The Extraordinary Story of the Woman Who Saved 2,50 °Children from the Warsaw Ghetto

Copyright © 2016 by Trifecta Creative Holdings, Inc.

Фотография на переплете: Bettmann / Gettyimages.ru.

© Шляпин Д.В., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Когда я впервые оказалась в Польше где-то в 2009 году, сначала мне показалось, что это будет просто отпуск. Мои брат и невестка, работающие в государственном департаменте США, находились в Кракове уже несколько лет, а до того какое-то время жили во Вроцлаве. Они стали свидетелями интеграции Польши в Европейский союз и ее быстрой трансформации из посткоммунистического государства в современную, быстроразвивающуюся страну. Двое их маленьких детей — близняшки и уже не совсем малыши — учили свои первые слова на польском, а моя невестка была директором международной школы, расположенной за городом.

Хотя никто из нас троих, как мне кажется, никогда не испытывал особого интереса к религии, формально мы выросли католиками. Поскольку Краков, в отличие от Варшавы, практически не бомбили, он почти полностью уцелел к концу Второй мировой войны; его католическое наследие и сейчас заметно повсюду в архитектуре Старого города. Это город прекрасный и до сих пор в некоторой степени средневековый. Но не многие его районы обладают такой атмосферой, как исторический еврейский квартал в Казимеже, куда туристы совершают паломничество, чтобы увидеть фабрику Оскара Шиндлера и петляющие улочки, где снимали эпизоды «Списка Шиндлера» Стивена Спилберга.

Если же вы хотите представить себе, как в 1940-е годы выглядело варшавское гетто, в Варшаву ехать смысла нет. От гетто там осталось немного. Весной 1943-го его разрушили, а чуть больше года спустя, во время Варшавского восстания, с лица земли была стерта остальная часть города и стоять осталось лишь процентов десять зданий. После войны Варшава, по сути, была отстроена заново. Это современный город.

В тот год, когда я здесь гостила, капитальный проект устройства школы находился уже в завершающей стадии своего воплощения, кампус был достроен и окружен оградой. Моя невестка занималась в основном, как она шутила, тем, что ругала на чем свет стоит местных рабочих, накопив богатый запас не слишком цензурных польских выражений. Выделенная под школу земля до того долгое время использовалась как сельскохозяйственные угодья. С одного ее края, сначала — среди полей, а позднее — меж рассеянных тут и там загородных домиков, сохранился небольшой лесок. Стоя однажды вместе с невесткой у края этой рощицы, я небрежно спросила, кто владел этим лесом и почему его десятилетиями никто не трогал. Помолчав, невестка вздохнула и ответила: «Знаешь, здесь, неподалеку проходили поезда в Освенцим. Не прямо тут, конечно, но в этом районе».

В лесу не было ничего особенного, парк как парк, и сначала моя невестка, по ее словам, просто привыкла гулять здесь. Но первого ноября, в канун Дня всех святых, в Польше принято зажигать свечи на могилах. И в этот первый школьный праздник, глядя на усеянную зажженными свечами обочину дороги, окаймляющей лес, сестра поняла, что здесь когда-то происходили страшные события.

Позднее местные рассказали ей, что в 1945 году, в самом конце войны, Красная Армия преследовала отступающих немцев. Однако Польше приход советских войск особой радости не принес. Лишь немногие женщины в Кракове — от школьниц до самых древних babcia — избежали изнасилования. И очень немногие немцы, столкнувшиеся с советскими войсками, сумели вернуться через границу в Германию. По всей Польше были тысячи мест, подобных этому. В коммунистические времена никто не отваживался зажигать в лесу свечи, но теперь все изменилось. Еще живы старики и особенно старушки, которые обо всем помнили. «Такое здесь повсюду», — с грустью говорила мне невестка. «Вся Польша — одна огромная, безымянная могила, и что ты еще можешь сделать, кроме как тихо похоронить прошлое?»

Мы вернулись в школу, где по коридорам разносились веселые детские голоса. Я думала о случившихся здесь смертях; о рельсах, ведущих в Освенцим; историях об отнятых у матерей младенцах, чьи головы разбивали о кирпичные стены. Я подумала о моих маленьких племяннике и племяннице и о том, что убила бы всякого, кто сделал бы такое с моими детьми. Несколько дней спустя брат спросил меня, не хотела бы я увидеть Освенцим, но я отказалась.

Через несколько лет моя невестка стала одной из первых, кто рассказал мне историю «польского Шиндлера», Ирены Сендлер — или, на польском, где женские фамилии снабжены особыми окончаниями, Ирены Сендлеровой. Разделенные временем и пространством, эти две беседы тем не менее положили начало этой книге. Я никогда не могла отделить друг от друга нити, связывающие историю Ирены Сендлер, с заброшенной польской землей и веселыми голосами детей. Как писатель я даже перестала пытаться это сделать.

Сегодня в своей родной Польше Ирена Сендлер — настоящая героиня, хотя и с относительно недавнего времени. Ее история, как и многие подобные истории, оказалась в Польше похоронена на десятилетия. Вместе со своими друзьями и группой преданных соратников Ирена Сендлер проносила детей из варшавского гетто в чемоданах и деревянных ящиках мимо немецкой охраны и предателей из еврейской полиции. Она выводила детей через грязную, наполненную опасностями городскую канализацию. Она работала вместе с еврейскими подростками — часто девочками четырнадцати-пятнадцати лет. Позже многие из них храбро сражались и погибли во время восстания в гетто. И через все это она пронесла любовь к мужчине-еврею, которому она и ее друзья всю войну помогали скрываться. Она была поистине несгибаемым человеком, хотя внешне казалась всем маленькой и хрупкой. В самом начале войны ей не было и тридцати, но сражалась она с пылом и находчивостью опытного генерала, превратив множество обычных людей, прежде разделенных религией и национальностью, в преданных солдат.

До того как ее арестовало и подвергло пыткам гестапо, Ирене Сендлер удалось спасти жизнь более чем двум тысячам еврейских детей. Постоянно рискуя своей жизнью, она вела список их имен, чтобы после войны родители смогли их найти. Конечно, она не могла знать, что около девяноста процентов их семей погибнут, большинство — в газовых камерах Треблинки. Она, разделяя социалистические и леворадикальные идеи, ставшие ее жизненными ценностями, также не могла представить, что после войны ее дети станут жертвами советского коммунистического режима из-за ее действий во время войны.

Но притом что Ирена Сендлер безусловно является героиней — женщиной немыслимого морального духа и неимоверной смелости, — она не была святой. Сделать Ирену святой, рассказывая историю о ней, значит упростить ее противоречивую человеческую натуру. Всякий раз во время моих исследований и интервью в Израиле и особенно в Польше те, кто пережил войну в Варшаве, говорили мне одно и то же: «Я не люблю обсуждать то время с кем-то, кто не жил тогда, поскольку они не поймут, в каких условиях людям приходилось принимать решения и какую цену приходилось платить за них». Любовь Ирены к жизни была безудержной и неуправляемой, и она всегда боролась с осознанием того, что была неважной женой и не самой лучшей дочерью. Она оставила свою больную, немощную мать в серьезной опасности, скрывая от нее риск, которому подвергала их обеих. Она была отчаянной, подчас близорукой, ставила абстрактное выше конкретного, будучи иногда невероятно эгоистичной в своем альтруизме. Когда пришло время, она стала такой же рассеянной матерью. Ирена Сендлер одновременно была героиней — хотя она ненавидела это слово — и обычным человеком со своими недостатками. Но также она была наделена столь мощным ощущением цели и собственной правоты, что могла убеждать на собственном примере тех, кто был вокруг нее, вместе делая нечто достойное и смелое, становиться лучше, чем они стали бы в иных обстоятельствах.

В процессе написания этой книги я была вдохновлена храбростью также и тех «других»: людей, мужчин и женщин, но в основном женщин, которые помогали Ирене. Она говорила, что на каждого спасенного ребенка в Варшаве приходится десять человек, рискующих ради него своей жизнью. Без смелости и самопожертвования тех, кто присоединился к ней, успех был бы невозможен. Но участь помогавших ей в случае раскрытия была незавидной. Наказание уличенным в помощи евреям начиналось с того, что на их глазах казнили всю семью, начиная с их детей. Вряд ли нужно описывать всякому, кто любит детей, страдания от осознания хрупкости их жизни, а у подавляющего большинства тех, кто помогал Ирене, были маленькие дети. Хотя ни один из них — а их было множество — ни разу не уклонился от помощи Ирене в ее миссии. Никто, однажды заметила Ирена, не отказался принять к себе еврейского ребенка.

Это история Ирены Сендлер, детей, которых она спасла, и тех, отважных «других», кто помогал ей в этом. Также это сложная, подчас мрачная, но захватывающая история польского народа. Если вам покажется, что в начале этой книги слишком много имен, учтите, что я рассказываю лишь о малой части тех, кто помогал Ирене. Но с каждой главой имен, к сожалению, будет оставаться все меньше. Я рассказываю здесь их историю, чтобы отдать небольшую дань уважения каждому. Их жизнь, а иногда и смерть показывают, на что способны мы, обычные люди, перед лицом зла и насилия.

Аллея Шуха. Ирена знала, куда они едут. Дверь захлопнулась, и черный тюремный автомобиль заурчал, готовый тронуться. На то, чтобы одеться, ей дали всего пару минут, и ее светлые, подстриженные «бобом» волосы были взлохмачены от подушки.

Янка Грабовская, выбежав из дома в последний момент, не обращая внимания на исходящую от солдат опасность, успела пихнуть ей туфли. Однако Ирена даже не подумала их зашнуровать. Она была сосредоточена на одной мысли: нужно оставаться спокойной. Никаких печальных лиц. Так наставляли еврейские матери своих детей, отдавая их на попечение незнакомцев. Ирена хоть и не была еврейкой, но отлично знала, что наставления эти были верны.

Они не должны думать, что у меня есть хоть какая-то причина бояться. Они не должны подумать, что я боюсь. Ирена безмолвно твердила это про себя. Если они заподозрят, что она чего-то боится, что-то скрывает, это сделает грядущее испытание еще более тяжелым.

Но Ирена и вправду боялась. Очень боялась. Осенью 1943 года в оккупированной Польше не было слов страшнее, чем «аллея Шуха». Быть может, во всей Европе военного времени не было слов страшнее. Здесь находилась штаб-квартира варшавского гестапо. Своим грубым и мрачным обликом это серое приземистое здание, казалось, идеально отражало то, что происходило в его стенах. Длинные коридоры словно навечно впитали в себя эхо криков сотен людей, которых допрашивали здесь. Те, кто выжил, вспоминали впоследствии затхлый запах мочи и страха. Дважды в день, сразу перед полуднем и ближе к вечеру, с пунктуальностью прибывали из тюрьмы Павяк черные грузовики, чтобы забрать в ее камеры избитые и израненные тела[1].

Ирена подумала, что сейчас, наверное, начало седьмого. Может быть, шесть тридцать. Скоро над Варшавой взойдет октябрьское солнце. Но Ирена бодрствовала уже несколько часов. Как и все здесь. Янка, ее доверенная связная и дорогая подруга, присоединилась к семейному празднованию именин Ирены. После торта ее мать, хрупкая, больная женщина, и тетя отправились спать. Янка уже пропустила комендантский час и потому осталась на ночь. Молодые женщины устроились в гостиной, коротая время за чаем с ликером. После полуночи девушек наконец одолел сон, и к трем часам они уже крепко спали на импровизированных кушетках в гостиной. Но в задней комнате мать Ирены, Янина, не спала. Она была так счастлива, слыша беззаботное воркование девичьих голосов! По нервным складкам у рта дочери Янина догадывалась, что та занимается чем-то опасным, и очень за нее волновалась. Боль мешала заснуть, и Янина хотела позволить мыслям унести ее вдаль. Но вдруг в темноте она услышала звук, которого здесь не должно было быть. Где-то на лестнице гулким эхом отдавался топот тяжелых сапог. Ирена! Ирена! Шепот матери проник в сон Ирены, и она проснулась. По тону она сразу поняла, что происходит. Эти несколько мгновений, нужные, чтобы прийти в себя, были границей между жизнью и смертью.

Затем она услышала, как стучат в дверь кулаки агентов гестапо. Страх отдавался во рту Ирены странным металлическим привкусом, и внутри словно пробежал электрический разряд. Несколько часов немцы оскорбляли их, потрошили подушки, отдирали углы и крушили кухонные шкафы. Ломали мебель и вскрывали полы[2].

Но так и не нашли списки детей.

Списки сейчас были единственным, что имело значение. Тонкие листки папиросной бумаги, чуть толще оберточной, часть личного архива Ирены. На них изобретенным ею шифром были записаны сотни имен еврейских детей, которых она с друзьями спасла от нацистских преследований, — детей, которые все еще скрывались в убежищах по всей Варшаве и за ее пределами. В последний момент перед тем, как дверь распахнулась, уступая кулакам и дубинкам, Ирена успела сунуть листы Янке, чтобы та с отчаянной храбростью спрятала их под мышкой, в своем необъятном бюстгальтере. Если они пришли сюда за Янкой, Господь свидетель, всему конец. Будет еще хуже, если они обыщут квартиру Янки, где скрывалось несколько евреев. Ирена не могла поверить своим глазам, но нацисты сами скрыли от себя самую опасную улику: маленькая сумочка с поддельными документами и нелегальными деньгами оказалась завалена обломками мебели. В этот момент ей хотелось упасть на колени. Когда она поняла, что гестапо не собирается трогать ни Янку, ни ее мать, ей захотелось петь и смеяться. Но Ирена понимала, что поднимающийся внутри приступ смеха был не чем иным, как истерией. Одевайся, приказала она себе. Быстро одевайся и уходи отсюда. Она надела поношенную юбку, которую несколько часов назад перебросила через спинку стула на кухне, как могла быстро, застегнула пуговицы пиджака, стремясь ускорить уход, пока агенты не передумали, и вышла из дома в холодное осеннее утро. Босиком. Она бы даже и не заметила, что вышла без обуви, если бы не выбежавшая в последний момент Янка.

Сейчас, пока машину покачивало на поворотах, у нее было время подумать над собственной дилеммой. Рано или поздно ее убьют, это несомненно. Ирена это уже поняла. Так закончится ее история. Люди не возвращались с аллеи Шуха или из Павяка, куда их бросали в перерывах между жестокими допросами. Они не возвращались из лагерей вроде Равенсбрюка или Освенцима, куда депортировали невиновных, выживших в Павяке. А Ирена Сендлер не была невиновна.

Тюремный автомобиль резко взял вправо, когда они направились к юго-востоку через спокойно спящий город. Самый короткий путь пролегал через широкие довоенные варшавские проспекты, огибающие сначала на западе, а затем на востоке то пепелище, что когда-то было еврейским гетто. В первые годы нацистской оккупации Ирена иногда по три-четыре раза в день входила и выходила оттуда, пытаясь помочь своим старым школьным друзьям, профессорам… и тысячам детей. Сейчас, в конце 1943 года, от него остались лишь руины и горы обожженного кирпича. Это было место убийства и бесконечное кладбище. Гетто сровняли с землей при подавлении весеннего восстания, и в том аду исчезла ее подруга, Ала Голуб-Гринберг. В подполье ходили слухи, что она все еще жива и сейчас находится в трудовом лагере в Понятове, планируя вместе с группой заговорщиков побег. Ирена надеялась, что после окончания этой варварской войны Ала вернется за своей дочерью Рами и заберет девочку из приюта, куда ее устроила Ирена.

Повернув на север, тюремная машина миновала несколько корпусов того, что когда-то было Свободным польским университетом. Еще одна из потерь войны. Ирена получила образование социального работника в Варшавском университете, но в 1930-х годах она часто бывала в кампусе Свободного университета, и именно здесь сформировалась, благодаря Хелене Радлиньской, ее ячейка Сопротивления. Почти все ее участники накануне оккупации были «девочками доктора Радлиньской», а ныне превратились в хорошо организованную и дерзкую сеть, на что их вдохновила в том числе и профессор. Эта сеть стала объектом пристального внимания тех, кто вез ее сейчас на допрос. Ирене едва перевалило за тридцать, так что ее невинный девичий облик был обманчив. Гестапо схватило одну из самых крупных фигур польского подполья, и Ирене оставалось лишь надеяться, что немцы этого еще не знают.

Втиснувшись на сиденье рядом с ней, солдат в высоких сапогах со скрученной плетью на бедре и дубинкой клевал носом. Его ночная смена была окончена. Ирена сидела на коленях еще одного новобранца, которому на вид было лет восемнадцать-девятнадцать. Оба они, похоже, дремали. Внешне Ирена оставалась спокойной, но ее ум лихорадочно просчитывал варианты. Так много нужно было учесть, а времени оставалось так мало.

Янка отлично знала, как важны были списки — и как опасны. Если их найдут, это запустит маховик преследований. Гестапо станет охотиться за еврейскими детьми, убьет всех поляков, мужчин и женщин, согласившихся спрятать их у себя. Зофью и Станислава. Владиславу и Изабелу. Марию Палестер. Марию Кукульскую. Ягу. Они убьют даже мать Ирены, хотя почти прикованная к постели больная женщина даже не представляет масштабов подпольной деятельности своей дочери. В таких случаях немцы строго следовали правилу коллективной ответственности. Целые семьи расстреливали за преступление одного. Ирена в очередной раз почувствовала, какой она была плохой дочерью. Она всегда больше походила на своего порывистого отца-идеалиста.

Если же списки затеряются или Янка уничтожит их из предосторожности, тут возникнет еще одна проблема. Когда Ирена умрет, восстановить их будет некому. Она была генералом своей армии, и только она знала все детали. Она обещала отцам и матерям, которых отправляли в Треблинку, передать их детям, что они любили их. Когда она умрет, некому будет сдержать это обещание.

Был еще один мучивший ее вопрос: кто расскажет Адаму? Адам. Ее Адам. Бывший муж Ирены Митек Сендлер находился где-то в Германии, в лагере для военнопленных, и, возможно, пройдут недели или даже месяцы, прежде чем до него дойдет весть о ее казни. Если, конечно, он еще жив. Но с Митеком они расстались еще до войны, и она давно уже любила Адама, который сейчас под другим именем скрывался у друзей. Один из немногих выживших в Варшаве евреев, Адам был в постоянной опасности.

Рокот машины гестапо далеко разносился по тихим утренним улицам Варшавы. С каждым поворотом солдаты немного взбадривались. Ирене нужно было подготовиться к тому, что случится дальше. К тому, чтобы не сказать ни слова, и не важно, сколь жестокими будут пытки. От ее молчания зависела участь тысяч жизней, и она не раз рисковала своей, спасая детей, чьих имен иногда даже не знала. Сейчас она была настроена более решительно, чем когда-либо, унести, если потребуется, все тайны с собой в могилу. Но что, если она окажется не такой сильной? Что, если боль будет невыносимой и она предаст Адама? Она думала о том, сколько сможет вытерпеть. Когда спустя несколько дней ей сломают ногу дубинками и металлическими трубами, эта мысль станет преследовать ее неотступно.

Утро было прохладным, но Ирена дрожала не только от холода. Машина теперь повернула к востоку и покатила вдоль широкого проспекта, набирая скорость на последнем отрезке пути. Скоро они будут у проспекта Шуха и ее последнего пункта назначения. Там ее разденут, обыщут, будут избивать, вновь и вновь тащить на допросы. Угрожать и запугивать. Сечь плетью, пытать так, как сейчас она еще и представить не может. Впереди ее ждали вещи пострашнее самого лютого холода. На мгновение Ирена сунула руки в карманы пиджака, чтобы хоть немного согреть их.

Ее сердце замерло, едва пальцы коснулись чего-то тонкого и шуршащего. Папиросная бумага. Ирена внезапно вспомнила, что забыла вчера выложить из кармана часть списка. На нем был адрес одного из убежищ. В этот момент она сжимала меж своих замерзших пальцев чью-то жизнь.

В народных сказках на идише история Польши берет свое начало в тихих летних предзакатных сумерках. Когда у края неба лес уже начинал темнеть[3], усталая семья сложила свои нехитрые пожитки на зеленой обочине у длинной дороги и задумалась: Долго ли еще нам странствовать, прежде чем мы обретем наконец родной дом? Они ждали знака, о котором их предупреждали предки, но меньше всего надеялись на него этим вечером. Ноги их гудели от усталости, кто-то, скорбящий и полный тоски по дому, неслышно рыдал.

Затем в тишине леса невидимая птица пропела две невыразимой красоты ноты. Это был тот самый знак, которого так ждала вся семья. Птица прощебетала Po lin, Po lin. На их языке это значило: «Живите здесь». Здесь, в месте, которое отныне и навеки нарекут Польшей.

Где же та деревенька в самом сердце Польши? Никто не знает. Но это вполне могло быть местечко, похожее на Отвоцк, маленький городок у берега реки на краю огромного соснового леса, в пятнадцати милях к юго-востоку от Варшавы. К XIX веку, когда были записаны слова этой старинной легенды, Отвоцк уже был прибежищем почтенной хасидской общины.

К концу XIX века свой дом в Отвоцке обрели не только хасиды. На самом деле к 1890-м годам Отвоцк стал незаметно, но быстро набирать популярность. В 1893 году доктор Йозеф Мариан Гайслер построил здесь санаторий и клинику для лечения туберкулеза. Удобно расположенный на правом берегу Вислы, в окружении высоких сосен, Отвоцк со своим целебным воздухом стал известен по всей стране. Вскоре сельский пейзаж заполнился множеством деревянных домиков в альпийском стиле, с большими открытыми верандами и резными шпалерами вдоль карнизов. В деревню стало модным приезжать для поправки здоровья. Два года спустя некий Йозеф Пшигода открыл здесь первый санаторий, предназначенный специально для евреев (поскольку в то время евреи и поляки в основном жили обособленно). О нем также скоро узнали, и Отвоцк, долгое время бывший домом для крупной, но бедной еврейской общины, постепенно стал излюбленным местом летнего отдыха обеспеченных евреев со всей Центральной Польши, из Варшавы и городов поменьше[4].

Лекция закончилась, но профессор не спешил уходить.

Студенты в левой части аудитории тоже замерли, стояли, не шевелясь и затаив дыхание. Ирена была среди них. Осенью 1935 года ей исполнилось уже двадцать пять, но из-за роста чуть выше метра пятидесяти она была ниже всех вокруг. Но никто из тех, кто знал Ирену, не сомневался, что, несмотря на миниатюрность девушки, ее политические убеждения стоят немалого.

Секунды тянулись медленно. Все в аудитории напряженно ждали. Внезапное движение справа и порыв воздуха, когда тело встретилось с телом, было похоже на коллективный выдох. Ирена видела всполох зеленой ленты, прикрепленной к пиджаку молодого человека. Наконечник его поднятой трости блеснул на свету[28]. Лезвие. У этих негодяев на концах трости лезвия, и сейчас они пустят их в ход! Рядом вскрикнула девушка, за этим последовали неразбериха и звук ударяющих в кость медных кастетов. Опять завязалась рукопашная.

Но вот кулак и медь взметнулись перед Иреной. Рядом с ней стоял сокурсник, еврей, молодой человек в очках с темными вьющимися волосами. Один из тех, с зелеными лентами, взмахнул тростью и заорал на него: «Почему ты стоишь?» Тот спокойно ответил: «Потому что я еврей».

Развернувшись к Ирене, распоясавшийся хулиган закричал и на нее: «А ты, ты чего стоишь?» Ирена не двинулась с места. Друзья не раз волновались о том, насколько безрассудно бесстрашной она могла быть в иные моменты. Консервативные профессора сетовали на ее дерзкий, настойчивый идеализм, но Адаму нравилась эта черта характера Ирены. Смело ответив, она хотела еще больше разозлить стоящего перед ней молодого мерзавца. Их взгляды встретились. «Потому что я полячка!» — выкрикнула она[29]. В ответ в лицо ей ударил одетый медью кулак. Ирена почувствовала во рту вкус теплой крови, затем ее накрыла тьма.

Причиной протестов в университете Варшавы в 1935 году стало объявление об учреждении «скамьи гетто»: специальной зоны для размещения в аудитории студентов-евреев отдельно от так называемых арийцев[30]. Ультраправые набирали силу не только в соседней Германии: у Польши тоже были проблемы в этом плане. Насколько Ирена и Адам могли судить, крупнейшей из них была организация под названием ONR — Oboz Narodowo Radykalny, или «Национально-радикальный лагерь»: правая ультранационалистическая политическая группировка, чья тактика насилия и расистская риторика набирали силу и были направлены на пропаганду отвратительного антисемитизма. Сторонники ONR с гордостью демонстрировали свою принадлежность к организации ношением зеленых лент.

Нельзя терпеть это издевательство! Ирена, Адам и все их друзья были в бешенстве, услышав о гетто. Еврейские студенты и их сторонники яростно протестовали, вообще отказываясь сидеть на лекциях. Одни профессора приказывали протестующим покинуть аудиторию. Другие поддерживали их и в знак солидарности читали лекции тоже стоя[31]. Ирена так отзывалась о том периоде своей жизни: «Университетские годы были для меня тяжелым и печальным временем[32]. В университете установили правило, согласно которому католики и евреи должны были сидеть отдельно — католики справа, евреи слева. Я всегда сидела вместе с евреями, и мне доставалось от антисемитов наравне с ними». Но важно было то, что рядом с ней всегда был Адам. Он был очарован смелостью этой женщины, и как позднее свидетельствовала семья Ирены, «их отношения продолжились, даже когда Ирена вышла замуж за другого человека».

В консервативном до мозга костей университете Варшавы большинство молчаливо согласилось с дискриминацией. Но в Свободном польском университете все было по-другому. Когда агрессивно настроенные сторонники ONR попытались и здесь напасть на еврейских студентов, весь кампус сплотился и прогнал их прочь, освистывая и поливая водой из пожарных шлангов. Доктор Радлиньская и молодые женщины из ее учебной программы — в том числе Ирена — тоже присоединялись к протестам и потасовкам. Это было весело. Дома же Митек горько переживал, волнуясь за безопасность Ирены. Беспокоило его и то, кем становилась его любимая — не боящейся риска бесстрашной активисткой.

Новые друзья Ирены из круга доктора Радлиньской были талантливыми, яркими молодыми женщинами, в основном еврейками — но из-за левых взглядов религия не играла в их жизни никакой роли. Одной из тех, кого Ирена просто обожала, была Ала Голуб-Гринберг, медсестра из еврейской больницы на улице Дворской, на шесть лет старше Ирены, тесно работавшая вместе с доктором Хирцфельдом и изучавшая инфекционные болезни. Девичья фамилия Алы была Голуб, но вот уже несколько лет она счастливо была замужем за еврейским актером и директором школы по имени Арек. Друзья у супругов тоже были удивительные: певцы из кабаре, актрисы и прочие творческие личности. Доктор Корчак иногда приглашал Алу выступить на своих лекциях как признанного эксперта в области акушерства и санитарии. Ирену она очень вдохновляла, хотя и немного пугала. Ала, веселая и эксцентричная, человеком была резким и угловатым, с саркастичным чувством юмора и вдобавок с жутким вкусом. Ее одежда, очень походившая на мужскую, казалось, никогда не шла ей, а курчавые черные волосы были постоянно растрепаны.

Еще одна новая подруга Ирены, Ракель Розенталь, напротив, была сногсшибательной красоткой. Эта очаровательная, стройная блондинка тоже училась по программе доктора Радлиньской и собиралась стать преподавателем. Мужчины останавливались на улице, чтобы заговорить с ней, частенько она отвечала им взаимностью, и все знали, что Ракель — натура искристая, легкая и общительная. Ирена была слегка пухловата и на свой лад тоже вполне мила, но мужчины на улице не оборачивались ей вслед, да и с чувством юмора, надо признать, у нее было плохо.

Третьим членом их круга была Ева Рехтман, лингвист, работавшая с еще одним профессором, которого все они прекрасно знали — веселым и разговорчивым доктором Владиславом Витвицким[33]. Ева была умна, и все говорили, что она одна из самых талантливых ученых в аспирантуре Свободного польского университета. Человеком Ева была очень мягким. Волосы у нее были темные, волнистые, а тихий, с особым ритмом голос превращал все, что она говорила, в колыбельную.

После работы, а иногда и после лекции Ирена не спешила домой, отправляясь с подругами в кафе, чтобы выпить чашечку кофе или угоститься мороженым. Девушки следили за модой, носили высокие каблуки и яркие цветные платья, да и курить на публике новые подруги не стеснялись. Ирена к этому моменту порядком подзабыла харцерские клятвы, заодно избавившись от желания мчаться на исповедь всякий раз, когда мысли об Адаме заставляли ее сердце биться чаще. Волосы она тогда укладывала в волнистый боб, который, перестав быть шокирующим, стал просто удобной и практичной прической. Она часто улыбалась, глаза у нее были яркие, и друзья запомнили их поразительно голубыми. Все, кроме нее, были родом из еврейских семей и всегда потешались, слыша, как Ирена говорит на идише.

Разумеется, они разговаривали и о политике. Вся их работа была сосредоточена вокруг идеи социальной справедливости. Свободный польский университет по-прежнему был местом, собиравшим вокруг себя радикальных активистов, и новые друзья Ирены были ревностными социалистами, как и ее отец. Периодически она будет встречать кого-то, чьи политические взгляды заходили еще дальше. «Я встречалась с несколькими нелегальными членами Коммунистической партии Польши сразу после того, как [они] вышли из тюрьмы», — признавалась Ирена[34]. Ей они показались «людьми умными и благородными».

Адам тоже заигрывал с коммунизмом, и, видимо, его секрет обаяния был отчасти и в этом. Когда, будучи единственным ребенком в исключительно богатой семье, он унаследовал в 1930-х годах бо́льшую часть состояния отца, овдовевшая мать Леокадия пришла в ужас от его планов. Он собирался — и прямо говорил ей об этом — отдать все деньги на благотворительность[35]. Леокадия плакала, умоляла, угрожала, но Адам стоял на своем. Деньги должны уйти, — говорил он. Всю свою жизнь он боролся с проклятием богатства и нисколько не верил в наследственность. Как не верили и их с Иреной новые коммунистические друзья — Станислав Папузинский и его дерзкая подруга Зофья Ведрыховская. Станислав и Зофья жили вместе и уже имели маленького сына, но у них и планов не было оформить брак. Принадлежа к богеме, они считали брак устаревшим буржуазным институтом.

Ирена находила все это очаровательным. В конце концов, в том, что касалось левых взглядов, ее семейная биография была безупречной, и ее новые друзья знали это. Ее отец играл важную роль в создании Польской социалистической партии, и в Варшаве немало еще оставалось тех, кто помнил Станислава Кшижановского. И никто не говорил об отце Ирены чаще и с большей нежностью, чем Хелена Радлиньская, знавшая его лично. Она и ее бывший муж Зигмунт в начале 1900-х годов были видными активистами, стоявшими у истоков партии. К тому же Зигмунт — хирург в госпитале при Варшавском университете — когда-то работал вместе со Станиславом. Ирена, никогда не перестававшая скучать по отцу, будто вернулась домой. Она и сама присоединилась к Польской социалистической партии, по ее словам, «продолжив политический курс отца». К несчастью для Митека, именно здесь Ирена нашла свою настоящую семью.

Она все больше отдалялась от своего шаткого брака, сближаясь с Адамом и новыми друзьями. Кроме того, она гораздо глубже, чем раньше, оказалась вовлечена в политику. А это значило делать, а не болтать. Что она может сделать? Ирена обычно задавала себе именно этот вопрос. Она смотрела на свое студенческое удостоверение со штемпелем «арийка», и ее переполняло негодование.

В конце концов она выскоблила штемпель и стала смело демонстрировать удостоверение в кампусе в знак молчаливого протеста. Когда об этом узнала администрация, было принято решение, что больше этой юной смутьянке в Варшавском университете не место. И Ирену на неопределенный срок отстранили от занятий. Пройдут годы, прежде чем ей позволят вернуться в аудиторию.

Наверное, можно простить Митеку ощущение облегчения, когда он узнал, что беспокойное и опасное пребывание его молодой жены в университете закончилось таким образом. Может быть, он уже подозревал, что ее сердце принадлежало Адаму. Может быть, слишком устал от ссор. Но, как оно обычно и бывает с рано завязавшимися и в итоге несчастливыми романами, скорее всего, он надеялся, что Ирена вернется к нему и вспомнит о своих чувствах. Когда пришло известие о том, что центр матери и ребенка закроют из-за прекращения бюджетного финансирования и что работа Ирены на этом завершилась, все выглядело как идеальный шанс для нее наконец остепениться и завести собственных детей, да и по возрасту было уже пора. Во всяком случае Митеку скоро предложили хорошую должность и постоянную работу преподавателя в университете города Познань в нескольких часах езды от Варшавы. Естественно, он полагал, что Ирена поедет с ним.

Но следование намеченному пути, когда она была совсем еще девочкой, больше не входило в планы Ирены. Она повзрослела, перестав быть покорным подростком, который делал то, чего ждут от него окружающие, просто потому, что не видел других вариантов. Необходимость исполнять свой долг причиняла страдания как ей, так и Адаму. Она знала, что хорошей жены из нее не вышло, но она и не хотела выходить замуж за Митека. Подобно своей матери и новым друзьям, в глубине души она чувствовала себя свободной. Как и ее отец, она была рождена не для того, чтобы сидеть на месте. Ирена не хотела покидать Варшаву и свою новую большую семью. Она была намерена каким-то образом закончить обучение и без устали подавала заявления, чтобы ей это разрешили. И, признавалась она себе в том или нет, она не хотела бросать бурно развивающиеся отношения с Адамом. С помощью доктора Радлиньской Ирена вскоре нашла новую работу в городской службе социальной помощи и сообщила Митеку, что остается в Варшаве.

Перед тем как он уехал в Познань, они даже не развелись. Католическая церковь запрещает разводы, да и скандал никак не помог бы Митеку. Но Ирена теперь осталась одна. Отстраненная от занятий и ставшая социальным работником, она ради приличия все еще жила с матерью, но обо всем, что касалось других сторон ее жизни — особенно отношений с Адамом, — хранила молчание. Эта привычка к скрытности позже спасет жизнь не только ей.

В течение трех лет, пока дружеские отношения Ирены с Адамом становились глубже, превращаясь в романтические, отстранение от занятий оставалось в силе. Каждый год Ирена подавала заявление, и каждый год ей отказывали. Руководство еще помнило ее скандальные выходки. Только в 1938 году сочувствующий Ирене профессор философии решился подготовить бумаги, позволяющие вновь зачислить девушку в университет сроком на один год, чтобы у нее появился шанс закончить обучение. Она сделала все, чтобы воспользоваться этой возможностью. Поздней весной 1939 года, ближе к окончанию занятий, Ирена подала законченную магистерскую диссертацию своему консультанту, доктору Вацлаву Боровому, профессору польской литературы и культуры, и ей наконец позволили завершить обучение. Адам уже получил диплом адвоката, но раздражавшие его антисемитские настроения в городе делали дальнейшую юридическую карьеру неопределенной[36]. Он ощущал себя поляком в не меньшей степени, чем другие. Но бессмысленные законы, предписывавшие евреям, что они могут делать, а что — нет, оскорбляли его гордость и патриотизм. К тому же по натуре он был меланхоличен и склонен к дурному настроению. Он ушел в книги, в поэзию, подолгу размышлял в одиночестве. Вместо того чтобы работать по специальности, о чем когда-то мечтали они с Иреной, Адам вместе с Вацлавом Боровым сел за докторскую работу по политической истории[37].

Когда распался брак Адама, точно никто не знает. Даже об имени его жены можно лишь догадываться. Семейные архивы евреев Варшавы в основном пропали во время оккупации, да и семья самой Ирены предпочитала скрывать имя этой женщины. Точно известно лишь то, что она была одной из подруг Ирены в университете. Кое-какие совпадения и отдельные старые записи позволяют предположить, что ей могла быть университетская подруга Ирены по имени Регина Микельберг или кто-то вроде нее — образованная, ополячившаяся еврейка из богатой варшавской семьи. В любом случае Регина Микельберг входила в круг общения Ирены во время войны и была звеном в их общей истории. Когда придет война, Ирена и ее подруги не забудут о ней.

Разумеется, летом 1939 года Ирена и Адам догадывались, что грядет война с Германией. Они были сведущи в политике, трезво смотрели на вещи и давно уже жили в условиях польского антисемитизма и в осознании угрозы европейского фашизма. К июлю по всей Варшаве гуляли слухи, что польские вооруженные силы понемногу мобилизуются[38]. В конце августа должны были призвать и самого Адама. Молодые люди, естественно, понимали, как меняется мир вокруг них, но при этом оставались в высшей степени оптимистами. В конце концов, доктор Радлиньская учила их, что усилия маленькой группы людей доброй воли смогут изменить мир. И сейчас они собирались проверить, возможно ли это.

Нападение на Варшаву стало для Ирены шоком, пусть даже она подозревала о его приближении. Вой сирен воздушной тревоги по всему городу разбудил их с матерью около шести часов утра 1 сентября 1939 года, и, проснувшись, Ирена сразу подумала об Адаме. Он был где-то недалеко на учениях. Все говорило о том, что война все-таки началась, хотя вооруженные стычки то и дело вспыхивали на западной границе Польши еще с весны, и польскую армию привели в боевую готовность уже два дня назад.

Сейчас Ирена присоединилась к толпе сонных, взъерошенных соседей, высыпавших во двор и, глядя на небо, возбужденно спрашивавших друг друга, что происходит. С неба не сыпались бомбы, но сирены продолжали завывать, и рассерженные дружинники местной обороны загнали их обратно в дом[39]. Тревога и ранний подъем рассердили жильцов, и слышно было, как где-то в глубине дома громко хлопнула дверь. Собравшись у кухонного стола, в домашних халатах и шлепанцах, с мрачными затуманенными взглядами, Ирена и Янина слушали новости польского радио. Плечи Ирены вздрогнули, когда потрескивающий от помех голос диктора произнес слова, которых все так боялись: Гитлер напал на Польшу[40].

Склонившись над радио, Ирена напряженно вслушивалась. Правительство призывало муниципальных руководителей и работников оставаться на своих местах столько, сколько потребуется, сопротивляясь немецким агрессорам. Слава богу. Ирена тоже хотела делать хоть что-то. Брошенный вскользь взгляд матери советовал ей для начала сесть и допить свой кофе, ведь все равно в шесть утра она ничего не сделает. Следующий час тянулся медленно. Прекрати ерзать, Ирена, — с улыбкой заметила Янина. Ирена выжидала до тех пор, пока это не стало невыносимо. В семь утра, не выдержав, она сбежала по лестнице во двор, мимо садика пана Пшездецкого. В то утро всем было не до цветов. Сунув потертую старую сумку в корзину велосипеда, Ирена поддернула юбку, чтобы ехать быстрее. С силой надавив на педаль, она вырулила со двора и повернула на восток к Старому городу, в направлении конторы на улице Злота с приятным чувством исполнения своего долга[41]. Наконец она могла приняться за дело, а не сидеть сложа руки.

Приехав на работу, Ирена прежде всего побежала к своей начальнице Ирене Шульц, тонкой, похожей на птичку блондинке с широкой улыбкой. Ирена — Ирка — Шульц была не просто ее шефом. Она считалась одной из девочек доктора Радлиньской, частью дружного круга сестер. В девять часов утра началась воздушная атака на Варшаву. Приближающиеся немецкие бомбардировщики, по воспоминаниям одного из жителей, сначала звучали как «далекий прилив, но не спокойный, а словно волны бьются о берег во время шторма»[42]. Вскоре город заполнил неумолкающий рокот «десятков, может, сотен самолетов» и раздались тяжелые, грохочущие взрывы. Девушки из конторы спрятались в подвале и сидели там в затхлой и пыльной темноте, крепко держа друг друга за руки.

После налета на улицах царил хаос. В свои двадцать девять лет Ирена впервые видела что-то подобное. Но это было только начало. Частные автомобили и такси, временно превращенные в неотложки, переправляли раненых по запруженным улицам в больницы. Хриплые сигналы клаксонов доносились отовсюду, хотя водители хорошо понимали всю их бесполезность. Там, где бомбы и снаряды попали в здания, улицы были усыпаны битым стеклом и грудами кирпича. Ирена как зачарованная смотрела на охваченные огнем фасады. То тут, то там стены, шатаясь, с грохотом рушились, засыпая мостовую битым бетоном и кирпичом. Люди, запахнув пальто, пересекали улицы и открытые площади, в ужасе спешили найти безопасное убежище, а небо становилось все более темным. Ирена кашляла, закрывая рот шарфом. От пыли жгло в глазах, она проникала в глотку и забивалась в нос. На улицах она видела трупы лошадей и человеческие тела. Врачи и медсестры в спешке несли стонущих горожан в пункты неотложной помощи, доставляя туда же медикаменты и предметы первой необходимости перед началом следующей атаки[43].

Варшаву охватил ужас. Горожан сплотила одна тревожная мысль: «Что же происходит на фронте, если подобный кошмар творится с мирными людьми?» Ирена опять вспомнила о Митеке. Несколько дней назад она попрощалась с ним на станции, когда он приезжал в Варшаву для зачисления в армию. Она пожелала ему удачи и попросила стараться беречь себя. Одного из ее коллег по работе в социальной службе, еврейского адвоката-волонтера по имени Йозеф Зисман, тоже призвали как резервиста, и о нем Ирена волновалась не меньше[44]. Нужно было проведать его жену Теодору и маленького сына Петра. И конечно, Адам. Сейчас он был где-то в полку, и Ирена думала о нем, не переставая[45].

В конторе в то утро, когда стало ясно, что начинается осада города, все задавали друг другу один и тот же вопрос: с чего начать? Ирка Шульц, как самая старшая, должна была объединить их усилия[46]. Проблема заключалась в том, что внезапно подопечными социальных работников стали все. С такой критической ситуацией они никогда прежде не сталкивались. Все утро девушки размышляли, думая, на что направить свои усилия прежде всего.

Спустя несколько часов ответ стал очевиден: кто-то должен помочь сотням раненых и оставшимся без крова беженцам, уже стекавшимся в Варшаву из ближайших городков и поселков. Кто-то должен обеспечить питанием и временными убежищами самих горожан. Жители Варшавы будут отстаивать столицу еще почти месяц до того, как все будет кончено. В то время поступали такие сообщения, как рассказы о кавалерии, в отчаянии атакующей немецкие танки, — таково было состояние польской армии на тот момент[47]. Число беженцев из окрестных деревень с каждым днем росло. Они приходили в город пешком, усталые и напуганные. Женщины рассказывали с ужасом в глазах, как немецкие самолеты, снижаясь над дорогами, расстреливали семьи, в спешке спасающиеся со своими пожитками. Те, кто при появлении самолетов был в полях, бежали к изгородям, надеясь укрыться хотя бы за ними, но на дорогах спасения не было. Ирена слушала эти рассказы, пытаясь унять дрожь в руках. В это время она была старшим администратором, ответственным за развертывание по всему городу сети полевых кухонь, и в течение следующих нескольких недель вместе с коллегами установила и укомплектовала персоналом несколько дюжин импровизированных столовых и приютов для выживших[48].

24 сентября, ближе к завершению немецкого наступления, небо над Варшавой потемнело от сотен немецких бомбардировщиков. Налет длился несколько часов, и после него от целых районов не осталось камня на камне. Через два дня разрушения были еще более катастрофическими. Одна из самых пострадавших частей города включала квартал к северу от конторы Ирены, протянувшийся от еврейского и польского кладбищ на западе до Большой синагоги на востоке. После бомбардировки было множество раненых — людей, которые не могли добраться до столовой, но все равно были голодны. С чего же начать? Ирена уже знала ответ. Она помчалась на велосипеде в больницу в Чисте на улице Дворской, чтобы найти свою подругу Алу.

Еврейский госпиталь в Чисте был большим изящным зданием, располагавшимся почти на самом берегу Вислы, и до войны считался одним из самых передовых медицинских учреждений во всей Европе. Сейчас же его доктора и медсестры, как и все, страдали от острой нехватки лекарств и продуктов. Ала неистово трудилась круглые сутки, помогая беженцам и раненым. Как рассказала Ирене одна из медсестер, в течение дня они проводят от тридцати до сорока тяжелых операций без наркоза. Одним из пациентов, судя по всему, была и доктор Радлиньская. Когда бомбардировщики пролетали над зданиями в ее районе, пол в доме доктора содрогнулся прямо у нее под ногами, но ей удалось сбежать по лестнице вниз во двор. На улице клубилась бурая пыль, и Хелена услышала первые крики раненых, застрявших среди обломков стены. Кто-то должен был им помочь. Доктор бросилась к зданию, когда внезапно обрушилась часть его стены. Она ощутила резкую боль и больше уже не чувствовала ничего. Те, кто вытащил ее, стонущую и почти без сознания, видели ожоги и переломы, на много месяцев сделавшие доктора инвалидом.

Пострадала вся Варшава. Не было ни еды, ни воды, ни электричества. По словам очевидца, «телами людей и животных были завалены все улицы»[49]. «Их закапывали прямо там, где находили: в садах, на площадях, во дворах зданий. Умирающие от голода люди свежевали лошадей, оставляя один скелет, едва те околевали». Немецкие самолеты пролетали иной раз так низко, что Ирена могла, подняв голову, увидеть лица пилотов. В бомбоубежищах на носилках лежали раненые, тихо плача и прося глоток воды. О людях на фронте старались не думать. Дома мать Ирены горячо шептала оберегающие молитвы, и Ирене пришлось признаться себе, что и она тоже молится.

27 сентября Варшава сдалась.

Когда пришла эта новость, измученные Ирена и Ирка сидели в своей конторе[50]. Все плакали и обнимались. Германия и Советский Союз поделили Польшу между собой, словно добычу. Еще до того, как начались бомбардировки, страны заключили секретное соглашение. При разделе Польши главный приз, столица, отошел Германии, провозгласившей ее частью генерал-губернаторства, и сейчас германские войска маршировали по городу.

Станет ли Варшава вновь домом для их мужей, отцов, сыновей и братьев? Да и куда они вернутся? Семьи на тлеющих руинах города задавали себе тысячи этих и подобных им страшных вопросов. При бомбардировке Варшавы погибло около сорока тысяч человек[51]. Военные потери Польши были еще более устрашающими. Около 70 000 человек погибло и 630 000 военнопленных уже переправляли в Германию и Советский Союз. Немцы не собирались позволить молодым полякам вернуться домой, где те стали бы сражаться с оккупантами, организовав вооруженную борьбу за освобождение родины. Среди тех, кто попал в плен, был и Митек. Мы молимся за твоего мужа, — обнадеживали ее женщины. «Молитесь за Митека, да». Но про себя Ирена добавляла и беззвучную горячую мольбу за Адама.

Удивительно, но Сопротивление в Польше зародилось сразу же с началом оккупации. Это было настоящее чудо, или так казалось Ирене, видевшей, как оно крепнет у нее на глазах. В следующие несколько недель слухи о Сопротивлении распространились по всей Варшаве. Среди завоеванных Германией стран Польша стала исключением по нескольким причинам. Основной была та, что организованное и целенаправленное партизанское движение появилось здесь почти незамедлительно, а возглавляли его пожилые люди, члены еврейских общин и огромное число смелых женщин всех возрастов. Некоторыми из самых выдающихся были одновременно и самые юные. Но Ирена и, на удивление, Адам тоже были среди них. Для него возвращение в павшую Варшаву было болезненно-радостным. Пусть на фронте они потерпели поражение, но по всему городу молодые люди были настроены продолжать борьбу с немцами. Сопротивление стало главной причиной того, почему Польша подверглась таким жестоким репрессиям.

В стране формировалось целое подпольное государство[52]. Сначала польское правительство в изгнании создало свою штаб-квартиру в Париже. Затем эвакуировалось в Лондон, откуда оказывало финансовую и материально-техническую поддержку «домашним» отделениям. Как обычно, главная проблема состояла в том, чтобы заставить работать эти механизмы помощи в атмосфере неугасающих политических баталий.

Результатом раздоров — а Польша и до войны не отличалась политическим единством — стало то, что основные усилия по организации Сопротивления пошли по привычным партийным линиям. Эти бесконечные ссоры в значительной степени были следствием бурной истории страны и долгой борьбы за независимость. Только к концу Первой мировой войны, спустя почти столетие иностранного господства, «польское» государство было создано вновь, во второй раз в своей истории. Но на восточных границах, на Украине, ситуация по-прежнему оставалась напряженной, поскольку на эти земли давно претендовал бдительный сосед — Советская Россия. У соседа на западе, Германии, были свои имперские амбиции. Таким образом, безнадежно зажатая в тиски между крайне левым и управляемым большевиками Советским Союзом — вокруг которого ходили самые дикие слухи о мировом еврейском заговоре — и зарождающимся крайне правым национализмом и протофашизмом на западных границах — в 1920-х и 1930-х польская политика походила на двуликого Януса. Какое из этих зол было меньшим, крайне правое или крайне левое? Вопрос оставался без ответа, и в такой ситуации люди склонялись к прежним политическим альянсам.

Атмосфера на тайных собраниях польских социалистов, которые Ирена и Адам посещали той осенью, была взволнованной, но решительной. Большинство молодых людей в городе сейчас составляли евреи, и Ирена была бесконечно рада, когда Адам и ее друг-адвокат нашли способ благополучно вернуться в Варшаву. Жителей города — не только евреев — систематически отправляли в трудовые лагеря и лагеря для военнопленных, чтобы поддерживать на плаву огромную нацистскую военную машину. Плененный Митек теперь находился за колючей проволокой где-то в Германии. Однако евреи вроде Адама и Йозефа в глазах фашистского руководства особой ценности не представляли. Повинуясь извращенной логике антисемитизма, высшие немецкие функционеры в Берлине не могли решить, что делать с «еврейским вопросом». Если Адам и Йозеф были не людьми, а отбросами, почти животными, как солдаты опасности они не представляли. Поэтому и в лагеря для военнопленных отправлять их не было смысла. Но вместе с тем немцы не желали жить среди тех, кого считали вырожденцами, и проблему нужно было как-то решать. Они задумали превратить Польшу в своего рода свалку для евреев со всей Европы. Пока нацисты прикидывали, как эффективнее организовать принудительное массовое переселение, в Варшаве больше сотни тысяч молодых евреев, в числе которых был и Адам, пока оставались на свободе[53].

В такой ситуации был не только Адам. Йозеф, Ева и Ала, обнаружив себя без дела, быстро стали частыми гостями подпольных встреч. Поначалу, в октябре 1939 года, необходимость скрываться, произносить кодовые слова на пороге подвалов, полутемных тайных квартир или в задних комнатах магазинов, а также теплый дух товарищества и оптимизма воодушевляли Ирену. В конце концов ей было хорошо оттого, что Адам вновь был рядом. Война скоро закончится, вот увидите, — уверенно повторяли все. — А пока этого не случилось, может быть, под немцами будет не так уж плохо. У Ирены тоже теплилась такая надежда. Однако доказательства обратного не заставили себя долго ждать.

Гестапо вскоре принялось преследовать тех, кого считало опасными, — к ним, несомненно, относилась и Ирена с друзьями. Внезапный шум снаружи мог заставить всю группу тут же вскочить на ноги. Жесткий деревянный стул под ней скрипел, пока Ирена пыталась устроиться поудобнее во время речей, которые даже война не сделала менее острыми, а Адам все время украдкой поглядывал на дверь, с тоской думая о сигаретах, забытых в кармане пальто. Руководство партии объявило, что первым делом нужно оказать экстренную помощь тем товарищам и активистам, которые вынуждены скрываться от тайной полиции. Все они после начала оккупации сразу ушли в подполье, и среди них оказались очень важные люди, включая почти всех их бывших профессоров. Партии нужны были связные для поддержания контакта с ними и передачи денег. Миссия была опасной, ее риск никак не следовало недооценивать. Сердце Ирены забилось сильнее. Разумеется, она должна помочь![54] Она вызвалась добровольцем, Адам в этот момент улыбнулся, и Ирена почувствовала к нему удивительную нежность.

Когда Варшава сдалась, профессора предусмотрительно решили скрыться — и не только потому, что были евреями. В 1939 году Варшава была одним из самых динамичных и мультикультурных, как сказали бы сейчас, городов мира. Здесь проживало порядка миллиона человек, чуть более трети из них составляли евреи. Остальную часть городского населения представляли в основном этнические поляки. Немцы считали поляков, как и прочих славян, низшей расой по отношению к арийцам, определяя их вместе с еврейскими соседями как унтерменшей, или «недолюдей». Хотя жителям Варшавы, конечно, не выдавали копии немецкого приказа о полном уничтожении польской культуры, подобные намерения оккупантов не были тайной ни для кого в социалистической партии или на тайных встречах, которые посещала Ирена. Для завершения культурной аннигиляции страны первоочередной задачей для захватчиков стало устранение интеллектуалов.

Категория эта была очень широкой: в нее входили не только профессора, но и врачи, адвокаты, судьи, журналисты, писатели, богатые землевладельцы, промышленники, крупные бизнесмены, потомственные аристократы, активисты, работники социальных служб, политики, священники, монахини, офицеры, инженеры, коммунисты и ученые. Короче говоря, всякий, кто обладал культурным влиянием и влиянием на культуру. Чтобы уничтожить все профессиональные слои польской интеллигенции, Гитлер приказал ликвидировать влиятельных людей, закрывать школы и университеты, сжигать библиотеки. В одном из первых немецких приказов на эту тему четко сформулирован план, касающийся следующего поколения поляков: «Единственная цель их [образования] будет состоять в обучении простейшему счету до 500; умении написать свое имя; и усвоении того, что подчиняться германцам — их священная обязанность[55]. Обучение чтению не считается уместным».

Ответом польских активистов, как левых, так и правых, было создание в Польше альтернативного мира, противопоставленного немецкому порядку, структура за структурой копирующего прежние властные институты. Патриоты создали настоящее подпольное государство — на необходимости этого сошлись представители всего польского политического спектра. В конце концов они учредят даже систему подпольных судов и так называемую Армию Крайову, военное крыло Сопротивления. Закладывалась уже и основа для подпольного университета.

Научный консультант Ирены и Адама доктор Боровой сразу же присоединился к этому университету, начав работать над коллективным издательским проектом[56]. Он вместе с наиболее видными профессорами страны провел дерзкий социологический анализ оккупантов и их преступлений. Его результаты были обобщены под названием «Нацистская культура в Польше» и позднее переправлены для публикации в Британию. Доктор Радлиньская, хромающая, но по-прежнему неутомимая, тоже быстро влилась в подпольное государство и начала разрабатывать в своем убежище программу тайных университетских занятий[57]. Подобным же образом поступили наставник Алы и ее коллега, доктор Хирцфельд, и доктор Витвицкий, польский психолог и учитель Евы Рехтман[58].

Им повезло — тем, кто нуждался в поддержке и смог ее получить. Брату Хелены Радлиньской, доктору Александру Райхману, известному профессору математики из университета Варшавы, повезло меньше[59]. Арестованный и допрошенный гестапо, он погиб в концлагере Заксенхаузен к северу от Берлина в первый же год оккупации. И не он один. Около пятидесяти тысяч других представителей интеллигенции и более двух третей коллег Хелены Радлиньской были в конечном счете уничтожены либо отправлены вместе с доктором Райхманом погибать в лагерях. В Кракове, в Ягеллонском университете, 6 ноября 1939 года гестапо арестовало целый факультет, почти двести профессоров. Большинство из них впоследствии погибли. Позднее, главным образом в Варшаве, устраивались облавы на католических священников; встречу с нацистами пережили всего несколько человек из сотен задержанных[60].

Всех этих людей Ирена и ее друзья хорошо знали. Это были их преподаватели, наставники, соотечественники и знакомые по социальным службам и университетам. Это были люди, на которых они хотели равняться. Кто-то из них руководил благотворительными организациями, тесно сотрудничавшими со службами социальной работы; кто-то был непосредственным коллегой Ирены. Затем, вскоре после «чисток», начались массовые «перемещения»: в общей сложности около полумиллиона поляков были схвачены на улицах и отправлены на рабский труд к немцам.

Еврейское сообщество также не избежало преследований. Немцы и поддерживающие их польские правые — которых было немало — в первые месяцы оккупации били витрины еврейских магазинов и избивали на улицах ортодоксальных евреев, которых выдавали характерные длинные бороды.

В приемном покое еврейского госпиталя, на переднем крае всех этих зверств, Ала Голуб-Гринберг изо всех сил пыталась понять, как же такое может происходить. В ее обязанности старшей медсестры в корпусе экстренной помощи, среди прочего, входило распределение раненых по палатам, и казалось, оно не закончится никогда. Ала ухаживала за изувеченными телами стариков, чье единственное преступление состояло в том, что они недостаточно быстро повиновались произнесенным с немецким акцентом приказам, которых просто не понимали. За это их привязывали за ноги к запряженным повозкам и тащили по мостовой, пока не разбивалась голова. Ала видела мужчин, у которых бороды были вырваны или грубо срезаны ножами вместе с кожей, тощих уличных мальчишек, пытающихся выжить после жестоких избиений эсэсовцами. Несмотря ни на что, она выглядела спокойной и старалась работать быстро, хотя внутри нее поднималось яростное отчаяние затравленного зверя. Иногда, открывая широкое больничное окно, она высовывалась из него как можно дальше, жадно вдыхая прохладный воздух. Бросаться вниз она не собиралась. Но каждому здесь эта непрошеная мысль иногда приходила в голову. Дома Ала на обрывках бумаги писала стихи, пытаясь привести в порядок набегающие хаотичные образы.

Вокруг нее все тоже было полнейшим хаосом, и не важно, как сильно старалась Ала с другими врачами и медсестрами придать ему видимость порядка. Светлые когда-то больничные палаты теперь наполнились страдающими людьми. Там, где артиллерийский огонь выбил стекла, окна были заделаны обломками досок. К концу октября палаты по утрам уже начали промерзать. Разгромленные, они были под стать таким же измученным пациентам, и к концу смены голова у Алы часто болела от того, что она в бессильной злости постоянно стискивала зубы. Но кроме злобы, ее мучило беспокойство: за этих людей и за собственную семью. Арека мобилизовали в августе[61]. За это время она узнала лишь, что его ранили и что в конце сентября его видели где-то на Восточном фронте в плохом состоянии. Ее брат Самуэль с женой находились теперь уже на территории России; может быть, Арек сможет найти их? Кроме того, Ала волновалась о своей маленькой дочери и о деньгах.

О деньгах теперь приходилось беспокоиться всем. С началом оккупации немцы сразу же наложили суровые экономические ограничения на еврейские общины с целью лишить их последних средств к существованию. Все началось с принудительной безработицы. Евреям запрещалось занимать государственные посты, множество друзей Алы и Ирены из городских социальных служб были уволены, включая Еву Рехтман и приятного пожилого врача Генрика Палестера. Новые распоряжения также предписывали регистрировать всю еврейскую собственность, бизнес передавать арийцам, а банковские счета замораживать[62]. Адам кипел от негодования. Той зимой в маленькой кофейне близ его дома на улице Балуцкого они с Иреной долго говорили о будущем. Может быть, придется уехать. Как и у Алы и Арека, у Ирены были родственники на Украине. Может быть, они смогут там жить вместе. В тот год сотни тысяч евреев — почти каждый десятый в Польше — предусмотрительно проскользнули через советскую границу на восток[63]. Те, кому это удалось, имели гораздо больше шансов выжить. Но у Адама и Ирены были матери-вдовы. Мать Ирены была слаба и бежать с ней было невозможно. Как и бросить ее здесь. Леокадия, в свою очередь, по-прежнему злилась на сына, еще больше, чем прежде, сожалея об упущенном наследстве. Кроме того, они ссорились из-за его распадающегося брака. Но несмотря на то что Адам хотел освободиться от власти матери, бросить ее он тоже не мог. В итоге о побеге пришлось забыть.

В первый и даже во второй год оккупации кое-кто из варшавских евреев говорил, что должен быть предел возможным неприятностям. Война есть война, это понятно. Ужасные вещи — отдельные случаи — будут происходить, с этим тоже ничего не поделаешь. Другая часть еврейского сообщества Варшавы была настроена более скептично и осторожно. Но действительно вначале немцы чаще преследовали поляков, а не евреев. В первые два года оккупации в Варшаве соотношение убитых поляков и евреев составляло десять к одному, и убеждение, что быть евреем безопаснее, заходило так далеко, что ходили слухи о католиках, носивших звезду Давида на нарукавной повязке и имитирующих во время уличных облав характерный еврейский акцент[64]. Из-за того, что первые антисемитские распоряжения касались в основном финансовой стороны, бдительность еврейских общин была усыплена чувством относительной безопасности. Именно так и было задумано.

Варшавское еврейство знать не могло — а Адам и Ирена не могли представить, — что на совещании в Берлине 21 сентября 1939 года, еще до сдачи города, будущее уже было предрешено. Рейнхард Гейдрих, глава гестапо[65], человек, по словам самого Гитлера, начисто лишенный сердца, тут же разослал инструкции командующим в Польше. «Что касается сегодняшнего берлинского совещания, — писал он, — я снова обращаю ваше внимание на… окончательное решение еврейского вопроса»[66]. Колеса Холокоста пришли в движение.

Позади Ирена слышала всю гамму звуков еврейской жизни Варшавы. Уличные торговцы добродушно перекрикивались и перешучивались друг с другом в поисках лучшего угла для продажи своих товаров. Когда один из них проезжал мимо, брусчатка отзывалась эхом под железными колесами ручных тележек. Вдалеке она слышала, как по старинной улице Генся спускается трамвай и как, ссорясь, кричат чайки над Вислой. Остановившись у двери с номером один, она немного помедлила, вдыхая пряные ароматы уличной еды и холодный воздух поздней осени. Затем осторожно позвонила в колокольчик приюта сестер-урсулинок.

Лицо, взглянувшее на Ирену из-под накрахмаленного апостольника, было еще молодым, без морщин. Монахиня серьезным голосом поинтересовалась, зачем она здесь. Я здесь, чтобы увидеть пани Рудницкую, сестра. Женщина молча кивнула и аккуратно отодвинула засов тяжелой двери. Ирена шагнула в темноту приемной, услышав, как позади нее засов снова плавно встал на место.

Молодая монахиня повела Ирену через двор по коридорам к неприметной двери. Как странно было ожидать встречи с той, кого не существует! Пани Рудницкая действительно была выдумана. Или, быть может, она и правда жила когда-то, но теперь одолжила свое имя нуждающейся в нем отчаянной незнакомке. На самом деле под этим именем здесь работала Хелена Радлиньская[67]. Кое-кто из еврейской общины уже научился подделывать «арийские» удостоверения личности.

Негромко постучав, Ирена переступила порог комнаты, где ее уже ждала старый профессор, и когда доктор Радлиньская тепло пожала ей руку, Ирена почувствовала, как ей становится хорошо. Со своей стороны, доктор восхищалась смелостью молодой женщины, но по опыту знала, что Ирена не осознает, как рискует, приходя сюда. И все же Хелена была безмерно благодарна ей за помощь. Она нуждалась в деньгах, чтобы хоть чем-то отблагодарить приютивших ее монахинь.

За традиционным польским сладким чаем с молоком профессор рассказала, что с ней произошло. Размахивая тростью, Хелена с гневной горечью говорила о том, как бомба попала в ее дом, о потере всех ценных рукописей и библиотеки. Что в итоге нашла убежище здесь, в монастыре. Однако, глядя на окружающие ее прочные каменные стены, Хелена Радлиньская не питала иллюзий. Она уже знала, что за ней охотится гестапо. И если придет время, монахини ее не спасут. Но это и не важно. Она в любом случае продолжит борьбу. Часы пролетали незаметно, так много нужно было обсудить. Доктор Радлиньская, уже выздоравливающая, но запертая в четырех стенах, хотела знать обо всем, что происходит снаружи. И о том, чем занята сейчас Ирена.

Ирена и сама хотела бы знать, что же она делает. Политическое подполье уже создавало тайную армию, тайное правительство и даже печатало свои газеты. Также ей стало известно, что доктор Радлиньская и другие профессора работают над созданием подпольного университета. Одна из его аудиторий должна будет находиться в этом монастыре. Но что касается социальной работы, Ирена могла лишь сказать, что евреям запрещено занимать какие-либо официальные должности или получать государственное пособие. И она, и профессор своими глазами видели ужасные последствия бедности и безработицы среди самых уязвимых слоев населения. Работа Ирены сейчас состояла в том, чтобы опрашивать этих людей, и доктор Радлиньская могла попросить ее поразмыслить над результатами этих опросов. «Есть семьи, где в шаббат одну селедку приходится делить на шестерых», — заметила она, отвечая на один из вопросов Хелены[68].

Почему бы им не создать альтернативную службу социальной помощи? Доктор Радлиньская уже обдумывала эту идею, которая и Ирене дала почву для размышлений. Проект будет крайне важен, полностью отвечая духу их работы и их ценностям как гражданских активистов. Когда именно началось это сотрудничество между Иреной и профессором, в точности неизвестно, ясно только, что проходило оно, как и прежде, при значительном участии Хелены Радлиньской. Сохранившиеся документы Армии Крайовой раскрывают кое-какие детали этого сотрудничества. «Ирена Сендлер, — говорится в них, — обладает обширной сетью контактов в Польше, особенно среди левых[69]. Она работает непосредственно с профессором Радлиньской из Свободного университета». Хелена Радлиньская была старшим оперативным сотрудником подпольной армии, со временем она вдохновит нескольких своих бывших студентов на создание сети ячеек Сопротивления. Она также создаст свою независимую тайную программу помощи евреям[70]. У лидеров Сопротивления имелся стратегический замысел учредить как можно больше подпольных ячеек, действующих полностью изолированно друг от друга. Одну из таких ячеек поручили возглавить молодой, но очень способной женщине — Ирене Сендлер.

Когда точно состоялся разговор Ирены и профессора, неизвестно, но это могло случиться вскоре после падения Варшавы, поскольку ячейка Ирены появилась почти сразу после этого. Необходимость в такого рода группах была очень острой. Возник вопрос, кого еще привлечь в ячейку. Доктор Радлиньская тепло отзывалась об Ирке Шульц и настоятельно ее рекомендовала. Ирка была одной из бывших студенток профессора и, кроме того, начальницей Ирены.

Доктор Радлиньская с готовностью поддержала и другую кандидатуру, Ядвиги Денеки, еще одной своей бывшей студентки. До того как перейти в городскую службу социальной работы, она училась на преподавателя, работая в новаторской школе-интернате, основанной коллегой профессора, доктором Янушем Корчаком. Ядвига была симпатичной блондинкой с элегантным «бобом». Ей, девушке живой и энергичной, было двадцать восемь — на год младше Ирены, — и они хорошо знали друг друга по Свободному польскому университету и по собраниям Польской социалистической партии.

В их конторе была и третья выпускница Свободного университета: подруга и коллега Ирены Ядвига Пиотровская[71]. Все обычно звали ее Ягой, и, как и Ирена, она происходила из семьи с безупречной репутацией общественного служения. Ее отец, Мариан Поникиевский, был инженером, работавшим в городских социальных службах и проектировавшим государственное жилье[72]. Доктор Радлиньская знала как Мариана, так и его ближайшего коллегу, социального теоретика Романа Пиотровского. Яга тоже была тесно связана с семьей Пиотровских. У нее с Янушем Пиотровским давно был страстный роман, плодом которого стала дочка[73]. Яге, ревностной католичке, невысокой, плотной, с темными глазами, было за тридцать, она была на шесть-семь лет старше Ирены. Яга и Ирена работали вместе с 1934 года, и Яга, в частности, помогала размещать сирот по приемным семьям. В отличие от других подруг Ирены, она была старомодна и глубоко религиозна, но Ирена во всем на нее полагалась.

Эта вера в Ягу происходила прежде всего из тесной дружбы Ирены с ее младшей сестрой Янкой. Глядя на сестер, казалось, нельзя было найти двух более разных людей. Как и Ирена, Янка отличалась свободолюбивым нравом, была дерзкой и ироничной, в то время как ее сестра была смиренной пуританкой. Янка жила на Карольковой улице в варшавском районе Жолибож вместе с мужем Йозефом, участником Армии Крайовой[74]. Янка будет здесь тем судьбоносным утром, четыре года спустя, когда гестапо наконец выйдет на Ирену Сендлер. А еще она сыграет огромную роль в спасении жизни Регины Микельберг.

В ту первую осень оккупации в течение нескольких недель после прихода немцев Ирена обратилась к каждой из кандидаток. Сопротивление немцам и сохранение духа польской независимости были делом национальной гордости, которое благодаря своей убедительности могло объединить даже людей, ранее между собой не знакомых. И ему уж точно было под силу сплотить родственные души четырех девочек доктора Радлиньской.

Друзья и коллеги — Ирена Сендлер, Яга Пиотровская и Ядвига Денека — собрались однажды вечером в квартире Ирены на втором этаже по улице Людвики. Сидя за маленьким кухонным столом, с сигаретами, бокалами ликера, и непринужденно болтая, женщины решили для начала сделать что-то простое — совершить незначительный, но опасный акт сопротивления оккупации. Они сошлись на том, что будут потихоньку обходить установленные немцами законы и подделывать документы, чтобы, как и раньше, помогать всем своим подопечным. План не был ни грандиозным, ни всеобъемлющим, являясь лишь упрямым ответом на практические вызовы, и в нем не было ничего такого, чего они уже не делали раньше. Ирена была одной из четырех заговорщиц и их признанным лидером, и ее решение объединит всех четырех в жизни и смерти, о чем они сначала и не подозревали. Не все из них переживут это начинание.

Великие героические поступки иногда начинаются с малого, четыре подруги и представить себе не могли, как небольшое поначалу сообщество со временем разрастется до огромной сети настоящего братства, объединяющего самых разных людей. В течение грядущих месяцев этот круг доверия будет быстро расти — иногда слишком быстро, — когда они станут собираться на тайные встречи все увеличивающейся группой друзей и коллег из социальных служб, других муниципальных округов Варшавы. Сначала они всего лишь подделывали документы, мешая немцам и помогая своим подопечным. Со временем, вдохновляемая доктором Радлиньской и небольшими каждодневными успехами, группа превратилась в грозную ячейку Сопротивления, в ядро которой входило больше дюжины человек из десяти различных контор и учреждений. На периферии же она опиралась на храбрость и порядочность сотен людей. Большинство тех, кто имел к этому какое-то отношение, были связаны предыдущей работой с доктором Радлиньской еще с 1930-х годов.

Ячейка Ирены по своей эффективности была подлинным чудом — и те, кто знал Ирену и ее склонность к скрытности, были не слишком удивлены. Ирена была не просто организатором. Она была неукротимой стихией. В течение года, к осени 1940-го, маленькая группа обеспечивала помощь и поддержку уже тысячам варшавских евреев[75]. Помощь эта строилась в основном на подделке документов и реквизировании жизненно необходимых ресурсов, которые затем тайно распространялись через столовые Ирены[76]. Ее система была блестящей в своей простоте. «Основанием для социальной помощи являются сбор данных и статистики от населения, — объясняла она[77], — поэтому мы подделывали эту статистику и опросы — а именно вписывали выдуманные имена и под них получали дополнительные продукты, одежду и предметы первой необходимости», которые затем распределялись в соответствующих центрах. Чтобы помешать немцам лично проверять вымышленные семьи, группа под одобрительный смех добавляла в досье устрашающие комментарии о смертельно опасных заразных болезнях вроде тифа или холеры. Тесная конторка Ирены в разгар рабочего дня гудела как улей. Ирена хотела приключений, и то, что она делала, вместе с осознанием борьбы с угнетателями, наполняло ее жизнью.

Если первый год оккупации для жителей Варшавы — евреев и католиков — уже был временем тяжелым и унизительным, то на второй немцы решили закрутить гайки еще сильнее. К осени 1940 года контроль нацистов над Варшавой стал жестче. После натиска на польскую культуру внимание их переключилось на эксплуатацию и уничтожение еврейской части нации. Столкнувшись с нехваткой рабочей силы, немцы произвольно хватали еврейских мужчин на улицах для выполнения трудовой повинности. Евреи стали объектом новых ограничений. Синагоги было приказано закрыть, а общинам было строго предписано соблюдать комендантский час. Евреи не могли отправлять письма за границу, пользоваться телефонами или поездами, гулять в городских парках и даже сидеть на скамейках. Дошло до того, что евреям — которые по распоряжению нацистского руководства носили для опознания сине-белые нашивки со звездой Давида — приказывали сходить с тротуара, если к ним приближался немец.

Все эти унизительные меры касались в том числе и Адама. Они с Иреной уже были любовниками, и их роман все ограничения затрагивали в полной мере. Светловолосая полячка, гуляющая в оккупированной Варшаве рука об руку с евреем — пусть даже другом, — сильно рисковала. Как минимум им могли крикнуть вслед что-нибудь обидное, а в худшем случае серьезно избить. Рыскающие по всему городу антисемитские банды под предлогом немецких законов, запрещающих «межрасовые» встречи, искали легкую мишень, которую с готовностью предоставляла соответствующая нарукавная повязка.

Простые удовольствия вроде прогулки в парке или поездки на трамвае по городу на дружескую вечеринку внезапно стали для Адама и Ирены недоступны. Скорее всего, именно в это время Ирена сама начала носить повязку со звездой Давида. Она сделала это из солидарности, как объясняла позднее, и в конце 1940 года, до того как началось самое страшное, повязка обеспечивала им с Адамом относительное прикрытие. Еврейская пара, конечно, по-прежнему могла стать объектом уличных нападок и оскорблений, зато теперь их внезапно запрещенная связь была менее подозрительна.

К началу 1941 года все стало меняться. К январю группы молодых хулиганов, поощряемые немцами, и, по слухам, даже деньгами, начали средь бела дня шататься по улицам, избивая всех, кто носил звезду Давида[78]. В марте эти вспышки насилия переросли в открытые массовые погромы. В течение пасхальных выходных больше тысячи головорезов терроризировали еврейские кварталы, грабя и избивая любого осмелившегося показаться на улице с повязкой. Оккупанты на все это закрывали глаза. Так поступало и большинство шокированного населения.

Затем, в первые недели весны, пришло известие об эпидемии тифа, вспыхнувшей в беднейших городских кварталах — в основном, что неудивительно, еврейских. По Варшаве ходили слухи, что нацисты планируют создать специальный еврейский квартал за городом вдоль реки, чтобы изолировать пострадавшее население[79]. В апреле пришел приказ о карантине «зараженных районов». А к лету, когда эпидемия начала понемногу стихать, было принято решение о еще более радикальных мерах, которые изменят все для польских евреев. В том числе для Адама — и Ирены.

В середине октября 1940 года Варшаву усеяли плакаты. Вокруг них, потуже затянув пальто, чтобы спастись от пронизывающего осеннего ветра, собирались встревоженные горожане. Через громкоговорители на площадях непререкаемым тоном раздавались одни и те же приказы. Новости вызвали шок, и сначала Ирена с Адамом даже не могли поверить в них. Жителям Варшавы — евреям и полякам — следовало начать готовиться к перемещению, гласил приказ. Все евреи должны переселиться в небольшой квартал, сильно пострадавший во время бомбежек. Именно он станет варшавским гетто. Под него отводилось семьдесят три улицы — четыре процента всей площади города в одном из самых бедных районов городского центра. «Арийцам» предписывалось немедленно покинуть выделенный район и искать себе другие жилища. Религиозная принадлежность при этом не учитывалась[80]. На все отводилось две недели.

Город охватила паника. Приказ касался более чем 250 000 человек, почти каждого четвертого жителя Варшавы, как еврея, так и поляка, и все приходилось делать в страшной спешке, и не было никакой организации или системы, которая регулировала бы переезд. Пусть перегрызут друг другу глотки за объедки — в целом такова была позиция нацистского руководства. Контролируемый немцами еврейский совет, юденрат[81], попытался организовать для семей расчетную палату. Разумеется, если бы еврейские и арийские семьи обменялись недвижимостью на основе простого расчета размера дома и семьи, огромных проблем удалось бы избежать. Это сработало бы при условии согласия самых богатых горожан по обе стороны проведенной границы. Но такого не случилось. Богатые семьи не были готовы ютиться в маленьких убогих квартирках или переезжать на улицы, которые считали «непригодными» — не тогда, когда их карманы были настолько глубоки, что они могли позволить себе договориться о приличном жилье на открытом рынке. Лучшие квартиры теперь исчезали в мгновение ока, потому что их расхватывали самые богатые, предлагая затем в аренду по фантастическим ценам. Когда среди людей менее обеспеченных началась паника, цены взлетели еще выше, и беспринципные владельцы по обе стороны разграничительной черты пользовались безвыходным отчаянием потенциальных арендаторов. Семьи часто целыми днями в сумасшедшей спешке искали хоть какое-то жилье, даже самое стесненное и ветхое, но в последний момент кто-то перебивал цену, и на следующее утро поиски приходилось начинать заново. Бедняки вынуждены были бороться за любой угол в переполненных домах. Ирена с коллегами наблюдали, как городская система социальной помощи рушится на их глазах.

Она увидела все сама, отважившись выходить на улицу в последние две недели октября: толпы несчастных тащили свои вещи в тележках и детских колясках, спеша найти свое место в соответствии с нацистским приказом. У ворот гетто выстроились длинные очереди ожидавших разрешения войти; порядок поддерживали солдаты, то и дело грубо покрикивавшие на толпу. Молодые матери с трудом несли над головой свертки постельного белья, и даже маленькие дети тащили забитые до отказа чемоданы. Грузовиков и легковых автомобилей было немного; евреям уже не разрешалось ими пользоваться. Перевозить вещи позволялось разве что на велосипедах, и обезумевшие семьи были вынуждены оставить самую громоздкую и ценную собственность. Суматоха усиливалась еще и тем, что немцы постоянно меняли план улиц, которые должны были войти в будущее гетто.

Тут и там на улицах у всех на виду разворачивались жестокие драмы, и Ирена наблюдала весь этот кошмар из первого ряда. Что, если ее дом окажется не на той стороне границы? Это зависело лишь от воли случая. Но, как оказалось, гетто начиналось почти сразу за ее домом в Воле, к востоку от него. О том, чтобы переезжать со слабеющей матерью, и думать было бы нельзя. Здоровье Янины и так было для Ирены источником постоянного беспокойства. Но если дом Ирены оказался не так далеко от еврейского квартала, то ее контора на улице Злота была к нему еще ближе, потому что Злота огибала новосозданное гетто. Выглядывая из маленьких окон кабинета, она и Ирка Шульц не могли не видеть разыгрывающейся перед ними трагедии.

Отношение Ирены к происходящему было и глубоко личным. Если ее с матерью предписание о переселении не затронуло, то Адама и Леокадию оно касалось в полной мере. Адам и его мать были в отчаянии и панике, как и остальные члены семьи Цельникер, дяди, тети и кузены. Ирена избежала их участи только потому, что Адам был ее любовником, а не мужем. Будь она замужем за евреем, она тоже отправилась бы в гетто.

В 1940 году Адам жил в доме под номером 18 по улице Балуцкого в престижном районе Мокотув на юге Варшавы, далеко от границы гетто. Но Адам был евреем, а Мокотув теперь считался «арийским» районом. Ему нужно было покинуть свой дом, как и десяткам тысяч других людей по всему городу, и сердце Ирены разрывалось от боли, когда она думала об этом. Если с потерей дома Адам еще как-то смирился, то утрата огромной, годами собираемой библиотеки приводила его в ярость, смешанную с отчаянием. Докторант, историк, человек, который жил в своих книгах и погружался в них все больше, был одержим своей библиотекой. Но при этом не было никакой возможности забрать все с собой. Как они перенесут все это — даже если немецкие солдаты на блокпосту не отберут у какого-то еврея его книги и не сожгут просто смеха ради, — когда им нельзя пользоваться ничем, кроме самого примитивного транспорта? Ирена хотела сказать ему, что они обязательно найдут выход, но Адам отбрасывал все уверения и с тоской глядел на массивные кипы книг. Он прекрасно знал, что не получится увезти с собой все. Как и избежать гетто.

Не только Адам столкнулся с болью от выселения. Все друзья-евреи Ирены из Свободного университета и социальных служб были вынуждены покинуть свои дома: Ева Рехтман; Ала Голуб-Гринберг с маленькой дочерью Рами; Ракель Розенталь и ее маленькая дочь; наставник Алы, доктор Хирцфельд; друг Ирены, адвокат Йозеф Зисман со своей женой Теодорой и маленьким сыном Петром. Кроме того, здесь была жена Адама с родственниками, включая ее свекровь Леокадию Цельникер. Роль Ирены в этом богемном любовном треугольнике внезапно стала еще запутаннее. У матери Адама по поводу образа жизни сына были довольно смутные представления. Они никогда особо не ладили, и переезд в гетто не способствовал улучшению их отношений. В то время как имя жены Адама оставалось семейной тайной, записи военного времени о владении собственностью показывают, что некоторые члены семей Микельберг и Цельникер жили в одном и том же доме[82]. Регины Микельберг, впрочем, среди них не было[83]. Она поселилась с родителями, братом и младшей сестрой в доме под номером 30 в северо-западной части гетто, на Францисканской улице. И, как и все в гетто, пыталась понять, как ей и ее семье не умереть от голода.

С «арийской» стороны условия жизни были получше, и Ирену мучил один и тот же вопрос: как ее друзья смогут выжить на жалкий немецкий паек? Как переживут это евреи — ее подопечные по социальной работе?

Она жаждала действий и, столкнувшись с трудностями, не могла представить себя дома скучающей и ухаживающей за детьми. На работе она занялась поиском решений и с головой ушла в дела. Сотрудники ее небольшой сети начали подделывать внутренние служебные записи, чтобы обеспечить поддержку нуждающимся еврейским семьям. Сейчас Ирена искала еще кое-что: пустые бланки официальных документов, иногда проходивших через них во время работы, — документов, необходимых для появления у евреев новых, «арийских», удостоверений личности.

С «польскими» бумагами еврейская семья могла, набравшись смелости, обойти расовые законы. Можно было, подобно доктору Радлиньской, исчезнуть, затеряться в огромной Варшаве. Проблема заключалась в том, чтобы убедить еврейских друзей рискнуть. Адам отказался сразу. Он никогда не покинет гетто. Его упрямство просто выводило Ирену из себя и причиняло ей боль. К 1940 году Адам по всем еврейским ортодоксальным законам уже был свободен, а даже если нет, то легко мог таким стать. В еврейской традиции развестись, как правило, несложно — мужчина пишет жене так называемое гет, разводное письмо, где подтверждает, что она свободна и может выйти замуж за другого человека. Препятствием мог стать только брак Ирены: католическая церковь, к которой она формально принадлежала, развод запрещает. Но отказ Адама выбирать беспокоил ее. Что это говорит об их отношениях? Правда состояла в том, что Адам находился в глубокой депрессии и был не способен делать хоть что-то. Частью этого запутанного эмоционального груза была и вина. Как он сможет спасти себя, но бросить свою большую семью?

Каким-то образом, невзирая на репрессии, многие в еврейском сообществе все еще верили, что в гетто, отдельно от немцев и соседей-антисемитов, им будет безопаснее. Все убеждали друг друга, что ничего не изменилось. Многие верили, что, как и повсюду в средневековых гетто Европы, ворота будут закрывать только на ночь, а днем город будет жить своей жизнью. Мы по-прежнему будем видеться дома друг у друга, как и всегда, — говорили они. — В конце концов, мы живем в том же самом городе. Если гетто останется открытым, тогда и бояться нечего, ведь так? Но они ошиблись. Уже в октябре начали возводить трехметровую стену, проходящую через середину квартала, отделяя улицу Злоту от соседствующей с ней на севере улицы Сиенны[84]. Маленький участок этой стены, один из немногих остатков периметра гетто, все еще сохранился в Варшаве, недалеко от того дома, где во время войны помещалась контора Ирены.

В новом еврейском квартале изначально предполагалось разместить около 80 000 человек. Большинство домов там раньше принадлежали рабочим и зачастую были лишены даже элементарных удобств. Но некоторые части гетто, особенно с большими грациозными домами вдоль улицы Сиенны, были куда солиднее. Эти дома тут же скупили самые богатые члены еврейской общины. Многие из них были друзьями Ирены. Они давно уже ассимилировались, за десятилетия забыв об иудаизме. Кто-то, как доктор Радлиньская и ее двоюродный брат доктор Хирцфельд, имели еврейские корни, но давно перешли в католицизм. Для немцев, впрочем, это ничего не значило. Другие, как Адам и Йозеф, просто считали себя поляками. Ала и Арек с гордостью называли себя сионистами, чей план эмиграции в Палестину был прерван политическими изменениями. Но все это были образованные, успешные люди с научными степенями и внушительной карьерой, свободно говорившие на польском. И может быть, важнее всего было то, что они имели широкую сеть контактов за пределами еврейских кругов.

Среди варшавских евреев привилегированные друзья Ирены были в ничтожном меньшинстве. Лишь часть еврейской общины вообще принимала хоть какое-то участие в культурной жизни Польши, в основном евреи действительно были нацией внутри нации. В лучшем случае, по словам одного из выживших, «в Варшаве всего несколько тысяч евреев по профессиональным обязанностям контактировали с польским сообществом — как правило, это были адвокаты, врачи, инженеры, журналисты, писатели и актеры»[85]. Сюда входили и друзья Ирены. Остальная часть еврейского населения города — больше 350 000 человек накануне оккупации — жила и работала в шокирующей изоляции от своих «славянских» соседей.

Первоначально даже в гетто за деньги можно было купить защиту от нужды и лишений. Друзья Ирены переехали в лучшие части нового района и старались верить в лучшее. В других частях гетто условия, однако, были менее благоприятными, и жизнь с самого начала оказалась несладкой. Те, кто придерживался старых обычаев и своего языка, в основном оказались на улицах, где квартиры были тесными и грязными. Эти консервативные семьи были гораздо больше и беднее, а те, кто прибыл в Варшаву как беженцы, были в особенно отчаянном положении. Большинство из них не говорили на польском и уж точно не имели друзей среди этнических поляков. В этих квартирах над магазинами, расположенными на первых этажах, ютилось по три, четыре, даже пять семей, деля общий туалет и воюя за жилое пространство. Условия для распространения разных заболеваний были самые подходящие.

Той осенью одна подруга и коллега Ирены упорно отказывалась отправиться в гетто. Звали ее Мария, она была социальным работником и к осени 1940 года уже входила в число тех, кто под руководством Ирены занимался подделкой документов[86]. Ни сама Мария, ни ее муж евреями не были. Генрик Палестер, специалист по инфекционным болезням из Министерства здравоохранения, тесно сотрудничал с Алой Голуб-Гринберг и доктором Хирцфельдом. Длившийся уже с мая по декабрь брак Марии с мужчиной, который был на тридцать лет старше ее, привел в ужас ее консервативную семью, но волновала ее родителей не только разница в возрасте между двумя идеалистически настроенными социалистами. Светловолосый, лысеющий, с длинным благородным носом, в квадратных очках в черной оправе, Генрик еще в юности сделал необычный шаг и принял иудаизм[87]. В 1940 году это означало, что он, его жена Мария и двое детей — Малгожата и Кшиштоф — должны собирать вещи и отправляться в гетто.

У Марии, однако, были другие планы. Хотя Генрика в числе прочих уволили с работы, когда ограничения на трудоустройство евреев вступили в силу, у них обоих были католические свидетельства о рождении и записи о крещении. Пока немцы не пришли их искать, по мнению Марии, оставался неплохой шанс, что они смогут переждать войну под своими именами и в своем доме как польские католики. Генрик не отрекался от иудаизма, но это был не тот момент, когда следовало размахивать вероисповеданием перед оккупантами. Когда подруга Марии — еврейка, профессор и мать маленькой дочери — сказала ей, что собирается, как и остальные, идти в гетто, Мария убедила ее рискнуть. Она была уверена, что там для них готовится смертельная ловушка.

Мария не хотела провести всю войну, скрываясь в своей квартире. Нужно было сыграть на уверенности и прятаться там, где никто ее не заметит, — у всех на виду. Игрока губит страх, а Мария была опытным шулером. Когда на ее регулярных партиях в бридж стали появляться гестаповские информаторы и даже фольксдойче[88], она решила показать себя игривой и очаровательной. Мария была женщиной стройной, с волнистыми темными волосами и высокими скулами и знала, как эффектно себя подать. Немного защиты никому не повредит, тем более что все уже знали — взятки могут решить любую проблему. Связи Марии в гестапо до конца войны будут для Ирены жизненно важны.

В течение нескольких недель стало ясно, что семья Палестер поступила правильно. Все началось в субботу, 16 ноября 1940 года. Еврейские семьи, медленно тянущиеся на шаббат в подвалы и на чердаки, были поражены, узнав, что на ночь гетто полностью закроют[89]. Новость пришла, словно гром среди ясного неба, говорили впоследствии[90]. Никто этого не ожидал. Евреям было запрещено покидать гетто якобы для предотвращения распространения заразных болезней, в чем их обвиняли отвратительные расистские плакаты, расклеенные по всему городу.

Вначале, невзирая на присутствие на постах немецких солдат, польских и еврейских полицейских, заграждения охранялись довольно слабо. Весь день и всю следующую неделю гетто оставалось наполовину открытым. Как только весть о скором закрытии гетто разнеслась по Варшаве, в те выходные поляки — и друзья, и незнакомцы — во множестве стали прибывать к стенам, чтобы передать хлеб, провизию и цветы[91]. Другие с «арийской» стороны старались наладить поставки свежих продуктов на спешно организованные в гетто рынки, и евреи целыми семьями ходили по этим рынкам вдоль покрытых холстиной тележек и покосившихся столов, закупая еду и нужные вещи.

В ту первую неделю перед закрытием гетто, когда Адам и Ирена вместе шли по его улицам, мокрое белье, вывешенное из верхних окон, хлопало на осеннем ветру и поток людей незаметно уносил их за собой. В последний раз они шли вот так, открыто, не скрываясь. Ирена любила Адама, но ситуация с каждым днем усложнялась. Его фатализм и пассивность раздражали ее, и иногда они ссорились. Почему бы ему не уйти с ней? Он мог сегодня же покинуть гетто. Она бы организовала фальшивые документы ему, а также его матери и жене, если бы он захотел. Они смогли бы быть вместе. Но Адам не хотел или не мог этого сделать.

Вскоре охрану гетто ужесточили, и когда продукты в нем кончились, цены на них взлетели до небес[92]. Приобретенное на рынках конфисковали, и Ирену охватил ужас, когда она узнала, что дневная норма в гетто составляла ничтожные 184 калории[93]. Следовать правилам означало голодать, поэтому контрабандисты принялись организовывать ловкие схемы, посылая маленьких и проворных беспризорников перелезать через стены. Немцы в ответ натянули поверх еще строящейся стены колючую проволоку, насыпали битого стекла и стали стрелять в детей, перелезающих на другую сторону[94]. Ирена слушала, как кирпич громоздится на кирпич, и понимала, что с каждым днем стена, отделяющая их с Адамом друг от друга, становится все выше.

После проведения границ гетто еврейский госпиталь на улице Дворска остался на «арийской» стороне района. Тем несчастным, кто нуждался в медицинской помощи, теперь приходилось проходить из гетто через нацистские блокпосты. То же делал каждое утро и персонал больницы. Легонько целуя свою маленькую дочь на прощание сумрачным осенним утром, Ала Голуб-Гринберг всякий раз не знала, увидит ли ее вечером. Вероятность не увидеть была не так уж мала. Не нужно было слишком часто пересекать границу гетто, чтобы это понять. Но, как у главы отделения по уходу, у Алы не было выбора — в первую очередь этического. Вместе с группой из семидесяти пяти других врачей и медсестер она дважды в день проходила через это испытание.

Каждое утро в течение всего ноября персонал больницы ждал семи часов, собравшись на углу улицы Тварда. Они ждали сигнала, и каждый старался не думать о том, как выглядела эта улица до войны, когда здесь жили обеспеченные горожане, царила веселая суматоха и торговали еврейские магазинчики. Теперь же напуганные жители огибали углы зданий, как можно дальше обходя блокпосты, а дальше по улице немцы превратили большое здание синагоги в склад фуража и конюшню[95]. Ала была рада видеть доктора Хирцфельда, с пучками седых волос, заметных из-под солидной федоры, ежащегося в пальто от промозглого утреннего ветра. Людвик выглядел элегантно даже в гетто, даже после того, как, по догадке Алы, провел очередную ночь в кабаре за углом, где был завсегдатаем. Людвик Хирцфельд страстно любил джаз и старые песни о любви, а обаятельная кузина Арека Вера была одной из лучших певиц в клубах гетто.

Точно в семь часов персонал медленно подходил к контрольно-пропускному пункту на перекрестке Тварды и Злоты. Старая контора Ирены находилась неподалеку, и Ала могла, вытянув шею, увидеть вдалеке ее двери. Но после того как туда нагрянули немцы с целью проверить бумаги и у них возникло больше вопросов, чем ответов, Ирена быстро перебралась в другое отделение, расположенное далеко от гетто. Вокруг Алы равнодушные полицейские в поднятых шлемах толкали велосипеды вдоль мощенных булыжником улиц, на плечах у них привычно болтались винтовки. Для них начинался обычный рабочий день.

На блокпосте был установлен знак, предупреждающий на польском и немецком языках: Зона заражения тифом, вход строго по пропускам, и позади себя Ала услышала, как доктор Хирцфельд негромко проворчал что-то. Он часто говорил, что если кто-то хочет вызвать эпидемию тифа, то гетто подходит для этого как нельзя лучше. Сейчас больничный персонал был на переднем крае безнадежной битвы с болезнью. Каждый пятый из них в итоге заразится от своих пациентов[96]. Но до этого было еще далеко, и перед ними маячила другая, непосредственная, опасность. Им еще нужно было пройти через охрану, которая по одному вводила их, заломив руки за спину, в больницу. В то утро им не повезло. Это уже случалось раньше и будет происходить снова. Всякий раз их оставляли в синяках, дрожащими и напуганными. Когда они вошли в «арийский» квартал, стараясь побыстрее миновать пост, Ала заметила направляющуюся к ним небольшую группу молодых эсэсовцев. Она тут же опустила глаза. Не смотри на них, — молча приказала она себе. Но смотреть в сторону тоже не помогало, и у нее перехватило дыхание, когда приклад винтовки тяжело ударил в грудь одного из шедших впереди врачей. Он упал, и она отвернулась, лишь бы не видеть тяжелых сапог, бьющих по лежащему на земле телу. Все остальное было как в тумане. Еще больше прикладов. Еще больше сапог и криков боли, сопровождаемых грубой немецкой речью. Пока спешащие на работу горожане тревожно оглядывались на эту сцену, врачей построили в линию и заставили прыгать, все быстрее и быстрее, пока они не стали падать под общий хохот солдат и те наконец не ушли искать себе новое развлечение[97].

Вскоре и эти вылазки из гетто были запрещены, и Ала не могла сказать, что ей было жаль. В декабре еврейский госпиталь закрыли, персонал разбросали по маленьким больницам, но теперь этого не хватало, чтобы удовлетворить потребность во врачах, и ситуация в гетто стала стремительно ухудшаться[98]. К концу 1940 года гетто приобрело печальную славу кладбища для живых. Мария и Генрик Палестер жили в постоянном страхе обнаружения, но в любом случае это было лучше подобной альтернативы.

Все это являлось частью «окончательного решения еврейского вопроса», тогда еще не до конца осознаваемого, но приведенного в действие еще до капитуляции Варшавы. В уже упоминавшейся директиве руководитель СС Рейнхард Гейдрих[99] напоминал своим приспешникам, что «первой важной предпосылкой для достижения финальной цели будет концентрация евреев» в отдельных городских районах[100]. В «качестве точек концентрации могут быть выбраны только города, являющиеся железнодорожными узлами». Варшава была крупнейшим из таких узлов. Как только в Варшавском гетто было собрано местное еврейское население, стали прибывать выходцы из других мест. Все еврейские общины генерал-губернаторства, насчитывавшие менее пятисот человек, были упразднены, и их членам — если они выживали — приходилось переселяться в другие города. В конце концов сюда стали свозить даже немецких евреев, и перенаселенность стала катастрофической. Больше полумиллиона людей бросили умирать от голода в огороженной и охраняемой зоне.

Одним из них был Адам. Другой — Регина.

Никто особенно не удивился, узнав, что через несколько недель Ирена с присущими ей смелостью и находчивостью получила пропуск, позволявший ей постоянно находиться в гетто и свободно из него выходить.

Ирена дрожала от холода, но пыталась сосредоточиться. Rickettsia prowazekii. Бактерия. Pediculus humanus humanus. Вши. Комната была заполнена молодыми парнями и девушками, каждый старательно царапал что-то в полумраке на листках дефицитной бумаги.

Ирена обменялась через всю комнату встревоженным взглядом с Алой. В эти первые месяцы Ала сильно исхудала, взгляд ее темных глаз стал еще более пронзительным, а плохо сидящая одежда мешком висела на плечах[101]. В тот год ее дочери Рами исполнилось пять, и Ирена знала, что Ала живет со своими родителями, Моше и Ракелью, старшим братом Янеком и двухлетней девочкой из приюта по имени Далия в тесной квартире в доме под номером четыре за углом на улице Смоча.

Теперь Ала была официально назначенной юденратом старшей медсестрой гетто, и эта должность позволила ей получить пропуск и право передвигаться по огороженному кварталу в профессиональных целях даже после наступления комендантского часа. Она также возглавляла молодежный кружок, собиравшийся в доме номер девять по улице Смоча, и втайне организовала вместе с доктором Радлиньской и доктором Людвиком Хирцфельдом санитарные курсы и занятия по военно-полевой медицине вроде этой лекции[102]. Кое-кто из молодых евреев уже заговаривал о вооруженном сопротивлении. Среди них был муж Алы Арек, чудом уцелевший на Восточном фронте и вернувшийся в Варшаву. Арек, впрочем, не попал в гетто, а остался в окружающих город лесах, присоединившись к партизанам. Для актеров карьерные перспективы в гетто были туманны, да и дети в доме Алы уже начинали голодать, несмотря на уменьшившееся количество ртов. Ирена видела, как сильно все это сказывается на ее подруге.

Четко произнося каждое слово, доктор Ландау в очередной раз подчеркивал свою мысль, постукивая кусочком мела по импровизированной доске. В комнате тускло мерцала всего одна свечка, и лекцию он читал в полутьме. Но его мало заботили условия или тот факт, что сюда в любой момент могла нагрянуть полиция. Доктор Ландау был человеком строгим и бескомпромиссным, жестким, с грубоватыми манерами и чем-то напоминал Ирене сержанта, а то и генерала.

Санитария — это ключ к победе над надвигающейся эпидемией, — продолжал доктор Ландау, время от времени снова постукивая по доске, выделяя очередное предложение. — Быстрее всего тиф распространяется в стесненных условиях и перенаселенных кварталах, как это происходит у нас. Показатели смертности могут составлять от тысячи до нескольких тысяч человек в месяц, и мы будем работать над мерами противодействия…

Топот тяжелых сапог за дверью прервал его на полуслове. Кто-то, испугавшись, с шумом уронил на пол карандаш. Звук был страшный, но не непривычный; молодые студенты в темной комнате слышали за окном громкие крики и лающие приказы евреям покинуть их убежище. Raus! Juden raus! Из соседнего дома донесся пронзительный детский крик. Выстрелы. Плач.

В следующее мгновение группа снова повернулась к доктору Ландау. Куда им прятаться? Что делать дальше? Тот же снова указал на доску, строгим, тяжелым взглядом приковав каждого к месту, и продолжил объяснять: Заражение происходит, когда выделения бактерии Rickettsia prowazekii…

Топот стал удаляться дальше по улице, и только тогда одна из девушек начала трястись и рыдать. Она задыхалась в спазмах истерики. Другие пораженно наблюдали за ней. Ирена благоговейно смотрела, как доктор Ландау раздраженно повернулся к аудитории.

«Разве вы еще не поняли[103]»?

Множество удивленных глаз обратилось к нему. Только Ала выглядела спокойной. Ирену потрясла ее выдержка.

«Все мы здесь и днем и ночью находимся на передовой, — строго продолжил доктор. — Мы солдаты в войне, которая не закончится никогда. Мы — солдаты, и мы должны держаться. Здесь плакать нельзя!»

И затем, вновь взяв мел, он повернулся к доске и продолжил свое рассуждение, словно никто его не прерывал. На мгновение в воздухе повисло облачко белой пыли, но никто не осмелился кашлянуть, чтобы доктор не подумал, что они всхлипывают, пряча слезы. В полумраке раздавались лишь скрип карандашей по бумаге и объясняющий твердый голос доктора Ландау.

Присутствие Ирены Сендлер в гетто — на улицах или на этих тайных лекциях — не удивляло никого из запертых здесь ее старых друзей. Они также не удивятся, увидев здесь в тот день ее коллег из служб социальной работы — Ирку Шульц, Ядвигу Денеку или Ягу Пиотровскую. В конце 1940-го и начале 1941 года все четверо входили и выходили из гетто по несколько раз в день.

Все это начиналось не как запланированная операция. Как объясняла Ирена, она «была частым гостем этого закрытого района»[104]. Ирена бывала здесь с самого момента создания гетто. «Моя работа в городском департаменте здравоохранения и социальной помощи позволила без особого труда получить пропуск», — говорила она. Множество семей из тех, что она сейчас поддерживала, жили в крайне тяжелых условиях, и это было одним из поводов ее появления здесь. Но подлинная причина была глубоко личной: «Я знала, как страдают люди, оставленные гнить заживо за стенами гетто, и хотела помочь моим старым друзьям». Надо признать, дело было и в делах сердечных. Особенно она хотела быть рядом с Адамом. Его депрессия превратилась в безумный водоворот бессильной злости, и Ирена боялась за него. Чтобы выжить в гетто, он обязан был хотеть жить.

Доступ в гетто сделал возможным польский врач Юлиуш Майковский. Ирена знала его еще по университету и кругу доктора Радлиньской, и он был частью ячейки Сопротивления, находясь в контакте с профессором. Кроме того, доктор Майковский руководил отделением городского санитарного обслуживания в Варшаве и отвечал за препятствование распространению инфекции за стены гетто и утилизацию инфицированных материалов. Он попросту вписал имена четырех женщин — Ирены, Ирки, Ядвиги и Яги — в список медицинских сотрудников, допущенных к посещению гетто, и обеспечил им официальные пропуска, позволяющие свободно проходить через блокпосты. Немцы очень боялись заразиться свирепствующим в гетто тифом, поэтому поручили заботу о борьбе с ним менее «ценным» полякам.

У ворот гетто эсэсовцы тщательно изучали документы Ирены, засыпая ее вопросами и выкрикивая приказы. Ей всегда удавалось держать себя в руках. Теоретически никто из них не рисковал, появляясь здесь во второй половине дня, закончив все дела в конторе. В конце концов, документы были в порядке, даже если работа была вымышленной; да и, несмотря на то что Ирена, проходя по улицам гетто, надевала из солидарности нарукавную повязку со звездой Давида, еврейкой она не была.

У нацистов и правда не было к ней вопросов, кроме, разумеется, одной мелочи: зачем ей пересекать по несколько раз в день границу гетто и всегда через разные блокпосты?

Друзья Ирены в гетто голодали. Цены на контрабандные продукты питания были астрономическими, притом что евреям не разрешалось иметь на руках больше нескольких тысяч злотых[105]. Вдобавок охрана становилась все более жестокой. Часто, хотя и в основном по ночам, слышались выстрелы и крики, эхом отдававшиеся от стен в ночной тиши. «Насилие — дикие, животные «забавы» — было ежедневной реальностью», — с негодованием сообщали подпольные варшавские газеты[106]. По утрам мертвые тела лежали на улицах, их складывали друг на друга, прикрывая камнями и старыми газетами, ведь тряпье, служившее им одеждой, было нужнее живым.

Друзья Ирены своими глазами видели, как голодающие дети ежедневно умирают от тифа, болезни, от которой существовала вакцина[107]. Часто погибали ее друзья. Большая статья в газете «Информационный бюллетень» (Biuletyn Informacyiny), издаваемой Сопротивлением, сообщала, что в 1941 году «плотность населения [в еврейском квартале] была невероятной[108]. В одной комнате в среднем проживало по шесть человек; иногда, впрочем, число их доходило до двадцати… Невиданная перенаселенность привела к ужасающим гигиеническим и санитарным условиям. Повсюду царят голод и нищета». Генерал-губернатор Варшавы похвалялся тем, что голод является частью официальной политики: «Евреи умрут от голода и нищеты, и окончательным ответом на еврейский вопрос станет кладбище»[109] [110].

Разумеется, Ирена тоже занималась «контрабандой». Она была вынуждена приходить в гетто все чаще, потому что за один раз пронести удавалось совсем немного. Иногда это были продукты, иногда деньги. Время от времени она приносила с собой кукол, сделанных бывшим профессором Варшавского университета доктором Витвицким, для самых маленьких обитателей приюта доктора Корчака. Иногда, если позволяли условия, — несколько флаконов с вакциной для того, чтобы передать Але Голуб-Гринберг и Еве Рехтман. Цена была высока: если сначала тех, кто попадался, ждали арест и часто отправка в концлагерь, то к зиме нацисты подняли ставки и объявили, что в случае оказания помощи евреям — особенно передачи им продуктов — ответом будут массовые казни.

Друзья Ирены в гетто организовались так же быстро и уверенно, как и их товарищи и сограждане в городских муниципальных службах. Все они были социально ориентированными и идеалистически настроенными молодыми людьми, которых уже долгое время связывали узы дружбы и общего дела, и они решительно откликались на нужды людей. А нужды были ужасающими. Однажды утром в центр помощи беженцам прибежал восьмилетний ребенок, еврей. Он потерял рассудок. Когда его уносили воспитатели, он, не переставая, кричал: «Я хочу грабить, я хочу воровать, я хочу есть, я хочу быть немцем!»[111]. Каждый день навещая Адама, Ирене приходилось осторожно переступать через тела детей, умерших от голода или болезней.

Если на «арийской» стороне доступ к ресурсам и прикрытие Ирене и ее сотрудникам обеспечивали городские социальные службы, то в гетто действовала своя организация — созданный еврейским сообществом проект помощи сиротам под названием CENTOS (Centralne Towarzystwo Opieki nad Sierotami), руководил которым профессор психологии и адвокат, доктор Адольф Берман. Все более важной фигурой в CENTOS становилась подруга Ирены, Ева Рехтман[112]. Казалось, что в гетто она знает каждого. Ева руководила молодежным центром на улице Сиенна, 16, в одном из самых богатых и оживленных районов еврейского квартала, где находились детская больница и приют доктора Корчака[113].

В госпиталях и центрах помощи беженцам персонал ежедневно вел борьбу с болезнями и голодом. Но не всем в гетто приходилось так страдать; это не касалось особенно тех, кто жил в привилегированных районах гетто. Когда почти полмиллиона его жителей ослабевали от голода, местная «аристократия» — богатые промышленники, члены юденрата, командиры еврейской полиции, владельцы ночных клубов, высокооплачиваемые проститутки, общим числом около десяти тысяч человек, — буквально устраивали пир во время чумы. Всего в гетто было больше шестидесяти ночных клубов и кафе, и «вечерние оргии», по словам историка гетто Эмануэля Рингельблюма, «шли, не переставая»[114]. В доме на улице Сиенна, где работала Ева, помещалось одно из таких заведений, где выступления ансамблей сопровождало шумное пение посетителей.

Ала, пожалуй, лучше других знала, что собой представляли эти дикие вечеринки и ночные клубы в гетто. Как и ее муж Арек, ее мать и отец были известными еврейскими актерами и театральными режиссерами. Но самым знаменитым членом их семьи была кузина Алы по браку Вероника — Вера Гринберг, — больше известная в Варшаве как знойная актриса кабаре под сценическим псевдонимом Вера Гран. Мурлыкающие, эротичные песенки Веры еще до войны сделали ее звездой, и в гетто к 1941 году она была уже легендой. Офицеры гестапо, элита юденрата и даже эсэсовцы собирались в накуренных залах кафе Sztuka в доме под номером два по улице Лешно в нескольких метрах от ворот гетто, чтобы послушать в ее исполнении проникновенные песни о любви. Ее дуэты с Владиславом Шпильманом, чей образ увековечил фильм «Пианист» Романа Полански (основанный на воспоминаниях Шпильмана), собирали большую благодарную аудиторию, включая доктора Хирцфельда и Йозефа Зисмана, завсегдатаев этого места. От кафе было рукой подать до переехавшего в гетто главного отделения госпиталя из Чисте, теперь находившегося в доме номер один по улице Лешно. Многие доктора и медсестры приходили в кафе после работы, поэтому развлечения и социальная работа не всегда были друг от друга отделены[115]. Развлечения для богатых жителей гетто были основным способом сбора средств на благотворительность. Подростки из молодежного центра Алы играли на сцене пьесы для богатых посетителей, а на вырученные от продажи билетов деньги покупали на черном рынке еду и лекарства для детей. Когда приюту доктора Корчака понадобились средства, Ала убедила знаменитую кузину своего мужа спеть в благотворительных целях, и, как всегда, Вера собрала большой зал благодаря своей привлекательности и таланту.

«Пойдем со мной, — улыбаясь, убеждала Ала Ирену, — проведи ночь в гетто и посмотри, что происходит в кафе Sztuka». Как могла Ирена ей отказать? По меньшей мере дважды Ирена принимала рискованное приглашение своей подруги. Разумеется, это было запрещено, и попадись она там, ее могли казнить. Но Ирена и так рисковала по несколько раз каждый день, поэтому в том, чтобы рискнуть в очередной раз и провести вечер с друзьями — и с Адамом, — не было ничего особенного. В 1941 году такие смелые импульсивные порывы все еще будоражили ее и заряжали энергией. Личная опасность по-прежнему казалась Ирене чем-то абстрактным.

В дымном полумраке кафе до нее доносились песни Веры. Было приятно видеть, как Адам вновь улыбается. В гетто он улыбался нечасто, хотя с тех пор, как он начал преподавать в одном из молодежных центров, нависшая над ним тьма постепенно рассеивалась. Из своего волонтерского центра на Электоральной улице, 24, Адам кормил голодающих детей. Также он присоединился к Сопротивлению и распространял подпольные издания из близлежащего убежища. Беспокойство за них обоих — и Адама, и Еву — не давало Ирене спать по ночам. Оба по-своему боролись с отчаянием. Но Ирена заметила, что Адам перестал повторять, что жизнь в гетто не стоит того, чтобы жить, и стал более осторожен. Еве, когда она погрузилась в работу, тоже стало гораздо лучше. Работа спасала их обоих — работа и преподавание.

Когда Ирена была в ночном клубе, разворачивающиеся перед ней сцены ее просто ошеломили. Смеющиеся официанты разливали шампанское по бокалам гостей. Шампанское в гетто? Поверить в это Ирена смогла, только сделав первый глоток. Вокруг в суетливом водовороте кружились легкомысленные женщины в элегантных довоенных платьях, скользили вдоль маленьких столиков, раздавался звенящий пьяный смех, и кто-то поставил перед ней закуску из лосося. Где-то в толпе она заметила еще одного старого друга, еврейского актера Йонаса Туркова, чья талантливая супруга Диана Блюменфельд была одной из звезд заведения[116]. Ирена на мгновение вытянула шею, пытаясь рассмотреть его, но потом решила просто слушать. Пока Вера напевала что-то о несчастной любви и вечной тоске, Ирена как зачарованная смотрела на мир вокруг себя. «Все они плачут, — подумала она про себя[117]. — Все. Но не о том. Когда они уходили, гардероб в фойе был заполнен теплыми шубами, тогда как снаружи от голода и холода погибали дети. Когда ее рука коснулась руки Адама, он крепко сжал ее. Слова были здесь излишни.

Голос у Веры был чарующим, к тому же она была весьма хороша собой. Однако Ирена видела под этой блестящей оберткой готовую ужалить порочную женщину. Вера Гринберг была одной из тех, кто стремился выжить в гетто любой ценой. До друзей Ирены уже доходили слухи о предательстве звезды. Вера пела не только в гетто. Она также была главной достопримечательностью кафе Mocha на Маршалковской улице на «арийской» стороне, где развлекала увлеченных ею немцев. Но она не просто заигрывала с гестапо. Вера, как говорили, была частью группы евреев, сотрудничавших с оккупантами с целью лишить соседей и так все более сокращавшихся источников существования[118]. Со временем это предательство будет стоить жизни одной из подруг Ирены.

После этих «беззаботных ночей» днем Ирена вздыхала с облегчением, видя подростков из молодежного кружка, чей дух товарищества был ничуть не менее вдохновляющим. Однажды Ирена прибежала к Еве, едва дыша от волнения. Ее щеки покраснели от студеного ветра той особенно знаменитой холодной зимы. Иметь в гетто теплое пальто было настоящим благословением. Поздоровавшись, Ирена широко улыбнулась и сняла пиджак, показывая Еве, что она принесла, и та засмеялась при виде подарка. В тот день Ирене удалось пронести через блокпост три дозы вакцины от тифа. Иногда она проносила их в сумке с двойным дном. Иногда, как сегодня, в бюстгальтере с маленькими кармашками. У многих женщин сейчас были такие. В Варшаве того времени ходила шутка, что грудь у полячек после прихода немцев увеличилась вдвое.

Хлопая в ладоши от радости, Ева собрала внеплановое совещание. Они столкнулись с серьезной моральной дилеммой. Кому передать вакцину?[119] Ева опросила больше десятка молодых людей, в основном подростков и детей. Для них это решение было вопросом жизни и смерти, и Ева решила, что выбрать они должны сами. В наступившей тишине они обсуждали кандидатов и наконец выбрали троих. Дозы, решили дети, должны получить двое мальчишек, чьи родители умерли, и теперь они самостоятельно ухаживали за младшими братьями и сестрами, а также девочка из молодежного кружка, которая по ночам нянчила больных тифом ползунков, сама подвергаясь серьезной опасности.

Каждый день в гетто Ирена виделась с Алой, Евой и Адамом, а также с двумя старыми друзьями по кружку доктора Радлиньской Ракелью Розенталь и Йозефом Зисманом. Именно эти пять студентов и социальных работников, а также пожилой доктор Корчак стали ядром еврейского кружка Ирены.

Ракель работала на улице Павиа, всего в квартале к югу от Алы, и Ирена ни разу не встречалась с одной из них, чтобы потом не зайти поздороваться с другой. У Ракели был свой молодежный кружок, один из самых крупных и оживленных в гетто. На улице Павиа проживало больше двадцати пяти тысяч человек. Этот район еще до оккупации традиционно считался еврейским. Ракель работала с несколькими десятками молодых добровольцев, оказывая любую социальную помощь. Харизматическое обаяние Ракели и ее несгибаемое даже в гетто чувство юмора были причиной популярности ее кружка. Семья ее жила в одном из больших многоквартирных домов в том же районе, с детства окружая ее любовью, и Ракель твердо верила в силу детского смеха[120]. Мать маленькой дочери примерно того же возраста, что и Рами Алы Гринберг, Ракель организовывала игровые группы и импровизированные развлечения для маленьких детей из гетто. Но также все знали, что за улицей Павиа, где она работала, закрепилась мрачная слава. Именно ее имя дало название находившейся на углу гестаповской тюрьме Павяк, одному из самых страшных мест Варшавы.

Йозеф возглавлял молодежное общество на улице Огродова, считавшейся «гетто в центре города», совсем рядом со штаб-квартирой столь ненавистной еврейской полиции, и Ирена доставляла контрабандные припасы также и своему старому сослуживцу по социальной работе. До оккупации Йозеф считался в городе известным адвокатом, и не раз Ирена коротала время вместе с ним в коридорах суда, облокотившись на перила и обмениваясь шутками. Йозеф обычно защищал тех, кого незаконно выселили недобросовестные домовладельцы, а Ирена была одним из его любимых свидетелей. Она наслаждалась восстановлением справедливости и, как со смехом говорил Йозеф своим коллегам, могла быть очень убедительной. Между судебными слушаниями Йозеф рассказывал ей о лучших ночных клубах Варшавы, будто Ирену это могло заинтересовать[121].

Ныне адвокаты из гетто вызывали у Йозефа отвращение. Среди полицейских было немало адвокатов и даже судей, ушедших на новую службу в основном из корыстных побуждений и из-за финансовых возможностей[122]. Многие члены еврейской полиции, отчитывающиеся напрямую перед гестапо, приобрели печальную известность из-за взяточничества и жестокости. Сотрудники полиции патрулировали стены гетто, забирая жителей в соответствии с необходимыми квотами на трудовые работы, частенько не гнушаясь обчищать их карманы не хуже обычных грабителей.

Йозеф делал все, что было в его силах, чтобы хоть как-то сдерживать их растущую власть. Вместе с Адамом и Ареком он направил свои силы на помощь медленно обретающему форму еврейскому Сопротивлению[123]. С небольшой группой единомышленников Йозеф присоединился к подпольной социалистической прессе, распространявшей газеты и листовки, побуждая жителей действовать как внутри гетто, так и за его пределами[124].

Тайная ячейка Йозефа каждую неделю собиралась на улице Лешно в небольшом сарае для хранения садовых инструментов, позади старого дома приходского священника у костела Святой Марии[125]. Церковный участок окружал стены гетто, и с одной стороны на другую вел тайный ход. В самом углу длинного сада, сидя на перевернутых садовых горшках и задумчиво вертя в пальцах сигареты, зажигать которые запрещалось из-за опасности обнаружения, заговорщики составляли планы распространения листовок и обсуждали, как лучше проносить газеты незаметно для немцев. Очень часто среди них можно было видеть маленькую бесстрашную полячку — женщину, о которой все знали, что, если в гетто происходило что-то хорошее, она непременно приложила к этому руку. У Йозефа было легко на душе, когда он видел свою старую подругу Ирену Сендлер, сидящую вместе с ними здесь, в полумраке сада.

К зиме 1941–1942 года — началу второго года существования гетто — Ирена начала планировать новый, еще более смелый проект.

Женщины из контор социальной помощи на «арийской» стороне, встретившиеся той зимой у нее дома и собравшиеся вокруг стола на кухне, разговаривавшие, понизив голос, пока в спальне дремала мать Ирены, уже не были такими беззаботными, как раньше. Они видели достаточно, чтобы понимать, что может случиться, если их деятельность раскроют. Гестапо уже устраивало чистки в их конторах, а одного из их руководителей по службе отправили в концлагерь на востоке, печально известный Освенцим. Их срочные вечерние разговоры все чаще касались мер предосторожности. Когда группа расширилась, им пришлось взять конспиративные имена. Ядвига Денека стала Касей, а Ирена Иолантой. Риск обнаружения возрастал с каждым новым принятым в их круг заговорщиком, но тем не менее сейчас в нем было уже больше десятка сотрудников. Здесь, в этом тайном убежище, среди друзей, они по крайней мере могли вести себя открыто и искренне, но это не значило, что можно было расслабиться.

Ядро группы по-прежнему составлял маленький круг девочек доктора Радлиньской: Ирена Сендлер, Ирка Шульц, Ядвига Денека, Яга Пиотровская и ее сестра Янка Грабовская. Каждая из них время от времени проносила в гетто запрещенные вещи. Получение реквизиционных ордеров и передача продуктов и лекарств в гетто были сами по себе делом опасным, но теперь женщины планировали еще один вид тайных операций, в которых ставки были еще выше. Проблема была в том, что участвовать в них должно было как минимум шесть человек. Им нужно было привлечь в сеть еще несколько участников и снова решать, кому доверять. Особенно это касалось Яна Добрачинского. По поводу этого человека мнения в группе разделились.

Ян Добрачинский был руководителем одного из отделений Варшавского управления социальной помощи, и его родословная, казалось бы, делала его ключевым партнером Ирены и ее соратниц. Отец Яна, Валерий, вместе с доктором Радлиньской и другими профессорами из Свободного польского университета был одним из пионеров социальной работы в Варшаве. Он являлся директором одной из городских программ социальной помощи вплоть до своей отставки в 1932 году и после сорока лет службы все еще знал каждого в сфере социальной работы.

Но сын его был по натуре совсем другим человеком. Ян пошел по стопам отца, год спустя после его отставки присоединившись к социальной работе, но настоящей его страстью были писательство и религия. Ян никогда не принадлежал к левым кругам, никак не был связан с социализмом или кружком Хелены Радлиньской. Он был всего на несколько месяцев моложе Ирены, но вел себя уже как человек средних лет: консерватор, сторонник традиционных ценностей и набожный католик. Но больше всего Ирену отталкивали его политические взгляды. Ян долгое время был активным членом ультраправой националистической партии — той самой, ответственной за появление студенческих гетто.

В первую очередь это значило, что Ян был антисемитом. Он верил в Польшу для поляков — а поляками для него по определению могли быть только католики. Когда дело касалось пресловутого «еврейского вопроса», Яну нравилось думать, что он объективен. Однако он считал очевидным, что на некоторых людей следует наложить определенные ограничения[126]. У евреев, по его мнению, и так было слишком много власти. Они контролировали целые сектора экономики, не допуская туда поляков, и, насколько Ян мог предвидеть, такое положение дел все равно рано или поздно привело бы к конфликту. А чего еще евреи ожидали?

Хотя Ян тайно принадлежал к Сопротивлению, которое объединяло и правых, и левых, немецкое руководство находило его благонадежным. После первых чисток в службе социальной работы Ян был повышен до директора Отдела детской и подростковой защиты с функцией надзора за дюжиной учреждений и несколькими тысячами человек, получающих социальную помощь[127]. Именно здесь таился корень проблемы. Ян занимал как раз такой пост, настаивала Яга, что мог оказать им значительную помощь. По своим должностным обязанностям она регулярно контактировала с Яном, и им нужно было подумать о возможностях сотрудничества с ним. Ирена кивнула. И правда, пост Яна был серьезным преимуществом.

Препятствием были его политические взгляды. Ирена не была уверена, что может доверить ему все тайны. Ян уже знал, что они подделывали бумаги, чтобы обходить немецкие предписания. Он даже помогал им заметать следы — не от большой любви к евреям, разумеется, а потому что это было частью деятельности Сопротивления. Но Ирене и ее ячейке нужно было нечто большее, чем не мешающий союзник. Поэтому возник вопрос: сможет ли Ян Добрачинский рискнуть своей головой, чтобы помочь евреям? Ирене стоило большого труда не корчить гримасу отвращения всякий раз, когда она думала об этом человеке. Но также она не могла не замечать румянца, заливавшего щеки Яги, когда та с жаром защищала Яна от этой, по ее словам, клеветы. Ирена хорошо знала подругу. Неужели Яга была влюблена? Определенное влечение было очевидно[128]. Ирена, чья собственная семья описывала ее как «агностика с неиссякаемой любовью к жизни», замужняя женщина, влюбленная в женатого мужчину, не находила в этом ничего предосудительного[129]. Не ей было судить. Но Ян Добрачинский?

Целыми неделями Ирена спорила сама с собой. Она не доверяла Яну. Но она доверяла Яге, и та страсть, с которой подруга его защищала, значила для нее многое, и ссориться с Ягой Ирена хотела меньше всего. Тем временем в январе ситуация стала критической.

Как-то утром шеф немецкой полиции вызвал к себе Яна с очередным приказом. Он хотел устроить облаву на уличных мальчишек на «арийской» стороне. Отделения социальной помощи обязаны либо убрать детей с улиц, либо полиция просто уничтожит их как разносчиков болезни. Тиф опустошал гетто, и было лишь вопросом времени, когда он распространится дальше, за его пределы. Переносчиками, скорее всего, были эти маленькие вшивые попрошайки. От тифа уже умерло несколько немцев. Приказ начальника был ясен: обработайте детей и уберите их с моих улиц. Иначе эту проблему будут решать немцы. Яну не хотелось даже думать, как именно они будут ее решать.

В обязанности Яна входил надзор за размещением польских сирот и беспризорных детей в местных приютах. В его конторе хранилось множество анкет и, что еще важнее, уже просмотренных немцами свидетельств о рождении и записей о крещении для документирования происхождения детей. Тех из них, у которых документы были в порядке, быстро распределяли по городским приютам. Еврейским детям за пределами гетто делать было нечего, и социальным службам они, как правило, были неинтересны.

Первоочередная задача размещения и ухода за варшавскими детьми легла на плечи социальных работников в местных отделениях — в особенности на молодых девушек вроде Яги Пиотровской и Ядвиги Денеки[130]. Ян, по сути, проводил бо́льшую часть дня не на рабочем месте, а тайно работая на Сопротивление. Немцы же требовали, чтобы он находился в конторе массу времени. «За абсурдно низкую зарплату они хотят, чтобы я сидел там по десять часов», — жаловался он[131]. Но Ян быстро нашел способ обходить это требование. «Естественно, я не сидел там все время, а старался быть в конторе утром, в начале рабочего дня, и в его конце». Того, что он делал в перерывах, немцы, похоже, не замечали.

В этот раз Ян также отправился с работы в местные конторы, о чем Яга быстро сообщила Ирене и остальным. Группа прочесала город и привела беспризорников. Детей привезли в кузове грузовика в один из городских приютов, и план женщин состоял в том, чтобы вымыть их, дать осмотреть врачам и отправить всех — с одобрительным штампом Яна — в один из приютов, где они смогут поддерживать с детьми контакт в качестве социальных работников.

По всей Варшаве улицы были полны голодающими детьми. Лишения не ограничивались только гетто. Сироты и голод были жуткой частью повседневной военной реальности. С начала оккупации число осиротевших и брошенных детей, которых помещали в городские учреждения опеки, удвоилось. Если раньше социальные работники ежегодно отправляли в детский дом отца Бодуэна, одно из благотворительных церковных заведений, с которым сотрудничала Яга, примерно шестьсот детей, то сейчас детей было уже больше тысячи двухсот[132]. И не все из этих «дополнительных» шестисот детей были, строго говоря, католиками.

Иногда возникали, скажем так, определенные «сложности» — случаи, когда при подделке документов требовалась бо́льшая изобретательность, чем обычно. Обеспечивать бедные еврейские семьи социальным пособием — изначальный план Ирены и ее сотрудников — значительно осложнился, когда всех евреев заперли в изолированном квартале, и любая помощь им могла быть доставлена лишь после преодоления границы гетто. Группа Ирены уделяла все больше внимания способам поиска и оформления фальшивых документов, чтобы помочь тем евреям, которые были достаточно смелыми, чтобы жить на «арийской» стороне, создав для них новую «польскую» личность. В первую очередь для этого были нужны пустые или поддельные свидетельства о рождении, и здесь Яна и ее соратники действовали по-разному. Один из самых простых способов достать такое свидетельство был в то же время и самым печальным. Когда в одном из приютов умирал христианский ребенок, было важно сохранить это в секрете. Его имя и регистрационный номер присваивались очередному еврейскому найденышу.

Успешное проведение неприятной операции вроде этой требовало времени и терпения. Сейчас, в этот зимний день, комнату заполнили десятки тощих маленьких детских тел, девочек и мальчиков, пойманных при облаве. В суровое военное время дети отвыкали хихикать и смеяться, особенно эти. Бездомные сироты жили и умирали на улицах Варшавы, в том числе и на «арийской» стороне. Здесь же, в комнате, были самые выносливые, выжившие.

Ирена ходила между ними, тихо успокаивая. Она и сама была ростом не выше некоторых из них. Но как организатору ей не было равных. Отлаженная система работала так: одного за другим девочки в офисе остригали детей, собирали их одежду и отправляли мыться с щелочным мылом. Едкое мыло ело глаза, в помещении было очень холодно, но дети оставались пугающе тихими.

Яга и Ирена знали, что найдут среди этих детей мальчиков, чьи дрожащие обнаженные тела выдают их опасный секрет. Обрезание означало смерть. Шантажисты и хулиганы могли остановить на улице любого мужчину или мальчика, казавшегося им похожим на еврея, и приказывали снять штаны для проверки, часто с садистскими последствиями. Разумеется, среди беспризорников найдется хотя бы несколько еврейских детей. Самые отчаянные из детей в гетто, рискуя жизнью, перелезали через стену, надеясь, что смогут выпросить или выменять еды, чтобы прокормить себя и свою семью. Но женщины никак не ожидали, что из привезенных в тот день детей окажутся евреями почти половина. Опечаленное лицо Яги красноречиво говорило об одном: это конец.

Дети в грузовиках продолжали прибывать весь день, и, когда внезапно, без предупреждения, сюда нагрянула немецкая полиция для «наблюдения» за обработкой первых прибывших, Ирена и Яга обменялись отчаянными взглядами. Яга, жестом показывая на заднюю дверь, приглаживала платье, стараясь спокойно встретить вошедших. Ирена быстро кивнула. Двум маленьким мальчикам тут же помогли исчезнуть через служебный выход. Яга встретила приехавших с улыбкой и уверениями, что все в порядке. Увези их в дом к моим родителям, — успела она шепнуть Ирене, прежде чем отвернуться.

— Ты уверена?

Яга пожала плечами, словно говоря: А у тебя есть другая идея?

Двое испуганных детей, оставшихся без семьи, вошли ночью в дом на Лекарской улице, где Яга жила вместе со своими родителями, Марианом и Селиной; своей сестрой Вандой; ее мужем Янушем; и их маленькой дочерью Ханной[133]. Это была неслыханная дерзость. Дом Яги находился по соседству с немецким военным госпиталем и медицинским корпусом фольксдойче — на улице, днем и ночью кишевшей часовыми.

Но они не могли забрать домой всех детей. Никто из них не стал бы так рисковать. Когда поток прибывающих грузовиков иссяк, в последнем из них оказалось тридцать два определенно еврейских ребенка. И что с ними делать? Вернуть немцам? Это даже не обсуждалось. Следует ли им сказать Яну правду? Именно к этому все и идет, — мрачно поняла Ирена. Яга, казалось, была уверена, что у Яна — доброе сердце и он примет правильное решение, но Ирена все еще медлила. Она знала, что ее подруга не разделяет ее подозрений.

А что им еще оставалось делать? Нужно было найти для детей безопасные места, где они могли исчезнуть, и помочь в этом мог только Ян. Тридцать два ребенка в оккупированном городе не выведешь просто так через заднюю дверь. Достать в одно мгновение такое количество поддельных кенкарт (Kennkarte) — выдаваемых немцами основных удостоверений личности — тоже было невозможно. Спасти этих детей можно было лишь неофициально и в любом случае только при помощи Яна и при условии его молчания. Другого выхода не было. Они расскажут обо всем Яну, точнее, расскажет Яга.

Яну стало не по себе, когда он понял, о чем его просят. С одной стороны, Яга ему очень нравилась и он хотел помочь ей. С другой — он прекрасно понимал, что случится, если детей найдут немцы. В раздражении он подумал про себя, что не нуждается в объяснениях Ирены. И так ясно, что детей убьют. Наказанием за побег из гетто была смертная казнь, а эти дети были найдены на «арийской» стороне города. Да, он знал это. Но казнь грозила и всем, кто попытался бы помочь им скрыться[134]. Поэтому этот замысел, по мнению Яна, был крайне безрассудным.

В конце концов именно Ян должен был принять окончательное решение. Именно ему отдал приказ начальник полиции, и с него он потребует отчета. Если бы речь шла об одном-двух детях, то еще можно было рискнуть. Но не тогда, когда их было так много. Неужели женщины этого не понимают? Он надеялся, что хотя бы Яга осознает всю степень грозящей им опасности. Он не желал допустить запретную передачу в приюты тридцати двух обреченных сирот, в то время как немцы назначили его ответственным за эту операцию. Не хотел Ян просить и директоров приютов — старых друзей отца и своей семьи — принять так много детей без «арийских» документов.

Позвонив, он сказал немецкому инспектору правду. Да, здесь были еврейские дети. Несколько десятков. Когда он положил трубку, легко было понять, почему руки у Яна дрожали. Этот немец был выродком даже по нацистским меркам. Он мог прийти и просто расстрелять их всех на месте. Но Ян сделал все, что мог. Теоретически они могли договориться. Естественно, стоить это будет недешево — в случае с немцами бесплатно ничего не бывает, — но об этом он даже не упоминал. В запасе у Яна было двадцать четыре часа. Он потянет за кое-какие ниточки и позвонит «старому доктору». Он уже знал, что Ирена скоро будет в ярости. И было от чего: им придется тайком переправить детей обратно в гетто.

Пожилой отец Яна был другом «старого доктора» Януша Корчака, легендарного польского педагога и борца за права детей, который сейчас возглавлял переполненный приют, расположенный по соседству с молодежным центром Евы Рехтман[135]. Но Ева была не единственной в кругу Ирены, кто был расположен к этому симпатичному человеку.

Все девочки доктора Радлиньской души в нем не чаяли с самых первых дней в кампусе Свободного польского университета, где доктор Корчак преподавал вместе с профессором. Ядвига Денека училась в одной из его новаторских школ и считала его своим наставником. Ала Голуб-Гринберг тянула за семейные ниточки и даже устраивала, чтобы ее кузина Вера собирала деньги для детей доктора. Ирена же просто обожала доктора и его детей, возбужденно галдевших вокруг нее, когда она во время своих ежедневных посещений гетто приносила им конфеты или забавных еврейских кукол, сделанных доктором Витвицким в соответствии с их причудливыми пожеланиями. Доктора Корчака все они хорошо знали. Однако для Ирены это не облегчало тяжесть того, что должно было случиться.

Зимой 1941/42 года, чтобы передать доктору сообщение, не обязательно было входить в гетто. В нескольких его местах все еще работали телефоны — счастливый недосмотр, позволивший провести не одну спасательную операцию. Ян мог лишь надеяться, что доктор поможет им. Нужно было куда-то отправить детей. «[По] моей просьбе, — говорил Ян, — мой отец созвонился с ним»[136]. Если Ян сможет переправить детей обратно через стену и их не застрелят часовые, то согласится ли доктор принять сирот? Доктор Корчак согласился. Выбора не было ни у кого.

Чтобы спланировать эту операцию, у них имелось всего несколько часов. В участке стены в районе Муранув была небольшая брешь, которую немцы пока еще не заделали. А если и заделали, все равно нашлась бы другая. Сироты из гетто точно знали, где находится каждая такая дыра: возможным спасателям стоило просто расспросить их.

Ирена не могла поверить в то, о чем Ян говорил ей, и молча проклинала себя. Ей следовало подыскать другой вариант. Он и правда собирается отправить детей обратно в гетто? Она посещала этот ад по три-четыре раза в день и никогда не согласится на это. Только тот, кто понятия не имел о том, что там происходит, мог найти подобное трусливое, жалкое решение. Они долго бросались взаимными обвинениями и упреками. Позднее Ирена признавалась, что ссора была тяжелой. Ян был просто уничтожен. Ирена в своей ярости не жалела слов.

Но с немецким инспектором Ян все-таки договорился.

Предрассветные часы, когда еще не развеялась темнота, были бы идеальным моментом для задуманной скрытной операции. Но во время комендантского часа патрули на улицах будут стрелять на поражение. Ян знал, что поможет детям пробраться через дыру на ту сторону стены вечером, когда последние жильцы поспешат по домам и затаятся до того, как на улицах наступит тревожная тишина. На другой стороне, уверил Яна доктор Корчак, их будет ждать кто-то из приюта. Ян лично отправится с детьми к стене. Желая быть честным сам с собой, Ян, похоже, понимал, что его мучит совесть. Он знал, что от Ирены никакого сочувствия не дождется. Полная отвращения, она не желала иметь ничего общего с этим делом.

На улице дети придвинулись к нему поближе. Ян прислушивался к каждому шороху. Шаги могли означать катастрофу и провал всего плана. Шел снег, и любые звуки из-за этого казались громче, детское дыхание на морозе превращалось в облачка пара. Даже в перчатках Ян чувствовал, как мерзнут у него кончики пальцев, и пытался тереть их друг о друга в карманах, чтобы согреть. Оттого, что он напряженно вслушивался в каждый звук, голова у него разболелась, и, когда наконец они услышали, как чей-то голос произнес пароль, Ян невольно выдохнул. Впервые он понял, что с другой стороны стены всю операцию проводили сами подростки. Послышались негромкая возня и стук, и на мгновение в стене открылся небольшой проход. Детей не нужно было уговаривать. Быстро, один за другим, они устало улыбались Яну на прощание и скользили мимо него в тот, другой мир. Там была девочка с яркой ленточкой для волос. До свиданья, пан Добрачинский, — прошептала она. Был среди них мальчик в больших, не по размеру, ботинках, из-за которых он на мгновение споткнулся. Пара озорных мальчишек, которые, он не сомневался, еще до конца недели снова окажутся по эту сторону стены. Ян ждал, пока не услышал на другой стороне их тихие шаги. «За несколько минут до комендантского часа, — говорил затем Ян, — я лично сопроводил детей к стене гетто[137]. Каждый из них прошел на ту сторону, и таким образом они исчезли из официального списка уличных попрошаек».

Операция удалась. Когда Ирена пришла на следующий день в приют проверить детей, старый доктор уверил ее, что дети добрались к нему в целости и сохранности. Она знала, что должна чувствовать облегчение. Она пыталась понять логику решения Яна. Поскольку для Ирены это был полный провал. Никогда больше она не будет сидеть сложа руки, пока детей отправляют в гетто. В течение следующих месяцев она предпримет новые, еще более смелые шаги. Она будет проносить больше еды и лекарств, делая это быстрее и эффективнее. Ей вместе с Иркой Шульц удастся пронести в гетто больше тысячи доз вакцины. Остальные друзья и участники ее растущей и набирающейся храбрости сети — включая Ягу Пиотровскую — смогут доставить в гетто еще пять тысяч. Ирена будет проносить в нижнем белье пачки денег, а в сумке с двойным дном — лекарства. Люди по всему еврейскому кварталу уже знали, что Ирена — которую они в основном знали под конспиративным именем Иоланта — была женщиной, которая сможет справиться с чем угодно.

Ирена станет действовать еще активнее. И на этот раз не станет посвящать в свои планы Яна Добрачинского.

Ирка Шульц, начальница Ирены, покидая гетто, медленно отошла от блокпоста. Напряжение схлынуло. Так обычно все и случалось. Часто у ворот происходили страшные сцены, и Ирка считала, что ей повезло, если она не видела того, от чего весь день у нее потом разрывалось сердце. Где-то вдалеке раздался выстрел. Залаяла собака. Прогрохотал трамвай. Обычные звуки оккупированной Варшавы. Но когда она услышала звук дребезжащего под ногами канализационного люка, Ирка чуть не подпрыгнула от неожиданности. Это не значило, что звук был совсем непривычным; просто боль в сердце на сегодня стала неизбежной.

Шум повторился снова, тихое царапанье и безутешный детский плач. Быстро оглядевшись вокруг, Ирка опустилась на колени. Чтобы ухватить люк покрепче, она сняла перчатки и подняла крышку, испачкав юбку о грязный лед.

Ирка знала, что была лишь одна причина, по которой кто-то станет ползти через городские стоки: эти подземные каналы давно уже использовались еврейскими детьми и контрабандистами для того, чтобы перебраться на «арийскую» сторону и достать немного еды.

Ирка заглянула внутрь. От вырывающегося зловония на глаза набежали слезы, и она на мгновение отпрянула. Когда Ирка вновь повернулась к люку, из него на нее смотрело детское личико, истощенное голодом и несущее печать постоянного страха. У маленькой девочки были аккуратно уложенные светлые волосы и большие голубые глаза, она сильно исхудала и вся перепачкалась в грязи. Ребенок был слишком слаб, чтобы выбраться из люка. Ирка мягко подтянула ее вверх и, нагнувшись, прошептала в отверстие на тот случай, если за девочкой кто-то пробирался следом. Witaj! Czy est tu ktos? Здравствуйте! Есть тут кто?

Но девочка была одна. Может быть, она отстала от других, потому что двигалась слишком медленно. Сердце защемило, когда Ирка увидела прикрепленный к платью девочки тонкой швейной иглой клочок бумаги. На нем дрожащей рукой были выведены единственная цифра — возраст ребенка — и мольба матери к любому незнакомцу помочь ее дочери. Эту деталь Ирка запомнит навсегда.

Она видела, что девочка очень слаба. Но нужно было идти, чтобы по крайней мере отойти немного в сторону. Хулиганы-антисемиты и мелкие шантажисты рыскали по улочкам вокруг гетто в поисках любого, кто выглядел достаточно худым и несчастным, чтобы оказаться евреем. Евреи на «арийской» стороне были легкой добычей для вымогателей. Сохраняй спокойствие, — сказала Ирка себе. Иди медленно. Страх тебя выдаст. Родители, отправлявшие своих детей за стены гетто, учили их скрываться за лучшей из маскировок — счастливыми лицами. Ирка широко, фальшиво улыбнулась девочке, жестом показав ей тоже изобразить улыбку. Затем приложила палец ей к губам. Молчи. Глаза девочки от удивления стали еще больше.

Пока они шли в безопасную тень переулка, Ирка быстро прикидывала варианты действий. Девочке нужен врач. Ирка чувствовала, какой горячей и слабой была ее рука, и старалась не сжимать ее слишком сильно. Катастрофа. Слово упрямо засело в голове[138]. Единственным вариантом был приют на Новогродской. Там хотя бы есть медики.

Выстраивая свою систему, Ирена Сендлер готовилась к подобным ситуациям. Ячейка сталкивалась с таким уже не в первый раз. Они с удручающим постоянством находили изможденных еврейских детей с другой стороны стены и уже знали, что делать. Сначала Ирка как следует вымоет девочку и сообщит о ней Ирене. Затем она поднимет телефонную трубку и позвонит в детский дом отца Бодуэна. На этот раз она, может быть, спросит свою подругу Владиславу:

— Могу я забежать сегодня, чтобы отдать пальто, которое брала у тебя? — «Сегодня» означало, что дело очень срочное.

Начиная с июня 1941 года часть еврейских и польских заключенных направили в трудовой лагерь в маленькой деревне у реки Буг чуть более чем в ста километрах к северо-востоку от Варшавы. Неподалеку находился железнодорожный узел в Малькине, и зимой 1942 года узники работали в окруженных лесами гравийных карьерах.

В апреле 1942 года узникам нашли новую работу[152]. От узла в Малькине нужно было отвести новую железнодорожную ветку в виде небольшого зигзага, для чего вырыли длинные траншеи. Из близлежащих деревень забирали людей для обустройства бараков. Охранники, наблюдавшие за постройкой, были очень жестоки, и в день казнили не меньше двух десятков еврейских рабочих. Поле вокруг было усеяно мертвыми телами, которые по вечерам доставались собакам.

25 июня 1942 года строительство было наконец завершено: его результатом стал новый концентрационный лагерь. Центром его было длинное здание из кирпича и бетона, окруженное колючей проволокой. «Эсэсовцы, — вспоминал Ян Сульковский, польский узник, работавший на постройке лагеря, — говорили, что здесь будет баня…[153] Приехавший из Берлина специалист уложил плитку, он рассказывал мне, что уже занимался чем-то подобным». Здание так и манило к себе. Здесь были раздевалки с крюками для одежды и кладовыми, пост кассира, где можно было оставить ценные вещи, штабеля мыла и стопки полотенец. Для пользования услугами бани требовалось приобрести билет, цена которого будет составлять двадцать злотых[154].

Позже здесь должен был появиться лазарет Красного Креста с ярким красно-белым флагом, куда могли прийти те, кто был слишком слаб, чтобы идти в баню, и получить здесь специальное ускоренное лечение. Бутафорское депо с не менее вымышленным графиком прибытия и отправления поездов появится здесь только спустя несколько месяцев: еще одно звено в цепочке смертоносной лжи, о которой в конце концов услышали в Варшаве. 23 июля 1942 года, когда лагерь принял первых евреев из гетто, здесь была просто железнодорожная платформа для встречи прибывающих в Треблинку, и флаг, развевавшийся над крышей всякий раз, когда запускали газовые камеры. На платформе висел знак, на польском и немецком языках сообщавший:

Выносить детей из гетто теперь приходилось в страшной спешке. В первые часы депортации Ирена отчаялась, пытаясь связаться с Алой Голуб-Гринберг. В тот первый день она нигде не могла найти ее. Алы не было и в молодежном центре. Оглядев тихую комнату и аккуратно составленные полукругом стулья, Ирена вспомнила, как однажды сидела здесь вместе с Алой, слушая лекции доктора Ландау о тифе. Ирена пыталась найти Алу у нее дома на улице Смоча, в нескольких шагах от центра. Но и там ее не оказалось.

Утром второго дня Ирена уже места не находила от волнения. Алы не было даже в клиниках гетто, где она все еще была старшей медсестрой. Наконец кто-то сказал ей, что Ала уже на Умшлагплац. Сердце Ирены упало. Она пойдет на Умшлагплац. Она должна найти Алу.

На погрузочной платформе колючая проволока и жалкий вид несчастных толп поразили Ирену. Из глаз у нее хлынули горячие слезы, и она почувствовала, что ее тошнит. Тысячи тел были безжалостно прижаты друг к другу на летней жаре. Сильно чувствовался запах испражнений, пота и ужаса. Никаких залов ожидания, никаких удобств. Просто огромная грязная площадь под палящими лучами солнца, наполненная страхом и страданием. Она вглядывалась в толпу, вытягивая шею. Здесь она никогда не найдет Алу. Но она должна найти ее.

Где-то справа она заметила движение и вспышку чего-то белого. Встав на цыпочки среди толпы, Ирена вгляделась вдаль. Ей снова показалось, что она заметила промелькнувшие черные курчавые волосы, которые могли принадлежать только Але. Они тут же исчезли в колышущейся людской массе. И тут наконец она увидела Алу. Сразу за колючей проволокой на краю Умшлагплац из ниоткуда за несколько часов выросла импровизированная клиника. Вокруг нее суетились врачи и медсестры. Ала, всегда говорившая так тихо и мягко, с душой поэта, но духом бойца… Ирена тут же поняла, что Ала в то утро стала настоящей героиней гетто. Она была главным действующим лицом эффектной спасательной операции. Хитрости, проделанной с поразительной смелостью прямо под носом у немцев.

Начиналось все, впрочем, вовсе не как хитрость, быстро объяснила Ирене Ала. Но в итоге им пришлось выбивать клин клином. Ала рассказала Ирене, что, когда за день до этого по гетто разнеслась новость о предстоящей депортации, она сразу же поспешила в госпиталь. Еврейские врачи и медсестры — ее друзья и коллеги — тревожно толпились внутри. Может быть, персонал больницы пытался успокоить сам себя — это действительно просто переселение. Но Ала благодаря связям в подполье знала больше других. Она уже слышала истории о Хелмно и верила тому человеку, который рассказывал их. Но сейчас пункт назначения депортации мало что значил. Отправлять тех, кто был слишком слаб и болен, в трудное путешествие на восток было равносильно смертному приговору, вне зависимости от того, куда именно они должны были прибыть. Когда Ала проносилась мимо, кто-то схватил ее за руку: Ала, в депо сейчас организовывают походную клинику. Подумай о тех людях. Ала повернулась к тому, кто это сказал. Нахум Ремба был прав. Ала кивнула.

Нахум Ремба не был врачом. Ему было тридцать два года, и он работал клерком в конторе юденрата, заведуя финансированием и оформлением документов для ее клиник. И как Ала с Ареком, он и его жена, Хеня Ремба, были активистами еврейского Сопротивления.

Нахум был высоким темноволосым мужчиной, по натуре большим шутником, всегда мог рассмешить других. Але нравились его тонкое чувство юмора и несгибаемый оптимизм. Но в то утро было не до смеха. У Нахума появилась безумная идея. А что, если они с помощью настоящих врачей и медсестер организуют на углу площади Умшлагплац пункт «медицинской санитарии» и амбулаторию? Здесь потребуются, как объяснил он, ее храбрость и актерский дар. Нахум и Ала происходили из театральных семей, и внутрицеховые шутки там были обычным делом. Даже сейчас Нахум не мог обойтись без них. Ала, ни секунды не думая, согласилась помочь.

Так и поступили. Сделав вид, что у них есть разрешение на открытие временной клиники, они заняли место вблизи погрузочной платформы, огороженное колючей проволокой и открытое специально для оказания неотложной медицинской помощи. Они стали разыскивать тех, кто был слишком слаб или слишком юн для «переселения», настаивая на его лечении, а иногда даже на переводе в больницу. Они также найдут способ спасти важных членов еврейского Сопротивления.

Вскоре к ним в качестве «официального» связного с Сопротивлением присоединился худой двадцатилетний парень по имени Марек Эдельман, один из лидеров полувоенной группы, известной как «Еврейская боевая организация» (Zydowska Organizacja Bojowa, или ZOB). Марек, больше похожий на озорного уличного мальчишку, с черными, как смоль, волосами, стал одним из виднейших участников еврейского Cопротивления. Придет время, и именно он возглавит восстание евреев гетто. Но пока, летом 1942 года, в клинике Алы на Умшлагплац, Мареку было поручено координировать перемещение людей с площади в больницу гетто[177]. Имея связи в подполье, Марек Эдельман не питал никаких иллюзий насчет того, куда направляются грузовые вагоны, отходящие от Умшлагплац. Все начиналось как попытка спасти самых слабых, уязвимых и наиболее важных членов Сопротивления, но быстро превратилось в погоню за возможностью спасти всякого, кого только удастся.

То, что в итоге совершила эта «спасательная команда», оказалось поразительным. Нахум Ремба сыграл свою роль до конца. Он играл ради своей жизни и жизней других. Он убедил немцев, что является главным врачом гетто, а помогающая ему Ала — старшая медсестра при нем. Они подыграли уловке нацистов, выдававших происходящее за «переселение». Чтобы поддерживать эту иллюзию, самодовольные немцы потакали «одураченным», как они думали, еврейским медикам. Главной целью оккупантов было следить за порядком во время транспортировки, поэтому убыль из числа депортируемых нескольких евреев ничего не значила.

За несколько дней Нахум Ремба стал самым известным человеком на Умшлагплац, и его авторитет главного врача гетто — вместе с белым халатом и врученными в нужные руки взятками — был неоспорим даже для немцев. Он и Ала настаивали на освобождении тех, кто был слишком слаб или мал, чтобы ехать. Они реквизировали машину «Скорой помощи» и загружали в нее взрослых и детей. Марек Эдельман сновал среди толпы с карманами, набитыми подписанными Алой документами, свидетельствующими, что счастливый обладатель такой бумаги слишком болен, чтобы путешествовать.

Конечно же, они не могли спасти всех. Тем летом и в начале осени с площади было отправлено в лагеря больше трехсот тысяч человек, а этой маленькой группе удалось спасти во время образовавшегося трехнедельного окна только двести или триста. Но важен был каждый. Это были жизни, эхом отозвавшиеся в цепи поколений. Среди спасенных были дети из приюта номер 27 на улице Тварда, которых немцы планировали отправить в Треблинку. Ала и Нахум вытащили с Умшлагплац бойца Сопротивления по имени Эдвин Вайс. Старого друга, Йонаса Туркова, еврейского актера, который хорошо знал кузину Алы Веру Гран и Ирену Сендлер[178]. Ала лично выхватила из толпы одну из младших сестер Йонаса.

Йонас запомнил потрясающую, безрассудную смелость Нахума Рембы в тот день. На Умшлагплац Йонаса сдавило напирающей толпой, которую загоняли в окруженные колючей проволокой загоны. И вдруг среди них появился Нахум со спокойной улыбкой на лице, излучая уверенность и спокойствие. Йонас знал, что любого, кто подойдет к немцу с таким видом, тут же пристрелят. Он и другие регулярно были свидетелями этого. На погрузочной платформе ответом на любой еврейский вопрос была пуля. Но Нахум не задавал вопросов, он раздавал приказы. Этот слишком слаб, чтобы отправлять его на восток, — будет говорить он, указывая на человека в толпе и добродушно пожимая плечами, словно не испытывая к нему особенного интереса. Нахум помнил главную мудрость гетто: никакого страха и печальных лиц. Те, кого он выдергивал из толпы, сразу же отправлялись в лазарет. Одним из них был Йонас. Жизнь или смерть, случайность судьбы.

В устроенном на площади лазарете Ала приказывала «больным» лечь в постель. Медсестры вокруг Йонаса суетились, накладывая свежие бинты. Все это походило на сон. Может быть, он уже умер? Но тут на пороге появился немецкий солдат, и Йонас понял, что он по-прежнему находится в гетто. Пока немец не ушел, Йонас лежал тихо, съежившись под одеялом. Наконец раздался сигнал, что все чисто. Двери временной клиники закрылись. Затем подъехали машины «Скорой помощи», чтобы забрать их в стационарную больницу.

Но это было еще не все. Гарантий безопасности в клинике — особенно в клинике — не было никаких. У двери хладнокровные немцы и их безжалостные подручные-украинцы придирчиво проверяли пациентов. Человек, лежащий рядом с Йонасом, выглядел, по их мнению, недостаточно больным. На таких, как он, сразу обрушивался приклад винтовки, и Йонас слышал страшные крики, когда человека поволокли к погрузочной платформе. Ала и Нахум в ужасе наблюдали за этим. Она приказала своим медсестрам сделать все, но не допустить, чтобы они потеряли хотя бы еще одного человека. Мы сломаем им ноги, если они будут выглядеть здоровыми. Объясните им это. Все ради того, чтобы убедить немцев[179]. В клинике раздавались и непритворные крики боли, но Ала не могла потратить несколько последних драгоценных доз успокоительного. Оно было нужно для детей. На ее тонкой фигуре развевался довольно просторный белый халат, и не единожды Ала делала что-то смелое и отчаянное. Именно для таких случаев она приберегала успокоительное. Шумным и напуганным детям, не способным симулировать болезнь, помогали заснуть, чтобы спасти их, поскольку охрана с малышами обращалась особенно жестоко[180]. Детей бросали на землю, схватив за пятки, били о стены вагонов, пока у них не разбивались головы, а матери в это время бились в истерике. Поэтому Ала, сунув самых маленьких под халат, проходила мимо часовых с детьми под мышкой, чтобы спрятать их в машинах «Скорой помощи». Она и Ремба отвлекали водителей, а Ала укладывала младенцев внутрь[181]. Ей всего лишь нужно было доставить их Ирене.

Безумная уловка Алы и Нахума действовала в течение нескольких недель. Ирена приходила к Але каждый день, спрашивая, чем она может помочь. Теперь на погрузочной платформе матери без раздумий доверяли своих детей Але, которую все звали не иначе как «добрая фея». Ала и Нахум работали на платформе по шестнадцать часов в день. Они неотлучно были здесь, постоянно находились в движении. Это означало, что они стали одними из последних невольных свидетелей трагедии в гетто, случившейся днем 6 ноября. В то утро в качестве прелюдии к полной ликвидации «маленького гетто» эсэсовцы пришли за детьми в приют доктора Корчака[182]. Среди почти двухсот его подопечных были и те тридцать два еврейских ребенка, которых Ян Добрачинский вернул в гетто через брешь в стене меньше года назад. Об этих мальчиках и девочках Ирена всегда думала как о своих.

Слухи о том, что приют доктора Корчака будет ликвидирован, разнеслись по гетто с девяти утра. Ирена обычно приходила в приют днем, когда ее работа была закончена и начиналась погрузка на Умшлагплац. В тот день, когда это случилось, она пришла гораздо раньше обычного[183]. Ирену в приюте все знали, и она была одним из любимых детьми гостей на их любительских театральных постановках. Дети визжали от удовольствия при виде ее маленьких подарков и комичных выходок, и она всегда останавливалась, чтобы уделить минутку «своим». Когда Ирена услышала, что детей собираются отправить в лагерь, она устремилась к улице Сиенны, надеясь успеть застать там старого доктора, чтобы предупредить его об этом или помочь[184].

Но в приюте уже раздавали приказы эсэсовцы. «Детей должны были забрать одних», — вспоминал один из свидетелей, и доктору Корчаку дали пятнадцать минут на их сборы[185]. Но он упорно отказывался уходить. «Вы же не бросите больных детей ночью, — упрямо твердил он дрожащим от волнения и ярости голосом, — вы же не оставите детей одних в такое время»[186]. Возглавляющий группу офицер СС рассмеялся и сказал профессору, что, раз уж он так хочет, пусть отправляется вместе с детьми, и с добродушным видом попросил держащего скрипку двенадцатилетнего мальчугана сыграть по пути что-нибудь веселое. Так дети и отправились из приюта, напевая песни[187].

Путь к платформе через гетто с юга на север был нелегким, для детей он мог занять не меньше трех-четырех часов[188]. Ирена первая увидела их выходящими из-за угла Железной и поворачивающими на улицу Лешно. День был изнурительно жарким, «безумно душным», говорила она потом, и детям периодически нужно было останавливаться и отдыхать, но, повернув за угол, они продолжили уверенно маршировать[189]. Ирена тут же поняла, что доктор скрыл от детей всю грозящую им опасность. Встревоженные горожане держались подальше от перекрытых улиц, и Ирена вспоминала впоследствии, что прохожих были единицы. Те, кто отважился выходить на улицу, старались идти быстро, пригнув голову и не попадаться немцам на глаза. Но множество людей в тот день, включая Йонаса Туркова, смотрели из окон или из-за стен домов в изумленном молчании на доктора и его детей, идущих из гетто к платформе[190]. Лицо доктора Корчака выглядело застывшей маской напряженного самоконтроля, Ирена знала, что он очень болен и как тяжело это ему дается. Но в то утро спина доктора была прямой, и он нес на руках одного из уставших малышей. Может, я сплю? — крутилась мысль в голове у Ирены. — Возможно ли такое? В чем вообще могут быть виновны эти дети?[191] На углу пустынной улицы она встретилась взглядом с доктором. Он не остановился поздороваться с ней, не улыбнулся и не сказал ни слова. Доктор просто продолжал идти. Дети дисциплинированно вышагивали рядами по четыре человека, наряженные в свои лучшие, праздничные одежды. И тут Ирена заметила, что несли самые маленькие.

В руках они стискивали кукол, которых сделал для них доктор Витвицкий[192]. Ирена сама проносила их через блокпосты. Она раздавала их в молодежных центрах, и когда детям позволили взять с собой в дорогу всего по одной вещи, они выбрали их. «Сжимая в маленьких ручках этих кукол, прижимая их к сердцу, они шли в свою последнюю прогулку», — говорила Ирена[193]. Она знала то, чего не могли знать они. Что они отправляются на погрузочную площадку и далее на казнь.

На Умшлагплац охранники уже загоняли депортируемых кнутами и прикладами винтовок по сто — сто пятьдесят человек на огороженную территорию[194]. Немецкие полицейские, их украинские и еврейские подручные возвышались над головами детей, угрожающе выкрикивали приказы. Здесь, на самом солнцепеке, после хаоса и избиений, дети вместе с доктором Корчаком ждали вечерней погрузки в вагоны[195]. Пойдет ли Ирена вместе с ними хотя бы до границы площади? Если бы она это сделала, то смогла бы увидеть Алу и Нахума.

Нахум и Ала увидели детей в последний момент, когда погрузка уже началась. Нахум в ужасе побежал к доктору, пытаясь его остановить. По словам свидетелей, Нахум Ремба был одним из последних, кому удалось поговорить с доктором Корчаком и Стефанией перед отправкой. На этот раз обычное спокойствие изменило ему, он был в отчаянии. Он умолял старого доктора пойти вместе с ним и поговорить с немцами. Мы можем уговорить юденрат отложить отъезд, доктор. Пожалуйста, пойдемте со мной. Мы остановим это безумие. Но доктор Корчак лишь грустно качал головой: Я не могу оставить детей[196]. Он знал, что, как только отвернется, немцы загонят детей в ожидающие их вагоны и ему никогда не позволят присоединиться к ним.

Напуганные дети повернулись к доктору Корчаку, не понимая, что им делать дальше. Он печально взглянул на Нахума последним долгим взглядом. Затем, повернувшись к гетто спиной, Януш и Стефания спокойно ввели детей в вагон, и доктор вошел туда же вслед за ними. Каждой рукой он держал за ручку пятилетнего ребенка. «Эта картина всегда будет стоять у меня перед глазами», — говорил Нахум о достоинстве доктора и еще большем достоинстве детей, доверившихся ему в этот последний раз[197]. «Они не просто вошли в вагоны — это был организованный молчаливый протест против неслыханной, изуверской жестокости». Нахум смотрел, как дети молча заполняют лишенные окон вагоны, чьи полы уже были посыпаны негашеной известью. Когда двери прижали друг к другу груду маленьких тел и плотно закрылись за ними, веселый, жизнерадостный актер беспомощно опустился на платформу.

Ирена, потрясенная увиденным до глубины души, не находила слов. «Вспоминая о той печальной процессии невинных детей, марширующих навстречу собственной гибели, — говорила она после, — я гадала, разве может сердце любого, кто видел такое, не разорваться от горя… Но нет, даже это нас не сломило»[198]. «В тот вечер, собрав последние силы, я едва смогла дойти до дома, — говорила она позднее, — и там у меня случился нервный срыв…» Напуганная отчаянием дочери, мать Ирены не нашла иного выхода, кроме как вызвать врача с успокоительным. «Из всех моих драматических переживаний военного времени, включая пребывание в тюрьме Павяк и пытки на улице Шуха, и то, как на моих глазах погибали мои друзья… ничто не произвело на меня такого впечатления, как тот последний поход доктора Корчака и его детей», — без всякого сомнения говорила Ирена[199].

Нахум и Ала продолжили храбро сражаться каждый день на железнодорожной станции. Утро за утром Ала собирала свои силы и погружалась в работу, объединившую ее с Иреной в самом начале, в спасение детей. Но ночью, после того как грузовые вагоны начали свой скорбный путь на восток, в те часы, когда еврейская полиция еще не пришла за следующей партией для депортации, Ала лежала в тусклой мансарде на улице Смоча, думая о будущем. Однажды вечером в начале августа Ирена навестила ее здесь. Из окна маленькой комнаты открывался вид на крыши гетто. Две старые подруги сидели рядом, держа друг друга за руки и наблюдая за тем, как садится солнце. Ала была печальной и серьезной. Ирена же упрашивала ее.

Рами находилась в безопасности на «арийской» стороне. Арек был с партизанами в варшавских лесах, в составе еврейской боевой группы, готовой к вооруженному сопротивлению. Ала находилась в постоянном контакте с подпольем и могла покинуть гетто в любой момент. Ирена уже нашла для нее безопасное место. Если потребуется, она спрячет Алу у себя. Она просила подругу позволить помочь ей: Ала, в этом конверте все нужные бумаги. Возьми их. Ала оставила лежать их нетронутыми на столике между ними. Ирена, посмотри на меня. Ала была худой, смуглой женщиной, к лету 1942 года уже перешагнувшей за сорок, с выраженными еврейскими чертами лица, и Ирена не могла не понимать, что их скрыть не получится. Если немцы захотят увидеть Алу лично, документы будут бессильны.

Но не только поэтому Ала оставила бумаги нетронутыми. «Она вела тихую, но упорную битву с самой собой», — вспоминала Ирена о тех часах, которые они провели вместе тем вечером[200]. «Я понимала ее. Ее ребенка не было рядом с ней, муж [Арек] был далеко в лесах, сражаясь с оккупантами, но она любила это место — то, где была ее работа, люди, за которых она отвечала, больные, дети и старики». Ирена знала это, потому что и она, подобно Але, вела тихую, но упорную битву внутри себя, разрывалась между необходимостью спасти детей и желанием просто сбежать с Адамом.

Але нужно было подумать и принять решение. Она не могла уйти прямо сейчас, когда в ней нуждалось так много людей. Другие вокруг нее приняли иное решение, и Ирена пыталась убедить ее: В том, чтобы остаться в живых, нет ничего постыдного, Ала. Друзья Алы уже уходили. Двоюродный брат доктора Радлиньской и давний соратник Алы доктор Людвик Хирцфельд покинул гетто, бежав через крипты под костелом Всех Святых, с помощью Яна Жабинского, работника Варшавского зоопарка и офицера Армии Крайовой. Многие беженцы прятались на территории зоопарка в опустевших клетках для животных, и Ирена была здесь частым и желанным гостем[201].

Ала не могла винить доктора. Она вообще была не из тех, кто мог винить других, когда ставки были так высоки. По ее мнению, речь здесь не могла идти о чем-то правильном или неправильном: дело было только в велениях совести и силе обстоятельств. После того как Ирена ушла, пообещав вернуться за окончательным ответом, Ала еще долго не спала, раздумывая. Конверт Ирены все еще лежал на столе. Наконец Ала решилась. Взяв огрызок карандаша и разгладив листок бумаги, она начала писать то, что могло стать ее последним письмом. Оно было адресовано Ядвиге Стжалецкой, подруге и директору приюта на «арийской» стороне, где заботились о Рами. Слова эти были прощанием матери с маленькой, горячо любимой дочерью. «Я отдаю своего ребенка в ваши руки, заботьтесь о ней, словно о собственной дочери», — написала она[202]. И потом наконец коснулась лежащих на столе документов. Она знала, что никогда не воспользуется ими. Ала тщательно уложила бумаги в сумочку. Утром она отдаст их случайной прохожей на улице — последний дар жизни. Как позднее сказал про Алу Людвик Хирцфельд, «она разрывалась между инстинктом матери и долгом медсестры и социального работника. Последний победил, и она осталась с сиротами»[203].

Когда облавы стали приближаться, даже Адам наконец согласился, чтобы Ирена с помощью своих связей в подполье вывела его и его уцелевшую семью из гетто. Адам, конечно, сопротивлялся. Как и другие еврейские друзья Ирены, он был настроен продолжать работать и помогать детям. Эту работу Ирена больше других могла понять и оценить. Общее обязательство помогать бездомным и сиротам в гетто объединяло их, и наблюдение за тем, как Адам заботится о них, лишь усиливало любовь Ирены к нему. Но дело было не только в детях. Его нерешительность подпитывали и сложные семейные отношения.

Именно об этом весь июль снова и снова говорил Ирене нахмуренный лоб Адама, и она пыталась унять свою тревогу. Иногда тревога смешивалась с чем-то вроде ревности. Ночами в своей узкой постели, слушая трудное дыхание матери, Ирена молилась. Ее губы беззвучно шептали слова, когда она просила о жизни — и любви Адама.

К концу месяца все стало еще хуже. Когда в конце июля в Варшаве застрелили тетку Адама, Дору, по-видимому, неподалеку от того дома, которым она и дядя Якуб владели вместе с членами семьи Микельберг, Адам был шокирован[204]. После того как семья узнала о гибели в Отвоцке его восемнадцатилетней кузины Йозефины, застреленной нацистами, их парализовал страх[205]. Сколько времени еще должно пройти, прежде чем очередной жертвой немцев или их депортации станет, например, мать Адама? Ирена без устали убеждала его, что сможет найти безопасное убежище для него и Леокадии, и Адам наконец сдался.

Спасение Леокадии было делом опасным, но осуществимым, и тем же летом мать Адама покинула гетто. Самым трудным было пересечь границу, но, когда женщина оказалась на арийской стороне с новым удостоверением личности, ее выживание целиком и полностью зависело от того, насколько убедительно она будет играть роль полячки. В любом случае обрезанному еврейскому мужчине, чью религиозную принадлежность можно было определить без труда, грозила еще большая опасность. Спасение Адама стало проблемой еще и по другой причине. Хотя новые польские документы превратили его в поляка Штефана Згжембского, внешность явно говорила о другом. Адаму нужно было скрываться постоянно и ото всех, кроме своих кураторов и — если она сможет устроить это — самой Ирены. Она отчаянно хотела найти для него безопасное место, где они смогут быть вместе, и это было самым сложным элементом уравнения.

Поэтому Ирена обратилась к одной из своих старых университетских подруг, уже вовлеченной ею в свою сеть. Мария Кукульская заведовала «комнатой экстренной помощи» для спасенных детей, расположенной в районе Прага в просторном доме, который она делила с дочерью-подростком. Поднимаясь по лестнице в дом Марии, Ирена спрашивала себя: «Может ли она просить об этом друга, даже такого храброго и дорогого для нее?» Она не станет притворяться. Она попросит ее рискнуть своей жизнью и жизнью дочери, чтобы спасти Адама. От страха у нее мороз шел по коже. Она сжимала в ладонях чашку горячего чая, который предложила ей Мария. Та посмотрела на подругу и вдруг рассмеялась. Ты же любишь его, ведь так? Ирена тоже рассмеялась и кивнула. В этом случае вопросов больше не было. Разумеется, Адам сможет поселиться в свободной спальне Марии.

Тем летом Регину Микельберг, как и многих других на Умшлагплац, затолкали в железнодорожный вагон. Как только за плотно прижатой друг к другу массой людей захлопнулась дверь, Регине стало плохо. Пока вагон медленно удалялся от Варшавы, криков ужаса и растущего зловония для хрупкой тридцатилетней женщины было уже слишком. У нее все еще была сестра в гетто. У нее все еще была семья. И возможно, если она действительно была первой женой Адама, у нее все еще был муж, которого она может вернуть, несмотря на то что связи между ними сильно ослабли. Какова бы ни была правда, Регина знала Адама и Ирену, и отчасти именно это спасет ей жизнь. Только бы ей освободиться, а уж Янка Грабовская и Ирена найдут, где ее спрятать. В удушающей жаре тесно набитого вагона тусклый свет падал только через маленькое вентиляционное окошко. Оно было очень узким, но и Регина была девушкой стройной и упрямой. Она подтянулась, а мужчина внизу позволил ей поставить ногу ему на плечо. Его печальный, понимающий взгляд заставлял ее рискнуть. Мощным рывком Регина протиснулась через окошко, скатившись на рельсы. Не оглядываясь, она побежала назад в темноту, пока громыхающий поезд удалялся в сторону Треблинки.

Ирена пробовала найти Ракель Розенталь, еще одну девушку из круга доктора Радлиньской и лидера молодежного центра, и на сердце у нее становилось все тяжелее. Ее нигде не было. Это означало, что она могла быть в тех страшных вагонах, отправляющихся на восток. Сердце Ирены сжалось при ужасной мысли: скорее всего, Ракель — яркая, шумная Ракель — добровольно отправилась с депортированными, в надежде разыскать свою пропавшую пятилетнюю дочь. Как и все в гетто, она жила в ежедневном кошмаре. Стоило ей отвернуться, и вся семья исчезла на Умшлагплац. У Ракели был мощный мотив последовать за ними.

Потеря дочери выбила Ракель из колеи. Это горе усиливал еще один неумолимый факт. Исчезновение ее дочери было обстоятельством, позволившим ей пережить то лето. Во время облав «мало кто беспокоился о детях», рассказывала одна молодая еврейская женщина[206]. Дети «слонялись вокруг, невидимые в толпе» во время уличных «селекций». Матери с детьми и все, кто был старше тридцати пяти лет, сразу же отбирались для отправки на железнодорожную станцию. Дети, которые слишком хорошо понимали, как высоки ставки, бежали от своих родителей, чтобы спасти их. «Какими же мудрыми и понимающими были они, эти крошки, — вспоминает та молодая женщина, — пытаясь убедить своих матерей жить дальше без них».

Ирена искала, искала и в конце концов потеряла надежду. Но Ракель по счастливой случайности оказалась тем летом среди выживших. Прикрепленная к рабочей команде, уходящей каждое утро за стены гетто для рабского труда, Ракель оцепенела от горя. И Ирена была права насчет того, что она даже не станет беспокоиться о собственном выживании. Она не пошевелит и пальцем ради спасения своей жизни после того, как не смогла уберечь свою дочь. Однако другие члены рабочей команды были решительно настроены бежать, и в конце смены, когда охрана на мгновение отвернулась, молодой человек наклонился к ней и быстро прошептал: Мы покидаем гетто. Будь готова. И вдруг все вокруг бросились кто куда, и Ракель обнаружила, что стоит на незнакомой улице «арийской» стороны города. Больше всего она хотела найти свою дочь. Где искать ее, она не знала, поэтому просто бродила весь вечер по улицам, готовая умереть и желая, чтобы кто-нибудь застрелил ее. Близился комендантский час, и ждать ей оставалось недолго. Но вдруг какая-то девушка, перебегавшая дорогу, остановилась прямо перед ней. Ракель! Ракель подняла глаза и узнала полячку, с которой встречалась несколько раз еще до войны на собраниях социалистической партии. Молодая женщина — сейчас, как и Ирена, участник Сопротивления — тут же поняла, в какой опасности находится Ракель. Пойдем со мной, я знаю безопасное место, где мы можем спрятать тебя. Ракель безропотно позволила отвести себя туда.

Ирена неделями искала свою подругу после ее исчезновения из гетто, но все впустую. Однако, как и Але, Ракели было суждено стать героиней. Она присоединилась к своей польской подруге на «арийской» стороне и всю войну будет яростно сражаться в Сопротивлении.

Оставалась еще Ева Рехтман. Как и Ала, Ева не могла оставить детей своего молодежного кружка — только не теперь, когда даже малышей ежедневно увозили в лагеря. По словам Ирены, Ева была «их матерью, отцом, сестрой и другом… Они же, в свою очередь, были для нее величайшим утешением»[207]. Из четырех подруг, сидевших словно целую вечность назад за столиком уличного кафе, смеясь и болтая, Але, Ракель и Ирене — если не считать их личных трагедий — повезло, повезло остаться в живых. Еве тем страшным летом посчастливилось меньше.

«В тот, казалось бы, чудесный теплый день, — вспоминала позднее Ирена, — орды вооруженных до зубов немецких солдат оцепили «маленькое гетто», где работала Ева[208]. Она вместе с сиротами оказалась в ловушке среди перекрытых улиц. Ирена, едва услышав об этом, собрала людей для спасательной операции, готовая рискнуть чем угодно и придумать самый дерзкий план, но спасти Еву и детей от депортации. У нее в распоряжении была даже и не нужная пока на Умшлагплац машина «Скорой помощи». Пока Ирена искала Еву по всему гетто, руки ее дрожали. Может быть, им снова удастся уловка с Умшлагплац. Может быть, она сможет убедить охранников, что Ева слишком слаба, чтобы ехать. Или они ее где-нибудь спрячут, ведь они уже столько раз проделывали это с детьми. У Ирены не было четкого плана, но у нее была миссия. Пользуясь повязкой эпидемиологического контроля, она спорила с охранниками, убеждая их, что она уполномочена провести здесь срочные медицинские процедуры. Лишь бы найти Еву. Когда им отрезали один путь, они в спешке стали искать другой, делая все, чтобы добраться до закрытых улиц.

За шлагбаумами лаяли собаки и слышались выстрелы. Кто-то выкрикивал приказы. Раздался крик. И вновь пугающая тишина. Один молодой охранник, казалось, начал колебаться, когда Ирена умоляла их пропустить, но, поразмыслив, решил все же этого не делать. Везде им было отказано во входе в заблокированный на время Aktion квартал. Позднее, в тот жаркий августовский день, затерявшуюся в толпе Еву Рехтман затолкали на Умшлагплац в вагон для перевозки скота, двери которого накрепко связали проволокой. В отличие от Регины, ей не удалось в последний момент выбраться через окошко. Ева Рехтман погибла в августе в Треблинке в одной из тех облицованных белым кафелем «душевых».

Ирену преследовали ночные кошмары. Они становились все страшнее, и она, просыпаясь, чувствовала себя разбитой. В этих снах всегда было одно и то же ощущение ужаса и беспомощности. Но Ирена слышала и кое-что еще, слабый лучик света среди этих бесконечных пыток: голос ее подруги Евы, говоривший с ней вновь, «ласковый, тихий и успокаивающий»[209].

Все, что было до этого — работа с подпольными сетями, контрабанда, секретность, — стало ничем по сравнению с размахом потерь и творящихся преступлений. Более того, в середине августа депортации, как выяснилось впоследствии, не достигли еще даже половины своего масштаба. Они будут длиться весь следующий месяц с ужасающей интенсивностью. Ирена будет идти за немцами след в след в ярости и негодовании от неслыханного насилия. «Очень быстро мы поняли, что единственный способ спасти детей — просто брать и вытаскивать их из гетто», — повторяла она с непреклонной, стальной твердостью[210].

Тем летом для упорядоченного проведения депортации гетто разделили на отдельные районы, и через три недели после ее начала были расклеены листовки, приказывающие всем жильцам района, включающего улицу Электоральную и Лешно, покинуть свои дома и прийти на перекличку утром 14 августа 1942 года.

К этому дню в Треблинку на смерть было отправлено 190 000 человек. В гетто больше не было уличных рынков, лишь тонкий ручеек провизии проникал в него через подпольные каналы. Многие голодали неделями, и кто-то даже по собственной воле отправлялся на платформу по одной простой причине: немцы изменили стратегию, пообещав «добровольцам» большие пайки с хлебом и мармеладом.

«И что, если на востоке нас ждет смерть?» — спрашивали семьи. В гетто смерть их ждала определенно — от голода. Часто они были настроены остаться вместе любой ценой. Сестры-близнецы еврейского актера, которого Ала и Нахум спасли на Умшлагплац, Ракель и Сара, были среди тех, кто решился идти на платформу добровольно. Йонас и его жена Диана умоляли их передумать. Ала уже спасла одну из сестер от смерти. Но это лишь усилило их страх и решительность. «Они не могли представить, как будут жить друг без друга», — позднее говорил Йонас[211]. Если им суждено погибнуть, то погибнут они как сестры. На Умшлагплац потрясенные свидетели из Сопротивления рассказывали об очередях из сотен добровольцев, терпеливо ожидающих погрузки. Они ждали целыми днями, окруженные вооруженной охраной. Людей было очень много: по сообщению очевидцев, «поезда, отправляющиеся теперь дважды в день с 12 000 человек в каждом, не могли их вместить»[212]. Почти все они были убиты в Треблинке, включая Ракель и Сару.

Другие предпочитали скрываться во время облав в подвалах и на чердаках. Даже те, кто имел разрешение на работу или документы юденрата, старались не рисковать быть замеченными, когда квартал опустел. Еврейским полицейским приказывали каждому доставлять по семь человек ежедневно — либо самим занять в вагоне место недостающих. «Никогда прежде, — вспоминали выжившие, — никто не был столь неумолим в проведении Aktion, как еврейские полицейские»[213].

Среди прочих во время облав на Электоральной улице поймали и десятилетнюю девочку. Катажина Мелох к тому времени уже стала сиротой. Ее отец Максимилиан погиб в 1941 году, когда нацисты оккупировали Белосток. К тому моменту немцы и Советы уже воевали друг с другом. Катажина и ее родители, у которых были советские паспорта, могли бы бежать. Но девочка в июне находилась в летнем лагере, и Ванда не могла уехать без нее. Максимилиана призвали на фронт, где он и погиб, а Катажину вместе с матерью и другими евреями немцы поместили в городское гетто. Посреди ночи Ванда то и дело будет трясти спящую дочь, спрашивая ее: Ты помнишь? Девочка знала ответ наизусть: Улица Электоральная, 12. Это был адрес семьи ее матери в Варшаве. Ты должна будешь найти дорогу туда, если со мной что-то случится. Если останешься одна, вспомни о своем дяде.

И однажды это случилось. Ванда видела, как меняется Белосток, и ей не нравились эти перемены. Советы теперь были врагом Германии, и немцы активно разыскивали коммунистов. Наконец они пришли и за Вандой. «Коммунистка», — сказал гестаповец, тряся ее паспорт[214]. И затем, дочитав до конца: «А, ну и конечно, еврейка!» Ванда умоляла его оставить их в покое. Ей было плевать на политику, она всего лишь хотела спасти свою дочь. «Я обычная мать, поймите», — умоляла она его. Но гестаповец приказал посадить ее в коляску мотоцикла, и больше Ванду не видел никто. Катажину забрали в приют в гетто, и она последовала наставлениям матери. Девочка написала письмо своему дяде, Яцеку Голдману, и семья матери забрала ее в варшавское гетто. Зимой 1941/42 года Катажина в одиночку совершила путешествие из Белостока в Варшаву.

К маю 1942 года, когда Катажине исполнилось десять лет, он жила в варшавском гетто в переполненном доме, который занимала семья ее дяди Яцека и бабушка Микелина. У Катажины не осталось ни матери, ни отца, поэтому в день ее рождения праздник устроил дядя Яцек — на крыше сожженного здания госпиталя Святого Духа, где тридцать два года назад на свет появилась Ирена и где когда-то работал Станислав Кшижановский.

Однако к августу в той квартире семьи уже не было. Дядя Яцек нашел им всем убежище в дымоходе среди руин госпиталя, где немцы не смогли бы их найти во время депортации. Утром 14 августа Катажина должна была прятаться именно здесь. Но ей было всего десять, и вместо этого она играла в камешки с другими детьми. Внезапно Катажину заметили еврейские полицейские, решив, что она легкая мишень. Один из них грубо схватил девочку, она отчаянно закричала. Но мужчина, крепко держа ее, потащил плачущую Катажину к стоящей неподалеку группе детей и женщин, предназначенных к отправке на Умшлагплац.

Прячась среди осыпавшихся кирпичей и последних пожитков семьи, Микелина услышала испуганные крики внучки. Но что она могла сделать? Женщина осторожно, тихо вышла из тени. Она работала в еврейском госпитале, а значит, находилась под защитой юденрата. Отпусти ребенка. У нее есть документы. Полицейский взглянул на пожилую женщину и отвернулся без всякого интереса. Микелина уже лишилась Ванды. Но дочь Ванды она не может позволить себе потерять. Микелина быстро поймала взгляд Катажины. Где-то вдалеке послышался шум. Когда мужчина на мгновение отвернулся, Микелина энергичными жестами показала внучке: Беги! Беги быстро! И Катажина побежала. Оттуда, где она спряталась среди груды кирпичей и искореженного металла, она наблюдала, что будет дальше. Вместо нее полицейский командир крепко схватил Микелину и толкнул ее, упирающуюся, к общей группе, отправляемой на железнодорожную платформу.

На Умшлагплац Микелина сразу оказалась среди разгоряченной и напуганной толпы и долго ждала на солнцепеке. Затем среди колючей проволоки она неожиданно увидела белый халат и человека со знакомым лицом. Это мог быть Нахум Ремба, но с еще большей вероятностью его коллега Ала. В следующее мгновение Микелина почувствовала, что ее подталкивают в сторону временной клиники. Позднее она сама не могла сказать, как так получилось, но, когда вечером поезда отправились в сторону Треблинки, Микелины в них не было. К утру она уже вернулась к дымоходу, в котором пряталась.

Отчаявшись дождаться Микелину той ночью, семья ютилась в своем убежище, строя экстренные планы. Дядя Яцек говорил, что они должны покинуть гетто, присоединиться к партизанам и сражаться за прекращение этого безумия. Одна из тетушек Катажины говорила, что продолжит cкрываться вместе с детьми. Дядя Яцек так никогда и не вернется из леса, и близким Катажины придется выживать поодиночке в течение нескольких месяцев, пока их не поймают. Но Катажины с ними уже не было. Ее спасение пришло оттуда, откуда не ждали, а все благодаря старой подруге матери.

До войны Ванда Голдман преподавала латынь, и одной из ее студенток была девушка из рабочей семьи в городке Лодзь по имени Ядвига Салек. Ванда и Ядвига, учительница и ученица, вскоре стали подругами, а затем жизнь развела их, разбросала. Ядвига переехала в Варшаву, где в 1930-х годах стала учителем в школе-интернате доктора Корчака в Жолибоже на северной окраине города. Она влилась в польское социалистическое движение и в конце концов стала городским социальным работником в отделении, подбиравшем приемные семьи для сирот. В 1942 году ей был тридцать один год, фамилия ее после замужества стала Денека, и она была одной из первых соратниц Ирены Сендлер. Именно Ядвига, Ала и Ирена спасут Катажину.

Весь август Ирена и Ала в страшной спешке выносили детей из гетто. Именно в следующие полгода, с августа 1942-го по январь 1943-го, было спасено большинство из вынесенных ими детей. «Мы наблюдали ужасные сцены, — вспоминала о том времени Ирена[215]. — «Отцы соглашались, но матери чаще всего нет. Иногда нам приходилось покидать эти несчастные семьи без детей, а вернувшись на следующий день, обнаруживать, что всех отправили на железнодорожную станцию Умшлагплац для транспортировки в лагерь смерти». Эти сцены повторялись вновь и вновь в ночных кошмарах Ирены. Они будут преследовать ее всю оставшуюся жизнь. Выжившие в те годы в Варшаве — особенно выжившие в гетто — тоже говорят о постоянно преследующих их призраках прошлого. Единственным плюсом во всем этом было то, что немцы, занятые отправкой в лагеря сотен человек со станции, о гетто на время забыли. Друзья воспользовались этим, чтобы вывести из него как можно больше детей.

Одним из спасенных тогда детей была Катажина. Сегодня она журналистка на пенсии, живущая в Варшаве, и до сих пор не может сказать, случайно ли Ядвига Денека узнала дочь своей подруги или же она пришла в гетто специально ради нее. Как и у Ирены, у Ядвиги был «эпидемический» пропуск для беспрепятственного входа и выхода из гетто, и она пользовалась этим для спасения детей. Может быть, Ала и Нахум узнали о ребенке на Умшлагплац от Микелины и связались с Иреной и Ядвигой? Сегодня Катажина помнит только то, что в один из дней, с 20 по 25 августа, когда нацисты были заняты ликвидацией евреев в Отвоцке, в депортациях наступило краткое затишье, Ала вывезла ее на «арийскую» сторону в машине «Скорой помощи»[216]. За воротами ждала Ядвига. Катажина поднялась вместе с подругой своей матери по лестнице в небольшую квартирку на улице Обозова, 76, в районе Коло, где у Ядвиги и ее брата Тадеуша находилась «комната экстренной помощи» для детей Ирены. «Я покинула гетто очень жарким летом», — рассказывает Катажина (1942 год)[217]. «Из той квартиры в районе Коло я помню только зреющие за окошком крупные помидоры. Я заметила их потому, что в гетто ты, как правило, не обращаешь внимания на то, зима за окном или лето».

Такие «комнаты экстренной помощи» — «центры защитной готовности» — были столпами в системе спасения еврейских детей, и таких центров по всему городу было не меньше десятка[218]. В квартире Ядвиги периодически всю войну прятались две еврейские семьи с маленькими детьми, и люди сновали там постоянно[219]. Еще одна семья жила у Ирены. Яга Пиотровская вместе с мужем спрятали в своей квартире во время оккупации в общей сложности больше пятидесяти человек. Дети прятались у старых друзей Ирены Станислава Папузинского с Зофьей Ведрыховской, у Марии Палестер и Марии Кукульской. Они оставались у активистки Изабелы Кучовской, заведующей приютом Владиславы Мариновской и Станиславы Буссольд. Были и другие люди. Все они брали спасенных из гетто еврейских детей к себе домой и ухаживали за ними первые часы и дни, пока не находили новые семьи и новые документы. Некоторые прятали детей годами, а после войны становились для них приемными родителями.

Тогда, в 1942 году, благодаря Яну Добрачинскому и его кодовым подписям на бумагах для передачи, детей посылали в монастырские убежища, как только находили им новые «польские» документы. Десятки детей нашли пристанище в детском доме отца Бодуэна; еще больше прошло через приют и попало к приемным семьям с помощью Владиславы Мариновской и Яги Пиотровской. Некоторых разместили в религиозных семьях в Отвоцке, и больше тридцати детей спрятали в приюте при женском монастыре в селе Турковице. Местный инспектор знал о них, но согласился закрыть глаза при условии, что у детей будут пусть фальшивые, но убедительные польские документы[220].

Когда Катажина получила новые бумаги, она стала Иреной Дабровской, дочерью неизвестной полячки Анны Гаски, и в свидетельстве о рождении ей было на год больше[221]. Все это она должна была выучить наизусть. Малейшее отклонение — все, что могло выдать еврейку, — стало бы роковым. К счастью, Катажина с детства учила польский язык, в противном случае спасти ее было бы гораздо труднее. Почти все дети, которых тогда в конце лета и начале осени вытащила ячейка Ирены, происходили из ополячившихся еврейских семей, и если они не были совсем уж маленькими, то чаще всего неплохо говорили по-польски.

Дальнейший путь Катажины был стандартным. Она отправилась в детский дом отца Бодуэна как ребенок, требующий «особого ухода», после чего монахини передали ее сестрам монастыря в селе Турковице. Прежде всего в «комнате экстренной помощи», а затем и в монастырском приюте, светловолосые женщины обучали ее всем необходимым обрядам и молитвам, которые полагалось знать молодой католичке. В монастыре каждое утро, осветляя ее темные волосы, монахини туго перевязывали их белыми лентами, вновь и вновь требуя повторять катехизис. Для ребенка запомнить все это не составляло труда; сложнее было забыть. Забыть все, что она видела в гетто; забыть свою семью, опыт и язык. Любой из спасенных еврейских детей не должен был ничем выдать свою подлинную личность, ведь повсюду их поджидала угроза. Но еще чаще она исходила от невинной болтовни других детей.

Часто спасенных из гетто детей крестили, и они «становились» католиками. Благодаря этому обряду за ними закреплялся целый набор подлинных церковных записей и документов, которые уже не нужно было подделывать. Иной раз, впрочем, родители отрицательно качали головами, когда Ирена говорила им, что крещение поможет спасти и поможет спрятать детей. Для таких родителей переход в другую веру был непреодолимым препятствием. Еврейский закон в этом смысле выражается абсолютно ясно, говорили ей ортодоксальные отцы. Мы не можем изгнать детей из еврейского народа только ради того, чтобы им удалось выжить сейчас. Еврейская община в гетто активно обсуждала этот вопрос, обращаясь за советом к раввинам. Мы не должны уступать духовному уничтожению наших детей, — говорили евреи друг другу[222]. — Что с того, что мы спасем несколько сотен детей, если больше 300 000 варшавских евреев уже уничтожено? Пусть они погибнут или выживут вместе со всей общиной. Других родителей проблема веры не волновала. Спасите моего ребенка, — говорили Ирене эти люди. — Сделайте то, что должны, чтобы спасти жизнь моей дочери. Внутри еврейского сообщества нарастал раскол, и Ирена с ее сетью оказалась в центре спора. Многое здесь зависело от личного доверия. Отчасти в этом крылась причина того, почему многие из тех, кого спасла Ирена, были сиротами, детьми старых друзей или происходили из ассимилированных еврейских семей.

Разлад возникал и в сети самой Ирены. Сама она набожностью никогда не отличалась, придерживаясь светских ценностей и прежде всего политики активного действия. Но также она росла в окружении еврейской культуры и не могла отрицать ее силы и красоты. Однако Ян Добрачинский и Яга Пиотровская, которые были сейчас близки друг с другом как никогда, оба были ревностными католиками. Благодаря своей вере Ян имел большое влияние на монахинь и глав религиозных семейств. Его авторитет спас немало жизней, и Ирена была благодарна ему за поддержку. Но для Яна и Яги крещение этих детей имело огромное значение само по себе. Поэтому еврейское сообщество стало относить Ирену Сендлер и Яна Добрачинского к разным категориям.

Однажды в 1942 году в контору к Яну без предупреждения пришел скрывающийся на «арийской» стороне незнакомый еврейский мужчина. Этот человек был лидером общины. Он объяснил удивленному Яну, что работает врачом. Хотя история не сохранила имени этого загадочного посетителя, скорее всего им был доктор Адольф Берман, директор CENTOS, организации по опеке над сиротами, отвечающей за молодежные круги гетто[223]. Доктор Берман хорошо знал Ирену и очень ценил ее работу. В отношении же Яна Добрачинского у него были другие взгляды.

Я пришел, чтобы поговорить с вами о проблеме крещения еврейских детей, — прямо сказал доктор Берман. Он появился здесь, невзирая на опасность разоблачения и ареста, и потребовал от имени еврейского сообщества искреннего разговора и какого-то объяснения. Все подполье знало об анонимных социальных работниках, которые помогают укрывать еврейских детей в церковных приютах. Но стали доходить слухи, что этих детей крестят как католиков. Доктор хотел знать, зачем этих детей нужно обращать в другую веру? Какова цель Яна? Ведь все, что нужно детям, это документы и безопасное убежище, откуда их потом заберут семьи.

Ради их же безопасности, — отвечал Ян. — Мне кажется, это очевидно. — Ян пожал плечами и тонко улыбнулся доктору. Он меньше всего сейчас хотел углубляться в философские споры. Крещение было ценой его помощи, и община могла либо принять ее, либо отказаться. Доктор был возмущен. Разумеется, детям нужны документы. Сделайте так, чтобы они получили записи о крещении, чего бы это ни стоило. Но крестить-то их зачем, духовно отсекая тем самым от их корней? Им что, действительно нужно произносить все эти слова? Ян был непреклонен даже на этот счет. Если дети и их родители захотят после войны возвращения к иудаизму, — ледяным тоном ответил он, — этого должен захотеть прежде всего сам ребенок. До того же детей в монастырях будут воспитывать как католиков. Их будут воспитывать как поляков, какими их видел Ян. «Жесткие условия», — проворчал доктор[224]. Ян пожал плечами. Еврейские родители были не в том положении, чтобы спорить.

Ирена оказалась зажата в ловушке посередине. С одной стороны, она понимала, что война есть война. Но с другой, именно она стояла в полуразрушенных домах в гетто, умоляя еврейские семьи доверить ей жизнь их детей. Именно она должна была сообщить семье Беты Коппель, что их ребенок будет крещен. Хеня Коппель не переставала тосковать по своему ребенку. К концу лета она, благодаря работе на фабрике Теббенса, была жива и временами находила возможность позвонить Станиславе Буссольд, у которой прятали ее дочь. В эти минуты Хеня ни о чем не просила, разве что на минутку поднести телефонную трубку достаточно близко, чтобы она могла слышать успокаивающий ее лепет Беты. На другом конце провода Хеня в этот момент тихо плакала. Дважды Хеня, подвергая себя огромному риску, покидала гетто на несколько часов, чтобы проведать свою малышку[225]. Каждая ее частичка болела за дочь. Отец Беты Йозеф был уже мертв. Его застрелили на Умшлагплац, когда он, поняв, к чему все идет, отказался заходить в вагон.

Арон Рохман, дед Беты и отец Хени, тоже чудом пережил лето, и Ирена знала, что он иногда выходит из гетто ранним утром на трудовые работы. Когда той осенью Ирена узнала, что Бету крестят, то поняла, что только она может сказать ему об этом. Как она сможет примириться с собой, если переложит ответственность на кого-то другого? Ирена знала, что Арон и Хеня будут глубоко переживать. Однажды прохладным осенним утром Ирена стояла за блокпостом и ждала, пока рабочая команда Арона, опустив глаза, выйдет из-за поворота. В нарушение приказа, по которому полякам и евреям запрещено было даже заговаривать друг с другом, на мгновение ей удалось переброситься с Ароном парой слов. Я должна вам кое-что сказать. Взгляд Арона был направлен в сторону. Посреди обломков и покрытых следами от пуль разрушенных зданий Ирена смотрела на него, думая, что ее сердце тоже разорвется при виде того, как старик согнулся и заплакал о духовной потере своей маленькой внучки. Ирене оставалось лишь беспомощно стоять. Она потянулась было, чтобы тронуть его за рукав, но еще шаг, и казнили бы обоих. Она повернулась и медленно пошла прочь.

Несколько дней спустя Ирена плакала в одиночестве. Для маленькой Беты пришла посылка. Внутри были тщательно сложенное кружевное крестильное платьице и аккуратно завернутое в оберточную бумагу золотое распятие. Записки не было, да в ней и не было необходимости: семья прощалась со своим горячо любимым ребенком, и все это было куплено ценой продажи последнего, что им удалось сохранить в гетто.

Именно в этом, наконец, состояла разница между Яном и Иреной. Она видела муки еврейских родителей, которых вынуждали согласиться на то, чтобы стереть прежнюю личность их ребенка. Ян никогда не забирал детей из гетто, а Ирена была свидетелем таких сцен ежедневно, иногда по несколько раз в день. Сцены, которые она наблюдала тем летом, она называла не иначе как «адскими». Здесь, в ветхих квартирках, семьи в отчаянии будут раскалываться. Отцы будут говорить «да», деды будут говорить «нет». Матери просто безутешно рыдать. Выбор был слишком тяжелым, и Ирена могла смириться с ним единственным сейчас доступным ей способом. Она обещала родителям, которые доверяли ей своих детей, любым способом сохранить им жизнь. И невзирая на опасности, которые это приносило с собой, список настоящих имен и фамилий спасенных и их семей продолжал расти.

«Список» Ирены, впрочем, никогда не становился материалом голливудских фильмов, и она сначала его даже и не особенно тщательно прятала. Ирена называла его своей картотекой, это была коллекция имен и адресов, написанная шифром, убористым почерком на листках плотно свернутой папиросной бумаги. Все женщины в ее сети вели такие списки, особенно Яга и Владислава; каждая видела, как уходят и приходят десятки детей. Ирена собрала все эти записи вместе, чтобы снизить риски для детей и их приемных родителей, и дома каждую ночь строила планы на случай того, если гестапо внезапно явится с обыском. Каждую ночь она клала эти листы на кухонный стол у окна и тренировалась быстро сбрасывать туго свернутые рулончики в сад внизу. Настоящая картотека — полная картина всей системы — была в любом случае только у нее в голове. Друзья видели лишь отдельные элементы всей картины, и только Ирена знала все целиком или в конкретных деталях. Летом 1942 года отслеживать детей этим хаотичным способом было вполне возможно, потому что к тому моменту, несмотря на героические усилия и немыслимый риск, группа Ирены спрятала лишь пару сотен еврейских детей.

Ведение этих списков требовало, кроме прочего, и хорошей бухгалтерии. Деньги всегда были частью уравнения, и они — точнее, их отсутствие — все больше беспокоили Ирену. Все началось с поиска способов сбора необходимых предметов снабжения и фондов финансовой поддержки в городских социальных службах. Иногда, если удавалось удачно разобраться с документами и правильно их оформить, Ирене платили за заботу о детях из муниципальных средств. Но со временем это становилось все более сложным, поскольку городской бюджет почти полностью истощился. Все чаще и чаще обеспеченные еврейские семьи в гетто, доверяя Ирене, оплачивали содержание своих детей на год вперед. Поэтому она чувствовала себя морально обязанной вести учетные записи для семей, чтобы показать, что она перед ними честна.

Тем летом нужда в деньгах стала особенно острой. Ирена изо всех сил пыталась хоть немного опередить расписание Умшлагплац, и именно в это время внезапно наступил кризис. Немцев все более настораживали нарушения при оформлении документов социальных служб. Ирену и Ирку эти подозрения миновали, но их друга, директора одной из контор, за подобное отправили в Освенцим. За Иреной с каждым днем следили все более пристально. В то время когда тысячи — иногда десятки тысяч — отправлялись каждое утро на Умшлагплац, а тысячи других скрывались, сеть внезапно стала рушиться, деньги заканчивались. Время уходило, а решения у Ирены по-прежнему не было. Она знала, что вскоре, невзирая на их личную смелость, продолжать спасать детей будет невозможно.

Четырехлетний мальчик и его тетя стояли в тени, ожидая сигнала. Тетя крепко держала мальчика за руку, но все ее внимание было занято пустой улицей перед ними и немецкими солдатами поодаль. Их винтовки раскачивались в такт ходьбе, и они были единственными людьми в гетто, кто не боялся. В другой руке тетя сжимала ручку маленькой кузины мальчика. В конце улицы солдаты повернули в сторону, и Петр вдруг почувствовал на своем плече чью-то руку. Отец? Впоследствии он не мог этого припомнить, но знал, что отец, как и мать, остался дома. Ему еще никогда не доводилось расставаться с родителями, и даже сейчас мальчик не понимал, что происходит. Кто-то прошипел: Беги! Петр понесся так быстро, как только позволяли его маленькие ножки, к деревьям, среди которых зияла дыра.

Человек, которого он никогда раньше не видел, помог Петру, его тете и двоюродной сестре Элжбете спуститься в небольшую пещеру. Тетя закашлялась от стоявшего здесь запаха. Внутри было темно и страшно. «Тихо, — сказал им незнакомец[226] и добавил для Петра: — А ты не плачь». В тоннеле откуда-то издалека доносился глухой шум, а по дну бежал тоненький грязный ручеек. Вода текла под городом целые километры, но Петр был слишком мал, чтобы представить себе такое расстояние. Понимал он одно: отставать здесь нельзя и потому не отрывал взгляда от спины незнакомца, пока они шли по руслу подземной реки.

Иногда человек внезапно замирал и прислушивался. Сверху изредка доносились голоса и грохот, но они продолжали идти. Наконец мужчина остановился у какой-то решетки, отодвинул ее в сторону и приказал Петру и остальным быстро лезть вверх по лестнице. Когда затем они оглянулись, провожатый уже исчез, а перед ними стояла незнакомая женщина с дружелюбной улыбкой. Пойдемте, — сказала она. И они пошли.

Была ли эта женщина Иреной Сендлер?

Маленького Петра звали Петрус Зисман, и он был единственным ребенком друга Ирены Йозефа и его жены Теодоры. Родители были убиты горем. Летом 1942 года Йозеф отлично понимал, что происходит, что стоит на кону, и стал одним из сотен еврейских родителей, доверивших Ирене своих детей. «По сей день я помню взгляд его добрых и мудрых глаз, когда он отдавал мне своего сына», — рассказывала Ирена позднее[227]. Йозеф сомневался, что доживет до момента, когда сможет вновь увидеть своего мальчика. Переубедить его было трудно. На пике депортаций никто уже и не надеялся выжить. Но они выживут, и это будет настоящее чудо.

Много раз рассказывая о том побеге в интервью и в школах на уроках памяти Холокоста, Петр помнил в основном только этот подземный тоннель. И, возможно, именно Ирена встретила его на «арийской» стороне в первые, самые опасные мгновения. Из всех моментов побега именно первые минуты по другую сторону от блокпоста были особенно напряженными. Но даже если это была не Ирена, то определенно кто-то из ее сотрудников. Именно ее сеть спасла Петра.

К облегчению Ирены и Йозефа, дальнейший план спасения мальчика был уже готов. Польская пара — Вацлав и Ирена Шишковские — друзья Йозефа и Теодоры — согласились спрятать мальчика у себя дома. Вацлав в 1930-х годах изучал право в Варшавском университете вместе с Адамом и Йозефом. В 1942 году у них с его женой Иреной было уже трое маленьких детей.

Возьмет ли Вацлав их сына? Просьба была серьезной. Вацлав, один из старших участников Сопротивления, был большим веселым человеком с копной светлых волос. Важно, что маленький Петр выглядел «правильно» — как ребенок из обычной польской семьи. Вацлав несомненно беспокоился о своих собственных детях, но не мог отказать Йозефу, когда речь шла о жизни и смерти его ребенка.

Отработанная схема требовала помещать детей сразу после освобождения в «комнаты экстренной помощи». Точно неизвестно, кто именно подхватил ребенка в первые минуты за пределами гетто, но ночевать Петр отправился домой к Ирене[228]. В течение всего времени, что потребуется, чтобы найти мальчику новый дом, он останется с Иреной и ее матерью. Петр выучил католические молитвы и свое новое польское имя. Никогда не упоминай о своих родителях, — повторяла ему Ирена. — Ты всегда должен говорить, что твой дом разбомбили. Запомни, никогда не говори, что ты еврей. Ужасно было учить ребенка такому, но Ирена знала, что иного выхода не было. Затем, когда время пришло, их встретил связной, и Петра передали под опеку Вацлава и Ирены Шишковских. «Они заботились обо мне, — говорил он потом, — как о своем собственном сыне», с любовью и нежностью[229].

Это могло бы стать счастливым концом истории Петра. Но в Варшаве 1942 года все было непросто. Вацлав быстро понял, что появление в семье еще одного ребенка скрыть будет не так легко, как они рассчитывали. Соседи внезапно стали проявлять любопытство и подозрительность. Странными взглядами и шепотом они намекали жене Вацлава за кофе с пирожными, что ребенок, которого те прятали, на самом деле еврей. Вацлав рассказал обо всем Ирене. В любой момент к ним могло нагрянуть с обыском гестапо. Петра нужно было срочно увозить, но у Ирены не было под рукой подходящей приемной семьи. В течение нескольких недель его передавали из одного дома в другой. Такие странствия, к сожалению, были обычным делом и плохо сказывались на маленьких детях. Один из них в тот год в отчаянии спросил у Ирены: Пожалуйста, скажите, сколько у меня мам? Сейчас я уже у третьей. Ирена не могла оставить мальчика у себя. Она и так подозревала, что за домом ведется наблюдение. Иного выхода не было. В итоге Петр исчез в одном из католических приютов вместе с другими «ее» детьми[230].

Риск возрастал с каждым днем. Рано или поздно все могло закончиться катастрофой. Ирена знала это, как знали это и другие женщины. Яга Пиотровская, впрочем, все равно оставалась столь же бесстрашной, как и раньше. Они с мужем жили на Лекарской улице, и их дом считался одной из самых важных «комнат экстренной помощи», куда в любое время постоянно кто-то приходил, а затем уходил оттуда. Но Яга, может быть, из-за поддерживавшей ее веры, была одним из самых смелых связных сети, ответственных за сопровождение детей к выходу из гетто и по «арийской» стороне. Забота о детях трех-четырех лет — слишком маленьких, чтобы они могли себя контролировать, — была подобна обращению с взрывчаткой, и взрыв однажды все-таки произошел. Случилось это, когда Яга ехала со спасенным ребенком на трамвае в одно из убежищ.

Мальчик был маленьким, очень худым и постоянно нервно озирался по сторонам. С каждой остановкой, куда с шумом подкатывал трамвай, он становился все более беспокойным. Яга и сама уже начала волноваться. Вагон был полон, люди покачивались из стороны в сторону, пока он катился по рельсам вдоль городских улиц, гудя и поскрипывая. Они сидели близко к передней части вагона, и Яга надеялась, что вид из окна отвлечет мальчика. Внезапно он ахнул. Что-то напугало его. Может быть, опутанные колючей проволокой стены гетто. Может быть, его взволновал вид женщины, ведущей за руку своего ребенка. Яга не знала точно. Но мальчик расплакался и — хуже всего — захлебываясь, стал звать маму на идише. Яга похолодела. В вагоне разом наступила тишина. Яга видела потрясенные, направленные на нее взгляды, а затем накатывающий ужас в глазах тех, кто оказался с ней в одном вагоне. Идиш. Это еврейский ребенок. На обращенных к ней лицах читалась именно эта мысль. А это значило, что все, находящиеся сейчас здесь, были в опасности. По быстрому взгляду обернувшегося назад водителя Яга поняла, что он в курсе происходящего, и она видела растущую злость в глазах сидящей рядом с ней женщины.

В мыслях Яга принялась лихорадочно искать выход. Вместе с нахлынувшим страхом весь мир сузился до одного-единственного вопроса: «Сдаст ли кто-то их на следующей остановке в руки полиции?» Очень вероятно. Антисемитские настроения в Варшаве все еще были сильны. На улицах хватало вымогателей, только и ждущих такой возможности. Яга чувствовала, как внутри нее поднимается паника. Ей нужно быть храброй, сказала она себе, и действовать быстро. «Я спрятала мой страх, — говорила она, — к себе в карман»[231]. Яга повернулась к водителю. Ей нужно было сойти. Пожалуйста, помогите мне, — шепотом взмолилась она. Когда, не сказав ни слова, водитель отвернулся к бегущим перед ним рельсам, она потеряла надежду. Все было бесполезно. Держа за руку плачущего ребенка, она почувствовала, что у нее самой вот-вот хлынут слезы. Что же станет с дочерью? Когда вагон, качнувшись несколько раз, резко остановился, Яга едва не упала. По полу покатились сумки, под лавку забился кусок помятого яблока. Кто-то негромко выругался и принялся помогать пожилой женщине.

Посреди этого хаоса раздался громкий голос водителя: «Все на выход! Вагон сломался, мы возвращаемся в депо!» Он открыл двери и резко махнул всем рукой, показывая выходить. Народ тут же рассеялся. Яга собрала свои вещи, взяла ребенка за руку, собираясь выйти на улицу и попытать счастья. Шансов, впрочем, было немного. Водитель покачал головой: «Нет. Ты остаешься». Он жестом показал ей сесть, и она без слов подчинилась. Затем он медленно повел вагон вперед. «Куда вы меня везете?»[232]. Они ехали довольно долго, пока не достигли местечка, окруженного домами с маленькими садиками и тихими улицами. Безымянный водитель остановил вагон. Вам лучше выйти здесь. Удачи. Яга повернулась к нему: Спасибо. Водитель лишь покачал головой и грустно улыбнулся, пока они с ребенком спускались по ступенькам.

Позднее Ирена скажет о том лете 1942 года: «То, что происходило, было настолько ужасно, насколько вообще могло быть[233]. Трагическое лето того года было настоящим адом. Шли постоянные облавы на обычных прохожих. Число трупов на улицах множилось из-за тифа и голода. Вдобавок ко всему любого, абсолютно невинного человека могли в любой момент застрелить без малейшей причины». Но мир по другую сторону стены об этом, по большей степени, ничего не знал. Варшавские евреи и помогавшие им поляки понимали, что единственное, на что они могут по-настоящему надеяться, так это на помощь из-за границы, и были отчаянно настроены убедить англичан и американцев оказать им ее.

На той же неделе в Варшаву прибыл агент под конспиративным именем Витольд, посланный сочувствующей польской группой Сопротивления. Он собирался встретиться с другом Алы и Нахума Мареком Эдельманом, а также с одним из его важных соратников, известным еврейским адвокатом, доктором Леоном Фейнером. Вместе с Мареком Эдельманом Фейнер был одним из руководителей «Еврейской боевой организации», выросшей летом 1942 года из молодежных кружков в гетто. Еще одним ее лидером был старый знакомый Ирены и Яна Добрачинского, доктор Адольф Берман.

Миссия Витольда заключалась в осмотре гетто. Оттуда агент подполья переправился бы в лагерь смерти Белжец, а затем пересек оккупированную Европу, чтобы сообщить польскому премьер-министру в изгнании и союзникам в Англии о зверствах, творимых в отношении еврейского народа. Если этого окажется недостаточно, он отправится в Соединенные Штаты и лично сообщит американскому президенту об ужасах, свидетелем которых стал. Звали агента Ян Карский. Кроме всего прочего, ему предстояло встретиться с храброй молодой полячкой, имени которой он так никогда и не узнал. Звали ее Ирена Сендлер.

Последние недели августа 1942 года были невероятно жаркими, и уже месяц Ирена боролась, не покладая рук, в условиях все более интенсивных депортаций. Вечером того дня даже самое легкое ее платье было липким от пота, а Янина заметила, что дочь выглядела очень уставшей. Ирена и правда едва не падала от неспадающего напряжения. С кухни она услышала стук в дверь. Он был негромким и успокаивающим: Ирена жила в постоянном страхе перед внезапным приходом гестапо, но гестаповцы так ненавязчиво стучать уж точно бы не стали.

Стук в дверь Ирены не был чем-то необычным. Ее квартира была пунктом приема беженцев, здесь постоянно появлялись связные, друзья и коллеги. Но стоявший на пороге светловолосый господин явно не был одним из ее обычных курьеров-подростков. Серьезным голосом он представился: «Миколай». На самом деле его звали Леон Фейнер. Ирену же под именем Иоланта знало уже все гетто. И она еще не догадывалась, что уже несколько месяцев находится под наблюдением — но не немцев, а Сопротивления. Там было известно, в частности, о том, что она плотно сотрудничает с доктором Радлиньской.

Ирена отступила назад, жестом приглашая мужчину войти. Тихо закрыв за ним дверь, она вопросительно приподняла бровь. В конце концов, именно он пришел к ней и пусть говорит первым. Разговор был деликатный и окольный. Разговаривать им вообще было опасно. В конце концов Миколай все же решился перейти к сути. Согласится ли Ирена послужить проводником Яну Карскому в его пути по гетто[234]? Поможет ли она ему показать всему миру то, что творится в Варшаве? Они нуждались в человеке, знающем все закоулки еврейского квартала. О деталях миссии Ирена спрашивать не стала, и она определенно не узнала в тот день имени агента. Но отказать в просьбе Сопротивлению? Никогда. В любом случае по меркам Ирены риск в этой операции был не выше обычного. Она и так встречалась со смертью каждый день. Под фундаментом дома номер шесть по Мурановской улице, в северном углу гетто, еврейские дети прорыли тоннель длиной более тридцати метров в длину и в полтора метра высотой, чтобы проносить через него припасы[235]. Ян Карский и Леон Фейнер проникли в гетто именно по нему. На другой стороне их ждала Ирена. В течение нескольких недель этот, казалось бы, незначительный акт помощи еврейскому Сопротивлению будет иметь для Ирены и тех детей, которых она прятала, серьезные последствия. Вскоре и Сопротивление поможет ей, возвращая долг.

В помощи Ирена очень нуждалась. К началу сентября Grossaktion в гетто подходила к своему завершению. Оставшиеся на Умшлагплац дети были слишком слабыми и больными, истощенными стрессом и тяготами выживания, и помочь им было теперь некому. К третьей неделе августа немцы приказали закрыть клинику Алы и Нахума, а Але особым приказом вообще запретили появляться на платформе. Поэтому она, оставшись старшей медсестрой в госпитале на улице Лешно, посвятила все свои силы уходу за больными и голодающими, число которых росло. Ее муж Арек был частью внутреннего круга еврейского Сопротивления, и Ала на свой лад тоже была одним из бойцов, сражавшихся на передовой. Когда машины «Скорой помощи», нагруженные припасами и грязным бельем, громыхали мимо блокпостов, в них благодаря Але всегда прятались один-два маленьких безбилетника. Часто эти дети отправлялись к Ирене. Но у Алы были связи и с другими подпольщиками, также проводившими спасательные операции.

Ранним утром 6 сентября 1942 года основной персонал больницы собрался на срочное совещание. Ала чувствовала себя усталой. Она слушала, прислонившись к стене. В голосах врачей звучала паника. За день до этого на улицах Варшавы появились объявления: любому поляку обещалось помилование, если он выдаст евреев, которых скрывает. В госпитале в тот день все, даже лежачие больные, по приказу немцев были обязаны явиться для последней регистрации. Иллюзий больше никто не питал, и Ала знала, что у многих членов персонала были личные причины волноваться. Врачи и медсестры пытались спасти своих собственных престарелых родителей и маленьких детей, фиктивно регистрируя их как пациентов[236]. А теперь, получается, им поручили отправить свои семьи на верную смерть. Ала видела, как одна из медсестер поняла это и, бессильно опустившись на пол, заплакала.

В то утро у Алы появилась идея, скорее даже зачаток идеи. «А что, если…» Но мысль была прервана топотом тяжелых сапог и лающими немецкими приказами. В коридоре началась суматоха, мимо нее пробежал какой-то врач. Ала замерла. Она повернулась к молодой медсестре с большими испуганными глазами, но не смогла ее утешить. Господи, я знаю, что происходит, — пронеслась мысль в голове у Алы. Но она не могла заставить себя произнести вслух остальное. Похоже, начинается еще один поход доктора Корчака на Умшлагплац.

Эта мысль вернула ее к жизни, и Ала засуетилась. Она видела ужасы, творившиеся на Умшлагплац, и не думала, что ее можно чем-либо еще удивить. Но даже она была шокирована, увидев, как эсэсовцы спокойно проходят вдоль рядов кроватей, стреляя в голову каждому, кто был в бреду или не мог ходить. Напуганных пациентов в легких больничных пижамах под дулами автоматов сгоняли к дверям, а за ними несчастных заталкивали в открытые кузова грузовиков. Медсестры и врачи забегали в палаты впереди эсэсовцев, в отчаянии пытаясь спасти своих близких от последнего кошмара. Дрожащими руками они вливали им в рот свои драгоценные дозы цианистого калия. Ала в ужасе смотрела, как плачущий врач не выдержал и обратился к медсестре, попросив дать достаточную дозу цианида его отцу. Ала лучше других знала, что это была величайшая милость. Марек Эдельман говорил об этом так: «Отдать свой яд другому — это действительно героическая жертва… сейчас это самая драгоценная, самая незаменимая вещь»[237]. Яд позволял умереть без мучений.

Ала не могла выносить этого. Но появившаяся накануне идея ее не покидала. Она помчалась в детскую палату, где в залитой ярким светом комнате уже царил хаос, и, обратившись к дежурной медсестре, дала ей краткие инструкции: Беги на кухню и скажи, что мы уже идем. Ала распорядилась, чтобы кухонные рабочие наполнили грузовик продуктами и пустыми ящиками из-под овощей. Повернувшись к детям, Ала хлопнула в ладоши: Дети! Нам нужно построиться! Выстроившись цепочкой, дети взяли друг друга за руки, а медсестры-стажерки держали на руках по два-три младенца. Тридцать детей быстро спустились вместе с Алой на кухню по «черной» лестнице, а затем их разместили в кузове автомобиля между деревянными ящиками для картошки. Ала приказала повару сесть за руль, и мгновение спустя она уже смотрела, как грузовик исчезает за углом.

В то утро Ала спасла тридцать детей. Но в госпитале погибли сотни людей. После шестого сентября больница гетто перестала существовать, но это уже не имело особого значения. Уничтожен был весь квартал. Восемьдесят пять процентов первоначального населения гетто — 450 979 человек — было депортировано, а те, кто остался, голодали и жили в постоянном страхе[238]. Около 30 000 евреев было отобрано для рабского труда на фабриках гетто. Еще 30 000 — в немалой своей части семьи с маленькими детьми — избежали облав и теперь прятались в руинах, подвалах и на чердаках[239]. Их безжалостно преследовали. На фабрике Вальтера Теббенса в гетто осенью 1942 года среди рабочих оставались Хеня и Нахум Ремба, а также Хеня Коппель, мать малышки Беты, и Ала.

Вскоре туберкулез и голод вновь наполнили бы опустевшие палаты Алы, но к этому моменту госпиталь уже лежал в руинах. У болезни был только один плюс. Пока в гетто продолжалась эпидемия — а как ее могло не быть при таких условиях? — «эпидемический» пропуск Ирены продолжал действовать. А это значило, что Ирена и Ала могли продолжать работать вместе, спасая детей.

Ирена была не единственным человеком в Варшаве, занятым тайными операциями по спасению еврейских детей и их семей. Руководимая ею подпольная сеть была не единственной, с которой Ала напрямую сотрудничала. Вынося детей из гетто, Ала иногда передавала их другой ячейке Сопротивления и женщине по имени Александра Даргелова. К поздней осени 1942 года Александра спасла даже больше жизней, чем Ирена, — более пятисот, и схема, которой она пользовалась, была удивительно схожа со схемой Ирены. Неудивительно, что Александра тоже поддерживала связи с неутомимой Хеленой Радлиньской.

Организация Александры называлась RGO — Rada Glowna Opiekuncza — «Главный опекунский совет», — и подобно Ирене, Александра была социальным работником. С 1940 года RGO функционировала как официальная, санкционированная немцами, гуманитарная организация, занятая заботой о беженцах, военнопленных и оставшихся без крова горожанах. Но к 1941 году в RGO начали действовать подпольщики, и прямо под боком у немцев ее персонал втайне сотрудничал с еврейскими благотворительными фондами и польским правительством в изгнании, обеспечивая финансовую помощь семьям в гетто[240]. К началу 1942 года Александра руководила внутри «Главного опекунского совета» подразделением, которое пошло еще дальше. Они стали прятать еврейских детей в городских приютах под фальшивыми документами[241]. Некоторых из этих детей Ала и Нахум перед тем вырвали с Умшлагплац[242]. Кого-то из них Ала вывезла из гетто в машинах «Скорой помощи», спрятав среди пустых коробок.

Ала видела, что той осенью Александра была на грани изнеможения, хотя и не знала всех причин этого. Она и сама была в таком же состоянии. Но Александра занималась не только спасательными операциями, проводимыми через «Главный опекунский совет». Также она стала главой отделения помощи детям в новой тайной организации под конспиративным названием «Жегота». Сначала основатели этой группы называли ее «Временным комитетом помощи евреям», но позже изменили название на «Еврейский совет помощи».

Вскоре организаторы решили, что слово «еврейский» было слишком опасно использовать для общения, даже шифрованного. Поэтому вместо него члены организации решили, что будут пользоваться именем вымышленного персонажа, Конрада Жеготы — «человека», который скоро возглавит гестаповский список самых разыскиваемых в Польше людей.

«Жегота» влилась в польское Сопротивление позже всех. Основали ее как рабочую группу 27 сентября 1942 года две женщины, представлявшие разные стороны политического спектра. Зофья Коссак-Шуцкая, была как и Ян Добрачинский, консервативным писателем и правым католическим националистом; как и у Яна, ее возмущение преступлениями против евреев происходило не из симпатии к ним, а от убеждения, что любой геноцид сам по себе противоречит христианским ценностям. «Наше отношение к евреям не изменилось, — писала она в обращенном к польскому народу политическом памфлете, опубликованном в Варшаве в 1942 году[243]. — Мы не перестаем считать их политическими, экономическими и идеологическими врагами Польши». Но далее она пишет: «Бог требует, чтобы мы протестовали… мы должны последовать нашему христианскому долгу». Ее соратницей с другой стороны стала Ванда Крахельская-Филипович, также католичка и жена бывшего польского посла в Соединенных Штатах. Впрочем, по политическим убеждениям она была склоняющейся к либерализму социалисткой, как Ирена и Ала. Две женщины задумали этот союз как объединение левых и правых католиков в оказании благотворительной помощи еврейскому народу.

За несколько недель «Жегота» переросла изначальный замысел основателей. 4 декабря 1942 года «комитет» был вновь реорганизован, и активисты группы настойчиво выступали за включение в состав организации представителей других сил, придерживающихся более широких политических взглядов. В частности, кто-то хотел ввести в состав организации членов еврейской политической общины. Нравилось это не всем. Хотя Ирена сначала этого и не знала, она уже была знакома с первыми членами «Жеготы». В ее генеральные председатели был выдвинут человек по имени Юлиан Гробельный, которого Ирена знала по собраниям Польской социалистической партии. Доктор Адольф Берман, директор CENTOS и один из активистов молодежных кружков, работавший вместе с Алой и Адамом, представлял в руководящем совете движение сионистов. Доктор Леон Фейнер — человек, который во время тайного визита Яна Карского просил Ирену стать их проводником, — был представителем Бунда.

Главным связующим звеном между «Жеготой» и польским подпольем стал Александр Каминский, известный теоретик образования и редактор «Информационного бюллетеня», издаваемой подпольем газеты. Каминский занимал высокий пост в Армии Крайовой, крупнейшей части Сопротивления. Эта организация — составной элемент подпольного государства, функционировавшего в Польше с первых дней оккупации, — со временем поглотит большинство менее крупных военизированных подпольных групп. В конце 1942 года в рядах Армии Крайовой насчитывалось уже более ста тысяч человек, а к 1944 году их будет уже более трехсот тысяч[244]. Главным же связующим звеном между «Жеготой» и Иреной Сендлер была ее школьная подруга и одна из девочек доктора Радлиньской Изабела Кучовская.

Старый металлический стол в кабинете Ирены был завален записками и бумагами, и было почти невозможно развернуться в тесном помещении, где она целые дни проводила, зажатая между шкафами с документами. В коридоре отдела социальной работы то и дело раздавался звук чьих-то шагов, и Ирена мельком думала про себя, кто бы это мог остановиться на мгновение перед дверью ее кабинета. Она поймала себя на том, что, нервничая, опять начала грызть карандаш. Прошло уже три или четыре дня с того момента, когда они последний раз виделись с Адамом, которого все еще прятала в своей квартире Мария Кукульская, и она скучала по нему. За окном шумел осенний ветер, и Ирена, поплотнее закутавшись в свитер, на мгновение прикрыла глаза. Сейчас ей хотелось быть совсем в другом месте, а не в этом унылом закутке среди груды бумаг. Она хотела свернуться калачиком в тепле и уюте рядом с Адамом.

Но, открыв глаза, она увидела, что по-прежнему находится в кабинете, а в животе все та же ноющая тяжесть. Бумаги, лежащие сейчас перед ней, говорили, что происходит катастрофа.

Ирена все еще хранила свои списки — тонкие рулончики папиросной бумаги с именами и адресами сотен детей — в своей сумке. Она пока еще не прятала их, закапывая в бутылке, попросту не осознавая до конца уровень угрозы. Но она никогда не работала со списками в конторе. Это было бы слишком опасно. Но сейчас не могла себя удержать от попытки разобраться с тревожащими ее расчетами на клочках бумаги.

Глядя на нацарапанные цифры, она не представляла, как из всего этого свести хоть какой-то баланс. Все, над чем они так старательно работали, рушилось. Немцы окончательно прекратили финансировать социальную поддержку[246]. А значит, в начале декабря 1942 года у Ирены просто-напросто закончились деньги.

Она вновь услышала звук шагов в коридоре, и на этот раз кто-то определенно остановился у ее двери. Сунув листок в папку с бюджетом, она ждала. Мгновение спустя дверь приоткрылась, и, к ее облегчению, в кабинет заглянула Стефания Вихлинская. Она сочувственно посмотрела на заваленный бумагами стол. Есть минутка? Ирена в притворном отчаянии воздела руки к окружающим ее шкафам и улыбнулась, и Стефания пристроилась на расшатанном стуле напротив. Ирееенаа, — медленно начала она. Не лучшее начало разговора, когда друг ходит вокруг да около. Ирена ждала и думала, что, скорее всего, знает, о чем пойдет речь, но ей на сегодня уже хватало плохих новостей. Цифры и без того были безрадостными. Наклонившись к столу, Стефания без особого удивления увидела, что Ирена опять сидит над неутешительной бухгалтерской отчетностью. Как и остальные, она, разумеется, знала о схеме обеспечения еврейских семей деньгами, но действия немцев положили этому конец. Ирена испугалась, когда Стефания вдруг завела разговор о сокрытии еврейских детей и о том, что есть некто, кто может в этом помочь. Да, Стефания — их человек, но некоторые тайны ей все же не доверяли. Ирена начала возражать, но Стефания тут же ее остановила: Ирена, ты сможешь прийти по адресу: улица Журавьея, 24, комната 4 на третьем этаже? Спроси там Троянца.

Ирена боролась с собой весь день и все следующее утро. Риск был очевиден. Это не значило, что она не доверяет Стефании, но что, если их обеих просто заманивал в ловушку провокатор? С другой стороны, спрашивала себя Ирена, какие еще у нее были варианты? Стефания сказала, что Троянец ей поможет, а Ирена в помощи нуждалась отчаянно. Наконец она решилась. Она убедится, что все документы тщательно спрятаны, и на следующий день рано утром снимет с вешалки у двери свое пальто и отправится в путь, к неприметному дому к востоку от гетто. На звонке значилось Евгения Васовская, и когда она постучала в дверь, женский голос спросил: «Кто это?»[247]. Ирена ответила паролем: «Мне нужен Троянец».

Дверь открыла женщина с седыми волосами и обветренным лицом. Квартира была большой, но полутемной, по углам лежали глубокие тени. Женщина пригласила Ирену войти[248]. Она видела, что хозяйка нервничает, и Ирену это странным образом успокоило. Позднее она узнала, что эту женщину зовут Галина Гробельная. Она провела Ирену мимо ряда дверей, пока они не дошли до маленькой комнаты в самом конце. Здесь Галина представила Иоланту своему мужу Троянцу — таково было конспиративное имя Юлиана Гробельного, руководителя «Жеготы».

Ирена сохраняла непроницаемое выражение лица, стараясь ничем не выдать себя. Но при этом напряженно думала. Юлиан Гробельный оказался коренастым человеком с толстой шеей и темной бородой, под густыми бровями сверкали проницательные умные глаза. По ее прикидкам, ему было около пятидесяти, но двигался он сдержанно и осторожно, как человек пожилой или серьезно больной. Неужели это ловушка гестапо, а они — его информаторы? Это всегда была лотерея. Ирена не могла знать, что Стефания была связной Армии Крайовой и сама вела вторую, подпольную жизнь. Юлиан понимал, почему Ирена медлит, и первый пошел на риск, рассказав ей о «Жеготе». Они уже были партнерами по «Главному опекунскому совету», объяснил он. Александра Даргелова была их новым руководителем отделения помощи детям, и все они работали под эгидой Армии Крайовой. Более того, они уже связались с подругой Ирены внутри гетто — с Алой. Согласятся ли Ирена и ее ячейка присоединиться к их сети? В ваши текущие операции мы вмешиваться не будем. Эти слова показались Ирене магическими. «Жегота» получила деньги из Лондона, сброшенные с самолета на парашюте, и им было известно, что Ирена сейчас на мели. И они хотели помочь ей с финансированием.

К черту риски. Это же подарок небес. «Во время этой необычной встречи, когда я имела честь представлять работников Отделения социальных служб Варшавы, было решено установить отношения с лидерами «Жеготы», — объясняла Ирена позднее[249]. Стоя тогда в той квартире, Ирена посмотрела Юлиану прямо в глаза и согласилась. Юлиан рассмеялся. «Что ж, Иоланта, — сказал он, — это хорошая сделка. У тебя есть команда доверенных людей, а у нас средства, чтобы ты могла помочь еще большему числу людей». Деньги означали, что Ирена и ее ячейка смогут расширить свою деятельность. Но прежде всего Ирена сможет и дальше поддерживать спрятанных детей ежемесячными продуктовыми пособиями, от которых зависело так много семей. Лишний фунт масла или вдвое больше сахара сейчас стоили почти 500 злотых — вдвое больше средней месячной зарплаты польского рабочего в 1942 году[250]. Юлиан объяснил, что по всему городу разбросаны «потайные» почтовые ящики, откуда она сможет забирать деньги и сообщения, и разумеется, Иоланте всегда будут рады на конспиративной квартире «Жеготы».

Когда Александра Даргелова узнала, что к ним присоединилась Ирена, то через несколько недель попросила освободить ее от обязанностей руководителя отделения помощи детям. И не оттого, что она не доверяла Ирене; у Александры были просто расшатаны нервы. Они с Иреной ежедневно боролись против бесчеловечности и лишений, и она наконец дошла до степени полного боевого изнеможения. Ирена не хуже Александры понимала всю тяжесть жизни под постоянным давлением и со страхом в качестве постоянного спутника. Она и сама уже была близка к переломной точке. Адам все это видел, но Ирена не хотела или не могла ничего подобного слышать. Мучило Александру еще и другое: она была матерью маленького ребенка. С каждым расширявшим ее сеть шагом риск ареста и допроса возрастал многократно. Шансы любого из них выжить были минимальны, и нужно было готовиться к худшему. Будучи до конца честной с самой собой, Александра знала, что, если она столкнется с тем, что будут пытать ее собственного ребенка, она сдастся. Ирена должна была задать себе тот же вопрос: станет ли она так сильно рисковать, если нужно будет подумать о ребенке Адама?

Ирена не была матерью, и случались моменты, когда сама идея быть рядом с Адамом — действительно быть вместе — казалась ей фантастической. Александра попросила Ирену взять руководство детским отделением на себя, и через несколько недель она так и сделала. «Осенью 1942 года я стала руководителем отделения помощи детям в «Еврейском совете помощи» польского правительства в изгнании, — говорит Ирена, — и это еще больше усилило мою связь с окруженным стеной районом[251]. Это давало мне больше возможностей помочь». Все, что приближало ее к гетто и нуждам запертых в нем семей, словно подтверждало ее верность Адаму. В конце концов это помогло ей стать одной из подлинных героинь Второй мировой войны. Около шестидесяти тысяч евреев прятались на «арийской» стороне города в постоянной опасности со стороны гестапо и шантажистов[252]. Еще шестьдесят тысяч еврейских семей оставались в ловушке гетто, и петля на их шеях затягивалась все туже. Многие из семей, «дикарями» живших в гетто, отказывались идти на Умшлагплац именно потому, что у них были дети. В течение следующих десяти месяцев — с декабря 1942-го по октябрь 1943-го — ячейка Ирены в «Жеготе», куда быстро интегрировали ее собственную сеть, вынесет из гетто и спасет с улиц тысячи детей[253]. Ирена будет следить за тем, чтобы каждый месяц определенная сумма для поддержки детей тайком отправлялась их бесстрашным кураторам и приемным семьям. Как обычно, она будет записывать суммы и все опознавательные данные в свою картотеку — поразительный архив и свидетельство невиданной смелости десятков людей, мужчин и женщин, по всей Польше.

«Жегота» решила проблему ресурсов, удерживавшую Ирену и ее друзей от новых спасательных операций. Теперь можно было подумать и о расширении их масштабов. Поздней осенью 1942 года Ирена превратилась из лидера небольшой и относительно закрытой сети старых университетских друзей, довоенных политических единомышленников и сотрудников в одну из главных фигур польского подполья. Это было словно подняться от армейского капитана до генерала. Никто из тех, кто знал ее, не сомневался, что в этом и было ее предназначение. Ирена блестяще справлялась со своей ролью.

Она по-прежнему опиралась на своих подруг, игравших в ее сети уже более значимую роль — хотя часто они понятия не имели о существовании «Жеготы». На «арийской» стороне связь с Юлианом Гробельным поддерживала одна только Ирена. На стороне гетто ее товарищем по оружию была Ала. Хелена Чешко вместе с несколькими врачами, включая доктора Майковского, теперь отвечала за систему медицинских убежищ. В этих местах евреи могли получить помощь и там же в случае необходимости госпитализировали еврейских детей. Больше тысячи детей будет помещено в приюты по всей Польше, многие благодаря подписи Яна Добрачинского. Один из членов сети Ирены лично перевозил их, часто в сельскую местность, за сотни километров от города. Больше двухсот детей отправятся в детский дом отца Бодуэна, где другие члены группы работали ведущими сотрудниками. Ядвига Денека стала настоящим ангелом-хранителем: она объехала всю Варшаву и большую часть Центральной Польши, проверяя, все ли в порядке с ее подопечными, и доставляя деньги, которые теперь Ирена могла им дать благодаря «Жеготе». Старые друзья Ирены, Зофья Ведрыховская и Станислав Папузинский, превратили свой дом в экстренное убежище, подвергая огромному риску свою многодетную семью. Квартира самой Ирены тоже всегда была открыта для беглецов[254].

И конечно, Адам. Адам был обеспокоен и возмущен. Летом 1942 года он покинул гетто по настоянию Ирены только для того, чтобы на несколько месяцев оказаться запертым в четырех стенах квартиры Марии Кукульской, и начинал понемногу сходить от этого с ума. У дочери-подростка Марии, Анны, и то было больше свободы, чем у него, и Адама это тяготило. По натуре он был человеком мрачным и склонным к меланхолии. Ему прямо сейчас нужна была работа, которая имела бы хоть какой-то смысл. И его можно было понять: возлюбленная, рискуя жизнью, ведет активную деятельность в подполье, в то время как он вынужден прятаться без дела в квартире с одними женщинами. Позднее Ирена признавалась, что прекрасно понимала его и постоянно искала, чем бы занять.

Теперь ей представилась такая возможность. Адам будет отвечать за документы и ведение финансовой отчетности — ее бухгалтерию, еще и по этой причине Ирена была благодарна Юлиану Гробельному и «Жеготе». Ирена занималась крупной, опасной и хорошо оплачиваемой операцией, что подразумевало тщательную отчетность. Но, с другой стороны, обнаружение этих записей было бы роковым. Но другого выхода у Ирены не было. «Через мои руки проходили очень крупные суммы, — вспоминала она, — и я всегда чувствовала огромное облегчение, если могла доказать, что они попали в нужные руки…[255] Вести все эти записи было в моих собственных интересах». Их бюджет увеличивался каждый месяц; иногда она наблюдала, как приходят и уходят суммы в 200–250 тыс. злотых — порядка 750 тыс. долларов по сегодняшнему курсу. Средства поступали из источников польского правительства в изгнании и от еврейско-американской общины. Осознавая оказанное им священное доверие, Ирена с Адамом учитывали каждый злотый.

Конечно же не только деньги придавали им сил. Важнее было то, что к январю 1943 года в списках Ирены значилось уже больше тысячи детей. Каждый ребенок, помещенный Иреной в убежища по всей Варшаве, был жив. Они пока не потеряли никого. Это можно было назвать чудом. К концу войны девяносто процентов польских евреев — около трех миллионов человек — будет уничтожено. Но не «дети Ирены».

Но Ирена не только спасала детей: она прятала любого, кому нужно было скрыться от немцев. Еврейским подросткам прятаться в домах или приютах было невозможно, и часть из них присоединялись к сети Ирены в качестве связных. Немецкий контроль над гетто усилился, старые маршруты переставали действовать, и покинуть квартал теперь можно было, предприняв опасное и неприятное путешествие по городской канализации. Связные Ирены действовали в этом случае как проводники, выводя семьи из гетто и доставляя туда послания и деньги. Сейчас все большую силу Сопротивление набирало на «арийской» стороне Варшавы, и многие молодые люди присоединились к партизанам. Мария и доктор Генрик Палестер, чье обращение в иудаизм подвергло их большой опасности, все еще прятались на «арийской» стороне. Мария была частью сети Ирены, а их сын Кшиштоф присоединился к элитной харцерской группе Сопротивления, батальону «Парасоль», в котором молодые люди выполняли в том числе миссии по физическому устранению оккупантов[256]. «Специальные суды» польского подполья выносили смертные приговоры местным нацистским функционерам и коллаборационистам, и каждый день приходили новости о трех-четырех уличных нападениях со смертельным исходом. Самыми бесстрашными из этих убийц нередко оказывались молодые девушки, которые пользовались своими женскими чарами, чтобы отвлекать внимание немцев. Невинные лица позволяли им подойти достаточно близко для выстрела в упор.

Другим подросткам помогали бежать в окружающие Варшаву леса, чтобы там они могли присоединиться к партизанам — таким, как муж Алы, Арек. Вдобавок к помощи детям, ячейка Ирены вскоре поддерживала в лесу больше сотни подростков и группу бойцов Сопротивления, которых преследовало гестапо. Ирена еще этого не знала, но ее пропавшая подруга Ракель Розенталь сейчас находилась и боролась за выживание среди них. Она стала частью Сопротивления и получила новые документы, удостоверяющие личность. Ракель нравилась ее новая жизнь, тем более что другой у нее больше не было. Она стерла свое прошлое и теперь жила в лесах как полячка под именем Каролина. У нее появился и новый польский возлюбленный, симпатичный инженер и товарищ по Сопротивлению по имени Станислав. Он ничего не знал о том, кем она была раньше, и Ракель, по-прежнему прекрасная, поклялась себе, что Станислав ничего и не узнает. А когда она сражалась, то делала это с отчаянной храбростью. Здесь, в лесу, терять ей было уже нечего. Она лишь на мгновение отвернулась там, в гетто, и в итоге потеряла всю свою семью.

Благодаря доступу к новым ресурсам Ирена сняла два старых дома, один в ее родном Отвоцке, а другой — в расположенной всего в нескольких километрах от Варшавы маленькой деревушке под названием Свидер. Евреи и бойцы Сопротивления были очень уязвимы, и у Ирены вскоре созрел план помощи таким партизанам, как Арек и Ракель. Как и Отвоцк, Свидер долгое время был традиционным местом летнего отдыха, и вся местность вокруг него была усеяна насквозь продуваемыми загородными домами в лесах, тянущихся вдоль изгибов реки. В этих же лесах обосновались бойцы Сопротивления и еврейские беженцы. В одном из небольших домов Свидера Ирена зарегистрировала «клинику отдыха» для больных туберкулезом, поселив в ней самых разных «пациентов».

Всеми делами в Свидере заведовала пожилая еврейка с подчеркнуто «арийской» внешностью и не вызывающими подозрений документами. Звали ее пани Зусман. С центром Варшавы Свидер соединяла трамвайная линия, и Ирена, пользуясь своим прикрытием социального работника, часто навещала клинику, доставляя сюда врачей из подполья, привозя пани Зусман деньги или документы.

Станция в Свидере была просто небольшой платформой в лесу, и когда однажды Ирена вышла из вагона, то сразу провалилась в снег и, плотнее запахнув пальто, побежала к домику. Когда она вошла, «тетушка» Зусман тут же позвала ее на кухню согреться у огня, и за чашкой чая женщины решили быстро обсудить дела. Ирена никогда не оставалась надолго, потому что темнело здесь рано. Ей нужно было возвращаться в Варшаву. Но прежде она настояла, чтобы пани Зусман рассказала ей, как идут дела у каждого из текущих пациентов. Сегодня у пани Зусман было пять человек. Кто-то ослаб из-за зимы, проведенной в лесу, и все устали от бесконечного бегства. Из ближайшей комнаты донесся кашель. Ирена вопросительно подняла бровь. Один из жильцов — тот доктор, мы сейчас им занимаемся, — успокоила ее пани Зусман. Ирена с облегчением улыбнулась: Доктор Базечеса?

История Романа Базечесы была печальной, и Ирена очень о нем волновалась. Он приехал в Варшаву с востока, из Львова, и месяцами в одиночку скрывался от немцев. Но у него была характерная внешность, и долго скрываться он вряд ли смог бы. Доктор жил в постоянном страхе, и только его постоянная бессонная бдительность спасала ему жизнь. Не раз ему приходилось ранним утром покидать очередное убежище, всего на несколько шагов опережая польских шантажистов и гестапо. Наконец он сдался. Лучше умереть тихо, чем жить так. И надо же было такому случиться, что как раз в тот момент, когда Роман Базечеса, взобравшись на перила моста, готовился броситься в ледяную реку, где неминуемо погиб бы, рядом проходила Мария Палестер, которой удалось остановить его. Она хорошо понимала отчаяние доктора. Больше двадцати человек прошли через ее «экстренную комнату» во время войны, и больше половины из них убили, когда их выдавали коллаборационисты или так называемые шмальцовники[257] [258]. Она отвела Романа к себе домой, и через несколько часов к его спасению подключилась ячейка Ирены. Ирена лично привезла его в убежище в Свидере[259].

Присутствие пани Зусман было таким успокаивающим, и Ирена, согревшись горячим чаем, ненадолго расслабилась. Но вслед за этим случилось нечто, что заставило ее вновь напрячься.

В переднюю дверь дома яростно загрохотали кулаки. Стул Ирены с грохотом опрокинулся, когда она потянулась за документами. Господи. Неужели гестапо? Если да, документы станут смертным приговором. Женщины обменялись испуганными взглядами, и позади себя Ирена услышала приглушенный топот. Подняв палец, она указала им на переднюю дверь. Этот молчаливый жест был красноречивее всяких слов. Минуту, — говорил он, — дай мне всего одну минуту. Пани Зусман кивнула и медленно, нарочито шумно, стала подходить к двери. Иду, дорогие, иду. На счету была каждая секунда. Пациенты в ожидании пригнулись, в случае необходимости собираясь бежать, и Ирена быстро улыбнулась доктору, пытаясь его успокоить. Пока пани Зусман возилась с замком, к явному неудовольствию ожидавших за дверью, Ирена с пятью беженцами выскользнули через заднюю дверь. Резкий, холодный воздух больно колол легкие, пока они бежали к лесу.

Они рассеялись по всем направлениям, и на тихой полянке Ирена наконец остановилась с тяжело бьющимся сердцем. Остальные теперь далеко в лесу. Никто из них не вернется в дом, пока не будет известно, что с пани Зусман, и Ирена знала, что шансы еврейской матроны выжить не слишком велики. Но она не могла оставить старую тетушку, не узнав, что с ней. Ирена аккуратно спрятала бумаги в листве, затем стала тихо подбираться обратно к домику.

Стук в дверь в три часа ночи не мог означать ничего хорошего, поэтому тихие удары, разбудившие Ирену весенней ночью 1943 года, заставили ее сердце биться чаще[269].

В любой момент за ними могло прийти гестапо. Беспокойство немцев растущим Сопротивлением росло, и попытки розыска инакомыслящих становились все более настойчивыми и жестокими. Но в любом случае гестаповцы не стали бы стучать так осторожно. Нужно было помнить об этом. Они всегда приносили с собой громогласные приказы, топот тяжелых сапог, треск ломаемых дверей — все, чтобы максимально напугать. У стука в дверь во время войны был свой этикет, и сейчас Ирена слышала неохотный, вкрадчивый, предрассветный стук связного.

Он мог значить только одно: сегодня ночью во время спасательной операции что-то случилось. Запахнув халат поплотнее, она немного подумала. Ирена не стала зажигать свет, потому что силуэт в окне мог ее выдать. Она и в темноте хорошо знала, где лежат списки новых детей и бухгалтерские записи. На кухонном столе под окном, как обычно. Одним быстрым движением Ирена неслышно смахнула их вниз, наблюдая, как листы, кружась в воздухе, оседают под окном среди мусорных баков и сваленных в кучи отходов. Здесь никто не обратит внимания на бумажные обрывки с еле видными карандашными пометками. «Ради безопасности я была единственным человеком, который знал всю картину полностью, — позднее говорила Ирена, добавляя: — И много раз [тренировалась] быстро прятать листки на случай неожиданных гостей»[270].

Быстро оглядевшись, Ирена убедилась, что все на месте. Из дальней спальни доносилось тихое посапывание матери, и она была рада, что стук ее не разбудил. Ирена старалась, чтобы мать ничего не знала о ее опасной деятельности. Когда начнется самое страшное, это будет лучшим способом ее защитить.

Ирена сдвинула задвижку и приоткрыла дверь так тихо, как только позволяли скрипучее дерево и расшатанные петли. Сердце ее в ужасе застыло. Она подумала, что на мгновение в коридоре промелькнул отблеск света из-за быстро закрывшейся двери соседской квартиры. Неужели жившая там пожилая женщина тоже слышала стук? На пороге дома Ирены стояла совсем юная девушка с четырьмя детьми. Все они были измазаны в грязи.

Девушка лет семнадцати, с темными глазами и прядями курчавых темных волос, нахально лезущих из-под кепки, была проводником. Ее настоящего имени Ирена не знала; у всех еврейских связных в ее сети были конспиративные имена. Как и у Ирены, хотя настоящая личность «Иоланты» для Сопротивления давно уже не была секретом. Но под пыткой человек мог рассказать только то, что знал, и поэтому безопаснее было не задавать лишних вопросов, и Ирена никогда не спрашивала своих девочек, откуда они.

Иоланта, — прошептала девушка. Ирена открыла дверь пошире, впустив промокшую группку в полутемную кухню. Я не знала, куда еще пойти. Ирена успокаивающе кивнула. Она все поняла без слов: сегодня ночью они проводили операцию, помогая вывести группу еврейских детей через тайные проходы в канализации. Проводник должен был передать спасенных одному из кураторов, а после этого сеть Ирены помогла бы детям исчезнуть в разных семьях или в одном из монастырей, где монахини прятали уже сотни еврейских детей. Ирена потом добавила бы имена новых детей в свои списки. Она бы убедилась, что каждый месяц тем, кто заботится о них, поступают нужные средства. Она бы записывала все суммы и адреса на своей папиросной бумаге.

Сегодня во время Aktion они потеряли след некоторых детей. Немцы организовали патрулирование и арестовали действовавшего в канализации проводника и других связных. Их, разумеется, будут жестоко допрашивать. Больше всего Ирену беспокоило именно это. Убежища были провалены. Почти наверняка будут казни. Нельзя было догадаться, о чем именно люди расскажут под пытками, и винить их за то было нельзя. Вся Варшава знала о творящихся в гестапо ужасах.

Когда Ирена смотрела, как дети стоят на лестничной площадке, мокрые, в грязи, сердце ее сжалось. Кто-то перед этим аккуратно одел их в самое лучшее. Это был последний жест родительской любви. Детали вроде этих всегда задевали за живое Ирену. Одному ребенку на вид было лет шесть-семь. Он был светловолосым и, скорее всего, мог бы сойти за поляка, но всех их выдавали глаза: печальные, испуганные глаза детей гетто.

Мозг быстро принялся за работу. В умении решать проблемы была ее сила, и только делая что-то, она могла не сойти с ума. У нее были другие убежища. Если потребуется, она отдаст детей на какое-то время Яге. Но сначала всю компанию нужно было вымыть, постирать и высушить их одежду, а затем украдкой вывести через черный ход, пока коридоры не наполнились любопытными соседями. Была еще одна проблема. Утром в семь часов к ним должна была заглянуть одна из подруг ее матери. Ирена ей доверяла — нацисты убили ее мужа, и ни малейшей симпатии к ним она не испытывала. Но этого было недостаточно для того, чтобы доверять подобные тайны. Риск был огромен, а Ирена не могла играть жизнями детей.

В лучшем случае у них есть всего несколько часов до рассвета. Если соседка, дорожку света из квартиры которой видела Ирена, их выдаст, то еще меньше. Она понятия не имела, как та относится к евреям, но выяснять это таким способом не хотелось. За ними по пятам уже могло идти гестапо, и если ее застанут за помощью еврейским детям, то всех казнят. Но выбора не было. Детей, как и связного, нельзя было отпускать, не отмыв от грязи, происхождение которой было ясно каждому. И в любом случае никому нельзя было выходить до окончания комендантского часа.

Ирена принялась греть воду. Тиф унес ее отца почти тридцать лет назад, когда он так же, как она сейчас, помогал еврейским детям. И сейчас Ирена видела, как болезнь опустошает гетто еще до его ликвидации. Если она обо всем как следует не позаботится, последствия перехода, совершенного детьми через канализацию, могут оказаться для них смертельными. Важнее всего были горячая вода и много мыла. Когда девушка и дети начали раздеваться, Ирена, порывшись, достала из шкафа старые полотенца, прополоскала одежду в раковине с маленьким кусочком драгоценного мыла, а затем тщательно вымыла руки и вычистила грязь из-под ногтей.

Дети сбились в кучку, и вскоре выжатые штаны и сорочки уже сушились на батарее. Утром они будут все еще влажными, но с этим ничего не поделаешь. Дети бесшумно поспешили в ванную. Ирена шепотом советовала им ступать как можно тише. Соседи снизу были друзьями, но у других звук шагов в такое время мог вызвать подозрения. А подозрения были смертельно опасны.

Сердце Ирены дрогнуло, когда она увидела в дверях свою мать, едва стоящую на ногах из-за болезни. Янина молча смотрела на всю эту не требующую объяснений сцену: четыре раздетых ребенка и темноволосая девушка. Но Ирена рада была видеть в глазах своей матери понимание и беспокойство. Дети робко залезли в ванную и с первыми тремя все прошло быстро. Грея воду для четвертого, Ирена потянулась за новым куском мыла и только тогда поняла, что оно кончилось.

В военное время мыло было ценным товаром. Тогда его изготавливали из жира животных и пепла и во времена изобилия недостатка в нем не было. Но зимой 1942/43 года самые отчаявшиеся из голодающих жителей Варшавы варили даже старую кожаную обувь, чтобы получить хоть какой-то «бульон», не говоря уже о сале и свиных шкварках, считавшихся настоящим деликатесом. Лучше уж быть грязным, чем голодным, рассуждали они. Ирене с матерью повезло, и им удавалось доставать немного щелочного мыла для стирки.

Мыло? — Янина покачала головой. Ничего не осталось, кроме тонкого, размокшего кусочка на кухне, слишком малого, чтобы вымыть последнего ребенка. Отсутствие мыла было такой, казалось бы, мелочью, но при этом могло им дорого обойтись.

Ирена какое-то время размышляла, как справиться с проблемой. Она ничего не могла придумать. Что еще она могла сделать? Не было других вариантов, кроме одного. Поэтому тихонько проскользнув через дверь, Ирена вышла в коридор. Она спросит у соседки. Затаив дыхание, Ирена негромко постучала.

Она знала, что это был акт слепой, ни на чем не основанной веры. Ей нужно было положиться на другого человека, не зная, предаст он или нет. Дверь осторожно приоткрылась, и Ирена увидела раскрытые от страха глаза. Она поняла, что соседка не меньше нее опасалась, что стук мог означать приход гестапо. Ирена быстро попыталась успокоить ее: У вас нет мыла? Мне не спится, и я затеяла стирку. На часах было четыре утра, но пожилая женщина тоже не спала.

Соседка, не говоря ни слова, отвернулась и прошла в квартиру, но дверь не закрыла. Ирена осталась ждать ее на пороге, гадая, что бы это значило. Было ли это согласием помочь или признаком предательства? Сообщит ли она сейчас о ней в гестапо? Или же это приглашение? Резкий свет в коридоре выдавал все царапины на выщербленном дереве лестничной клетки и места на лестнице, где за много лет стерлись ступени. Ирена уже собиралась уходить, как вновь услышала тихие шаги, и морщинистая рука протянула ей влажный сверток. Дотронувшись до ее руки, которая была теплой и мягкой, Ирена взяла его. Спасибо вам, — прошептала она. И услышала в ответ такое же тихое: Пожалуйста, пани Сендлер.

Едва солнце осветило тем холодным утром улицы Варшавы, соседи сверху могли заметить девушку, выходящую из дома и ведущую за руку четырех хорошо одетых детей. Если пан Пшездецкий в своем садике видел их, он мог помахать им, решив, что это были местные дети, направляющиеся в детский сад Баси Дитрих. Налетел ветерок, и дети пошли быстрее. Девушка в кепке не позволяла им разбегаться. Через несколько мгновений вся группа повернула за угол и исчезла из виду.

Соседи Ирены в тот день могли слышать странный утренний разговор. Возможно, они помнили шаги в квартире наверху, звук открываемой и закрываемой двери, скрип лестницы, шум бегущей из крана воды. Кто-то из них проснулся на рассвете и слышал все это. Сейчас же кто-то разговаривал с Яниной голосом, эхом отдававшимся на лестничной клетке. Это была пожилая женщина сверху, и она говорила сочувствующим тоном: «Мне так жаль вас, ведь ваша дочь сейчас в дурном состоянии». В ответ слушающий мог разобрать лишь тихое бормотание. «Понятно, почему она не спит ночами», — уже громче говорила пожилая пани[271]. Конечно [у вашей дочери] муж в лагере, и поэтому она плачет по ночам при одной мысли о нем. Но, извините, этот ее подъем в три часа ночи и стирка! И надо было еще всех соседей перебудить, чтобы попросить мыла! Это же сумасшествие какое-то!»

Однако никто не видел легкого безмолвного кивка и понимающей улыбки на лицах обеих женщин, перед тем как дверь, щелкнув замком, вновь закрылась. Соседка прекрасно поняла, что случилось на самом деле.

Имена этих детей Ирена не записала, но они в любом случае были частью того потока, что входил и выходил как из ее квартиры, так и из квартир ее коллег. Среди них были, к примеру, брат и сестра, спасенные из гетто, которым дали новые польские документы на имя Богдена и Ирены Войдовских. Одним из них могла оказаться маленькая девочка, которую теперь, согласно новым бумагам, звали Галиной Злотницкой. Она тоже была спасена сетью Ирены и в конце концов нашла приют в убежище Яги, где жила вместе с дочерью Яги, Ханной. «Яга заботилась обо мне как о собственной дочери», — вспоминала Галина десятилетия спустя[272]. Яга была книжным червем и передала Галине свою страсть к чтению. Возможно, она понимала, что побег в безопасный выдуманный мир книжных фантазий был именно тем, в чем нуждался запуганный ребенок.

Те четверо детей были одними из сотен, прошедших через руки Ирены. Отовсюду постоянно приходили необычные сообщения, и Ирене нужно было действовать без промедления. Однажды подобное поступило от Яги или Алы. Отчаявшаяся еврейская мать, обернув ребенка подушками, перебросила его через стену, полагаясь на милосердие случайных прохожих; ребенку уже искали подходящий дом. А теперь новость пришла с самого верха, от Юлиана Гробельного. Ирене нужно было отправляться в леса, окружающие Отвоцк, там женщина вместе с маленькой дочерью пряталась в мусорном баке[273]. Ребенок умирал. Ирена ведь сможет привести надежного врача? Ребенок пережил ликвидацию, но семью убили на его глазах. Ирена ведь отправится в деревню, чтобы вытащить девочку?

Через сеть Ирены проходили тысячи детей, и она с друзьями запоминала многих по случайным, но задевающим за живое деталям: ребенок в мусорном баке, девочка с красным бантом, мальчик в зеленом пиджаке. Часто это были дети друзей. Многие из тех, кого спасла Ирена, были связаны с кем-то в ее группе: это были дети тех, с кем дружили ее друзья, дети их соседей, дети знакомых семей. Это была удивительная сеть, построенная на безграничном доверии незнакомых людей друг другу.

Зима 1942/43 года предвещала начало безумного и воодушевляющего времени. Многие в гетто в конце осени были настроены на вооруженное сопротивление[274]. Девочки-подростки проносили в гетто динамит и оружие, а в потайных комнатах изготавливали «коктейли Молотова». На крышах бойцы оборудовали укрепленные оборонительные позиции. Зима, как и всегда в Варшаве, была суровой, и в течение всей осени по городу ходили слухи, что близится что-то страшное. Никто не сомневался, что немцы в конце концов захотят убить их всех, и молодые люди были настроены сражаться.

18 января 1943 года стало понятно, что опасения были не напрасны. В этот день немцы, как и ожидалось, начали новую массовую депортацию из так называемого дикого гетто, чтобы избавиться от рабочих, слишком ослабших для фабричного труда. Но все боялись, что это станет окончательной, полной ликвидацией — холокостом гетто. Среди тех, кто пережил лето 1942 года, лишь немногие оказались настолько глупы, чтобы вызваться добровольцами на новую «депортацию». Все в подполье уже знали, куда ведет дорога с Умшлагплац и что ждет их в Треблинке, и об этом слышали все, кто был готов слышать. Немцам, заботившимся только о конкретных цифрах и выполнении поставленного плана, не было никакого дела до того, кого именно депортировать, и они под дулами автоматов отправляли на погрузочную платформу всех подряд, невзирая на статус рабочего или состояние здоровья. Среди тех, кого забрали в тот день, оказалась группа бойцов Сопротивления, членов «Еврейской боевой организации» и «Ха-шомер Ха-цаир», еврейского полувоенного скаутского движения. Молодые люди были вооружены и организованы. Тихо договорившись между собой, они решили, что не подчинятся. Впервые в гетто прозвучали взрывы и выстрелы со стороны еврейского Сопротивления.

Среди тех, кто сделал первые выстрелы, были друзья Арека и Алы. Застигнутые врасплох и пораженные самой мыслью, что евреи способны дать отпор, немцы были в замешательстве. Этот бой еврейской молодежи с оккупантами длился четыре дня. Победить молодым людям, разумеется, было не суждено. Немцы намного превосходили их по огневой мощи, да и оказывала сопротивление в самом начале только одна небольшая группа. Почти все восставшие были убиты, а больше пяти тысяч евреев вывезены. Но атмосфера в гетто уже накалилась до предела.

Сейчас каждый в гетто уже искал наиболее хитроумное убежище или пытался выбраться на «арийскую» сторону города[275]. Именно там подруга и соратница Ирены Янка Грабовская получила отчаянное послание от Регины Микельберг, которая с момента своего храброго побега из отправляющегося в лагерь вагона все еще пряталась где-то в городе. Когда гетто закрыли, Янка снабжала Регину и ее семью необходимыми продуктами и медикаментами, пользуясь своим «эпидемическим» пропуском, чтобы проносить нужные вещи через блокпосты. Родители Регины были мертвы — им бы никогда не удалось вылезти сквозь узкое окошко в вагоне, — но ее младшая сестра оказалась достаточно сильной, и ее приписали к работникам гетто на улице Бема, где она и находилась с декабря. Регина думала, что ее сестра занята рабским трудом на фабрике «Штайр-Даймлер». В январе всех фабричных рабочих оттуда согнали на Умшлагплац, но сестра Регины избежала общей участи, прячась несколько дней под грудой тел. Помогут ли Янка и Ирена ей выбраться из гетто? Ответ был очевиден. Ирена с Янкой провели необходимые приготовления и решили между собой, что это будет операция Янки.

Все шло, как задумано, но в тот же день Янка, выходя из своей квартиры на Карольковой улице, оказалась в катастрофической ситуации. При звуке мягкого постукивания в заднюю дверь Янка повернулась и открыла дверь в сад. Ее муж Йозеф в тот день должен был быть на задании, но сейчас он стоял перед ней, раненый, весь в крови. Быстро втащив его в дом, подальше от любопытных глаз, Янка столкнулась с мучительной проблемой: что ей делать — везти мужа в больницу или бежать на назначенную в гетто встречу? Йозеф издал болезненный смешок, когда понял, в чем проблема. Укутай меня, Янка, — сказал он перед тем, как провалиться в темноту. Означало ли это второй вариант? Янка, как могла, удостоверилась, что сейчас с ним все относительно в порядке, и решила все же отправиться на встречу[276]. В больницу она отвезет мужа завтра.

Вечером Янка привела в дом испуганную еврейскую девочку, но из-за Йозефа прятать здесь кого-то еще было слишком опасно. Поэтому Янка сделала то, что сделал бы любой на ее месте. Она сообщила обо всем Ирене. С помощью «Жеготы» сестры Микельберг отправились в убежище, созданное матерью Янки. Бухгалтерские записи Адольфа Бермана свидетельствовали, что к весне к сестрам Микельберг, к семье Йонаса Туркова и матери Адама Цельникера Леокадии отправлялся для доставки установленной помощи один и тот же связной[277]. Это было еще одно странное связующее звено между Микельбергами и Цельникерами.

Операции вроде спасения сестры Регины были возможны только благодаря имеющимся у женщин «эпидемическим» пропускам. После того как немцы затянули удавку вокруг гетто еще сильнее, взбешенные январским восстанием, пропуска в конце концов отменили. Яга и Ирена больше не могли проходить в гетто. С этого момента евреям нужно было самим выбираться оттуда. Но Ирена по-прежнему будет помогать им скрываться. Стало известно о подпольных кафе, где могли встречаться бежавшие евреи. У Ирены по всему городу была разбросана сеть тайных почтовых ящиков для передачи сообщений на случай, если кому-то, например, понадобится убежище или помощь врача. Она ходила в прачечную и оставляла там сообщения для своего связного. Все, кто мог ее видеть в этот момент, считали, что она не более чем очередной винтик в общем механизме. Она действовала, словно рядовой солдат. Никто и не подозревал, что она была генералом. Ее девичий облик был отличным прикрытием.

Весной 1943 года катастрофа еще более приблизилась. Едва не случилось несколько опасных промахов с детьми. Однажды Юлиан Гробельный послал Ирене настойчивое сообщение, попросив встретить его на вокзале. На грязном перроне Ирена всматривалась в толпу людей. Где же он? Готовился к отправлению поезд на Отвоцк. Через громкоговоритель приглушенный голос зачитывал номера путей и время отправления, за спиной у Ирены раздавался грохот уходящих и прибывающих составов. Когда Ирена заметила, что Юлиан наконец появился, она была шокирована. Его хриплый кашель и испачканный в крови носовой платок были несомненными признаками того, что убивающий его туберкулез набирает силу. Ирена взяла своего спутника под руку, пока они осматривали вагоны в поисках свободного места. Когда поезд медленно отошел от Варшавского вокзала по направлению к пригородному району Вавер, Юлиан объяснил, что именно ей нужно делать. У меня есть только имя, — сказал он, протягивая ей листок бумаги. — Они прячут в деревне девочку, которая видела, как убили ее мать. Говорят, у нее истерика. Ирена понимала. Перевозить ребенка с такой психической травмой было особенно рискованно.

Но в тот день проблемы начались почти сразу же, стоило им с Юлианом сойти с платформы на первой станции, где их должны прицепить к другому поезду. Ирена повернулась, чтобы взять сумку с продуктами. Она никогда не знала, в каком состоянии будет ребенок. Когда Ирена развернулась, на нее нахлынула внезапно пришедшая в движение толпа. Кто-то выкрикивал приказы на немецком, кто-то закричал, получив удар дубинкой. Ирена посмотрела на свою сумку. Облава! Брось ее! Глаза Ирены следили за Юлианом, когда он спрыгнул с платформы и протиснулся между двумя вагонами. Ирена последовала за ним.

Остановившись, Юлиан облокотился о стенку вагона и попытался приглушить звук кашля. Для пожилого человека с туберкулезом это было уже слишком. Она не может позволить ему продолжать. Звуки облавы на платформе приближались, и Ирена с Юлианом пригнулись, прячась за вагоном. Как долго он сможет бежать? Пожалуйста, отпусти меня одну. Я смогу забрать ребенка. Тебе лучше вернуться в город. Взглянув сверху вниз на ее юное лицо, Юлиан видел, что Ирена действительно беспокоится о нем. Но он никак не мог отказаться от участия в операции. «Это как же понимать, — возмущенно ответил он, — ты что же, считаешь меня неудачником, не способным скрыться от немцев?»[278]. На его лице сверкнула хитрая усмешка. Ирена увидела, что вагон рядом с ними трогается с места. Когда состав, набирая ход, двинулся в сторону Вавера, Юлиан рывком подтянулся вверх и, протянув руку Ирене, помог взобраться на поезд и ей.

Но это было только начало. Ирена догадывалась, что самое трудное впереди. Не зная адреса, они искали неизвестную девочку до поздней ночи. Когда они ее наконец нашли, Ирену удивило поведение Юлиана. Он тихонько поставил рядом с плачущей девочкой стул, сел и гладил ее по волосам в тишине так долго, что казалось, это длилось вечно. Наконец девочка повернулась к Юлиану и, взобравшись на колени, прильнула к нему. «Я не хочу оставаться здесь, — прошептала она ему на ухо, — забери меня с собой»[279]. Юлиан быстро глянул на Ирену и прижал ребенка к себе еще сильнее. Ирена улыбнулась. Она была рада видеть, что не только ей не удается сдержать слезы.

Весной 1943 года Ирена все еще беспокоилась о безопасности Катажины Мелох, той десятилетней девочки, которую Ала и Ядвига вывели из гетто прошлым летом. Сейчас ее бабка Микелина и оставшаяся семья влачили жалкое существование в огороженном квартале. В марте это закончилось. Сегодня Катажина уже не помнила, что делала в тот день, когда ее семья была убита. «Я не могу вспомнить в точности, что делала 21 марта 1943 года, — размышляла она потом[280]. — [Может быть], сидела на школьной скамейке или бегала с друзьями по лесу… [Может быть], когда в гетто звучали выстрелы, я пела в церкви вместе с другими детьми».

Сейчас Катажину прятали в монастырском приюте в Турковице, куда Ирена уже переправила множество спасенных детей. Но Катажина была еврейкой и о полной безопасности не могло быть и речи. Она жила в постоянном страхе перед тем, что другие дети раскроют ее тайну. Особенно пугала Катажину старшая девочка по имени Стася. Она странно смотрела на Катажину и всегда будто следила за ней. Если та ошибалась, повторяя катехизис, или путала утреннюю молитву с вечерней, Стасю это радовало и она с видом знатока поправляла Катажину. Когда Катажина сказала однажды, что видела плакат, предупреждающий жильцов об опасности карманных краж, Стася так и просияла. «Дорогая моя, этот плакат висел в гетто, — сказала она Катажине с видимым удовольствием и заключила: — Ты — еврейка»[281]. Затем Стася, нагнувшись к ней, прошептала: «Я знаю это потому, что однажды сама видела такой плакат в гетто, проходя мимо с моими родителями. Я тоже еврейка. Тебе следует быть осторожнее»[282]. Стася предупредила ее, что немцы охотятся за ними обеими. В приютах дети часто играли в игру: одни были «немцами», которые охотились за евреями, а другие прятались от них. Для еврейских детей эти игры были слишком реальны.

Немцы продолжали охотиться за членами сети Ирены и «Жеготы». Стефания Вихлинская, девушка из конторы Ирены, связавшая ее с «Жеготой», была арестована 4 апреля 1943 года. Несмотря на пытки, она не выдала Ирену. Стефанию расстреляли вместе с другими заключенными на улице гетто[283]. У нее остался муж Стефан и двое детей. Со временем, рискуя своей жизнью, он тоже спасет Ирену.

Но самый опасный промах случился той весной в квартире у Яги Пиотровской. Яга и ее муж заведовали одной из «комнат экстренной помощи» Ирены, и за все время оккупации через нее прошло больше пятидесяти человек. В 1943 году Яге было уже сорок лет — она была одной из самых старших участниц сети Ирены, — и ее семейный дом идеально подходил в качестве убежища, поскольку в нем было два выхода, один главный и второй — в сад. Для подпольной операции дом с двумя выходами подходил как нельзя лучше. Лекарская улица, где он стоял, была поделена пополам колючей проволокой. На одной стороне поляков выгнали из домов, чтобы освободить место немецким врачам и медсестрам из близлежащего госпиталя фольксдойче. По другую сторону жили поляки вроде семьи Яги.

Присутствие на этой улице немецкого госпиталя означало, что здесь постоянно дежурят патрули. Но немцы, рассказывала Яга друзьям со смехом, настолько дотошно подчинялись приказам и сами настолько верили в созданную ими систему, что и представить себе не могли такую ошеломляющую, граничащую с наглостью смелость: что по соседству с ними свободно входили и выходили из дома пятьдесят евреев.

Но в тот день колючая проволока стала частью катастрофы. Где-то рядом был убит немец, Сопротивление активизировало целенаправленные убийства оккупантов, и ответные меры не заставили себя ждать. Немецкие солдаты начали искать виновника, перетряхивая каждый польский дом на улице. Как вспоминает Яга, все это случилось прекрасным майским утром[284]. Спустя долгое время она еще ясно помнит все детали. Солдаты блокировали оба конца улицы и под лающие приказы стали с двух сторон продвигаться к ее середине, где как раз стоял дом Яги. Она и ее семья были окружены. Через черный вход тоже нельзя было выскользнуть. Яга поняла, что это конец. «В то утро у нас дома находилось несколько взрослых евреев и детей», — объясняет она[285]. Скорее всего, это были Пола и Мечислав Монар со своими двумя детьми. Одним из детей могла быть Галина Злотницкая. Почти наверняка здесь находился подросток по имени Йозек Бушбаум, который жил у Яги с 1943 по 1946 год. Или семья Рапачиньских. Или сестры Мария и Иоанна Майерчи. Кем бы ни были эти люди, им не повезло оказаться именно здесь тем, казалось бы, прекрасным утром.

Яга, босая, стояла на кухне, оцепенев от страха. Ее дочь, ее родители — как быть с ними? Крики на улице приближались, и Яга тихо шептала про себя «Аве Мария». Один из детей смотрел на нее широко открытыми глазами и вдруг торжественно произнес нечто, потрясшее Ягу: Это все потому, что мы — евреи.

Но вера Яги была непоколебима. Что случится с этими детьми, если они умрут некрещеными? Мысли теснились у нее в голове. Их души заблудятся на пути к Господу, и даже молитва не спасет их. Она повернулась к детям. В экстремальной ситуации — когда смерть неизбежна — провести обряд крещения может любой католик. Не нужен даже священник, достаточно лишь искренней веры и чистой воды под рукой. Яга повернулась к кувшину. Жестом она показала детям, как сложить ладони для молитвы. Я крестила их сама, вспоминает Яга, на кухне, вместе со смотрящими на нее дочерью и матерью под звук приближающегося топота солдатских сапог[286]. «Я завершила обряд и сказала, что все свершилось». Ребенок посмотрел на нее и вздохнул: «И что, мы теперь такие же, как все остальные?» Но Яга знала, что для приближающихся немцев их крещение ничего не значит.

Она встала на колени перед кухонной плитой, дети позади последовали ее примеру, и Яга начала читать молитву, пока все они ожидали требовательного стука в дверь. Яга сжала в руке листок бумаги, держа его над зажженной горелкой. На нем значились имена некоторых из детей Ирены. Когда раздастся стук в дверь, она бросит листок в огонь, а сама постарается умереть достойно. Но пока она продолжала молиться.

Вдруг до Яги дошло, что единственным звуком в комнате были женские голоса, шепчущие молитвы на польском. Но где же немцы? Она прислушалась. Они удалялись. Немцы уходили! Что это было, если не чудо? Поисковые группы встретились на середине улицы, прямо перед дверью ее дома. Каждая считала, что нашла подозреваемого. Немцы покинули Лекарскую улицу, даже не постучав в дверь Яги. Другим так не повезло. В соседском доме, как оказалось, скрывали пятерых евреев. Выведя жильцов и их опасных гостей, немцы расстреляли их прямо на перекрестке[287].

Несмотря на то что жизнь на «арийской» стороне становилась все более рискованной, здесь все равно продолжали появляться новые дети — особенно связанные семейными узами со старыми друзьями Ирены. Родителями одного из таких детей, Михала Гловинского, были Фелисия и Генрик. Летом 1942 года, к началу Grossaktion, Михалу было семь лет [288]. Когда пришли за их семьей, дед Михала Лазарь отказался подчиниться и, выбросившись из окна, разбился насмерть. Но Михала, его родителей, как и многих других, отправили на Умшлагплац. На платформе еврейский полицейский показал им дыру в ограждении, и семье удалось скрыться в относительно безопасном подвале разрушенного дома. Семья Гловинских месяцами пыталась выжить в гетто, и наконец, в первые дни 1943 года, в обмен на крупную взятку немецкий офицер позволил им спрятаться под брезентом армейского грузовика и так пересечь блокпост. Михал и его родители присоединились к его тете на маленьком чердаке на «арийской» стороне города.

Была ли это тетя Теодора? Среди тетушек и дядюшек Михала были Йозеф и Теодора Зисман, старые друзья Ирены, которым удалось выбраться из гетто всего несколькими неделями ранее. Кузен Михала, маленький Петр, уже был в безопасном приюте благодаря Ирене. Михал провел ту зиму на пыльном чердаке, играя в шахматы и тихо заучивая католические молитвы, пока и это убежище не раскрыли шмальцовники. Иного выхода, кроме как бежать, у них теперь не было. Отец Михала — которого было труднее всего спрятать, из-за чего он представлял для семьи опасность, — бежал в ближайшую деревню, сказав, что все равно выживет. Чтобы помочь Михалу и женщинам, семья наконец обратилась к Ирене. Та нашла Фелисии работу служанкой у богатой польской пары участников Сопротивления, руководивших одной из тайных школ в Отвоцке. Так Михал исчез из поля зрения гестапо сначала в приюте в Отвоцке, а затем в Турковице вместе с Катажиной Мелох.

Десятилетия спустя Михал Гловинский так напишет о своем детстве в Варшаве: «Я постоянно возвращался к одной мысли: что получил тогда неоценимый дар — жизнь»[289]. Молодой женщиной, подарившей жизнь ему и его двоюродному брату Петру — как и двум с половиной тысячам других детей, — была «невероятная, чудесная Ирена… ангел-хранитель тех, кто скрывается, оберегающий детей… Ирена, которая в пору великой смерти всю себя посвятила спасению евреев».

Ирена лишь отмахивалась от подобных утверждений. Она всю жизнь жила с призраками тех, кого не смогла спасти, — таких, как Ева или доктор Корчак. Тех тридцати двух сирот и десятков тысяч других детей, которые, ни в чем не повинные, шли, зажав в руке кусочек мыла, в ожидавшие их «душевые» Треблинки. Само выживание, понимала она, «было героическим опытом для маленьких детей»[290]. Лишь немногим из них удастся когда-либо воссоединиться со своими семьями. Ирена всегда говорила, что именно они проявили настоящую смелость, они и те девочки-проводники, которые после того, как перестали действовать пропуска в гетто, стали приводить детей к ней домой. А еще водители трамваев и сторожа. Молодые люди, сбрасывавшие на парашютах пакеты с деньгами. Медсестры вроде Алы и Хелены. Монахини и приемные семьи. И, прежде всего, матери и отцы, которые отпускали детей от себя. Она сама, всегда настаивала Ирена, была лишь наименее важной частью хрупкой, но невероятно эффективной сети, связавшей в единое целое множество незнакомцев, число которых весной 1943 года насчитывало уже несколько тысяч.

Страстная неделя перед Пасхой в тот год пришлась на теплый апрель. В Вербное воскресенье прямо вдоль стены гетто, словно яркий весенний цветок, расцвела ярмарка с аттракционами. Одной из изюминок была «небесная карусель». Колесо обозрения поднимало молодые парочки высоко в воздух, откуда открывался вид на запретный еврейский квартал[291]. Торговцы наперебой предлагали горячую выпечку, и весь вечер веселая музыка смешивалась с детским смехом.

Начало Страстной недели, 18 апреля 1943 года, также совпало с еврейской Пасхой, и многие в гетто втайне готовились к ней. Но еще задолго до полуночи по кварталу разнесся слух об очередной Aktion. В таких слухах больше никто не сомневался, и скудные праздничные столы мгновенно опустели[292]. Вместо этого семьи провели следующие несколько часов, собирая вещи. Не для бегства на восток. Не для отчаянной вылазки через стену. Но чтобы спрятаться на неприметных чердаках и в подземных убежищах, которые сотни людей сооружали для себя всю весну.

Когда дети и самые слабые ушли под землю, молодежь гетто забралась на крыши и заняла посты в переулках. Скауты укомплектовали наблюдательные пункты и сверяли коды для передачи сообщений. Гетто затаилось. Около двух часов ночи его стены тихо окружили эсэсовцы. «Арийская» сторона города в это время мирно спала.

Но в еврейском квартале не спал ни один человек. Скауты разнесли новость по всему гетто. Началось. Жители гетто знали, что, когда наступит следующая фаза депортаций, на этот раз это будет битва не на жизнь, а на смерть. К двум тридцати ночи Сопротивление было мобилизовано. Заняв позиции на переднем краю, почти 750 человек, вооруженных молодых мужчин и женщин, ждали. Одним из их руководителей был Марек Эдельман. Товарищи Ирены по «Жеготе» — Юлиан Гробельный, Леон Фейнер и Адольф Берман — тоже не спали, разрабатывая планы поддержки бойцов. Адольф и Леон руководили доставкой ручных гранат и оружия через опасные тоннели, вырытые под стенами гетто[293]. Юлиан, ослабленный из-за обострившегося туберкулеза, отдавал приказы из дома и рассылал по всему городу связных, собирая информацию. Одно из первых таких посланий получила Ирена, которая уже направлялась к линии противостояния, готовая сделать все, что потребуется. В то утро Ала Голуб-Гринберг тоже готовилась к операции. Она пережила эти долгие отчаянные месяцы, работая швеей на фабрике Теббенса, но не в этом было ее призвание.

С двух часов ночи и до самого раннего утра все было тихо. Гетто наблюдало. Немцы оставались на своих позициях, дожидаясь глубокой ночи, и около четырех часов начали небольшими группками просачиваться в ворота, уверенные, что устроят мирно спящим жителям гетто страшный сюрприз. Около шести утра, когда солнце уже поднималось над горизонтом, на углах улиц гетто и крышах его домов сосредоточились две тысячи эсэсовцев. Часом позже взревели двигатели, и в квартал двинулись оборудованные пулеметами мотоциклы и несколько танков. Сигнал был дан, и эсэсовцы устремились вперед. Но невидимые еврейские бойцы их опередили. Заняв позиции, бойцы Сопротивления отрезали немцам пути отхода из гетто и открыли яростный огонь.

Немцы даже не представляли, что такое может случиться. Еврейское сопротивление, тем более подобного масштаба, никак не вязалось с их представлениями о том, на что способны жалкие унтерменши. Бойцы Сопротивления, вооруженные лишь револьверами, самодельными гранатами и лишь некоторые винтовками, нанесли удар быстрый и решительный, и в этот первый день ликование было всеобщим. Еврейские бойцы не просто воевали, они побеждали. Марек Эдельман вспоминал, как они атаковали колонны немцев с помощью бутылок с зажигательной смесью[294]. «[Мы] поджигали танки и немецких солдат, [и к] пяти часам дня нацисты, шокированные полученным отпором, отступили с территории гетто», — значится в его дневнике под тем днем[295]. И на улицах снова наступила тишина.

Мертвые тела покрывали улицы. В первом же бою погибло больше двухсот бойцов Сопротивления. Но немцев, напоминали друг другу оставшиеся в живых, было убито еще больше. Пожилые евреи выходили из своих убежищ, чтобы целовать в щеки молодых героев, неподвижно лежащих на тротуарах. Народ заполнил улицы, незнакомые люди обнимались. Все знали, что празднуют лишь временный успех, но этот момент, которого ждали долгие годы, наконец настал. 20 апреля немцы отложили свое возвращение до второй половины дня, попробовав реорганизоваться. Бой снова был жестоким. Гетто охватила радость, когда в результате взрыва удачно расположенной мины в один момент погибло больше сотни эсэсовцев. Немцы ужасались тому, что девочки-подростки, бесстрашные и готовые умереть, «прятали в своих широких брюках гранаты» с тем, чтобы, подойдя как можно ближе, уничтожить побольше врагов[296]. На второй вечер настроение было не менее радостным. «Мы смеялись и были счастливы, — вспоминали бойцы. — [Когда] мы бросали гранаты и видели кровь немцев на улицах Варшавы, затопленных кровью и слезами евреев, нас охватывала великая радость»[297]. Среди руин еврейского госпиталя, где Ала жила в полуразрушенном подвале дома номер четыре по улице Генся, она и Нахум Ремба вновь объединили усилия с другими врачами и медсестрами, быстро оборудовав медпункт для помощи пострадавшим бойцам.

Когда новость о еврейском восстании проникла на «арийскую» сторону, поляки приветствовали ее. Но у этого веселья были и зловещие оттенки. Жители «арийской» стороны занимали длинные очереди к колесу обозрения, чтобы посмотреть с высоты на развернувшуюся внизу фантастическую битву. Поляки заняли все окружающие мосты с видом на гетто, устраивая там пикники и наблюдая за боями. Тем же, кто отчаянно сражался в гетто за свою жизнь, казалось, что собравшиеся радуются не столько за еврейских бойцов, сколько наслаждаются зрелищем терпящих поражение оккупантов. Во время тех вечеринок на крыше люди говорили, что «это было первое настоящее развлечение, устроенное немцами за все это печальное время», и подобного рода циничные высказывания доходили даже до гетто[298]. Вскоре появились немецкие самолеты, сбрасывая бомбы и взрывая дома за стеной гетто, после чего люди начали делать ставки, как долго будет гореть квартал и много ли в нем после этого останется жильцов[299].

Ирене было больно слышать все это. Ее пропуск больше не действовал, и войти в гетто она не могла. Каждый день она стояла у стены, ломая голову над тем, что может сделать, как может сообщить Але, что она все еще рядом. Из всех ее довоенных еврейских друзей внутри гетто осталась сражаться только она одна. Но пока Ирена не могла сделать ничего, чтобы помочь ей или другим бойцам.

На шестой день восстания, в воскресенье, ситуация в гетто стала меняться. Немцы, разъяренные сопротивлением, поджигали один за другим дома. Столбы густого дыма валили из-за стены, и в весеннем воздухе по всему центру Варшавы кружились хлопья серо-белого пепла. Юлиан Гробельный послал Ирене сообщение, попросив ее срочно прийти тем утром к нему домой. Позднее Ирена вспомнила, что, стоя на пороге его дома, она слышала по всему городу звон пасхальных колоколов. Мимо нее шли женщины в праздничных шляпах и красивых платьях с цветочным рисунком. Из открытых окон доносился радостный шум пасхальных завтраков. Но Юлиан в своей маленькой задней комнате был подавлен. В гетто развернулась партизанская война, сообщали его источники, и бойцов Сопротивления атаковали со всех сторон. О победе над немцами речи не было. Понятно, что она невозможна. Сейчас нужно было помочь тем выжившим, кто сможет выбраться из этого ада.

«Ты должна помочь им», — сказал Юлиан. Ответ Ирены был немедленным: Скажи, что нужно делать. Юлиан ответил: «Дай мне адреса, по которым мы сможем направить людей, добравшихся до «арийской» стороны»[300]. Позже «Жегота» свяжется там с ними. Ирена раздумывала. Что имеется в ее распоряжении? Разумеется, ее квартира. Она знала, что также может рассчитывать на Зофью и Станислава, на Янку и ее сестру Ягу. У нас есть «экстренные комнаты», — ответила Ирена, — они открыты для всех, кто бежит из гетто. Может «Жегота» передать их адреса «Еврейской боевой организации»?[301]

Ирена продолжала размышлять. Она знала, что шла на огромный риск — еще более серьезный, чем в ходе их прежних операций. Но пока немцы с упорной одержимостью методично и неспешно уничтожают в гетто улицу за улицей и дом за домом, не сможет ли она этим воспользоваться? А вдруг они настолько увлеклись, что ей удастся незамеченной пробраться в гетто? Если же она сможет войти, то и выйдет — с теми, кого получится вытащить. Ирена в тот же день отправится в гетто, выведет оттуда нескольких подростков. Именно так!

Она мобилизовала свою группу, и в течение следующих нескольких дней женщины, как и прежде, входили в гетто и выходили из него. Ирка Шульц бесстрашно бросалась в горящие дома и выносила на руках плачущих младенцев. Ирена ждала в канализационных люках и у входов в тоннели, направляя спасенных в убежища[302]. В доме Янки члены Сопротивления приходили и уходили, пряча здесь вынесенные из гетто секретные документы. Ирена очень беспокоилась за Алу, не зная, что сейчас с ней происходит. Пламя пожаров в гетто с каждым днем разгоралось все сильнее, но Ирена надеялась, что Ала будет одной из тех, кому удастся добраться до укрытия. Юлиан разделял ее тревогу. Ала напрямую работала с ним и другими участниками Сопротивления, и Юлиан знал ее как находчивую и храбрую женщину[303]. Если кому и суждено выжить, так это ей.

В течение двух недель хитрость срабатывала, и немало семей было спасено через канализационные проходы. Но вскоре немцы поняли, как люди бегут из гетто. Они перекрыли все городские коммуникации, наполнив ядом водопровод и газопровод, чтобы убить тех, кто еще не успел скрыться. К началу мая у тех, кто остался в гетто, легкого выхода уже не было. Среди них была и Ала. В сожженных убежищах по обе стороны улицы Генся Ала и Нахум с его женой Хеней пытались помогать раненым бойцам Сопротивления.

8 мая 1943 года, незадолго до конца, немецкие патрули устроили рейд по бункерам на улице Генся[304]. Все гетто вокруг Алы пылало. «Здесь не хватало воздуха, вокруг были лишь черный удушливый дым и тяжелый обжигающий жар, который источали раскаленные стены и каменные ступени, — писал в своем дневнике Марек Эдельман[305]. — Пламя цеплялось за одежду, которая уже начинала тлеть. Мостовая плавилась у нас под ногами»[306]. Матери выпрыгивали с четвертого, пятого этажа вместе с детьми и разбивались насмерть. На улицах лежали обугленные трупы, от многих зданий остались лишь груды обломков. В грязных подвалах персонал госпиталя жался друг к другу, пытаясь спрятаться и укрыть своих детей за нагромождениями обломков. Но теперь немцы охотились с собаками, и одна из них нашла Алу. Когда она под прицелом немцев выбиралась наружу, ноги тряслись, а во рту она чувствовала вкус пепла и грязи.

Их всех вместе пригнали в тот день на место сбора на улице Налевки. Дорога отсюда вела на Умшлагплац. Ала знала, что будет дальше, на другом конце железнодорожной линии. Поезда они ждали два дня. Немецкие и украинские солдаты штыками проверяли тела молодых парней на предмет спрятанного оружия, и вокруг Алы умирали несколько исколотых до нутра молодых людей. Она старалась не смотреть, как хорошеньких девушек по очереди насилуют хохочущие солдаты, часто после этого их убивая. Может быть, одной из тех женщин была Хеня Ремба. Она была молода, и не сохранилось никаких записей о том, что она вообще покидала Варшаву. Стоны раненых заглушали ударами железных дубинок. Вечером Алу и Нахума наконец затолкали в один из вагонов для перевозки скота и повезли в Треблинку.

На «арийской» стороне горящее гетто было хорошо видно со Свеньтоерской улицы и площади Красиньских, но здесь, несмотря ни на что, продолжался праздник.

Партизаны продолжали сражаться, пока в гетто оставалось хоть что-то, где можно было укрываться. К 9 мая, когда их число уменьшилось, лидером «Еврейской боевой организации» — одной из нескольких оставшихся групп Сопротивления — стал Марек Эдельман. Но к 10 или 11 мая любопытным полякам больше нечего было разглядывать, кроме бесчеловечной бойни и сотен погибших в огне. Еврейские бойцы вывесили за стену простыню со словами: «Братья, пожалуйста, помогите! Мы боремся за нашу и вашу свободу!»[307]. Но с польской стороны не пришло никакой помощи. Марек и его партизаны, укрывшись в подземных бункерах на склоне холма и отчаянно меняя тактику, выходили для боев лишь по ночам. Целыми днями в гетто стояла жуткая тишина, был слышен только треск пламени да изредка грохот падающих балок. У бойцов не хватало воды и оружия. Единственной их целью в последние дни было не попасть живыми в руки немцев. Запертые в убежищах, которые станут их могилами, семьи и лидеры Сопротивления доставали ампулы с цианидом, совместно кончая жизнь самоубийством.

Лишь горстка бойцов из гетто избежали смерти и депортации в лагеря. Это были те люди, которым в последние дни восстания удалось проскользнуть на «арийскую» сторону. Их оказалось меньше двух сотен. Среди них был и Марек Эдельман. Позднее он вспоминал, как, пока гетто рушилось вокруг них, группа сильных и удачливых бойцов, мужчин и женщин, «иногда шли, а чаще ползли по двенадцать часов» по канализации, протискиваясь в зловонные, грязные трубы, иногда не более метра в диаметре[308]. На другой стороне ждали грузовики и товарищи, готовые увезти их в безопасные убежища или лесные укрытия. У одной из таких решеток дежурила сама Ирена.

В 8.15 вечера 16 мая, когда на Варшаву едва опустились сумерки, колоссальный взрыв динамита потряс окна домов на «арийской» стороне. Большая синагога, покачнувшись, рухнула. Это был последний символический удар по варшавским евреям. Битва за гетто была окончена. Генерал-губернатор Варшавы сообщил в Берлин, что его миссия выполнена. «Евреи, бандиты и недочеловеки уничтожены. Еврейского квартала в Варшаве больше нет»[309] [310]. Лишь шпиль церкви Святого Августина одиноко высился среди моря бетона и кирпичей. Губернатор с гордостью сообщил, что общее число евреев, уничтоженных во время Aktion, убитых в лагерях или погибших от пожаров, составило 56 065 человек из возможных оставшихся 60 000[311].

Теперь для тех евреев, кто прятался на «арийской» стороне, жизнь станет еще более опасной, хотя сложно было поверить, что она может стать хуже, чем уже есть.

Многие из тех, кто скрывался за пределами гетто, уже отчаялись выжить. Давал о себе знать постоянный страх преследования. Столкнувшись пусть со слабой и призрачной, но возможностью бежать, некоторые пускались в удивительные авантюры. Одним из таких людей был старый друг Ирены, бывший адвокат Йозеф Зисман.

Когда он и его семья покинули гетто в конце 1942 года, отель «Польский» (Hotel Polski) был обветшавшим четырехэтажным зданием под номером 29 на улице Длуга и располагался прямо у границы гетто[312]. На первом этаже находился ресторан, а лестницы наверх вели к номерам с узкими прямоугольными окошками, из которых открывался вид на мощеную улицу. С момента своего побега Йозефу приходилось менять одно убежище за другим, и его семья также была разделена для безопасности. Ирена присматривала за маленьким Петром, а Теодора жила под вымышленным именем.

К концу весны 1943 года Йозеф чувствовал себя одиноким и очень усталым. Шмальцовники рыскали по всему городу в поисках беглых евреев, рассчитывая на взятку или немецкую щедрость. Они искали незаметные глазу признаки того, что рядом кто-то прячется: игру теней на чердачном окошке или дополнительную порцию хлеба в корзине домохозяйки. В какой-то момент кураторы в панике прибегали к Йозефу, и он был вынужден снова бежать и снова скрываться. Он пытался понять, куда может пойти, чтобы хотя бы немного выспаться. Он скучал по своей семье. Он скучал по своей прежней жизни и знал, что не сможет долго выносить этот кошмар.

На второй или третьей неделе мая до Йозефа впервые дошел дикий слух. Оккупанты, шепнул кто-то Йозефу, готовы обменять евреев на находящихся за рубежом немцев, и евреи смогут в этом случае выехать из Польши обычным поездом. Вскоре слухи стали еще более фантастическими. Люди, собиравшиеся в подпольных кафе, куда беглые евреи приходили узнать новости и выпить чашку дрянного кофе, говорили, что долгожданная партия виз и паспортов для евреев, родившихся за границей, и тех, кто хотел бы эмигрировать в Южную Америку и Палестину, наконец прибыла в Варшаву из иностранных посольств. Бумаги пришли слишком поздно, чтобы спасти тех, кому они предназначались. Почти все из них оказались на Умшлагплац. Но это не значило, что все эти визы и паспорта не смогут спасти кому-то жизнь — хотя спасение это будет происходить с учетом цен черного рынка и стоить огромных денег.

За всем этим стояли беспринципный еврейский спекулянт по имени Адам Журавин и бандит из гетто Леон «Лолек» Скосовский. Никто точно не знал как, но во время восстания им удалось завладеть большим количеством недоставленных писем, в том числе с сотнями эмиграционных документов. Адам, как говорили, управляет маленьким отелем на улице Длуга, 29. Можно пойти туда и купить себе паспорт. Цены, разумеется, были заоблачные, и заплатить Адаму могли разве что богатые евреи, которым удалось сохранить что-то из довоенных капиталов. Впрочем, направлялись туда и отчаявшиеся бедняки. По слухам, отель Адама был своего рода нейтральной территорией — местом, где евреи могли зарегистрироваться в качестве эмигрантов и ждать в безопасности, пока не оформят бумаги и не начнется высылка из Польши[313].

Йозеф смотрел и ждал. Оказалось, это правда! Первые прибывшие в отель зарегистрировались, и им сказали ждать. Они заняли ярко освещенные комнаты на верхних этажах, и немцы не приходили сюда, чтобы их арестовать. Это действительно походило на рай. Внутри отеля в коридорах и номерах жильцам предоставлялась невиданная свобода. Здесь евреям не нужно было носить звезду Давида, да и гестапо старательно — слишком, по мнению некоторых, старательно — игнорировало отель. Небольшой кусок тротуара перед главным входом служил кафе-рестораном, и стоя на углу улицы, Йозеф своими глазами видел, как хорошо одетые евреи наслаждаются чашкой кофе, сидя за залитыми весенним солнцем столиками, и никто их не тревожит. Люди приходили и уходили, а ночью квартал наполнялся звуками проходящих в отеле бурных, веселых вечеринок. Женщины извлекали припрятанные меховые накидки и доставшиеся от матерей жемчужные ожерелья и гуляли по коридорам, шурша атласом. Влюбленные парочки, мечтавшие о жизни и свободе, навеселе бродили по коридорам, и им не было никакого дела до участи других.

В отеле «Польский» чудо следовало за чудом. Но близкий к отчаянию Йозеф по-прежнему был настороже. А 21 мая замолчали даже самые убежденные скептики. В то утро шестьдесят четыре человека из отеля — без сопровождения охраны и при вежливом обращении со стороны немцев — погрузились на комфортабельный поезд до лагеря Витель у восточной границы Франции, где условия, по слухам, были вполне цивилизованные. В поезде даже у детей были свои отдельные места, и они радостно махали на прощание Варшаве из сверкающих окон.

Разумеется, на поезд сумели сесть только те, кто смог позволить себе заплатить самые крупные взятки. Некоторые семьи отдали по 750 000 злотых — больше двух миллионов долларов — за один драгоценный паспорт. Многие семьи отдавали по 20–30 тысяч злотых за документы, которые могли помочь получить его. Когда из Вителя пришли письма от тех, кто уехал, подтверждающие безопасное прибытие и хорошие условия, люди словно сошли с ума. Больше двух с половиной тысяч евреев устремились из своих убежищ на «арийской» стороне, кто-то говорил даже о трех с половиной тысячах. Все они боролись за место в списке эмигрантов — бросить кости в том, что даже те, кто приходил сюда, считали самой захватывающей и опасной лотереей войны.

Друг Ирены Йозеф Зисман был среди них. Это не значило, что он поверил немцам, он просто потерял веру в свои шансы выжить в бегах. Ведь еврею-мужчине скрываться было куда труднее, чем женщине или ребенку. И по каким-то причинам — может быть, это была гордость, может быть, чувство, что он и так попросил у Ирены слишком многого, отдавая маленького Петра, — к ней Йозеф не пошел. Он не верил, что протянет на «арийской» стороне еще достаточно долго, и если есть шанс выжить, то стоит рискнуть.

Подполье пыталось предупредить евреев, что это ловушка. Настойчивые сообщения неслись отовсюду. Но тех, кто уже пришел сюда, невозможно было переубедить. Надежда была слишком сильна. Несколько месяцев отель «Польский» жил, словно в сказке, и вечеринки здесь продолжались до тех пор, пока гангстеры не убедились, что жильцы истратили свои последние сбережения. Отель действительно был ловушкой, возможностью — по договору, заключенному между гестапо и несколькими еврейскими коллаборационистами, — ободрать варшавских евреев до нитки, лишив их всех средств. Среди этих коллаборационистов и тех, кто распространял заманчивые слухи, была женщина, которую Ирена и Йозеф хорошо знали еще по гетто. Она пела в кабаре на улице Штука и звали ее Вера Гран. Ирена была убеждена, что Вера работает на гестапо[314].

В своем мнении Ирена была не одинока. Многие из ее ближайших друзей видели предательство Веры. Секретные документы Армии Крайовой предупреждали ее агентов, что «Вера Гран, еврейка, бывшая танцовщица в кабаре, сейчас руководит группой доверенных лиц гестапо, занятых в основном розыском евреев»[315]. В «Жеготе» доктор Адольф Берман также считал ее пособницей нацистов. Как и Марек Эдельман, друг Ирены, а ныне прославленный герой восстания в гетто. Йонас Турков, спасенный Алой и Нахумом на Умшлагплац, заявлял, что видел ее предательство собственными глазами. Ирена, когда ее позднее попросили описать певицу, выступавшую на сцене кабаре в ту ночь, когда она была там вместе с Алой еще до начала Aktion, была откровенной в оценке кузины Алы: «Это была Вера Гран, певица из кабаре… она работала на гестапо вместе с Леоном Скосовским… Мне больно видеть, что рядом с великими людьми еврейской нации упоминается она — преступница, продавшая свой народ»[316].

По слухам, одним из тех, кого Вера Гран продала в тот год, был и Йозеф Зисман. Вместе с тысячами других он пришел к потертой стойке отеля «Польский» и отдал необходимую для регистрации сумму. Потом Йозеф неделями бродил по коридорам отеля, его последние сбережения стремительно таяли посреди всеобщего радостного хаоса. Наконец одним июльским утром кто-то услышал радостную новость. Они уезжают! Поезда наконец прибывают! Сначала Йозефу все показалось таким цивилизованным, нормальным. Евреи спокойно погрузились на поезд, ожидая, что едут на запад, навстречу жизни и свободе. Сколько же времени им понадобилось, чтобы понять, что рельсы ведут в одну сторону — в концентрационный лагерь Берген-Бельзен? А когда поезда не вместили их всех, гестапо, с нетерпением дожидавшееся дела, уже перестав притворяться, оставшиеся несколько сотен забрало в печально известный Павяк. Кого-то, выстроив рядами вдоль вязов в тюремном дворе, расстреляли. Других вывели из ворот тюрьмы на улице Джельна, где над котлованом с остатками фундамента сгоревшего дома установили грубую деревянную платформу. Когда звучали выстрелы, тела падали с этого парапета вниз, в огромную могилу, где уже лежали десятки изувеченных тел вперемешку с негашеной известью. Среди жертв отеля «Польский» был и Йозеф Зисман. «Этот прекрасный человек погиб смертью мученика, подло обманутый варварами», — таков был приговор Ирены[317]. Она и ее друзья не забыли роли Веры Гран в этом убийстве. Вера защищалась, утверждая, что невиновна, но Ирена была непреклонна. После войны будет следствие и много обвинений. Будут судебные процессы, и Ирена станет лично свидетельствовать против Веры.

Тем летом по каналам «Жеготы» разнеслась еще одна изумительная и волнующая новость, и Юлиан Гробельный поделился ей с Иреной. Группа решительных еврейских бойцов, пойманных в последние дни восстания, были отправлены вместо Треблинки в трудовой лагерь в Понятове. Здесь узники изготавливали немецкую униформу для текстильного магната Вальтера Теббенса, и большинство из тех спасенных от газовых камер были евреями, до того работавшими на его фабриках в гетто[318]. Одной из них была Хеня Коппель, мать малышки Беты. Стало известно, что часть из них организовали в лагере ячейку Сопротивления и им даже удалось подготовить путь для побега. Кто-то из их ячейки сообщил о себе организации Марека Эдельмана. Им нужна была помощь, чтобы продолжать сражаться. Кто-то в ячейке также связался с Юлианом Гробельным и «Жеготой». Среди них, как удалось выяснить Юлиану, была женщина, медсестра, которая уже устроила в лагере тайную медицинскую клинику и молодежный кружок. Ее команде нужны были фальшивые документы, деньги и, конечно, оружие. С помощью местных оперативников «Жеготы» начались операции по спасению детей. После этого они планировали массовый побег и еще одно еврейское восстание. Этой медсестрой была Ала.

Тысяча девятьсот сорок третий был трагическим, мрачным годом для Варшавы, но были и удивительные истории выживания и борьбы — как в случае Алы и других. Той осенью случилось еще одно драматичное спасение ребенка, чья жизнь будет связана с историей Ирены. Чая Эстера Штайн была первой из двух приемных дочерей Ирены[319]. А соединил их Юлиан Гробельный.

Эстера родилась в деревне Цеглов недалеко от Варшавы, и в 1940 году, когда ей исполнилось тринадцать, ее отправили в гетто в Мрозы вместе с родителями, Ароном и Файгой, и маленькой сестренкой Ядзей. В 1942 году гетто в Мрозах было ликвидировано. Арон, Файга и Эстера избежали облав и в первую ночь прятались все вместе в старом садовом домике на ферме за деревней. Но маленькая Ядзя осталась одна, и ее мать была в отчаянии. Арон, положив руку на плечо жены, пообещал: он вернется в гетто и найдет ее. Целыми днями мать и дочь, затаившись, ждали их. Наконец Файга поняла, что Арон и Ядзя никогда не вернутся.

Она взглянула на свою голодную и уставшую дочь. Они не могли вечно прятаться здесь. Поэтому под покровом ночи Файга потихоньку отправилась за помощью к единственному человеку в деревне, который мог ее оказать. У Арона ранее была фабрика, на которой производилась содовая вода. Юлиан Гробельный владел одной из самых больших ферм в деревне — может быть, той самой, где прятались Эстера и ее мать. Юлиан и Арон были большими друзьями, а также их приятелем был местный приходской священник. Эстера так и запомнила отца: ортодоксального еврея с длинной бородой в черном габардиновом пальто, идущего рядом со священником в развевающейся сутане. Когда Файга пришла в дом священника, он дал ей воды и еды и пообещал, что поможет. Но на обратном пути ее схватили и убили. Тогда священник срочно отправил Юлиану тревожное сообщение с просьбой поспешить, если они хотят успеть спасти Эстеру.

Как всегда в таких случаях, Юлиан обратился к Ирене. Та направила к священнику связного с новыми документами для Эстеры. Звали ее теперь Тереза Тухольская, и ей предстояло одной добраться на поезде до Варшавы. Все другие варианты были слишком опасны. Священник отвел Эстеру на станцию, показал, в какое купе сесть, и когда немцы спросили ее документы, она отлично знала, что ответить. Перрон в Варшаве был людным и шумным, но на платформе ее терпеливо дожидалась маленькая блондинка. Ирена успокаивающе коснулась ее плеча: Пойдем со мной, Тереза. Следующие несколько дней Эстера оставалась с Иреной и ее матерью у них дома. Она была девочкой сообразительной и независимой, но за несколько недель потеряла всю семью, и Ирена, глядя на нее, неожиданно для себя самой поняла, что хочет детей.

Невзирая на желание Ирены, Эстера не могла оставаться у нее в квартире. Связные постоянно приходили и уходили, и уже поэтому оставлять здесь ребенка было слишком опасно. Наконец Ирена нашла идеальное решение. Она отошлет Эстеру Зофье и Станиславу, своим старым университетским друзьям. У них уже было четверо своих детей, кроме того, они прятали в своем доме на Лекарской улице еще троих еврейских детей[320]. Разумеется, они возьмут Эстеру, успокоили Зофья и Станислав Ирену, и Тереза станет восьмым ребенком в их большой семье. Это случилось как раз вовремя. Скоро Ирена окажется не в том положении, чтобы прятать кого-либо у себя. Осенью 1943 года ей самой понадобится помощь.

Оживленная улица Брака располагалась к востоку от гетто, и среди ее заведений была прачечная, куда домохозяйки, если у них водились свободные деньги, могли прийти, чтобы получить небольшое облегчение в домашней работе. Женщины весь день напролет забегали сюда, забирая аккуратно завернутые коричневые бумажные пакеты или сложенное в корзины белье. Иногда, впрочем, посетительницы приносили и забирали кое-что другое, например записки, спрятанные между складок одежды. В октябре 1943 года гестапо арестовало управляющую прачечной, обвинив ее в содействии Сопротивлению, которому она передавала записки и посылки. Женщину забрали на улицу Шуха, пытали, затем бросили в Павяк, где жестоко избивали железными прутьями, и в конце концов, сломленная, она рассказала гестапо все, что знала. После этого ее, скорее всего, казнили. Невозможно было винить кого-то в предательстве при таких обстоятельствах. Никто не знал, выдержит ли пытку, пока не сталкивался с ней. Та несчастная назвала имена по меньшей мере трех женщин, которые передавали через ее прачечную тайные послания. Одной из них была Ирена Сендлер.

Вечером 19 октября Ирена и ее семья устроили дома небольшую вечеринку. У них гостила одна из тетушек, а также подруга и связная Ирены Янка Грабовская. Янка и ее муж Йозеф были теми людьми, которым многие люди доверяли хранить свои секреты. Для некоторых бойцов «Еврейской боевой организации» они сберегали важные документы и архивы. Супруги также прятали у себя женщину, которая, возможно, много значила для Адама и его семьи, — Регину Микельберг вместе с ее сестрой[321]. Ни Янка, ни Ирена не забыли драматического побега Регины из тюремного вагона и старой студенческой дружбы, связавших их и Адама еще в университете, — как бы сложно ни складывалось личное отношение Ирены к Регине.

После торта и ликера тетушка с мамой ушли спать, но Янка с Иреной остались и еще долго болтали после наступления комендантского часа. Лишь около двух часов ночи они устроились на импровизированных кроватях прямо в гостиной. Перед тем как заснуть, Ирена приняла обычные меры предосторожности: положила списки с именами и адресами недавно принятых еврейских детей на кухонный стол прямо под окном. Рядом с кроватью она поставила потертую сумку с пустыми бланками и крупной суммой денег. После этого она наконец позволила себе задремать.

Едва наступило три утра, в дверь начали барабанить. Янина страдала от болезни сердца, из-за чего спала урывками, и проснулась несколькими мгновениями раньше. Ее встревоженный шепот подарил Ирене несколько драгоценных секунд, чтобы голова прояснилась и она начала действовать. За дверью слышался рев: Открывайте! Гестапо! В дверь ударил лом, послышался треск дерева. Но Ирена уже была готова к такой ситуации. Схватив листы, она подбежала к окну, и тут сердце ее замерло. Внизу, злобно глядя на нее, стояло еще несколько агентов гестапо. Господи, господи, господи. Что же делать? Она в отчаянии оглядела комнату. Спрятать листы было негде. Когда удары в дверь усилились, и она начала поддаваться, Ирена в отчаянии сунула списки Янке: Здесь все наши дети! Спрячь его куда-нибудь! Он не должен попасть в руки гестапо![322] У нее еще было время увидеть, как Янка сунула листы, свернув их небольшим рулончиком, в свой бюстгальтер, прежде чем дверь с грохотом распахнулась.

В комнату ворвались одиннадцать агентов гестапо, и позади них Ирена увидела перекошенное от ужаса лицо мистера Пшездецкого. Гестаповцы были в ярости. Они нависали над ней и в упор выкрикивали угрозы и приказы. Обыскивая каждый сантиметр, они разнесли квартиру в клочья. Дошло даже до того, что разобрали плиту, желая убедиться, нет ли там тайника, вскрыли пол и выбросили всю посуду из кухонного шкафа. Все это было рассчитано на максимальный эффект, и Ирена должна была признать, что он был достигнут. Она была напугана. Обыск продолжался три часа, и было во всем этом нечто нереальное. Ирена не верила в чудеса, но, когда гестаповцы начали рыться в матрасе, она увидела, как старая рама кровати упала одним краем прямо на сумку с документами и деньгами, стоявшую до того на виду. Ирена не могла поверить в это. Немцы только что скрыли от самих себя самую важную улику.

Все это время они допрашивали Ирену и ее гостей. Ей наконец удалось убедить гестаповцев, что Янка всего-навсего безобидная знакомая, приехавшая из другого города, как и тетка Ирены, хотя на самом деле Янка была практически ее соседкой[323]. Мать Ирены была слишком слаба, чтобы участвовать в подполье, и от нее гестаповцы быстро отстали. Оставалась только Ирена.

Около шести утра агенты закончили обыск, и старший из них рявкнул на Ирену, приказав одеться. Пока она в спешке натягивала юбку и дрожащими руками застегивала пуговицы пиджака, сердце ее билось уже ровнее. Если они позволяют ей одеваться, значит, обыск закончен. Если обыск закончен, значит, списки они не нашли. А если они здесь не из-за Янки, то они не знают о доме Яги и о том, что сестры сотрудничали с ней. Они встретились с Янкой взглядом, но Ирена не могла рискнуть и улыбнуться. Все, чего она хотела, это выбраться поскорее из квартиры, пока агенты гестапо не передумали.

Когда агенты выводили ее, топот их тяжелых ботинок и сапог отдавался эхом на лестнице. Идя по коридору, Ирена знала, что соседи, стоя у дверей, прислушиваются в тишине. Несколько мгновений спустя начнется хаос и пойдут сплетни.

Тюремная машина ждала снаружи, ее двигатель уже работал. В последний момент на аллею в опасном порыве выбежала Янка. В руках она держала туфли Ирены. Она же не может идти босиком. Пожалуйста. Агенты безразлично кивнули, жестом показав Ирене обуться.

Ирена знала, куда ее везут. Фургон был очень тесный, и Ирену усадили на колени молодого агента гестапо. Дверь захлопнулась, и машина тронулась с места. Ирена, наверное, всегда знала, что этот момент настанет, но внезапно поняла, что не готова к нему.

Солнце над Варшавой еще не встало, и в утреннем полумраке гестаповцы слегка дремали. Ирена пыталась думать спокойно, рационально. Янка знала, как важны были эти списки и как их лучше всего спрятать. Она понимала, как обстоят дела. Если смотреть на вещи реально, шансов выжить у Ирены не было.

Когда машина повернула к югу, чтобы выехать на широкий бульвар, Ирена подумала о докторе Радлиньской и десятках ее соратников по всему городу, спокойно спящих сейчас в своих кроватях. Она надеялась, что они спят. Она подумала об Адаме. Окажется ли она достаточно сильной, чтобы не выдать его? Притворяться не было смысла. Скоро начнется что-то страшное, и она это знала. Есть ли в мире боль столь сильная, что заставит ее предать Адама? Предать Янку, Ягу или детей? А как насчет еврейской жены Адама? Умрет ли она, чтобы защитить и ее тоже? Ирена думала, что выдержит это. Ей нужно держаться. Она умрет, не сказав ни слова. Пока ее товарищи живы, говорила Ирена себе, она выдержит любые истязания. Так многие говорили себе вначале.

Когда они подъезжали к последнему повороту, Ирена сунула руки в карманы пиджака, чтобы хоть немного их согреть напоследок. Сердце ее похолодело от страха. Листок. Она забыла вчера вечером вынуть его из кармана. На клочке папиросной бумаги был записан адрес одного из убежищ.

Ирена на миг поддалась панике. Времени больше не оставалось. Они уже почти у Шуха. Молодой парень, на чьем колене она пристроилась, спокойно дышал, значило ли это, что он спит? Тихо, аккуратно она свернула листок в кармане в шарик и потерла его. Он был тонким, и это было несложно. Может быть, ей повезет и это хотя бы сотрет написанное. Глядя на покачивающиеся в такт ходу машины головы агентов, Ирена почти уверилась, что те действительно спят. Что еще она могла сделать, как не решиться на эту последнюю авантюру? Осторожно протянув руку к открытому окну, она выпустила маленькие скатанные шарики, и ветер тут же унес их. Агент под ней слегка дернулся, всхрапнул, но не проснулся.

Ирена прислонилась головой к окну и тоже закрыла глаза, по щекам у нее в этот момент текли слезы.

Бойня. Именно так жители Варшавы называли приземистое серое здание на улице Шуха[324]. Выросшие перед Иреной стальные ворота опутывали цепи и замки, а у охранников в высоких начищенных сапогах на поясе висели зловещего вида кнуты. Скучающий офицер грубо втолкнул Ирену в приемную. За дверью она видела контуры большой комнаты, где проходили допросы. Ее ввели в маленькую комнатку для регистрации, где шумела печатная машинка и радио передавало немецкие песни.

Она ждала. Вскоре ее привели в другую комнату, где высокий немец начал на хорошем польском задавать ей вопросы. Его манеры были вежливыми, но Ирена чувствовала, что за ними скрывается смертельная угроза. Как ее зовут? Где она живет? Кто ее семья? На эти простые вопросы гестапо уже знало ответы. Но скоро допрос перешел на более опасную почву: Мы знаем, что вы помогаете Сопротивлению и евреям, пани Сендлер. На кого вы работаете? Советую признаться для вашего же блага. Они знали о Юлиане Гробельном. Они уже охотились за этим неуловимым человеком, «Конрадом Жеготой». Они знали о подпольном почтовом ящике в прачечной. Толщина папки на столе у допрашивающего ее офицера насторожила Ирену. Она молилась, чтобы немцы не узнали об Адаме.

Ирена все отрицала, говорила, что ничего не знает. Что это глупое недоразумение. Она социальный работник и по долгу службы само собой контактирует со многими людьми. Но если кто-то из ее знакомых сделал что-то противозаконное, она понятия об этом не имеет. Агент улыбнулся и поднял бровь. Он видел все это и раньше. Все вначале говорят, что невиновны. Только пытка развязывает им язык. Она выбирает трудный путь. Что ж, будь по-вашему, пани Сендлер. Но мы еще поговорим, я обещаю.

Другой охранник вытолкнул Ирену в длинный коридор. Она все еще слышала мелодии, доносившиеся из радио. Час был ранним, и вокруг было тихо. Но вскоре сюда начнут прибывать заключенные из Павяка, и коридоры наполнятся звуком шагов и плачем[325]. Потолки были низкими, коридоры — узкими. Ирена прошла мимо четырех камер со стальными решетками и рядом узких деревянных скамей, и у одной из них дверь уже была открыта. В камере находилось несколько человек, все они сидели тихо, с опущенными плечами, и никто не поднял голову, чтобы посмотреть на нее, когда Ирена вошла в камеру, спотыкаясь. Сесть! — последовал строгий приказ. — Смотреть только в затылок перед собой. Не разговаривать. Ирена чувствовала запах страха и сырости. Все они были новоприбывшими, не выспавшимися, взволнованными.

Узкая скамья была слишком жесткой и низкой, чтобы на ней можно было удобно устроиться. Земляной пол под ногами Ирены был липким. Кровь. У Ирены закружилась голова. Какое-то время она и остальные сидели неподвижно. Когда минуло восемь, начали прибывать машины, и скамьи вокруг нее стали заполняться незнакомцами. Радио прекратило играть, и зазвучали имена вызываемых на допрос. Вскоре из коридора донеслись крики ужаса, звуки падения, глухих ударов и ломаемых костей. Иногда слышались выстрелы. Допросы проходили на верхних этажах либо в подвале, но двери и окна были широко специально открыты, чтобы другие, ожидающие очереди, могли тщательно оценить свои возможности. По словам одного из выживших свидетелей этих утренних ритуалов на улице Шуха: «Мы слышали резкие, односложные вопросы, тихие, бормочущие ответы и вновь и вновь звуки ударов, после чего следовали крики, часто женский плач, болью отдающиеся в наших сердцах, от которых перехватывало дыхание»[326].

Была еще одна тюремная традиция. В первый день ареста заключенных жестоко избивали[327]. Часто это давало свои плоды, потому что на второй или третий день многие становились более сговорчивыми. Ирена никогда не рассказывала об избиениях в тот первый день или последующие, но другие с ужасом вспоминали о пытках. Били в лицо кулаками и сапогами, выбивая глаза, ломали кости резиновыми дубинками, паяльными горелками прижигали лицо и грудь. Выбивали плечи. После истязаний хромающих, окровавленных, часто без сознания, заключенных бросали обратно в камеры, оставляя их дожидаться, пока в воротах не покажутся крытые тюремные грузовики, чтобы отвезти их в Павяк. 20 октября 1943 года среди этих избитых, полуживых тел была и Ирена. В темном кузове в тот первый день она пыталась прогнать из головы боль и страх, пока грузовик гнал по городу, а его гудки звучали безутешным рефреном, но болью отдавалось каждое движение.

В Павяке тюремная охрана провела Ирену вниз по широким каменным ступеням. Тех, кто не мог стоять, тащили, и несколько мрачных врачей и медсестр вытаскивали из грузовиков тех, кто был в самом тяжелом состоянии, и грузили их, стенающих, на брезентовые армейские носилки. Официально Павяк был тюрьмой для политических заключенных, ученых, студентов, врачей и интеллигенции из подпольных университетов и Сопротивления. Но на самом деле это была печально известная секретная тюрьма гестапо, и закон здесь не действовал. Треть из тех, кто прибыл в тот день вместе с Иреной, будут казнены. Большинство других, брошенных в ночные грузовики, погибнут. Предназначенных для отправки в концлагеря Равенсбрюк и Освенцим вытаскивали на тюремный двор и избивали прикладами винтовок, загоняли в автобусы, приковав наручниками друг к другу[328]. Ирена знала, что впереди ее ждет то же самое.

Она была потрясена, увидев среди заключенных Павяка старых друзей. В ту ночь в камере Ирена и ее соседка Бася Дитрих безмолвно держались за руки[329]. Возбужденным шепотом, уже после отбоя, Бася рассказала Ирене, что еще одна их знакомая, Хелена Пехцин, тоже здесь. Хелена была школьной учительницей истории. С Басей Ирена жила бок о бок уже многие годы в городском районе Воля, где она была лидером харцеров и управляла общественным детским садом. Басю Ирена знала еще по первым годам своего брака с Митеком. Но у Баси тоже имелась своя тайная жизнь: она была капитаном в движении Сопротивления, известном как Powstancze Oddzialy Specjalne «Jerzyki» — «Специальные повстанческие отряды «Стрижи» — группе преданных своему делу мужчин и женщин, проводивших параллельно с сетью Ирены операции по спасению еврейских детей из гетто. Хелена была оперативным партнером Баси. К весне 1943 года, когда «Стрижи» объединились с Армией Крайовой, став частью разветвленной подпольной сети, куда входила и «Жегота», их группа уже наладила регулярную связь с Иреной[330].

В то утро Ирена встретила в тюрьме еще одну свою подругу. Ядвига Янджейовская была жива! Ирена едва верила глазам. Ядвига была одной из девочек доктора Радлиньской, на несколько лет старше Ирены, и та сразу же доверилась ей. Ядвига и ее возлюбленный-еврей Хорак присоединились к Сопротивлению сразу же после начала оккупации, работая в подпольной прессе, и в течение трех лет им удавалось ускользать от гестапо. Но в 1942 году обоих арестовали. Хорака убили, а Ядвига год томилась в тюрьме, вынужденная мыть кабинеты и уборные, хотя и имела медицинское образование. Но в тюрьме уже набирала силу ячейка Сопротивления, и вскоре Ядвига стала ее частью. Сердцем этой ячейки были две пары: во‑первых, доктор Анна Сипович, дантист, и ее муж, доктор Витольд Сипович, а во‑вторых — Зигмунт Сливицкий, тоже врач, с женой, старшей медсестрой Анной Сливицкой. Все четверо были частью польского Сопротивления; женщинам, как и Ирене, было чуть за тридцать, и они были бесстрашны.

В девять часов утра на второй день заключения Ирена ждала вместе с остальными. Скудный завтрак, включавший кусок заплесневелого хлеба и стакан эрзац-кофе, был окончен. Как и традиционный, проходивший около половины девятого утра, вызов на казнь. Когда вызванных женщин выводили из камеры, Ирена опустила глаза. Она не могла смотреть на это. Выше своих потертых ботинок, вдоль щиколоток, она чувствовала красные рубцы. Ночью там ползали клопы. И стоит только чуть шевельнуть головой, как начинала пульсировать боль от вчерашних ударов гестаповцев. В девять часов стали вызывать тех, кого направляли в медицинские клиники. Ирена никак не могла собраться с мыслями. Услышав голос Ядвиги Янджейовской, вызывающей ее в кабинет дантиста, она резко подняла голову. Дантист? Мне не нужен дантист… — начала было она.

И тут ее осенило: это сигнал! Ирена молча вышла из камеры и в сопровождении охранника отправилась к дантисту.

Из окна тесного кабинета, куда ее привели, открывался вид на руины гетто[331]. Было сложно забыть, свидетелем чего она там была. Ева. Доктор Корчак. Ракель. Ала. Йозеф. Насколько хватало глаз, перед ней расстилалось море щебня, камней и обгоревших руин.

Когда тюремный дантист доктор Анна Сипович скользнула в комнату, Ирена поняла, что знала ее еще до войны по кругам активистов. Какое облегчение быть среди друзей! Ирена начала говорить, но Анна тут же приложила палец к губам, указав на стоматологическое кресло. Ирена кивнула. Чтобы не вызвать подозрений, Анна должна будет просверлить ей маленькую дырку в зубе и заполнить полость, которой никогда не существовало. Сидя в кресле, Ирена поняла наконец, что Анна незаметно передала ей gryps — завернутое в кусочек ваты тайное тюремное послание. Оно было от Юлиана Гробельного — Троянца — и гласило: «Мы делаем все, что можем, чтобы вытащить тебя из этого ада»[332]. На листке оберточной бумаги, который дала ей Анна, Ирена нацарапала в ответ самое важное: Списки в безопасности! Если Ирена не сломается под пытками, никто не узнает, где хранятся спрятанные листы. Ирена не сказала Юлиану, что списки остались у Янки. Если бы сообщение перехватили, они потеряли бы все. Это решение окажется невероятно правильным.

На протяжении нескольких следующих дней и недель поездки на аллею Шуха, как и обещал немецкий дознаватель, становились все более частыми. Иногда утром, слыша фамилии тех, кого сегодня должны были перевозить и пытать, сердце Ирены сжималось в ожидании услышать свое имя. Скоро ей сломают ногу, и шрамы, уродливые, открытые раны, побегут рваными полосами по всему ее телу и останутся с ней навсегда[333].

От смерти все эти дни Ирену уберегал один-единственный факт — немцы понятия не имели, кто у них в руках. Гестапо думало, что Ирена лишь мелкий винтик, глупая молодая женщина на периферии подполья. Они понятия не имели, что захватили одного из лидеров Сопротивления, человека, ответственного за убежища для тысяч детей по всему городу. Но немцы не будут оставаться в таком неведении вечно. Превозмогая боль, Ирена рассуждала про себя. Иногда пытка была вполне терпима, и ей хватало концентрации для того, чтобы хоть на время отстраниться от страдающего тела. В другой раз избиения были ожесточеннее, и тьма захлестывала разум, мешая думать. Готова ли она умереть, чтобы спасти остальных? Она знала, что от нее зависят жизнь и смерть тысячи людей. Она вновь и вновь повторяла свою историю. Она просто социальный работник. Она ничего не знает. Ирена запретила себе даже думать об Адаме, чтобы в какой-то момент его имя не сорвалось с губ, когда она будет падать на пол от ударов.

Дважды в день, днем и вечером, грузовики отвозили людей обратно в Павяк. «Посторонний наблюдатель мог подумать, что это машины «Скорой помощи» везут жертв катастрофы, — вспоминал один из врачей[334]. — Лица их были бледными, покрытыми кровью, глаза черными, одежда мятой и испачканной в грязи, часто с оторванными рукавами и карманами». Иногда среди них была и Ирена. В другие дни она работала в тюремной прачечной, часами стоя на изувеченных, отзывающихся резкой болью при каждом движении ногах, отстирывая в перерывах между пытками испачканное немецкое белье. Теперь она сильно хромала и ежедневные выходы в тюремный двор давались ей с трудом. Когда качество работы прачек не устраивало немцев, наказание было суровым. Однажды разъяренный охранник выстроил женщин из прачечной лицом к стене и, шагая вдоль ряда, всаживал пулю в затылок каждой второй. Ирена оказалась среди выживших.

Утром того дня, когда распространилась весть об аресте Ирены, в ее окружении началась паника. Юлиан Гробельный и руководство «Жеготы» сразу столкнулось с рядом проблем, самой серьезной из которых были списки с адресами и именами детей. Если Ирену убьют, вся эта информация погибнет вместе с ней. Тысячи детей, многие из которых были слишком малы, чтобы помнить свое настоящее имя и происхождение, в этом случае навсегда будут потеряны для своих семей и всей еврейской нации. Но была еще бо́льшая опасность: ее для детей представляла сама Ирена. Она говорила об этом прямо: «Волновались они не столько обо мне… сколько о том, переживу ли я пытки. В конце концов только я знала, где были все эти дети»[335]. Если она сломается, катастрофа будет полной и сокрушительной. Но спасение ее было непростой задачей. Чтобы его осуществить, нужно было подкупить кого-то из высших чинов гестапо.

Дома у Марии Кукульской тоже были проблемы, но другого плана. Все обитатели ее квартиры задавали себе один и тот же вопрос: выдержит ли Ирена пытки? Что уже известно немцам? Янка Грабовская сразу же сообщила об аресте Марии и Адаму, но могла лишь посоветовать им готовиться к худшему.

Юрек по-прежнему ухаживал за дочерью Марии Анной, и когда он в тот день переступил порог дома, то сразу понял, что случилось страшное. Дом Марии обычно был наполнен смехом и там всегда тепло принимали гостей. Но сейчас Адам сидел, сгорбившись на стуле, глядя перед собой невидящими глазами. Юрек не был уверен, что он вообще заметил его приход. Адам не повернулся к нему и ничего не сказал. Юрек тут же понял, что дело было в Ирене.

Анна быстрым жестом показала Юреку следовать за ней. Ирена? — спросил он. Анна кивнула. «Она сейчас в тюрьме на улице Шуха, а может быть, уже в Павяке. Мы пытаемся вытащить ее»[336]. Юрек почувствовал, что мир вокруг зашатался, вот-вот готовый рухнуть. Ирена управляла всем, благодаря ей они были в безопасности. Что же будет теперь?

Когда Адам наконец пришел в себя, то вопреки всем разумным доводам стал настаивать, что они спасут Ирену, чего бы это ни стоило. Мы вытащим ее. Сейчас это самое важное! Обхватив голову руками, он повторял это снова и снова. Мария не осмеливалась возразить, что это почти безнадежная затея. Люди не покидают Павяк. Во всяком случае, не так, как хотел Адам.

Наконец Мария осторожно подошла к еще более насущному вопросу, который нужно было обсудить с Адамом. Возможно ли, что Ирена их выдаст? Как много гестапо уже знает? Эта квартира была «спалена» — непригодна для того, чтобы в ней скрываться. Адам должен был перебраться в другое, более безопасное место.

«Адам, нам нужно идти, сейчас же». Беспокоясь о нем и в любом случае не желая отпускать Адама одного Мария видела лишь одно решение. Адам отправится в безопасное убежище на Акациевой улице в Отвоцке, где сейчас уже скрывались Юлиан Гробельный и его жена Галина. Ежи отправится с ним.

Переезд человека с такой характерной внешностью, как у Адама, был очень опасным делом. Ему было рискованно даже близко подходить к окну, не говоря уже о том, чтобы выйти на улицу. Вариант был всего один — незамеченным сесть в трамвай, идущий до пригорода. В тот осенний день, первый раз более чем за год, Адам Цельникер, спустившись вместе с Марией по лестнице, вышел на улицы изменившейся Варшавы. Мария настояла на том, чтобы лично сопроводить его до Отвоцка. Сначала на улицах было тихо, но по мере того, как они приближались к депо, людей становилось все больше. Мария начала нервничать, а когда дорогу им преградили два поляка, и вовсе разозлилась. Еврей! Он ведь еврей! Один из мужчин протянул руку за деньгами. Надеюсь, что у пани есть деньги. Иначе здесь будет гестапо.

Мария в ярости повернулась к мужчине. Оставь нас в покое, — прошипела она. — Либо я прикажу Армии Крайовой казнить тебя. Осенью 1943 года эта угроза была отнюдь не пустой, хотя и признавать, что у тебя есть связи в подполье, тоже было опасно. Подпольное государство уже работало на полную мощность. Смертные приговоры и казни коллаборационистов и шантажистов были обычным делом. Поэтому мужчины, переглянувшись, исчезли в толпе в поисках более сговорчивых жертв. Удивительно, но дерзкая угроза Марии сработала.

В Отвоцке Юлиан и Галина встретили Адама как старого друга. Юлиан являл собой некий «глаз бури», но вокруг него происходило постоянное движение. Сам он был сейчас прикован к постели, и ему было трудно даже говорить. Он сильно исхудал, щеки его ввалились. Галина нежно, с ободряющей улыбкой заботилась о нем, но жить ему оставалось недолго.

К концу октября ситуация стала быстро меняться также и для других членов сети Ирены, и вести об этом скоро дошли до Юлиана. К юго-востоку от Варшавы, в трудовом лагере в Понятове, где на грани смерти находилось пятнадцать тысяч заключенных, тюремное сопротивление постепенно набирало силу. Хеня Коппель была жива и все так же работала швеей. Как и неутомимая Ала Голуб-Гринберг[337]. Она уже входила в маленькую тюремную ячейку, находясь в прямом контакте с боевой организацией Марека Эдельмана и «Жеготой». Лидеры их уже планировали дерзкий побег. Восстания в лагерях стали для немцев постоянной головной болью. В августе поднялось восстание в Треблинке, осенью волнения произошли даже в Освенциме. Бунты жестоко подавлялись, но к осени 1943 года дела у немцев на фронте шли все хуже, и Берлин заметно нервничал.

В конце месяца внимание немцев переключилось на Понятов. Пару сотен заключенных, работавших на текстильных фабриках, без предупреждения направили рыть зигзагообразные траншеи двухметровой глубины, якобы для усиления обороны лагеря. Работа шла целыми днями, и вскоре поползли слухи, что следующими будут строить вышки противовоздушной обороны. Ала и ее ячейка тем временем становились все более подозрительными и осторожными.

У них уже был небольшой арсенал, который удалось пронести в лагерь с помощью «Жеготы». Когда утром 4 ноября немцы приказали всем выйти на перекличку, Ала поняла, что готовится что-то ужасное. Лидеры ячейки — мужчины и женщины, сражавшиеся вместе еще в гетто, — собравшись, приняли отчаянно смелое решение. Они не выйдут на перекличку, а вместо этого забаррикадируются в одном из бараков, готовясь к активной обороне. Запас оружия был невелик, но эти люди верили в свои силы, уже зная по опыту, что успешно сражаться с врагом можно.

Морозным ноябрьским утром немцы приказали людям выстроиться вдоль траншей, группами по пятьдесят человек. Им приказали снять одежду и сложить ценные вещи в небольшие корзинки. После того как почти пятнадцать тысяч человек легли в траншеи друг на друга, их стали расстреливать из пулеметов[338]. Немцы назвали эту акцию Erntefest — «Праздник урожая». Расправы продолжались несколько дней. Хене Коппель было тридцать четыре, когда она погибла во время такой «жатвы». Бета осталась сиротой.

Але было суждено умереть иначе. В тот год ей исполнилось тридцать девять, но она оставалась яростной и бесстрашной. Когда немцы пришли за ними с собаками, восставшие открыли по эсэсовцам из бараков огонь. Охранники, не успев ничего понять, валились замертво. Такой неожиданный поворот и понесенные потери сначала ошеломили немцев, но затем они пришли в ярость. В опутанном со всех сторон колючей проволокой Понятове бежать было некуда, но еврейские бойцы и не собирались. Немцы открыли огонь по зданию и подожгли бараки. Ала и ее друзья погибли внутри, сопротивляясь до конца. В эти последние страшные мгновения, когда все вокруг нее пылало, Ала, быть может, думала о своем муже Ареке, сражавшемся где-то вдали, и о своей любимой маленькой дочке.

Они повезли ее к аллее Шуха.

Заключенные называли тюремный грузовик «капюшоном», и плотный брезентовый верх, который не позволял выглянуть наружу, усиливал и без того растущее ощущение ужаса. В то утро их было двадцать, может быть, тридцать — женщин, которых польские тюремщики в зеленых фуражках, провожая сочувствующими взглядами, затолкали в грузовик, везущий их теперь в последний путь. Многих в Павяке казнили целыми группами за тюремными воротами, на руинах гетто или на деревянных настилах над зияющими дырами разрушенных фундаментов. Их партия предназначалась для расстрела на улице Шуха. И хотя женщин везли в темноте, всем было очевидно, куда и зачем. Ирена знала, что это ее последний час.

Женщин ввели в комнату ожидания с дверями, ведущими в разные стороны, налево и направо. Многие плакали. По очереди называли имена, и женщины выходили через левую дверь, ведущую во двор. Один за другим звучали выстрелы. Рыдания в комнате становились все громче. Ирена услышала, как назвали ее имя, и короткий путь через всю комнату показался ей падением в пропасть. Звук часов, отсчитывающих секунды, казалось, заглушал все, и мир сузился до этих последних шагов и мыслей о матери и Адаме. Она пошла было налево. Но тут охранник приказал ей войти в дверь справа. Значит, будет еще один допрос. Когда же кончится эта пытка! Поскорее бы… Хотя как именно она закончится, сомнений у Ирены не было. В комнате ее ждал краснолицый гестаповец в высоких сапогах. Пойдем. Ирена подчинилась. Они вышли на улицу, где уже светило скудное зимнее солнце. Ирене в этот миг так хотелось, чтобы под рукой оказался цианид, чтобы тихо все закончить. Застрелит ли немец ее на перекрестке, как и остальных? Сейчас он вел Ирену, удаляясь от Павяка, к зданию сейма. На перекрестке аллеи Вызволения и улицы Шуха немец остановился и повернулся к ней: «Ты свободна. Беги отсюда, и побыстрее»[344].

Сначала Ирена не поняла смысла сказанного. Свободна? И тут же ей пришло в голову, что без документов в оккупированной Польше ей не выжить. «Но моя кенкарта, — попыталась она настаивать, — мне нужна моя кенкарта! Отдайте мне мои документы!» Глаза немца сверкнули яростью. «Пошла отсюда, бандитка паршивая!» — прорычал он и ударил ее кулаком в губы[345]. Рот Ирены наполнился кровью, она развернулась и, шатаясь, побрела в другую сторону. Оглянувшись, Ирена увидела, что немец исчез.

Она споткнулась. Прохожий машинально взглянул на Ирену и тут же заторопился прочь. Она была слишком слаба, чтобы идти дальше, а еще не зажившие ноги никак не позволяли спешить. «Дальше так продолжаться не могло, — говорила она позднее о первых минутах неожиданной свободы, — и я направилась к ближайшей аптеке[346]. Ее хозяйка отвела меня в заднюю комнату, где я умылась, и [она] дала мне мелочь на трамвай». Звали хозяйку аптеки Хеленой. Она нежно умыла разбитое лицо Ирены и нашла, чем прикрыть выдававшую ее тюремную униформу.

Впоследствии Ирена признавала, что это было глупо — отчаянно и глупо, — но в тот момент она могла думать только о том, что нужно пойти домой к матери. Она села на трамвай номер пять, идущий до Воли, ошеломленная и напуганная. Внезапно в вагоне раздался крик какого-то подростка: Гестапо на следующей остановке! Быстро выходим! — и все пассажиры поспешили к дверям. Впереди немецкий патруль проверял документы. Женщины с сумками и мужчины в мятых федорах спешили мимо нее и исчезали в толпе, но Ирена не могла двигаться так же быстро. Пожилой мужчина с грустными глазами повернулся в ее сторону и остановился, дожидаясь ее. Ирена чуть не заплакала от благодарности, когда он предложил руку, чтобы помочь спуститься с платформы. Напряженный печальный взгляд незнакомца говорил, что ему очевидна ее принадлежность к Сопротивлению. Отойдя от трамвайных путей, Ирена укрылась в толпе, стараясь не спотыкаться. Ее сломанная нога горела от боли, но Ирена усилием воли старалась прогонять тьму, вновь и вновь захлестывающую ее сознание. Как легко было бы упасть в обморок и позволить забвению милосердно унести ее от всего этого. Когда Ирена добралась наконец до дома, то уже едва держалась на ногах. Хромота останется с ней на всю жизнь.

«Я была так наивна, — говорила Ирена впоследствии, — что провела дома несколько ночей, в той же квартире, где меня арестовало гестапо»[347]. В тот день по всему городу ездили грузовики с громкоговорителями, оглашая имена тех, кто был казнен за преступления против Германии, а висевшие по всему городу объявления крупными буквами оповещали людей о ее смерти: Ирена Сендлерова, 20. Я[нварь]. 1944. Преступление: оказание помощи евреям.

Рано или поздно кто-то знающий о том, что она по-прежнему живет в своем старом доме, увидит это объявление, и сюда вновь явится гестапо. Ирена, конечно, вскоре это осознала. Оставаться здесь было слишком опасно. Но и уйти было невозможно. Янина умирала. Годами она страдала от болезни сердца. Дочь в Павяке и проведенные в тревоге бесконечные ночи сыграли свою роль, и Ирена боролась с чувством вины и сожаления. Пусть и невольно, но к какому еще выводу можно было прийти, кроме того, что виновата в этом она?

Армия Крайова запланировала общее восстание на пять часов вечера 1 августа 1944 года, основываясь на трагическом просчете. Положение немцев на фронте летом 1944 года было угрожающим, и Сопротивление надеялось, что в условиях общего вооруженного восстания оккупанты отступят и Варшава будет освобождена. Советские войска стояли прямо у Вислы, и их считали союзниками. Поляки думали, что Красная Армия поддержит восстание, а Советы их в этом не разубеждали, создавая видимость поддержки. Но жители Варшавы не знали, что немцы, пытаясь остановить решительное продвижение Красной Армии на восток, стремились любой ценой удержать Варшаву как стратегический оборонительный пункт. Поляки не догадывались, что Гиммлер приказал подчиненным ему войскам при необходимости уничтожить все население Варшавы, а сам город сровнять с землей. Не знали они, в конце концов, и того — хотя и могли догадаться, — что у Советов имелись и свои политические планы, в которые самостоятельность Польши никак не входила.

Тем летом в Варшаве было несколько боевых организаций, готовых к борьбе, включая остатки «Боевой еврейской организации» Марека Эдельмана и несколько ячеек Сопротивления. Армия Крайова, пользовавшаяся поддержкой польского правительства в изгнании, была крупнейшей и лучше всего вооруженной из ветвей Сопротивления, и к июлю могла похвастаться корпусом в сорок тысяч добровольцев в одной только Варшаве, не считая около миллиона человек горожан, способных оказать ему помощь. Среди этих рекрутов было не меньше четырех тысяч готовых к борьбе молодых полячек. Число их будет расти в последующие несколько недель, когда в борьбу вступят обычные горожане. В течение пяти предыдущих лет евреям и полякам запрещалось под угрозой смертной казни хранить огнестрельное оружие, и поэтому сейчас его у повстанцев было не больше трех тысяч единиц. Но там, где не могли взять оснащением, брали смелостью и организованностью. В армии была строгая иерархия и выстроенная цепочка командования, все городские районы были поделены на боевые единицы.

Когда перспектива битвы за Варшаву стала очевидна и город готовился к борьбе, Адам покинул свое убежище в Отвоцке и присоединился наконец к Ирене у Палестеров на улице Ловицкой в Мокотуве. Случилось это примерно в июле. Это было странное воссоединение, приятное и болезненное одновременно. Они наивно считали, что здесь могут чувствовать себя в безопасности, позднее признавалась Ирена, и те дни стали для молодой пары чем-то вроде медового месяца. Но опасность окружала их со всех сторон, и только позднее Ирена поняла, как же им повезло. Немцы, настроенные окончательно раздавить подполье, обыскивали дома по соседству, проверяя у жильцов документы, и лишь чудом пропустили дверь Палестеров.

В первый день восстания Адам и Ирена разделяли охватившую весь город эйфорию. Сначала все происходящее казалось горожанам победой. В тот день и на следующий было убито несколько тысяч поляков, и они только потом узнали, что среди них был муж Янки Грабовской, Йозеф[368]. Таковы были потери с польской стороны. Но восставшим удалось в первый же день уничтожить больше пятисот немецких солдат, и для оккупированного города это был крупный успех.

Армия Крайова обратилась к Советам. Они были уверены, что если Красная Армия придет на помощь, немцы оставят Варшаву, невзирая на приказ ее оборонять. Но Советы быстро приняли циничное стратегическое решение. Хотя к 1944 году они были на стороне союзников и поляки отчаянно нуждались в помощи, русские решили отойти в сторону и позволить полякам и немцам уничтожать друг друга до взаимного истощения[369]. В конце концов они решили запретить союзникам — которые в любом случае действовали слишком медленно — воспользоваться аэродромами, расположенными недалеко от города, чтобы сбрасывать жителям воюющей Варшавы продовольствие и снаряжение[370].

Это была ошибка, и высшее руководство Армии Крайовой быстро осознало ее. Один из ее генералов, Владислав Андерс, заявил: «Никогда не следует доверять Советам — они наш злейший враг. Продолжать восстание, успех которого зависит либо от поражения одного твоего врага, либо от помощи другого, это выдача желаемого за действительное за границами всякой логики»[371]. Но было уже слишком поздно. Через несколько дней над городом появились бомбардировщики люфтваффе, отмеченные снизу зловещими черными крестами, и полякам нечего было им противопоставить[372]. Бомбардировки продолжались без перерыва, и, к отчаянию горожан, наземная операция немцев тоже вскоре приняла сокрушительный размах.

К пятому августа нацисты начали одерживать верх, и их войска бесчинствовали в городе, истребляя мирное население. В соответствии с приказом убивали всех, вплоть до маленьких детей. В течение следующих двух недель на улицах было казнено не менее 65 000 человек. Солдаты врывались в больничные палаты и методично расстреливали прикованных к постели пациентов. Печально известен творившимися в нем зверствами стал район Воля, где уличные бои были особенно ожесточенными. Здания здесь осыпались при попадании авиационных бомб, танки ползли по улицам, стреляя и раздавливая автомобили, павших лошадей и человеческие тела. Люди быстро собирали всю воду и еду, что могли найти, и бежали прятаться в подвалы.

Немецкий губернатор Варшавы Ганс Франк[373] удовлетворенно записал, что «полыхает теперь почти вся Варшава. Поджигать дома — самый верный способ заставить повстанцев выбраться из своих крысиных нор. Когда мы подавим восстание, Варшава получит то, чего заслуживает, — полное уничтожение»[374]. Пока вокруг горели дома, рушились тяжелые балки, жителей выводили из подвалов и конвоировали на площади для расстрела. «Они вытащили нас из подвала и повели к парку имени Совинского в Ульрихов, — вспоминал один из выживших. — Когда мы подошли, в нас начали стрелять. Мою жену убили на месте; наш ребенок был ранен и звал ее. Скоро к нам подошел украинец и застрелил нашего двухлетнего ребенка словно собаку, после чего с несколькими немцами приблизился ко мне и наступил мне на грудь, проверяя, жив я или нет. Я притворился мертвым, иначе меня бы тоже убили»[375]. Кто-то из спрятанных Иреной детей и их храбрых приемных родителей исчез тем летом, и, скорее всего, они были среди тех, кто рисковал жизнью и кого казнили на улицах. Для Ирены и ее друзей все это напоминало последние дни гетто, и поляки наконец поняли, каково это быть в глазах оккупантов Untermenschen — недолюдьми.

Вскоре немцы добрались до Мокотува, где прятались Ирена с Адамом, Мария и Генрик Палестеры, и стали зачищать дом за домом. Они намеревались, как ранее гетто, сжечь и стереть с лица земли всю Варшаву, улицу за улицей, в качестве акта окончательной культурной аннигиляции польского народа. Адам и Ирена бежали вместе с жившей по соседству женщиной, доктором Марией Скоковской, и молодой еврейкой по имени Ядзя Песа Розенхольц, которую прятала семья Палестер[376]. Но куда им теперь идти? Встревоженные друзья обсуждали, что делать дальше. Ясно было одно: никто из них не явится, как было приказано, к блокпостам для депортации. Все они знали, куда сейчас отправляются поезда из Варшавы.

Наконец друзья нашли убежище в руинах дома 51–53 по Ловицкой улице. Сгрудившись в темноте, они совещались. Генрик Палестер и Мария Скоковская были врачами. Ирена — социальным работником. На следующий день они принялись за дело, организовав экстренный госпиталь для раненых бойцов Сопротивления и пострадавших на улицах гражданских[377]. Работа госпиталя быстро превратилась — как и все, к чему прикасалась Ирена, — в широкомасштабную операцию. Потребность в медицинской помощи была огромной, и госпиталь был на удивление хорошо организован и эффективен, невзирая на критическую нехватку нужного оборудования и лекарств посреди всего этого хаоса.

Но Адам-то был адвокатом и философом, и пользы от него в наложении бинтов не было никакой, говорил он Ирене. К тому моменту он провел в бегах уже почти два года, и Ирена хорошо его понимала. Адам хотел и мог сражаться, поэтому присоединился к сыну Марии и Генрика Кшиштофу, и они вместе с еще двумя молодыми людьми приняли первый бой с немцами на ближайшем кладбище. Адам также сражался в битве за Старый город, где они потеряли двух или трех соратников. Кшиштоф Палестер ушел, чтобы пробиться к батальону «Парасоль», и вскоре погиб в уличной перестрелке[378]. Адам очень сочувствовал его безутешным родителям и маленькой сестре.

На улицах Мокотува Ирена была поражена и обрадована случайной встречей, когда знакомый голос позвал ее из-за баррикады: Ирена! Сюда, сюда! Удивленная Ирена обернулась и увидела перед собой запыленную молодую женщину с заметными из-под форменной кепки светлыми волосами, протягивающую к ней руку с нашивкой Армии Крайовой. Ракель!

Это была Ракель Розенталь, которую Ирена считала погибшей в Треблинке в 1942 году. Ирена поспешила к ней, и, пригнувшись за баррикадами, они, радостно смеясь, обнялись. Последний раз Ирена видела Ракель на Умшлагплац, но теперь она была здесь, живая и, как всегда, прекрасная. Вся ее семья, включая маленькую дочь, была уничтожена; выжила только она. Ракель, смущенно посмотрев на Ирену, повернулась, чтобы представить ей светловолосого польского солдата: Мой муж. Тот улыбнулся и обнял Ирену как старого друга. Наконец Ирена повернулась: Мне нужно идти, я из полевого госпиталя. Муж Ракели рассмеялся и сказал, что ей и правда нужно поторапливаться: Если вы спешите, мы вас прикроем! Ирена не могла поверить в превращение своей подруги: «Она стала абсолютно другим человеком — солдатом, смелым, решительным, сражающимся с оружием в руках»[379]. Весь отряд уважал ее за невероятную храбрость.

Если днем в Мокотуве было тяжело, то ночи превращались в настоящий кошмар. Пьяные офицеры СС совершали набеги на подвалы и насиловали польских женщин и девочек[380]. Немецкий солдат ударил Ирену штыком в ногу, когда она случайно наткнулась на него в темноте, и вскоре рана загноилась, причиняя мучительную боль[381]. С водой и пищей было особенно тяжело, вся нормальная жизнь вокруг них была разрушена. Ночью Ирена лежала в убежище рядом с Адамом, прислушиваясь к тихому дыханию Генрика и Марии, не переставая волноваться о судьбе спрятанных ею детей. Многих из них несколько месяцев назад, когда обыски стали особенно активными, успели переправить в загородные приюты и убежища. Но часть детей оставались у приемных родителей в Варшаве и находились, как и все в городе, в постоянной опасности. Нога Ирены горячо пульсировала. Между приступами боли и царившим на улицах адом, мешавшим доставлять помощь нуждающимся, она пыталась связаться с приемными семьями этих детей. Они все были крайне уязвимы. Даже в хаосе восстания шантажисты, как и прежде, рыскали по улицам, угрожая разоблачить всякого, кто имел хоть немного денег в кармане и выглядел похожим на еврея. Ирена волновалась за Адама и еврейских девочек, которые прятались вместе с ними. Опасность, казалось, подступала со всех сторон. И так было не только в Мокотуве. Находившиеся тогда по всему городу друзья Ирены будут потом рассказывать такие же истории. Станислав Папузинский сражался в уличных боях. Яга Пиотровская бросалась в горящие дома и вытаскивала оттуда находившихся без сознания людей[382]. Во время уничтожения Варшавы Яга лишилась своего дома, и списки с именами детей оказались глубоко похоронены на его заваленном обломками заднем дворе[383].

К 9 сентября участь города была решена. Самолеты люфтваффе барражировали над городом, разбрасывая листовки. Они, кружась, падали на крыши, и их ловили в воздухе с балконов. На этих тонких листках было последнее предупреждение. Всем жителям под страхом смертной казни было приказано покинуть город и отправиться в специальные перевалочные пункты на пути в лагеря.

Собравшись вместе в Мокотуве, друзья медлили. На тот момент в их полевом госпитале скрывалось больше тридцати человек, среди них два еврейских ребенка[384]. В беспокойных снах Ирене снился Умшлагплац. Она не хотела иметь ничего общего с этими «пунктами». Но 11 сентября немцы появились на их улице, намереваясь с помощью огнеметов и зажигательных устройств спалить дотла все, что осталось, и выбора уже не было. Воздух был плотным, удушливым от пыли и дыма. Нашедшие их убежище солдаты были злы и нетерпеливы. Неужели Сопротивление так долго держалось напрасно и неужто уцелевших ждут концлагеря? Их заставили присоединиться к толпе таких же несчастных, которых под прицелом автоматов вели к депортационному центру.

Все они были к этому моменту в очень плохом состоянии, но Адам и Генрик все больше беспокоились об Ирене, которая хромала, пытаясь не отставать. Рана от штыка так и не зажила, гноилась, и Генрик волновался о том, как бы не случилось заражения крови[385]. Но Ирену беспокоила не нога. Она думала о том, что делать с еврейской девочкой по имени Анна, прятавшейся вместе с ними, и о том, как им выбраться из этой процессии смерти.

В конце концов друзья пришли к выводу, что самое очевидное решение будет и самым выгодным. Вывернув карманы, они тихо предложили немецкому конвоиру «направить» их в другую сторону. Тот какое-то время размышлял. В районе Окенце рядом с заброшенным аэродромом находились пустые армейские казармы, где раньше держали евреев и советских военнопленных. Их охранник и посоветовал, незаметно пряча во внутренний карман пачку банкнот: Вам лучше отправиться туда, подальше от города. Кивнув в том направлении головой и пожав плечами, охранник неспешно отошел в другую сторону.

Мария, Малгожата и Генрик Палестеры вместе с доктором Марией Рудольфовой, Иреной, Адамом и маленькой Анной отправились в опасный путь на юг от города. Вокруг горела Варшава. «Она обращалась со мной как с дочерью», — говорила потом Анна об Ирене[386]. Ночью их мучили вши и клопы, и они прочесали руины в поисках еды и воды, а после, несломленные, снова начали оказывать помощь раненым.

Мокотув пал одним из последних в Варшаве. Адам с Иреной оставили позади ожесточенные уличные сражения, длившиеся несколько недель. Но к 4 октября все было кончено. Варшавское восстание было подавлено. Потери были катастрофическими: 200 тысяч человек, в основном гражданского населения, было убито. Зимой в трудовые лагеря в Германию было отправлено еще 150 тысяч, а концлагеря сообщали о поступивших 55 тысячах. По мнению некоторых историков, общее число евреев, переживших битву за Варшаву, было меньше 11 тысяч. Адам и Анна были среди них. Генрик Палестер, которого в декабре сбил немецкий грузовик, к сожалению, нет. К зиме, как Гитлер и хотел, Варшава лежала в руинах.

17 января 1945 года советская и польская армии наконец вошли в разоренный город. На восемьдесят процентов Варшава представляла собой груды развалин. Всю ту зиму Ирена и Адам — уже как Клара Домбровская и Штефан Згжембский — оставались в госпитале в Окенце, и отсюда Ирена продолжала работать на «Жеготу» до самого последнего момента. Той зимой подлеченная в госпитале нога Ирены наконец зажила, навсегда осталась хромота из-за увечий, нанесенных мучителями из гестапо.

Несмотря на освобождение Варшавы советскими войсками, война в Европе будет длиться еще несколько долгих месяцев. Но все, что оставалось сейчас делать Польше, это подсчитывать потери и тревожиться за будущее. Сотни тысяч людей находились в трудовых лагерях и лагерях военнопленных вдали от родины. Пятнадцать процентов довоенного населения Польши, шесть миллионов человек — ошеломляющая цифра — погибло. Как и девяносто процентов еврейского населения страны. В конце 1944 года жена Адольфа Бермана Бася записала в своем дневнике, что значит осознать наконец подлинный масштаб трагедии: «Даже после окончательной ликвидации [гетто] мы цеплялись за утешительные сказки о подземных бункерах и хитроумных убежищах, где якобы смогли выжить тысячи людей. Мы обманывали себя, что если часть из них сейчас в лагерях, то, когда весь этот ужас закончится, они с триумфом вернутся на руины гетто»[387]. Но выжили на самом деле единицы. Особенно много среди жертв было детей. В начале войны в Польше проживало примерно 3,4 миллиона евреев, миллион из них дети. По статистике «Яд ва-Шем»[388], из этого миллиона войну в Польше и финальную бойню во время восстания пережило едва ли пять тысяч детей[389]. По мнению некоторых историков, число это занижено. Но даже его удвоить, утроить, и это все равно будет ужасающе мало.

На самом деле одно «хитроумное убежище» все-таки существовало, и в нем действительно смогли выжить тысячи людей: это были укрытия, приюты, созданные десятками добровольцев, простых, но достойных и смелых людей, по всей Варшаве и Польше, в том числе устроенные руками Ирены Сендлер и ее соратников. Ее ячейка сыграла в этом спасении самую видную роль.

В первые недели после советского освобождения Ирена снова случайно встретила на улице Варшавы Ракель. Этот момент впоследствии много значил для Ирены в осознании того, что значит собирать свою жизнь по крупицам и в последующие десятилетия являться свидетелем ужасов войны и одним из немногих выживших в ней. Когда Ирена и Ракель встретились посреди выжженной пустыни, в которую превратилась красавица-Варшава, они, крепко обняв друг друга, долго стояли на улице. Мы пережили этот ад, — повторяли они, смеясь. Потом Ирена увидела, что Ракель плачет. «Я никогда до этого не видела ее плачущей», — вспоминала Ирена. Она подошла к подруге, и Ракель печально посмотрела на нее. Меня теперь зовут Каролина, — объяснила она Ирене, — Каролина. И не иначе. Ракель умерла в гетто. Станислав ничего о ней не знает. Ирена кивнула. Она понимала. Часть ее тоже умерла вместе с гетто. Как и часть любого из выживших бойцов.

Теперь, сказала Ракель, у них со Станиславом уже есть ребенок — девочка, — и все, что они сейчас могут делать, это заботиться о будущем. Жить в прошлом — значит оживлять погребенные в нем боль и тоску. Ракель всегда была живой, энергичной, неунывающей, и все перипетии войны не сломили ее. Но как и многие в Варшаве, она полностью похоронила свою старую жизнь. «Она больше никогда не говорила об этом», — вспоминала Ирена[390]. Впрочем, расставаясь после той встречи на улице, Ракель повернулась к Ирене: Ты ведь иногда будешь вспоминать о Ракели?

Ирена пообещала, что будет.

Адам и Ирена оставались в Окенце с Марией Палестер и доктором Рудольфовой до весны 1945 года. Пройдут еще месяцы, прежде чем война наконец закончится, но к марту миссия, расположенная в старых казармах, приняла новое направление. Теперь большая нужда была не в полевом госпитале, а в доме для тысяч сирот. Мария и доктор Рудольфова открыли двери для детей, оставшихся без крова и семьи, и стали директорами большого нового приюта.

В марте Адам и Ирена вместе отправились в Варшаву. Для них конец войны — после столь многих фальстартов и перерывов — стал подлинным началом совместной жизни и долгожданной истории любви. Она была беспорядочна и хаотична. Человеческое сердце не ровно само по себе, оно наполнено изгибами и узлами[391]. И те узы, что связывали Адама и Ирену, и та страсть, что все еще пылала между ними, были сильны как никогда. Впереди их ждали новые испытания. Война оставила шрамы не только в их душах, но и на их телах. Был еще вопрос, что сказать Митеку, когда они вернутся в Варшаву. Но Ирена любила Адама и не представляла другой жизни. Так с совместным возвращением их жизнь начиналась заново. Адам — который больше никогда не вернется к своему прежнему имени и сам себя называл Штефаном — продолжил работу над докторской диссертацией и вновь погрузился в свои книги и изучение древней истории. Ирена, напротив, обратила всю свою энергию вовне. Она вернулась в городскую службу социальной работы и посвятила себя ее возрождению. Вскоре она была назначена главой службы социальной работы. Одним из ее первых шагов на этом посту стало установление сотрудничества с сиротским приютом в Окенце и Марией Палестер.

Так после долгой черной полосы начали наконец приходить хорошие новости. Потери были позади, и Адам с Иреной воссоединились на фоне других историй выживания. Хелена Чешко была жива, когда освободили лагерь в Равенсбрюке, и сейчас направлялась домой. Доктор Хирцфельд и доктор Радлиньская тоже выжили. Изабела Кучовская, Ирка Шульц, Владислава Мариновская, Янка Грабовская, Станислав Папузинский — все они остались в живых и увидели своими глазами свободную Польшу. Станислав забрал своих лишившихся матери детей из приемных семей. Марек Эдельман, работавший рядом с Алой и Нахумом в медицинском пункте на Умшлагплац, а затем возглавивший героическое восстание в гетто, был провозглашен героем. Он стал врачом. Поступая так, он, быть может, вспоминал об Але и Нахуме.

Ирена и Адам присоединили к созданной ими новой семье двух еврейских приемных дочерей, включая любимицу Ирены Эстеру. Семья была большой, а дом маленьким, но теперь Ирена отчаянно хотела стать матерью. Эстера оставалась с ними несколько лет и потом вспоминала, что Адам и Ирена были заботливыми и любящими родителями. Адам проводил с Эстерой много времени, помогая ей с выполнением ученических домашних работ. Ему всегда нравилось преподавать.

Что же насчет остальных «детей» Ирены? Теодора, жена Йозефа Зисмана, забрала маленького Петра из приюта, где он был в безопасности во время оккупации. Ирена никогда не забывала слов Йозефа, когда он отдавал ей Петра: «Помогите ему вырасти хорошим человеком и достойным поляком»[392]. Теодора сдержала это обещание за Ирену.

Кузен Петра Михал Гловинский был еще одним маленьким выжившим, и мать также забрала его из приюта.

Станислава Буссольд и ее муж вырастили как собственного ребенка маленькую Бету — которая уже начала ходить — и удочерили ее. «Мое свидетельство о рождении это маленькая серебряная ложечка с моим именем и датой рождения, спасенная вещица спасенного ребенка», — говорит она[393]. Но сегодня она с большой любовью рассказывает о детстве у приемных родителей. Бета пыталась искать, но так и не нашла тот номерной счет в швейцарском банке, где ее еще могло ожидать оставшееся состояние семьи Коппелей.

Катажину Мелох, десятилетнюю девочку, которую Юлиан Гробельный и безымянный пожилой священник передали Ирене. Она лишилась родителей вскоре после начала войны, но после окончания ее разыскала тетка: «Если бы тетя не увидела адрес на посылке, отправленной мне в приют, — говорит Катажина, — она бы ни за что не нашла меня так быстро»[394]. Много десятилетий спустя ее все еще преследуют воспоминания о гетто. После войны Катажина сделала карьеру журналистки. «[Но] я все еще не могу писать о своем пребывании в варшавском гетто, — говорит она[395], — на улицах я каждый день видела тела, накрытые газетами. Они были постоянной частью пейзажа». И она всегда вспоминает с теплотой и горечью о героизме и трагической гибели своего «хранителя» Ядвиги Денеки.

После войны дочь Алы Голуб-Гринберг, Рами, нашла своего дядю Сэма и его жену Анну и со временем стала медсестрой и матерью[396]. Сегодня она уже бабушка. С Элжбетой, дочерью Ядвиги и Януша Стжалецких, они хорошие подруги.

Это лишь немногие среди тысяч. И пусть одни, как Ракель, предпочли похоронить прошлое, одну вещь, по мнению Ирены, выкопать все-таки стоило. Весной 1945 года, вскоре после того, как Ирена вместе с Адамом вернулись в Варшаву, Ирена и Янка встретились теплым солнечным днем на месте старого сада на заднем дворе разрушенного дома, чтобы отыскать спрятанные листы с настоящими именами сотен детей. С собой у них была большая лопата. Был полдень, женщины в ботинках на толстой подошве с трудом пробирались через груды кирпичей и щебня. Дом был уничтожен во время восстания, и его задний двор представлял собой свалку из искореженного металла и разного мусора. В 1945 году Варшава была именно такой, мрачной и почти лишенной деревьев[397]. Они искали несколько часов, но ничего не нашли. Списки вместе с журналами и бухгалтерскими записями Ирены оказались утеряны навсегда, как и многое в городе[398].

Но они не сдались. Ирена и ее группа решили восстановить по памяти хотя бы часть фамилий. Список так и не был закончен. Ирена признавала, что были дети, которых они просто не помнили. Частично восстановленный список был аккуратно перепечатан на найденной среди руин печатной машинке Яги. Когда все было готово, Ирена передала напечатанное Адольфу Берману, ставшему главой Центрального комитета польских евреев[399]. В 1945 году он возьмет список с собой в край, что тогда еще назывался Палестиной, и сегодня он хранится в архиве в Израиле, из уважения к неприкосновенности личных историй тысяч людей.

«Позвольте мне особо подчеркнуть, что мы кто угодно, но только не герои, — настаивала Ирена в разговорах с теми, кто хотел провозгласить ее таковой[400]. — Это слово меня раздражает. Наоборот, я чувствую угрызения совести за то, что сделала слишком мало». Впоследствии Ирена десятилетиями трудилась, чтобы воссоединить разлученные семьи.

У Яги Пиотровской и Яна Добрачинского были свои собственные списки детей, прошедших через католические приюты и получивших новые документы, но их истории расходились с историей Ирены[401]. По словам Яги, она превыше всего ценила то, «что во время войны поступала достойно», и очень этим дорожила. В период оккупации через ее дом прошло больше пятидесяти человек, и всегда она действовала с колоссальной, неподдельной смелостью. Но при этом она получила, по ее же словам, «глубокую рану в сердце». «Когда в 1945 году Польшу освободили, еврейскую общину восстановили, — объясняет Яга[402]. — Мы с Янеком Добрачинским пришли к ним, чтобы вручить списки спасенных детей». Однако лидеры общины не забыли разговор, когда-то произошедший с Яном. Адольф Берман припомнил ему слова, сказанные в момент, когда еврейские родители были бессильны, о том, что дети, когда станут достаточно взрослыми, смогут сами выбирать веру. Вы крестили их и сделали христианами, — последовал возражающий ответ. «В ходе того разговора нам сказали, — вспоминает Яга, — что мы совершили преступление, фактически похитив из общины сотни детей, насильно их крестив и тем самым оторвав от еврейской культуры… Мы уходили оттуда, полностью уничтоженные»[403]. Сорок лет спустя Ягу все еще мучили эти мысли.

Окончание войны поставило перед Иреной и Адамом еще несколько острых вопросов. Как Ирене быть со своим браком? И что делать, если уж на то пошло, со своим Адаму?

К концу 1946 года вопрос встал ребром. Когда Митек вернулся в Варшаву из лагеря военнопленных в Германии, Ирена была на пятом месяце беременности[404]. Они с Адамом ждали девочку. Что Митеку оставалось делать? Развод оформили быстро. Адаму тоже нужно было разобраться со своими трудностями, прежде чем они начнут с Иреной что-то новое. О личных делах Адама в тот период известно немногое, кроме того что после развода он и Ирена сохранили с его бывшей женой добрые отношения. Правда, мать Адама Леокадия по неизвестным причинам, скорее всего из-за его побочной любовной связи, все еще была на него зла[405].

В 1947 году, после десяти лет временами страстной, временами безнадежной любви, Ирена и Адам наконец поженились. 31 марта 1947 года Ирена родила первенца, девочку назвали в честь бабушки Яниной. В 1949 году на свет появился сын Анджей, к несчастью умерший еще в младенчестве, а несколько лет спустя — второй сын, Адам.

После войны Ирена сохранила верность делу всей жизни. Свои силы она без остатка отдала службе социальной работы. Все последующие годы до самого конца своей долгой жизни она рука об руку работала с Марией Палестер и ее приютом в Окенце. Дверь ее дома всегда была открыта для каждого из 2500 спасенных ею детей. Она была, по словам одного свидетеля, «самой яркой звездой в темном небе оккупации», и эта звезда никогда не померкнет[406].

Кода

Исчезающая история Ирены Сендлер,1946–2008 годы

В

красивой сказке или фильме так бы и закончилась удивительная история Ирены Сендлер. Мы бы прочли, что травмы войны лишь слегка ее затронули, о том, как тихому героизму Ирены Сендлер отдают дань уважения по всей Польше, и я бы сказала, что лишь из-за того, что все это случилось в далекой-далекой стране, вы никогда о ней не слышали.

Но послевоенная жизнь в коммунистической Варшаве была отнюдь не легкой, особенно для тех, кто боролся за независимость Польши во время восстания; в течение всех 1940-х и 1950-х Советский Союз преследовал его участников и тех, кто, подобно «Жеготе», обратился за помощью к западным союзникам. Многие из тех, с кем близко работала Ирена, тогда оказались в опасности, и сама она долгие годы жила под постоянным подозрением со стороны власти. С падением нацистской Германии антисемитизм не исчез сам собой, и у многих выживших евреев были веские причины хранить молчание о своем прошлом. Имена были изменены. История была переписана.

Поэтому и вся эта история оказалась похоронена, и обсуждать ее можно было лишь в редеющем с каждым годом кругу прежних товарищей. Было опасно говорить о том, что они сделали вместе. Ирена была потрясена, когда — после того как она всю жизнь оставалась социалистом — правящая коммунистическая партия наказала ее за героизм, запретив ее детям получать образование в послевоенной Польше. Только среди старых друзей Ирена могла свободно говорить о прошлом. Иногда она будет искать Ракель — единственную из ее оставшихся университетских друзей, не считая Адама и Регины, — чтобы вспомнить о восстании в гетто. «Были моменты, когда она избегала меня, — писала Ирена об этой долгой послевоенной дружбе, — иногда мы не виделись по два-три года[407]. В это время она пыталась хоть немного забыть прошлое и радоваться настоящему. Но иногда ее охватывала тоска по ушедшим близким, родителям, братьям и сестрам, людям, с которыми она вместе росла. В такие моменты она приходила ко мне». В эти дни Ирену саму переполняли воспоминания о Еве Рехтман и Йозефе, Але и докторе Корчаке, о детях, которых она не успела спасти. Десятки лет спустя ее все еще преследовали кошмарные сны о тех, кто погиб, о детях, которых она забирала из семей. «В моих снах, — говорила Ирена, — я по-прежнему слышала их крики»[408].

Когда Адам Цельникер в 1961 году скончался от проблем с сердцем — ему было всего около пятидесяти, — их бурная любовная история, к тому моменту уже закончившаяся разводом и смертью одного из троих детей, тоже стала тем, что Ирена похоронила глубоко внутри[409]. Опустошенная потерями, она впервые с детства обратилась к религии, и ее возвращение к католичеству определенно послужило важным мотивирующим фактором в решении вновь выйти замуж за Митека спустя почти двадцать лет после их развода. Оно также стало причиной того, почему Ирена уже в глубоко пожилом возрасте, будучи набожной женщиной, приукрашивала сложные моменты их с Адамом военного романа.

В коммунистической Польше историю Ирены Сендлер рассказать было невозможно. Но многие из тех, кого спасли Ирена и ее ячейка, после войны осели в Израиле, Соединенных Штатах, Канаде и других странах, и в 1960-х самым младшим из них едва исполнилось двадцать. На Западе истории детей Ирены Сендлер стали получать все большую известность. В 1965 году на основании многочисленных свидетельств — и в особенности воспоминаний Йонаса Туркова — «Яд ва-Шем», учрежденная в память о Холокосте израильская организация, почтила Ирену Сендлер высшей своей наградой[410]. Ее имя добавили в список «Праведников народов мира» и посадили в ее честь оливковое дерево на Горе Памяти. Согласно еврейской традиции, в каждом поколении рождается небольшая горстка людей, своей добродетелью противостоящих окружающему злу, и Ирена была названа среди них. Со временем в этом списке оказались Яга Пиотровская, Мария Кукульская, Ирка Шульц, Мария Палестер, Ядвига Денека, Владислава Мариновская, Янка Грабовская, Юлиан и Галина Гробельные и даже Ян Добрачинский[411]. Власти, однако, отказались выдать Ирене соответствующий паспорт, чтобы она могла поехать в Иерусалим и получить награду лично. Ее объявили прозападным диссидентом и угрозой социалистическому строю.

Увы, но в самой Польше эта история постепенно стиралась из памяти. К концу 1970-х многих из спасенных ей людей уже не было в живых. Однажды в 1979 году Ирена, Иза и Яга встретились вместе с другими женщинами из своей прежней ячейки и сделали совместное заявление, закрепляющее для будущих поколений историю их удивительного сотрудничества. Оно в том числе гласило: «По нашим подсчетам (спустя сорок лет трудно вспомнить точную цифру), число детей, которым различными способами помогла «Жегота», составляет около 2500 человек»[412]. Ирена всегда подчеркивала, что спасала людей не в одиночку. «Всякий раз, когда люди говорили, что она одна спасла тысячи жизней, — вспоминает бывший еще мальчишкой в военное время Йорам Гросс, — она поправляла, говоря, что не знает точного числа и что в любом случае она делала это вместе с друзьями»[413]. Позднее Ирена признавалась: «Я хочу, чтобы все знали: да, я координировала работу нашей группы, но вместе со мной работало двадцать — двадцать пять человек. Я сделала все это не одна»[414]. После войны, когда Ирена составила список всех людей в Варшаве, принимавших участие в работе ее ячейки и спасавших еврейские семьи, он занял четырнадцать страниц, и имен действительно было сотни[415]. Ирена никогда не забывала того, что была всего лишь одним из этих достойных людей. И она хотела, чтобы мир их тоже не забыл.

В том же 1979 году на международной конференции, посвященной спасателям Холокоста, когда только начиналась история изучения деятельности «Праведников народов мира», профессор Фридман, стоя перед большой аудиторией, сказал, что со временем станет известно о сотнях таких людей. «Если мы узнаем, — сказал он в тот день, — имена всех достойных людей, которые, рискуя своей жизнью, спасали евреев, «Яд ва-Шем» превратится в огромный лес»[416]. Но лишь в конце 1980-х, когда в стране началась эпоха гласности, Ирена, которой к тому моменту было уже за семьдесят, смогла лицом к лицу встретиться в Израиле с теми, кого она спасла. Эти встречи спустя много лет были невероятно трогательными. Эти дети знали ее — если вообще знали — лишь под именем Иоланта. Но она была последним лучом их давно ушедшего детства.

Наконец в середине 1990-х, с окончанием «холодной войны», эту историю смогли рассказать и в Польше. Сначала ее восстановила для прессы группа американских школьников из Канзаса вместе со своим учителем истории, чьи воспоминания мы можем найти в книге «Жизнь в банке» (Life in a Jar). К началу нового тысячелетия, когда все наконец узнали правду, Ирене было уже почти девяносто и она оставалась одной из последних живых участниц тех событий. Отдельных эпизодов она уже не помнила. «Я могу вернуться лишь к воспоминаниям, выжженным в моей памяти событиями тех дней», — говорила Ирена, когда десятки лет спустя решила записать свою историю[417].

В 2003 году часть тех детей, кого она помогла спасти, подписали совместное обращение о выдвижении Ирены Сендлер на Нобелевскую премию мира[418]. Они сделали это вновь в 2007 году, и заданный ими импульс сделал свое дело. Международная пресса наконец обратила на нее внимание. Хотя в тот год премию вручили Элу Гору за деятельность в области изучения глобального потепления, никто не сомневался, что со временем Ирена получит заслуженную награду. Саму ее, впрочем, все эти разговоры о премиях и почестях только утомляли. «Герои, — говорила она, — на то и герои, что делают экстраординарные вещи. То, что делали мы, было нормально»[419]. Она всю жизнь прожила с призраками тех, кого не успела спасти, они снились ей по ночам.

Время Ирены Сендлер к тому моменту было драгоценным, его оставалось мало. В 2008 году, в возрасте 98 лет, успев стать свидетельницей не только доброй части столетия, но и увидеть, как вырастают те, кто выжил благодаря ее несгибаемому моральному кредо, Ирена Сендлер тихо покинула этот мир в небольшой квартирке в центре Варшавы, окруженная несколькими из «своих» детей. Она похоронена в маленькой рощице, где деревья осенью тихо роняют листву, и люди каждый год первого ноября зажигают на ее могиле свечи и украшают ее маленькими букетами цветов. Такие свечи горят здесь не только первого ноября. В тиши польского леса, где певчие птицы, как и прежде, приветствуют тех, кто способен услышать их зов, огонь памяти о ней неизменно отбрасывает алые блики в окружающих сумерках. На ее надгробном камне выбиты лишь годы жизни и имена родителей. Но если бы нам пришло в голову подыскать более развернутую эпитафию, возможно, ей стали бы слова Махатмы Ганди, который однажды сказал: «Горстка решительных, вдохновленных неугасимой верой в свою миссию, могут изменить ход истории»[420]. Именно такими были Ирена Сендлер и ее друзья, и это их история.

То, что произошло в Варшаве во время немецкой оккупации, и то, чего достигла группа людей под руководством Ирены Сендлер, в любом случае является потрясающей историей со всеми элементами хорошего романа. Но эта книга — не произведение художественной литературы, она документальна в самой своей основе. Материалом для книги служили в основном обширные письменные источники, включая написанные рукой Ирены Сендлер мемуары, интервью с ней, свидетельства детей, которых она спасла, и тех, с кем она работала (и их детей), мемуары и биографии тех, чьи истории пересекались с ее, опубликованные интервью, материалы личных бесед, академические исследования оккупированной Варшавы, сведения, полученные при посещении многих из описанных здесь мест и при работе с архивами в Варшаве, Лондоне, Берлине, Нью-Йорке и Иерусалиме.

Вновь я хочу сказать самые теплые слова моему литературному агенту Стейси Глик, которая сделала все это возможным, невероятному киноагенту Луи Питту и редактору в Gallery Books Карен Костольник, благодаря ее видению эта книга стала возможной. Также я хотела бы поблагодарить других людей в Gallery Books: Луиса Бурке, Дженнифер Бергстрем, Уэнди Шинин, Дженнифер Лонг, Дженнифер Робинсон, Лиз Псалтис, Джона Вайро и Бэкки Прэджер за их неоценимую поддержку.

Доктор Хелена Радлиньская — профессор Свободного польского университета, еврейка, автор важных нововведений в области социальной работы и служб социальной помощи в Польше. Студенты, многие из которых были женщинами, были очень преданы ей, а когда началась война, она мобилизовала ячейки Сопротивления — в том числе ту, которой руководила Ирена.