходит какая-то незнакомая жизнь – и понимаю, что мне туда нельзя. Иду дальше – вижу роскошный ресторан. Туда тоже нельзя – не хватит денег. Наконец вижу сквозь стекло двух сидящих женщин. Остальные места – пустые. Обстановка напоминает бывшее ленинградское кафе «Норд»: низкие круглые столы, вокруг – лавочки. Я вхожу, плюхаюсь на первое же место и понимаю, что отгорожена от остального пространства полузеркальными стенами. Ко мне подходит официант, что он говорит – не понимаю, так как французский тогда знала совсем плохо. Смотрю меню и по цифрам понимаю, что денег хватает. Осмелев, я ткнула пальцем в начало, середину и конец, надеясь, что принесут закуску, основное блюдо и десерт. «Потом, – думаю, – разберусь».

…Официант приносит мне много-много пиалочек с едой, но не приносит приборов. Я не могу вспомнить, как по-французски «вилка» и «нож». Попыталась показать, но я застенчива и жестами скорее что-то скрываю, чем объясняю. Официант как-то странно пожал плечами и ушел, а я подумала: «Наверное, это экзотический филиппинский ресторан, где едят руками». Все эти небольшие кусочки можно было есть руками – правда, не очень солено, но у меня атрофия к соли. Я все съела и решила, что сюда можно будет ходить с Ларисой. И когда я, уже предвкушая, как сейчас пойду налево-налево-налево и расскажу все Ларисе, расплатилась и спокойно осмотрелась, то увидела: недалеко от меня сидят две женщины и пьют через соломинку коктейль, а на низких столиках стоят эти мисочки-пиалочки и из них едят собачки. Вышла на улицу: на вывеске была нарисована собачка. Я ужинала в собачьем ресторане, вернее в кафе, где можно накормить и собак.

Мы с Ларисой долго хохотали над этой историей. Потом жизнь наладилась, начались съемки. А через какое-то время я побывала у Сименона, он жил над Женевским озером. Все это казалось мне тогда запредельно интересным.

Спустя много лет я опять оказалась в Швейцарии, и тогда я сказала своим друзьям: «Мне хочется вспомнить тот собачий ресторан и гостиницу. Как бы их найти?» Мы побродили и наконец нашли ту гостиницу. Она привокзальная. Вокруг стоят проститутки – в красных лаковых юбках, с рыжими патлами – как шарж. А я их тогда принимала за хорошо одетых экзотических женщин! И гостиница наша была для одноразового пользования. Но ее, наверное, было выгодно снимать для туристов вроде нас.

Когда в то время мы летели в Швейцарию, вся съемочная аппаратура и пленка были в наших чемоданах. И мы боялись, что когда будут просвечивать чемоданы, пленку засветят (мы еще не знали, что так засветить нельзя).

В Женеве мы снимали контрабандой, потому что за любую съемку запросили бы огромные деньги. Ну, например, оператор контрабандой ставил камеру, а я должна была перебежать с одной стороны улицы на другую перед идущими машинами, чтобы возникло ощущение тревоги и стало ясно, что я куда-то спешу. Машины идут, Лариса мне машет рукой, я ставлю ногу на мостовую – все машины останавливаются и меня пропускают.

Хорошо. Второй дубль. Опять то же – машины останавливаются и пропускают пешехода – меня.

Мы так этот проход и не сняли, пройти перед идущими машинами оказалось невозможно. Сейчас, кстати, в Женеве мало кто бы пропустил, а тогда останавливались все.

Во время международного хоккейного матча нужно было снимать и меня, и хоккей. И меня – с разрешения нашей сборной – посадили за лавкой, где сидят запасные игроки. Я первый раз была на хоккейном матче и не очень понимала, что происходит. Обратила внимание на какую-то дебильность игроков, которых все время теребил тренер: «Поддерживайте! Поддерживайте!» А они только друг другу говорили: «Ну, давай, давай!» Что «давай»? Куда «давай»?! Правда, я заметила одного игрока, он был немножко горбатый, как Квазимодо, который вроде бы не очень и двигался, замирал, как паук, потом что-то быстро делал – и шайба была в воротах. Когда он приходил на скамью запасных, тренер к нему не приставал, и он – единственный – не говорил это слово «давай!». Молча садился, молча отдыхал, а потом опять мчался и забивал шайбу. И он мне так понравился! Я спросила: «Кто это?» – «Харламов». Кто такой Харламов? Потом мне объяснили, что это первый игрок. Меня поразила его полная концентрация на игре, несуетность и абсолютное внимание к данному моменту. И Лариса – совершенно такая же, вся зашоренная, под колпаком своего дела. Для нее не существует мир, другие люди – у нее все идет в одно, в свое дело.

Кстати, этот международный матч передавали в Москве по телевизору. И мои домашние видели, как я там сижу и смотрю хоккей.

Швейцария. Женевское озеро. Дворец наций. Шильонский замок с автографом лорда Байрона на каменной колонне (оказывается, великие тоже любили расписываться на стенах), сумбур впечатлений… И вдруг… это решилось в пять минут – я еду к Сименону!

Скажу честно: Сименон меня не приглашал. Я увязалась в эту поездку вместе с четырьмя журналистами. Сименон ждет журналистов – при чем здесь я?..

Решила, что я тоже буду корреспондентом. Я буду спрашивать Сименона про кино.

Дом Сименона в 65-ти километрах от Женевы, недалеко от Лозанны, в старинном маленьком городке Эпаленж.

Едем по новой, только что открытой скоростной дороге. Сияет солнце, внизу блестит озеро. На другом берегу озера – горы. Но там уже Франция.

Мы подъезжаем. Слева – высокая каменная не то стена, не то скала. Более осведомленные журналисты объясняют мне – скала искусственная. Дом Сименона наверху. Наверное, потому, что от скоростной дороги шумно.

Так было тогда. А уже в 1998 году – я ехала по той же дороге в санаторий в Монтрё. Жила на берегу озера и наслаждалась красотой, тишиной и одиночеством…

Как и тогда, гуляю по берегу Женевского озера и учу роль (так, кстати, актерская память держит ассоциативно многочисленные тексты пьес и стихов) для предстоящей работы у Анатолия Васильева в «Дон Жуане». Мне не давалось одно пушкинское стихотворение – «Плещут волны Флегетона…»[10], и тогда я стала его перекладывать на картинки, которые видела перед собой: волны Флегетона – это, конечно, волны Женевского озера; «вдоль пустынного залива…» – и я иду, загибая угол перед Шильонским замком, и учу эту строчку и т. д. Потом, когда играла, каждый раз мысленно шла вдоль Женевского озера.

Я бродила по темным катакомбам Шильонского замка, где на сей раз не нашла автограф Байрона, но зато прочитала у Гоголя в переписке с Жуковским, как он «нацарапал свое имя русскими буквами в Шильонском подземелье, не посмел подписать его под двумя славными именами творца и переводчика “Шильонского узника” (Байрона и Жуковского)». И далее читаю у него: «Внизу последней колонны, которая в тени, когда-нибудь русский путешественник разберет мое птичье имя, если не сядет на него англичанин…» Имя Гоголя я тоже, к сожалению, не нашла, но русских отметин тут много… Да и вообще русские всегда стремились к этому озеру.

Недалеко от моего санатория – гостиница, где последние годы жил Набоков. Но осенью народу мало, и я хожу, не стесняясь вслух учить роль, на берег, а у себя в комнате бренчу на кастаньетах, которые мне тоже нужны для роли. Обучила даже швейцарскую медсестру, которая по утрам мне приносила лекарство.

Ну так Жорж Сименон… Возвращаюсь памятью в 1974 год.

Въезжаем в ворота. На столбиках – по букве «S». Как будто герб, как будто фабричная марка.

Вымощенный двор. Несколько построек, среди которых – небольшая белая двухэтажная вилла. Горничная проводит нас в холл. Окна во всю стену, за окнами – гладко выбритая лужайка… Я уже чувствую себя корреспондентом. Достаю блокнот, лихорадочно записываю все, что потом ускользает из памяти: большая синяя рыба на белой стене… Картины – абстрактная живопись. Телевизор, белые полки с книгами, ковер на полу, камин. Не хватает только Сименона.

И вот он выходит из боковой двери, не заставляя ждать нас ни минуты, – человек семидесяти лет, среднего роста, бодрый, сухощавый, с трубкой в зубах. Желтая рубашка, желтые носки, черная бабочка.

Увидев женщину, он извиняется, хочет надеть пиджак, но – жарко, и Сименон, не особенно настаивая, остается в рубашке. Знакомимся.

Задавать вопросы особенно не приходится.

Наверное, журналисты здесь частые гости, и он изучил круг обязательных вопросов.

– Да, пишу быстро. Хочу, чтобы мои романы читали за один вечер. Семь дней пишу, четыре – правлю рукопись. Почему так быстро? Это привычка. Я вхожу в образы. Все во мне зудит (так он и сказал), требует немедленного выплеска. Если бы писал дольше – образы выветривались бы, испарялись. Пишу быстро, чтобы концентрировать себя на одном. («Может быть, затянутые ритмы русского театра – от долгих расхолаживающих застольных репетиций?» – при этом думала я.) Надо делать все быстрее. И включаться в ритм сегодняшнего дня.

Я вспомнила: в Репине, в Доме творчества кинематографистов, жил когда-то высокий худой старик в очках с толстыми стеклами – старейший режиссер Александр Викторович Вановский. Он любил стоять в коридоре в длинном своем халате и, едва завидев кого-нибудь из молодежи, тотчас несказанно оживлялся: «А ну-ка идите-ка сюда, молодой человек… Скажите, что главное в кинематографе?» И сам себе отвечал уверенно: «Ритм! Ритм!» – и объяснял, как он это понимает. Тогда мы слушали больше из вежливости, но сейчас, у Сименона, я еще раз убеждаюсь, как прав был высокий, худой старик в Репине…

Хочется задержаться на этой теме, поговорить подольше – но… беседа уже ушла вперед, за своими мыслями я и так что-то пропустила: кажется, Сименон говорил о проблемах современного романа.

– Да, – продолжает он, – по переводам занимаю второе место. После Ленина. Потом идет Шекспир…

– Что вы скажете об Агате Кристи?

Отвечает быстро:

– Не знаю, не читал. Наверное, она идет после Шекспира.

Сименона я уже давно не читаю, да и нынешние детективы тоже приелись.

Впечатление такое, что идет хорошо отрепетированный монолог. Сименон говорит: «Да, во время работы пью холодный чай с сахарином, чтобы не толстеть», – но глаза его существуют словно сами по себе, они подолгу останавливаются на каждом из нас, словно изучают, запоминают.

И, будто угадав мои мысли, Сименон объясняет:

– Никуда не хожу, не езжу. Но люблю принимать гостей.

Да, да, потом каждого из его гостей можно найти в его романах – он преображает их в персонажей…

Не кажется ли ему, что это узковатый круг впечатлений для писателя?

– Нет, не кажется. Сколько людей – столько характеров. Для меня главное – обнаженный характер. Остальное читатель домыслит сам. Читатель стал образован и эрудирован. Ему не нужны эпитеты. Если действие происходит на набережной в Киеве (он так и сказал – именно в Киеве), – не нужно ее описывать. Это уже сделали радио, телевидение, кино, туристические путеводители. Нужно только будить фантазию. Так делали Чехов, Достоевский, Хемингуэй…

С этим я – «корреспондент» – не могу согласиться. В прозе должны оставаться и прилагательные, и глаголы. Это драматург пусть орудует только глаголом, оставляя прилагательные на выбор актера (незачем, например, описывать, какой Гамлет. Это сыграет актер). Но здесь говорит Сименон, и единственное, что я могу сделать, – это изменить русло разговора, произнеся наконец слово «кино».

В ответ – такая же уверенная реакция:

– Так и в кино. Слишком много логичных фильмов: завязка, кульминация, развязка. Все последовательно и скучно. Нужно больше алогизма. Эта новая манера имеет большое будущее – и в кино, и в литературе, и в театре.

– Не видно ли в этом опасности увлечения формальными приемами?

– Да, есть некоторая опасность символизма, но это уже не страшно. Искусство болело символизмом лет 20, потом это прошло. Будущее за реализмом. Но это не исключает поиска, не так ли?…Так, вы спрашивали про кино? Люблю Феллини. Это здоровый малый с медленными жестами, говорит спокойно, а внутри – самый неспокойный человек на свете. Как Достоевский. Из этого беспокойства состоят и все его фильмы. И это нельзя передать в старых традициях. Он пробивается, как боксер, – напролом…

Жорж Сименон

Сименон ходит по комнате. Кажется, увлекся разговором, во всяком случае, выходит за рамки обязательного:

– Все в наш век развивается бурно, очень бурно, это отражается на искусстве. За последние сто лет человечество пережило по крайней мере два ренессанса… Бурное развитие печати, фото, кино, воздухоплавания, электроники, жесточайшие войны – все это подхлестнуло и искусство. Сейчас назревает какой-то новый взрыв… Какой?.. Если бы я знал – сам бы ринулся впереди всех.

Время идет, а впереди еще предусмотренная экскурсия по дому.

Откладываю блокнот, и мы отправляемся в путь.

В этом кабинете Сименон только пишет.

Красный пол, красные сафьяновые папки на полках. Любимые книги – в основном по медицине. Ведь Сименон учился на врача, и девять десятых его друзей – врачи… Все прибрано и аккуратно. Ничего лишнего. Трубки; на маленьком столике – пишущая машинка.

– Инструмент пыток, – говорит Сименон и показывает твердый мозоль на указательном пальце.

На стене фотография, единственная в доме. Человек со спокойным взглядом, усы, трубка.

– Мегрэ? – невольно спрашиваю я.

– Нет, – Сименон качает головой. – Это мой отец. Он умер, когда мне было 16 лет, и я вынужден был бросить медицину.

– И занялись?..

– Вначале – чем придется, потом – начал писать.

Специальная комната в доме Сименона отведена его книгам, изданным во всех концах земли. Здесь его переводы – по одному экземпляру. Отдельная полка – издания на русском языке, их явно меньше, чем издано в Советском Союзе. Спрашиваю – почему?

Сименон пожимает плечами:

– Я не коллекционирую специально. Здесь только то, что мне присылают. Я получаю много писем и посылок из России, но в основном – это подарки. Русские любят дарить…

Он рассказывает, что был в Советском Союзе дважды. Первый раз – в 1933 году, побывал в Одессе и в Батуми. Второй раз – в 70-х годах. Круиз по Черному морю и опять Батуми, Одесса, Ялта, Новороссийск.

Через маленький коридорчик идем в другой кабинет. Здесь происходят деловые встречи, здесь Сименон диктует секретарше ответы на письма, здесь он принимает гостей. У него много друзей среди актеров. Почти все французские, английские актеры побывали здесь, в этом кабинете. Его старший сын женат на французской актрисе Милен Демонжо. Незадолго до нас у Сименона побывали Симона Синьоре и Жан Габен…

– Кстати, вы ведь спрашивали о кино. Я всегда его очень любил. Особенно раньше – в двадцатые годы, когда кино было молодым и задиристым. Мы были друзьями с Рене Клером, Ренуаром. Знал и Эйзенштейна. Тогда все мы были такими же молодыми и задиристыми. Боролись за новые направления. В парижских кафе доходило до драк… – Сименон улыбается. – Вызывали жандармерию… Несколько раз был в жюри международных кинофестивалей. Например, в 1959 году, в Каннах.

Но Сименон – домосед, испытывает страх перед толпой. Внизу, в подвале дома, у него маленький кинозал. Ему привозят новые фильмы и старые – и он смотрит их в полном одиночестве.

Или еще – телевизор. Недавно видел фильм «Кот» с Синьоре и Габеном, поставленный по его роману. Это редкий случай. Из пятидесяти пяти экранизаций своих романов Сименон видел только три…

И смотреть не любит.

– На экране – совсем другое, не то, что было в голове (сценарии пишет не он). Обидно и досадно. Такое впечатление, словно родная дочь вернулась домой после пластической операции. Хотя нет, видел фотографию советского актера Тенина в роли Мегрэ для телевизионного спектакля. Очень, очень похож! Пожалуй, больше всех. Передайте это ему, если встретите.

Два часа мы были в этом доме. Мы ходили по комнатам, по которым до нас прошли сотни других корреспондентов.

Седой, приветливый гид водил нас по дому, где сотни раз рождался заново Мегрэ; водил, рассказывая о себе, как биограф.

В этом рассказе одинаково важным было все: и то, что думает месье Сименон о современной молодежи, и то, как месье Сименон плавает по часу в день в собственном роскошном бассейне.

Когда мы прощались, Сименон выглядел простым, радушным и довольным. Может быть, оттого, что его обязанности гида кончились и теперь он мог снова засесть за свой «инструмент пыток» и писать новую повесть о похождениях Мегрэ.

И когда мы вновь проехали мимо ворот с буквой «S» на столбиках, я представила себе новую главу его очередного романа, где будем все мы: и я, и журналист из «Огонька», и корреспондент «Комсомольской правды», и наш фотограф, и Жан Габен, бывший у Сименона до нас…

Теперь, когда я бываю в Швейцарии, мы с друзьями иногда проезжаем мимо дома Сименона. На воротах по-прежнему сверкают буквы «S», но вилла пустует, как пустует вилла его друга Чарли Чаплина в десяти километрах отсюда. Деревья вокруг домов выросли, и вилла Чаплина еле-еле видна сквозь чугунную ограду и разросшийся парк. Но зато внизу, у озера в Лозанне, стоит на земле среди клумб в рост человека бронзовый Чарли с тросточкой и в котелке, и с ним можно сфотографироваться…

А наложение одного времени на другое я давно полюбила. И для меня Сименон до сих пор живет на своей вилле, наверху – над Женевским озером…

Директор Бостонского театра пригласил играть там «Федру». По контракту 8 спектаклей. Потом мы сыграли по его просьбе еще два.

Приехали мы в Бостон в июне 1991 года большой группой: нас – пять актеров, администратор, помощник режиссера, осветитель и радист.

Театр – «American Repertory Theater» – старый, удобный и для игры, и для публики.

На «Таганке» тогда хозяина не было. Любимов – в эмиграции. Поэтому наш контракт о гастролях подписывал администратор театра. И после этих гастролей у меня появилась мысль выкупить у театра «Федру».

Итак, приехали мы в Бостон. Нас хорошо встретили и разместили. Пошли все вместе в театр смотреть сцену и осветительные возможности. В прошлый приезд я видела там пьесу Стриндберга. На сцене была выгородка комнаты с большим окном – дверью на задней стенке, и там за окном шел настоящий снег (это было зимой). Очень красиво.

Поехали без Виктюка, поэтому световые репетиции приходится проводить мне.

Как-то после спектакля мне говорят, что меня ждет какая-то женщина из публики. Я ненавижу эти встречи с незнакомыми людьми, но тем не менее… Входит пожилая женщина, говорит мне о своих впечатлениях от спектакля. Я ее слушаю вполуха, наконец понимаю, что она из послевоенной эмиграции. Анастасия Борисовна Дубровская, жена какого-то мхатовского актера, игравшего в «Днях Турбиных». Она мне вкратце рассказывает свою историю и говорит: «Я хочу вам подарить вот этот кулон». И дает мне медальон Фаберже с бриллиантиками, на одной стороне которого выгравировано: «XXV лет сценической деятельности. М.М. Блюменталь-Тамариной от друзей и товарищей: Савиной, Варламова, Давыдова, Петровского». Я говорю: «Я никогда не возьму этот медальон!» Она: «Я выполняю предсмертную просьбу моей подруги, жены Всеволода Александровича, сына Блюменталь-Тамариной».

После войны, когда наши войска вошли в Германию, труп Всеволода Блюменталь-Тамарина нашли в лесу – то ли самоубийство, то ли повесили русские. А жена его, Инна Александровна, урожденная Лощилина, вместе с Дубровской уехала в Америку. Лощилина начинала как балерина, но потом обе они попали в нью-йоркский эмигрантский драматический театр, который просуществовал два года (я вообще заметила, что эмигрантские театры – в Германии, в Париже – существуют только два года. Если по Станиславскому обычный театр проходит 20-летний цикл, то эмигрантские живут спрессованно: собирают труппу, вроде бы появляется публика, но через два года они рассыпаются).

Когда Инна Александровна умирала от рака, она сказала: «У меня есть от мужа кое-какие вещи, я хочу, чтобы ты ими распорядилась. И вот этот медальон ты должна подарить русской актрисе, чтобы он вернулся в Россию…» Анастасия Дубровская стала ее душеприказчицей.

Выслушав этот рассказ, я сказала: «Ну хорошо. Давайте я возьму медальон, с тем чтобы потом передать молодой актрисе, или дам наказ своим родственникам – если сама не успею, чтобы была преемственность».

Я спросила, почему она решила передать это именно мне, ведь многие же гастролируют в Америке. Она говорит: «Дело в том, что за год до того вы были здесь на вечере поэзии и вас видела Инна Александровна – она мне тогда сказала вашу фамилию. И когда через год я увидела афишу “Федры” с вашим именем, я пошла и на всякий случай взяла с собой этот медальон. И вот теперь я с легким сердцем отдаю его вам».

Проходит какое-то время, Анастасия Борисовна присылает мне фотографии Блюменталь-Тамарина в разных ролях и его переписку с Шаляпиным. В свое время я даже хотела писать об этом статью в журнал «Театр», но руки не дошли.

Потом она приехала в Москву (первый раз после своей эмиграции!), жила у меня неделю, ходила в церковь на улице Неждановой.

Мы с ней были не только разных поколений, но главное – разных мироощущений. Она – очень верующая, очень простая. Я бы хотела, чтобы такая женщина была у нас домоуправительницей, распоряжалась моей бытовой жизнью. По утрам, на кухне, она очень хорошо беседовала с моими домашними. Обычно, когда у меня живут чужие люди, я моментально куда-нибудь уезжаю – боюсь бытового общения, а тут она мне не только не мешала, наоборот – мне было очень комфортно душевно.

Она уехала. Мы переписывались. Прошло еще какое-то время. Приезжает ее сын, оператор, и говорит, что она умерла. И привозит уже ее завещание – другую уникальную брошку: римское «50» выложено бриллиантиками и написано: «М.Н. Ермоловой 1870–1920 от М.М. Блюменталь-Тамариной 1887–1937».

Я эти брошки не ношу – ни ту, ни другую, но память у меня осталась.

«Федру» потом мы возили по разным странам.

14 сентября 1990

Летим с театром в Берлин со спектаклем «Владимир Высоцкий» и «Годуновым». Получила в аэропорту разрезанный мой новый чемодан. Составляли акт. Труппа ждала в автобусе и злословила по моему поводу. Акт – трата времени. Гостиница «Гамбург». Встретила Биргит – она уже сносно говорит по-русски. Отдала ей деньги за détaxe – в прошлый раз покупала здесь шубу. Позвонила Натану Федоровскому – у него в Берлине галерея, и он с помощью Васи Катаняна сделал выставку о Лиле Брик.

15 сентября

В 9.30 автобус. Репетиция «В.В.» до 2-х. Днем сходила к Федоровскому. Выставка хорошая. Даже есть манекен с «моим» платьем Ива Сен-Лорана, которое мне Катаняны дали, чтобы читать «Реквием». У Натана в галерее есть небольшая квартирка. Там сейчас живет Курехин с женой. Я пришла – они как раз обедали. Поела вместе с ними. В 18 ч. – автобус и в 20 – спектакль. Был на спектакле Отар Иоселиани. После спектакля прием. Потом Отар, Натан, его жена Галя и я пошли в русский местный ресторан. Вернее – еврейский. Отару спектакль не понравился. Сказал, что когда пели «Баньку» и нас всех закрывало белое полотно, ему особенно было нас жалко – ведь тряпка хоть и белая, но пыльная.

16 сентября

Полдня спала. Потом погуляла по городу. Что-то перекусила в кафе. Зашла в местный зоопарк. Зверей жалко, хоть и содержатся лучше, чем у нас. Спектакль, на мой взгляд, прошел хуже, чем вчера, но хлопали больше. После спектакля позвонила в Бонн Боре Биргеру. Он обрадовался. Приглашал к себе. Не сумею, наверное.

17 сентября

Здесь Альма Лоу из Бостона, с которой я общалась в Америке. Собирает материал про «Таганку». Будет писать книжку. Все время хочет быть со мной. Ну да, ей ведь нужны и Федоровский, и Отар. Вечером репетиция «Годунова».

18 сентября

В 2 ч. заехал за мной Натан Федоровский, прихватили по дороге Альму и поехали в его галерею, где окончательно все развешено. На белых стенах немного фотографий и картин, но очень все изысканно. Потом к Отару домой. Он снимает здесь квартиру. Пусто. Мебели почти нет. Стоит большой монтажный стол, он все делает сам. И в соседней комнате раскладушка. К нему приехала дочь Нана с мужем и детьми. Нана художница, рисует Отару большие листы – разбивки по кадрам – для следующей картины. В Берлине он уже 2-й год. Квартира большая, но пустая и темная.

19 сентября

Заехали с Альмой в театр. Репетировали 1-й акт. Много местных актеров в зале и корреспондентов. Любимов что-то постоянно громко говорит, на что Губенко при всех сказал Любимову со сцены: «Что вы все время говорите х…?» Любимов не нашелся, что ответить. С Альмой сидели в кафе и говорили про театр. У нее есть весь материал о нас. Будет писать. Я вспоминала, как мы с ней зашли в Бостоне в театральную библиотеку и попросили фотографии Сары Бернар и мне дали их огромное количество – целый набитый ящик. Тогда я попросила что-нибудь про «Таганку», и мне принесли папки, набитые уникальными материалами, вплоть до стенограмм наших закрытых худсоветов.

20 сентября

Я свободна до 28 сентября, до Мюнхена. Поехали с Альмой в музей Далем. Далеко – ехали на U-Bahn-е[11]. В музее много Рембрандта и Кранаха. Там же пообедали. Обычная музейная «столовка». Во всех странах в музейных кафе очень невкусно.

В taxi – к зубному. Приехала – открыла рот и уехала: дорого и долго.

21 сентября

Хороший день. Солнце. Встретились с Альмой. На автобусе в Национальный музей. Неинтересно. Потом пешком в Восточный Берлин – недалеко, через нейтральную полосу, правее от Бранденбургских ворот. Восточный Берлин – другие лица, другая одежда. Советские. Нищие магазины. Бесконечные стройки и перегороженные улицы. Знаменитое кафе «Unter den Linden» – лучше: в основном люди из Западного Берлина. Пешком обратно через Бранденбургские ворота вместе с парой стариков со счастливыми лицами. Тут же барахолка из всего советско-военного. Пошли через парк. Встретились с Отаром. Он шел по тротуару слева, где есть полоса для велосипедистов. Народу мало, он не услышал звонок велосипеда сзади и на него, не объезжая, наехал немец: его право. А у Отара сломана рука. Вечером все к Гале и Натану, который сегодня вернулся из Кельна.

Был сбор труппы – я не пошла.

Я – Марина Мнишек в спектакле «Борис Годунов»

22 сентября

Должна была ехать к другому зубному и в парикмахерскую. Отменила. Жалко времени. С Альмой гуляли, посидели в кафе, поговорили. Она потом поехала к нам на спектакль «Живой», а я в «Шаубюне», купила с рук билет. «Орландо» Вирджинии Вульф. Режиссер Роберт Уилсон. Моноспектакль. Ютта Лямпе. Она играла Машу в «Трех сестрах» у Петера Штайна. Очень хорошо! Она начинает в мужском костюме а́ la Гамлет и постепенно раздевается и к концу остается в маленькой шелковой комбинации. Пустая сцена. Но свет! Черный задник, который постепенно сползает углом вниз. Неожиданные люки в полу. Как мне все понравилось! Потом заехала к нам. Там после «Живого» прощальный прием. Перед гостиницей Любимов вышел из машины, поцеловал меня 3 раза и сказал: «Храни вас Господь!» Что, неужели больше не увидимся?

23 сентября

В 11 ч. Автобус.

Переезжаем все в Восточный Берлин. Разместились в бывшем русском военном городке. В казармах. У меня, по-моему, единственной, отдельная комната. Рядом Золотухин с Бортником. Остальные в другом здании. Все мужчины в общей комнате. Женщины – в детском отделении по 2–3 человека. Я пообедала в столовой солдатской поликлиники – суп, картошка с мясом, компот. Съедобно, но потом плохое послевкусие до вечера. Вечером с Иваненко и Сайко пошли в сауну.

24 сентября

Позвонила Федоровскому. В 13 ч. за мной приехала машина, и я поехала в город. Дождь. Музей. Пергамский алтарь – битва богов. Лошади-львы, люди-львы, змеи и т. д. Аскетизм Греции лучше, чем позднейшие завитки и излишества в камне. Вавилонские ворота – синий кафель с львами и тиграми. Купила египетскую кошку, а много лет назад, когда мы в Германии снимали «Щит и меч», здесь же купила фигурку дрила. Будут у меня стоять на книжной полке рядом.

Погуляла, купила себе туфли. Вернулась домой и обнаружила, что у меня украли оставленные дома марки и доллары. Комната моя не запирается. Мог войти кто угодно. Вечером концерт. В зале одни солдаты. Я читала плохо Цветаеву. Потом застолье у начальника Дома офицеров.

25 сентября

С утра ходила пешком на почту – дала телеграмму Володе: поздравила с днем рождения. Позвонила в Париж и Федоровскому. Возвращаясь обратно через парк, набрала грибов, которых здесь много. Отдала девочкам – они пожарили с картошкой.

В 15 ч. – машина. Потсдам – это полтора часа от Берлина. С Игорем Петровым пошли в Сан-Суси. Грандиозность. Обилие дворцов и охотничьих домиков. Видели лань, зайца, белок. И опять много грибов. Игорь среди этой красоты рассказывал мне, что он взял с собой 30 банок тушенки и много сгущенного молока. Почему я никогда ничего не беру с собой? Но ведь в Москве это все надо «доставать», а у меня никаких связей нет. Да и деньги, я думаю, те же. Опять дождь. Вечером концерт. Халтура. Я очень плохо читала Ахматову. Вечером у девочек ела жареные грибы. У них – общежитие. Я позавидовала.

26 сентября

Таня Иваненко сказала, что у ее дочери Ксюши день рождения. Я подарила браслет. Болит горло. В 5 ч. – опять концерт. Я – опять Ахматову. Принимали неожиданно хорошо. Заплатили мало. После концерта кормили всех в столовой. Полустуденческая жизнь. Меня бросает «из огня да в полымя»! А мне все равно. На моем внутреннем состоянии эти перемены почти никак не отражаются.

27 сентября

Концерт в Вюнсдорфе. Очень красивое место. Была немецкая ставка. А в нынешнем Доме офицеров был игорный дом.

Зашли в местный магазин. Убого. Я накупила игральных карт всем в подарок. После концерта сауна.

28 сентября

Вечером поездом переезжаем в Мюнхен. Я только сейчас понимаю, что мы были вынуждены пережидать время до Мюнхена, чтобы не ехать в Москву на неделю. Поэтому и казармы. Но все равно я бы ничего не смогла сделать – ведь у нас коллективная виза.

Утром заехал за мной местный гарнизонный шофер – такой правильный, как из кино, солдатик – загрузил мои 2 чемодана в багажник до вечера и отвез меня к Бранденбургским воротам. Там села на 69 автобус до Zoo. Зашла к Натану Федоровскому в галерею. Там по-прежнему Сережа Курехин с женой, какой-то продюсер, местный скульптор – дым коромыслом. Шампанское, еда и разговоры. Позвонила в Венецию Мариолине, в Париж Норе, сказала, что приеду в августе, потом в Бонн – Боре Биргеру, но его не было, говорила с Наташей. Попрощалась на автоответчик Отару.

Продюсер Николай довез меня до нашего посольства, где концерт. Я заканчивала – читала Ахматову и Цветаеву. Полуприем в кафе – сосиски с пивом. Вечером на вокзал.

29 сентября

Грузились вчера ужасно. Перепутали платформы. Перебегали с тяжелыми чемоданами. Слава Богу, мне помогли. Вчетвером в купе. Душно, приняла 3 таблетки снотворного – заснула. Меня поместили в гостинице в центре города, остальных – за городом. Не понимаю это разграничение. Из окна очень красивый вид. Гуляла по городу. Сегодня суббота. У немцев какой-то праздник. Много национальных костюмов. Вся площадь в столах и тяжелых пивных кружках. Праздничное освещение. Музыка. Видно, что город очень богатый. Особняки. В 5 ч. сбор в театре – недалеко от моей гостиницы, но я опоздала. Я вошла – все захлопали. Я не поняла – почему. Может быть, так встречают опоздавших. Оказывается, поздравляют. Я забыла, что у меня день рождения сегодня. Любимов от театра преподнес букет цветов.

Вечером позвонила Войновичам. Володи не было в городе, встретились с Ирой и пошли в кафе. Туда тоже принесли цветы.

30 сентября

Жарко. Гуляла. Долго искала Пинакотеку. Греческие вазы, римская скульптура. Устала. Посидела в кафе, даже выпила вина. На репетицию не ходила – отпросилась. Вечером «Годунов». В кафе театра общий ужин. Наш администратор дал мне только 50 марок. Впредь – прежде чем ехать на гастроли, спрашивать о гонораре.

В январе 1991 года я с «Таганкой» опять поехала на гастроли в Чехословакию. Прага, Брно, Братислава. И хоть сейчас здесь к русским, вернее – к советским (не делая различия «кто – кто») – относятся очень плохо (что имеет, конечно, под собой большие основания), но наши гастроли проходят с успехом. Во-первых, «Таганка» (наш театр) всегда была у советских опальной, а во-вторых, спектакли действительно хорошие. Мы привезли сюда два: «Бориса Годунова» (где я играю Марину Мнишек) и «Живого» (по деревенской повести Можаева «Из жизни Федора Кузькина»), где я не занята.

Во время гастролей в Чехословакии я очень ясно увидела намечающийся конфликт между Любимовым и Губенко, с одной стороны, и между частью труппы и Любимовым – с другой. Я во всех этих перипетиях, обсуждениях, недовольствах не принимала участия. И из-за своего характера – не влезать в актерские дрязги, и из-за того, что у меня была своя жизнь и в Праге. Там у меня были две хорошие подруги, которых мне в свое время подарила Нея Зоркая. Одна – Яна Клусакова – переводчица (кстати, переводила тогда и мою «Вторую реальность» на чешский). Я с ней ходила по театрам, смотрела знаменитую «Латерну Магику» и другие не менее интересные спектакли. Она сделала со мной интервью для местного театрального журнала, пригласила на радио, где мы с ней работали в прямом эфире часа полтора. У нее прелестный отдельный дом с садом и хорошая семья. Отсюда и бытовая опека надо мной.

А другая приятельница – Галя Копанева – киновед. У нее была маленькая квартирка в Старом городе, забитая книжками. Я как-то жила у нее летом в ее отсутствие, и вместо того, чтобы ходить по чудным улицам старой Праги, лежала сутками на диване и читала так называемую запрещенную литературу. С Галей, в свободное от спектаклей время, мы ходили в Дом кино и смотрели новые чешские фильмы. Я еще с 68 года, с Карловарского фестиваля, была влюблена в фильм «Ребенок Розмари» их сейчас знаменитого режиссера.

Так вот, я была в стороне от театра, тем не менее после спектаклей что-то записывала в свой дневник.

Март 1991

Меня с гастролями занесло на север Испании в город Памплона (не знаю, склоняется ли это название). Это область Наварры в горах. У меня с детства остался в памяти Генрих Наваррский – муж королевы Марго. Но о нем здесь памяти нет. Все как обычно в старом городе – река, крепость, церкви, узкие грязные улочки. Местные жители небольшого роста – приземистые и черноволосые, почти не видно маленьких детей. Но в кафе и барах – битком – молодежь. В этом городе в какой-то день на улицы выпускают быков, и они мчатся по городу за толпой отчаянных, кого-то топчут до смерти. Мы опоздали на этот аттракцион на несколько дней, но разговоры только об этом. И когда мы играли своего «Бориса Годунова» в огромном средневековом театре – публики было мало: человек 70 на весь огромный зал. У нас в театре появилась поговорка: «малая Памплона» или «большая Памплона» – в зависимости от количества публики.

Я гуляю. По своей привычке что-то покупаю. Здесь хорошие украшения «под старину» – я уже ношу несколько местных колец – так и выхожу в них в Марине Мнишек.

Потом поехали в Мадрид с этим же спектаклем. В Мадриде у меня живет кузина, которая давно вышла замуж за испанца, а его еще в конце 30-х годов привезли вместе с испанскими беженцами.

А в апреле, опять же с «Годуновым», полетим в Португалию. Нет чтобы перелет из Мадрида. Так нет же – через Москву! Наша система.

18 апреля 1991

Не спала почти ни часу. Вчера была очень тяжелая сцена для меня на «Мосфильме». Снимали приход Ставрогина к Хромоножке ночью. Сцена большая, нервная, от спокойных реплик – до истерического хохота, когда она вслед убегающему Ставрогину кричит: «Гришка Отрепьев, анафема!» Неудача, как всегда у меня, с костюмом: сшили из прелестной сиреневой байки в мелкий цветочек абсолютно историческое платье, тяжелое, в буфах и строчках, с бархатным воротничком, манжетами и бархатной оторочкой внизу. Но у меня стрижка на голове «под мальчишку», белый цвет, и вместе с этим тяжелым платьем выглядело ужасающе. Понервничала и стала искать что-то в старых «подборах». С милой художницей по костюмам нашли старое темно-вишневое платье, которое подходило. Я взяла с собой домой кофту, чтобы что-то переделать, она – юбку. Ночью я трудилась с этой кофтой, что-то придумала, а с раннего утра до позднего вечера – съемка. И сегодня, когда нужно было вставать в 5 часов утра, чтобы ехать на аэродром, – уже было не тяжело – я не спала всю ночь. Отвез, как всегда, Володя. Заехали за Витей Божовичем на Беговую – и в Шереметьево. Там, конечно, долго ждали. Потому что перестраховались в смысле времени. Я выпила водички, съела бутерброд и пошла с Витей бродить по Free Shop’у.

Компания летит, по-моему, симпатичная. Летели трудно. В Италии в Болонье выпал снег, а в Милане – туман и дождь. Долго проходили паспортный контроль – они нас не щадят. Унизительно медленно. Наконец все, получив свои вещи, собрались, и мы поехали на автобусе в Падую. За окном – мрак и дождь. Все спали. В Падуе всю группу разделили по трем гостиницам. Я попала в прелестную старую «Мажестик». И номер хороший. С двумя кроватями. Позвонила своей подруге в Венецию, договорились, что она после своего выступления в Падуе же – читает лекцию о националистах в России – приедет ко мне ночевать. А мы всей группой собрались в ресторане Isola di Caprera, недалеко от нашей гостиницы, в старом городе, на узкой прелестной улочке. Ужин – как ужин. Вполне интеллигентский. Вкусное чудесное вино. Смешной, пьяный, но все соображающий Дудинцев. Олейник – умный националист, по-моему, правого толка. Витя Божович – тихий, как всегда. Правда, выпив вина, я с ним поспорила о никчемности и ненужности критики. Он, не нападая, защищался, говорил, что у критики, как у науки, свои задачи и она не обязана заниматься воспитанием публики.

Вечером в гостинице посмотрела немного телевизор – около 40 программ. Правда, одна хуже другой. Или голые девочки, или какой-нибудь скучный старик говорит о политике. Ночью пришла возбужденная, красивая моя подруга. Проговорили полночи о разводе с ее мужем, об общих знакомых. Заснули.

19 апреля

Завтрак заказали в номер, одевались, трепались, красились. На улице, слава богу, солнце. Весь симпозиум, ради которого мы приехали, проходит в университете. Это рядом с гостиницей. Пошли пешком. Мощенные булыжником улицы. Старый университет. Квадратный двор с балюстрадой на втором этаже вокруг этого двора. Напомнило мне наши бесконечные гуляния в старом Московском университете по такой же балюстраде. Здесь, правда, все старее и богаче: в огромном зале (где открывается заседание) с золотыми стенами, золотыми цветными гербами бывших ректоров и студентов, фресками на потолке. Золотые волосы моей подруги, ее старая золотая, венецианской работы цепь на шее, украшения в ушах и на руках, желтый в клетку пиджак – весь ее облик золотой венецианки с королевской походкой очень вписывался в этот зал. Я, как всегда, в черном с белыми волосами.

Начались скучные речи на французском и итальянском языках. Три дня выдерживать будет трудно. Шведский стол и суета. После обеда с Витей Божовичем бродили по городу. Он – уткнувшись носом в карту, я – по сторонам.

Но, тем не менее, открывали для себя прекрасные места. Конечно, очень красивый город. Только очень холодно. Хорошо, что я взяла из Москвы накидку.

В 4 часа – второе заседание. Уже в другом помещении. Просто аудитория (Aula Е). Хотя, что значит простая! На стенах старые фрески каких-то, видимо, научных деятелей. Выступления идут на плохом французском языке. В основном старые профессора со всего света со своими старыми женами. Говорят, что приехали за свой счет. В выступлениях о «Праве государства и правах человека» берется одна цитата известного человека, сравнивается с другой цитатой не менее известного и делается свой вывод.

20 апреля (суббота)

На утреннем заседании Гайдук – наш руководитель – мне сказал, что это он по службе сидит на этих скучных заседаниях, а я, украсив своим присутствием открытие, могу уйти, что я быстренько и сделала. Витя Божович, как примерный ученик, решил остаться. Пошла на рынок. По дороге выпила кофе с ромом. На рынке побродила, купила себе белую кофточку на жару и пошла куролесить по городу. Заходила в церковь. Фрески. Старина. В два часа вернулась в гостиницу, полежала, попила чайку и отправилась опять бродить. Теперь более или менее город уложился. Каменные тротуары, арки, очень много храмов. Смотрела в план – искала фрески Джотто. Забрела на продовольственный рынок. Купила орешков. Огромные лавки сыров, колбас, мяса. Фрукты. Вспомнила бедную мамочку, которая спросила у меня после Испании: «А много там продуктов?» Она, конечно, не подозревает об этом изобилии, ибо никогда не была за границей.

Одна площадь (по-моему, Гарибальди) запружена молодежью. Видимо, здесь место их сбора. Вообще город после 4-х заметно оживился. На улицах очень много народу. Гуляют, сидят в кафе или просто стоят на площадях, беседуя. Много нищих, но не жалких, а как бы бездельников. В одной церкви набрела на свадьбу. Вспомнила, как мы с подругой года 3 назад были на свадьбе ее брата в Падуе же. И так же, как и тогда, невеста была не в белом, т. е. брак, значит, не первый. Но, тем не менее, церковь, орган, родственники и рис, который бросают на головы новобрачных. Правда, тогда свадьба была побогаче: потом в мэрию и прием во Дворце (невеста была из знати). Мы сидели за каким-то столом вместе с потомками дожей. Мы, помню, очень хохотали, потешаясь, что можно вслух по-русски говорить и обсуждать все, что вздумается.

Тогда же мы с ней пошли в гости. Среди аркад, где гуляют, среди маленьких кафе и лавочек – дверь в стене, причем очень замшелая. Входишь и попадаешь в «сказки Шахерезады». Сад. Дворец – как в старых фильмах Висконти – с такой же мебелью, с какой-то старушкой-хозяйкой. К ней пришла то ли племянница, то ли знакомая. Очень она мне понравилась – красивая девушка. (Через несколько лет я как-то спросила приятельницу: «Вышла замуж эта девушка?» – «Да, за Бродского».)

Вообще эти походы по аристократическим гостям всегда очень забавны. Как-то в Венеции мы пришли к одной старушке, дальней родственнице моей подруги. Старушка с букольками, обычно одетая. В руках – пластмассовый ярко-зеленый ридикюльчик. В нем – платочек и ключи от трех ее дворцов. Один выходит на Гранд-канал, второй и третий – за ним.

В XVII-м веке строить на Гранд-канале считалось моветоном, потом стали строить поближе, а в XIX-м дом на Гранд-канале уже был хорошим тоном. И вот эта старушка осталась наследницей всех трех дворцов. Там – фрески Тьеполо и т. п., но она бедная и время от времени сдает какой-нибудь из дворцов для больших приемов, а иногда на неделю приезжают миллиардеры-американцы и живут в этих дворцах. Ключи от дворцов хранятся в этом зеленом синтетическом ридикюльчике.

И вот в одной из бесконечных комнат она устроила для нас чай, а к чаю – маленькие-маленькие штучки (я даже не могу назвать их печеньем!), и пригласила своего племянника, тоже потомка венецианских дожей. Толстый, абсолютно современный «дубарь». Узнав, что я русская, он рассказал, как однажды повел свою любовницу в ресторан и заказал шампанское и русскую черную икру. И ей это так понравилось, что она, без его ведома, заказала себе вторую порцию. «Тогда, – говорит он, – я встал и сказал: “Расплачивайся сама!” – и ушел».

Я подумала: иметь дворцы с фресками Тьеполо и… – такое отношение к женщине. Раньше они стрелялись и бились на шпагах из-за одной ленточки и оброненного платка. В общем, это совершенно другой дух, другие люди. Но живут они в тех же декорациях.

Наконец нашла церковь с Джотто, но она была уже закрыта. Но сад вокруг сказочный. Какие-то странные тюльпаны. Поют птицы. Это в самом центре города, недалеко от площади Гарибальди.

К 7.45 пошла по приглашению в ресторан Brek на Piazza Cavour. Там – содом и гоморра. Опять шведский стол, но можно взять только на один маленький поднос. И хотя кругом изобилие, я не сориентировалась, набрала ерунду. За кассой, где мы расплачивались пригласительным билетом, небольшой зал с какими-то столами студенческой столовой. Я выбрала в углу у входа, рядом орал грудной ребенок. Шум. Ад. Я устала. Настроение плохое. Подсели потом к столу Лана Габриадзе, Эллиус, Божовича. Вместе выпили винца и пошли смотреть Джотто в церковь, которая была открыта специально для нашей ассамблеи.

Впервые в Венеции

Церковь (Cappella degli Scrovegni) небольшая, но фрески по всем стенам. Библейские сцены. На задней стене – «Страшный суд»! Очень наивно, ученически, но очень талантливо. Молодость Джотто и молодость раннего Ренессанса. Очень похоже по восприятию на мою акварель Серебряковой 1908-го – очень ученически и сразу видно, что очень талантливо. Недаром она так выделяется своей свежестью из моей коллекции. Так и Джотто.

Есть, например, сценка – «Тайная вечеря». Половина апостолов сидит к зрителю спиной. Над каждым из 12-ти нимб, но те, которые спиной к нам, и над их головами тоже нимб, почему-то черного цвета. И кажется, что перед их лицом – черные круги.

На стене слева у входа, рядом с фреской бело-серого цвета – женщина, изо рта которой торчит змея – есть выбитая подпись на русском языке: Солоник 1808 г. Из этой подписи можно сделать вывод, что фреска не реставрировалась, т. к. эта женщина тоже вся исколота чем-то острым. Видимо, она изображает злоречие и сплетню.

Музей рядом, где много египетских черепков и греческих камней, – скучный.

Я пошла одна в гостиницу.

Не спала всю ночь. Плохое состояние души. Растерянность перед жизнью. Нет ясности и желания. Оставаться в Италии – не хочется. Ехать в Москву – тоже.

21 апреля

Был концерт «Виртуозов Венеции» в прелестном старом зале «Sala Rossini, Caffé Pedrocchi». Играли слаженно, спокойно. Тихо и отстраненно. В середине концерта по просьбе одного музыканта – украинца из нашей группы – они сыграли сочинение украинского композитора. Он дал ноты и сам стал играть с ними на флейте. Играл плохо, громко, с плохим дыханием. Но он так волновался, так старался, так хотел передать нечто большее, чем было заложено в музыке, что невольно вызывал интерес и внимание. После него отстраненность итальянских музыкантов казалась особенно приятной.

…Эдисон Денисов часто водил меня на авангардные музыкальные вечера в Дом композиторов. И вот однажды приехал в Москву знаменитый джазовый пианист Чик Кориа. В зале Дома композиторов собрались все наши джазмены и устроили перед ним концерт. По-моему, Бетховен сказал: «Я только к концу жизни научился в одну сонату не вкладывать содержание десяти». Это действительно огромное умение! Они так старались, так хотели перед Чик Кориа показать, на что они способны, что не слышно было ни музыки, ни инструментов, было только это русское старание, это самовыражение нутра, которое не всегда бывает интересно. А потом вышел Чик Кориа. Ну что ему – ну, подумаешь, какое-то очередное выступление, – и он тихо что-то заиграл. Это было гениально! И так разительно отличалось! И я тогда подумала: «Зачем мы все время пытаемся кому-то доказать, что мы тоже нужны, что мы можем?..»

Я помню, как в «Комеди Франсез» одного актера попросили что-то прочитать. Он не старался передать ни свое состояние, ни музыку стиха. Просто прочитал: кто услышал – тот услышал. Если бы меня в этот момент попросили, я бы выложилась, как последний раз в жизни перед амбразурой. Так же, как этот украинец в Падуе. Ему представился шанс – единственный – сыграть в Европе, с «Виртуозами Венеции», так уж он выложил все свое «нутро», а музыку потерял.

Индивидуальность и массовое сознание… Кто определяет, что ты выделяешься из толпы и имеешь на это право?..

22 апреля

Встала опять очень рано. Утреннее заседание, на котором был интереснейший доклад одного итальянского философа об эгофутуризме. Вышла на улицу и не могла перейти дорогу – очередной массовый велосипедный заезд: мчались тысячи велосипедистов.

Каждый раз, попадая в какое-нибудь незнакомое место, я бросала чемодан и мчалась в город. В последние годы это ненасытное любопытство меня, к сожалению, оставило. Мне совершенно теперь неинтересны внешние впечатления. Но еще совсем недавно мы с Димой Певцовым играли в Афинах и поехали на экскурсию в Микены – туда, где сидела у ворот Электра и ждала Ореста. Эти ворота и могила Клитемнестры сохранились, сохранился также и прекрасный древний дворец, но он стоит на горе, подняться на которую практически невозможно. Мы были втроем – Дима, я и сопровождающий из нашего посольства. Последний даже не пытался подняться, Дима поднялся наполовину, я же – до самого конца. Меня гнало любопытство.

Помню, как первый раз мы приехали с «Таганкой» в Грецию, в Салоники. Я, естественно, бросила чемодан и помчалась в город. Начала бродить по улицам, устала и поняла, что заблудилась (у меня вообще городской топографический идиотизм. В лесу я могу, наверное, найти дорогу из тайги, а в городе начинаю плутать вокруг собственного дома). Заблудилась, но самое ужасное – уходя, я не посмотрела, как называется наша гостиница. Как возвращаться и куда возвращаться, я не представляла.

Попала в какой-то порт, бродила между доками. Я теперь понимаю, насколько я рисковала! Ни души, какие-то склады, наконец пришла на окраину – узкие улочки, маленькие дома. Я иду. Вдруг выбегает человек, а за ним гонится другой, с ружьем, что-то кричит по-гречески. Оба босиком. Второй, почти старик, стреляет и – на моих глазах – тот человек падает. Вслед выбегает женщина с белыми вытравленными волосами (гречанки любят быть «блондинками»), тоже без обуви. Бежит, плачет и рвет на себе волосы. Выскакивают соседи. Лежит убитый. Очень быстро приезжает полиция. Следователь ведет себя абсолютно как в детективных фильмах: идет к трупу, всех расталкивает, спрашивает очевидцев. Самым первым очевидцем была я, но я стою в стороне и думаю: «Сейчас он спросит мой “молоткастый, серпастый” (дело было еще при советской власти). И зачем я сюда попала?!» И я, пятясь задом, ушла – «слиняла». Наткнулась на железную дорогу, перешла через пути, села на какой-то автобус. И уже к вечеру нашла наконец свою гостиницу.

Спрашивала про этот случай всех переводчиц – никто ничего не знал. Кончились гастроли. Мне дали перед вылетом папку с рецензиями. И вот, уже сидя в самолете, я открываю какую-то греческую газету, натыкаюсь на свое большое интервью, как всегда, с ужасной фотографией, а слева – маленькая-маленькая заметочка и снимок: лежит человек, вокруг толпа и… я вижу в толпе себя. Но все написано на греческом, а переводчицы уже нет. Любопытство меня одолело, я нашла в Москве переводчицу, и она мне перевела. Оказалось, что в соседних домах жили старик и эта женщина. Она вышла замуж за парня, который открыл в доме жестяную мастерскую. Парень стучал по жести, а пенсионеру это мешало, и он говорил, что он его убьет. И вот убил… Но самое парадоксальное (хотя в заметке этого не было), что рядом проходила железная дорога, там каждую минуту с грохотом проносились составы, но к этим звукам он привык, он их «не слышал», а новый звук его раздражал.

19 августа 1991

Я в Греции.

В 6 ч. – вылет. Прошли в самолет я, Лиля Могилевская и Толя Смелянский. Маквала застряла в магазине. И тут объявили вылет и закрывают двери. Могилевская подняла крик. Маквалу впустили. Прилетаем. Пресс-конференция. Все спрашивают о Москве – мы ничего не знаем. Да и боимся сказать впрямую. Страх в генах.

В Москве танки. Горбачев в Форосе. ГКЧП.

Любимову предложили интересную работу с нашим театром – в 1992 году на фестивале в Греции поставить «Электру». Любимов поручил мне выбрать, какую именно «Электру» нам готовить. Я советовалась со специалистами, с Аверинцевым и другими, решили избрать «Электру» Софокла, а перевод – Зелинского. Но ведь Юрий Петрович Любимов далеко, его нет в Москве, а кто-то должен «разминать» спектакль, как это было, скажем, с «Борисом Годуновым», который долго готовил перед приездом Любимова Анатолий Александрович Васильев.

Я – Электра в одноименном спектакле Таганки

Но человек все равно живет надеждой, даже при смертельной болезни. И у меня была надежда на возрождение «Таганки». Слишком много было вложено в нее энергии, талантов, человеческих судеб, разочарований, драм, трагедий, чтобы это просто ушло в песок.

Ну, хотя бы один: гоголевский «Ревизор» с Петренко – Городничим и Золотухиным – Хлестаковым – вот уже была бы «Таганка», таганская школа игры на оголенном нерве. И поставил бы этот спектакль Любимов – гениальный режиссер. Хотя человек, мягко говоря, сложный. Вот пример. На театральный фестиваль «БИТЕФ» в Югославии были приглашены от Советского Союза два спектакля: «Борис Годунов» и «Федра», которую поставил на «Таганке» Роман Виктюк. Любимов запретил «Федру», поедет один «Годунов».

Помню, в 1976 году на тот же «БИТЕФ» были приглашены тоже два спектакля: «Гамлет» Любимова и «Вишневый сад» Эфроса. Любимов послал только своего «Гамлета». Правда, потом, в 80-х годах, «Вишневый сад» все-таки был показан и получил Гран-при. Так что справедливость в итоге торжествует, но хотелось бы, чтобы она побеждала как-то легче и быстрее, а главное, вовремя. А у меня – вот странность – все приходит с опозданием, когда я уже этого не хочу. Может быть, кто-то меня этим испытывает? В вопросах судьбы я – фаталист. Я считаю, что каждому предопределена своя программа, и ее нельзя ломать, это чревато трагедией. Быть верным собственной судьбе, найти свою нишу в мире. А я, как всегда, «плыву по течению». Я не люблю подталкивать судьбу.

Но что такое судьба? По моей формуле: характер – выбор – поступок – судьба. Но у меня, по-моему, нет «поступков», а есть только выбор (вернее – отказ от нежелаемого).

31 мая 1992

Я опять в Афинах. С «Электрой» в постановке Любимова для открытия огромного культурного центра «Мегарон» в Афинах. Они даже приурочили к открытию фестиваль, который так и назывался «Электра». Там были и балет Григоровича, и опера Штрауса «Электра», и наш спектакль. Премьеру сыграли 20 мая.

После Финляндии, где мы в Хельсинском городском театре играли, как всегда, «Годунова», весь апрель репетировали в Москве «Электру». Трудный вопрос всегда в современных прочтениях трагедий – как играть хор, это ведь не опера. Хотя древние именно пели. Любимов пригласил балетмейстера из Белграда. Хороший мальчик, но талант не крупный, а значит, будут «штучки». В конце мая сыграли «Электру», в Афинах, сначала на малой сцене, а потом на большой. Меня назвали в статье «красной Электрой» (я в красном платье). Но играла, как всегда, больная. Воспаление легких. Обычно я стараюсь весной ездить в Крым из-за моих легких, а тут не получилось.

Играли несколько спектаклей. Я разбогатела. Суточные в день $35, а за спектакль – больше. Местный миллиардер, который все это и организовал, подарил мне золотой браслет от Lalaounis и предложил любую будущую работу в той же команде, т. е. с Любимовым и «Таганкой». Я предложила «Медею». Он дает деньги на постановку.

Я знала, что заболею, сорвусь. Так всегда бывает. Я не могу репетировать в «полную ногу». А Любимову без этого скучно, и он требует на каждой репетиции полной отдачи. Я его предупреждала. И получилось – все по банкетам и гуляниям – а я до спектакля лежу, болею. Езжу по врачам.

И потом, трагедию надо играть холодно и отстраненно, с внутренним жаром, а не с внешним.

И еще я заметила схожесть ролей в трех пьесах, которые играла:

Электра – Гамлет – Треплев; Клитемнестра – Гертруда – Аркадина; Эгисф – Клавдий – Тригорин; Хрисофемида – Офелия – Нина Заречная; Воспитатель – Гораций – Дорн.

Закономерность в том смысле, что эти роли могли играть одни и те же актеры. (Электру в Древней Греции играли мужчины.) Но здесь Муза трагедии – женщина. Значит, голос трагедии женский. «Голос колоссального неблагополучия» – как писал о Цветаевой Иосиф Бродский. Женщина более чутка к этическим нарушениям. И более целомудренна в этических оценках. Во всех этих крупных ролях – внутренняя честность. После катастроф стать другим человеком. Чище. Ведь принимать катастрофу можно как урок и искать, в чем была ошибка, а можно принимать эту катастрофу как неизбежность общего естественного хода явлений и поступков.

В июне 1992

Я прилетела в очередной раз в Швейцарию. Прилетала погостить у друзей. Милые люди, но… Реакции наши не совпадают на многое, особенно на «прекрасное». Где-то я прочитала у одного умного человека (у Сартра?): «Ад – это другие». Так вот: может быть, я сейчас в аду? И почему меня всегда затягивает общаться именно с этими людьми? Они тянутся ко мне, чувствуя что-то «забавное», а я по мягкости характера до поры до времени их терплю. Правда, потом, как в натянутой резинке, которую рвут, – резко прекращаю общаться с людьми. А они не понимают, почему, и ищут какую-нибудь причину – обиду. А может быть, это заложено в моем характере – «страсть к разрывам». Если перечитать переписку Пастернака с имярек, то вначале страстная влюбленность, потом постепенное охлаждение, но адресат этого пока не чувствует, потому что стиль письма остается прежним, а потом… Впрочем, он сам не доводил до разрыва, отдавая эту «блажь» партнеру. С моими швейцарскими друзьями произойдет то же самое. А пока «тишь да гладь да Божья благодать». Ездим по разным маленьким швейцарским городкам. Иногда заезжаем во Францию, благо рядом. Вчера, например, были во французском городке Анси. И хоть рядом со Швейцарией, но жизнь и люди другие. Более артистичные. Были здесь на маленьком антикварном рынке, которые в каждом городе на площадях по воскресеньям обязательны. Накупила массу ненужных вещиц. Но я их люблю и люблю покупать. Моя квартира в Москве и на даче постепенно из-за этого превращается в poubelle (мусорный ящик). Как-то давно я видела спектакль Беккета, где родители живут каждый в своем poubelle. Тогда я подумала, что это театр абсурда и художественная идея, а сейчас сама живу так. Я еще этот стиль называю «матросский сундучок», где свалены вместе все «драгоценности» от путешествий – от открыток до новых платьев.

Борис Биргер с дочерью Женей

Иногда ездим в лес за грибами. Здесь они растут совсем не в тех местах, что в России. А я страстный грибник. Знаю все грибы. Мы с моей московской приятельницей Неей Зоркой обожали это занятие.

Монтана. Встречаем машину Бори Биргера. Сидим в кафе на маленькой площади, где круглая клумба. Сидим на улице, чтобы не пропустить машину, хотя жарковато. Ждали около часа. Наконец я увидела совершенно на другой улице, не на той, по которой должен приехать Боря, белую машину «Фольксваген». Увидела за стеклом машины напряженное худое лицо Бори, рядом растерянную Наташу и сзади детей. Обрадовались. Расцеловались. Сидим вместе, пьем кофе, дети – какао. Как Боря проехал по этому серпантину – загадка. Недаром был разведчиком во время войны. Потом поехали разгружаться. Обедаем дома. Мой грибной суп пригодился. Ели все, кроме Бори и младшей Машки. Она и по привычкам, и по витальности на него похожа. Женя – немного квашня, с задатками старой девы, хоть и рыжая. Арман приготовил жареные маслята – очень вкусно. Он их жарит очень быстро и с перцем. Итальянские пельмени для Бори и Машки – как наши, только мельче и круче. Красное вино. Сыры. Пошли гулять. Маленький фуникулер. Дети от меня не отходят, особенно Машка. Быстрый и некрасивый спуск. Опять кафе. Дома чай с пирогом из малины и черники. Погуляли по городу. Они остались в нашей квартире на недельку, а мы поехали обратно в Женеву. Боря сказал, что в Бонне у них 3-комнатная квартира, сняли на год. Дети с 1 августа пойдут в немецкую школу. Мне за них тревожно. Я подумала, что в 20-е годы вот так же уезжали на год, а потом не видели Россию никогда. Машка не хотела есть пряник, который ей подарили в Берне (с медведем), так как хотела его сохранить до Москвы, Боря ей мягко намекнул, что Москва будет не скоро, и мы пряник съели. Оказался очень вкусный – мед, орехи и еще что-то.

Обратная дорога, как всегда, оказалась скучнее. Слева в углу долины Роны остался прелестный Мартиньи, и мы повернули направо на Женеву.

9 июля

Спала плохо, как всегда после ванны. Некоторых она успокаивает, а у меня обратные парадоксальные реакции. Например, когда бессонница – я пью крепкий чай и засыпаю. Читала Михаила Осоргина – хорошо, особенно про белую коробочку среди массы ненужных вещей. Как, например, в столе у моего мужа помимо всякой дребедени лежит окаменевший кусочек сахара. Что-то он ему напоминает, наверное. В 12 ч. – поезд во Fribourg. Отвез Арман. Я купила билет retour за 50 fr. Еду, смотрю в окно. Опять Женевское озеро и по сторонам маленькие города. Поля. Все очень ухожено. У меня 2-й класс. Через нас, не останавливаясь, проехала тележка с напитками, кофе и шоколадом, в 1-й класс. Проехали Лозанну. Лозаннский вокзал оказался не такой, как я его представляла по Сименону (роман об убийстве в Лозанне и поезде) – более обыденным. Поезд поднимается вверх, и вдруг открылось сверху все озеро и побережье с Лозанной. Маленький темный туннель и опять озеро. Внизу виноградники. На той стороне озера – Франция, горы Юра́. Впереди видны Альпы, где мы были еще вчера. Озеро синее, как на открытках. Длинный туннель, и мы повернули от озера вглубь страны. Деревья, как в Подмосковье. Поля, иногда селения. Красивая черепица крыш на фоне зелени. Quelle beauté![13] Фрибур. Встретила Жибек. К ней домой. Дом огромный. Обставлен со вкусом. Мне – гостевая комната на 2-м этаже. Розы. Обед на двоих на веранде – изысканный. Я погуляла по старому городу. Кафе на улице «образцовых супругов». Вечером приехал с работы Джузеппе – муж. На ночь читаю Кестлера «Сияющая тьма» (кажется, правильно – «Слепящая тьма»).

10 июля

Я встала поздно. Все уже были на ногах. Джузеппе подрезал розы в саду. Приехали на воскресенье дети – сын Марко и дочь. Они учатся: он – в Италии, она – во Франции. Нереальная для нас жизнь. Поздно вечером еду обратно в Женеву.

11 июля

Лика и Арман уехали в Монтану к Боре Биргеру. Боря хочет сделать портрет Армана. Днем встретилась с Тихоном – сын русского священника первой эмиграции. Тихон сейчас преуспевающий юрист. Он доброжелателен и медлителен. Обедали с ним на воздухе недалеко от русской церкви. Показал мне квартиру Софи Лорен. Погуляли по старому городу. В 6 ч. пошли домой к Симону Маркишу. Эстер – мать, элегантная, говорливая, живая, приехала недавно из Израиля, где живет. Пили вместе чай. Симон тихо раздражается на мать. Поехали вместе к Жоржу Нива через границу. Его дом во Франции. Я боялась контроля, у меня не было французской визы, но на пункте даже не посмотрели на нашу машину со швейцарскими номерами. Большой дом. Скучный ужин. Раздражительный Симон. Рассказал, что ездил в Париж и был на концерте Юрского, своего друга, и на «Виртуозах Москвы». Сати (жена Спивакова) читала вместо меня «Реквием». Обидно. Больше никогда не буду с «Виртуозами».

12 июля

Целый день с Ликой по магазинам. Устали. Вечером втроем в кино – последний фильм Куросавы «Сны». После фильма по моей просьбе искали улицу возле вокзала, где мы жили с Ларисой Шепитько 20 лет назад. Тогда мне все – и гостиница Hotel Montana, и улица – казалось верхом респектабельности. Оказалось, что это улица проституток. Одна стояла в длинных красивых лаковых сапогах и в мини, другая, с белыми волосами, старая, в красном платье – очень некрасивая. Рядом эта же гостиница и кафе. Как все перевернулось в сознании.

13 июля

С Ликой в музей. Рисунки, гравюры Пиранези. Petit Palais – хорошая атмосфера. Якулов и много псевдоимпрес-сионистов – рядом с бюро Тихона и квартирой Софи Лорен. Погуляли вдоль озера. Лебеди. Я стояла под струей фонтана (150 м). Купила для Москвы сыра, кто-то меня просил купить корицы и т. д. Вечером дома. Заходил Жорж Нива, принес письма для Москвы. Потом все в кино на фильм Феллини «Голос луны» – очень хороший. Главный герой – правильный, солнечный клоун, а кругом все сумасшедшие.

В самой Женеве есть город Каруж. Город в городе. Немного кукольный. Построен королем Сардинии в противовес Женеве. А потом Женева окружила его. Там есть «Театр де Каруж», который был в январе в Москве. Зашли в театр, Лика меня познакомила с главным режиссером. Поговорили о будущей совместной работе. Ужинали дома. Арман пожарил грибы – розовые мухоморы с черносливом в водке – вкусно. Эти мухоморы мы с Неей Зоркой собираем на Икше. Мы их называем perlpilz. Однажды собрали их маленькими. А когда они маленькие, их легко перепутать с обычными мухоморами. И мы перепутали. Ночью я не спала, пила молоко, писала прощальные письма, Инна Генс со своим прибалтийско-немецким воспитанием тоже почувствовала дискомфорт, проснулась, два пальца в рот – и спала дальше. Нея тоже среди ночи что-то почувствовала, сказала про себя: «Ох уж эти комплексы Аллы Сергеевны», – перевернулась на другой бок и спала дальше. Разные характеры.

14 июля

Встала рано. Собираю чемодан. Завязываю картину, которую вчера купила в Petit Palais, «Кошки под зонтом», и поехала в аэропорт. Забыла все сыры дома в холодильнике. Лечу 1-м классом. Народу мало, в основном посольские чиновники.

На фестивале в Квебеке, где мы играли нашу «Федру», я посмотрела греческий спектакль «Квартет» в постановке Теодора Терзопулоса. Не зная греческого и этой пьесы, я абсолютно все поняла, мне даже иногда казалось, что я понимаю и язык тоже. А Терзопулосу понравилась наша «Федра». На каком-то совместном банкете мы сидели рядом и решили вместе работать. Я подумала, хорошо бы сыграть этот «Квартет» на русской сцене, и предложила Теодору эту мысль. Он согласился. Тогда у меня был театр «А», и я решила финансировать эту постановку.

С Теодором Терзопулосом (стоит слева) и Дмитрием Певцовым на репетиции спектакля «Квартет»

В Москве заказала подстрочник перевода этой пьесы Мюллера. Когда прочитала – убедилась, что подобного текста русская сцена не слыхала, во всяком случае, на моей памяти. Но поздно: Терзопулос уже приехал в Москву. Я сняла ему квартиру. Сначала недалеко от Таганки, благо мы репетировали на малой сцене «Таганки», но Теодору не понравился район (он в Афинах живет в Колонаки – артистическом и лучшем районе города), пришлось искать что-то другое. Нашла двухкомнатную квартиру на Солянке.

Терзопулос ставил совсем новый спектакль, отличный от греческого. Трудно было на репетициях с синхронным переводчиком. Она сидела рядом с Теодором и тихим голосом переводила его. Мы на сцене ее слышали, но когда Терзопулос стал ставить свет и музыку, радисты и осветители, которые сидят в своих будках в конце зрительного зала, перевод не слышали. Мне пришлось им громко повторять этот перевод, а Теодору казалось, что я веду себя как «звезда», руковожу репетицией, сама ставлю свет. Возник конфликт. Мне пришлось менять переводчицу (менеджер из меня, как выяснилось, никакой). Теодор нервничал на репетициях, иногда устраивал истерики, я терпела, как в свое время терпел Высоцкий, репетируя Гамлета, когда над ним издевался Любимов. Мне было трудно. Помимо ответственности за новый спектакль и за Теодора, мне еще приходилось играть вечером спектакли «Таганки». А Дима утром репетировал своего «Фигаро», поэтому наши репетиции начинались после 2-х. Как я все это выдержала – сейчас удивляюсь.

У меня остались кое-какие записи в дневниках этого периода, и лучше я перейду к ним.

2 января 1993

14 ч. Репетиция. Прогон «Квартета» без света. Неплохо, но кураж потерян. После опять ссора с Теодором. Домой около 12-ти ночи.

3 января

Ночью, как всегда, бессонница. Под утро заснула. К 2-м – в театр.

Прогнали со светом. Дима очень нагружает и красит слова. Может быть, это идет у него от «Женитьбы Фигаро», который он репетирует в «Ленкоме». Новая переводчица (полная, тихая Наталья Викторовна). Вечером «Электра» (4 билета для Маквалы Касрашвили).

На «Электре» была Инга Панченко (ясновидящая), сказала, что надо резче менять тембр голоса, например, мягче и тише – «Ты, ты Орест?» Был Сережа Зверев – красивые цветы. Посоветовал изменить походку – легче, моложе.

Вечером тупо смотрела TV. Ничем не могу заняться.

4 января

14 ч. – репет. «Квартета». В taxi (150 р.), так как Володя увез с шофером обе машины в починку.

Вечером «Борис Годунов».

Опять приехал Гиоргос Патсас (художник спектакля) вместе с Иоганной (фотограф). Поселила их в гостинице. Греки смотрели спектакль. Перед спектаклем Гиоргос не хотел снимать зимнюю куртку (там деньги и т. д.), так и сидел в ней в зрительном зале. На Западе это принято. У нас выглядело странно.

Володя встретил у театра – всех развез по домам.

5 января

12 ч. – пресс-конференция по поводу «Квартета». Говорил в основном Теодор.

Вечером «Федра». (Ноткин – 4 б. Зверев – 2 б.). Были американские продюсеры – сказали, что я выдающаяся актриса. Тьфу! Тьфу! Тьфу! Устала!!!

6 января

В 1.30 – дома – интервью для «Сов. культуры». К 15 ч. – в театр. Прогон «Квартета». Были ребятки из «Федры». Им, по-моему, не понравилось. Да и мне, сказать честно, тоже.

Вечером сижу дома. Маюсь.

7 января

Днем прогон «Квартета» в костюмах. Вечером «Высоцкий». Маквала на «Орлеанской деве» сломала руку. В Большом был Теодор Терзопулос, и после спектакля я заехала за ним и встала со своей машиной на углу театра. Там спектакль еще продолжался. Наконец стала выходить публика, но с какими-то встревоженными лицами. Что случилось? Оказалось, что в финале оперы, когда Иоанну сжигают на костре, а по замыслу постановщика поднимают на площадке к колосникам, в тот раз рабочие не закрепили одну из цепей, на которых держалась эта площадка, и Маквала, с руками, зажатыми в колодки, рухнула вниз, сломав правую руку. Теодор Терзопулос, рассказывая мне об этом, говорил, что Маквала падала с ангельской улыбкой на лице, не выходя из образа Иоанны: «Она падала, как ангел». А Маквала потом вспоминала, что, когда падала, в сознании пронеслось: «Конец. Я погибла!» Спасло ее чудо. Гипс Маквала носила долго, научилась обходиться только левой неповрежденной рукой и даже теперь так водит свой «Мерседес», но в «Орлеанской деве» она в Большом больше не вышла ни разу. Шок от этой трагедии остался.

8 января

В 15 ч. – прогон «Квартета». Вечером «Электра».

10 января

Премьера «Квартета». Был Любимов (хвалил). За кулисами маленький банкет.

22 января

Вылет в Нью-Йорк. Встретил продюсер Дэвид Иден. По второму кругу концерты «Ахматова – Цветаева» с Клэр Блум. Певица будет другая, Анна Стойгер занята.

17 января 1992 года – по приглашению Рашель Лорти полетела в Канаду, почти на месяц. Вернусь 22 февраля.

В театре за меня в «Годунове», в «Пире», в «В.В.» играют другие.

В Квебеке поступила на курсы французского языка в университет «Laval». Стала ходить, вернее, ездить на машине (Рашель отдала мне свой «Мерседес») туда каждый день. Мне нравится университетская атмосфера, нравится молодежь, которая там учится. В библиотеке, в читальном зале можно взять магнитофон и кассету с французскими уроками. А главное, дома у Рашель основная практика. Вокруг меня никто не говорит по-русски. В самом городе есть знакомые с русским языком. Елена Палеолог (профессор университета) живет одна, ее брат и родственники остались в Париже.

Рашель Лорти – жена известного канадского актера. После его смерти ей достался дом под Квебеком, двое взрослых сыновей, которые жили вполне самостоятельно в городе, и больная мать, которую я так же ни разу и не увидела – она тоже жила где-то в другом месте. Может быть даже в доме престарелых – на Западе это принято. Рашель также стала директором театрального фестиваля, как до этого был ее муж. Год назад мы на этом фестивале отыграли «Федру», наше советское руководство отправило нас назад домой до конца фестиваля. А оказывается, «Федра» в конце фестиваля получила денежный приз и Рашель его оставила себе. Разразился скандал. И, думаю, теперь она пригласила меня к себе в гости, чтобы дать понять окружающим, что между нами нет никакого конфликта.

На этот раз она мне устроила еще и мастер-класс в Монреале. Мне отдал свою квартиру ее знакомый актер, который тоже ходил на этот класс, где мы репетировали «Вишневый сад» и он изображал Лопахина.

В те годы я несколько раз приезжала в Канаду по разным случаям. Летом мы с Рашель ездили на ее дачу среди леса и озер. Ни души! Мы купались голые, обмазывались лечебной глиной и лежали на теплых валунах. Я ходила одна в заросший лес, а Рашель меня предостерегала, чтобы далеко я не заходила, – могли встретиться медведи. Зимой в Квебеке мне нравились улицы, занесенные снегом. Дороги расчищались, но все равно оставался накатанный снег, а вокруг домов сугробы и только расчищенные тропинки к крыльцу. Иногда был такой мороз, что аккумулятор у машины надо было заряжать заново, благо что почти у каждого входа в дом было приспособление для этого. Но, несмотря на мороз, все бегали в коротких курточках и без головных уборов. Мне одна актриса в Монреале подарила осеннее пальто от «Sonia Rykiel», и я в нем проходила весь холодный месяц. Да и сейчас я его ношу, когда выхожу выгуливать своих собак.

Мне нравится Канада – такая очищенная Россия по природе. Вернее, Россия, которую я себе представляю. У меня там много друзей осталось. Но почему-то я перестала туда ездить. Так бывает…

Я не хотела ехать в Канаду, – устала, было много дел в Москве, не люблю перелеты и чужие дома, т. е. чужие дома, когда там надо долго жить, потому что нарушаешь этим привычный распорядок и у тех, у кого живешь, и для себя тоже. Но… Я рада, что поехала. Во-первых, французский язык – немного сдвинулся с мертвой точки, во-вторых, много общалась с актерами. Это «ателье», как здесь называли мою работу в Монреале, возникло чисто импровизационно, чтобы дать мне немного подработать. И я, слава богу, заработала 3500 канадских долларов, но что-то потеряла, что-то потратила, и потом при обмене на американские доллары у меня оказалось 1600 $. Это неплохо.

Первое «ателье» было с профессиональными старыми (в смысле – опытными) и известными в Канаде актерами. Нужно было их чем-то удивить, потому что все, что касается обычной профессии, они знали. И я удивила – стала рассказывать о методологии психической энергии в театре. Я знала, что они не знали об этом ничего, ведь это моя система. Что это такое – психическая энергия? Вот вам пример: в начале нашего века в Индии жил замечательный факир, который на глазах у тысячной толпы поднимался по веревке в небо. Англичане сняли этот сюжет на пленку в кино и когда стали смотреть на экране, то увидели, что факир сидит в спокойной йоговской позе, рядом с ним виток веревки, а вся толпа смотрит в небо. Экран не передает эту психическую энергию. И это не гипноз. Один англичанин, к примеру, в толпе индусов видел, что факир поднимается в небо или группа англичан в этой же толпе – не ясно. А когда факира привезли в Англию – ни один англичанин не увидел, как факир поднимается в небо. Отсюда много выводов: корни культуры в разных странах, манера, влияние театра в разных странах – разные, эта энергия может идти, а может ее что-то заслонять и т. д. и т. д.

Я разработала методологию и упражнения для «выхода» этой энергии. Одно время мы работали вместе с одними учеными, у которых был аппарат, измеряющий эту энергию. Они работают в каком-то закрытом институте, где изучают космос и разрабатывают, например, метод телепатического общения с космонавтами в случае отказа всякой технической связи с землей.

Я люблю «плыть по течению», т. е. не сопротивляться обстоятельствам. Стараюсь не жаловаться. Здесь, в Канаде, иногда меня посещала мысль: «Зачем я здесь? И кому я здесь нужна?» Но, с другой стороны, эти же вопросы могу задать и у себя дома, как, впрочем, и в любом другом месте.

Книги, работа – своего рода наркотик, который нас спасает от наших мыслей. Профессия меня заставила быть устремленной, поэтому в каждом «деле» я слишком погружена и, в конце концов, видимо, живу для себя в каком-то выдуманном мире.

28 февраля 1993

Я в Токио. Конечно, гастроли «Таганки». Прилетели сюда в конце февраля. Летела с Любимовым в 1-м классе. По старой советской системе о рангах – мне не полагается, но сейчас, видимо, просто лишний билет оказался. Полный самолет японцев и наших новых бизнесменов. Наблюдать за ними очень интересно. Рядом сидел какой-то в плохом свитере, но с огромным золотым кольцом, золотой цепочкой и браслетом. Есть не умеет, но всю дорогу пил коньяк. А в Москве, когда в Клубе работников искусств отмечали старый Новый год. Русские этот праздник отмечают шире, чем просто Новый год, был устроен аукцион, чтобы пощипать этих новоявленных миллионеров. Так вот черного живого петуха (это год петуха) один дурак купил за 16 тысяч долларов.

Юрий Любимов

У меня было очень напряженное начало года. С Терзопулосом выпускали «Квартет» Хайнера Мюллера. Премьера прошла неплохо. Даже Любимов меня похвалил и дальше был со мною мягок. Я почти каждый день играла то «Электру», то «Федру», то «Бориса Годунова».

После концерта в Нью-Йорке в «Symphony Space» мне прислали хорошую рецензию. Больше хвалили меня, нежели Клер Блум. Вообще от поездки в Америку у меня осталось хорошее воспоминание, хотя, когда мы в Нью-Йорке встретились с Виктюком и с Вульфом, который здесь приглашен на семестр читать в университете русский театр – так вот, мы единодушно решили, что надо скорее бежать домой. Уж больно мы разные по две стороны океана.

А в Токио у меня появился неожиданно поклонник – Кобо-сан. Он меня видел в Москве в «Трех сестрах» и в «Борисе», был восхищен, писал письма, а тут в первый же день нашего прилета ждал меня в холле гостиницы. Однажды тут на банкете после спектакля очень забавно японцы пели «Катюшу» и «У самого синего моря».

Пригласили меня на чайную церемонию. Очень интересный ритуал. Но пить эту зеленую пенную гадость я могла только с пирожными, что, по местным обычаям, не полагается.

Однажды после «Преступления» мы стоим на поклонах, и я вижу, как по зрительному залу плывет цветущая сакура. Это помощница Куросавы несла мне большую ветку цветущей сакуры в память о моем «Вишневом саде», который они видели в Москве.

Как-то днем я пошла с одним знакомым японским славистом в «Кабуки». Мы пришли на 2-е и 3-е представление. 1-е я проспала. Входим, был антракт, и публика сидела где придется с подносами и что-то ела. Во всяком случае, запах рыбы стоял ужасающий. А я терпеть не могу, когда в театре пахнет кухней. Но у них, когда закончился антракт, включились какие-то вытяжные устройства, и воздух стал чистым. В зале, когда началось действие, было довольно-таки шумно, но вдруг все замолкло, и на желтую дорогу слева вышел самурай, скрестил на груди руки и замер. Вдруг раздались аплодисменты. Я не заметила, чтобы что-то произошло. Спросила своего японца, а он мне: «Вы разве не заметили, как он собирал энергию?» – «Ну, предположим». – «А потом он так резко сдвинул брови, как до него в этой роли никто не делал». Я посмеялась. А публика ждала именно этого момента, как у какого-нибудь тенора в «La Scala» верхнее «до».

В Токио были целый месяц. Меня пригласили сюда с «Квартетом» в сентябре.

В мае 1993

В Стамбуле было два «Квартета». А до этого в Литве, в Вильнюсе. Спектакль хвалят. Но Дима Певцов играет неровно – слишком самонадеян. И иногда меня не слушает.

В Стамбул взяла Маквалу и ее приятельницу. Втроем бегаем по старому городу. И я не могу удержаться от покупок. Это какой-то наркотик – в каждой стране – покупки. Здесь я покупаю ковры и украшения. Я помню, как в Индии мы шли по одной грязной торговой улочке, начался дождь, и мы забежали в какую-то коробку – оказался маленький магазин шелков. Я попросила мне показать красный шелк – хотела играть Электру в красном сари. Для него нужно пять с половиной метров. И продавец стал показывать эти уникальные тонкие натуральные шелка разных оттенков красного. У меня дух захватило. Я, конечно, купила, но Электру играла хоть и в красном шелке, но тяжелом и сшитом, как платье. А индийский шелк у меня валяется до сих пор в шкафу.

6 июня 1993 г.

Сижу на верхней палубе парохода в Эгейском море около острова Санторини (черные горы, а наверху, как снег или пена, – белые дома и церкви), а кругом ветер, волны, корабль качает.

Читаю монолог Федры на интернациональном концерте в театре «Иродион» в Афинах

В Афинах был концерт поэзии и музыки, посвященный Греции. Актеры разных стран на своем языке читали стихи. Я – от России. Читала Мандельштама «Бессонница. Гомер. Тугие паруса», Ахматову «Смерть Софокла», Пушкина «Гречанка верная! не плачь» и цветаевскую «Федру». Концерт был в античном театре «Иродион» под Акрополем. А потом Hellenic Foundation for Culture повезли всех на кораблях по островам: на Делос (разрушенный античный город, но энергия там до сих пор сильная), потом на Патмос – там были в прекрасном монастыре (уникальные фрески XI–XII вв.), и только что отплыли от Санторини. Здесь были на раскопках города, засыпанного вулканическим пеплом. Сохранились стены 3-этажных домов, большие амфоры, но никаких украшений или скелетов людей и животных. Говорят, что перед извержением вулкана (а было это в XVII-м в. до н. э.) жителей города кто-то предупредил заранее, и они покинули остров, все унесли с собой. Есть гипотеза, что это один из островов погибшей Атлантиды. А вулкан до сих пор действующий.

Завтра улетаю в Москву.

26 июня буду в Вене играть «Федру» на театральном фестивале.

7 сентября у меня в Америке концерт. Продюсер приезжает в Москву в конце июня – все расскажет: где, что, когда.

Писать трудно – сильно качает, хотя корабль большой. Народу мало, но публика очень хорошая – профессора, художники, актеры и т. д. – те, кто более или менее связан с античной или византийской культурой. Случайно заговорив за обедом о Гарварде, узнала, что мои соседи Игорь Шевченко из Англии и Антони Ташиос из Салоников. Нашли много общих знакомых.

Больше всего в жизни я не люблю ездить. Не люблю собирать и разбирать чемодан. Не люблю обживать новое помещение. Не люблю новых людей… Но жизнь мне все время подбрасывает бесконечные гастроли, новые места и новых знакомых.

Мне однажды просчитывали реинкарнации. Сказали: «Ты была актрисой в Древней Греции». Я: «Но там же не было актрис, только актеры». – «А ты все время была мужчиной, а женщиной только в этом рождении».

И вот, когда в Афинах, под Акрополем собрались актеры из «Шаубюне», из Франции – Наташа Пэрри, жена Питера Брука, из Греции – Папатанасиу, кто-то из Испании, из Италии, а из России – я. Огромный амфитеатр под открытым небом, на семь тысяч человек. Среди публики я вижу Питера Брука, Любимова (он ставил тогда в Афинах Чехова), очень много хороших людей. Профессионалов.

Все актеры по замыслу режиссера должны были сидеть на сцене в белых костюмах с черными папками (как известно, западные актеры не читают наизусть). Белого костюма у меня с собой не было, я одна была в черном, а поскольку я близорукая, то все стихи выучила наизусть и папку с собой не взяла. У каждого актера был мини-микрофон. Начали греки. Микрофоны стали барахлить – то включались, то нет. В публике раздался смех. Подходит моя очередь. Я молю Бога, чтобы мой микрофон отключился совсем – акустика там прекрасная, и голоса моего хватит. И действительно, мой микрофон так и не включился. Читают другие. Микрофоны ведут себя по-разному. Опять моя очередь – Пушкин, «Гречанка верная! не плачь, он пал героем…» – и я с ужасом понимаю, что напрочь забыла это стихотворение. Настолько забыла, что не смогла бы даже пересказать своими словами. Сейчас я понимаю, что могла бы прочитать любое стихотворение, потому что, кроме Любимова, по-русски там никто не понимал, но тогда была слишком растерянна. И я стала молиться уже всем богам (перед моими глазами, наверху – Акрополь): «Если я была здесь актером, помогите!..» – и своему святому, к которому всегда обращаюсь за помощью перед выходом на сцену. Встала, открыла рот и услышала не свой голос. Я не знала, какая строчка дальше, – я только открывала рот, а кто-то читал за меня с интонациями, которых у меня никогда не было. И раздались аплодисменты. Я считаю, они не мне аплодировали…

Я ездила по разным странам, играла по 10 спектаклей подряд, но иногда у меня случались «окна» в 7–10 дней. Ехать в Москву не было смысла, и я всегда возвращалась в Грецию, так как основная «база» для репетиций, костюмов и пр. была в Афинах, в театре Теодора Терзопулоса, с которым я работала последние годы.

Как-то воспользовалась приглашением одной греческой актрисы погостить в ее доме на острове Крит. Она дала мне ключи от дома, объяснила, как ехать. Я села на пароход и десять часов провела на палубе, любуясь морем. На берегу взяла такси, назвала местечко, и меня привезли на гору, где было всего пять домов, но только в трех горел свет. И я стала там жить. Полтора километра от моря. И такое отшельничество, такой покой на душе! Тут как раз и начинаешь понимать – когда «глаза зрачками в душу», – кто ты на самом деле. Все наши оценки субъективны. Нет ведь объективного понятия добра и зла. Что есть Истина? Начинаешь вычищать из себя шлак субъективных оценок. Становишься терпимее ко всему, более отстраненно смотришь на свою работу.

Жить одной прекрасно, но, к сожалению, я подвержена ночным страхам. Как-то раз поехала в гости к друзьям в ближайший город. Вернулась поздно, а света нет. Кромешная тьма, незнакомые звуки. Я даже побоялась пойти на второй этаж за свечой. Так и сидела во мраке. И вдруг раздался телефонный звонок. Резкий звук в ночи! Ужас! Но обрадовалась необычайно. Это муж звонил из Москвы. Я представила всю ситуацию: как громкая русская речь звучит здесь, на горе, на критской земле, причем через спутник. Мне это показалось так забавно, что я перестала волноваться. А потом позвонила Маквала Касрашвили – видимо, Володя рассказал ей о моей тревоге, а позже был звонок из Парижа. Так и прошла эта темная ночь…

26 июня 1993

Я в Вене. Мы здесь с «Федрой». Мальчики, которые заняты в спектакле, совсем от меня отделились, поэтому я, как всегда, в одиночестве. Но мне не привыкать.

Какой красивый имперский город! Была тут в свободный вечер в «Бургтеатре». Какая роскошь! Фойе, лестницы – все гораздо интереснее того, что происходило на сцене. Спектакль по Брехту оказался очень скучным. Медленные ритмы, без жизни, без энергии, без таланта. Правда, можно было бы написать – «без таланта» и все, потому что все остальное прилагается к таланту.

Я после голодной Москвы отъедаюсь. Здесь дают такие огромные шницели, американские гаргантюанские порции вспоминаются мелкой закуской. Театральный фестиваль за городом. На каких-то очередных римских раскопках. Естественно, рядом старый дворец, но жизнь вокруг деревенская. Патриархальная. Я бродила по этим раскопкам и срывала вишни, которых здесь очень много. Публика на спектакль приехала фестивальная. Приехал даже Петер Штайн, чтобы отобрать мальчиков из нашего спектакля на свою будущую «Орестею», которую он будет делать в Москве. Мальчики так взволновались, что играли на 22 (театральный жаргон: 21 – это «очко», т. е. как надо, а 22 – уже перебор). Я им во время действия говорила: «Тише, тише, спокойно». Благо никто по-русски ничего не понимал, но их «несло». В общем – провалились. Хотя публика много хлопала, но она, как известно, «дура». После спектакля в ресторане Штайн даже к нам не подошел. «Немец – перец – колбаса – кислая капуста. Съел мышонка без хвоста и сказал, как вкусно». Это после войны у нас была такая детская дразнилка. Мне-то он, как режиссер, не по душе, но мальчиков жалко. Когда Штайн ставит Чехова, у него всегда проваливается последний акт, который становится ненужным. Я думаю, что он слишком по-немецки, дотошно прочитал разборку Станиславским этих чеховских спектаклей, так же дотошно разобрал с актерами психологические рисунки ролей, но не учел, что Чехов в пьесах в первую очередь – поэт. «Стихи мои бегом, бегом…»

27 сентября 1993

Как забавно японцы ведут дела. Вернее, какое точное у них «слово, которое не расходится с делом». Однажды в Токио я смотрела какой-то молодежный спектакль, весьма средний, и после спектакля – «посиделки». А у японцев – буквально. Сидишь на полу, поджав ноги, пьешь что-то и «разговариваешь». А около меня сидела какая-то некрасивая немолодая японка и что-то через переводчика мне говорила, как она восхищена нашим «Квартетом» и как она хочет организовать фестиваль под названием «Квартет» и пригласить из разных стран эти спектакли. Я слушала вполуха, кивала и думала: скорей бы домой.

Так вот, мы в Токио опять. Прошел только что этот фестиваль десятидневный, и действительно были одни «Квартеты» Хайнера Мюллера: японцы, немцы, итальянцы, еще кто-то из Южной Америки и мы с Димой Певцовым. Конечно, наш спектакль признали лучшим, заплатили по нынешним временам хорошие деньги, и эта же японка хочет на следующий год возить наш «Квартет» по Японии.

В Токио я накупила разных париков, много-много японской еды, их саке, когда прилетим в Москву, устрою дома свой день рождения «по-японски». Каждое японское блюдо буду вносить в разных париках и одеждах. Такой «театр на дому».

15 октября 1993

Мы с «Квартетом» опять в Греции, на этот раз в Салониках. Трудно было найти прямой рейс Москва – Салоники. Поэтому прилетели в Афины и потом через всю страну на машине – на север. Терзопулос жил и работал раньше в Салониках. А на берегу моря в деревне, где, по слухам, родился Еврипид, живут его родители. Большой дом с садом. Мне подарили ветку с большим красным гранатом. Говорят – символ благополучия. Здесь очень интересные раскопки, недалеко от деревни. Например: пол, выложенный каменными плитами, остатки колонн и длинная каменная скамья с дырками на сиденье. Это было закрытое сверху помещение. Там прогуливались философы, вели свои бесконечные «диалоги» и время от времени, если была нужда, садились на скамью на эти дыры, которые служили туалетом. А внизу под дырами протекала река, которая все смывала. «Высокое» и «низкое» не различали.

Салоники интереснее Афин. Много сохранилось от старой жизни. Я это люблю. И какая-то тихая патриархальность. Много интеллигенции.

И у нас тут забавный театральный эксперимент. Дело в том, что Терзопулос – режиссер нашего спектакля – в свое время поставил «Квартет» с греческими актерами, и я этот спектакль в свое время видела на фестивале в Квебеке, и тогда там же он увидел нашу «Федру». Мы друг другу понравились и решили работать вместе. С нами он сделал «Квартет», но совершенно по стилистике другой спектакль. И вот сейчас, в Салониках, мы будем играть в один вечер оба спектакля: 1-е отделение – греки и 2-е – мы. Забавно, правда? Спектакли абсолютно противоположны по стилю: там – «игра на черном дворе», а у нас – рококо. Для греческой публики хорошо, потому что вначале они услышали текст на родном языке, а уж потом по-русски. Такого в театре я не припомню. Греки этот спектакль играют очень хорошо. Но я не боюсь – потому что мы другие.

Я, как всегда, много здесь гуляю. И даже купила маме норковую шубу. Греки ведь знаменитые скорняки.

15 ноября 1993

Я с театром в Испании. Мы здесь на гастролях целый месяц. Возим спектакль «Таганки» «Преступление и наказание» по всем городам – были уже в Памплоне, в Витории, в Мадриде, в Гвадалахаре (наши актеры называют – на Гвадалахарщине, т. к. место похоже на Украину), в Бадахосе, в Касересе и т. д. и т. д. Перечисляю эти названия только потому, что звучат они по-русски божественно. Города прекрасные – везде остались старые крепости, соборы, мощенные булыжником улицы, красивые дома. Половину времени, конечно, сидим в автобусах – переезды по 5–6 часов. Иногда по видео в автобусе смотрим ужасные картины, типа «Терминатор-2». Устала, конечно, очень, но не ехать было нельзя – театральная дисциплина. Хотя театра «Таганка» практически уже нет. В Москве – дома – мы не играем. Идет суд из-за помещения. Николай Губенко – наш бывший актер «Таганки» и бывший министр культуры – хочет урвать у «Таганки» 3/4 помещения. История мутная и нехорошая, как если бы дети судом отбирали у родителей часть дома.

Пишу эти записки сейчас во время спектакля. У меня во 2-м действии много свободного времени. Я играю мать Раскольникова. Роль моя нелюбимая. Спектакль был сделан в 78-м году, но за эту роль я потом получила от Любимова Машу в «Трех сестрах». Кстати, сейчас в Москве снимают фильм по «Преступлению и наказанию», и роль матери играет Ванесса Редгрейв. Внешне я играю немного мать Ленина – т. е. мать потенциального убийцы. Убийцы с теорией – что написано пером, то потом вырубается топором. И в Париже в январе мы тоже будем играть этот спектакль и еще «Бориса Годунова». Для меня – в смысле творчества – гастроли в Париже неинтересные. Это жаль. Потому что в Париже меня в свое время захвалили после «Вишневого сада» и в «Le Monde» была большая хвалебная статья обо мне Мишеля Курно – их лучшего театрального критика.

Надо идти на сцену – играть последний монолог сумасшествия – мать не выдержала напряжения и сошла с ума. Впереди еще много городов – Valladolid, Albacete, Almanza, Toledo, – и 29 ноября летим в Москву.

После гастролей «Таганки» в Париже в 1977 году я каждое лето ездила по приглашению родственников Раисы Моисеевны Беньяш в Париж и жила у них по два месяца в их четырехкомнатной квартире в Нейи. Там у меня была своя комната, они обо мне заботились, кормили, а я – свинья неблагодарная – воспринимала это как должное и только сейчас понимаю, как это было бескорыстно с их стороны. Что им Гекуба? У них были взрослые дети, которые жили самостоятельной жизнью. У Анатоля было какое-то турагентство рядом с Елисейскими Полями, а у его жены Норы – маленький магазинчик постельного белья около Лионского вокзала. Каждое утро, в каком бы состоянии они ни были – грипп не грипп – они уезжали на свою «работу». «Зачем? – спрашивала я Нору, старую больную женщину. – Посидите дома, там же есть продавщица». – «Если я сегодня не поеду туда, завтра мне совсем не захочется этим заниматься», – отвечала она и ехала на своем маленьком «Пежо» через весь Париж. Дисциплина. Они ушли из жизни друг за другом в конце 90-х годов, и я стала жить в Париже у своей подруги.

Однажды мы с Анатолем пошли на бега в Булонский лес. Поскольку у него была своя лошадь, мы сидели на трибуне для избранных. А рядом с ней – небольшой круг, куда выводят лошадей для показа перед заездом. Мы проигрывали. Тогда я говорю: «Боби (он Анатоль, но мы его звали так), это из-за меня. Я всегда проигрываю».

Я подозревала, что азартна, но у меня не было серьезного повода это проверить.

Как-то во времена ранней «Таганки» мы с Николаем Робертовичем Эрдманом – завсегдатаем ипподрома – после репетиции пошли на бега. Там провели целый день, и я проиграла все, даже то, что заняла. И остановиться не могла.

Потом, много лет спустя, в Довиле и Виши, в те времена, когда мы знали о рулетке только из Достоевского, я попадала в знаменитые игорные дома и ставила там небольшие деньги. И каждый раз неудачно. Значит, поняла я, когда я пытаюсь вмешаться в игру случая, то всегда проигрываю. И если на гастролях все садились за карты, я тоже садилась и тоже всегда проигрывала. Но сам процесс игры мне очень нравился.

И вот с Боби мы на бегах в Булонском лесу.

В один из перерывов к нам подошел пожилой человек с помятым, изношенным, но аристократическим лицом. Мы познакомились. Он говорил по-русски. Они с Боби обсудили бега, потом я услышала, что этот Вова заработал много денег, продав куда-то партию кофе. Когда он ушел, я спросила о нем Боби. «Ну, Алла, вам грех не знать. Это сын Кшесинской от великого князя Романова, брата вашего царя, – Владимир Романовский».

Мы поставили на ту лошадь, которую посоветовал Вова, и все вместе проиграли. Осталось два заезда, и я сказала: «Попробуем разделиться». И пошла к кругу, где лошадей готовили к заезду. Смотрю, стоит Бельмондо – хозяин лошади, идущей в забег. В серой тройке, сером цилиндре, одна рука в брюки. Я подумала: «О, эти мне актерские замашки…» и вычеркнула его лошадь (эта лошадь, кстати, потом пришла одной из последних).

Я стала рассматривать лошадей как абитуриентов театрального института. Вижу, идет одна взмыленная, гарцующая, словно сейчас побежит и выиграет. Я думаю: «Нет. Эти внешние эффекты мне тоже не нравятся». Некоторые лошади были только красивы. Потом какая-то мне понравилась. Вроде бы незаметная, но в ней была такая затаенная сила. Она шла, «повернув глаза зрачками в душу», ей было все равно, как на нее смотрят. Я ее отметила. Дальше я стала смотреть список жокеев, где у меня было отмечено, кто в каких забегах сегодня пришел первым. Выяснилось, что почти все, кроме одного, – это я тоже для себя пометила. И наконец, конюшни – тут следовала чисто по интуиции: выбрала лошадь из той конюшни, хозяина которой сегодня не было, а было подставное лицо. Когда мы встретились с Боби, он сказал: «Ну, Алла, эта лошадь не фаворит, она из плохой конюшни, она не придет, а что касается жокеев, то здесь идет честная игра, иначе был бы грандиозный скандал. Конюшню ты выбрала правильно – там всегда хорошие лошади». Боби со мной не согласился, и я поставила отдельно. Я выиграла тогда много, мы покрыли все свои проигрыши, и кое-что еще осталось.

После этого Боби познакомил меня со своим приятелем, который примерно с 30-х годов издавал специальную газету о лошадях, жокеях и забегах. Как-то все вместе мы поехали на бега в Довиль: Боби, этот Лева Бендерски и я (хотя им было за 70, их звали Боби, Лева и т. д. Все они – дети первой волны эмиграции). В тот день после забега устроили аукцион беговых лошадей. Народу в помещении было много, и я долго не понимала, как все происходит: никто не поднимал руку, не кричал, сколько платит. Все было тихо, а лошади тем не менее продавались. В какой-то момент я подняла руку к волосам, меня Боби одернул: «Алла! Ты сейчас купишь лошадь!» Я говорю: «Как?! Каким образом?» – «А ты разве не замечаешь эти мелкие движения рук?»

…Они поднимали руки не выше головы и чуть-чуть шевелили пальцами. Например, поднял два пальца – значит, дает на две тысячи больше. Все происходило как во сне.

На этом аукционе я поняла, что есть другой азарт, с другими средствами выявления, и он мне ближе. Ведь когда бежала та лошадь, на которой я выиграла, я смотрела и на себя, и на нее со стороны. Я не включалась, мне было как будто все равно. Мне потом сказали, что такая тихая пассивность – свойство очень азартных людей. С тех пор каждый раз, когда я приезжала в Париж, мои друзья возили меня на бега. И всегда в самый последний момент подсказывали нужную лошадь, как бы давая заработать.

Принято считать, что актеры азартны по профессии, но вообще-то актерский азарт – другой. Когда начинаешь поворачивать какую-то классическую роль непривычной для восприятия стороной, то появляется азарт: примут или не примут, выиграешь ты на этом или нет. Кстати, это ведь разные понятия – азартный человек и игрок: игрок всегда знает, на чем сегодня можно выиграть. Вот, например, Высоцкий был азартен во всем, но не был игроком.

Я не сценарист своей жизни, сама ничего не придумываю, но если складываются обстоятельства, азартно ныряю в любую авантюру. Собственно, у меня так жизнь и строилась. Авантюрой было идти в университет, вместо того чтобы добиваться театрального училища, и авантюрой же было потом, после университета, поступать в училище. И спустя годы – создавать свой театр и работать с Теодором Терзопулосом на чужом языке…

Мне всегда нравилось азартное состояние на грани провала. Как у Вознесенского: «Провала прошу, провала…» Азарт в том, чтобы его не допустить. В желании неведомого, в стремлении куда-то прорваться и стать победителем.

10 января 1994

Едем с «Таганкой» на гастроли в Париж. Собираю вещи. От нервности ем много. Принесла и паспорт. Взяла у Васи Катаняна письмо для Плисецкой. Отвезла Микки Лауре. Заехала к Виноградовым – взяла их письмо к дочери. Сейчас ночь – я не собрана. Звонил из Мексики Володя – там жара. Лаура гадала – меньше злословить, меньше есть, меньше говорить. Это и без гадания ясно.

11 января

С 6 ч. – в Шереметьево (автобус от театра). В Париже гостиница – рядом с Елисейскими Полями. Мы будем играть «Бориса Годунова» и «Преступление и наказание». Я занята и там, и там, а мне надо будет отлучиться по другим делам: улететь через три дня в Канаду и в конце гастролей в Афины. Как всегда, трудный разговор с Любимовым на эту тему. Перед «разговором» я паинька, хожу вовремя на все репетиции и пресс-конференции, которые, кстати, терпеть не могу. Играем в «Rond Point», это бывший театр Барро на Елисейских Полях. И живем в гостинице рядом. Все очень удобно. 12 января – репетиции в костюмах для местного телевидения, т. е. для рекламы. Отыграли первый спектакль «Борис Годунов». Зал переполнен. После спектакля зашла ко мне за кулисы Марина Неелова. Она очень хорошая актриса, но вышла замуж за посольского работника и приобрела вид такой посольской провинциальной дамы – это так к ней не идет. Она всегда была таким «мальчишкой». Как важно для актрисы окружение. У Любимова всегда была присказка: «главное – хорошая компания». И действительно, когда вокруг него были талантливые люди, он делал прекрасные спектакли. Талант подпитывается талантом. Соединяющиеся сосуды.

Отыграв два спектакля «Бориса» и после неприятнейшего разговора с Любимовым, который и отпустил меня только потому, чтобы доказать мне, что незаменимых актеров в театре не бывает.

В Париже меня окружают богатые дамы. Только что, на старый Новый год, я была в дорогом ресторане «Корона», где пела знаменитая Людмила Лопато. О ней, кстати, слышала давно, но только сейчас увидела. У меня был после нашего спектакля огромный букет белой сирени, и я отдала его ей. Она тронута. Расцеловались. Поет низким голосом «Темную ночь», «Синий платочек» и т. д. Ей, как говорят, лет 80, а может быть, и больше, но выглядит на 50, а улыбка – просто очаровательна. Цыгане: Лиля, которая мне понравилась в «Арбате»[14] лет пять назад, но теперь голос у нее более открытый – эстрадный, и с ней цыгане не цыгане, а люди так называемой кавказской национальности, танцуют чечетку, трясут плечами и голоса – надрывные. Я не очень вписываюсь в эту атмосферу, мне неуютно, но держусь, улыбаюсь, на голове – какая-то смешная красная бумажная шапка. Поют специально для меня «Очи черные» Высоцкого. Подыгрываю, как могу. Не догадываюсь, что за это надо платить. Виртуоз-скрипач.

В Париже у меня появилась машина

Кафе «Flore». Дорогие магазины. Галереи на Сен-Жермен. Вкусная еда известных ресторанов. Меня опекают. Живу – как «богатые дети живут, Тильтиль».

И теперь – лечу в Канаду студенческим рейсом, чтобы подешевле. Вокруг – молодые ребята, может быть, летят на каникулы к родным или просто покататься на лыжах. Я сижу, втиснутая в узкое кресло между двумя арабами. Один читает Питера Устинова, а другой, справа, – наушники в ушах, спит, иногда похрапывает, иногда нюхает ко-каин. Свободных мест нет, чтобы пересесть.

Что меня заставило попросить Боби купить дешевый билет на этот рейс? Экономия? Нет – платит за билет приглашающая фирма. Неопытность. Незнание их жизни. Мы привыкли к «Аэрофлоту», а там – все равно, летишь ли ты 1-м классом или «общим». Тот же запах, то же равнодушие стюардесс. Та же невкусная еда.

Я не подозревала, что здесь разница в цене билетов (а она большая) так определяет разницу комфорта. Но ко всему привыкаешь… Уже не кажется, что тесно. Едят все аккуратно, на подносе не устраивают помойного ведра, как наши (только что возвращались с испанских гастролей «Аэрофлотом», со мной рядом сидели две молодые, накрашенные, «экипированные» во все заграничное – из нынешних бизнесменок. Так у них через секунду, как в обезьяннике, на подносе было отвратительное месиво).

Так «холодно – горячо», «бедно – богато» живу всю свою сознательную жизнь. Ко всему привыкла. Но это меня образовывает. Я уже легче отношусь ко всем «перепадам» жизни. Единственное, чему завидую, что не научилась ритуалам жизни. Она у меня хаотична. А ритуалы, как это ни парадоксально звучит, дают свободу…

18 января 1993

Прилетела в Канаду. В Квебек.

Встретилась с Рашель Лорти – похудевшая (кожа да кости), она была в больнице. Вечером – концерт. Симфонический оркестр.

19 ч. – репетиция. У меня пушкинская «Осень», кусок из «Анны Карениной» и несколько стихотворений Ахматовой.

20 – начало. Прошло хорошо.

19 января

Общение со старыми друзьями.

Из новых – Билл Глазго (режиссер) и из русских эмигрантов – Сережа, у которого дом за городом. Приглашал на все лето, когда захочу.

20 января

Переехала в Монреаль. В роскошную гостиницу на всем готовом. (Это мой гонорар за радио так перевели.) Пригласила Мишель Ким в ресторан поужинать. На моем бывшем мастер-классе она была переводчицей. Сейчас в роскошной обстановке она застеснялась.

21 января

Мороз. Передвигаюсь по городу в такси. Театр. Горький «На дне». Сатин в гриме самого Горького, сидел в ночлежке и записывал все эти сцены. Лука – как восточный Будда.

22 января

Вернулась в Париж.

В 20.30 – «Преступление и наказание». Я играю.

23 января

Спектакль («Преступление и наказание») в 17 часов.

24 января

Самолет в Афины из аэропорта Charles de Gaulle в 9 ч. (В 6.45 такси от гостиницы.) «Каравелла» поднимается в небо почти вертикально. В Афинах 20°. Жара. Посде Канады странно.

25 января

Здесь уже Маквала с Лилей Могилевской, Люда и, конечно, Мария Бейку, наша вечная переводчица.

Ездила в район шуб. Склады. Надписи есть и на русском: «ШУБЫ». Купила шубу для мамочки из норковых лоскутков и себе куртку из лоскутков разноцветных (крашеная норка).

Репетиции с греческой актрисой – Цветаева, Ахматова, то, что мы делали с Клер Блум в Америке, только стихи другие. Вечером в мастерской у Димитриса Калаганиса, а потом к какой-то женщине всей гурьбой в гости.

26 января

18 ч. – репетиция, 20.30 – концерт в «Athens Concert Hall» – я одна – «Антология русской поэзии». В первом ряду сидела синхронная переводчица и переводила мои комментарии (по типу концерта у Стрелера).

27 января

19 ч. – репетиция с греческой Актрисой Ольгой Лазариду. 20.30 – концерт. «Ахматова – Цветаева». Маквала пела ахматовский цикл Прокофьева.

Потом, как всегда, таверна. И все этому сопутствующее.

28 января

Самолет в Париж.

Гастроли продолжались без меня. Хорошо, что меня не было на «Matinée». Вечер 30-летие «Таганки», который отрепетирован в Москве. Кто видел – говорили плохо. Гастроли шли без шумного успеха.

Я включилась в «Преступление» и в «Годунова». В воскресенье 30-го «Годунов» шел в 17 ч.

31 января

В театре выходной. Все гуляют.

Я ходила с Ниной Айба в наш «Аэрофлот» на Елисейских Полях и поменяла билет на более поздний срок, заплатив, по-моему, 100 $.

Вечером в «Комеди Франсез» – в 20.30 «Дон Жуан». В главной роли Анджей Северин (поляк, женился на француженке, играет в Париже). Он жесткий. Сцена очень красиво декорирована красным бархатом, который волнами падает в оркестровую яму.

1 февраля

В 12.30 – интервью с Марией Шевцовой из Сиднея. Потом с Ирэн Левю и Давидом Боровским поехали к Ренэ Герра (коллекционер). Долго искали дом. Ирэн, как все француженки, с топографическим кретинизмом. Наконец нашли. Большой особняк, завешанный картинами.

Много Анненкова, Ларионова, Гончаровой и т. д. – всех русских эмигрантов-художников. Герра – странный, и распространенная манера коллекционеров: вроде бы и честный, но… Мы торопились, потому что вечером у каждого были назначены встречи. Я с Ниной Каганской в театр – встреча в 7.20 напротив улицы Berri.

2 февраля

В 13 ч. – встречались с Nicole Zand (Falgulére, 15), и пошли в ее «Le Monde». Огромный зал со стеклянными перегородками забит людьми – очень похоже на американские фильмы. Именно фильмы, потому что когда мы с Анной Кисельгоф ходили в ее «Таймс» в Нью-Йорке – там была более привычная атмосфера редакции.

Зашли в прелестное ателье – музей недалеко от «Le Monde». Nicole любит мне показывать нетуристический Париж.

18.45 – театр.

20.30 – «Преступление и наказание».

4 февраля

В 12.30 встретилась с Долой – пошли завтракать на круглую площадь около театра.

Вечером «Преступление» – 3 билета для Норы и Анатоля. После вместе с ними в рыбный ресторан.

6 февраля

Днем выставка Слепышева в торгпредстве. Народу много. И много знакомых. Опять Неелова.

Вечером последний раз «Преступление».

Еще вчера после спектакля я отдала реквизиторам и костюмерам кое-какие мои вещи, так как я остаюсь. У Тани в гримерном ящике – коробка с моим гримом и косметикой, рюкзак, чемодан, сумка, пакет с вещами для Лавровой, который собрала для нее Nathalie Nerval. У Нины – 2 пары обуви, сверток, у Ларисы – коробка, доска, сумка.

7 февраля

Театр улетел в Москву. Я переехала в квартиру Ариелы на Cognacq-Jay.

Вечером с Норой и Боби в ресторан. Вспоминали, как я в первый раз лет 15 назад приехала к ним жить. Они постарели.

8 февраля

Утром за мной заехала Ирэн – по магазинам.

В 18.20 – кафе «Flore» – встреча с Nathalie. Вечером с Nicole пошли есть устрицы в ее маленький ресторанчик. Свежие-свежие!

9 февраля

С Ариелой в Новый Лувр. Napoleon III. Потом обед в Lipp. К Рустаму Хамдамову в его мастерскую. Там Nicole. Подарил мне 4 рисунка. Пешком до площади Chátelet (недалеко) – Театр Сары Бернар – балет. Nicole спала, мне понравилось. Балет á la Пина Бауш. Вышли – дождь. Кафе около Бобура.

22 марта

Я опять полетела в Нью-Йорк. Все те же концерты с Клер Блум. «Ахматова – Цветаева». Но певица уже другая, Анна Стайгер не может – занята. Репетиция с Клер у нее дома. 29-го самолет в Сан-Франциско – тюлени, старый город, трамвай, фуникулер, красный мост, «Остров мертвых». На следующий день концерт. Цветаева хорошо. Ахматова – посадили по ритму. Особенно новая певица. Много пауз и излишней многозначительности.

Меня опекает Дэвид Иден – наш продюсер. Оказался очень хорошим человеком. Вместе гуляем, обедаем.

Клер Блум и Чарли Чаплин. 1952 год

Сейчас сижу в самолете, который летит в Лос-Анджелес. Вчера был концерт в Сан-Франциско. В прекрасном театре. Зал огромный. Публики много. Концерт, по моим ощущениям, прошел неплохо. Клер читает лучше, чем раньше, но немножко «по-английски» – ровно. На концерте была Наташа Макарова (балерина), после концерта она меня не отпускала – выпытывала, как я играла Раневскую. Собирается играть ее в «Вишневом саде» или Наталью Петровну в «Месяце в деревне» Тургенева, что по ролям практически одно и то же. По средствам выражения. Я Макарову, кстати, видела в одном драматическом спектакле – она играла в Москве американскую пьесу «Двое на качелях». Ставил Роман Виктюк (тот, что ставил нашу «Федру»). Играла она слабо: голоса практически нет, и даже микрофончик около уха не помогал, но ножки поднимала высоко и часто. Вообще эта нынешняя манера звезд играть драматические роли ни к чему хорошему не ведет, только к шуму вокруг. Галина Вишневская, например, в феврале сыграла на сцене МХАТа Екатерину Великую. Правда, неплохо. Совпали характеры.

В Сан-Франциско мы были два дня. Меня повозили по городу (два профессиональных гида – русские) – все показали и рассказали. Оказывается, здесь есть старое русское кладбище и один из холмов так и называется до сих пор – «Русский холм». Здесь жили русские поселенцы давно, разводили виноград и т. д. и тем самым кормили Аляску, когда она была у России.

В конце ноября 94-го мы с Димой Певцовым приехали в Афины в театр Теодора Терзопулоса играть «Квартет». В это время в Афинах был Юрий Любимов – ставил там очередной спектакль.

6 декабря я сидела с Любимовым в садике Колонаки и тихо разговаривали о наших разных взглядах на театр. Недалеко на скамейке сидел Дима Певцов, не замечая нас (наша с ним гостиница была недалеко), вдруг увидел нас и сразу же незаметно ушел. Любимов пригласил к себе домой – на квартиру, которую ему снимает Катя Дундулаки, с которой он делает, по-моему, уже третий спектакль. Заварил чай, играл в радушного хозяина. Я старалась мягко обходить острые темы театра.

8 декабря – встретилась с директором «Мегаро» (они дают деньги на «Медею») – я отказалась участвовать в этом проекте. Они отменили завтрашний приезд Давида Боровского и Глаголина на переговоры. Потом, видимо, подсчитали затраченные деньги и решили продолжать проект уже без меня.

Правда, мой отказ произошел не без влияния Теодора Терзопулоса. Он, понимая, какие большие деньги «Мегар» дает на эту постановку, решил перехватить этот проект, думая, что для «Мегаро» главное – мое участие. Может быть, в начале переговоров так оно и было, когда Ламбракис (хозяин «Мегаро») после «Электры» предложил мне любую работу в Греции, но по истечении времени они все же решили делать ставку на «Таганку». А с Теодором мы потом сделали вместе «Медею. Материал» по Хайнеру Мюллеру и объездили с этим спектаклем полмира.

С Дмитрием Певцовым и Алексеем Серебряковым в спектакле «Федра»

15 января 1995

Я опять сижу в Афинах. Мы тут с Димой Певцовым играем опять «Квартет». Играем каждый день уже больше месяца. Здесь Любимов – ставит с греками «Кредиторов» Стриндберга. Я посмотрела репетицию – по-моему, неинтересно. Много общаюсь с греческими актерами. Одна – Оля Лазариду – очень мне нравится. Она, кстати, играла мою роль в «Квартете», в первой постановке Терзопулоса. Но там совершенно была другая эстетика и другой спектакль. Мы с ней часто сидим в кафе и разговариваем. Она очень хорошо понимает мой французский. Вообще актеры всех стран очень хорошо понимают друг друга, я заметила. Кое-чему она меня учит. Много рассказывает про Древнюю Грецию. Они тут все немного на этом помешаны, вернее, те, с кем я общаюсь. И зовут себя эллинами, а Грецию – Элладой. Познакомилась тут с одним философом – очень тонкий, интеллигентный человек, правда, пьющий, вернее – бывают запои, что хуже.

Мне кажется, что греки сильно расслоились интеллектуально. Есть очень образованные, гениальные, а есть темная толпа – торгаши и обманщики. В Греции это расслоение особенно заметно. Произошел, видимо, когда-то разрыв цивилизации.

Греки учили, что философия (мироощущение) начинается с удивления. Удивившись, человек выделяет из мира предмет и начинает его исследовать. Постепенно весь мир раскладывается на предметы. И человек, как предмет, тоже исследуется. Так появился, наверное, театр. Из хаоса человек выбирается, но постепенно теряет взгляд на мир как на переплетение всего во всем. Так, по-моему, он теряет Бога. Но потом, разъединив, опять соединяет это мироощущение в единое – в Бога.

Во всяком случае, именно в Греции я предаюсь глупому и наивному философствованию. Извините. В Греции странная энергетика. Поневоле толкает на философствование. У Тютчева, кстати, есть прекрасная строчка: «Все во мне, и я во всем». Я это чувствую или на природе, или в Греции.

9 апреля 1995

Лечу во Францию, в Лимож – там кинофестиваль. Гостиница забавная. В холле – раритет – старинные граммофоны, шарманки, старые телефонные аппараты. Почти музей – так всего много. И городок забавный.

2 сентября 1995

Я сейчас в Афинах и поскольку я здесь особенно чувствую одиночество, опять пишу. У меня тут целая квартира в театре у Терзопулоса, все меня любят, тьфу, тьфу…

В августе посмотрела в Эпидавре (Epidaurus) спектакль Теодора Терзопулоса «Антигона» с итальянскими актерами. Очень хорошо. Они репетировали в Риме, и я к ним приезжала смотреть репетиции. Жила тогда в чудной гостинице около Колизея. Спектакль получился отличный. Акустика в древнегреческом театре волшебная. Можно говорить шепотом, и все равно слышно в последних рядах. Театр сделан такой огромной каменной чашей. Вокруг построили жилые деревянные домики для актеров и приезжих. Я там ночевала, вернее не спала – духота, мошкара и антицивилизация. А театр – чудо!

В Heraklion-е у меня были мастер-классы для молодых актеров, правда, с плохой переводчицей, поэтому не знаю, что они поняли про психическую энергию. Но слушали хорошо. Дала им несколько упражнений.

Наших актеров, по-моему, неправильно учат. Трагедии нельзя играть без перепадов голоса. А наши все почти играют на средних регистрах.

В греческих трагедиях нельзя играть без ощущения Рока, фатальности. Там другая мораль.

9 сентября 1995

Уже целый месяц сижу в Греции. Жара! Днем старюсь никуда не выходить. В квартире в театре Теодора, где я живу, на потолках висят большие пропеллеры. От электричества они крутятся. Вот под ними можно существовать. Но иногда я вылезаю из своей норы и еду, например, за сколько-то там километров в Эпидавр – их самый большой древнегреческий театр – смотреть спектакль «Антигона», например. Теодор придумал какие-то забавные технические штучки. Например, начало: в темноте сверху на небе начинает медленно ползти узкий красный луч, доходит до сцены и освещает очень красивую мизансцену – Антигона в каком-то белом прозрачном коконе, который потом растягивается в большое полотно.

Потом в «Иродионе» смотрела японский спектакль «Дионисий». Там играла одна американская актриса – сидела на авансцене в очень красивом одеянии, в статичной позе, держала за волосы отрезанную голову своего сына, которого не узнала, и гортанным звуком, на котором говорят актеры «Кабуки», речитативом произносила монолог. Как это было прекрасно! Английская речь в технике «Кабуки»! Боюсь, что это чревато будет для ее связок. Но она, мне сказали, уже несколько лет учится у Судзуки на мастер-классах.

Потом я поехала в Дельфы. Там было мое выступление – монологи Электры и Федры в небольшом зале. Ну, в Дельфах немного стало полегче. Это в горах – воздух получше. Иногда в свободные дни мы с переводчицей на taxi спускались к морю, купались, обедали там в каком-ни-будь рыбном ресторанчике и возвращались уже вечером смотреть разные спектакли. В Дельфах летние фестивали каждый год, но играются только древнегреческие пьесы. Один раз здесь Любимов поставил со студентами действо (забыла название) в резиновом бассейне. Это было забавно. Им в воде (неглубоко) было очень комфортно. Потом они затащили в воду греческого министра культуры. Думаю, не без подачи Любимова – он любит такое хулиганство. Но все были довольны.

10 января 1996

Прилетела опять в Афины. Не спала, конечно, до этого всю ночь: собиралась; главное – минимум своих вещей, так как нужно еще втиснуть сшитые Аллой Коженковой костюмы для «Медеи» и кассеты с музыкой. В Афинах меня встретила на своей новой машине Иоганна. Она типичная немка, недаром они разошлись с Гермесом. Та же гостиница «Stanley» и тот же номер, что прошлой осенью. Рядом с театром Теодора. Моя квартира в театре Терзопулоса ремонтируется. Сходила на рынок – фрукты, овощи. Вечер в Megaron (где была наша «Электра») – вечер Марии Фарандури. Поет Лорку низким бархатным голосом – очень хорошо. На сцене много-много венских черных стульев. Нагромождение. Сделал Гиоргос Патсас – наш художник в «Квартете». Эти стулья мне не понравились. Но среди них Ramón Ollé (балетмейстер из Барселоны, с которым мы там познакомились) пытался танцевать что-то странное – однообразные ритуальные движения – смесь фламенко с японскими ритуальными жестами.

Делал этот вечер Теодор Терзопулос. Как всегда, хорошо свет. В зале – «сливки общества» Афин. Потом, конечно, Мария Фарандури пригласила всех в таверну. В жизни она очень проста. Похожа на Маквалу.

11 января

Теодор отменил репетицию. Он, как обычно, – «устал». Пустой день. Могла бы прилететь позже. Ходила в кино – какой-то итальянский средний фильм «Blanca». Ночью мучаюсь бессонницей. Читаю Кузнецову «Грасский дневник» – как они там хорошо жили. Правда, для этого нужен рядом Бунин.

12 января

В 4 ч. наконец-то Теодор начал со мной репетировать. Пока с текстом. Он решил делать «Медею» – первые сцены с кормилицей и Ясоном – как воспоминание немного сумасшедшей женщины. Эклектика страстей. Чистота чувств без перехода – ярость, нежность, горечь. Голосовые перепады. Костюмы понравились. Над музыкой надо еще работать – выбирать, хотя мы с Теодором у меня дома в Москве этим занимались несколько дней. TV – о работе с Теодором и о древнегреческой трагедии. Вечером пошла в театр Кати Дундулаки, которая, в свое время, увидев в Афинах гастроли «Таганки» и «Три сестры», так восхитилась, что приглашает Любимова, по-моему, на постановку уже в третий раз. На этот раз – «Вишневый сад». Хорош Давид Боровский, особенно костюмы. Весь спектакль под музыку – видимо, Любимову так надоел греческий язык, что он, не вникая в нюансы, покрывал все это музыкальным оформлением. Или, может быть, после его бесконечных опер не может уже без музыки. Все манерно и скучно. Один и тот же ритм у всех. Неплохо Петя Трофимов во 2-м акте – как учитель с учениками. Лопахин – плохо и неинтересно. Варя – истеричная старая дева. Никто никого не любит. Гаев все время плачет и ходит почему-то на цыпочках. Концепции никакой, но грамотно с мизансценами. Народу в зале мало. Зал на 750, было – 150. Зашла к Кате – поздравила, подарила розы.

13 января

Простудилась. Или подхватила вирус. Ну, это обычное мое состояние на гастролях. Провалялась весь день в номере. В 4 ч. – репетиция. Нашли 1-й кусок с няней. Нащупала (с плачем) 2-й – с Ясоном. В 6 ч. закончили – Теодор быстро устает. Грек. В 9 ч. – пошла смотреть новый спектакль Теодора – «Прометей». Плохо. По исполнению однообразно. Много слюней, соплей и слез. Несколько красивых мизансцен. Теодор пустой и злобный. Раздражен – сам понимает, что плохо. После спектакля в таверну отмечать старый Новый год. Мария сделала всем подарки. Но это не спасло от общего напряжения. Снова не сплю. Хворь где-то рядом.

14 января

Опять первую половину дня никуда не выхожу. Лечусь. В 4 ч. – репетиция. Трудно. Разбивали на куски. Удалось что-то сказать Теодору о потере актерской профессии. Я не могу это играть «я в предлагаемых обстоятельствах» – я не убивала и не убью своих детей. Ну и т. д. О том, что вчера на сцене актеры плакали, а в зале сидела холодная публика, а я предпочитаю наоборот. Откликнулся на идею, что надо играть Сару Бернар, которая играет Медею. Но расстались грустно. По телевизору смотрела фильм о Camille Claudel с Аджани – понравилось. Номер давит. Мысли о петле – недаром мне сказала экстрасенша о моих реинкарнациях, что кто-то из моих повесился в гостинице. Я искупаю этот грех. Надо поставить свечку. Болит голова.

15 января

Пришлось выйти, что-то купить съестное. Холодно. 10° тепла, но промозгло. В 6 ч. в театр. Уже на сцене. Сделали 4 куска – это 10 минут начала спектакля. Нашла кое-что с тряпками. Корабль аргонавтов – тягучая черная тряпка. Искать низкие перепады голоса. Иногда жалобно и нежно. 3 часа без перерыва. Теодор умеет только выстраивать красивые мизансцены и ставить свет – все остальное придется делать мне. Я давно заметила, что с текстом работать с иностранным режиссером, даже с хорошим переводчиком, на сцене нереально. Ведь главное нюансы. А это понимаешь только ты.

16 января

То же, что и каждый день. Днем в номере. Репетиция в 6 ч. До восьмого куска. Все более или менее легло. Теодор не ищет музыку, все говорит «завтра». И вообще мало что предлагает, только убирает у меня то, что ему не нравится. И то хорошо.

После репетиции пошли на спектакль в какой-то подвал – две актрисы изображали двух сестер – беспомощно и мило. Публики мало. Человек 10, из которых только 2 купили билеты. Теодор сказал, что на спектакль дал деньги какой-то богатый артист. Одна актриса из теодоровской группы. Потом пошли в таверну. Рядом был веселый стол студентов с профессорами после экзаменов – пили, пели, танцевали. Маленький оркестрик.

17 января

Сходила на рынок. Купила фрукты, овощи, орешки. В 6 ч. – репетиция. Прогнали 8 кусков. Теодор искал музыку. Все делает непродуманно, случайно что-то находит – в большинстве случаев плохо. Нагружает ненужными деталями или – наоборот – все убирает. Сплошная статика. Потом поехали смотреть в современной пьесе Олю Лазариду и Акиса. Боже, как они мне нравились в «Квартете»! Сейчас очень скучно, но все равно, когда они начинают играть-дурачиться – хорошо. Всю ночь не сплю – мрачные мысли о доме, здоровье, настоящем и будущем. С людьми не могу общаться, но и без них плохо. «Мне судьба –…маята», – как пел Высоцкий.

18 января

С утра мой мастер-класс с молодыми актерами Теодора.

1) О нынешнем театре – театре слова, сюжета. Влияние кино, играют себя. Дидро: «Верное средство играть мелко…» Вернуть в театр игру.

2) Психическая энергия, талант. Надо развивать. Йога, ушу и т. д. Чакры. Посыл голоса. Психологическая энергия. Развитое воображение. «Слезы актера текут из его мозга».

3) Три периода работы над ролью. Расслабление – концентрация. Репетиции – техника. Игра – раздвоение: я – я, я – он.

4) Упражнения:

1) «здесь, там, дома» и т. д.;

2) «глазами иностранца», «глазами Пушкина», т. е. того, кого хорошо знаешь;

3) энергию рук (шар, холод – жар);

4) круг – дождь. Энергия друг другу;

5) цвета, и что какой цвет значит; 6) партитура роли.

Основная мысль: нельзя играть смысл слов или чувств. Надо текст разбить на мыслеобразы, цвет или картинки и идти по ним внутренним зрением. Концентрация и расслабление. Чем точнее найден мыслеобраз – тем точнее будет передаваться энергия, которая нужна.

В 4 ч. – опять в театр. TV – долго. Я устала. Сил нет. Но потом «покатилось», слава Богу. В костюмах сняли 7 кусков.

19 января

Репетиции. Чуть-чуть сдвинулось. Потом долго у Теодора по видео смотрела его спектакль «Медея. Материал» в Грузии и в Москве. В том спектакле манера Теодора: «игры на черном дворе». На пленке – в гостях у Параджанова дома.

Со спектаклем «Квартет» мы с Димой Певцовым объездили полмира. В спектакле «Медея» я уже играла одна

20 января

В 2 ч. София (та, что играла у Теодора раньше Медею) и я пошли на рынок Монастираки – искали кое-какие детали для моего костюма. Кофе. Потом зашла к Иоганне – милая квартира за 200 дрх. в месяц. Я уговаривала Софию снимать там же за 130 дрх., так как София живет где-то на чердаке. Теодор отменил репетицию. Я плохо себя чувствую.

21 января

В воскресенье можно чуть-чуть погулять – мало машин и людей. Кругом грязь. Репетиция в 4 ч. Пришла раньше – порепетировать сама. Теодор настаивает на фронтальных мизансценах и статике. До 10-го куска – это возможно, но потом надо это сломать. Он не хочет. Я сказала, что это будет только иллюстрация к чему-то. Теодор стал на меня кричать. Несправедливо. Вечером с Марией Бейку в оперу на «Леди Макбет Мценского уезда» Шостаковича. Неплохо для Афин. Премьерная публика. Поговорили с Ламбракисом о «Медее» «Таганки». Он был сдержан. Все разодеты, но после Парижа все так провинциально!

25 января

Все дни одинаковые. Гостинца. В 4 ч. – репетиция, что-то находим. Уговорила Теодора использовать речитатив Рецоса, который на старогреческом распевает Софокла под старинную музыку. Взяла у Иоганны какие-то золотые тряпки для рук и головы. Нашла и показала Теодору монолог Еврипида «О дети, дети!». Ему понравилось. Иногда вечером – в гости в богатые дома на ужин. Греческая невкусная еда. Я от нее заболеваю, не сплю ночь. Болит голова. Читаю – например – «Дуэль» Чехова (и тот и другой – и фон Корен, и Лаевский – конечно, сам Чехов).

27 января

С 2 ч. до 5 слушали и отбирали музыку. Особенно хорошая старогрузинская песня. Гермолос сделал хорошую декорацию. Немного похоже на наши «Антимиры»: белый кожаный станок под уклоном на черном фоне. И сверху, как облако, висит кусок странной золотой материи. Я с ней потом играю, как с горящим плащом для невесты Ясона.

28 января

К 11 ч. – на выставку коллекции Костаки. Супрематизм. Очень много и интересно. Теперь понимаю, откуда возникло оформление ранней «Турандот» у Вахтангова. А когда восстановили в 60-х годах – из спектакля ушла наивная пластика, цвет костюмов, игра тряпок и т. д. От картин – энергия молодая, хулиганская. «Дурили головы», чтобы уйти от пошлости бульварного искусства.

Теодор наконец сказал план выпуска: до 10 февраля репетиции, потом до 1 марта перерыв. С 1 по 9 марта – репетиции и 9-го – премьера. Но у греков ничего не бывает точно. И верно, вечером перезвонила Бейку и сказала, что Теодор собирается репетировать со мной до 21 февраля. Потом Гермес уезжает сниматься в свой многолетний сериал в Германию. Вернется только 8 марта, следовательно, я должна вернуться тоже 8 марта, и премьера назначена на 14 марта.

29 января

Репетиции. Распределяли музыкальные куски. Теодор не очень сечет – он, к сожалению, не понимает русский и ставит иногда кусок не по смыслу, а по каким-то другим законам. Вечером фильм Кустурицы – «Андеграунд» – очень хорошо. Особенно музыка и Манойлович (Марко).

Умер Бродский – в Нью-Йорке.

Иосиф Бродский

30 января

Звонила Лика из Женевы, предлагала в начале марта вместо Москвы приехать к ним. На репетиции Иоганна делала фотографии. У нее один стиль на все теодоровские спектакли. Вечером с Теодором на балет. Хороша 3-я часть – «Петрушка» Стравинского (много от дягилевского балета). Вечером позвонила подруга из Венеции – вчера ночью сгорел театр «Фениче» (опера в Венеции). Зовет к себе в Венецию или с 14 февраля с ней в Швейцарию в пансионат.

31 января

Не спала всю ночь – нервы. На улице холодно. Я предложила Теодору начать в эстетике его «черного двора» (грязь и т. д.) и постепенный переход в коллажи Параджанова.

Дошли до грузинского танца. Теодор не в материале – делает заведомо грубые ошибки, потом, после моих молений, – убирает кое-что.

4 февраля

Дни абсолютного одиночества. Болею. Лечусь. Пью бисептол. Репетиции иногда хорошо, иногда плохо. Ночью не сплю. До 4-х реанимирую себя в номере и – в театр.

5 февраля

В 5 ч. – репетиция. Кое-что нашла в монологе Еврипида. Кое-что стало ясно, где изменить. Вечером в театр – «Один час с Шекспиром» с Акисом. Грубый бурлеск. Публика в восторге. У меня абсолютная несовместимость с этими вкусами. Жаль, что Акис ушел от Теодора.

6 февраля

Прогнали. Была корреспондентка, сказала: «Потрясающе», потом брала интервью.

7 февраля

Мрачная погода. В 6 ч. – репетиция. Гермес не приехал, и поэтому музыку давал Теодор и все время не вовремя. Смотрели несколько друзей Теодора. Потом долго говорили: слишком красиво, нет страдания, нет тупиковых ситуаций, слишком все гладко, где сомнения перед убийством детей и т. д. Я заметила: всегда, когда плохо играешь (а я даже текст забывала – верный признак, что была не в форме) – всегда говорят о концепции. Я что-то пыталась объяснить, что Медея Хайнера Мюллера другая, она верит в жизнь после смерти, вернее – в другое существование. Она не убивает детей, а отдает их солнцу: «Зачем кормила вас… чтоб вас отдать сиянию солнца». Это жертва для нее, а не просто убийство, она их от себя отстраняет. Главное для нее – предательство Ясона. А это бумеранг – ведь она в свое время предала отца, брата, родину. «Что посеешь – то и пожнешь». Это миф не об убийстве, а о том, что зло рождает зло. Конечно, зрителю трудно все это воспринимать на чужом языке, ведь информация иногда идет и через слово. Но, с другой стороны, когда хорошо играешь – то все всем ясно.

Подарила Рецосу свой черный шарф (французский, немыслимо дорогой), а у него вид бомжа. Он наркоман. Его знают все в Афинах. Может быть, поэтому Теодор и не хотел его голос ставить в спектакль. А голос уникальный – «голос через деревья» – зажатые связки.

В монологе Еврипида «О дети, дети!» протянуть первое о-о-о-о – долго, низко и тоже с зажатыми связками.

Последнее «Уходите, скорее уходите…» – не договаривать – нет сил на эти слова.

Работая над «Медеей» и потом, играя спектакль, я поняла, насколько важно было для древнегреческой трагедии само место, где она игралась, как велика была зависимость от окружающей среды. И от природы.

Все это я прочувствовала благодаря «Медее», играя ее в самых экзотических, по нашим российским меркам, условиях. Например, в Стамбуле рядом со знаменитой Айя Софией, переделанной в мечеть, есть бывший византийский собор Айя Ирина, и нам разрешили там сыграть «Медею». Каменные пустые своды дают эхо, а за моей спиной был алтарь, обрамленный могучей дугой, на которой выложено мозаикой некое изречение по-древнегречески. В алтаре горела тысяча свечей. Когда появились зрители, эхо продолжалось, и мне приходилось текст или петь, или рубить стаккато.

Или еще: античный небольшой амфитеатр на триста мест в Пуле, на Сардинии. На самом берегу моря, с мозаичным полом. Здесь для «Медеи» построили станок, его обтянули белой кожей. Слышался шум волн, шелест гальки, огромная луна за моей спиной и низкие южные звезды (Луна – мой знак, я ведь «Весы»). А перед глазами зрителей в морской дали мигал маяк. Запись удивительного голоса Рецоса, колхидские мелодии, мои речитативы – все соединялось в одну вибрацию…

Уроки Рецоса неожиданно напомнили о себе и в Москве. Рецос великолепно чувствует гекзаметр с его длинной строкой и цезурой посередине. Он же мне объяснил, что многие греческие трагедии оканчивались на гласном звуке – долгом «и», на глаголе или на обрывке слова – как вечное движение, нет ни начала, ни конца. Эти гласные очень важны. А Анатолий Васильев, работая над «Каменным гостем», заметил, что у Пушкина очень много «и», и чисто интуитивно зафиксировал важность этого момента. Он стал объединять две стихотворные строки в одну длинную с цезурой посредине, как в гекзаметре. Стихи Пушкина, которые, казалось, умеет читать каждая домохозяйка, зазвучали у него в спектакле, какими их еще не слышали…

Последнее время в моей судьбе все цепляется, лепится одно к другому довольно-таки закономерно: греческая трагедия, Пушкин, поэтические вечера, гекзаметр, васильевский «Каменный гость» и чтение «Поэмы без героя» на сцене «Новой Оперы» с камерным оркестром под управлением Евгения Колобова, «Старик и море» Хемингуэя.

Мне все больше и больше хочется оставаться на сцене одной вместе с Поэзией и Музыкой. Кстати, как-то у Питера Брука спросили: «В чем будущее современного театра?» Он ответил: «В поэзии и пластике».

2 ноября 1995

Я опять в Мадриде. Председатель Института среднеземноморской культуры Жозе Монлеон – мой старый знакомый – пригласил нас с Терзопулосом (а Теодор его заместитель в этом институте) играть «Медею».

Мадрид я люблю, и здесь живет моя кузина с семьей. Она давно вышла замуж за испанца. Ее зовут Наташа. Она старше меня. Когда я пошла в школу, она ее заканчивала. Дружила со Светланой Сталиной. Наташа, Таня и Оля – три сестры. Абсолютно чеховские и по характеру, и по возрасту. Но у меня родственные чувства атрофированы, поэтому я за ними в Москве наблюдала со стороны через мою маму, которая обожала всех своих родственников.

А в Мадриде, когда я туда приехала первый раз много лет назад, я сразу же позвонила Наташе, и мы встретились. Тогда, при советской власти, это было не безопасно, и мы встречались тайно. У них большой дом с садом. Они водили меня по разным тавернам, где иногда Наташа вместе с другими очень хорошо пела. Она натуральная блондинка с аквамариновыми глазами. Ее здесь все любят и отмечают. Ходили на фламенко, и я влюбилась в этот жанр.

Сейчас, конечно, они с мужем постарели и не так легки на подъем, как прежде. Естественно, пришли всем семейством ко мне на спектакль. Им, по-моему, понравилось. Да и газеты местные меня перехвалили.

Очень смешно мы себя с Терзопулосом ведем на пресс-конференции. Мы ездим без переводчика, и чтобы общаться друг с другом, Теодор выучил с голоса мой французский со всеми моими ошибками и интонацией. Он, конечно, знает испанский, и очень хорошо, но чтобы поддержать меня, говорит на французском. И мы выглядим как два клоуна, веселя корреспондентов. Может быть, поэтому они ко мне так благосклонны. И Монлеон здесь почти национальный герой. Это старый и очень красивый мужчина. С палкой, т. к. в какой-то войне перебиты на допросах ноги. Он абсолютный лорд внешне и энциклопедист внутренне. С молодой, конечно, женой, что не мешает ему и приударять за мной.

Вообще, мне здесь хорошо. Испанию я люблю и объездила ее вдоль и поперек и «по диагонали», как любил выражаться наш Пушкин.

27 декабря 1997 г.

Прилетела в Париж. Я живу в квартире – полупустой. Есть кровать, стол, диван, кресло, шкаф и немного посуды. Все. У хозяйки этой квартиры есть другой дом, а здесь живут ее друзья, когда приезжают в Париж. Вот – я тут. Прилетела я в Париж под Новый год. Дело в том, что 1 января 40 дней со дня смерти моей приятельницы Ирэн Лорти, которую я любила. По этому случаю панихида в русской церкви и поминки – ужин.

А дальше меня Париж завертел: то я смотрела какие-то неинтересные спектакли – символические пьесы, поставленные реалистическим ходом; то бегала по гостям – здесь много русских художников, которых я знала еще в Москве; то смотрела в толпе какие-то выставки – французы ужасно любят ходить по знаменитым выставкам, а я терпеть не могу толпу. Сейчас, например, открылся египетский зал в Лувре – так там не продохнуть.

31-го вечером встречали Новый год у Бориса Заборова. Там же были Отар Иоселиани с женой Ритой и какая-то пара из Израиля. Очень было мило. С Отаром у нас вечные пикировки: грузины – русские… Рита была на моей стороне. Они меня отвезли в 4 часа утра домой. В это время «весь Париж» решил разъезжаться по домам.

С французским у меня более или менее неплохо, и я им обхожусь. С Терзопулосом поедем в апреле в Южную Америку в Колумбию играть наши спектакли «Медею» и «Квартет». Надоело мне очень их играть, но что делать – это основной мой заработок. Теодор меня заманивает в новый проект – делать с Пекинской оперой «Гамлета», я – Принц Датский. По-моему, похоже на авантюру. Надо будет жить месяц в Пекине. Но это в следующем сезоне, так что надо еще дожить. Театр мне надоел.

В этом году меня ввели в жюри премии Букера. Это английская премия по литературе, но в России с русским жюри. Нас было 5 человек. Пришлось прочитать 49 романов и 25 литературоведческих произведений. Забавно. Оказывается, люди пишут романы, и даже неплохие. Первую премию мы дали Анатолию Азольскому за роман «Клетка».

5 мая 1998 г.

Я в Колумбии, в Богота. Прихожу в hotel почти ночью. С утра – занятия со студентами и молодыми актерами – даю «мастер-класс». Это до 2-х. Потом какой-нибудь семинар или интервью, а вечером спектакль. У меня тут 4 «Квартета» и 4 «Медеи». Фестиваль очень большой. Думаю, что самый большой театральный фестиваль в мире. Каждый день по 10–15 спектаклей и 2 млн зрителей. Но страна мне не нравится. Город немного похож на Афины, а Афины я не люблю. Перейти дорогу – опасно для жизни и т. д. До Колумбии я была с концертами русской поэзии в Брюсселе, Берлине, Франкфурте, Париже, а в Лионе на Международном симпозиуме по феминизму делала небольшой доклад о театре. (Мысль – грубо – такая: театр – зеркало жизни. «Быть и казаться» (слова Гамлета) – разные вещи. Актер играет сильные характеры, а в жизни он слабый. И еще мысль Розанова о России-женщине, и что все идеи (как символ мужа) со стороны. Например, марксизм из Германии, который в сочетании с женским началом России родил революцию. А в театре – идеи-мужи – это режиссеры.

Приехав в Москву, я попала в больницу и за лето 98-го года прошла две операции. В это же лето я начала сниматься у Таланкина в кино об Александре Первом и его жене (ее-то я и играла), а осенью стала репетировать у Васильева ввод в «Дон Жуане», так как там одна актриса ушла из театра. А у них был подписан договор о гастролях этого спектакля в Париже. Васильев попросил меня выручить, я, конечно, согласилась и каждый день ходила на занятия с педагогом по танцам (в спектакле нужно было танцевать с кастаньетами), боясь, что у меня могут от напряжения разойтись операционные швы.

И в конце 1998 года, в декабре, мы повезли спектакль Васильева в «Картушри», в Париж, чтобы месяц играть в «Театре дю Солей» Ариадны Мнушкиной. Тогда же сама Мнушкина репетировала новый спектакль – «Tambours sur la digue». Потом я его посмотрела. Спектакль – прекрасный! Там актеры играют кукол, а за ними – другие актеры – «кукловоды» в черном. Они продевают сквозь «кукол» руки, приподнимают их, а у тех – абсолютно кукольная пластика. «Кукол» бесконечно много, и они все разные. Заканчивается тем, что пол опускается и пространство наполняется водой. Кукловоды бросают кукол (но уже действительно – кукол) в воду. И куклы, которые только что были живыми, плавают, потом их собирают, и они с того места, где должна быть рампа, смотрят на зрителя. В этом был «trompe l’oeil»[15] – обман глаз – то, что мне так нравится в современном французском искусстве и, кстати, в быту.

Как-то я зашла в один дом. На столе красного дерева лежала перчатка – лайковая, розоватая, с потертыми швами, с пуговичками. И так она небрежно была брошена… Я говорю: «Ой, какая перчатка!» Мне в ответ: «Померьте!» Я: «Да нет, рука…» – «Да у вас рука узкая, померьте!» Я взяла и не могла поднять – это была серебряная пепельница.

Зазеркалье, trompe l’oeil – это те мистические ощущения жизни, которые меня так волнуют…

В связи с этим вспоминается одна старая китайская легенда.

В некую пору живые существа в мире Зазеркалья имели свой, отличный от людей земли, облик и жили по-своему. Но однажды они взбунтовались и вышли из зеркал. Тогда Император силой оружия загнал их обратно и приговорил к схожести с людьми. Отныне они были обязаны только повторять земную жизнь. Но – гласит легенда – так не будет продолжаться вечно. Отраженные тени Зазеркалья однажды проснутся и вновь обретут независимость, заживут своей, неотраженной жизнью…

Так и искусство – порой оно болеет склонностью к прямому копиизму. «Театр – зеркало…» – когда-то написал Шекспир, и все с удовольствием повторяют эти слова. Но если и брать за основу этот образ, то в театральном зеркале живут другие.

Мне нравятся актеры, которые не выносят на сцену себя, а создают другой персонаж.

4 января 1999 г.

Париж. Мы здесь играем «Дон Жуана» Пушкина с труппой Анатолия Васильева. Все живут в гостинице, а я у подруги, она мне дала ключи от квартиры и машину. После моих операций играть трудно, а роль у меня с танцами, и я, ко всему прочему, должна выглядеть молодо. Театр Ариадны Мнушкиной находится в центре парка и далеко от места, где я живу, поэтому машина меня спасает. До 4 часов дня я лежу в кровати, встаю, что-то ем и еду на спектакль. После спектакля мы остаемся в театре и обедаем. У Мнушкиной коммуна. Наши – осветитель Иван – варит днем борщ для зрителей и актеров. И вот после спектакля этот «la soupe»[16] очень кстати. Ухитряюсь даже ходить в гости. Новый год, например, я справила дважды – в театре и у друзей. В Париже много русских художников, с которыми я знакома. Они сюда приехали и застряли. Кого подхватили галереи, живут очень сносно. Никто, конечно, не догадывается, что я перенесла две тяжелые операции. Спрос с меня как с «большой». Я не возражаю. Но думаю, что если бы не швейцарская клиника, я бы этот груз не потянула. Хорошо, что я теперь не на «Таганке». Играть репертуар – это каторга. А у Васильева тоже придется играть этот спектакль и в Москве, и на других гастролях, но они ко мне все очень хорошо относятся. Я им за это в душе очень благодарна.

Анатолий Васильев

Чтобы не рассказывать о нашем «Дон Жуане», приведу лучше рецензию, написанную Марком Фумароли из Французской академии:

«Можно было посмотреть в Картушри де Винсен спектакль приехавшего из Москвы Театра-школы Анатолия Васильева на основе “Дон Жуана, или Каменного гостя” Александра Пушкина. Белая, абстрактная, ярко освещенная сцена. Четыре актера (два Дон Жуана и две донны Эльвиры) произносят текст, акцентированный лирическими стихами Пушкина. Перевод проецируется со сдвигом во времени на боковом экране.

Актрисы и актеры Васильева внутренне красивые, способные, волнующие, как герои и героини эпопеи. Они обладают лицом, чертами, глазами высших существ. Одна из актрис, Алла Демидова, наиболее хрупкая и волшебная, обладает сценической энергией славянской Эдвиж Фёйер. Она не ученица Васильева, но смогла без труда органично войти в его стиль.

Голоса квартета великолепны, русский язык Пушкина звучит как натянутые струны виолончели.

Актеры почти постоянно неподвижны. Но они переживают свое слово с такой интенсивностью, что их совместное присутствие заставляет гореть сцену. На ум приходит пламя света, исходящего от иконы.

Есть что-то чрезмерное, для нашей французской привычки, в этой как бы литургической и сакральной манере делать театр, и это на тему Дон Жуана – тему прежде всего светскую. Сам режиссер – человек огня, который одновременно похож на старца Зосиму из “Братьев Карамазовых” и на Ставрогина из “Бесов”. Его следующий спектакль? “Государство” Платона! Один из заветов в его театре-школе: “Не выходить; снаружи – грязь”.

10 июня 1999 г.

Я в Японии. Здесь в театральном центре прекрасного режиссера Tadashi Suzuki проходит театральный фестиваль с 16 апреля по 13 июня. Я здесь с 1 июня проводила мастер-класс по психической энергии, тут почему-то названной системой Станиславского. Посмотрела блестящий спектакль Robert Wilson «Madama Butterfly». Раньше я думала, что в опере главное голоса (да и Маквала меня к этому приучила), но он сделал гениальную сценографию, свет, мизансцены, костюмы. Театр есть театр и тут главное форма, от которой я получила эстетическое наслаждение. Потом буду слушать другую оперу – «Vision of Lear» – music by Toshio Hosokawa[17] в постановке Suzuki. Думаю, что тоже будет гениально. Но было и очень много драматических спектаклей, о которых особенно высоких слов не скажешь. В основном здесь отдыхаю и зову нашу гостиницу «швейцарской клиникой». Она не в городе, у меня две огромные комнаты, балконы выходят на поле для гольфа, дальше море и вдалеке Фудзияма. Красота и покой. Но лететь сюда из Москвы все-таки тяжело (около 10 часов), и думаю, что больше здесь не буду. Здоровье мое, тьфу, тьфу, тьфу, более или менее, но быстро устаю, и нет былой энергии. Осталось только любопытство, а это тоже движущая сила. Robert Wilson посмотрел меня в Москве в спектакле и предложил вместе работать. Я выбрала «Записки сумасшедшего» Гоголя, и туда можно вставлять немного из «Носа». Мне интересно проследить грань между «нормально» и «сумасшествием». Ведь то, что актриса играет мужскую роль, – это уже ненормально, а если сумасшедшая Офелия на сцене дает цветочки Гертруде – это не сумасшествие, а абсолютно нормально, так как это игра, а сцена для меня самое нормальное существование. Но работа с Уилсоном запланирована на 2001 год, а до этого надо дожить.

Роберт Уилсон

Через два дня возвращаюсь в Москву. В июле поеду в Карловы Вары попить водичку, а с конца сентября я опять в Paris, так как 25 сентября там у меня в Театре поэзии (около Центра Помпиду) поэтический вечер.

20 июля 1999 г.

Я в Чехословакии, в Карловых Варах. Пью тут воду. Я здесь уже раньше была при «советской» власти – раза два в санаториях и один раз на кинофестивале, как раз перед «чешскими» событиями в 1968 году. Мы тогда привезли фильм «6 июля», где я играла Спиридонову – противницу Ленина – и думала, что, несмотря даже на мою «гениальную» игру, я получу премию только за то, что она в 18 году выступала против Ленина, но чехи были так настроены против русских, что им было уже все равно, кто «за», а кто «против».

Курорт стал недорогой. Вокруг слышна только русская и еврейская речь. В основном сюда едут из Израиля, где сейчас очень жарко (как, впрочем, и в Москве, где мается в 35-градусную жару мой муж со своим больным отцом, которого он не может оставить. Нас здесь собралась небольшая группа актеров московских театров, так что гулять есть с кем.

Потом еду в Израиль и Италию. И надо начинать новые работы. Очень странно, что три (прекрасных!) режиссера – Анатолий Васильев, Теодор Терзопулос и Роберт Уилсон – мне предлагают играть мужские роли. В этом есть какая-то закономерность – женскую тему я исчерпала, вернее, мне стало это неинтересно играть.

28 сентября 1999 г.

Я опять оказалась в Париже. На сей раз в Театре поэзии около Центра Помпиду я открывала серию концертов-вечеров по Пушкину. Меня удивило, что в зале, помимо моих постоянных парижских друзей, сидели французы с отксерокопированными переводами стихов Пушкина и внимательно и тихо прислушивались к музыке незнакомой речи. Мне иногда казалось, что в зале никого нет, – такая стояла тишина. И вспомнила, как много лет назад мы с «Виртуозами Москвы» во главе со Спиваковым приехали в Париж, чтобы дать концерт в зале «Pleyel» (как наша консерватория). Я должна была читать ахматовский «Реквием» в конце первого отделения. Музыка Шостаковича, выхожу, начинаю текст и слышу шелест программок – французы стали искать перевод, а там была моя фотография (почему-то из «Гамлета»), подробное описание моего костюма от Ив Сен-Лорана, который мне подарили родственники Лили Брик, и ни слова из ахматовского «Реквиема». А Вы знаете, как французы терпеть не могут чужую речь. Начался ропот. Я стиснула за спиной кулаки так, что потом на ладонях остался кровавый след от моих ногтей и, забыв про зал, сконцентрировалась на ритме строчек. Через какое-то время слышу тишину. Стихи, как и музыка, несут свою эмоциональную нагрузку. Правда, если это хорошие стихи. А сейчас в Париже они открывали для себя Пушкина.

Когда французы берутся за какую-то идею, они сначала в нее «вгрызаются», а потом забрасывают. В 1999 году они решили понять, почему в России молятся на Пушкина. Поставили ему памятник в Сквере поэтов, рядом с Гюго. А в Театре поэзии, около Центра Помпиду, где до этого русские никогда не выступали, – устроили цикл вечеров. Владимир Рецептер выступил с «Русалкой», актеры Анатолия Васильева – с концертом, Юрский, я – каждый со своей пушкинской программой; и еще были неизвестные мне поляки. После наших вечеров зрители устраивали в зале ночные бдения. Ставили свечки, гасили свет (так они сломали весь свет, который долго выстраивал для себя Васильев), зажигали свечи и читали Пушкина, севши в круг. А потом кто-нибудь вставал и говорил какой-нибудь «новый» факт биографии Пушкина. И все: «Ах!»

Открывал весь цикл вечеров Андре Маркович, он сейчас заново переводит всю русскую классику. В Малом зале он читал лекцию о Пушкине. Я пришла послушать. В зале – французы. Основная мысль, которая, кроме хрестоматийных сведений, была в его лекции: Дантес не мог быть влюблен в Наталью Николаевну, потому что он был «голубой». У слушателей – шок. Директор Театра поэзии, когда я потом с ним ужинала, все время повторял: «Дантес, оказывается, был голубой!..» Такие они для себя делали открытия.

На своем вечере я читала стихи и делала какие-то комментарии по ходу. Ну, например, как возникла «Осень». Это ведь не про времена года. Это впервые описано, как возникают стихи:

Или «Бесы», которые написаны 7 сентября, в первую Болдинскую осень, перед женитьбой. Тогда, по воспоминаниям, светило солнце, а в стихотворении – бег зимней тройки, вьюжность. То есть это было – смятение души.

Я построила концерт так, чтобы ритмы были разные, не повторялись. Все стихи были напечатаны в программке, я боялась, что зрители начнут шелестеть этими программками и мне мешать, но они сидели тихо, как мыши. Я была сильно освещена, не видела их и думала: «Что они, спят, что ли?» После концерта спросила переводчицу, которая сидела в первом ряду и переводила вслух мои пояснения, и она говорит: «Нет-нет, они читали, но так тихо!»

С Сергеем Юрским. Когда мы проводили мастер-классы во Франции, жили в огромном замке Лафайет

На самом деле Пушкина перевести невозможно. Например, та же «Осень». Эпиграф из Державина: «Чего в мой дремлющий тогда не входит ум». Именно дремлющий – на грани сна и бодрствования, на грани Жизни и Смерти. И вся «Осень» на этой грани. А переводят: «Чего в мой мечтающий тогда не входит ум». Смысл потерян, не говоря уже о музыке. Или еще:

Подъезжая под Ижоры,Я взглянул на небеса…

Ижоры – это предпоследняя станция перед Петербургом. Ехали они с Вульфом и, видимо, вспоминали племянницу Вульфа. В середине стихотворения Пушкин вроде бы объясняется ей в любви, но именно – «подъезжая под ИЖОРЫ». Кончается стихотворение словами: «И влюблюсь до ноября», то есть все – несерьезно. А переводят: «Подъезжая к какой-то маленькой деревне». Юмор пропадает.

Еще в Москве я знала, что буду выступать в Театре поэзии на большой сцене. Зала этого я не видела и, собираясь, все думала: как бы мне его оформить? У меня дома есть гипсовый скульптурный портрет, но не повезешь же с собой такую глыбину! Я позвонила в музей Пушкина и попросила какую-нибудь репродукцию портрета Кипренского. Потому что Кипренский хотел – еще при жизни Пушкина – сделать выставку в Париже, но не получилось. Тогда же Пушкин написал прелестное стихотворение:

…Себя, как в зеркале, я вижу,Но это зеркало мне льстит. ‹…›Так Риму, Дрездену, ПарижуИзвестен впредь мой будет вид.

Французы очень красиво подвесили этот портрет – вся сцена была затянута черным, а он словно парил в воздухе. Я рассказала зрителям про портрет из Музея Пушкина, и в конце вечера ко мне подошел какой-то американский корреспондент, стал что-то говорить и потом удивленно спрашивает: «Музей Пушкина дал этот портрет?!» Я говорю: «Да-да». И только потом я сообразила: он решил, что это оригинал. Так и пошло в американскую прессу. То есть я возила Кипренского в Париж. Наконец-то осуществилась мечта художника!

Я специально осталась в Париже еще на месяц, чтобы походить в театры. Первое, что я посмотрела, – «Ревизор» в «Комеди Франсез» (режиссер – Жан-Луи Бенуа, перевод – Марковича). Начинается очень забавно: открывается второй занавес, а на сцене стоит огромный диван, на котором очень тесно, в толстых меховых шубах, сидят все эти Бобчинские, Добчинские, Ляпкины-Тяпкины, а перед ними ходит Городничий и говорит, что едет Ревизор. Меня это начало испугало, я подумала: опять русская клюква. Но этот гротеск был и в гримах, и в мизансценах, и в актерской игре. Первое появление Хлестакова – прекрасно. Всегда его играют таким «шибздиком», сразу понятно, что легкость в мыслях у него необыкновенная. А тут – вошел франт! Одет по-парижски, даже лучше, чем в Париже. Столичная штучка. У него и берет был как-то по-особому надет. Ну да, у него нет денег, это как «Завтрак аристократа» – последние деньги, но на берет. И его отличие от остальных, и то, как он метался по этой гостиничной конуре, – гениально.

Там же, в «Комеди Франсез», я посмотрела «Вишневый сад». Его поставил Ален Франкон, директор парижского Национального театра де ля Коллин. «Вишневый сад» идет второй сезон, что для «Комеди Франсез» – редкость. В прошлый мой приезд все говорили: «Скучный спектакль, Алла, не ходи». Но поскольку у меня – присвоение «Вишневого сада» (цветаевское: «это – мое!»), я подумала: в свое время я учила этот текст на французском, даже если будет скучно – повторю текст. Опять перевод Марковича, причем с какими-то вольностями. Например, во втором чеховском акте, в конце Шарлотта реплику «…кто я, зачем я» говорит Фирсу, а Фирс возвращается за кошельком, который забыла Раневская (потом я узнала, что это вернули сцену, вымаранную Станиславским на репетициях).

«Вишневый сад» мне очень понравился. В нем было то трепетное отношение к шедевру, которое перешло в трепетность атмосферы внутри спектакля. Там были не просто характеры, там был объем. Например, Яша. Его всегда играли однозначно – хамом, который побывал в Париже. Но Раневская вряд ли терпела бы около себя такого типа. В этом спектакле актер, игравший Яшу, был более тонок, несколько манерен, ведь провинциал сначала схватывает лишь форму столичной жизни. Но когда он в третьем акте просит Раневскую: «Возьмите меня в Париж!», а она, не отвечая, уходит, актер остается один на сцене и неожиданно начинает плакать.

Раневской в спектакле практически нет. Крепкая характерная актриса, в прошлом году я ее видела в «Тартюфе», она играла Дорину. А в Раневской, хоть она и была в модных сейчас мехах, но фигура у нее – крупная и вид – советского председателя колхоза. Но, слава богу, она не играла, а просто произносила текст, и этого оказалось достаточно, чтобы не разрушать впечатление от целого.

Первый раз в жизни я видела такого прекрасного Гаева. Играл поляк Анджей Северин, в свое время игравший у Вайды. Это был Гаев, который действительно проел свое состояние на леденцах. Северин – актер жесткий, агрессивный, так он играл и Клавдия в «Гамлете», и Дон Жуана, и Торвальда Хельмера из «Кукольного дома», а тут – абсолютный ребенок. Детскость ведь очень трудно сыграть, она может стать гранью сумасшествия. Но когда Станиславский после фразы о леденцах с разбегу нырял головой в стог сена – это было не сумасшествие, а черта характера. Вот такие детские проявления были и у Северина. Ему одному почему-то вдруг становилось смешно. Тем трагичнее были его короткие подавленные реплики, когда он возвращается с торгов.

Прекрасный Фирс, очень точный во всех чертах русского слуги. В конце, когда его оставляют в доме, он идет, стуча деревянными башмаками, через всю сцену. И этот стук воспринимается как стук топора по дереву или как забивание гвоздей в гроб.

Думаю, помимо режиссера, этому спектаклю много дал Анжей Северин – он поляк, знает славянскую культуру и Чехова чувствует тоньше, чем остальные. Недаром он стал заниматься режиссурой и выпустил «Школу мужей» Мольера.

Впечатления от «Вишневого сада» я высказала своей знакомой, актрисе «Комеди Франсез» Натали Нерваль. Потом она мне рассказывает: «Я на репетиции говорю Анжею: “Алла Демидова считает, что вы – лучший Гаев”. Он покраснел от удовольствия». Я говорю Натали: «Для меня удивительно, что он вообще меня знает, а он, видите ли, краснеет от того, что какая-то Демидова… Как странно, разобщенно мы живем: следим тайно друг за другом, но не общаемся!»

«Шумные» спектакли идут в «Одеоне». И в этот раз все мне говорили, что надо идти в «Одеон» на «В ожидании Годо». Я представляла: ну, будет стоять дерево, будут два клошара кого-то ждать. Ну сколько можно?! Сколько раз я это видела на французском, немецком, чешском… даже сама хотела это играть с какой-нибудь актрисой. Только играть не клошаров, а аристократов. Текст и роли, кстати, не очень сопротивлялись.

…Уже с первых реплик я поняла, что играют два прекрасных, глубоких актера. Роли тщательно проработаны – в отличие от того, что я видела в «Школе жен». Потом входит вторая пара – Лаки и Поццо, – они оказываются даже ярче! Того, кто в ошейнике, играл Десарт – актер, который когда-то играл Гамлета на парижских гастролях во МХАТе. И его Лаки – высохший лысый Гамлет. Когда он произносил свою словесную абракадабру – в этом был такой ум, была мысль: невозможно словами ничего рассказать! Рассказать можно только «выплесками»! Лаки был изумителен. И его хозяин – тоже. У него была заросшая жирная шея, он ел жирную курицу, и по этой шее текло. Потом мне рассказали, что это – специальный шейный пластик.

В Париже у меня есть одна приятельница – Николь Занд, она много лет вела в «Ле Монд» раздел театра, потом – литературы. Она всегда открывает мне тот Париж, который знают только парижане. И вот недавно она повела меня за Монпарнасскую башню – там сохранилось старое ателье художников. Хлипкие стены, хлипкая, продувная жизнь, внутренний дворик. И там одна известная актриса читала для 50 человек. У нее были наклеенные ресницы и маска немножко клоунская. Читала она так, как любят французы, – чтобы не было жестов, эмоций, а был только жесткий текст – низким голосом, на одной ноте. И надо сказать, что это завораживает. Я прослушала этот текст – историю художницы, умирающей от рака и записывающей свои наблюдения, – на одном дыхании. Французы кричали «Браво!» так, будто перед ними выступала Сара Бернар. Они вообще полюбили слушать чтение, раньше у них этого не было. Это, кстати, полюбили и в Англии, и в Америке. Вот Клер Блум, с которой мы вместе читали Цветаеву и Ахматову, сейчас три вечера подряд читает «Анну Каренину» на Бродвее, в огромном зале «Symphony Space». И все сидят и слушают.

С 1977 года – с первых гастролей «Таганки» в Париже – я бываю там каждый год, а последние годы езжу на машине. Но в этот раз я сделала открытие: парижанки за рулем. Я их возненавидела. «Это я еду! Что она говорит? Я ничего не понимаю!» – они не впускают в себя никакую новую информацию. Клише французской жизни, французского представления «как надо» – это парижанка за рулем. Она одета всегда одинаково, так чисто… Для меня Париж отравлен этими парижанками. Точно так же я ненавижу московских мужиков за рулем. Вообще, в Москве за руль можно сесть только с опасностью для жизни. Никто не пропускает ни вправо, ни влево, все – с позиции силы. Агрессия. Поэтому, наверное, парижанки мечтают выйти замуж за русского мужика, а русские – за парижанина. Может быть, они соединятся и выведут такой ужасный гибрид, который заполонит все!..

К сожалению, я не застала в Париже труппу Марты Грэхем. Они должны были приехать только через месяц, но Париж их уже ждал. В свое время я была у Марты Грэхем в Нью-Йорке за год до ее смерти. В их нью-йоркскую студию меня привела Анна Кисельгоф, которая пишет о балете. Но, еще не зная Марты Грэхем, я «открыла» ее для себя, репетируя «Федру». Все движения, которые мы там придумали, – Марты Грэхем (например, знаменитая поза: рука перпендикулярна лицу, пальцы в лоб – мне потом подарили ее фотографию в этой позе).

В Нью-Йорке, рядом с их студией, – маленький палисадничек, в котором давным-давно посажено дерево. И на этом же месте стоит зыбкая проволочная загородка. Дерево стало расти, вросло в загородку, и она очутилась внутри дерева. Я сказала: «Это вам надо поставить на афишу! Ведь это – символ искусства: все прорастает друг в друге: запрет и свобода».

Но в результате моих рассказов у читателя может сложиться впечатление, что французский театр переживает расцвет. На самом деле это не так. В Париже – бесконечное множество театров. Масса муры, и потонуть в этой муре очень легко. Обязательно нужен поводырь или какие-то свои «заморочки» – так, я всегда хожу в «Комеди Франсез», в «Одеон» и к Мнушкиной.

В Москве, даже если я не работаю, у меня множество обязательств – и перед домашними, и перед другими людьми. А там я совершенно свободна, и это совсем другое – благодарное – восприятие! И потом, почему я не люблю ходить, например, в русские рестораны – потому что знаю все про человека, который сидит напротив. А за границей я этого не знаю, и мне из-за этого интересно. Для меня там – Тайна. Вообще чужая культура прочищает мозги от клише, от «домашних радостей». Она «прорастает» в нас.

С кем бы из французов я ни говорила, они все сетовали: раньше были актеры – личности, а теперь их нет. Крупных актеров – все меньше. Актеру всегда нужно зеркальное отражение – зритель, а зрители сейчас не воспринимают актеров, для них: «Да пошел ты, клоун!..» Ушла пиетет к театру и актеру, соборность театра. Какое время на дворе – таков и Мессия.

23 февраля 2000 г.

Я опять в Афинах. Причем в дороге со мной случился казус. В моем билете было написано Москва – Афины. Лечу греческой авиалинией. Что-то там по-гречески говорят в микрофон. Приземляемся. Я выхожу. Прохожу паспортный контроль. Жду свой багаж. Ко мне подходит какой-то молодой человек и просит проверить билет (он проверял, я видела, у всех приехавших), я даю билет, он хватает меня за руку, и мы мчимся обратно – через паспортный контроль, где мне закрывают визу, к самолету. Оказывается, приземлились в Салониках. Ни одна живая душа в Москве меня не предупредила, что летим через Салоники. Впрочем, таких казусов со мной случается много, когда летаю одна. Но в других странах меня всегда выручают люди.

В Греции. Теодор Терзопулос, я и Мария Бейку (переводчица) договариваемся о следующей совместной постановке

Живу в старой гостинице на Плаке (старый район Афин), большой балкон, что в южных странах важно, с балкона вид на Акрополь. Особенно красив он при красных закатах и перламутровом небе. Душа успокаивается: «О Господи, как совершенны дела Твои, – думал больной…»

И все наши суетные дела – мелочь.

В Афинах Судзуки со своими актерами (их 15 человек). Ездили вместе в Дельфы (летом на фестивале будем играть на огромном древнем стадионе).

Нам не повезло – целый день лил дождь. Но серые старые дельфийские развалины в такую погоду имеют свой смысл.

Японцы измерили все пространство стадиона – будут в июле играть здесь «Эдипа», и Судзуки (я знаю) обязательно осветит развалины и гору за километр от того места, где будут играть. Я это уже видела у него на фестивале в Того, в Японии.

Актеры его слушаются невероятно. Если он молчит (в автобусе три часа туда и три часа обратно) – они все молчат, если он смеется – смеются все и т. д. Ходят всегда вместе и стоят готовые со своими рюкзачками за спиной минут за десять до выхода. (Наших бы собирали по часу.)

Теодор меня опять мучает репетициями – хочет делать со мной «Гамлета». Причем мучительны не репетиции, потому что греки могут работать только по два часа, а сама мысль: играть сейчас Гамлета. Но в разговорах касается каких-то интересных вещей. Ну, например, Вы никогда не задумывались, чем отличаются друг от друга такие вроде бы похожие чувства как страх и ужас, тоска и скука? И как их играть на сцене? А для Гамлета, чтобы его играть, нужна очень точная градация этих чувств. Например, гамлетовские слова: «Каким ничтожным, жалким и тупым мне кажется весь мир…» – я думаю, окрашены не скукой, а тоской.

Встреча с Призраком – ужас! Но ужас нельзя играть постоянно, это только взрыв эмоций, после него всегда наступает тоска. То есть ты встретился с Потусторонним, но тебя оставили в этом мире – наступает тоска.

Но чтобы долго не морочить Вам голову своими рассуждениями, делаю вывод: ужас – опасность от высших сил, а страх – от низших. Тоска – чувство богооставленности, тяга к высшему, непознаваемому, а скука – пустота и пошлость низшего мира – от столкновения с людьми, государством, деньгами и т. д. Обыденность, однообразие жизни, ощущение ее конечности вызывают чувство скуки. Тоска – пустота высшего, скука – пустота низшего. Есть оттенок тоски – печаль, но она скорее связана с воспоминаниями прошлого и касается души. Ужас связан с вечностью. Для вечности нет будущего и прошлого. Но самое притягательное – это вечность.

Оказывается, «теория» по-гречески означает «созерцание». То-то я сижу на балконе, смотрю на Акрополь и теоретизирую… Спасение от скуки, как это ни парадоксально, в страдании. Помните христианское: «В страдании – очистимся». В страдании есть глубина чувства. В этом – надежда. В тоске тоже есть надежда, а в скуке – безнадежность. Мимо скуки лучше бежать. Через одиночество, через болезнь, через страдание.

Как Вы понимаете, это не одно мое мудрствование. Все это нужно внушить еще и Теодору. Он хорошо чувствует архаику, рассказывал мне, что в древних трагедиях музыкальное сопровождение было всегда струнное, и в «Гамлете» предлагает только струны. Но как через струны сыграть Ужас встречи с Призраком? Струны – это тоска. Ужас – это все музыкальные инструменты. Мне очень нравится 1-й концерт Шнитке для двух скрипок. Надо будет найти кассету и отдать Теодору.

Древние, кстати, тоже играли Призраков, вернее – Души. Осталось несколько строф из «Психостасии» Эсхила – так там встречаются души и разговаривают между собой. Кстати, и в японской мифологии это существует, хотя там разговаривают не души, а как раз призраки.

Видела я в театре «Аттис» у Теодора Терзопулоса новый спектакль. Основа – современная поэма. Но для Теодора текст, как всегда, неважен. Он передал его через какие-то варварские движения и жесты глухонемых (два молодых актера) и игра с деталями костюмов – у Тасоса (постоянный актер Теодора). Вначале скучно, но потом – музыка (губная гармошка и какие-то неясные детские голоса, невыявленные), изумительная световая партитура, наворот деталей, статика мизансцен и т. д. создают под конец потрясающую атмосферу поэтического действа.

Ощущение после спектакля, как после интеллектуальной сухой поэзии или очень серьезной современной музыки. Да и публика к нему ходит «многолобая».

Театр «Аттис» – это старый, полуразрушенный район Афин. Старые двухэтажные пустые, разрушенные особняки – там никто не живет, так как они принадлежат богатым, но те живут за городом, а дома разрушаются потихоньку. Жаль. Особняки есть очень красивые. Но окна у многих выбиты, двери заколочены. Живут там кошки, бродячие собаки и наркоманы. Иногда в этих домах, арендуемых, открывается магазин шуб для русских и написано по-русски: «ШУБЫ», иногда – публичный дом, причем его можно отличить только по горящей лампочке у входа днем и ночью. Раньше, я помню, эти лампочки были красного цвета, теперь обычные, раньше через открытую дверь можно было видеть коридор, окрашенный в ярко-красный цвет, теперь все двери плотно закрыты, а окна заколочены.

Так вот, теодоровский театр – как раз напротив такого дома. А с другой стороны театра – примыкающая к задней стене сцены церковь. Не правда ли, символично? Театр – между борделем и церковью.

Как-то играли мы тут месяц с Димой Певцовым «Квартет». Устали ужасно. И вот после спектакля, полу-разгримированные, стоим с ним на улице и ждем Теодора, который гасит везде свет и закрывает двери. 12 часов ночи (спектакли начинаются в 8 вечера, но, как правило, в 8.30 – греки всегда опаздывают). И из противоположного дома, тоже после работы, выходят две немолодые проститутки со своей старой толстой собакой. Мы посмотрели друг на друга – все друг про друга поняли, ничего не сказали, – и они пошли уставшими тяжелыми ногами вдоль пустынной улицы ловить на углу такси, а за ними ковыляла их больная собака…

Сейчас этот район перестроился, обжился, особняки остались, но там уже или ресторан, или отель.

3 марта 2001 г.

С конца января сижу в Афинах. Репетируем с Терзопулосом «Гамлета». А до этого в Москве в оперном театре, где главным дирижером гениальный человек – Евгений Колобов, мы вместе с ним сделали «Пиковую даму». Колобов мне сказал, что ему надоело слушать в опере «Пиковая дама» слова Модеста Чайковского, что он хочет послушать текст Пушкина. И мы сделали такое действо. На сцене три пюпитра, а за ними три манекена вдалеке: Лиза, графиня и Герман. Сбоку стол с лампой и креслом. Когда авторский текст, я за этим столом, а за персонажей – встаю по очереди за пюпитрами. Колобов подобрал музыку (не Чайковского), которую, например, могла слушать Графиня или Герман и т. д. Сам стоял за дирижерским пультом. Сыграли два спектакля – все хвалили – и я полетела в Грецию уже 2-й раз за этот год. Взяла с собой Микки – моего пекинеса. Тоже уже не впервой. Он привык. В театре у Терзопулоса на 3-м этаже отремонтировали квартиру, которая называется «квартира Аллы», потому что кроме меня там никто не живет. Ночью в театре я одна во всем доме. Немного жутковато. На улице и дома холодно. Здесь дома ведь не зимние, т. е. не отапливаются. Гулять с Микки – проблема. Греки в этом смысле странный народ. Много бездомных собак. Они спокойно лежат на проезжей части, как коровы в Индии, их объезжают, и кто-нибудь обязательно кормит. Но! В такси с собакой нельзя. Микки случайно поднял лапу у какого-то магазина – выбежала хозяйка – крашеная рыжая тетка – и стала на меня кричать. А на улицах нельзя сказать, чтобы была чистота. В кафе Микки тоже не пускают. Да и Теодор (тоже грек!) не пускает его на репетицию, хотя Микки спокойно сидит где-ни-будь под стулом. Ему ведь главное мое присутствие. Без меня он плачет. Я помню, несколько лет назад я подобрала на улице пуделиху. И она меня не отпускала, пришлось возить ее постоянно с собой, а мы тогда выпускали в театре «Три сестры». Моя пуделиха Машка сидела в гримерной спокойно, потому что по трансляции слышала мой голос. Все к ней очень быстро привязались. И перед премьерой Любимов заглянул ко мне в гримерную: «А Машка здесь, тогда все в порядке». Я, говорят, хорошо играла свою роль в спектакле – тоже Машу.

Репетиции «Гамлета» идут туго. Терзопулос не готов. У него нет решения. Я сделала один текст. Одна на сцене. Что-то предлагаю – из чего он выбирает. Работает урывками и мало. Я привыкла, если работаю, то по 24 часа в сутки, а он 2 часа – и уже устал. И еще, как всегда перед премьерой, болею. Простудилась. Не знаю, почему это всегда так бывает. Может быть, слабеет иммунитет? Или это защитная реакция организма перед излишними нагрузками.

Приехала Маквала. Живет у меня. Мне легче. Она гуляет с Микки. Посмотрела прогоны. Похвалила. Все, кстати, кто бывает на репетициях, хвалят, но я не верю в успех. Теодор хочет, чтобы я у них играла «Гамлета» несколько месяцев. Это нереально. Я ведь играю по-русски. И хоть Теодор, который сам не понимает русский текст, ставит свет и мизансцены так, чтобы это было понятно всем, думаю, что играть «Гамлета» часто я не смогу. Не хватит энергии.

21 марта 2001 г.

Я в Дельфах. Жара. Все в цвету. Красота. У меня здесь мастер-классы и концерт. А в Москве снег. В Дельфах хорошая энергетика. Недаром рядом Парнас, только боги, по-моему, это место оставили. А Парнас, кстати, очень невысокая гора оказалась.

13 июля 2001 г.

Мы из Афин через Милан летели в Лиссабон, и в Милане остались наши костюмы. С итальянскими самолетами это уже не в первый раз. Ночью перед спектаклем Теодор вызволял наши костюмы. Принесли все в мой номер. Пришлось развешивать их в ванной и напускать горячую воду – старый театральный способ гладить костюмы. Жалко, потому что у нас два уникальных кимоно, которые нам в свое время подарил Судзуки. Белое – свадебное в павлинах и цветах – для Офелии, и красное, расшитое золотом и разноцветными нитями, для Гертруды. В каждой стране мы берем двух местных актеров – они помогают в игре и немного в переводе для зрителей. Ведь я начинаю спектакль сценой Гамлета с приезжими актерами, т. е. я – актриса с публикой. И эту сцену девочка переводит, а когда нужен Лаэрт, как урок на шпагах и в монологах – вступает в игру мальчик. У него получается плохо, и тогда он сердито мне бросает, «мол, сыграйте этот монолог сами». Я начинаю и постепенно становлюсь Гамлетом, т. е. на глазах зрителей вхожу в роль. По-моему, адаптацию я сделала хорошую. Перевод Пастернака. Перед началом работы я позвонила сыну Пастернака Евгению Борисовичу, с которым я знакома. И я попросила разрешение на адаптацию (у него авторские права). Он мне позволил делать все что хочу.

В спектакле «Гамлет – урок» я играю все роли. Здесь я Офелия

Играли мы в хорошем средневековом театре. Зал битком, и хорошие аплодисменты, хотя я к ним отношусь безразлично. Был банкет. И какая-то зрительница, дама с золотыми украшениями, подошла ко мне с комплиментами и посетовала, что она не знает русский, я ей говорю, но ведь вы знаете текст Шекспира, она меня спрашивает, а есть ли перевод на французский, чтобы почитать, я ей говорю, что есть даже на чукотский, и тогда она мне – «надо будет прочитать». И еще один – критик, как он сказал, – тоже признался, что не читал «Гамлета». Вот цена зрительским аплодисментам. Хорошо Теодор меня научил играть по вертикали, как играли древние греки: «я и Дионисий».

Отсюда опять в Афины, и я, наверное, останусь на каком-нибудь греческом острове отдохнуть дней 10.

Только что мне Терзопулос сказал, что «Гамлета» будем играть в Вольтерре и в Будве (Будва, кажется, в Черногории, поэтому отдых мой отменяется).

4 февраля 2002 г

Опять Афины!!! Нет сил! Сыграла здесь в театре у Теодора Терзопулоса подряд 10 «Гамлетов». Иногда Теодор ругает меня после спектакля за «русский психологический театр». Он любит жесткий рисунок, минимализм и сдержанность и, кстати, поставил очень жесткий свет из боковых кулис. Он пронизывают сцену лучами. По «картинке» красиво.

Все дни у меня здесь абсолютно одинаковые. Встаю часов в 12 дня, пью чай, иду гулять, благо театр Теодора в старом районе, недалеко их знаменитая Плака с одной стороны и Площадь Омония с другой. В 16 ч. – что-то перекусываю или в кафе, или дома. К 19 ч. спускаюсь вниз на грим. В 21 ч. – начало. Правда, всегда с опозданием: греки собираются медленно. После спектакля иногда с Теодором и с каким-нибудь гостем идем в таверну. Смотрел тут недавно нашего «Гамлета» продюсер из Германии. Ему понравилось, пригласил нас играть в сентябре во Франкфурт.

19 февраля

Опять Афины. И опять «Гамлет». Репетируем с греческими актерами шекспировский текст. Девочка – хорошо, мальчик – плохо. Заметила, что молодых актеров талантливых найти труднее, чем молодых актрис. Это во всех странах.

20 февраля

Очень устаю от перепадов климата и всего. Болит голова. Буквально нет никаких сил. Тем не менее, заставила себя сходить на рынок, купить что-то поесть. В доме ничего нет. Купила зелени и рыбу. Во 2-й половине дня – дождь. Моя голова его «рожала». Днем долго световая репетиция. В 21 ч. – «Гамлет». Как всегда, начался на полчаса позже. Играла на «троечку». Нет сил.

21 февраля

С утра солнце. Хоть какая-то радость. Сделала свой обычный прогулочный круг. Все знакомые собаки на месте. «Гамлета» снимали на видео с одной точки и далеко. Моя энергия на экран не передается, я знаю. И останется после этого спектакля что-то неудобоваримое. Звонила Маквала, сказала, что Микки заработал 500 рублей: Лейла гуляла с ним на Патриарших, а там снимали какое-то кино и попросили Лейлу с ним пройтись в массовке, а потом заплатили деньги. Микки без меня там скучает. Надо бы опять его взять сюда.

Мастер-класс по русской поэзии с французскими актерами

22 февраля

Днем пешком до Omonia – мой мастер-класс в местном университете. Мы его провели с Олей Лазариду, и она же переводила мой французский. Неинтересно.

Вечером «Гамлет». С немцем и Теодором в таверну. Мне хочется все время лежать. Нет сил. Моноспектакль – всегда пытка, а этот особенно. Волнуюсь за двух молодых актеров, чтобы что-нибудь не пропустили. Раздражаюсь на неправильный свет. Ну, это всегда у меня. Не забыть бесконечные конфликты с осветителями на «Таганке».

23 февраля

Все одинаковые дни. Ночью бессонница. Встаю в 12 ±, пью чай с пасьянсом. Прогулка. 16 – обед. 19 – грим. 21 – спектакль.

25 февраля

Начала писать опять про «Поэму без героя». Благо, рукопись с собой. Пишу после спектакля ночью. Голова болит.

26 февраля

Встала рано. Писала «Поэму». Днем с Марией Бейку на какой-то склад – старые вещи: камины, чернильницы, сумки и т. д. Дребедень, которую люблю. Накупила ненужное. По-ловину раздарю здесь же. Мои покупки – мой наркотик. Как и пасьянс, и бесконечное чтение. Мои ширмы от реальности.

28 февраля

Все дни работа над «Поэмой» и вечерами «Гамлет». Тяну «на профессии». Теодор просит добавить спектаклей – публика раскусила и хочет еще. Отказалась. Мне ведь все равно – работать в Дельфах перед 5-ю тысячами или здесь, где зал на 300 человек.

3 марта

То же, что и всегда. Скучно записывать. Вечером, вернее уже ночью – после спектакля Мария и Теодор у меня. Я купила в ресторане какую-то еду. Теодор мне гадал на кофейной гуще: клевета от кого-то, после июня лучше. Кто-то что-то неожиданно подарит. Ну и т. д.

4 марта

Во время спектакля сорвала родинку. Было много крови. На спектакле был какой-то врач, посмотрел, сказал – не опасно.

6 марта

Прилетела в Москву. Сходила к онкологу по поводу родинки. Не опасно. Отвезла мамочке продукты. Я, по-моему, заболеваю. Болит сердце.

9 марта

Вызвали «скорую» из поликлиники. Сделали кардиограмму и отправили в больницу в «Отрадное».

20 мая 2002 г.

Сижу в аэропорту в Барселоне, жду рейса на Москву. Сыграла здесь 5 «Гамлетов».

Играли мы в Барселоне в каком-то новом театральном центре. Зал неудобный для меня: круглый и без сцены, просто площадка в центре. Нет концентрации энергии.

По просьбе местных – дала тут один мастер-класс по психической энергии. Но тоже в новом помещении – не натопленном. Скучно!

Ко мне сюда приезжала приятельница из Женевы. Пришлось с ней погулять по городу и даже съездить в Sitges – город, где я играла и «Федру», и «Квартет», и «Медею». Там каждый год театральные международные фестивали.

В Барселоне я не в первый раз и поэтому была гидом для моей приятельницы.

А в июле надо будет лететь в Дельфы.

20 июля 2002 г.

Сижу в Афинах в «своей» квартире в театре Терзопулоса. Жара и шум. Ад.

Я раньше никак не могла выучить французское «l’enfer» (ад), все время говорила «contre paradise» (не рай), а теперь, в Афинах, «l’enfer» у меня точно закрепилось за этим городом.

Греческий кинорежиссер, я и Иннокентий Смоктуновский на острове Делос во время морского круиза

У нашего поэта Андрея Вознесенского были такие строчки:

Тишины хочу, тишины…Нервы, что ли, обожжены?Тишины… чтобы тень от сосны,щекоча нас, перемещалась,холодящая, словно шалость,вдоль спины, до мизинца ступни,тишины…

Мы живем в очень шумное время – грохот машин, самолетов, радио, телевизора, телефонов и т. д. создают вокруг нас поле, и иногда, особенно одиноким, этот шум помогает пережить чувство одиночества и неудовлетворенности однообразием из жизни. Человек приходит домой после работы, где было много шума, разговоров, и вместо того, чтобы побыть в тишине, молча, с самим с собой – включает телевизор.

В театре на сцене все говорят, или звучит музыка, или какие-нибудь другие звуковые эффекты.

Я скучаю по актерским паузам в театре. Знаю, что это, пожалуй, самое трудное в театре – «держать паузу». Именно «держать». Потому что это ощущение похоже на телекинез, о котором сейчас много пишут, когда силой воли или напряжением какой-то другой энергии заставляют зависнуть в воздухе предмет. Точно такое же энергетическое напряжение требуется от актера, чтобы пауза «зависла»! И в кино люблю сниматься в сценах, где мало слов. Всегда прошу режиссеров ставить на меня камеру, когда говорит партнер. Но они упрямые. Снимают «восьмеркой»: кто говорит, тот и в кадре. Глупо.

Пришла машина за мной. Еду в Дельфы. Там на античном стадионе буду играть свой новый спектакль «Tristia» – последние женские монологи древнегреческих трагедий.

Спектакль репетировала в Москве в театре у Васильева. В Дельфах свет поможет поставить Терзопулос. На этом стадионе собирается на спектакль до 7 тысяч зрителей. Едут отовсюду.

30 сентября 2002 г.

Я сейчас на юге Франции в Теуль-сюр-Мер – это небольшое местечко под Каннами. Здесь каждый год у старого месье, который живет тут постоянно, отдыхают мои друзья из Женевы, и я не в первый раз приехала к ним после моего мытарства по городам и весям. Ну и лето у меня выдалось! Врагу не пожелаю. Дельфы, Генуя – это все были «цветочки». Надо было ехать на Крит играть «Гамлета». Приехала в Афины моя подруга Маквала, и мы – я, Маквала, Мария Бейку (наша вечная подруга и переводчица) и Теодор Терзопулос – сели на пароход, чтобы всю ночь плыть на Крит. К вечеру мы с Маквалой решили поужинать, но тут мои греки встретились с другими греками и решили ужинать вместе. А греки, как Вам известно, ужинают – чем позже, тем лучше. Но… выключилось охлаждение, и когда мы вошли в ресторан – там было пекло и, конечно, полно народу, т. к. греки, как и французы, любят жить по точно определенным часам. Подали нам что-то неудобоваримое. Короче – я так отравилась! Всю ночь меня выворачивало. Утром я была зеленая. В гостинице вызвали частного врача. Он сказал, что надо обязательно сделать анализы и УЗИ. Все это мне стоило около 2-х тысяч долларов, но вроде бы пока ничего страшного. С трудом отыграла «Гамлета». Причем площадка была неудобная! Наверху, в старой крепости, на воздухе. Дул сильный ветер, наши осветительные приборы падали. Кошмар! Решили остаться на неделю отдохнуть: я, Мария и Маквала. Терзопулос уехал. Я в гостинице спрашиваю – далеко ли до моря, чтобы искупаться. Ответ: надо брать машину и ехать на пляж. Машины нет. Я со своим упорством пошла искать сама по узким улочкам. Выхожу к морю, правда, не очень цивилизованному, но купаться можно. Так я и ходила каждый день через весь город к этому берегу. Ходила одна, т. к. мои Мак-вала и Мария – «неходячие» из-за габаритов, и они не купались. И только в последний день я пошла от гостиницы не налево, а направо, и через 2 минуты вышла на роскошный песчаный пляж. Но греки туда действительно приезжают на машинах. Все это пустяки, но очень хорошо по этому примеру понять легкомыслие, необязательность, невключенность греков. Но… греки есть греки!

Вернулись в Афины, и на следующий день из Афин я взяла билет до Генуи, чтобы оттуда ехать поездом в Ниццу. Прилетела в Геную поздно вечером. Автобусов уже нет. Взяла такси и еду до привокзальной гостиницы, чтобы завтра сесть на поезд в Ниццу. Высаживает таксист меня у вокзала. Кругом пусто. Вокзал заперт, и под кустами, и на лавочках какие-то странные персонажи: не то бомжи, не то наркоманы. Я со своим чемоданом, ручку у которого, конечно, оторвали в Alitalia – это всегда так – иду и спрашиваю, где гостиница. Показали: 2 звезды. Заглянула: для проституток на одну ночь; пошла дальше. Наконец нашла 4 звезды. Переночевала и утром на поезд. Забавная со мной в купе ехала пара – простые итальянцы, которые первый раз едут во Францию. Они все время стояли у окна и ждали Монте-Карло. Я не первый раз еду этой дорогой, поэтому знаю, что поезд в Монте-Карло едет через туннель и они ничего не увидят, но не хотела их разочаровывать, потому что, когда мы остановились в этом туннеле и было объявлено, что это Монте-Карло, – они чуть не плакали. Вышли они, как и я, в Ницце. Мне их было безумно жалко. Уж очень растерянный был у них вид. Их никто не встретил. Впрочем, сама я не раз попадала в такие ситуации.

В разных странах, например, в Японии, где я не знаю языка, и друзей нет. Но всегда находится кто-то, кто помогает.

Дом наш в Теуле стоит на горе, приходится к морю спускаться минут 20. Это бы ничего, но подниматься!

16 января 2004

Прилетели в Лондон. Опять из окна самолета поразилась, насколько же много парков в городе. Кажется, сверху, что летишь над лесом и там, далеко друг от друга, какие-то селения. Но, тем не менее, поселили в центре, около Гайд-парка. Сразу же пошла в парк. Чудо! Озеро. Лебеди. Пеликаны. В сторонке кошачье-собачье кладбище – старые замшелые камни, на которых надписи XVII-го и XVIII-го веков. Компания у нас собралась хорошая: Лия Ахеджакова, актер, который снимался со мной в «Бесах», играл Ставрогина (Андрей Руденский), один прелестный легкий мальчик из оперетты. Долина и Вайкуле где-то уже здесь. Что будем делать на этом маскараде – не знаю. Во всяком случае, мне предстоит говорить какую-то официальную белиберду с поздравлениями от России. Мы здесь по приглашению местных аристократов русской волны первой эмиграции. Какие-то послерождественские праздники.

25 октября 2004 г.

Утром вылетели в Нью-Йорк для проведения «Русских вечеров», которые организовал Стас Намин. Летим вместе с Андреем Вознесенским и Зоей Богуславской. Меня с Андреем и Зоей поселили в отдельной гостинице в центре. В 15 ч. с Сергеем Даниляном еду на радио «Новая жизнь» – интервью в прямом эфире. В 17 ч. – интервью для журнала «Метро». Все очень четко организовано. Ни одной свободной минуты.

15 января 2005

Позвонил Краснов и пригласил участвовать в международном форуме «Жизнь народу моему!» о погибших в концентрационных лагерях. Форум будет в Кракове (там рядом был Освенцим). Актеры из России, Израиля, Польши, Германии и все президенты этих стран.

27 мая 2006 г.

Из Ялты, куда я езжу каждый год весной или осенью из-за своего еще детского туберкулеза, приехала в Париж. В Ялте было солнце и тепло, а здесь – мрак. Бегаю по театрам и выставкам. Открыли мой любимый (потому что рядом живу) Petit Palais после долгой реставрации. Конечно, шедевров мало, но начало века люблю.

Посмотрела один спектакль для двух актеров-звезд: Anouk Aimée и Philippe Noiret. Пьеса, кстати, американского автора, «Love Letters» A.R. Gurney[18]. Они сидели на сцене и просто читали текст: сначала переписку двух детей, потом – молодых людей, потом – взрослых. Но жизни которых не совпали до конца. Этих переписок на сцене хватает: и Патрик Кэмпбелл (кстати, актриса тоже) с Шоу, и Чехов с Книппер (и тоже актриса), и Цветаева с Пастернаком, ну и т. д.

Об остальных спектаклях писать неинтересно. Правда, понравился один актер в моноспектакле «Записки обманщика», по-моему, его имя Francis Huster (похож на нашего очень хорошего актера Олега Меньшикова). Я люблю моноспектакли. Понимаю, что держать в напряжении зал полтора часа по силам только хорошему актеру. (Обратили внимание на мой реверанс в свою сторону?)

Побегала, конечно, по магазинам. Кое-что купила в горошек. Мы – русские – почему-то его любим. Но магазины стали во мне вызывать стойкую идиосинкразию. Может быть, это возраст. Лиля Брик как-то сказала, что старость приходит тогда, когда не обращаешь внимания на моду. А я бы сказала, что старость (или возраст?) – это одиночество и бессонница.

Я, пожалуй, на этом закончу мои воспоминания о поездках в другие страны. К этому времени у нас дома появился интернет, и я стала пользоваться электронной почтой и доступным телефоном. Я перестала вести дневник и писать длинные письма. Все стало сокращаться до минимальной информации.

Но я по-прежнему ездила. Может быть, не так интенсивно. Однако ощущение новизны восприятия пропало. Иногда, прилетев с Терзопулосом на гастроли поздно вечером в какую-нибудь страну, я утром за гостиничным завтраком спрашивала его: «Теодор, а в каком мы городе?». И очень часто до спектакля просто сидела в номере. Любопытство путешественника пропало. И я перестала записывать свои впечатления, надеясь на память. Но память с годами меня стала подводить. И только по какой-нибудь случайной ассоциации возникают воспоминания. Слышу, например, по телевизору информацию про Сирию, и моментально очень ярко возникает картина многолетней давности, когда на неделю советских фильмов я первый раз приехала в Ливан, а потом на машине мы переехали в Сирию и дальше в Ирак. И хоть эти страны на карте рядом, какие же они разные! Бейрут с красивейшими набережными, современными домами, богатыми особняками, а рядом на какой-нибудь улице разрушенный дом с пустыми глазницами окон. На Востоке такие контрасты встречаются часто. Или первое утро в Дамаске, когда я встала с кровати и отдернула ноги, думая, что внизу холодная вода. Но это был всего лишь мраморный пол. А на улицах стены домов пахли кофе. Или огромный золотой базар там же. А в Бейруте поражают голубые мозаичные купола храмов на фоне серого неба.

Но эти воспоминания принадлежат только мне, я не оставила сиюминутных записей в этих поездках. Как и о путешествии, например, по Индии от Дели на север к Тибету. Как не фиксировала на бумаге наши путешествия с Виталием Вульфом по морям и океанам. Они остались только в моей памяти. Фарерские острова, где на крышах домов растет трава и пасутся козы. А фиорды Норвегии! А Дубровник в конце 1970-х годов – совершенно другой, нежели сейчас. Как быстро меняет время города!

Алла Демидова

Потому призываю вас: записывайте на бумаге свои впечатления, они создают эффект присутствия для читающего. «Остановись, мгновение, ты не столь прекрасно, как неповторимо» – писал поэт, с которым в свое время мне посчастливилось встретиться.

Фиксируйте время – оно неповторимо!