© Ольга Черепанова, перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Маленькой девочкой я часами бродила в одиночестве по тихому лесу за нашим домом в Луизиане, напевая песни. На улице я чувствовала себя по-настоящему живой, но казалось, что рядом притаилась опасность. Когда я росла, мать с отцом постоянно ругались. Он был алкоголиком. Дома было страшно. Улица, конечно, тоже не подарок, но там был мой мир. Неважно, рай там или ад, он мой.

Обычно, возвращаясь домой, я сначала шла по тропинке к дому соседей, через благоустроенный двор мимо бассейна. У них был сад, полный маленьких мягких камешков, которые удерживали тепло, приятное коже. Лежа на них, я смотрела на небо и думала: «Я смогу найти свой путь в этой жизни. Я смогу воплотить свои мечты в реальность».

Лежа на тех камнях, впитывая тепло сверху и снизу, я ощущала присутствие Бога.

Раньше, воспитывая детей на Юге, их учили почитать мать и отца и держать рот на замке. (Сегодня все иначе: ребенка нужно уважать.) В нашем доме запрещалось перечить родителям. Как бы плохо ни было, сиди молча, а если посмеешь открыть рот, последствия неминуемы.

В Библии сказано, что твой язык – твой меч.

Моим языком и мечом было пение.

Все детство я пела. Подпевала автомагнитоле по дороге на занятия по танцам. Пела, когда было грустно. Пение казалось мне чем-то духовным.

Я родилась и ходила в школу в Мак-Коме, штат Миссисипи, а жила в 40 километрах южнее: в Кентвуде, штат Луизиана.

Там все друг друга знали. Двери не запирали, из развлечений – походы в церковь и вечеринки на заднем дворе, детей одевали в одинаковую одежду, и каждый в этом городке умел стрелять из оружия. Главной исторической достопримечательностью была тренировочная база конфедератов Кэмп Мур, построенная Джефферсоном Дэвисом[1]. Каждый год в выходные перед Днем благодарения там проводят реконструкции сражений Гражданской войны, и люди в военной форме напоминают о приближении праздника. Мне нравилось это время года: горячий шоколад, запах камина в гостиной, цветные осенние листья на земле.

У нас был небольшой кирпичный домик с обоями в зеленую полоску и деревянными панелями. Девочкой я играла в приставку, каталась на картинге, занималась баскетболом и ходила в христианскую школу Parklane Academy.

Услышав однажды пение нашей экономки в прачечной, я была тронута до глубины души, по спине впервые пробежали мурашки. Обычно я занималась стиркой и глажкой для всей семьи, но, когда с финансами становилось получше, мама нанимала кого-нибудь в помощь. Экономка пела госпел[2], и музыка, ее исполнение открыло мне новый мир. Никогда не забуду этот момент.

С тех пор желание и страсть к пению во мне только росли. Вокал – это волшебство. Когда я пою, познаю себя и могу оставаться искренней. В такие моменты нет нужды общаться с другими привычными фразами: «Здравствуйте, как ваши дела?..» Можно транслировать более глубокие мысли. Пение переносит меня в мистическое место, где язык не имеет значения, где возможно все.

Все, чего я хотела, – сбежать из обыденного мира туда, где получится смело и без раздумий себя выражать. Когда я оставалась наедине со своими мыслями, мой разум на-поднялся тревогами и страхами. Но музыка останавливала лишний шум, вселяла в меня чувство уверенности и позволяла самовыражаться так, чтобы меня видели и слышали именно такой, как я хочу. Пение привело меня к чему-то божественному. Пока я пела, я будто переносилась за пределы знакомого нам мира. Как и другие дети, я продолжала играть на заднем дворе, но мысли, чувства и надежды витали где-то далеко.

Я много трудилась, чтобы все получалось так, как я хотела. Снимая глупые клипы на песни Мэрайи Кэри на заднем дворе своей подружки, я воспринимала происходящее всерьез. К восьми годам я считала себя режиссером. Думаю, никто в нашем городе не делал ничего подобного. Но я знала, что хотела увидеть, и старалась этого добиться.

Артисты придумывают и примеряют на себя разные образы в стремлении сбежать в далекие миры. Побег был необходим и мне. Я хотела жить в своих мечтах, в чудесном вымышленном мире, и не думать о действительности. Пение помогло мне выстроить мост между реальностью и фантазией – миром, где я жила, и миром, в который мне отчаянно хотелось попасть.

В моей семье произошла трагедия. Свое второе имя я получила в честь матери моего отца Эммы Джин Спирс, которую все звали просто Джин. Я видела ее фотографии и теперь понимаю, почему все говорят, что мы похожи. Те же светлые волосы. Та же улыбка. Она выглядела моложе своих лет.

Ее муж, мой дедушка Джун Спирс-старший, был настоящим тираном. Джин потеряла ребенка, когда тому было всего три дня от роду. Джун отправил жену в больницу Юго-Восточной Луизианы, ужасную лечебницу в Мандевилле, где ее пичкали литием[3]. В 1966 году, когда бабушке Джин был тридцать один год, она застрелилась из дробовика на могиле своего сына, спустя почти восемь лет после его смерти. Я представить не могу, какое горе она пережила.

Про таких, как Джун, на Юге говорят: «Он крайне требователен», «перфекционист» и «очень заботливый отец». Я бы выразилась жестче.

Помешанный на спорте, Джун заставлял моего отца тренироваться до изнеможения. Каждый день после занятий по баскетболу, каким бы усталым и голодным папа ни был, приходилось делать сотню бросков, прежде чем ему разрешали пойти домой.

Джун был офицером полицейского управления Батон-Руж, всего у него было десять детей от трех жен. И, насколько я могу судить, никто из них не может сказать ни единого доброго слова о первых пятидесяти годах своей жизни. В моей семье говорили, что от мужчин Спирс не стоит ждать ничего хорошего, особенно в их обращении с женщинами.

Джин была не единственной женщиной, которую Джун сослал в психиатрическую лечебницу в Мандевилле. Там же оказалась и его вторая жена. Одна из сводных сестер отца рассказывала, что с одиннадцати лет Джун подвергал ее сексуализированному насилию, и продолжалось все до тех пор, пока в шестнадцать девушка не сбежала из дома.

Папе было тринадцать, когда Джин застрелилась на той могиле. Я понимаю, что отчасти эта травма повлияла на то, как отец вел себя со своими детьми. Ему невозможно было угодить. Он, как и Джун, заставлял моего брата много заниматься спортом, в котором тот преуспел.

Папа напивался до отключки. Мог пропасть на несколько дней. И когда он пил, становился жутко злым.

С возрастом характер Джуна стал мягче. Я не застала того злобного мужика, унижавшего своих детей, у меня был довольно милый и терпеливый дедушка.

Миры моих родителей были диаметрально противоположными.

По словам матери, ее мама, моя бабушка Лиллиан «Лили» Портелл, родом из интеллигентной, аристократичной семьи из Лондона. Все отмечали ее слегка экзотическую внешность: мать Лили была британкой, а отец – мальтийцем. Ее дядя был переплетчиком. Вся их семья играла на музыкальных инструментах и любила петь.

Во время Второй мировой войны Лили познакомилась на танцах с американским солдатом, моим дедушкой Барни Бриджесом. Он был водителем у генералов и обожал быструю езду.

Когда Лиллиан переехала с ним в Америку, она быстро разочаровалась. Она представляла себе жизнь, подобную той, что была у нее в Лондоне. По дороге на молочную ферму Барни в Новом Орлеане она смотрела в окно его машины и расстраивалась от того, насколько пустым казался его мир. «Где огни?» – спрашивала она своего новоиспеченного мужа.

Иногда я представляю, как Лили едет по сельской местности Луизианы, вглядываясь в ночь и понимая, что ее шумная, яркая, наполненная музыкой жизнь, состоящая из послеобеденного чая и лондонских музеев, вот-вот обмельчает и наполнится тяготами. Вместо походов в театры и магазины ей придется торчать в деревне, готовя, убираясь и доя коров.

Поэтому бабушка держалась особняком, тоннами читала книги, была одержима уборкой и до самой смерти скучала по Лондону. Родные говорили, что Барни не хотел отпускать Лили в Англию, так как боялся, что, если она уедет, домой уже не вернется.

Мать рассказывала, что Лили была настолько поглощена своими мыслями, что могла начать убирать со стола еще до того, как все поели.

Я лишь знаю, что бабушка была красивой, и мне нравилось копировать ее британское произношение. Мне нравится, когда люди говорят с британским акцентом, потому что он напоминает мне о моей модной бабушке. Мне хотелось иметь такие же манеры и мелодичный голос, как у нее.

Так как у Лили были деньги, мою мать Линн, ее брата Сонни и сестру Сандру считали зажиточными, особенно по меркам сельской Луизианы. Несмотря на то, что они были протестантами, мама ходила в католическую школу. В подростковом возрасте она выглядела великолепно: ее черные волосы всегда были коротко подстрижены, ее каблуки всегда были самыми высокими, а юбки – самыми короткими. Она тусовалась в городе с геями[4], которые катали ее на мотоциклах.

Отца заинтересовала Линн. Отчасти из-за того, что Джун заставлял его усердно тренироваться, папа был невероятно талантливым спортсменом. Люди ехали издалека, чтобы посмотреть, как он играет в баскетбол.

Впервые увидев его, мама спросила: «О, а это кто?»

Судя по всему, взаимное влечение и жажда приключений переросли в отношения. Но «конфетно-букетный период» закончился задолго до моего появления на свет.

После свадьбы родители поселились в небольшом доме в Кентвуде. Маме ее семья больше не помогала, поэтому жили молодожены очень бедно. Они были совсем юными: матери был двадцать один год, а отцу – двадцать три. В 1977 году у них родился мой старший брат Брайан. Вскоре они съехали из своего первого маленького домика и купили небольшое ранчо с тремя спальнями.

После рождения Брайана мама устроилась в школу учителем. Папа, который работал сварщиком на нефтеперерабатывающем заводе (это тяжелый труд, вахта могла длиться месяц, а иногда и три), начал много пить, и вскоре это сказалось на семье. Через пару лет после свадьбы родителей дедушка Барни, отец моей мамы, погиб в автокатастрофе. Позже папа ушел в запой, пропустив праздник по случаю первого дня рождения Брайана.

Когда брат был маленьким, отец напился на рождественской вечеринке, а наутро пропал и загулял. Тогда мать решила, что с нее достаточно. И уехала к Лили. В марте 1980 года она подала на развод. Но Джун и его новая жена умоляли ее принять мужа обратно, и мама поддалась на уговоры.

Какое-то время, видимо, все было спокойно. Отец оставил сварку и занялся строительным бизнесом. Затем, после долгих усилий, он открыл спортзал. Он назывался «Безграничный фитнес», и именно там некоторые мужчины нашего города, включая моих дядей, превратились в бодибилдеров. Зал находился в отдельном помещении на территории нашего ранчо по соседству с домом. Бесконечная вереница мускулистых мужчин тянулась к нам качать мышцы под флуоресцентным освещением перед огромными зеркалами.

Дела отца пошли в гору. Он стал одним из самых обеспеченных людей в городе. Моя семья варила раков на заднем дворе и устраивала сумасшедшие вечеринки с танцами ночи напролет. (Я подозреваю, что секретным ингредиентом, позволявшим им сутками не спать, был амфетамин, в то время этот наркотик пользовался популярностью.)

Мама вместе с сестрой, моей тетей Сандрой, открыла детский сад. В попытках укрепить свой брак родители завели второго ребенка. Я родилась 2 декабря 1981 года. Мать никогда не упускала возможности напомнить, в каких страшных муках прошли ее роды, длившиеся двадцать один час.

Я любила женщин в своей семье. У тети Сандры, у которой уже было двое сыновей, в тридцать пять лет неожиданно родился еще один ребенок – моя кузина Лора Линн. Появившиеся на свет с разницей всего в несколько месяцев, мы с Лорой росли, словно близнецы, и стали лучшими подругами. Она была мне как сестра, а Сандра – второй матерью. Тетя очень мной гордилась и невероятно меня воодушевляла.

Хотя моей бабушки Джин не стало задолго до моего рождения, мне посчастливилось знать ее мать, мою прабабушку Лекси Пирс. Она была дьявольски красивой – с белым-белым лицом и выделяющейся яркокрасной помадой. Она была отвязной, причем с возрастом распоясывалась все больше и больше. Мне сказали, и я с легкостью в это верю, что она была замужем семь раз. Семь! Она не любила своего зятя Джуна, но после смерти дочери заботилась о моем отце, его братьях и сестрах, а затем и о своих правнуках.

Мы с Лекси были очень близки. Самые яркие и радостные воспоминания моего детства связаны с моментами, проведенными рядом с ней. Мы часто оставались вдвоем. Иногда я у нее ночевала. Вечером перебирали ее шкафчик с косметикой. Утром она готовила мне сытный завтрак. Ее лучшая подруга, жившая по соседству, приходила в гости, и мы слушали медленные баллады 1950-х годов из коллекции пластинок Лекси. Днем мы с ней дремали. Я обожала засыпать рядом, вдыхая запах пудры и духов, слушая, как ее дыхание становилось глубоким и равномерным.

Однажды мы с Лекси поехали в видеопрокат взять новый фильм. Отъезжая от здания, она врезалась в другую машину, после чего застряла в яме. Мы так и не смогли выбраться, пришлось вызывать эвакуатор. Тот несчастный случай напугал мою мать. С тех пор мне не разрешали проводить время с прабабушкой.

«Это же не страшная авария!» – вразумляла я маму. Я умоляла ее позволить мне видеться с Лекси. Она была моей любимицей.

«Нет, боюсь, она стареет, – слышала я в ответ. – Тебе небезопасно оставаться с ней наедине».

После этого мы встречались лишь у нас дома, но мне больше не разрешали садиться к ней в машину или ночевать у нее. Для меня это стало огромной потерей. Я не понимала, как общение с любимым человеком может быть опасным.

Было у меня в том возрасте и еще одно любимое занятие, кроме общения с Лекси. Я обожала прятаться в шкафах, и это стало семейной шуткой: «Где же Бритни?» Дома у тети я постоянно исчезала. Все бросались меня искать. Когда народ уже начинал паниковать, открывалась дверца шкафа, а там – я.

Наверное, мне хотелось, чтобы меня искали. Годами это было моей фишкой и способом привлечь внимание – прятаться.

Еще мне нравилось петь и танцевать. Я пела в хоре нашей церкви и занималась танцами три раза по будним дням и субботам. Затем добавилась гимнастика в Ковингтоне, штат Луизиана, в часе езды от дома. Но танцев, пения и акробатики мне было мало.

На дне карьеры в начальной школе я сказала, что собираюсь стать юристом, но соседи и учителя твердили, что меня «ждет Бродвей», и в конце концов я примерила на себя роль «маленького артиста».

В три года я танцевала на первом концерте, а в четыре исполнила первое соло What Child Is This? на рождественском вечере в детском саду моей матери.

Мне хотелось и спрятаться, и чтобы меня заметили. Одно другому не мешает. Скрючившись в прохладной темноте шкафа, я чувствовала себя настолько маленькой, что могла исчезнуть. Но когда на меня были обращены все взгляды, я становилась кем-то другим – той, кто мог завладеть вниманием всех присутствующих. В белых колготках, горланя песню, я чувствовала, что все возможно.

«Мисс Линн! Мисс Линн! – кричал мальчик. Он запыхался, пока бежал, и пытался отдышаться на пороге нашего дома. – Вы должны туда пойти! Пойдемте скорее!»

Однажды, когда мне было четыре, я сидела дома в гостиной на диване с мамой и моей подругой Синди. Кентвуд напоминал город из мыльной оперы: он всегда был полон драм. Синди как раз выкладывала маме последние сплетни, а я подслушивала их разговор и пыталась уловить, что к чему. Вдруг дверь распахнулась. По выражению лица мальчишки было понятно, что произошло что-то ужасное. У меня внутри все оборвалось.

И мы побежали. Дорогу у нас недавно отремонтировали, и я, босая, наступала в горячий гудрон.

«Ай! Ай! Ай!» – каждый мой шаг сопровождался криком. Я посмотрела на ноги и увидела прилипшую смолу.

Наконец мы добрались до поля, где мой брат Брайан играл с соседскими мальчишками. Они пытались косить высокую траву своими квадроциклами. Этим идиотам показалось, что это потрясная идея. Они не видели друг друга в зарослях, из-за чего в результате произошло лобовое столкновение.

Я, должно быть, все видела и слышала: как Брайан вопил от боли, как мать кричала от страха, но я ничего не помню. Думаю, Бог заставил меня отключиться, чтобы я не запомнила ни страданий, ни паники, ни вида раздавленного тела брата.

В больницу его отправили на вертолете.

Несколько дней спустя я пришла навестить Брайана, он весь был в гипсе. Насколько я поняла, он сломал почти все кости. Мне в детстве так казалось, потому что ему даже писать приходилось через отверстие в гипсе.

Я не могла не заметить, что вся палата была завалена игрушками. Родители были так благодарны, что он выжил, и им было так его жаль, что каждый его день, проведенный в больнице, напоминал рождественское утро. Мама угождала Брайану из чувства вины. Она до сих пор ему во всем потакает. Забавно, как доля секунды может навсегда изменить взаимоотношения в семье.

Тот несчастный случай сблизил нас с братом. Нашу с ним крепкую связь сформировало мое искреннее, непритворное признание его мучений и боли. Когда Брайан вернулся из больницы, я не отходила от него ни на шаг. Была рядом каждую ночь. Он не мог спать в своей постели, потому что все тело было еще загипсовано. У него была особая кровать, а мне у изножья положили небольшой матрас. Иногда я забиралась к нему и просто обнимала.

После того как Брайану сняли гипс, я еще много лет спала с ним. Даже совсем маленькой девочкой я понимала, что помимо несчастного случая и жестокого обращения отца, у брата была трудная жизнь. Я хотела его как-то утешить.

Наконец, спустя годы, мама сказала:

– Бритни, ты уже в шестом классе. Пора спать одной!

Я отказывалась.

Такой я была – не хотела спать одна. Но она настаивала, и в конце концов мне пришлось уступить.

Когда я начала жить в отдельной комнате, мне понравилось иметь личное пространство, но с братом мы остались близки. Он меня любил. И я его. Я испытывала к нему самые нежные чувства и не хотела, чтобы ему причиняли боль. Я насмотрелась, как он страдает.

Когда Брайану стало лучше, мы стали активно участвовать в общественной жизни. Мы жили в небольшом городке с населением всего в пару тысяч человек, и все ходили на три главных парада в году – Марди Гра[5], Четвертого июля[6] и на Рождество. Весь город ждал их с нетерпением. Во время праздников на улицах собирались толпы улыбающихся людей, они махали руками, забыв на день о проблемах и трудностях жизни, и любовались, как их соседи медленно шествуют по шоссе 38.

Однажды мы с ребятами решили украсить гольфкар и выставить его на параде Марди Гра. В него набилось, наверное, детей восемь – чересчур много. Трое устроились на скамейке, пара стояла по бокам, держась за небольшую крышу, а кто-то балансировал сзади. Мы настолько нагрузили гольфкар, что колеса у него почти сдулись. На всех нас были костюмы XIX века (я даже не помню почему). Я сидела впереди на коленях у старших ребят и махала зрителям рукой. Проблема в том, что из-за такого количества детей и спущенных шин кар трудно было контролировать, а из-за смеха, маханий и всеобщего возбуждения… ну, мы всего несколько раз врезались в идущую впереди машину, но этого было достаточно, чтобы нас выгнали с парада.

Когда папа снова запил, его бизнес начал рушиться.

Стресс из-за финансовых проблем усугублялся хаосом резких перепадов настроения. Особенно страшно было садиться к нему в машину, потому что всю дорогу он разговаривал сам с собой. Я не могла разобрать, что именно он говорил. Он словно переносился в свой мир.

Я уже тогда знала, что у папы были причины, из-за которых ему хотелось забыться в пьяном угаре. Он постоянно переживал из-за работы. Сейчас я понимаю, что он таким образом пытался сам залечить душевные раны, нанесенные абьюзивными методами воспитания Джуна. Однако в детстве я не могла понять, почему папа был так строг с нами, почему обесценивал все наши старания.

Больше всего меня печалит то, что я всегда хотела иметь папу, который любил бы меня такой, какая я есть, и говорил бы: «Я люблю тебя. Можешь сделать что угодно. Я все равно буду любить тебя безусловной любовью».

Отец был со мной безрассуден, холоден и жесток, но с Брайаном он обращался еще хуже. Он нещадно заставлял брата добиваться успехов в спорте и казался мне очень жестоким. Жизнь Брайана в те годы была намного тяжелее моей: отец обращался с ним так же бесчеловечно и грубо, как и Джун с ним когда-то. Брайана заставляли заниматься баскетболом и футболом, хотя брату не подходили эти виды спорта по физическим данным.

Отец оскорблял маму. Он из тех пьяниц, которые могут пропасть на несколько дней. По правде сказать, мы в такие периоды вздыхали с облегчением. Мне нравилось, когда его не было рядом.

Когда мама ругалась с ним ночи напролет, дома становилось совсем невыносимо. Он так сильно напивался, что не мог и двух слов связать. Не знаю, слышал ли он вообще крики мамы. Их постоянно слышали мы с Брайаном, они эхом разносились по дому. Гнев мамы не проходил для нас без последствий, мы могли не спать всю ночь из-за криков.

Иногда я забегала в гостиную в ночной рубашке и умоляла: «Просто накорми его и уложи спать! Ему плохо!»

Мама спорила с человеком, который уже был в отключке. Она не слушала меня. Жутко злая, я возвращалась в постель, в ярости сверлила взглядом потолок, слушая вопли и проклиная мать в глубине души.

Разве это не ужасно? Да, напивался отец. Да, его алкоголизм привел нас к бедности и несчастьям. Да, отключался в кресле он. Но именно мама злила меня больше всего, потому что отец хотя бы в те моменты вел себя тихо. Мне так хотелось спать, а она все не унималась.

Несмотря на ночные скандалы, днем наш дом благодаря стараниям мамы становился местом, куда с радостью приходили мои друзья. По крайней мере, когда отец из уважения к нам пил где-нибудь в другом месте. К нам приходили дети со всей округи. Наш дом считался крутым, если можно так выразиться. У нас была высокая барная стойка, вокруг которой стояло двенадцать стульев. Мама была типичной молодой хозяйкой-южанкой: часто сплетничала, курила с друзьями в баре (она курила Virginia Slims – те же, что я курю сейчас) или болтала с ними по телефону. Я для всех была пустым местом. Дети постарше сидели на барных стульях перед телевизором и играли в видеоигры. Я была самой младшей. Я не умела в них играть, поэтому приходилось постараться, чтобы привлечь внимание старших.

Наш дом напоминал зоопарк. Я танцевала на журнальном столике, чтобы привлечь к себе внимание, а мама гонялась за Брайаном, перепрыгивая через диваны, пытаясь его поймать и отшлепать за то, что он ей дерзил.

Я чересчур активно пыталась отвлечь старших от экрана в гостиной или заставить взрослых перестать болтать на кухне.

«Бритни, прекрати! – кричала мать. – У нас гости! Будь милой. Веди себя хорошо».

Но я ее игнорировала. И всегда находила способ привлечь всеобщее внимание.

Я всегда была маленькой и тихой, но, когда пела, словно оживала, а благодаря занятиям гимнастикой еще и хорошо двигалась. Когда мне было пять, я приняла участие в местном танцевальном конкурсе. Я исполнила простую связку в цилиндре и с тростью. И выиграла. Мама стала возить меня на все областные соревнования. На старых фото и видео с выступлений я всегда нелепо одета. Для мюзикла в третьем классе я надела мешковатую фиолетовую футболку и нацепила огромный фиолетовый бант на макушку. Смотрелось это ужасно, я выглядела как рождественский подарок.

Я достигла определенных высот, выиграв региональный конкурс талантов в Батон-Руж. Вскоре родители задали мне гораздо более высокую планку: призов, вручаемых в школьных спортзалах, теперь было недостаточно. Увидев в газете объявление о прослушивании в «Клуб Микки Мауса», они решили, что мне следует поучаствовать. Мы восемь часов добирались до Атланты. Туда приехало более двух тысяч детей. Нужно было как-то выделиться, особенно когда выяснилось, что набирают только тех, кто старше десяти лет.

Когда кастинг-директор Мэтт Казелла спросил, сколько мне лет, я чуть не ответила «восемь», но, вспомнив о десятилетнем рубеже, сказала: «Девять!» Он одарил меня довольно скептическим взглядом.

На прослушивании я пела Sweet Georgia Brown и танцевала. В номер я добавила несколько гимнастических сальто.

Из тысяч претендентов со всей страны дальше прошла лишь небольшая группа детей, включая красотку из Калифорнии по имени Кери Рассел, которая была на несколько лет старше меня.

Нам с девочкой из Пенсильвании по имени Кристина Агилера сообщили, что отбор мы не прошли, но отметили, что мы очень талантливы. Мэтт сказал, что мы сможем попасть на шоу, когда станем старше и опытнее. Он же посоветовал моей маме отправиться со мной в Нью-Йорк и поискать работу там. Мэтт порекомендовал нам агента, который помогал молодым артистам начать карьеру на театральном поприще.

Мы поехали не сразу. Еще полгода я оставалась в Луизиане и работала официанткой в ресторане Лекси Granny’s Seafood and Deli, чтобы хоть немного помочь семье.

В ресторане стоял ужасный рыбный запах. Тем не менее еда была восхитительной, необычайно вкусной. Там постоянно собирались дети со всей округи. В подсобке мой брат напивался с друзьями, когда они учились в старших классах. А я в девять лет чистила моллюсков и разносила тарелки с едой, причудливо пританцовывая в своих милых нарядах.

Мама отправила мое видео Нэнси Карсон, агенту, которого порекомендовал Мэтт. На записи я исполняла Shine On, Harvest Moon, и все получилось: она пригласила нас приехать в Нью-Йорк на встречу.

После того как я спела Нэнси у нее в офисе на двадцатом этаже здания в самом центре Манхэттена, мы отправились домой на поезде «Амтрак». Я подписала официальный контракт с агентством талантов.

Вскоре после возвращения в Луизиану родилась моя младшая сестра Джейми Линн. Мы с Лорой Линн часами играли с ней, словно она была нашей куклой.

Через несколько дней после возвращения из роддома, когда я готовилась к танцевальному конкурсу, мама начала вести себя странно. Она вручную штопала мой костюм, работая иголкой и ниткой, а потом вдруг просто взяла и скинула его на пол. Кажется, она не понимала, что делает. Честно говоря, наряд был ужасным, но он был нужен для конкурса.

«Мама! Почему ты бросила мой костюм?» – спросила я.

А потом вдруг пошла кровь. Она была повсюду.

После родов ее не зашили как следует. Из мамы хлестала кровь. Я позвала отца. «Что с ней такое? Что это?» – вопила я без остановки.

В комнату влетел папа и повез ее в больницу. Всю дорогу я продолжала кричать: «С мамой не может быть что-то не так!»

Мне было девять. Вид истекающей кровью матери любого способен травмировать, для ребенка это ужасное зрелище. Я никогда раньше не видела столько крови.

Как только мы доехали до больницы, врачи все исправили буквально за пару секунд. Казалось, никто из них даже не переживал. Судя по всему, послеродовые кровотечения – не такая уж и редкость. Но в моей памяти это накрепко отложилось.

На занятиях гимнастикой я всегда проверяла, стоит ли мама за окном, ждет ли, пока я закончу. Это был рефлекс – убедиться, что я в безопасности. Но однажды, как обычно взглянув в окно, я ее не увидела. И запаниковала. Мамы там не было. Она ушла! Может быть, навсегда! И я разрыдалась, упав на колени. Со стороны можно было подумать, что у меня кто-то умер.

Преподаватель бросилась меня успокаивать: «Дорогая, она вернется! Все в порядке! Она, наверное, пошла в супермаркет».

Так и было – мама отошла в магазин. Но легче мне не стало. Я не могла смириться с ее уходом. Вернувшись и увидев, как меня расстроила эта ситуация, она больше никуда не уходила во время занятий. На протяжении нескольких лет она не отходила от меня ни на шаг.

Я была маленькой девочкой с большими мечтами. Я хотела быть звездой, как Мадонна, Долли Партон или Уитни Хьюстон. Но были у меня и более приземленные мечты, которые было труднее достичь. Они казались слишком амбициозными, чтобы быть произнесенными вслух: я хочу, чтобы отец бросил пить. Я хочу, чтобы мама перестала ругаться. Я хочу, чтобы с нами все было в порядке.

В моей семье в любой момент все может пойти наперекосяк. Тут я бессильна. Лишь во время выступлений я чувствовала себя по-настоящему неуязвимой. Стоя в конференц-зале на Манхэттене перед женщиной, которая могла воплотить мои мечты в реальность, я хотя бы на что-то могла повлиять.

Когда мне было десять, меня пригласили принять участие в конкурсе Star Search.

В первом туре я пела дерзкую версию I Don’t Care, которую слышала в исполнении Джуди Гарленд. Я получила 3,75 балла. Моя соперница выбрала оперную партию и получила 3,5. Я прошла дальше. Во втором туре, который записывали позже в тот же день, я состязалась с двенадцатилетним мальчиком по имени Марти Томас. На шее у него был галстук-боло, а в волосах – очень много лака. Мы дружелюбно общались, даже сыграли вместе в баскетбол перед шоу. Я спела Love Can Build a Bridge группы the Judds, которую годом ранее исполняла на свадьбе моей тети.

Пока мы ждали результаты, мы с Марти дали интервью ведущему Эду МакМахону.

– Я подметил, что у тебя самые очаровательные и красивые глаза, – сказал он мне. – У тебя есть парень?

– Нет, сэр, – ответила я.

– Почему же?

– Они злые.

– Парни? – спросил Эд. – Ты имеешь в виду, все мальчики злые? Я не злой! Как насчет меня?

– Ну, это зависит от ситуации, – ответила я.

– Понимаю, – сказал Эд.

Мне снова поставили 3,75 балла. Марти получил четверку. Я улыбнулась и вежливо обняла его, а Эд, когда я уходила, пожелал мне удачи. Я держалась, пока не оказалась за кулисами, а потом разрыдалась. После этого мама купила мне мороженое, политое шоколадным сиропом.

Мы с ней постоянно летали в Нью-Йорк. Интенсивность работы в большом городе восхищала маленькую девочку, хоть и немного пугала.

Мне предложили работу – роль дублера во внеброд-вейском мюзикле «Беспощадность!» по мотивам фильмов «Дурная кровь», «Все о Еве» и мюзиклов «Мэйм» и Gypsy. Я играла социопатку и по совместительству юную звезду Тину Денмарк. Ее первая песня называлась Born to Entertain[7] – она задела меня за живое. Другой дублершей была талантливая молодая актриса по имени Натали Портман.

Пока я играла в театре, мы с мамой и малышкой Джейми Линн снимали небольшую квартирку рядом со школой Professional Performing Arts School, где я училась, и Бродвейской студией танцев, где я тренировалась. Но большую часть времени я все же проводила в театре.

Этот опыт в некотором смысле стал доказательством того, что я достаточно талантлива, чтобы находиться в мире искусств и театра. Но график у меня был изнурительный. На привычные детские занятия времени не было.

Я даже друзей не могла найти, потому что работать приходилось каждый день. По субботам мы давали два спектакля.

Еще мне не нравилось быть всего лишь дублером. В театре приходилось торчать каждый вечер до полуночи на случай, если нужно будет заменить ведущую актрису Лору Белл Банди. Через несколько месяцев она ушла, и я получила главную роль, но к тому моменту я уже была ужасно вымотана.

К Рождеству мне отчаянно хотелось домой, но вдруг выяснилось, что играть придется и в праздничный день. В слезах я спрашивала маму: «Мне правда нужно выступать прямо в Рождество?» Я смотрела на мини-елочку в нашей съемной квартире и вспоминала огромное вечнозеленое дерево, которое мы ставили в гостиной в Кентвуде.

В моем сознании маленькой девочки не укладывалось, зачем мне это вообще – выступать в период праздников. Поэтому ушла из мюзикла и уехала домой.

График театра в Нью-Йорке оказался слишком тяжелым для меня в том возрасте. Но нашелся и один плюс в этой работе: я научилась петь в небольшом театральном зале, где для акустики не требуется сильного звучания. Все зрители сидят рядом со сценой, их всего двести человек. Как ни странно, но в таком пространстве ощущения от пения будто электризуют тебя. Близость к зрителям – это нечто особенное. Их энергетика делала меня сильнее.

С таким опытом за плечами я снова отправилась на кастинг в «Клуб Микки Мауса».

Пока я ждала новостей из «Клуба», ходила в школу Parklane Academy и даже успела стать баскетбольным разыгрывающим защитником. Для одиннадцати лет я была крошечной, но это не мешало мне быть ведущим игроком. Многие почему-то думают, что я была чирлидером, но это не так. Я занималась танцами, но в школе мне хотелось играть в мяч, что я и делала, несмотря на свой рост. Я носила футболку с номером 25 – и так огромную из-за фасона, но мне она была еще и велика. Я носилась по площадке, словно крохотный мышонок.

Какое-то время я была влюблена в баскетболиста, которому было пятнадцать или шестнадцать лет. Он реализовывал каждый трехочковый и делал это так непринужденно. Люди приезжали издалека, чтобы увидеть, как он играет, – точно так же, как когда-то народ приезжал посмотреть на моего отца. Этот парень был хорош – не так хорош, как папа, но мячом владел все равно гениально.

Я восхищалась им и своими друзьями – все они были выше меня. Моей задачей было отобрать мяч у соперника во время ведения, смыться и сделать бросок из-под кольца.

Мне нравилось быстро обходить ребят из чужой команды. Отсутствие сценария, непредсказуемость игры и неизвестный заранее финал заставляли меня чувствовать себя живой. Я была такой маленькой и милой, что никто и не думал, что я сейчас буду атаковать.

Это не похоже на выступления на сцене Нью-Йорка, но игра под слепящим светом спортивной площадки в ожидании аплодисментов, казалось, стала вторым моим любимейшим занятием.

Меня пригласили на второе прослушивание в «Клуб Микки Мауса».

Мэтт, очень милый кастинг-директор, который направил маму к нашему агенту Нэнси, решил, что на этот раз я готова.

Участие в шоу стало своего рода тренировочным лагерем, готовящим к миру индустрии развлечений: у нас были серьезные танцевальные репетиции, уроки вокала, актерского мастерства, работа в студии звукозаписи, а еще школа – в промежутках между занятиями. «Мышкетеры»[8] быстро разбились на группки благодаря общим гримеркам: мы с Кристиной Агилерой были младшими, с нами комнату делила еще одна девушка, Никки Делоач. Мы равнялись на старших: на Кери Рассел, Райана Гослинга и Тони Лукку, которого я считала очень красивым. А вскоре я познакомилась с парнем по имени Джастин Тимберлейк.

Мы снимались в парке развлечений Disney World в Орландо, со мной поехали мама и Джейми Линн, которой тогда уже было два годика. Днем, во время перерывов, актеры катались на аттракционах и бездельничали. Сказать по правде, это мечта любого ребенка, особенно такого, как я. Нам было невероятно весело. Но мы и работали на износ: репетировали одну и ту же хореографию по тридцать раз в день, пытаясь идеально отработать каждое движение.

Единственным грустным моментом того периода стала новость о смерти моей бабушки Лили. Нам позвонили незадолго до начала съемок и сообщили печальное известие. Из-за сердечного приступа или инсульта она утонула в бассейне. Мы не могли позволить себе полететь на похороны, но Линн Харлэсс, невероятно добрая мама Джастина, одолжила нам денег на самолет. Близким принято помогать, а дети и родители этого шоу стали настоящей семьей.

Как-то раз Тони искал шляпу, которую костюмер оставил у девочек, и заглянул к нам в гримерку. У меня сердце выпрыгнуло из груди. Он мне страшно нравился. Я поверить не могла, что этот парень только что вошел к нам! Мое маленькое сердечко ушло в пятки.

А однажды на ночевке у кого-то из друзей мы играли в «Правду или действие», и кто-то загадал Джастину меня поцеловать. Что он и сделал, пока на фоне играла песня Джанет Джексон.

Тогда на меня нахлынули воспоминания из библиотеки, когда я училась в третьем классе и впервые держалась за руку с мальчиком. Для меня это стало важным событием – таким настоящим, таким мощным. Мне в первый раз оказали хоть какое-то романтическое внимание, и это походило на прекрасное бунтарство. Свет в библиотеке был выключен, мы смотрели фильм и прятали руки под столом, чтобы учителя не заметили.

Съемки в «Клубе Микки Мауса» стали потрясающим опытом – именно там я делала свои первые шаги на телевизионном поприще. Выступления на этом шоу распалили меня. С тех пор я точно знала, что хочу заниматься тем, что делала там, – петь и танцевать.

Полтора года спустя шоу закончилось, многие мои коллеги в погоне за мечтой отправились в Нью-Йорк и Лос-Анджелес. Я же решила вернуться в Кентвуд. Я столкнулась с дилеммой: одна часть меня хотела продолжать путь к мечте, другая – вернуться к обычной жизни в Луизиане. На какой-то момент я позволила тяге к нормальности победить.

Я вернулась в школу Parklane, вела обычную подростковую жизнь, насколько это было возможно в моей семье.

Когда я перешла в восьмой класс, у нас с мамой появилась традиция забавы ради ездить в Билокси, штат Миссисипи, в двух часах езды от Кентвуда. Там мы пили дайкири. Мы называли эти коктейли пуншем. Мне нравилось, что я могла время от времени пропустить с мамой по бокальчику. То, как мы выпивали, было совсем не похоже на то, чем занимался отец. Когда он пил, впадал в жуткую депрессию и замыкался. Мы же становились счастливее, живее и безрассуднее.

Что я еще обожала в наших с мамой приключениях, так это поездки на пляж, куда мы брали и сестренку. Пока мы ехали, я потягивала «Белый русский». Этот коктейль напоминал мне по вкусу мороженое. В нем было идеальное сочетание льда, сливок и сахара и не слишком много алкоголя – райское наслаждение.

У нас с сестрой были одинаковые купальники и одинаковая химическая завивка. Сегодня делать завивку маленькому ребенку практически незаконно, но в девяностые это было чертовски круто. В три года Джейми Линн напоминала ожившую куклу, она была самым сумасшедшим и очаровательным ребенком на свете.

Прекрасное время. Мы ездили в Билокси, выпивали, ходили на пляж и возвращались счастливыми. И нам было весело. Очень весело. Несмотря на всю тьму, в моем детстве было много радостных моментов.

К тринадцати годам я выпивала с мамой и курила с друзьями. Свою первую сигарету я выкурила в доме девчонки из «плохой» компании. Все мои подружки были заучками, а эта была популярной: у нее была сестра старшеклассница, лучшая косметика, и за ней всегда увивались парни.

Она отвела меня в сарай и вручила мне мою первую сигарету. Несмотря на то что это был всего лишь табак, я словила кайф. Помню, подумала: «Я умру? Пройдет ли это ощущение? Когда это чувство исчезнет?» Выкурив первую, мне сразу захотелось еще одну.

Я неплохо скрывала свою привычку от матери, но однажды она попросила отвезти ее (машину я тоже начала водить в тринадцать) домой из магазина по длинной дороге, и она вдруг стала принюхиваться.

«Я чувствую запах сигарет! – сказала она. – Ты курила?»

Мама резко схватила мою руку, лежащую на руле, и потянула на себя, чтобы понюхать. Когда она это сделала, я потеряла контроль над управлением, и машина вылетела на обочину. Все происходило будто в замедленной съемке.

Я оглянулась и увидела маленькую Джейми Линн, вжатую в спинку сиденья: у нас не было детского кресла, но она была пристегнута ремнем. Пока машину вращало, как мне казалось, очень медленно, в голове крутились мысли: «Мы умрем. Мы умрем. Мы умрем».

Затем – бац! Задняя часть автомобиля ударилась о телефонный столб.

То, как мы ударились, было настоящим чудом. Если бы мы врезались в столб передней частью, вылетели бы через лобовое стекло. Мать выскочила из машины и начала орать: на меня (из-за столкновения), на проезжающие мимо машины (с просьбами о помощи), на весь мир (за то, что подобное вообще произошло).

К счастью, никто не пострадал. Нам троим это сошло с рук. Но еще лучше то, что мама совершенно забыла о моем курении. Проступки подросткового возраста? Подумаешь. Мы чуть не погибли! После этого она больше никогда не вспоминала о сигаретах.

Однажды на перемене мальчишки из шестого класса пригласили меня пойти покурить в их раздевалке. Я была единственной девчонкой, которую они приглашали. Я чувствовала себя невероятно крутой. К счастью, в мужской раздевалке было две двери, одна из которых вела на улицу. Помню, мы открывали ее, чтобы дым мог выветриться и нас не поймали.

Со временем это стало своего рода ритуалом, но долго наши встречи в «курилке» не продлились. Спустя время я решила попробовать сама, без мальчишек. Мы с моей лучшей подругой пошли в женскую раздевалку, но в ней была всего одна дверь. И, о ужас, нас поймали с поличным и отправили в кабинет директора.

– Ты курила? – спросил директор.

– Нет! – я все отрицала. Моя подруга наклонилась и незаметно, но сильно ущипнула меня за руку. Было ясно, что директор мне не поверил, но каким-то чудом нам удалось отделаться лишь предупреждением.

Позже подружка сказала: «Клянусь Богом, Бритни, ты худшая лгунья из всех, кого я знаю. В следующий раз говорить буду я».

К тому времени я не только пила и курила. Я была не по годам развита, когда дело касалось мальчиков. Я была безумно влюблена в одного из парней, который часто тусовался в доме моей приятельницы из «плохой» компании. Ему было восемнадцать или девятнадцать, и в то время он встречался с девушкой – настоящей пацанкой. В нашей школе они были самой популярной парочкой. Мне хотелось, чтобы он меня заметил, но особых надежд я не питала, учитывая, что была на пять лет младше него.

Однажды я осталась с ночевкой у своей «плохой» подружки. И без всякого предупреждения парень, в которого я была влюблена, пробрался в дом прямо посреди ночи (было где-то три часа утра). Я спала на диване и вдруг проснулась. Он сидел рядом со мной. Он стал целовать меня, я ответила, и мы не могли оторваться друг от друга.

«Что происходит?» – думала я. Это напоминало какой-то спиритический сеанс – будто я его вызвала силой мысли! Я поверить не могла, что из ниоткуда появился парень, в которого я была влюблена, и начал со мной целоваться. Было мило. Больше он ни на чем не настаивал.

В том году мне нравились многие парни из компании брата. В детстве Брайан был забавным, своеобразным – в лучшем смысле этого слова. Но в старших классах он стал королем школы, невероятно крутым. Когда он был без пяти минут выпускником, я встречалась с его лучшим другом и с ним же потеряла девственность.

Я училась в девятом классе, парню было семнадцать. Отношения с ним отнимали все мое время. В школу, как обычно, я выходила в семь утра и уходила в обед, около часа, чтобы провести с ним день. Он привозил меня к школе прямо к окончанию уроков. Я невинно садилась в автобус и ехала домой, как ни в чем не бывало.

В конце концов маме позвонили из администрации школы. Я прогуляла семнадцать дней, и мне пришлось наверстывать упущенное. Мать спросила:

– Как ты это провернула? Как у тебя получалось уходить?

– О, я подделывала твою подпись, – ответила я.

Наша разница в возрасте с этим парнем, очевидно, была огромной – это и сегодня кажется возмутительным, поэтому мой брат, который всегда меня ревностно защищал, возненавидел своего друга. Когда Брайан поймал меня за тем, как я пытаюсь сбежать к парню, он рассказал обо всем родителям. В наказание мне пришлось весь день ходить по окрестностям с ведром, собирая мусор, как те, кого приговорили к общественным работам. Брайан ходил рядом, фотографируя, пока я вся в слезах убирала улицы.

Если отбросить в сторону подобные моменты, тот период моей жизни был самым обычным, и как же это прекрасно: дискотеки и выпускные, поездки по нашему маленькому городку, походы в кино.

Но, если честно, я скучала по сцене. Мама проконсультировалась с юристом Ларри Рудольфом, с которым познакомилась на моих прослушиваниях и которому иногда звонила за деловым советом. Она прислала ему видео, где я пою, и он предложил сделать демо. У него была песня, которую Тони Брэкстон записала для своего второго альбома, но так и не использовала. Она называлась Today. Ларри прислал мне текст, я все выучила, а затем записала песню на студии в Новом Орлеане в полутора часах езды от нас. Это демо я приносила на встречи с музыкальными лейблами в надежде получить контракт.

Примерно в то же время Джастин и еще один «мыш-кетер» ДжейСи Шазе стали участниками начинающего бойз-бэнда NSYNC. Еще одна коллега по съемкам, Никки, с которой я делила гримерку, присоединилась к девчачьей группе. У меня тоже был такой вариант, но, обсудив все с мамой, было решено пойти по сольному пути.

Ларри дал послушать мое демо нескольким продюсерам из Нью-Йорка, и они сказали, что хотят посмотреть, на что я способна. Я надела туфли на низком каблучке, милое платьице и поехала в Нью-Йорк.

Я пыталась быть обычным подростком, но не вышло. Мне хотелось чего-то большего.

«Кто этот мужчина? – подумала я. – Понятия не имею, но мне нравится этот офис и его собака». На вид он – невысокий старичок, но энергетика у него была бешеная. Я подумала, что ему примерно лет шестьдесят пять (на самом деле ему было около пятидесяти).

Ларри сказал, что это очень известный человек по имени Клайв Колдер. Я понятия не имела, чем он знаменит. Если бы тогда я знала, что это продюсер, основавший Jive Records, возможно, я бы сильно нервничала. Но мне скорее было просто любопытно с ним познакомиться. И он мне моментально понравился.

У Клайва был невероятный (и устрашающий) трехэтажный офис. В его кабинете сидел малюсенький терьер размером с чашку – порода, о существовании которой я даже не подозревала, – и, клянусь Богом, это самое крохотное и прекрасное существо. Войдя в кабинет и увидев эту собаку, я словно попала в параллельную вселенную. Я погрузилась в удивительный сон, попала в другое измерение.

– Привет, Бритни! – сказал Клайв, преисполненный энтузиазма. – Как ты?

Он вел себя так, словно был частью какого-то могущественного тайного общества. У него был южноафриканский акцент, из-за которого Клайв напоминал мне персонажа какого-нибудь старого фильма. Я никогда не слышала, чтобы в реальной жизни кто-то так говорил.

Он разрешил мне взять собаку на руки. Держа это крошечное теплое создание и оглядывая гигантский офис, я не могла перестать улыбаться. В этот момент мой план по осуществлению мечты сдвинулся с мертвой точки.

Я еще ничего не записывала, кроме демо. Я ездила к тем, с кем Ларри советовал встретиться. Я знала, что нужно будет спеть песню для продюсеров из звукозаписывающих компаний. А еще знала, что мне очень хочется как можно больше времени проводить рядом с этим мужчиной, мне хотелось стать похожей на него. Было бы не удивительно, если бы в прошлой жизни он оказался моим дядей. Жаль, что мы не были знакомы раньше.

Все дело в его улыбке. Умной, хитрой, мудрой. А еще загадочной. Я никогда ее не забуду. Я чувствовала себя беззаботно рядом с ним и поняла, что не зря поехала в Нью-Йорк: даже если все, что я в итоге получу, – это встреча с тем, кто поверил в меня.

Все только начиналось. Ларри возил меня по городу, я заходила в кабинеты, полные больших шишек, и пела I Have Nothing Уитни Хьюстон. Смотря на мужчин в костюмах, оглядывающих меня с ног до головы, я пела громко.

Клайв сразу же меня подписал. Так в пятнадцать лет я заключила контракт с лейблом Jive Records.

Моя мать тогда преподавала во втором классе кентвудской школы, а Джейми Линн была еще маленькой, поэтому мы попросили подругу нашей семьи Фелицию Кулотту (я звала ее Мисс Фи) везде меня сопровождать.

Представители лейбла захотели, чтобы я незамедлительно отправилась в студию звукозаписи. Нас с Фи поселили в квартире в Нью-Йорке. Мы каждый день ездили в Нью-Джерси, я заходила в звукоизоляционную кабину и пела перед Эриком Фостером Уайтом, продюсером и автором песен, который работал с Уитни Хьюстон.

Честно говоря, я ничего не понимала и не соображала, что происходит. Я просто знала, что люблю петь и танцевать, поэтому, какой бы из богов ни сошел на землю и ни предоставил мне эту возможность, я собиралась показать все, на что способна. Если кто-то был способен придумать мне образ и формат выступлений, близкий и интересный публике, я готова на все. Не знаю, что произошло, но Бог сотворил чудо, и я оказалась на записи в Нью-Джерси.

Кабина, в которой я пела, находилась под землей. Внутри вы слышите лишь свое пение, и больше ничего. Я месяцами оттуда не вылезала.

После беспрерывной работы я однажды отправилась к кому-то на барбекю. В то время я одевалась очень женственно – всегда ходила в платьях и на каблуках. Я общалась с гостями, пытаясь произвести хорошее впечатление, и в какой-то момент решила сбегать за Фелицией и отвести ее на балкон. Я не заметила, что там была дверь с москитной сеткой. На бегу я врезалась в нее, ударилась носом и упала. Все обернулись и увидели меня лежащей на полу, держащейся за нос.

Клянусь Богом, мне было жутко неловко…

Я поднялась, и кто-то сказал:

– Знаешь, там сетка.

– Ага, спасибо, – ответила я.

Конечно, все умирали со смеху.

Мне было так неловко. Разве не забавно, что из всего произошедшего со мной в первый год записи это – одно из самых ярких воспоминаний? Это было больше двадцати пяти лет назад! Я тогда страшно расстроилась! Но, честно говоря, думаю, шок и удивление из-за дверцы все-таки перевесили мою тоску в тот момент. Я стала задумываться, что слишком долго торчала в кабине для записи и не видела света.

Примерно спустя год в Нью-Джерси дело шло к созданию моего первого альбома. Вдруг один из менеджеров сказал:

– Тебе нужно встретиться с продюсером из Швеции. Он профессионал своего дела и пишет классные песни.

– Хорошо, – сказала я. – А с кем он работал?

Не знаю, как я решилась задать этот вопрос, но, несмотря на свою неопытность, я четко представляла, как хочу звучать. Я выяснила, что этот человек писал песни для Backstreet Boys, Робина и Брайана Адамса.

– Что ж, – ответила я. – Хорошо.

Макс Мартин прилетел в Нью-Йорк, и мы встретились за ужином: только я и он – ни ассистентов, ни представителей лейбла. Несмотря на то что из-за возраста за мной обычно кто-то приглядывал, в этот раз все решили, что на встречу я пойду одна. Когда мы сели, официант подошел принять заказ.

Каким-то образом свеча перевернулась, и весь стол загорелся.

Мы пришли в один из самых дорогих ресторанов Нью-Йорка, а наш стол превратился в огненный столб: от вопроса «Что я могу вам посоветовать?» до полыхающего пламени прошло меньше секунды. Мы с Максом в ужасе переглянулись. «Думаю, нам пора, да?» – спросил он.

Макс был волшебным. Мы начали сотрудничать.

Я полетела в Швецию записывать песни, но почти не заметила никакой разницы между Нью-Джерси и новой страной. Просто звукоизоляционная кабина была другая.

Фелиция часто приходила и говорила: «Хочешь кофе? Пойдем передохнем!»

Я лишь отмахивалась. Мы работали часами напролет. Я была невероятно трудолюбива. Я все время торчала в студии. Если бы мы с вами в то время были знакомы, вы бы не получали от меня весточек по несколько дней. Я оставалась в студии столько, сколько могла. Когда кто-то предлагал закончить и хотел уйти, я отвечала: «Еще не идеально».

Мы записывали …Baby One More Time, накануне я слушала Tainted Love дуэта Soft Cell и влюбилась в это звучание. Я засиживалась допоздна и приходила в студию уставшей, чтобы голос был скрипучим. И это сработало. Когда я пела, звучала резковато, зрело и сексуально.

Как только я осознала важность происходящего, максимально сконцентрировалась на записи. Макс стал прислушиваться ко мне. Когда я сказала, что хочу больше звучания R&B в голосе, меньше чистой попсы, он понял, что я имею в виду, и добился этого.

Затем, когда все песни были готовы, кто-то спросил: «Что еще ты можешь? Хочешь станцевать?»

И я ответила: «Черт возьми, да!»

По задумке лейбла в клипе на …Baby One More Time я должна была предстать в образе футуристического космонавта. На макете, который мне показали, я выглядела как герой из «Могучих рейнджеров». Мне не откликнулся этот образ – казалось, аудитории он тоже не понравится. Тогда я поделилась своими мыслями с менеджерами лейбла и предположила, что зрители захотят увидеть, как мы с друзьями скучаем в школе, но звенит звонок, и бац – мы начинаем танцевать.

Хореограф учил нас двигаться очень плавно. Нам сыграло на руку то, что очень многие танцоры были из Нью-Йорка. Мир коммерческих танцев делится на два лагеря. Большинство считают, что артисты из Лос-Анджелеса лучше. Но при всем уважении к ним мне по духу всегда были ближе нью-йоркские – в их выступлениях больше души. Мы репетировали в Бродвейской студии танцев, куда я ходила на занятия в детстве, поэтому мне было там комфортно. Когда в студию приехал один из руководителей Jive Records Барри Вайс, я пыталась его заинтересовать и показала все, на что способна.

Режиссер клипа Найджел Дик прислушивался к моим идеям. Кроме школьного звонка, оповещающего о начале танцев, я попросила, чтобы парни в клипе были симпатичными – это очень важно. Еще я решила, что нам следует надеть школьную форму, чтобы кадры, где мы танцуем на улице в повседневной одежде, выглядели захватывающе, чтобы был контраст. Нам даже удалось задействовать мисс Фи – она сыграла учительницу. Мне было безумно смешно наблюдать за ней в очках в ботанском стиле и в старомодном наряде.

Съемки этого клипа стали самой интересной частью моей работы над первым альбомом.

Наверное, в тот момент у меня была наибольшая страсть к музыке. Я была неизвестна, мне нечего было терять в случае провала. В анонимности так много свободы! Я смотрела на толпу людей, которые никогда раньше меня не видели, и думала: «Вы еще не знаете, кто я». Это стало своего рода раскрепощением: мне не нужно было переживать, если я допускала ошибки.

Для меня выступления – история не о позировании и наигранных улыбках. На сцене я будто превращалась в баскетболиста, бегущего по площадке. У меня было чувство мяча, чувство улицы. Я была бесстрашна. Я знала, когда сделать бросок.

Летом Jive отправили меня в небольшое турне по торговым центрам – около двадцати шести магазинов! Продвигать себя как артиста таким способом не очень-то и весело. Никто еще не знал, кто я такая. Пришлось пытаться продавать себя людям, не сильно заинтересованным в этом.

Я преподносила себя как наивную и невинную девчонку и при этом не играла. Я не понимала, что делала, и просто говорила: «О, привет! Моя песня реально хороша! Вы обязательно должны ее заценить!»

До выхода видео немногие знали, как я выгляжу. К концу сентября песня уже звучала по радио. Мне было шестнадцать, когда 23 октября 1998 года вышел сингл …Baby One More Time. В следующем месяце состоялась премьера клипа, и внезапно меня стали узнавать везде, куда бы я ни пошла. 12 января 1999 года вышел альбом и быстро был продан тиражом более десяти миллионов копий. Я дебютировала под номером один в чарте Billboard 200 в США. Я стала первой женщиной, которая представила первый сингл и альбом и сразу оказалась среди лидеров хит-парадов. Я была невероятно счастлива. Я чувствовала, как меняется моя жизнь. Мне больше не нужно выступать в торговых центрах.

События развивались стремительно. Я гастролировала с NSYNC, где пел мой старый приятель из «Клуба Микки Мауса» Джастин Тимберлейк. Мы ездили на туристических автобусах, меня сопровождали танцоры, Фелиция и один из двух менеджеров, Ларри Рудольф или Джонни Райт. У меня появился охранник по имени Большой Роб – невероятный милашка.

Я стала постоянным гостем шоу Total Request Live на канале MTV. Журнал Rolling Stone отправил фотографа Дэвида Лашапеля в Луизиану, чтобы он снял меня для апрельской обложки, на которой красовался заголовок: «В сердце, разуме и спальне у кумира всех подростков». Фотографии оказались достаточно провокационными: на снимке, который использовали для обложки, я лежу в нижнем белье в обнимку с телепузиком – эта деталь подчеркивала, насколько я юна. Маму все это беспокоило, но я знала, что хочу снова поработать с Дэвидом Лашапелем.

Каждый день было что-то новое. Я встречала так много интересных людей! После выхода Baby на одной из нью-йоркских вечеринок я познакомилась с певицей и автором песен Полой Коул. Она была старше меня примерно на четырнадцать лет. Боже, я так на нее равнялась – поначалу только из-за внешности. Она была очень миниатюрной, ее кудрявые каштановые волосы так красиво ниспадали на спину. Тогда я понятия не имела, кто она, и знала только то, что она прекрасна и у нее невероятная энергетика.

Спустя годы я поняла, что она пела песни, которые я обожала. Впервые услышав голос Полы, я представила ее совершенно иначе, чем она выглядела на самом деле. Сопоставив ангельское личико с грязной лексикой Feelin Love, крошечное тело с мощным вокалом в I Don’t Want to Wait, я поняла, как же это круто – когда женщины бросают вызов ожиданиям публики.

Мы с Джастином Тимберлейком поддерживали связь после «Клуба Микки Мауса» и с удовольствием проводили время вместе во время тура NSYNC. Подобный опыт в столь юном возрасте сближает. У нас было много общего. Мы встретились, когда я присоединилась к туру, тусовались до и после концертов. Довольно скоро я поняла, что втрескалась в него по уши. Моя влюбленность иногда представляла собой жалкое зрелище.

Когда мы с Джастином оказывались поблизости (даже его мама это заметила), нас притягивало, словно магниты. Мы сразу находили друг друга в толпе и не разлучались. Словами не передать, каково нам было вместе. Честно говоря, даже странно, насколько мы были влюблены. Народ говорил, что парни из его группы походили на сутенеров. Белые, но при этом обожающие хип-хоп. На мой взгляд, именно это и отличало их от Backstreet Boys, которые сознательно позиционировали себя белой группой. Участники NSYNC тусовались с темнокожими артистами. Иногда даже казалось, что они чересчур стараются вписаться в эту компанию. Однажды мы с Джастином были в Нью-Йорке, гуляли по районам, где я никогда раньше не была. Навстречу нам шел парень с огромным выцветшим медальоном. Его окружали два гигантских охранника.

Джей очень разволновался и громко воскликнул: «Братан, черт возьми! Джинува-а-а-а-а-айн! Как дела, чувак?»

Когда Джинувайн ушел, Фелиция стала передразнивать Джастина: «О, да, черт возьми, черт возьми! Джинува-а-а-а-а-айн!»

Джей даже не смутился. Он это проглотил, смерив ее взглядом из серии: «Ой, да пошла ты, Фи».

В той поездке он купил свое первое украшение – цепь с большой буквой Т, означавшей Тимберлейк.

Он казался очень беззаботным, мне же подобное давалось с трудом. Я заметила, что вопросы, которые ведущие ток-шоу задавали ему, отличались от того, что спрашивали у меня. Все отпускали странные комментарии по поводу моей груди, желая знать, делала я пластическую операцию или нет.

С журналистами мне, может, и было некомфортно, зато на церемониях награждений мне было очень весело. Мой внутренний ребенок пришел в неописуемый восторг, когда на церемонии MTV Video Music Awards я впервые увидела Стивена Тайлера из Aerosmith. Он слегка опоздал и был одет во что-то фантастическое, напоминавшее плащ волшебника. Я ахнула. Было невероятно увидеть его своими глазами. Ленни Кравиц тоже припозднился. А я все думала: «Легенды! Легенды повсюду, куда ни посмотри!»

Я пересекалась с Мадонной в разных точках мира. Я давала концерты в Германии и Италии, и в итоге мы выступали на одних и тех же европейских шоу. При встрече мы приветствовали друг друга так, словно были подружками.

Во время одной из церемоний награждения я постучала в гримерку Мэрайи Кэри. Она открыла дверь, озарив все прекрасным, неземным светом. Видели эти кольцевые лампы, которые сегодня есть практически у каждого? Так вот, более двадцати лет назад о них знала только Мэрайя Кэри. И нет, я не могу просто назвать ее по имени. Для меня она всегда будет Мэрайей Кэри.

Я попросила ее сфотографироваться со мной и попыталась сделать снимок прямо там, где мы стояли, но она сказала: «Нет! Подойди сюда, дорогая. Вот правильный свет. Это моя рабочая сторона. Я хочу, девочка, чтобы ты встала здесь, тогда у меня будет нужный ракурс».

Она продолжала повторять своим глубоким красивым голосом: «Моя рабочая сторона, девочка. Моя рабочая сторона, девочка».

Я сделала все, как просила Мэрайя Кэри, и мы сфотографировались. Конечно, она оказалась совершенно права во всем – снимок вышел потрясающим. Я получила в тот день какую-то статуэтку, но даже не могу сказать, какую именно. Настоящей наградой того вечера стало идеальное фото с Мэрайей Кэри.

Тем временем я била рекорд за рекордом и стала одной из самых продаваемых артисток всех времен. Люди называли меня поп-принцессой.

На VMA 2000 года я спела (I Can’t Get No) Satisfaction группы Rolling Stones, а затем Oops!…I did It Again, распуская волосы и срывая с себя строгий костюм и шляпу и заменяя их на блестящий лиф и обтягивающие брюки. Хореографию для выступления ставил Уэйд Робсон – он всегда знал, как сделать так, чтобы я выглядела сильной и женственной одновременно. Во время танцевальных пауз я принимала позы, благодаря которым выглядела женственно, даже если само выступление выглядело агрессивно и мощно.

Позже на MTV меня посадили перед монитором и заставили смотреть, как прохожие на Таймс-сквер отзываются о моем выступлении. Некоторые сказали, что я отлично отработала номер, но слишком многие сделали акцент на том, что я надела откровенный наряд. Люди говорили, что я одеваюсь «слишком сексуально», тем самым подавая плохой пример детям.

Камеры направлены на меня в ожидании реакции на критику: спокойно ли я ее восприму или расплачусь. Разве я сделала что-то не так? Мне вот интересно. Я только что от души танцевала на церемонии награждения. Я никогда не говорила, что с меня кто-то должен брать пример. Я просто хочу петь и танцевать.

Ведущий на MTV не унимался и продолжал давить на меня. Он спросил, что я думаю о тех, кто считает, что я развращаю американскую молодежь.

Тогда я ответила: «Некоторые показались мне очень милыми… Но я не родитель и не могу оценить их суждения. Я должна быть собой. Конечно, я знала, что многие обратят на меня внимание и что понравлюсь я не всем».

Меня это потрясло. Я тогда впервые столкнулась с негативными отзывами, которые будут преследовать меня еще много лет. Складывалось ощущение, что на каждом развлекательном шоу, где я появлялась, находился человек, которому нужно было упрекнуть меня в том, что я «не аутентичная».

Я никогда не понимала, чего ждут от меня эти критики. Что я покорю всех, как Боб Дилан? Я – девчонка с Юга. У своей подписи я всегда ставила сердечко. Мне нравилось выглядеть мило. Так почему даже в подростковом возрасте все относились ко мне так, словно я представляла опасность?

Со временем я стала замечать среди зрителей все больше мужчин постарше, и, когда они смотрели на меня так, будто я воплощала их фантазии о Лолите, мне становилось страшно. При этом никто не думал, что я могу быть одновременно сексуальной и одаренной, талантливой и горячей. Наверняка они считали, что раз я сексуальна, значит, и глупа. А талантливыми такие девчонки быть будто не могут.

Жаль, тогда я не знала о высказывании Долли Партон: «Меня не обижают шутки про тупых блондинок, потому что я-то знаю, что не тупая. А еще я знаю, что не блондинка». У меня от природы темные волосы.

Пытаясь найти способы защитить свое сердце от критики и сосредоточиться на том, что действительно важно, я стала читать религиозные книги вроде серии «Беседы с Богом» Нила Доналда Уолша. А еще начала принимать антидепрессанты.

Когда вышел альбом Oops!.. I Did It Again, мое имя стало нарицательным, и я полностью контролировала свою карьеру. После первого мирового турне в поддержку Oops! я смогла построить маме дом и погасить долги отца. Я хотела, чтобы они начали все с чистого листа.

Времени на репетиции почти не оставалось. На подготовку была всего неделя. Я выступала в перерыве Суперкубка в 2001 году вместе с Aerosmith, Мэри Джей Блайдж, рэпером Нелли и NSYNC. У Джастина и остальных парней из группы были специальные перчатки, из которых стреляли фонтаны искр! Я пела Walk This Way и была одета в сексуальную версию футбольной формы: блестящие серебряные штаны, топик, а на руке гетры. Прямо перед шоу меня привели в трейлер Стивена Тайлера, чтобы мы могли пообщаться. У него невероятная энергетика, он был моим кумиром. В конце нашего выступления стадион осветил грандиозный фейерверк.

Шоу в перерыве Суперкубка было лишь одним мероприятием в бесконечной череде классных событий, происходящих со мной в то время. Я стала «самой влиятельной женщиной» по версии Forbes в ряду самых влиятельных звезд, а в следующем году возглавила список. Потом я узнала, что таблоиды зарабатывают на моих фотографиях столько денег, что некоторые из них могли продолжать свое дело лишь благодаря мне одной. Я стала получать потрясающие предложения.

В сентябре 2001 года на церемонии MTV Video Music Awards я планировала спеть I’m a Slave 4 U, в качестве реквизита мы решили использовать змею. Это стало знаковым моментом в истории VMA, но на деле все это было для меня куда страшнее, чем казалось.

Впервые я увидела ту рептилию, когда ее занесли в небольшую комнату в недрах Метрополитен-оперы на Манхэттене, где мы должны были выступать. Девушка, которая принесла змею, была еще меньше меня, очень молодо выглядела – была такой миниатюрной милашкой со светлыми волосами. Я поверить не могла, что у них не нашлось крупного парня для этой работы, и помню, как подумала: «Вы позволите двум малышкам укрощать эту огромную змею?..»

Но пути назад не было: она подняла рептилию и накинула ее мне на шею. Честно говоря, я немного испугалась – это желто-белое существо было огромным, морщинистым и отвратительным на вид. Все было хорошо, пока рядом была та девчонка, дрессировщик и еще пара человек.

Однако на сцене, когда мне пришлось петь со змеей, все изменилось. Там я вся отдаюсь работе: одета в костюм, рядом никого. Та миниатюрная девушка подошла ко мне и протянула огромную рептилию, и я все время смотрела вниз, потому что мне казалось, что, если я подниму глаза и встречусь с ней взглядом, она меня убьет.

Я говорила себе: «Просто выступай, работай ногами и просто выступай». Но никто не знает, что, пока я пела, змея поднесла голову прямо к моему лицу и зашипела на меня. По телевизору этого было не видно, но из зала кто-то мог это заметить. Я подумала: «Блин, серьезно? Эта сра-ная рептилия высовывает передо мной свой язык. Прямо. Сейчас». Слава богу, я дожила до того момента, когда это чудовище можно было наконец сбагрить другим.

На следующий вечер в Мэдисон-сквер-гарден в Нью-Йорке, всего за несколько дней до 11 сентября, я пела дуэтом The Way You Make Me Feel с Майклом Джексоном во время праздника в честь тридцатой годовщины его сольной карьеры. Я расхаживала по сцене на шпильках. Публика с ума сходила. В какой-то момент показалось, что все двадцать тысяч зрителей пели вместе с нами.

Компания Pepsi наняла меня сниматься в их рекламных роликах. В начале The Joy of Pepsi я предстаю в образе водителя доставки, но все быстро перерастает в длинный танцевальный номер. В Now and Then я примеряла милые наряды из разных эпох. Для восьмидесятых меня загримировали под Роберта Палмера – я исполняла вариацию его Simply Irresistible. Меня четыре часа красили и причесывали, но мужчина из меня все равно вышел неубедительный. А в пятидесятые я танцевала у закусочной. Мне сделали прическу, как у Бетти Буп. Работая с разными жанрами, я поражалась, насколько могут быть продуманы рекламные ролики.

Первым фильмом, в котором я снялась, были «Перекрестки» по сценарию Шонды Раймс, режиссером картины выступила Тамра Дэвис. Мы снимали в марте 2001 года – примерно в то же время, когда я записывала альбом Britney. В фильме я играла «хорошую девочку» по имени Люси Вагнер. Для меня этот опыт оказался непростым. У меня не было проблем ни с кем из съемочной группы, но актерская игра повлияла на мой рассудок. Думаю, я сильно вжилась в роль и не могла понять, как вырваться из оков своего образа. Я буквально стала другим человеком. Есть те, кто играют по этой системе, но они обычно осознают, что происходит. Я же вообще не могла отделиться от своего персонажа.

Стыдно признаться, но на меня будто что-то нашло, и я превратилась в Люси. Когда включалась камера, я становилась ей, а потом уже не замечала разницы между собой и своей героиней. Знаю, кажется глупым, но это правда. Я отнеслась к этому слишком серьезно. До такой степени, что Джастин как-то спросил: «Почему ты так ходишь? Кто ты?»

Могу лишь сказать, что мне очень повезло, что Люси оказалась не серийной убийцей, а милой девушкой, пишущей стихи о том, что она «уже не девочка, но еще и не женщина».

В итоге у меня изменилась походка, я стала говорить и вести себя иначе. Несколько месяцев, пока шла работа над «Перекрестками», я была другим человеком. Могу поспорить, что девчонки, с которыми мы снимались, до сих пор думают: «Она немного… чудаковатая». Если это так, в чем-то они правы.

Я была совсем юной, как и моя героиня. Мне следовало сыграть саму себя. Но мне так хотелось сделать все на совесть, что я попыталась углубиться в личность персонажа. Я всю жизнь была собой, и мне захотелось попробовать что-то новое! Нужно было сказать себе: «Это подростковое кино. Не сильно глубокомысленное. Ну, серьезно, просто наслаждайся процессом».

После того как съемки закончились, ко мне в гости приехала подруга из клуба в Лос-Анджелесе. Мы отправились в торговый центр. Клянусь Богом, я зашла в магазин и, пока мы что-то покупали и болтали, наконец пришла в себя. Когда мы вышли на улицу, чары фильма развеялись. Это было так странно. Моя душа вернулась в мое тело. Поход за косметикой с подругой оказался взмахом волшебной палочки.

Тогда я разозлилась.

И подумала: «Боже мой, чем я занималась последние несколько месяцев? Кем я была?»

По сути, так началась и закончилась моя актерская карьера, и я почувствовала облегчение. Мы с Рэйчел Макадамс проходили кастинг в «Дневник памяти», и, хотя было бы здорово снова поработать с Райаном Гослингом после «Клуба Микки Мауса», я рада, что этого не случилось. Если бы вместо работы над альбомом In the Zone я бы снималась, то целыми днями вела бы себя как девушка из 1940-х.

Думаю, проблема в том, что это был мой первый актерский опыт. Уверена, в этой сфере есть те, кто сталкивался с чем-то подобным, когда сложно отделить себя от персонажа. Но, думаю, они научились дистанцироваться. Надеюсь, мне никогда больше не придется через это пройти. Жить, будучи наполовину собой, наполовину вымышленным персонажем, – это хаос. Спустя какое-то время уже не понимаешь, где реальность.

Когда я вспоминаю те времена, мне кажется, что именно тогда я жила жизнью мечты. Моей мечты. Благодаря гастролям я исколесила весь мир. Одним из самых счастливых моментов турне стало выступление на музыкальном фестивале Rock in Rio 3 в январе 2001 года.

В Бразилии я чувствовала себя свободной и беззаботной – я будто одновременно была женщиной и ребенком. Я была бесстрашна, энергична и решительна.

Вечером мы с танцорами (их было восемь: две девушки и шесть парней) купались голышом в океане, пели, танцевали, смеялись. Мы часами болтали под луной. Было так красиво. Устав, мы отправлялись в парилку, где продолжали разговор.

За мной водились небольшие грешки: я плавала без купальника, не спала ночами – ничего сверхъестественного. Это стало моим бунтом и выражением свободы, так я развлекалась в девятнадцать.

Четвертый тур Dream Within a Dream, состоявшийся сразу после выхода альбома Britney осенью 2001 года, стал одним из моих любимых. Каждый вечер на сцене я пыталась превзойти свое отражение в зеркале, мне казалось, что это какая-то метафора. Но штуку с зеркалом я проделывала ради одной песни. Еще я летала! У нас была египетская лодка! И джунгли! Лазеры! Снег!

Режиссером и хореографом шоу был Уэйд Робсон, но надо отдать должное всем причастным. Задумка была классная. У Уэйда была концепция, отражающая новый, более зрелый этап в моей жизни. Декорации и костюмы были очень грамотно подобраны. Если человек знал, как выбрать для меня правильный образ, я была дико благодарна ему.

Вся команда умело преподнесла меня как звезду, и я в долгу перед ними. То, какой меня показали, продемонстрировало уважение людей, с которыми я работаю, ко мне как к артисту. За этим туром стояли блестящие умы. Это, безусловно, мой лучший тур.

Он оправдал все наши надежды. Я так много работала, чтобы оказаться в этой точке своей карьеры. Перед выходом альбома Baby я моталась с выступлениями по торговым центрам, а во время тура в его поддержку впервые увидела толпы людей. Помню, как подумала: «Ого, теперь я что-то из себя представляю». Гастроли в поддержку Oops! были масштабнее, но, когда начался Dream Within a Dream, мы сотворили настоящее волшебство.

К весне 2002 года я дважды появилась в качестве ведущей на шоу SNL вместе с Джимми Фэллоном и Рэйчел Дрэч. Я играла девушку, которая взбивала масло в музее колониальной реконструкции. А еще я была Скиппер, младшей сестрой Барби, которой стала Эми Полер. Я была самой молодой ведущей этой передачи и за один эпизод успела выступить еще и в качестве приглашенного исполнителя.

Примерно тогда мне поступило предложение сыграть в мюзикле. Я не была уверена, что после «Перекрестков» снова захочу сниматься, но это приглашение меня соблазнило. Ведь речь шла о «Чикаго».

Продюсеры фильма пришли ко мне на выступление и спросили, не хочу ли я попробовать. Я отказалась от трех или четырех предложений о съемках в кино до этого, потому что была поглощена своими шоу. Я не хотела отвлекаться от музыки. Мне так нравилось заниматься любимым делом.

Но сейчас, оглядываясь назад, я думаю, что на «Чикаго» нужно было согласиться. Тогда у меня было много возможностей, и мне жаль, что я не использовала их продуманнее, не была рискованнее. Работать над «Чикаго» было бы классно. Там сплошь танцевальные номера в моем любимом стиле: манерные девчачьи дурачества и авантюры, движения в стиле Pussycat Dolls, хореографии в стиле «сними-поскорее-свой-корсет». Как бы мне хотелось вернуться в прошлое и принять то предложение!

Тогда бы я сыграла злодейку, которая убивает мужчину, поет и танцует во время своего преступления.

Скорее всего, я бы нашла способы, как не превратиться в героиню «Чикаго», и горький опыт с Люси из «Перекрестков» не повторился бы. Надо было рискнуть и отвлечься от выступлений, взяться за что-то другое. Эх, вот бы у меня хватило смелости выйти из зоны комфорта и попробовать что-то, что не вписывается в рамки привычного. Но я твердо решила не раскачивать лодку и не жаловаться, даже если что-то меня расстраивало.

В личной жизни все складывалось как нельзя лучше. Мы с Джастином жили вместе в Орландо. У нас был великолепный просторный двухэтажный дом с черепичной крышей и бассейном на заднем дворе. Хоть мы оба много работали, но все равно старались как можно чаще проводить время вдвоем. Каждые несколько месяцев я приезжала на пару недель, а иногда и на пару месяцев, чтобы побыть рядом с Джастином.

Однажды, когда Джейми Линн была маленькой, к нам в гости прилетела моя семья. Мы поехали в торговый центр, где ради нас закрыли весь магазин игрушек. Сестра выбрала себе миниатюрный кабриолет с настоящими открывающимися дверцами. Это было нечто среднее между машиной и картом. Каким-то образом его доставили в Кентвуд, и Джейми Линн каталась на нем по окрестностям, пока не выросла.

Вы и представить себе не можете, как этот ребенок смотрелся в машине – очаровательная малышка, разъезжающая на миниатюрном красном «Мерседесе». Это стало бы самым милым из всего, что вы когда-либо видели. Богом клянусь, невероятное зрелище.

У Джейми Линн всегда было так: ты что-то видишь, тебе нравится, ты хочешь, ты получаешь. Она жила в мире из песни Арианы Гранде 7 Rings. (Когда я росла, у нас не было денег. Моей главной ценностью была коллекция кукол от Madame Alexander. Их было больше дюжины: у кукол поднимались и опускались веки, у каждой было имя. Некоторые были вымышленными персонажами, но были в моей коллекции и исторические личности вроде Скарлетт О’Хары или королевы Елизаветы. А еще у меня были сестры из романа «Маленькие женщины». Когда я получила пятнадцатую куклу, я радовалась так, словно выиграла в лотерею!)

Это было прекрасное время. Я была безумно влюблена в Джастина, просто сражена наповал. Не знаю, может, в молодости любовь другая, но наши отношения были особенными. Ему даже не нужно было ничего говорить или делать, чтобы я чувствовала, как мы близки.

На Юге мамы любят говорить детям: «Послушайте, сегодня мы собираемся в церковь, и все будем одеты в одной цветовой гамме». Этой традиции я последовала, когда мы с Джастином собирались на церемонию American Music Awards 2001 года, которую я вела вместе с LL Cool J. До сих пор не верится – Джей тогда собрался надеть джинсовый костюм, и я сказала: «Наши наряды должны сочетаться! Пусть будет джинса с джинсой!»

Сначала, честно говоря, мне все это казалось шуткой. Я и вообразить не могла, что мой стилист согласится на такую авантюру, да и Джастин вряд ли бы решился на нее… Но оба пошли ва-банк.

Стилист собрал для Джея полностью джинсовый образ – даже шляпу нашел, которая прекрасно сочеталась с его курткой и брюками. Когда он оделся, я подумала: «Ого! Кажется, мы и правда так пойдем!»

Мы с Джастином всегда ходили на мероприятия вместе. Мы от души повеселились на премии Teen Choice Awards и с тех пор, кстати, часто подбирали цветовую гамму наших нарядов. Но с джинсой мы произвели фурор. Тем вечером мне так сильно затянули корсет на джинсовом платье, что я с трудом передвигалась.

Понимаю, что это было безвкусно, но в этом и заключалась наша фишка, и мне нравится, что нашими образами некоторые все еще вдохновляются, выбирая костюмы на Хеллоуин. Я слышала, что Джастина раскритиковали за его внешний вид. В одном из подкастов, где его высмеивали, он сказал: «Когда ты молод и влюблен, тебе свойственно делать глупости». Так и есть. Мы были в эйфории, и наши наряды – явное тому доказательство.

За время наших отношений пару раз выяснялось, что Джастин мне изменял. Но так как я была сильно увлечена и влюблена, то пропускала все мимо ушей, даже когда таблоиды бесконечно напоминали об этом и продолжали тыкать меня носом в подробности. В 2000 году NSYNC отправились в Лондон, и фотографы подловили Джея в машине с девушкой из All Saints. Но я промолчала. На тот момент мы были вместе год.

В другой раз, в Вегасе, танцор из моей команды тусовался с Джастином и рассказал мне, как Джей указал на одну из девушек и сказал: «Прикинь, чувак, вчера затащил ее в постель». Не хочу говорить, о ком шла речь, потому что она очень популярна, замужем и с детьми. Не хочу ставить ее в неловкое положение.

Мой приятель был шокирован и считал, что Джастин сказал так лишь потому, что был под кайфом и хотел набить себе цену. О его связях с танцовщицами и фанатками ходило много слухов. Я игнорировала все сплетни, но он явно спал с кем-то еще. Это тот случай, когда ты все прекрасно понимаешь, но молчишь.

Я тоже оступилась. Всего раз, с Уэйдом Робсоном. Однажды мы гуляли и зашли в испанский бар. Мы танцевали до упаду. И в ту же ночь я с ним переспала.

Я многие годы хранила Джастину верность, изменила лишь однажды и сразу призналась ему. Такое случается, когда вы молоды. Мы переступили через эти измены и сохранили отношения. Я думала, что мы будем вместе всю жизнь. Я так на это надеялась.

Когда мы еще встречались, я забеременела от Джастина. Это было неожиданно, но я не воспринимала это как трагедию. Я так его любила. Я всегда думала, что у нас получится создать настоящую семью. Тогда казалось, что это просто произойдет раньше, чем я планировала. Кроме того, что сделано, то сделано.

Но Джастина новость о беременности совершенно не обрадовала. Он сказал, что мы не готовы к рождению ребенка и слишком молоды для этого.

Я могла его понять. Наверное. Раз он не желал становиться отцом, выбор у меня был небольшой. Я не хотела втягивать его в то, чего он не хочет. Наши отношения были для меня слишком важны. Поэтому (уверена, что общественность возненавидит меня за это) я согласилась прервать беременность.

Я и представить себе не могла, что однажды решусь на аборт, но, учитывая обстоятельства, другого выхода будто не было.

Не знаю, правильно ли поступила. Если бы выбор был лишь за мной, я бы никогда на это не пошла. Но Джастин уперся и постоянно говорил, что не хочет быть отцом.

Мы приняли еще одно решение, которое сегодня мне кажется неправильным. Мы договорились, что я не поеду в больницу и не обращусь за помощью к врачам. Никто не должен был знать о моей беременности и аборте – это было важным условием, а значит, все предстояло проделать дома.

Мы даже моей семье не сказали. Единственной, кто знал обо всем, кроме Джастина и меня, была Фелиция. Она всегда была рядом, всегда готова прийти на помощь. Мне сказали: «Возможно, будет немного больно, но с тобой все будет в порядке».

В назначенный день, когда дома были только Фелиция и Джастин, я приняла маленькие таблетки. Вскоре у меня начались мучительные спазмы. Я пошла в ванную и проторчала там несколько часов, лежа на полу, рыдая и крича от боли. «Они должны были меня чем-то обезболить», – подумала я. Мне нужна была какая-то анестезия. Я хотела пойти к врачу. Мне было так страшно. Я просто лежала и гадала, умру я или нет.

Мою боль в тот день невозможно описать словами. Она была адской. Я опустилась на колени, держась за унитаз. Долгое время я не могла пошевелиться. До сих пор это одно из мучительнейших испытаний, которые мне довелось пережить.

В больницу меня не отвезли. Джастин зашел в ванную и лег на пол рядом со мной. В какой-то момент он подумал, что, возможно, музыка поможет отвлечься, взял гитару и стал играть.

Я продолжала рыдать и всхлипывать. Это длилось несколько часов, и я забыла, чем и как все кончилось, но ту боль и страх я отлично помню даже спустя двадцать лет.

После этого я какое-то время была в полном раздрае, особенно потому, что все еще сильно любила Джастина. До безумия. Но чуда не случилось. Я должна была предвидеть приближение разрыва, но была ослеплена.

Когда Джастин начал записывать свой первый сольный альбом Justified, он стал вести себя со мной очень холодно. Кажется, он решил использовать меня как орудие для продвижения своего творчества, поэтому ему неловко было находиться рядом, пока я смотрела на него преданными и любящими глазами. В конце концов, он разорвал наши отношения, просто прислав мне сообщение, пока я была на съемках клипа на ремикс Darkchild Overprotected. Я прочитала все в трейлере между дублями, а потом мне пришлось вернуться на площадку и танцевать как ни в чем не бывало.

Джастин причинил мне боль: основой наших отношений была большая и чистая любовь, и, когда он оставил меня, я была опустошена. Меня настолько раздавило, что несколько месяцев я едва могла говорить. Когда кто-нибудь о нем спрашивал, я сразу начинала плакать. Не знаю, был ли у меня шок с медицинской точки зрения, но ощущение было именно таким.

Все, кто знал меня, понимали, что со мной что-то не так. Сильно не так. Я вернулась домой в Кентвуд и не могла ничего обсуждать ни с семьей, ни с друзьями. Я практически не выходила из дома. Я была в раздрае. Лежала на кровати, уставившись в потолок.

Джастин прилетел в Луизиану, чтобы меня проведать. Он отдал мне длинное письмо, которое сам написал и вставил в рамку. Оно до сих пор хранится у меня под кроватью. В конце Джей написал (мне хочется плакать каждый раз, когда я это вспоминаю): «Я не могу без тебя дышать». Это его последние слова.

Прочитав письмо, я подумала: «Черт! А он хорошо пишет». Я чувствовала себя так же. После всего произошедшего я ощущала, словно задыхаюсь и не могу дышать. Но даже после того, как мы увиделись и я прочитала письмо, я не вышла из транса. Он даже приехал, а я все равно не могла разговаривать ни с ним, ни с кем-либо еще.

Несмотря на то что мне меньше всего тогда хотелось выступать, по контракту у меня было запланировано еще несколько концертов в рамках тура. Мне пришлось вернуться на сцену. Но все, о чем я мечтала, – было выйти из этой игры, чтобы ни от кого не зависеть. Чтобы выйти на пирс Санта-Моники и вдохнуть соленый воздух, послушать грохот американских горок, полюбоваться океаном. Вместо этого я вкалывала изо дня в день. Загружаемся. Выгружаемся. Саундчеки. Фотосессии. «Мы вообще в каком городе сейчас?»

В самом начале мне очень нравился тур Dream Within a Dream, но он стал меня утомлять. Я была вымотана и физически, и морально. Хотела все бросить. Мечтала открыть небольшой магазинчик в Венис-Бич вместе с Фелицией и окончательно уйти из шоу-бизнеса. Оглядываясь назад, я понимаю, что не дала себе достаточно времени, чтобы оправиться от разрыва с Джастином.

В конце июля 2002 года, под самый конец тура, мы отправились на юг – дать концерт в Мехико. Но поездка обернулась настоящей катастрофой.

Мы ехали в фургонах, и, как только пересекли границу, машины внезапно остановились. Нам преградила путь группа мужчин, вооруженных огромными пистолетами, никогда таких не видела. Я очень испугалась. Было ощущение, что мы попали в засаду. Я не понимала, какие цели они преследуют. В тот момент я могла осознать лишь то, что мы окружены этими злобно настроенными, разгневанными мужчинами. Все напряглись. Со мной, конечно, была охрана, но никто не знал, чем это может закончиться. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем начались какие-то переговоры – как в кино. Для меня до сих пор загадка, что тогда произошло на самом деле, но нам наконец разрешили продолжить путь, и мы выступили перед пятьюдесятью тысячами человек (хотя второе шоу, запланированное на следующий день, было прервано из-за сильной грозы).

Отмененный из-за непогоды концерт был последним в туре Dream Within a Dream, но, когда после гастролей я сказала, что хочу отдохнуть, все занервничали. Если ты в чем-то добиваешься успеха, на тебя со всех сторон обрушивается давление из ожиданий других: продолжай свое дело, даже если оно больше не приносит тебе удовольствия. Как выяснилось, вернуться домой, как и взять время на передышку, я не могла.

Я дала интервью журналу People в Луизиане по каким-то абсурдным причинам: мы ничего не продвигали, но команда считала необходимым показать, что «я просто взяла небольшую паузу» и со мной все хорошо.

Фотограф снимал меня на улице и в доме, с собаками, с мамой. Меня заставили вытряхнуть сумочку и доказать, что там нет ни наркотиков, ни сигарет: нашли там только жвачку Juicy Fruit, ванильные духи, мятные конфеты и маленькую бутылочку зверобоя. «Моя дочь чувствует себя прекрасно, – уверенно заявила мать репортеру. – Нервный срыв ей никогда не грозил».

Отчасти тот период был таким трудным потому, что родные Джастина стали моей единственной настоящей любящей семьей. Все праздники я проводила с ними. Я познакомилась с его бабушкой и дедушкой и очень их любила, они стали мне родными, моим домом. Хоть мама время от времени и приезжала к нам с Джеем, но наша с ней связь будто испарилась – я не могла приехать и поплакаться ей.

Мать пыталась оправиться от развода с отцом, на который они наконец решились. Из-за депрессии и самолечения она едва могла встать с дивана. Папа пропал с радаров. А младшая сестра… когда я говорю, что она вела себя как самая настоящая стерва, я не преувеличиваю.

Я всегда трудилась как пчелка. Гастролируя с Фелицией, я не задумывалась о том, что происходило в Кентвуде. Но вернувшись домой, я увидела, как все изменилось. Мама буквально прислуживала Джейми Линн: приносила ей шоколадные молочные коктейли, пока сестра пялилась в телевизор. Было очевидно, что девчонка заправляла всем и всеми в доме.

Я же будто превратилась в ребенка-призрака. Помню, как вошла в комнату и поняла, что никто даже не заметил меня. Джейми Линн уделяла внимание только тому, что показывали на экране. Мать, которая когда-то была для меня самым близким человеком на свете, явно находилась где-то в своем мире.

То, как в подростковом возрасте Джейми Линн разговаривала с мамой, повергло меня в шок. Услышав омерзительную тираду от нее, я повернулась и спросила у матери: «И ты позволяешь этой маленькой чертовке так с тобой разговаривать?» Джейми ужасно себя вела.

Изменения в поведении сестры я восприняла как предательство. Я купила дом, где она выросла. Но не получила никакой благодарности. Позже Джейми Линн спрашивала: «Зачем она купила дом?» – будто я навязывалась семье. Но это был подарок. Нам нужно было новое жилье, и мне хотелось, чтобы юность сестры прошла лучше моей.

Жизнь в Луизиане прошла мимо меня. Мне там не с кем было поговорить. Пережив разрыв с Джеем, вернувшись домой и увидев, что я больше никуда не вписываюсь, я поняла, что взрослею, становлюсь женщиной. Одновременно с этим мне показалось, словно время потекло вспять, и я стала моложе. Вы смотрели «Загадочную историю Бенджамина Баттона»? Каким-то образом в тот год, когда я стала уязвимее, я снова почувствовала себя ребенком.

В сентябре 2002 года я отправилась в Милан, чтобы встретиться с Донателлой Версаче и вернуть уверенность в себе. Эта поездка меня воодушевила, и я вспомнила, что в этом мире осталось еще много удовольствий и причин для веселья. Мы пили потрясающее вино и ели невероятно вкусную еду. Донателла оказалась очень энергичной и радушной хозяйкой. Тогда я понадеялась, что мое состояние немного изменится, что все вдруг станет лучше.

Донателла пригласила меня в Италию на один из своих показов и одела меня в красивое блестящее радужное платье. Я должна была петь, но мне совсем не хотелось, поэтому я немного попозировала, а потом Донателла сказала, что мы можем обойтись и без развлечения публики. Она просто включила мой кавер на песню Джоан Джетт I Love Rock ‘n Roll, я поздоровалась с моделями, и на этом мы закончили.

А потом была вечеринка. Донателла умеет веселиться, и тот вечер не стал исключением. Помню, я видела там Ленни Кравица и других крутых знаменитостей. Эта вечеринка стала первым мероприятием, где я появилась после расставания с Джастином, – одинокая, невинная.

Там я обратила внимание на одного парня и подумала, что он очень милый. Внешне он напоминал бразильца: темные волосы, красивый, курил косяк – типичный плохиш. Он не был похож на моих знакомых актеров из Лос-Анджелеса, он был воплощением настоящего мужчины – того, с кем можно провести одну ночь. Чисто ради секса.

Когда я его заметила, он болтал с двумя девушками, но было понятно, что он хочет перекинуться парой слов и со мной. В итоге мы разговорились, и я решила, что хочу выпить с ним у себя в отеле. Мы направились к машине, но по дороге он сделал что-то, что жутко вывело меня из себя – честно говоря, я даже не могу вспомнить, что именно он натворил. Помню только, что эта мелочь меня дико раздражала, поэтому я велела водителю остановиться и, не говоря ни слова, вытолкала парня на обочину и оставила его там.

Сейчас, став матерью, я бы никогда не вытворила ничего подобного – я бы скорее сказала: «Мне придется высадить тебя там-то и прямо сейчас…» Но тогда, в двадцать лет, мной управляли инстинкты. Я совершила грубую ошибку, посадив незнакомца в свою машину, и мне пришлось его выгнать.

Когда я вернулась, Джастин готовился к релизу Justified. На своей пластинке 20/20 он исполнил неизданную песню Барбары Уолтерс под названием Don’t Go (Horrible Woman), которая как будто была обо мне: «Казалось, наша любовь невероятно сильна. Думаю, я ошибался. Но если посмотреть на это с позитивной стороны, слушай, девочка, по крайней мере, теперь и у меня есть песня об Ужасной Женщине».

Менее чем через месяц он выпустил клип на песню Cry Me a River, где женщина, похожая на меня, изменяет ему, а он бродит под дождем и тоскует. Естественно, СМИ подхватили эту легенду и стали выставлять меня блудницей, разбившей сердце золотому мальчику Америки. А правда была в том, что, пока я лежала дома в Луизиане в коматозном состоянии, он резвился в Голливуде.

Позволю себе заметить, что и в своем скандальном альбоме, и в беседах с журналистами, всюду следовавшими за ним, Джастин забыл рассказать о случаях, когда изменял мне.

В Голливуде у мужчин всегда было больше свободы действий, чем у женщин. И я видела, как их все подбадривают говорить гадости о девушках, чтобы стать знаменитыми и влиятельными. Но я была разбита и ничего не могла сделать.

Мысль о том, что я его предала, привнесла тоску в звучание и настроение альбома, обозначила творческую цель – обругать неверную женщину. В мире хип-хопа в те годы был популярен лейтмотив, который можно обозначить как: «Пошла ты на хер, сука!» В то время было модно мстить женщинам за то, что мужчины считали проявлением неуважения к себе. Например, песня Эминема Kim о жестокой мести имела огромный успех. Единственная проблема заключалась в том, что в случае со мной и Джастином все было совсем не так.

Cry Me a River обрела страшную популярность. Все сочувствовали Джастину. Меня же стыдили.

Тогда у меня не было возможности рассказать свою версию этой скандальной истории. Я не могла ничего объяснить, потому что знала: если Джастин убедил мир в своей правоте, никто уже не встанет на мою сторону.

Не думаю, что он осознавал масштабы своей власти, когда решил меня пристыдить. Мне кажется, он и сейчас этого не понимает.

После релиза Cry Me a River меня освистывали везде, куда бы я ни пошла. В клубах, например. Однажды я отправилась на игру «Лейкерс» с младшей сестрой и приятелем брата, и вся арена меня освистала.

Джастин всем рассказал, что у нас были сексуальные отношения, выставив меня не только изменщицей и шлюхой, но еще и лицемерной лгуньей. Учитывая, что среди моих поклонников было много подростков, мои менеджеры и агенты преподносили меня вечной девственницей – неважно, что мы с Джастином вместе жили и что сексом я занималась с четырнадцати лет.

Разозлилась ли я на то, что он разболтал о моей сексуальной жизни? Нет. Честно говоря, я даже обрадовалась. Почему мои пиарщики так старались изображать меня невинной девчушкой в двадцать? Кого вообще волнует, занимаюсь я сексом или нет?

Я была признательна, когда Опра сказала на своем шоу, что моя сексуальность никого не касается, а что до девственности, то «не нужно оповещать весь мир, если передумаешь распрощаться с ней».

Да, в подростковом возрасте я соглашалась на невинный образ, потому что все придавали этому большое значение. Но, если вдуматься, это так глупо – обсуждать мое тело, тыкать пальцем и говорить: «Смотри! Девственница!» Это не должно никого касаться. И это смещало фокус с меня как с музыканта и исполнителя. Я так усердно работала над песнями и выступлениями, но все, о чем спрашивали некоторые журналисты, сводилось к вопросам о том, настоящая ли у меня грудь (у меня и правда не было никаких операций) и цела ли моя девственная плева.

Признание Джастина о наших сексуальных отношениях сдвинуло дело с мертвой точки, и мне не пришлось никому объяснять, где и когда я лишилась невинности. Я не переживала из-за обсуждений нашей интимной жизни и защищала Джея, когда его критиковали за эти откровения. «Это так грубо!» – возмущались люди. А мне нравилось, когда он говорил: «Она женщина. Нет, она не девственница. Выкусите».

В детстве я постоянно мучилась угрызениями совести. Мне было стыдно, все время казалось, что семья считает меня плохой. Я почему-то думала, что в обрушившихся на меня печали и одиночестве виновата только я, что я заслужила все несчастья и неудачи. Я знала, что правда о наших отношениях совсем не похожа на то, как о них рассказывали, но мне все равно казалось, что все страдания достались мне за дело. Видимо, я совершала плохие поступки. Я верю в карму, и, когда случается что-то плохое, значит, она меня настигла.

Я всегда была невероятным эмпатом. Я подсознательно чувствую то, что переживают люди в Небраске, даже находясь за тысячи километров от них. У женщин иногда синхронизируются менструации, а мне кажется, что мои эмоции синхронизируются с окружающими. Не знаю, каким термином это назвать: космическое сознание, интуиция, психическая связь, но я на 100 % уверена, что способна чувствовать энергетику других людей. Приходится с этим жить.

Вы, возможно, подумаете: «О боже, она что, и правда собирается обсуждать этот паранормальный бред?»

Дайте мне минуту.

Дело в том, что я была чувствительной и юной. У меня не было возможности остановиться и позволить себе пережить аборт и разрыв отношений. Я тяжело переживала. Джастин выставил меня в плохом свете, и я в это поверила. С тех пор мне кажется, что на мне своего рода проклятье.

И все же я надеюсь, что, если это правда и я накопила столько плохой кармы, возможно, мне (уже взрослой женщине) удастся повернуть вспять этот поток негатива и принести себе удачу.

Я больше не могла это выносить, так что мы с подружкой решили сбежать от всех проблем в Аризону. Она встречалась с лучшим другом Джастина, они расстались примерно в то же время, что и мы, поэтому было решено отправиться в путешествие, чтобы избавиться от гнета происходящего. Мы решили оставить все в прошлом.

Моя подруга тоже была убита горем, ей через многое пришлось пройти, и мы много разговаривали, пытаясь облегчить страдания от одиночества и обиды. Я благодарна ей за дружбу.

Когда мы мчались по пустыне в кабриолете с опущенным верхом, на небе сияли звезды, ветер трепал наши волосы, и никакой музыки. Только звуки ночи, доносившиеся со всех сторон.

Когда мы посмотрели на дорогу, простиравшуюся впереди, меня охватило жуткое чувство. Я так долго неслась, что не могла отдышаться. Я преисполнилась глубинной красотой, потусторонней и смиренной. Я взглянула на подругу, размышляя, стоит ли мне поделиться своими чувствами. Но что бы я ей сказала? «Ты веришь в инопланетян?» Поэтому я молчала.

Затем я услышала ее голос сквозь ветер.

– Ты это чувствуешь? Что это такое?

Что бы это ни было, она тоже ощущала нечто. Я потянулась и крепко сжала ее руку.

Поэт Руми писал, что рана – это место, через которое в нас проникает свет. Я всегда в это верила. Нам нужно было то, что мы почувствовали той ночью в Аризоне. Мы были духовно открыты и восприимчивы. Нам продемонстрировали, что существует нечто большее, чем то, что видно глазу, – называйте это Богом, высшей силой или паранормальным явлением. Что бы это ни было, оно было таким реальным, что мы вместе это прочувствовали. Сначала я не хотела делиться этим откровением с подругой, было неловко. Я переживала, вдруг она решит, будто я сошла с ума.

Я много раз стеснялась делиться чем-то, потому что боялась, что меня сочтут чокнутой. Но теперь я усвоила урок на горьком опыте. Нужно говорить то, что чувствуешь, даже если это пугает. Важно поведать свою историю. Возможно, для этого придется повысить голос.

Мне еще многое предстояло узнать той ночью, когда я, заблудшая душа, почувствовала присутствие Бога в пустыне. Но я решила, что не позволю мгле поглотить меня. Даже самой темной ночью можно найти свет.

Джею хватило всего пары недель после нашего расставания, чтобы переспать с шестью или семью девушками. По крайней мере, так мне рассказывали, и я охотно верю в это, ведь речь о Джастине Тимберлейке. Он как раз тогда начал сольную карьеру. Мечта всех девчонок. Я сама его любила, так что я прекрасно понимаю это повальное увлечение.

Я решила, что раз Джастин ходит по свиданиям, то и мне не помешает. Я долго ни с кем не встречалась, я была убита горем и гастролировала. Той зимой я познакомилась с очень красивым парнем, и мой друг, промоутер клуба, сказал, что у меня хороший вкус.

– Он невероятно крут! – сказал приятель. – Его зовут Колин Фаррелл, он сейчас снимает фильм.

Я не робкого десятка – села в машину и поехала на съемочную площадку его боевика «S.W.A.T.: Спецназ города ангелов». Ну и кем я себя возомнила?

Там не было охраны, поэтому я прошла прямо в съемочный павильон, где шла работа над сценой в доме. Увидев меня, режиссер сказал:

– Садись в мое кресло!

Я устроилась поудобнее и наблюдала за съемками. Колин подошел ко мне и спросил:

– Есть какие-нибудь идеи, что мне теперь делать?

Он предложил мне руководить процессом.

В итоге все переросло в двухнедельную «рукопашную». Это единственное слово, которое нам подходит: мы спорили, кидались друг на друга, и накал страстей между нами был не хуже, чем в уличной драке.

Нам было весело, однажды он пригласил меня на премьеру шпионского триллера «Рекрут», где Колин снимался с Аль Пачино. Я была так польщена, что он меня позвал. На мероприятие я надела бельевой топ. Тогда мне казалось, что это простая повседневная одежда, выполненная в бельевом стиле – там даже были миниатюрные заклепки! Но сейчас, пересматривая фотографии, я понимаю, что пришла на премьеру Колина Фаррелла в пижаме.

Я была так рада оказаться на его премьере. Туда пришла вся семья Колина, и они очень мило и тепло со мной общались.

Я снова почувствовала, что слишком сильно привязываюсь к мужчине, и пыталась всеми способами убедить себя, что в этом нет ничего страшного, что мы просто хорошо проводим время, а мою излишнюю эмоциональность и уязвимость можно объяснить тем, что я еще не отошла от разрыва с Джастином. Но в какой-то момент мне стало казаться, что, возможно, у нас с Фарреллом что-то получится.

Неудачи в личной жизни – лишь один пример моей изолированности от светской жизни. Мне постоянно было неловко.

Я заставляла себя общаться с людьми. Мы с Натали Портман, с которой познакомились еще в детстве на театральных подмостках Нью-Йорка, даже устроили новогоднюю вечеринку.

Но это требовало огромных усилий. Часто я даже не могла взять трубку и позвонить друзьям. А мысль о том, чтобы осмелиться куда-то пойти, на выступление, в клуб, на вечеринку или ужин, вселяла ужас. Мне редко было по-настоящему весело в компании других людей. Большую часть времени я сталкивалась с серьезной социальной тревожностью.

Это подлое расстройство, которое заставляет тебя чувствовать себя унизительно в обычном разговоре, который другим кажется привычным делом. Когда я оказывалась в большой компании, особенно на вечеринке или где-то еще, и надеялась произвести хорошее впечатление, мне без всякой причины становилось так неловко, что я сгорала от необъяснимого стыда. Я боялась ляпнуть какую-нибудь глупость и всегда ждала осуждения. В такие моменты хотелось побыть наедине с собой. Я пугалась, уходила в туалет, а потом просто сбегала.

Меня кидало из крайности в крайность – от чрезмерной общительности до полной изоляции. Все говорили, что я выгляжу невероятно уверенно. Трудно представить, что артист, привыкший выступать перед многотысячной толпой, может запаниковать, находясь за кулисами в окружении пары человек.

Тревога – странная штука. Моя усилилась, когда стало понятно, что все, что я делаю (и даже то, к чему я не имела отношения), попадало на первые полосы газет. Эти сюжеты частенько сопровождались не самыми лестными фотографиями, сделанными, когда я меньше всего этого ожидала. Я и так переживала, что обо мне думают окружающие, но всеобщее внимание в масштабах страны превратило мое привычное беспокойство в невыносимые муки.

Если по отношению ко мне пресса была настроена не особо дружелюбно, то о Джастине и Кристине Агилере писали много хорошего. Полуобнаженный Джей появился на обложке журнала Rolling Stone. Кристина, одетая, как мадам с Дикого Запада – на обложке Blender. Вдвоем они снялись для обложки Rolling Stone: он в черной майке пожирал ее взглядом, она, одетая в черный топ на шнуровке, смотрела в камеру. В статье для журнала Кристина сказала, что нам с Джастином нужно снова сойтись, и это сбило меня с толку, учитывая, насколько негативно она высказывалась в других изданиях.

Больно наблюдать, как близкие люди обсуждают тебя в прессе. Даже если их жестокость была непреднамеренной, слова все равно сыпали соль на рану. Почему все вдруг забыли, что я обычный человек – настолько уязвимый, что некоторые заголовки в прессе набивали мне невидимые синяки и оставляли шрамы?

Желая исчезнуть, я провела несколько месяцев одна в Нью-Йорке в четырехэтажной квартире в историческом районе Нохо, где раньше жила Шер. Там были высокие потолки, терраса с видом на Эмпайр-стейт-билдинг и камин – гораздо красивее, чем тот, что стоял у нас в гостиной в Кентвуде. Расположение этой квартиры идеально подходило для знакомства с городом, но я редко покидала ее стены. Однажды, когда я все же решилась, мужчина в лифте позади меня сказал что-то, что сильно меня насмешило. Обернувшись, я увидела Робина Уильямса.

Как-то раз я умудрилась потерять ключи. Я тогда, возможно, была самой известной знаменитостью в мире, а у меня даже не было ключей от собственной квартиры. Чертова идиотка. Я была в ловушке: и эмоционально, и физически – без ключей я никуда не могла пойти. И общаться ни с кем не хотелось. Мне не о чем было разговаривать с другими. (Поверьте, теперь ключи от дома всегда при мне.)

Я не ходила в спортзал. Не выбиралась в рестораны. Общалась только со своим охранником и Фелицией, которая теперь, когда мне больше не нужен был сопровождающий, стала моей ассистенткой и подругой. Я исчезла с радаров. Когда хотела есть, заказывала доставку. Возможно, прозвучит странно, но меня все устраивало. Мне нравилась моя квартира. Там я чувствовала себя в безопасности.

Редко, но я все-таки выбиралась из дома. Как-то вечером надела платье Bebe за 129 долларов, шпильки и отправилась с кузеном в богемный андеграундный клуб с низкими потолками и красными стенами. Там я впервые покурила травку – всего пару затяжек. Домой я возвращалась пешком, чтобы полюбоваться городом, сломав по пути один каблук. Добравшись до квартиры, я вышла на террасу и несколько часов смотрела на звезды. В тот момент я чувствовала себя единым целым с Нью-Йорком.

В тот сложный и немного сюрреалистичный период гостей у меня было немного. Одной из них стала Мадонна. Едва зайдя в квартиру, она сразу же заполонила собой все пространство. Помню, я подумала: «Теперь это комната Мадонны». Невероятно красивая, энергичная, излучавшая уверенность в себе. Она подошла к окну, выглянула и сказала:

– Красивый вид.

– Да, наверное, – ответила я.

Непоколебимая уверенность Мадонны помогла мне на многое взглянуть под другим углом. Мне кажется, она интуитивно понимала, через что мне пришлось пройти. В то время мне был нужен наставник. Я запуталась. Она пыталась помочь мне и давала советы.

Однажды она провела церемонию красной нити[9], посвятив меня в Каббалу, и подарила сундук, полный книг Зоар, чтобы я могла молиться. Я сделала татуировку на шее – одно из семидесяти двух имен Бога на иврите. Некоторые каббалисты считают, что оно означает исцеление, и именно этим я и занималась.

Мадонна во многом на меня хорошо повлияла. Например, она объяснила, как важно уделять время своей душе, и я старалась. Мне отчаянно хотелось ощутить ту силу, которой она обладала. В нашей сфере женщина может проявлять себя по-разному: иметь репутацию дивы, профессионала или милашки. Я всегда старалась всем угодить: родителям, публике, окружающим.

Должно быть, я переняла свою беспомощность от мамы. Я видела, как она безропотно терпела ужасное отношение сестры и отца. В начале своей карьеры я следовала этой модели поведения, была очень покорной и пассивной. Жаль, тогда у меня в окружении не было крутых сучек. Возможно, я бы раньше научилась давать отпор. Если бы я могла вернуться в прошлое, попыталась бы сама стать себе родителем, партнером, защитником, как это сделала Мадонна. Она пережила столько сексизма и издевательств со стороны общественности и индустрии, ее столько раз пытались пристыдить за ее сексуальность, но она всегда с этим справлялась.

Несколько лет назад Мадонна получила награду «Женщина года» по версии журнала Billboard. На церемонии она сказала, что подвергалась «вопиющему женоненавистничеству, сексизму, постоянным издевательствам и беспощадным оскорблениям… Если вы девушка, вам придется играть по определенным правилам. О какой игре идет речь? Тебе позволено быть красивой, милой и сексуальной. Но не надо показывать, что ты еще и умная. Собственное мнение тоже недопустимо».

Она права: музыкальная индустрия, как и весь мир, ориентирована на мужчин. А уж если ты такая милашка, как я, тебя вообще уничтожат. Я любезничала со всеми. Куда бы мы ни пошли, Фелиция писала от моего имени благодарственные письма поварам, барменам, секретарям. Да и сегодня, оставаясь девчонкой с Юга, я ценю эти рукописные благодарности.

Мадонна видела, как сильно я хотела всем угодить и повторять за другими вместо того, чтобы сказать: «Так! А ну-ка слушайте сюда! Вот что сейчас будет».

Мы решили вместе выступить на церемонии VMA.

На всех репетициях в конце номера мы заигрывали и посылали друг другу воздушный поцелуй. За пару минут до выхода на сцену я сидела за кулисами и думала о своем самом грандиозном выступлении на VMA, когда я сорвала с себя костюм, демонстрируя сверкающий наряд. Я подумала: «Хочу в этом году провернуть что-то подобное. Может, все-таки решиться на настоящий поцелуй?»

Он наделал много шума. Мадонну даже Опра о нем расспрашивала. Он стал культурным феноменом: «Бритни целует Мадонну!» – и привлек к нам обеим много внимания.

Во время репетиций VMA у меня возникла идея о творческой коллаборации. Мы с командой сидели на складных металлических стульях в студии Culver City и обсуждали, как звукозаписывающая компания без энтузиазма отреагировала на мою новую песню Me Against the Music, которая мне очень нравилась. Я только что записала I’m a Slave 4 U для последней пластинки, и Барри Вайс, руководитель моего лейбла, хотел больше таких композиций. Но я отчаянно настаивала на Me Against the Music.

– А что, если записать фит? – предложила я. Песня может стать громким хитом благодаря событию, которое вдохновило меня на ее создание. Мне показалось, что, если найти кого-то, кто согласится с нами сотрудничать, трек войдет висторию.

– И кого ты хочешь пригласить? – спросил менеджер.

– Ее! – ответила я, указав через всю комнату на Мадонну. – Давайте подключим ее.

– Черт возьми, это точно сработает.

Вместо того чтобы делать официальный запрос через ее помощников, мы решили, что я попрошу ее лично.

Я направилась прямиком к Мадонне: «Нужно поговорить». Я сказала, что мы от души повеселимся на записи и тем самым поможем друг другу: трек бы пошел на пользу нам обеим. Она согласилась.

Me Against the Music до сих пор остается одной из моих любимых песен, и именно сотрудничество с Мадонной сделало ее невероятно запоминающейся.

В первый съемочный день клипа (всего их было запланировано три) нам сказали, что на белом костюме Мадонны разошелся шов и нужно вызвать швею, поэтому начнем с небольшой задержкой. Я несколько часов провела в трейлере, ожидая, пока ей зашьют костюм.

Серьезно? Я представить себе не могла, что можно потратить столько времени на себя любимую. Если бы у меня сломался каблук, я бы ни на минуту не задержала съемки из-за его починки. Я бы сделала все, что просил режиссер, оторвала бы каблуки, но приковыляла бы на площадку – хоть босиком, если нужно.

Во время съемок я восхищалась тем, как Мадонна не приемлет споров и не идет на компромиссы. Все внимание команды было сосредоточено на ней. Хочешь сотрудничать – придется соглашаться на ее идеи и работать по ее графику. Мне понадобилось много времени, чтобы усвоить этот важный урок: она требовала, чтобы с ней считались, в результате чего вся власть была в ее руках. Она была в центре внимания – это обязательное условие для всех мероприятий, где она появлялась. Она руководила своей жизнью. Я надеялась, что тоже смогу так, но сохранив черты своей внутренней милашки.

Я осталась в восторге от нового альбома In the Zone. Me Against the Music с участием Мадонны стал первым синглом, следующим был Toxic, за который я получила «Грэмми». Его смело можно назвать новаторским, он пользовался успехом и до сих пор остается одним из моих любимых треков.

В рамках пиар-кампании альбома я однажды отправилась в Нью-Йорк с операторами MTV, чтобы снять спецвыпуск под названием In the Zone & Out All Night. Мы объехали весь город, я выступила в трех ночных клубах – Show, Splash и Avalon. Наблюдать, как толпы людей танцуют под мои новые песни, захватывающе. В очередной раз фанаты напомнили мне, почему я этим занимаюсь.

Но однажды в мою дверь постучали. Когда я открыла, в комнату зашло четверо мужчин. Троих из них я не знала и никогда в жизни не видела.

Четвертым был мой отец.

Они усадили меня на диван (тот самый, что до сих пор стоит у меня в спальне) и стали одолевать всевозможными расспросами. Я молчала и не хотела ни с кем разговаривать. Мне просто нечего было сказать.

На следующий день позвонил менеджер и сообщил, что мне предстоит дать интервью Дайан Сойер… все на том же диване. После произошедшего с Джастином и всего, через что мне пришлось пройти, казалось, я больше не в силах общаться с миром. Тучи надо мной сгущались. Я была травмирована.

Я часто пряталась от всех в своей квартире, чтобы побыть в одиночестве, а теперь меня заставляли откровенничать там с Дайаной Сойер и плакать на глазах у всей страны.

Было страшно унизительно. Меня заранее не предупредили, какие будут вопросы. Все они оказались неловкими и щекотливыми. В тот период я была слишком уязвима и чувствительна для подобного интервью. Дайан спрашивала: «Он ходит по шоу и говорит, что ты разбила ему сердце. Сделала что-то, что причинило ему столько боли, столько страданий. Что ты натворила?»

У меня не было желания откровенничать с миром о личном. Я не обязана сообщать СМИ подробности нашего разрыва. Нельзя было вынуждать меня выступать по национальному телевидению, заставлять плакать перед незнакомой женщиной, которая безжалостно давила, задавая один неприятный вопрос за другим. Я чувствовала, что меня использовали, подставили на глазах у всего мира.

Это интервью стало переломным моментом: где-то внутри что-то щелкнуло. Я почувствовала, как нечто темное пронзило мое тело. Словно оборотень, я превращалась в Плохого Человека.

Я верила, что именно тогда моя жизнь могла измениться в лучшую сторону, я могла нащупать точку роста, и мне не следовало откровенничать со всем миром. Тогда бы процесс исцеления шел куда лучше. Но у меня не было выбора. Казалось, никого не волновали мои чувства.

Вернувшись домой в Луизиану на праздники, я пригласила в гости нескольких друзей. Мы тусовались в гостевом домике, который я построила за нашим коттеджем, и мать страшно злилась из-за шума. Внезапно меня осенило, что я зарабатываю достаточно, чтобы не торчать в Луизиане. Я организовала нам на Новый год поездку в Лас-Вегас, и несколько ребят из моего тура присоединились к нам.

Мы отрывались в отеле Palms Casino Resort и пили. Очень много пили. Признаю, мы вели себя по-идиотски – в тот раз свобода в Городе грехов вскружила мне голову. Я была маленькой девочкой, которая очень много работала, а потом внезапно в плотном графике появилась парочка выходных – и вуаля: привет, алкоголь!

В казино приехала потусоваться и выпить Пэрис Хилтон. Я опомниться не успела, как мы с ней забрались на столы, скинули обувь и бегали по всему заведению, как сказочные идиотки. Никто не пострадал, а мы с Пэрис отлично провели время – просто отрывались, и до сих пор продолжаем так делать, когда встречаемся.

Я никого не оскорбляла, не была грубой. Простые невинные развлечения. Большинство, вероятно, нас осудит, а сегодня такое уже не вытворить, потому что все сразу достанут камеры. Но тогда, в Вегасе, мы просто валяли дурака. Я и так находилась под пристальным вниманием прессы, мне не нужны были проблемы, я лишь хотела почувствовать себя свободной и получить удовольствие от того, над чем так усердно работала и чего достигла.

Как это часто бывает в двадцать лет, после нескольких бокалов я оказалась в постели со своим другом детства, мы были знакомы всю жизнь. На третью ночь мы вусмерть напились. Я даже не все помню, но, судя по обрывочным воспоминаниям, мы валялись в гостиничном номере и допоздна смотрели фильмы – «Улыбку Моны Лизы» и «Техасскую резню бензопилой», а затем нам пришла блестящая идея: в три часа ночи отправиться в свадебную часовню. Когда мы туда заявились, перед нами женили другую пару, поэтому пришлось подождать. Да, мы стояли в очереди, чтобы сыграть свадьбу.

Меня часто спрашивали, была ли я влюблена в него. Для ясности: мы не любили друг друга. Вообще-то я была очень пьяной, и, видимо, мне было очень скучно.

На следующий день в Вегас прилетела вся моя семья. Они заявились ко мне в номер и испепелили яростным взглядом. Я пыталась прийти в себя. «Что произошло прошлой ночью? Я кого-то убила?»

– Ты вышла замуж! – они сказали это так, словно речь шла о чем-то похуже.

– Мы просто развлекались.

Но родители отнеслись к этому крайне серьезно.

– Нужно аннулировать этот брак, – заявили они. Мать с отцом придавали слишком большое значение невинному веселью. У каждого свое мнение на этот счет, но я же к этому всерьез не относилась. Я думала, что дурацкая свадьба в Вегасе – лишь повод для шуток. Но моя семья вела себя так, будто я развязала Третью мировую. Все оставшееся время в Вегасе я проплакала.

«Я виновата! Мне очень жаль. Мне не следовало выходить замуж».

Мы подписали все необходимые документы, которые мне всучили. Брак продлился 55 часов. Мне показалось странным, что мои родные так быстро и решительно вмешались. Я даже не успела пожалеть о содеянном.

Я не хотела создавать семью с тем парнем или проводить с ним всю жизнь, ничего такого. И все же родители так сильно мучили меня расспросами, что у меня чуть не вырвалось: «А может, я и правда хочу замуж!»

Практически каждый знает, каково это – в юности идти против семьи, особенно если родные все контролируют. Теперь я понимаю, что у меня была самая обычная реакция, ничего сверхъестественного. Родители почему-то давили на меня из-за того, что я сама считала безобидным. В любом случае это мое личное дело.

Моя семья была настолько против свадьбы, что я задумалась: может быть, я случайно совершила гениальный поступок. Для них крайне важно, чтобы я находилась лишь под их контролем и ни к кому больше не привязывалась.

«Что вам от меня нужно, дорогие?» Мне стало интересно. Почему кто-то посторонний может представлять для вас такую угрозу? Думаю, стоит упомянуть, что к тому моменту я их финансово обеспечивала.

Меня все спрашивали, что же я буду делать дальше. Хороший вопрос. У меня был готов ответ. Я долгое время твердила журналистам, что мне хочется побыть одной. Теперь я мечтала встретить настоящую любовь и остепениться. Я ощущала, как жизнь проходит мимо.

Мы снова отправляемся в путь. Автобусы. Стойки с костюмами. Долгие репетиции. Движения и повторения.

Этот период и так уже стал одним из самых мрачных в жизни, так еще и атмосфера самого тура была безрадостной – много потных номеров, унылое оформление и темное освещение. Именно тогда изменились и мои отношения с братом.

Работая в составе моей команды, Брайан, как и я, получал хорошую зарплату за Onyx Hotel Tour. А еще он очень помог мне с брендом Elizabeth Arden. И все же было сложно на него не обижаться, когда я отправилась в невероятно изнурительное турне, а он в это время наслаждался жизнью в Лос-Анджелесе и Нью-Йорке.

В те годы я потеряла брата из виду. Поэтому мне часто казалось, что я одновременно лишилась и Джастина, и Брайана.

Тур был удручающим. В Молине, штат Иллинойс, в конце выступления я сильно повредила колено. Я его уже травмировала ранее, на репетициях клипа на песню Sometimes с первого альбома. В этот раз все было куда хуже, у меня случилась истерика. Нам пришлось перенести всего два концерта, но я мысленно уже собирала чемоданы домой. Мне не хватало легкости и радости в жизни.

Меня удерживал Кевин Федерлайн. Это я помню лучше всего. Мы познакомились в клубе Joseph’s Cafe в Голливуде. Я сидела за столиком в конце зала. Как только я его увидела, между нами возникла связь: я почувствовала, что никакие трудности мне не страшны и я могу от всего сбежать. В ночь нашей первой встречи он несколько часов обнимал и удерживал меня в бассейне.

Таким уж он был: непоколебимый, сильный, спокойный. Помню, как мы ходили купаться, он обнимал меня в воде и не отпускал, пока я не просила, независимо от того, сколько времени это длилось. Это не про секс. Не про похоть. Это было интимно. Он держал меня столько, сколько я хотела. Делал ли кто-нибудь такое раньше? Если да, то я не помню. А было ли что-нибудь лучше?

После того, через что мне пришлось пройти с Джеем, я ни с кем не была по-настоящему вместе так долго. А пресса тем временем продолжала выбирать мне потенциального парня среди известных мужчин: членов королевской семьи, бизнесменов, моделей. Как им объяснить, что мне всего лишь было нужно, чтобы мужчина мог целый час обнимать меня в бассейне?

Знаю, что многие женщины (это и про меня) могут быть невероятно сильными, играть очень важную роль, влиять на мир, но, в конце концов, после того как мы на славу потрудились, заработали денег и позаботились об окружающих, нам хочется, чтобы нас самих кто-то крепко обнял и сказал, что все будет хорошо. Понимаю, что это звучит не сильно современно, но таковы человеческие инстинкты. Мы хотим чувствовать себя живыми, сексуальными и понимать, что мы при этом в безопасности. Именно это дал мне Кевин, и я держалась за него изо всех сил.

Вначале наши отношения были легкими и игривыми.

Кевин любил меня такой, какая я есть. Я так много времени потратила, пытаясь оправдать ожидания общества, что общение с мужчиной, который позволил мне быть именно той, кем я сама себя считала, стало просто подарком судьбы.

У Федерлайна был имидж «плохого парня». Когда мы познакомились, я была не в курсе, что у него есть малыш, а его бывшая девушка на восьмом месяце беременности и носит под сердцем их второго ребенка. Понятия не имела. Я жила в пузыре, у меня было не много близких друзей, которым можно было довериться и получить совет. Так вот, даже когда мы уже какое-то время встречались, я ни о чем не подозревала, пока кто-то не сказал: «Ты же знаешь, что у него родился еще один ребенок, верно?»

Я не поверила, но когда спросила, он подтвердил, что это правда.

Он сказал, что видится с ними раз в месяц.

«У тебя есть дети? – спросила я. – Дети? Не один, а двое?»

Меня облапошили. Я была не в курсе.

Весной 2004 года мне пришлось вернуться на работу, чтобы уложиться в сроки контрактов, хотя у меня не было никакого желания выходить на сцену. Я подумала, что, если Кевин поедет со мной, мне будет легче, и он согласился. Мы отлично проводили время в том туре, он помогал мне отвлечься от работы, которая казалась как никогда сложной. После выступлений я больше не коротала время в одиночестве в гостиничном номере. Когда мы летели домой, я предложила Кевину жениться на мне. Он сказал «нет», а затем сам сделал предложение.

Мы снимали гастрольные дневники. Изначально задумывался документальный фильм, что-то вроде «В постели с Мадонной», но после моей травмы все зарисовки превратились в архив семейных видео и вышли в формате реалити-шоу под названием Britney and Kevin: Chaotic.

Тур The Onyx Hotel был невыносим. Прежде всего, шоу было чересчур сексуальным. Джастин поставил меня в неловкое положение, причем публично, поэтому на сцене мне нужно было что-то ответить. Но это было ужасно. Я тогда ненавидела этот дурацкий тур – настолько, что молилась каждую ночь: «Боже, прошу, сделай так, чтобы я сломала руку. Сделай так, чтобы я сломала ногу. Можешь мне что-нибудь сломать?» А затем, 8 июня 2004 года, когда до завершения гастролей оставалось еще два месяца, я упала на съемках клипа на песню Outrageous, снова травмировала колено, и мне пришлось делать операцию. Оставшиеся выступления отменили. Я сразу вспомнила, как страдала во время физиотерапии колена в подростковом возрасте. Болезненный опыт. Приходилось сгибать и разгибать ноги, из-за чего я корчилась в мучительной агонии. Поэтому, когда врачи предложили мне «Викодин», я согласилась. Я не хотела снова испытывать такую боль.

Я закрылась в своей квартире на Манхэттене, улеглась в постель принцессы и, если кто-то (будь то друзья, семья или коллеги) хотел со мной поболтать, отвечала: «Оставьте меня в покое. Я не хочу ничего делать и никого видеть». И уж тем более я бы не возобновляла турне, если бы могла.

Отчасти я считала, что заслужила право самостоятельно решать, что мне делать, особенно после такого изнурительного графика. Мне казалось, что мной манипулировали и заставили слишком быстро вернуться к работе после разрыва с Джастином. Тур Onyx был ошибкой. Но в глубине души я осознавала, что надо продолжать свою работу.

Теперь я понимаю, что нужно было выдохнуть, дать себе время пережить разрыв с Джеем, прежде чем возобновлять гастроли. Музыкальная индустрия слишком жестока и неумолима. Бывает, ты каждый день проводишь в новом городе. Никакой стабильности. На гастролях покой вам только снится. Когда в 2000 году мы снимали на Гавайях специальный выпуск Britney Spears: Live and More! я поняла, что телевидение – это просто. Роскошная сфера бизнеса в отличие от гастролей.

Моя сестра тогда как раз заключила крупный контракт с Nickelodeon. Я была рада за нее. Наблюдая, как она учит текст и примеряет костюмы, я поняла, что мне бы хотелось работать в уютном мире детского телевидения. Я с удовольствием вспоминала «Клуб Микки Мауса» и осознавала, насколько там все было просто.

Я надеялась, что Кевин подарит мне стабильность, о которой я мечтала, и свободу.

Немногие тогда за нас порадовались. Нравилось мне это или нет, но я была одной из величайших знаменитостей в мире. Он вел более закрытый образ жизни. Мне приходилось защищать наши отношения.

Мы с Кевином поженились осенью. В сентябре мы устроили церемонию-сюрприз, но юристам потребовалось много времени на брачный договор, поэтому все юридические нюансы были улажены лишь спустя пару недель.

Нашу свадьбу снимал журнал People. На мне было платье без бретелек, подружки невесты были одеты в бордовые наряды. После церемонии я переоделась в розовый спортивный костюм с надписью «Миссис Федерлайн». Остальные тоже надели спортивные костюмы от Juicy Couture, потому что после церемонии мы на всю ночь отправились танцевать в клуб. Будучи замужем и подумывая о семье, я решила больше не соглашаться на то, что считала неправильным, как тур Onyx. Я отказалась от услуг менеджеров. А на своем сайте опубликовала обращение к фанатам, в котором сообщила, что планирую взять отпуск и насладиться жизнью.

«Я наконец научилась говорить “НЕТ”,– писала я, и так оно и было. – С вновь обретенной свободой люди не знают, как себя вести со мной… Мне жаль, что последние два года казалось, словно я не могу найти себе место. Наверное, потому что ТАК И БЫЛО! Теперь я понимаю, что имеется в виду, когда речь заходит о детях-звездах. Вперед, вперед, вперед – это все, что мне твердили с пятнадцати лет. Пожалуйста, не забывайте, что времена меняются, и я тоже».

Я почувствовала такое умиротворение после того, как объявила о своем намерении наконец-то взять жизнь в собственные руки.

«Теперь все изменится!» – с восторгом думала я.

Так и случилось.

Кое-что о беременности: я обожала секс и еду.

И то и другое доставляло мне нереальное удовольствие на протяжении обеих беременностей.

Больше меня ничего не радовало. Я была жутко злой. Те два года вы бы предпочли меня избегать. Мне снова хотелось быть одной. Я ненавидела все и вся. Никто, даже моя мать, не должны были находиться поблизости. Я была словно медведица, оберегающая детенышей. Любимица Америки и самая безжалостная женщина на свете.

Джейми Линн я тоже защищала. После ее жалоб на коллегу по телешоу я заявилась на съемочную площадку сказать пару ласковых той девушке. Представляю, как я выглядела: беременная и огромная, орущая на подростка (и как позже выяснилось, ни в чем не повинного): «Ты пускаешь слухи о моей сестре?» (Если та молодая актриса читает: прости, пожалуйста.)

Во время беременности я хотела, чтобы все держались от меня подальше: «Отойдите! У меня ребенок!»

Верно говорят: нельзя подготовиться к появлению детей. Это чудо. Вы создаете другое тело. Во время взросления ты часто слышишь о других: «Она беременна» или «У нее родился ребенок». Но когда проходишь через это сама, эмоции зашкаливают. Это духовный опыт – невероятно мощная связь.

Мама постоянно рассказывала о том, насколько болезненными были ее роды. Она частенько напоминала, что провела со мной в мучительных схватках много часов. Но все разные. Некоторым женщинам это дается легко. Я боялась рожать естественным путем. Когда врач предложил мне кесарево, я испытала огромное облегчение.

Шон Престон родился 14 сентября 2005 года. Сразу было видно, что это милый, добрый малыш.

Через три месяца я снова забеременела и обрадовалась, что у меня будет двое детей с такой маленькой разницей в возрасте. Тем не менее для моего организма это обернулось стрессом, да и я в то время переживала период печали и одиночества. Я чувствовала, что большая часть мира настроена против меня.

Главную опасность представляли агрессивные папарацци.

Я думала, что, если перестану появляться на публике, фотографы оставят меня в покое. Но неважно, сидела ли я дома или пыталась сходить в магазин, они меня выслеживали. Целыми днями торчали поблизости, ожидая, когда я выйду.

Журналисты не осознавали, как мне было тяжело. Временами я с катушек слетала, но в глубине души всегда старалась угождать людям. Даже в самые трудные периоды меня волновало, что подумают окружающие. Я выросла на Юге, где манеры крайне важны. Я до сих пор, обращаясь к мужчинам, говорю «сэр», а женщинам – «мэм» вне зависимости от их возраста. Мне было невероятно больно, когда ко мне относились с пренебрежением и отвращением. Где ваша элементарная вежливость?

Если я была с малышами, мой каждый шаг фиксировали. Когда я удирала на машине от папарацци с Шоном Престоном на коленях, это восприняли как доказательство моей непригодности к материнству. Нас загнали в западню в Malibu Country Mart, и, даже когда я плакала, держа сына на руках, меня не прекращали фотографировать.

Когда в Нью-Йорке я, беременная Джейденом Джеймсом, выходила из здания с Шоном Престоном на руках и собиралась сесть в машину, меня окружили фотографы. Мне сказали, что нужно обойти автомобиль и сесть с другой стороны. Что я и попыталась сделать, ослепленная тысячей вспышек и оглушенная возгласами: «Бритни! Бритни!»

Если вы посмотрите видео, а не фотографии, то увидите, что в одной руке я держала стакан воды, а в другой – ребенка, и, когда у меня подвернулась нога, я чуть не упала, но тем не менее устояла. Сгруппировавшись, я не уронила ни стакан, ни сына, который, кстати, оставался совершенно невозмутим.

«Вот почему мне нужен пистолет», – сказала я на камеру, что, вероятно, не сыграло мне на руку. Но я была не в состоянии мыслить здраво. Журналам, казалось, нравились фотографии, которые можно было опубликовать под заголовками «Бритни Спирс стала ОГРОМНОЙ!», «Посмотрите, она без макияжа!» Словно это были какие-то грехи, будто своим набором веса я причинила им зло или предала. Разве я обещала всю жизнь оставаться в теле семнадцатилетней?

Когда Шон Престон был маленьким, Кевин стал усерднее работать над собственной музыкой. Он захотел сделать себе имя, и я этому способствовала. Он много записывал, это стало его страстью. Иногда я заглядывала в студию, где он работал, – она больше напоминала клуб. Еще на входе можно было учуять запах травки. Они с парнями были под кайфом, создавалось ощущение, что я мешаю. Я была лишней, меня сюда не приглашали.

Я не выносила дым от марихуаны. Меня от него тошнило. А еще я не так давно родила ребенка и снова была беременна, так что тусоваться весь день я не могла. Поэтому я практически никуда не ходила. Не то что бы это давалось с трудом. У меня был красивый дом – просто мечта. Мы наняли замечательного шеф-повара, правда, пользоваться его услугами часто мы не могли – слишком дорогое удовольствие. Но однажды, съев что-то, что он приготовил, я воскликнула: «Боже, это самое вкусное, что я когда-либо пробовала, ты можешь жить с нами? Я тебя обожаю!»

Я не шучу – я его любила. И была благодарна за любую дополнительную помощь по дому.

«Может быть, так у всех супружеских пар, – думала я, пока мы с Кевином все больше и больше отдалялись. – Нужно позволять друг другу быть немного эгоистичными. Он впервые познал славу на вкус. Пусть насладится ею».

Я старалась себя поддержать: «Он мой муж. Нужно его уважать, принимать на более глубинном уровне, чем человека, с которым просто встречаешься. Он отец моих детей. Сейчас он ведет себя иначе, но, раз он стал другим, возможно, его поведение снова изменится. Мне говорят, что он планирует расстаться со мной, даже несмотря на малышей (как он поступил с матерью своих первых двоих детей, когда они были еще младенцами), да никогда! У нас все будет иначе, не так, как в его прошлом браке».

Придумывая эти оправдания, я лгала прежде всего себе – категорически отрицала, что он меня бросит. Я полетела в Нью-Йорк, чтобы с ним увидеться. Он редко выходил на связь, и я подумала, что нужно провести некоторое время вместе, всей семьей. Оказавшись в городе, я поселилась в хорошем отеле и предвкушала встречу с мужем.

Но он не захотел меня видеть. Он будто делал вид, что меня не существует. Его менеджер, много лет работавший в моей команде, тоже не стал со мной встречаться. Теперь он сотрудничал с Кевином, и, похоже, со мной было покончено.

«Черт, серьезно?» – недоумевала я.

Я думала только о том, как добраться до Кевина и спросить, что происходит. Я хотела сказать: «Когда ты сюда уезжал, мы обнялись. Ты меня поцеловал. Что происходит? Что случилось?»

Я подозревала, что что-то не так, и замечала, как он меняется, особенно после того, как о нем начали писать и он поверил в себя. Однажды он очень поздно пришел домой и рассказал, что был на вечеринке: «Там был Джастин Тимберлейк! А еще Линдси Лохан!»

«Думаешь, мне есть дело до твоей дурацкой вечеринки? – подумала я. – Ты хоть представляешь, на скольких таких вечеринках побывала я? Со многими из них я знакома дольше, чем с тобой. Знаешь, через что мне пришлось пройти за годы, проведенные с Джастином? Нет, ты ничего не знаешь». Конечно, вслух я ничего не сказала, но мне очень хотелось выговорить все и даже больше.

Слава и власть вскружили Кевину голову. Я много раз видела, как популярность и деньги губят людей, и теперь наблюдала, словно в замедленной съемке, как это происходит с Кевином. По моему опыту, когда на большинство людей, особенно на мужчин, обрушивается такое внимание, это начало конца. Сами-то они в восторге. Только на них это губительно сказывается.

Некоторые знаменитости неплохо справляются со славой. Они перспективны, они получают удовольствие, когда ими восхищаются, но не теряют голову. Такие люди знают, к чьему мнению стоит прислушиваться, а чье – игнорировать. Получать награды и статуэтки – круто, и это чувство в самом начале (первые пару лет, когда стал известным) не передать словами. Мне кажется, некоторые кайфуют от славы.

Но только не я. Первые два-три года все было отлично, но каково было мне настоящей? В школе я была баскетболисткой. Чирлидингом не занималась, туда меня не тянуло. Я обожала играть в мяч.

Но вот слава… Этот мир нереален, друзья мои. Он. Не. Настоящий. Ты принимаешь правила игры, ведь благодаря им ты сможешь оплатить счета всей семьи и тому подобное. Но, на мой взгляд, мир шоу-бизнеса лишен черт реальности. Думаю, именно поэтому у меня появились дети.

Мне безумно нравились награды и прочие атрибуты жизни знаменитости. Но все они временны. По-настоящему я люблю пот на полу во время репетиций, играть в мяч и пытаться забросить его в корзину. Мне нравится работать. Нравится тренироваться. В этом гораздо больше аутентичности иценности.

Я завидую тем, кто знает, как заставить славу работать на себя, потому что я ее избегаю. Я очень стесняюсь. Дженнифер Лопес, например, с самого начала казалась мне человеком, который прекрасно справляется с ролью знаменитости, – она умеет потворствовать интересу людей к своей персоне, но при этом вовремя дистанцироваться. Она хорошо справляется и всегда ведет себя достойно.

В отличие от Кевина. Признаться честно, я тоже в этом не сильна. Я часто нервничаю. С возрастом все больше избегаю любого внимания – возможно, потому, что когда-то мне было очень больно.

Во время той непростой поездки в Нью-Йорк я должна была понять, что моему браку конец, но я все еще мечтала его спасти. Позже Кевин перебазировался в другую студию, на этот раз в Лас-Вегасе. Я отправилась туда в надежде поговорить с ним. Когда я его увидела, он был побрит наголо: готовился снимать обложку для своего альбома и все время торчал в студии. Кевин, дай бог ему здоровья, всерьез решил, что он теперь рэпер.

И вот я объявилась в Вегасе с Шоном Престоном, беременная Джейденом Джеймсом, переживающая за мужа. Он пытался добиться чего-то, но все, казалось, в нем сомневались. Я знала, каково это, и сочувствовала ему. Страшно обнажить душу и представить всем свое творчество. Очень важно в себя по-настоящему верить, даже если мир заставляет сомневаться в себе. Но еще я считала, что Кевину следовало чаще проводить время со мной. Я любила нашу маленькую семью всем сердцем. Я вынашивала его детей и многим жертвовала. Практически отказалась от собственной карьеры и сделала все, чтобы наша жизнь стала возможной.

Я оставила Шона Престона в отеле с няней и пришла на съемочную площадку. Мне снова сказали, что муж не хочет меня видеть. Позже он заявил, что это неправда и он никогда бы так не поступил. Но охранники, которые когда-то работали в моем же доме, стояли у дверей и не пускали меня. Создавалось ощущение, что на съемочной площадке меня все избегали.

Я заглянула в окно и увидела группу веселящихся молодых людей. Площадку превратили в ночной клуб. Кевин и другие актеры курили травку и выглядели счастливыми.

Я почувствовала себя чужой. Некоторое время я наблюдала за происходящим, меня никто не заметил. Затем я сказала охраннику: «Что ж, отлично», развернулась и поехала в отель.

Опустошенная, я сидела в номере, и вдруг в дверь постучали.

Я открыла и увидела одного из старых друзей брата – Джейсона Травика. Он слышал, что произошло.

«Как ты?» Казалось, его и правда волновало, что я отвечу.

Интересно, когда меня в последний раз об этом спрашивали?

12 сентября 2006 года, прямо перед первым днем рождения Шона Престона, на свет появился Джейден Джеймс. Он с первых минут жизни был невероятно счастливым ребенком.

Родив сыновей, я почувствовала такую легкость и невесомость, словно стала птицей или перышком и могла упорхнуть.

Мое тело казалось мне невероятным. «Я что, снова стала тринадцатилетней?» – думала я. У меня больше не было живота.

Одна из моих подруг сказала: «Ого, ты такая худая!»

Да я просто два года ходила беременной.

После рождения малышей я почувствовала себя совершенно другим человеком. Я была в замешательстве.

С одной стороны, я внезапно стала влезать в свою старую одежду. Когда я примеряла вещи, они сидели отлично! Я снова полюбила наряжаться, что стало для меня откровением. Я подумала: «Черт возьми! Какое тело!»

С другой стороны, когда дети находились во мне, я радовалась, что они в безопасности. Я впала в небольшую депрессию, когда поняла, что больше не могу оберегать их внутри своего тела. Они казались такими уязвимыми в мире папарацци и таблоидов. Я хотела, чтобы они вернулись обратно, чтобы мир не мог до них добраться.

«Почему Бритни так боится камер, когда она с Джейденом?» – гласил один из заголовков.

После рождения второго сына мы с Кевином стали тщательно прятать детей – настолько, что люди задавались вопросом, почему нигде не публиковали фотографии Джейдена. Думаю, если бы кто-нибудь хотя бы на секунду задумался, возможно, догадался бы о причинах. Но никого это не интересовало. Пресса и общество вели себя так, будто я была обязана позволить фотографировать своих маленьких сыновей. Причем тем же, кто пытался преподносить меня жутко толстой.

Первое, что я делала после родов, – смотрела в окно, чтобы посчитать численность противника на парковке. Казалось, каждый раз, когда я отодвигала занавеску, их становилось все больше. Машин всегда было много, что тоже представляло опасность. Когда я осознавала, сколько человек собралось сфотографировать моих детей, у меня кровь стыла в жилах. Поскольку на кону стояли огромные деньги – гонорары за фотографии – папарацци стремились сделать снимки мальчиков любой ценой.

Мои сыновья были такими крошечными. Мне нужно было обеспечить их безопасность. Я боялась, что вспышки и крики могут их напугать. Нам с Кевином пришлось придумать, как накрыть их так, чтобы они могли нормально дышать. Мне самой и без всяких одеял не хватало воздуха.

В тот год я не стремилась давать интервью, но все же сделала одно исключение для Мэтта Лауэра из Dateline. Он сказал, что люди задавали много вопросов, в том числе: «Плохая ли Бритни мама?» Правда, он не уточнил, кто это спрашивал. Видимо, все. Он поинтересовался, что нужно сделать, чтобы папарацци оставили меня в покое. Лучше бы он узнал у них – я бы пошла на все.

К счастью, мой дом был надежным убежищем. Несмотря на проблемы в отношениях, мы с Кевином построили невероятный дом в Лос-Анджелесе, прямо рядом с особняком Мела Гибсона. Актриса, исполнявшая роль Сэнди в «Бриолине», тоже жила неподалеку. При встрече я кричала ей: «Здравствуйте, Оливия Ньютон-Джон! Как поживаете?»

Это был дом нашей мечты. У нас в бассейне была горка. У детей была песочница, полная игрушек, и они могли строить замки. На участке даже был миниатюрный игровой домик со ступеньками, лестницей и небольшой верандой. И мы без конца добавляли что-то новое.

Мне не нравились деревянные полы, поэтому я выбрала мрамор – обязательно белый.

Дизайнер интерьера был категорически против. Он сказал: «Мраморные полы очень скользкие, и, если упасть, будет больно».

«Я хочу мрамор! – кричала я. – Мне нужен мрамор».

Это же мой дом, я вила свое гнездышко. Получалось чертовски красиво. Но, думаю, уже тогда я понимала, что веду себя странно.

Я родила двух малышей подряд. У меня бушевали гормоны. Я была жутко злой и невероятно авторитарной. К появлению детей я отнеслась крайне серьезно. В попытках сделать наш дом идеальным я впадала в крайности. Оглядываясь назад, я думаю: «Боже, я вела себя ужасно». Простите меня все, кто работал над нашим домом. Я слишком увлеклась.

К нам пришел художник и расписал стены в комнатах сыновей: он нарисовал невероятные картины, изобразив маленьких мальчиков на Луне. Я отдавалась процессу по максимуму.

Я мечтала иметь детей и растить их в уютной обстановке. Они казались мне идеальными, красивыми, я и мечтать о таких не могла. Я хотела положить к их ногам весь мир, всю Солнечную систему.

Я начала замечать за собой признаки гиперопеки, когда поняла, что первые два месяца жизни Джейдена не давала его на руки своей матери. Но и после этого я позволяла ей подержать внука всего пять минут. Потом сразу забирала. Мне казалось, это слишком долго. Теперь я все осознаю. Нельзя было так себя вести.

Думаю, когда я впервые увидела детей, произошло то же, что и после разрыва с Джастином – история с Бенджамином Баттоном. Я помолодела. Став молодой матерью, я сама в каком-то смысле превратилась в дитя. Часть меня была очень требовательной взрослой женщиной, настаивающей на белом мраморе, а другая – непосредственным ребенком.

С одной стороны, дети исцеляют. Ты вдруг становишься не таким осуждающим и предубежденным, каким был раньше. Малыши невинны и полностью от тебя зависят. Наконец приходит осознание, что каждый когда-то был ребенком, хрупким и беспомощным. С другой стороны, мне было очень сложно психологически. Когда родилась Джейми Линн, я тоже испытала подобное. Я так ее любила и так переживала, что отчасти сама в нее превратилась. Когда ей исполнилось три года, часть меня тоже будто превратилась в трехлетнюю малышку.

Я слышала, что такое иногда случается с родителями, особенно если у них есть детские травмы. Когда ваши дети достигают того возраста, в котором вы пережили непростой период, вы эмоционально проживаете его заново.

К сожалению, в нулевые было не принято заботиться о психическом здоровье так, как сейчас. Я надеюсь, все молодые мамы, которые это читают и испытывают трудности, как можно раньше обратятся за помощью и направят свои чувства на что-то более благотворное и исцеляющее, чем полы из белого мрамора. Теперь я понимаю, что у меня проявлялись практически все симптомы послеродовой депрессии: грусть, тревога, усталость. Сразу после родов добавились путаное мышление и одержимость безопасностью детей – последняя усиливалась по мере того, как к нам росло внимание прессы. Быть молодой мамой и так сложно, что уж говорить о том, когда твою жизнь рассматривают под микроскопом.

Поскольку Кевина долго не было рядом, никто, за исключением всех папарацци Америки, не видел, как у меня ехала крыша.

Первые несколько месяцев после рождения Джейдена прошли как в тумане. Я завела собаку. Фелиция то появлялась, то исчезала из моей жизни.

Во время беременности вторым сыном я перекрасилась в черный. В попытках осветлить волосы они стали фиолетовыми. Мне пришлось пойти в салон красоты, чтобы мне привели голову в порядок, и получился натуральный коричневый оттенок. Потребовалась целая вечность, чтобы все исправить. У меня почти во всем было так. В жизни, мягко говоря, творился хаос: разрыв с Джеем и изнурительный тур Onyx, женитьба на том, кого все считали неподходящей партией, попытка стать хорошей матерью в браке, который рушился на глазах.

Но в студии я всегда чувствовала себя счастливой и продуктивной. Записывая альбом Blackout, я обрела свободу. Работая с потрясающими продюсерами, я смогла поэкспериментировать. Нэйт Хиллс, взявший псевдоним Danja, больше увлекался танцами и электронной танцевальной музыкой, чем попсой. Он познакомил меня с новым звучанием, и мне удалось продемонстрировать разные возможности своего голоса.

Мне нравилось, что никто не мудрил, и я могла спокойно сказать, что мне нравится, а что нет. Я точно знала, чего хочу, и многое из того, что предлагали, мне было интересно. Так классно приходить в студию, слушать невероятную музыку и записывать под нее вокал. Несмотря на свою репутацию в тот период, я была рада снова работать и вся отдавалась процессу. Но то, что происходило за пределами студии, меня расстраивало.

Папарацци, словно зомби, стремились проникнуть в мою жизнь. Они взбирались по стенам и фотографировали через окна. Их попытки проскользнуть в здание студии и незаметно выбраться напоминали военные операции. Это было ужасно.

Мой агент Тереза Ла Барбера Уайтс, которая тоже была матерью, сделала все, чтобы мне помочь. В одной из наших студий она поставила детские качели, что, на мой взгляд, очень мило.

Альбом стал своего рода боевым кличем. После долгих лет застенчивости и попыток угодить маме с папой пришло время сказать: «Пошли вы на хер». Я стала работать по-новому. Например, сама начала снимать видео. Мы с подругой ходили в бары, она брала камеру – так и получился клип на песню Gimme More.

Для ясности: я не говорю, что горжусь этим творением. Это, безусловно, худшее, что я когда-либо снимала в своей жизни. Результат мне вообще не понравился – вышло ужасно безвкусно. Мы потратили всего три тысячи долларов на съемки. Но несмотря на то, что клип получился из рук вон плохим, задумка сработала. И чем больше я начинала сама что-то пробовать, тем больше интересных людей обращали на меня внимание и хотели сотрудничать. В итоге благодаря воле случая я познакомилась с потрясающими личностями.

Записывать Blackout было куда проще и приятнее, чем все, что я делала до этого. Получалось очень быстро. Я приходила в студию и, пробыв там около получаса, уходила домой. Это выходило ненамеренно – просто нужно было все делать оперативно. Если я проводила в одном месте слишком много времени, папарацци снаружи множились, как призраки в игре Pac-Man. Механизм выживания заключался в том, чтобы приехать в студию и покинуть ее как можно быстрее.

Во время записи Hot as Ice в студии присутствовало шесть рослых парней. Пока они молча слушали, как я пела, я осознала, что это один из самых духовных моментов в моей жизни. Мой голос никогда не звучал так высоко. Я два раза исполнила песню и уехала. Даже напрягаться не пришлось.

Хоть создание Blackout приносило удовольствие, жизнь продолжала испытывать меня на прочность. Ни одной спокойной минуты. Мне нужно было куда больше себя ценить тогда. Это было трудное время практически во всех смыслах, но с творческой точки зрения оно было великолепным. В своем сознании я выросла как артист.

Во время работы над альбомом Blackout мой адреналин зашкаливал. Мне довелось записываться в лучших студиях. Классное было время.

К сожалению, когда личная жизнь не ладится, это сказывается на других сферах и многое портит. Мне жаль, что в моей семье было немало проблем, но я по-прежнему горжусь этим альбомом. Некоторые артисты говорят, что он повлиял на их творчество, а фанаты называют его своим любимым.

Тогда о Кевине много писали в прессе, и можно было подумать, что он только что выиграл турнир Большого шлема в Мировой серии. Я его не узнавала. Его попросили сняться в рекламе Суперкубка для Nationwide. В ролике он, по сути, высмеивал самого себя, сыграв работника фастфуда, мечтающего стать звездой. После того как он получил это предложение, я практически его не видела. Словно он был слишком крут, чтобы снизойти до разговора со мной. Он всем рассказывал, что отцовство – лучшее, что случалось в его жизни. А так и не скажешь. Горькая правда заключается в том, что его постоянно не было рядом.

Я правда очень хотела замуж за Кевина. Посмотрите на мои свадебные фотографии, у меня все на лице написано: я была сильно влюблена и готова к началу нового этапа в жизни. Я хотела детей от этого мужчины. Уютный дом. Хотела состариться вместе с ним.

Адвокат сказал, что, если я не подам на развод, это сделает Кевин. Выяснилось, что он не спешил лишь потому, что чувствовал себя виноватым. Он знал, что, если заявление подам я, это сыграет на пользу его репутации. Адвокат убедил меня, что Кевин в любом случае со мной разведется. Мне внушили, что будет лучше, если я сделаю это первая – тогда смогу избежать унижений.

Естественно, я не хотела позориться и в начале ноября 2006 года, когда Джейдену было всего два месяца, заполнила необходимые бумаги. Мы с Кевином оба запросили полную опеку над мальчиками. Только вот я не могла понять, почему он настаивал, чтобы я оплатила его счета за юридические услуги. Поскольку официально развод инициировала я, в прессе на меня возложили ответственность за разрушение молодой семьи.

СМИ как с цепи сорвались. Наверное, это пошло на пользу альбому Кевина, который вышел за неделю до объявления о разводе. Меня же смешали с грязью. Некоторые, конечно, пытались оказать поддержку, но получалось жестоко по отношению к Федерлайну, отчего было не легче.

В том же месяце я выступала на American Music Awards. Пока я ждала своего выхода за кулисами, на сцене Джимми Киммел произносил монолог, в котором назвал Кевина «первым в мире чудом, не ставшим хитом». Разыграли миниатюру, посадили похожего дублера в ящик, погрузили в пикап и выбросили в океан.

Но речь шла об отце моих маленьких сыновей. Насилие по отношению к нему меня тревожило. А публика веселилась. Я не знала, чего ожидать, и была в замешательстве. Я вышла на сцену и вручила награду Мэри Джей Блайдж, но потом вернулась за кулисы и дала всем понять, что совсем не ожидала подобного и не оценила жеста. Мне казалось, в разгар битвы за опеку над детьми такое отношение к моему бывшему мужу не пойдет мне на пользу. Все словно были в восторге от новости о нашем разводе – все, кроме меня. У меня не было желания праздновать.

Оглядываясь назад, я понимаю, что и Джастин, и Кевин были очень умны. Они знали, что делают, а я шла у них на поводу.

В этом заключается особенность индустрии. Я не знала, по каким правилам играть. Не умела себя подать. Я плохо одевалась – черт возьми, не буду скрывать, у меня и сейчас с этим проблемы. Но я работаю над собой. Пытаюсь. И, несмотря на все недостатки, я хороший человек. Теперь я понимаю, что в этой игре нужно быть достаточно умной, жесткой и осмотрительной. Я была совершенно невинна, растерянна. Я стала матерью-одиночкой двух маленьких мальчиков – у меня не было времени поправлять прическу перед выходом к полчищу фотографов.

Я была молода и совершала много ошибок. Но скажу так: я не интриганка. Я просто была глупа.

Кое-что Джастин и Кевин все же уничтожили. Раньше я доверяла людям. Но после тех расставаний перестала.

Одной из тех, кто проявил ко мне доброту, когда я больше всего в этом нуждалась, была Пэрис Хилтон. Большая часть Америки пренебрежительно воспринимала ее лишь как тусовщицу, а я считала ее элегантной. Только вспомните, как она позировала на красных дорожках и вскидывала бровь, когда кто-то ей грубил.

Она видела, что я страдаю от разрыва отношений, причем с детьми на руках, ей стало меня жаль. Она приехала ко мне домой, поддержала и была невероятно милой. Если не считать того вечера в Вегасе с Джейсоном Травиком, мне казалось, что уже много лет никто не был так добр по отношению ко мне. Она вытаскивала меня из дома. Благодаря ей я впервые за долгое время решила повеселиться.

Какое-то время мы с Пэрис ходили на вечеринки. Но давайте проясним: они никогда не были настолько отвязными, какими их выставляла пресса. Порой я вообще никуда не ходила. Когда дети находились дома под должным присмотром квалифицированного персонала, я выбиралась на несколько часов, задерживалась допоздна и выпивала, как любой нормальный человек в двадцать с небольшим. Но в свой адрес я слышала лишь, что я худшая мать на свете и ужасный человек. Таблоиды не стеснялись в выражениях: «Она шлюха! Она наркоманка!»

У меня никогда не было проблем с алкоголем. Я любила выпить, но не уходила вразнос. Знаете, какой препарат я предпочитаю? Единственное, что употребляла, кроме выпивки? Аддералл – амфетамин, который дают детям с СДВГ. Он дарил мне ощущение легкого кайфа, но гораздо больше я обожала то, что благодаря ему несколько часов я чувствовала себя менее подавленной. Это единственный препарат, который оказывал на меня тот же эффект, что и антидепрессанты, и я правда нуждалась в чем-то подобном.

Тяжелые наркотики меня никогда не интересовали. Я видела, как многие в музыкальном бизнесе их принимали, но это не для меня. Там, где я росла, в основном пили пиво, а я по сей день не люблю пить дорогое вино, потому что оно обжигает горло. Я и травку не люблю, за исключением того вечера в Нью-Йорке, когда я сломала каблук. Даже если я просто стою рядом с тем, кто курит, начинаю ловить кайф, становлюсь медленной и тупею. Ненавижу это состояние.

Знаете, что мы с Пэрис и Линдси Лохан натворили в тот якобы сумасшедший вечер, который все так бурно обсуждали? Мы напились. И все!

Мы тогда жили в доме на побережье, мама осталась присматривать за детьми, а я поехала развлечься с Пэрис. Мы выпивали, дурачились, эмоции зашкаливали. Было приятно провести время с подругами и отдохнуть. В этом не было ничего плохого.

Под конец, довольная ночными приключениями и все еще немного пьяная, я вернулась домой. Мать не спала. Когда я вошла, она стала кричать, и мы сильно поссорились.

Она уверяет, что это из-за того, что я пришла пьяная.

Она права. Я заявилась домой в таком состоянии. Но разве я нарушила какое-то строгое правило в нашей семье? В тот вечер я попросила ее посидеть с детьми, чтобы я могла со спокойной душой отдохнуть и дети не видели свою мать в нетрезвом виде.

Я сгорала со стыда. Я стояла там, шатаясь, и думала: «Что ж. Видимо, мне запрещено веселиться».

Мама всегда заставляла меня чувствовать себя плохой или виноватой в чем-то, хотя я много работала, чтобы быть хорошим человеком. Моя семья всегда относилась ко мне так, словно я плохая. Та ссора стала поворотным моментом в моих отношениях с матерью. У нас не получалось общаться как раньше. Мы пытались, но не вышло.

Независимо от того, сколько у меня было поклонников по всему миру, родители, похоже, никогда не считали, что я чего-то стою. Как можно так обращаться со своим ребенком, когда он переживает развод, одинок и потерян?

Нельзя лишать человека милосердия в трудную минуту, особенно когда не можешь дать столько же хорошего, сколько берешь сам. Когда я стала отвечать им и даже возражать (видит Бог, они были далеки от идеала), им это очень не понравилось. Но они по-прежнему имели надо мной огромную эмоциональную власть.

Все, что рассказывают о том, каково это – быть родителем, в моем случае оказалось правдой. Мальчики подарили моей жизни смысл. Меня потрясло то, сколько чистой и безоговорочной любви я испытывала к этим крошечным созданиям.

Но все же быть матерью, находясь под большим давлением и дома, и за его пределами, оказалось гораздо, гораздо сложнее, чем я ожидала.

Перестав видеться с друзьями, я начала себя странно вести. Я знаю, что мне нужно было сосредоточиться на материнстве, но мне было трудно изо дня в день сидеть и играть с ними – привыкнуть, что родительство выходит на первый план. Я чувствовала себя потерянной. Меня постоянно старались в чем-то обличить. Я не знала, куда идти и что делать. Может, стоило вернуться домой в Луизиану, найти дом, обнесенный высоким забором, и спрятаться?

Тогда я не понимала, но осознаю сейчас: у меня отняли все атрибуты нормальной жизни. Я не могла выйти из дома так, чтобы моментально не попасть на первые полосы газет, не имела права совершать ошибки, свойственные молодой матери двоих детей, и потеряла доверие к своему окружению. У меня не было свободы, я не чувствовала себя в безопасности. Вдобавок ко всему я страдала, как выяснилось гораздо позже, тяжелой послеродовой депрессией. Признаюсь, я боялась, что не смогу жить, если ситуация не изменится.

Пока все делали, что хотели, за мной следили со всех сторон. Джастин и Кевин могли заниматься сексом и скурить хоть всю травку в мире, и никто им и слова бы не сказал. Я же пришла домой после вечера, проведенного в клубе, и моя родная мать спустила на меня всех собак. Я боялась за каждый свой шаг. Моя семья парализовала меня.

Я тянулась к любому, кто мог бы вмешаться и стать буфером между мной и родными, особенно к тем, кто звал меня на вечеринки и позволял на время передохнуть от пристального внимания и контроля, под которыми я находилась. Не все из них хорошо себя проявили в долгосрочной перспективе, но я отчаянно нуждалась в помощи, особенно тех, кто сам ее предлагал и мог держать меня на расстоянии от родителей.

Пытаясь получить полную опеку над сыновьями, Кевин убеждал всех, что я слетела с катушек. Он говорил, что мне вообще больше не следует рожать.

Когда я об этом узнала, подумала: «Это абсурд. Наверняка это лишь для таблоидов». Когда читаешь о ссорах женатых знаменитостей, никогда не знаешь, что у них происходит на самом деле. Уверена, многое из написанного – разного рода уловки, которые скармливают репортерам в попытке получить опеку. Поэтому я просто ждала, пока Федерлайн вернет мне мальчиков. Но он не только их не привозил обратно, но и не позволял мне видеться с ними неделями.

В январе 2007 года тетя Сандра умерла после долгой и тяжелой борьбы с раком яичников. Она была мне как вторая мать. Я в жизни не плакала так горько, как на похоронах у ее могилы.

Возвращение к работе казалось мне немыслимым. Однажды, как раз в тот период, мне позвонил один популярный режиссер и рассказал о проекте, над которым работал. «У меня есть для тебя роль, – сказал он. – По-настоящему мрачная».

Я отказалась, потому что считала, что это плохо отразится на моем психическом здоровье. Но, узнав об этом персонаже, я заинтересовалась и стала представлять, каково это быть ею.

Внутри меня уже давно сгущалась тьма. Однако внешне я старалась соответствовать ожиданиям людей, продолжала вести себя так, как они хотели, – была милой и красивой. Но к тому моменту мой защитный слой стерся, от него ничего не осталось. Я была как оголенный провод.

В феврале, когда я уже несколько недель не видела мальчиков, вне себя от горя, я поехала их навестить. Но Кевин меня не впустил. Я умоляла его. Джейдену Джеймсу тогда было пять месяцев, а Шону Престону – год и пять. Я представляла себе их удивление и непонимание, где же мама. Я воображала, как они задаются вопросом, почему я не хочу быть рядом. Я готова была выбивать двери тараном, лишь бы добраться до них. Я не знала, что делать.

За всем этим наблюдали папарацци. Словами не описать унижение, которое я чувствовала. Меня загнали в угол. Журналисты следовали за мной по пятам, ожидая, пока я выкину нечто такое, что они смогут сфотографировать и продать.

Тем вечером я дала им повод. Я отправилась в парикмахерскую, взяла машинку для стрижки и побрилась налысо.

Всех это порядком позабавило. Посмотрите, да она же сумасшедшая! Даже моим родителям было за меня стыдно. Но никто, похоже, не понимал, что я просто обезумела от горя. У меня забрали детей.

С бритой головой меня все боялись, даже мать. Никто со мной не разговаривал, потому что я была уродкой.

Мои длинные волосы нравились людям – я это понимала. А еще знала, что многие парни считают, что длинные волосы – это сексуально.

Бритьем головы я сказала миру: «Пошли вы на хер. Хотите, чтобы я была для вас красивой? Черта с два. Хотите, чтобы я была хорошей? Хрен вам. Хотите, чтобы я выглядела как девушка мечты? Да на хер вас». Я слишком долго была примерной девочкой. Вежливо улыбалась, когда ведущие телешоу косились на мою грудь, когда американские родители обвиняли меня в развращении детей из-за того, что я посмела надеть укороченный топ, когда менеджеры снисходительно похлопывали меня по плечу и сомневались в моей карьере, хотя я продала миллионы альбомов, когда моя семья вела себя так, словно я – исчадие ада. Мне просто надоело.

В конце концов, мне стало все равно. Я хотела лишь одного – увидеть своих мальчиков. Мне больно вспоминать о часах, днях и неделях, проведенных вдали от них. Самым сокровенным моментом в жизни был сон с детьми. Я ощущала невероятную близость к Богу, когда дремала со своими драгоценными малышами, нюхала их волосы, держала за крохотные ручки.

Я страшно разозлилась. Думаю, многие женщины меня понимают. Моя подруга однажды сказала: «Если бы кто-то забрал моего ребенка, я бы не просто побрилась. Я бы сожгла этот город дотла».

Те недели без детей я психовала, всякий раз слетая с катушек. Я не понимала, как о себе позаботиться. Из-за развода мне пришлось оставить дом, который я любила, и жить в каком-то коттедже в английском стиле в Беверли-Хиллз. Папарацци кружили с особым возбуждением, как акулы, почуявшие кровь.

Когда я впервые побрила голову, это ощущалось, как религиозный ритуал. Я жила на уровне чистого бытия.

Когда я решила выйти в свет, купила семь коротких париков. Своих сыновей я видеть не могла, остальных людей – просто не хотела.

Через несколько дней после того как я побрилась, моя кузина Алли отвезла меня к Кевину. Я решила, что на этот раз папарацци ничего не увидят. Но кто-то все-таки предупредил одного из фотографов, а тот позвонил своему приятелю.

Когда мы остановились на заправке, они подошли ближе. Меня снимали на видео через окно, фотографировали со вспышкой на огромную камеру, пока я с разбитым сердцем сидела на пассажирском сиденье и ждала возвращения Алли. Один задавал вопросы: «Как дела? У тебя все в порядке? Я о тебе беспокоюсь».

Мы поехали к Кевину. Папарацци следовали за нами, фотографируя, как меня снова не пустили внутрь, как прогнали, не дав увидеть собственных детей.

Мы отъехали от дома Кевина и остановились, чтобы решить, что делать дальше. Операторы снова возникли у моего окна.

– Все, что я хочу, Бритни, все, что планирую сделать, – задать тебе несколько вопросов, – сказал один из них с ужасно злым лицом. Он не спрашивал, можно ли со мной поговорить. Он ставил перед фактом. – После этого я оставлю тебя в покое.

Алли уговаривала мужчин уйти:

– Пожалуйста, ребята. Не надо. Пожалуйста…

Она была очень вежлива и умоляла так, словно просила сохранить нам жизнь, именно так это выглядело со стороны.

Но они не прекращали нас доставать. Я заорала.

Им понравилась моя реакция. Один из парней не собирался уходить, пока не получит желаемое. Он продолжал ухмыляться, задавал мне одни и те же мерзкие вопросы, снова и снова, пытаясь снова вывести меня на реакцию. В его голосе было столько уродства, никакой человечности.

Это один из худших моментов в моей жизни, он еще долго меня преследовал в воспоминаниях. Разве нельзя было отнестись ко мне по-человечески? Разве он не мог уйти? Он не захотел. Продолжал наседать. Снова и снова интересуясь, что я чувствую, не имея возможности видеться с детьми. И ухмылялся.

Наконец мое терпение лопнуло.

Я схватила первое, что попалось мне под руку, – зеленый зонтик – и выскочила из машины. Я не собиралась его бить, потому что даже в подобных ситуациях я не выбрала бы насилие. Я врезала по тому, что подвернулось следующим, – по его машине.

Жалкое зрелище. Зонт. Им и навредить толком не получится. Это был отчаянный шаг отчаявшегося человека.

Мне было стыдно за то, что я сделала, и я отправила в фотоагентство записку с извинениями, упомянув, что претендовала на роль в мрачном фильме и пыталась вжиться в образ (это правда), что была не в себе (в чем тоже не солгала).

Позже этот папарацци скажет в интервью в одном документальном фильме: «У нее выдался не самый лучший вечер… Чего не скажешь о нас, потому что нам заплатили за снимки».

Мой муж Хесам[10] говорит, что красивые девушки бреются не просто так. По его словам, это их выбор – не загонять себя в рамки традиционной красоты. Он пытается поддержать меня. Ему жаль, что мне все еще больно.

У меня было такое чувство, будто я хожу по краю обрыва.

Через некоторое время после того, как я побрила голову, я поехала домой к Брайану в Лос-Анджелес. Там были его подруги из Миссисипи и моя мама. Она старалась не смотреть на меня, потому что я была некрасива. Это лишний раз доказывало, что мир заботит только ваш внешний вид, даже если вы страдаете и морально находитесь на самом дне.

Той зимой мне сказали, что, если я лягу в клинику на реабилитацию, это поможет мне вернуть опеку. Поэтому, несмотря на то что с гневом и горем у меня было куда больше проблем, чем со злоупотреблением психотропами, я согласилась. Когда я приехала, в клинике был мой отец. Он сел напротив, но через три стола. И сказал:

– Ты позорище.

Оглядываясь назад, я думаю: «Почему я не позвонила Большому Робу, чтобы тот мне помог?!» Мне и так было стыдно и неловко, а тут еще мой отец сказал, что я его позорю. Это все равно что стегать мертвую лошадь. Он обращался со мной, как с собакой, уродливой псиной. Меня никто не поддерживал. Я была страшно одинока. Думаю, одним из положительных моментов реабилитации было то, что я ступила на путь выздоровления. Я была полна решимости извлечь максимальную выгоду из этой мрачной ситуации.

Когда меня выписали, я смогла получить временную опеку пополам с Кевином благодаря замечательному адвокату. Но наше противостояние было в разгаре, пожирая меня живьем.

Альбом Blackout, гордость моей карьеры, вышел в 2007 году, прямо перед Хеллоуином. В рамках его продвижения я должна была исполнить Gimme More на VMA. Мне не хотелось, но команда настаивала, чтобы я продемонстрировала миру, что со мной все в порядке.

Единственная проблема: я была не в порядке.

В тот вечер все пошло наперекосяк. Возникла проблема с костюмом и нарощенными волосами. Накануне я почти не спала. У меня кружилась голова. Прошло меньше года с тех пор, как я родила второго ребенка, но всех, казалось, оскорбляло отсутствие кубиков пресса у меня на животе. Было сложно осознать, что придется выйти на сцену в подобном состоянии.

За кулисами я столкнулась с Джастином. Прошло много времени с нашей последней встречи. У него жизнь протекала прекрасно. Его карьера была на пике, он вел себя развязно и самодовольно. У меня случилась паническая атака. Я не успела как следует все отрепетировать. Мое отражение в зеркале было мне ненавистно. Я знала, что в итоге номер выйдет плохим.

Но я вышла на сцену и выложилась по максимуму, хотя планка в этот раз была сильно ниже моих прошлых выступлений. Во время шоу я видела себя на экранах по всему залу. Это напоминало зеркала в комнате смеха.

Я не собираюсь оправдываться за то выступление или говорить, что оно было хорошим, но напомню, что у всех исполнителей бывают неудачные вечера. Правда, обычно они не сопровождаются столь серьезными последствиями.

Ну и еще: редко худший день в вашей жизни совпадает с одним из лучших дней вашего бывшего.

Джастин выпорхнул на подиум. Он флиртовал с девушками в зале, в том числе с той, которая выгнула спину и начала трясти грудью, пока он ей пел. Потом к нему присоединились Нелли Фуртадо и Timbaland – у них все прошло так весело, так свободно, так легко.

Позже на сцену вышла комикесса Сара Сильверман и как следует по мне прошлась. Она сказала, что к двадцати пяти годам я уже сделала все стоящее в своей жизни. Она назвала двух моих детей «самыми очаровательными ошибками, которые вы когда-либо видели». Но об этом я узнала позже. В тот момент я билась в истерике за кулисами.

Следующие несколько дней и недель газеты высмеивали мое тело и мое выступление. Ведущий Доктор Фил назвал его катастрофой.

Единственное интервью в рамках продвижения Blackout я дала в прямом эфире Райану Сикресту в октябре 2007 года. Планировалось, что наша беседа будет посвящена пластинке, но Райан задавал вопросы вроде: «Как ты реагируешь на тех, кто критикует тебя как маму?», «Ты считаешь, что делаешь для своих детей все, что можешь?», «Как часто ты будешь с ними видеться?»

Мне казалось, это единственное, о чем люди хотели поговорить: достойна ли я быть матерью. Не о том, как я записала сильный альбом с двумя младенцами на руках, каждый день преследуемая десятками опасных мужчин.

Мои менеджеры уволились. Телохранитель явился в суд вместе с адвокатом Глорией Оллред в качестве свидетеля по делу об опеке. Он сказал, что я употребляю наркотики, его не стали подвергать перекрестному допросу.

Назначенный судом наставник по воспитанию детей сказала, что я люблю своих сыновей и что мы явно привязаны друг к другу. Она также отметила, что в моем доме нет ничего и близко похожего на насилие.

Но об этом почему-то в газетах не писали.

Однажды в январе 2008 года мальчики гостили у меня, потом их должен был забрать охранник, который когда-то работал на меня, а теперь был в штате у Кевина.

Сначала он посадил в машину Престона. Когда он вошел за Джейденом, меня пронзила мысль: «Возможно, я больше никогда не увижу своих сыновей». Учитывая, как обстояли дела с борьбой за опеку, я испугалась, что, если позволю увезти детей, больше мне их никогда не отдадут.

Я побежала наверх и заперлась в ванной с Джейденом – я просто не могла его выпустить. Я не хотела, чтобы моего ребенка кто-то забирал. Со мной был друг, он подошел к двери ванной и сказал, что охранник подождет, сколько потребуется. Я обнимала Джейдена и очень горько плакала. Но никто не собирался ждать. Я опомниться не успела, как дверь выбила группа спецназа в черных костюмах, будто из-за меня мог кто-то пострадать. Единственное, в чем я была виновна, – в том, что отчаянно хотела оставить детей у себя еще на несколько часов и удостовериться в том, что не лишусь их навсегда. Я посмотрела на приятеля и сказала: «Ты же говорил, что он подождет…»

Как только Джейдена забрали, меня привязали к каталке и отвезли в больницу.

Я и трех дней там не провела, но было поздно, ущерб уже нанесен. Все внимание папарацци снова сосредоточилось на мне. Состоялось новое слушание по вопросу опеки, и мне заявили, что отныне, поскольку я запаниковала из-за страха потерять детей, мне позволят видеться с ними еще меньше.

Я чувствовала, что у меня нет никакой поддержки. Даже мою семью, похоже, я не волновала. Прямо перед праздниками из эксклюзивного материала в таблоидах я узнала о беременности своей шестнадцатилетней сестры. Родные скрывали от меня эту новость. Это произошло примерно в то же время, когда Джейми Линн требовала выхода из-под опеки наших родителей. Среди прочего она обвиняла мать и отца в том, что они отобрали у нее мобильный. В итоге ей пришлось поддерживать связь с внешним миром через одноразовые телефоны, которые она прятала.

Теперь я понимаю, что, если у кого-то дела идут плохо (а у меня все было просто ужасно), нужно обязательно поддержать этого человека. Кевин забрал у меня мой мир. Он выбил почву из-под моих ног. И моя семья не стала мне опорой.

Я начала подозревать, что они втайне радуются, что я прохожу через худший период своей жизни. Но ведь этого не может быть, верно? Конечно, я все придумала.

Ведь правда?

В Лос-Анджелесе тепло и солнечно круглый год. Проезжая по городу, иногда сложно определить, какой сейчас сезон. Куда ни глянь, люди в темных очках пьют холодные напитки через трубочки, улыбаются и смеются под ясным голубым небом. Но в январе 2008 года даже в Калифорнии зима походила на зиму, потому что мне было одиноко и холодно. А еще меня госпитализировали.

Наверное, мне не следует в этом признаваться, но я совсем потеряла рассудок. Я принимала очень много адде-ралла.

Мое поведение стало невыносимым, не стану скрывать, что натворила много плохого. Я была так зла на то, что произошло у нас с Кевином. Я так старалась в этих отношениях. Отдавала всю себя.

А он отвернулся от меня.

Я начала встречаться с фотографом. Я им сильно увлеклась. Он был папарацци, и я прекрасно понимала, что люди не ждали от него ничего хорошего, но мне в то время он казался рыцарем и помогал, когда другие становились слишком агрессивными.

В тот период, если мне что-то не нравилось, я не молчала. Без всяких раздумий озвучивала все, что меня не устраивает. (Если бы меня ударили по лицу, как это произошло в Вегасе в июле 2023 года, я бы 100 % дала сдачи.) Страх был мне неведом.

Нас постоянно преследовали папарацци. Погони и правда были безумными – иногда агрессивными, а иногда веселыми. Многие репортеры пытались выставить меня в дурном свете, заработать деньги, чтобы показать всем: «О, она проиграла суд и выглядит как обезумевшая». Но иногда они старались, чтобы я хорошо вышла на снимках.

Я никогда не забуду одно преследование. Мы с парнем неслись вдоль обрыва, и, сама не знаю почему, я решила прямо там сделать полицейский разворот на 360 градусов. Честно говоря, я даже не знала, что вообще способна на такое, это слишком круто для меня, поэтому, думаю, мной управлял Бог. Но я заглохла: задние колеса машины остановились практически у самого края обрыва, еще пара оборотов, и мы бы сорвались со скалы. Мы переглянулись.

«Мы могли разбиться», – сказала я. И в тот момент я почувствовала себя по-настоящему живой.

Мы, родители, всегда говорим нашим детям: «Берегите себя. Не делайте то, не делайте это». И несмотря на то что безопасность первостепенна, я считаю, что важно пробудиться и бросить себе вызов, почувствовать свободу и бесстрашно пройти все, что может предложить тебе мир.

Я тогда понятия не имела, что фотограф женат. Не знала, что, по сути, я – его любовница. Это выяснилось уже после нашего расставания. Нам вместе было очень весело, а еще он был очень страстным и старше меня на десять лет.

Куда бы я ни пошла – какое-то время я часто выбиралась из дома, – везде были папарацци. Несмотря на все заявления о том, что я отбилась от рук, не думаю, что когда-либо срывалась настолько, чтобы оправдать произошедшее дальше. Правда в том, что мне было неимоверно грустно, я скучала по детям, когда они были у Кевина.

Тот фотограф помог мне справиться с депрессией. Я жаждала внимания, и он мне его уделял. Между нами были просто похоть и страсть. Моей семье он не нравился, но и я была от них не в восторге.

Фотограф призвал меня восстать. Он позволил мне перебеситься и любил, несмотря ни на что. Безоговорочно. Он не устраивал мне выволочек из-за вечеринок, как делала моя мать. Вместо этого я слышала: «Вперед, девочка, иди, ты свое дело знаешь!» Он не ставил невыполнимых условий для своей любви, как отец.

Благодаря его поддержке я жила на полную катушку. Эта дикость казалась радикальной. А ведь все хотели меня видеть совершенно другой. Я разговаривала так, будто была не в себе, и везде вела себя очень громко, даже в ресторанах. Люди ходили со мной обедать, а я могла лечь на стол. Любому, кто вставал у меня на пути, я давала понять: «Пошел ты!» Я готова признать: я вела себя ужасно.

Но, возможно, я была не столько плохой, сколько очень, очень злой.

Я хотела сбежать. Детей у меня не было, мне нужно было скрыться от СМИ и папарацци. Я решила уехать из Лос-Анджелеса, и мы с фотографом отправились в Мексику.

Я как будто укрылась в убежище. В любом другом месте у меня за дверью бы толпился миллион людей. Но, покинув Лос-Анджелес, пусть и ненадолго, я наконец почувствовала, насколько далека от скандалов. Поездка помогла: на какое-то время мое состояние улучшилось. И этим нужно было воспользоваться.

Стало казаться, что наши отношения с фотографом становятся более серьезными, – тогда я почувствовала, что моя семья пытается сблизиться со мной, и забеспокоилась. Однажды мама позвонила и сказала:

– Бритни, мы чувствуем, что что-то происходит. Мы слышали, что тебя ищут полицейские. Давай поедем в наш дом на пляже.

«Меня преследуют копы? За что?» Я не сделала ничего противозаконного. Это я знала точно. Разные моменты случались. Я могла выкинуть что-то сумасбродное. Под аддераллом вела себя как сумасшедшая. Но никакого криминала. Мама прекрасно знала, что предыдущие пару дней я провела с подружками и кузиной Алли, она постоянно была с нами. «Зайди в дом! – сказала она. – Мы хотим поговорить с тобой».

Я прошла в дом. Фотограф тоже там был.

Мать вела себя подозрительно.

Он спросил: «Что-то не так, да?»

«Да, – ответила я. – Что-то и правда не так».

Внезапно вокруг дома закружили вертолеты.

«Это по мою душу? – спросила я мать. – Это что, шутка?»

Но все было по-настоящему.

Внезапно в дом ворвалась группа захвата примерно из двадцати полицейских.

«Что, черт возьми, я натворила? – я не переставала кричать. – Я ничего не сделала!»

Знаю, что порой вела себя дико, но ничто не оправдывало такого обращения, словно я ограбила банк. Ничто не давало им право разрушать мою жизнь.

Позже я пришла к выводу, что после моего обследования в больнице что-то изменилось. Мой отец завел близкую дружбу с Луизой «Лу» Тейлор, которую боготворил. Она играла главную роль в получении опеки надо мной, что позволило родителям контролировать всю мою карьеру. Лу, недавно основавшая компанию под названием Tri Star Sports & Entertainment Group, руководила процессом прямо перед тем, как мне назначили опекунство. В то время у нее почти не было настоящих клиентов. По сути, она использовала мое имя и мое трудолюбие, чтобы учредить свою компанию.

Опекунство, в том числе принятие финансовых и медицинских решений за другого, обычно предназначается для людей с нарушением умственной трудоспособности, недееспособных. Я прекрасно соображала. Я только что записала лучший альбом за всю свою карьеру. Я зарабатывала огромные деньги, обеспечивая многих людей, включая отца, который, как я потом узнала, получал гораздо больше, чем платил мне. Его зарплата составила в итоге более 6 миллионов долларов, плюс он заплатил еще десятки миллионов своим приближенным.

Суть в том, что опекунство может длиться два месяца, затем человек встанет на правильный путь, и ему снова позволяют контролировать свою жизнь, но моему отцу этого было мало. Он пошел дальше.

Ему удалось назначить сразу и «опекунство над лицом», и «над имуществом». Опекун должен контролировать жизнь своего подопечного: следить, где он живет, что ест, может ли водить машину и чем будет заниматься изо дня в день. Несмотря на мои мольбы назначить буквально кого угодно (уверяю вас, любой прохожий оказался бы куда лучшим вариантом), эту работу поручили моему отцу. Тому, кто доводил меня в детстве до истерик, когда приходилось садиться к нему в машину, потому что он разговаривал сам с собой. Но в суде решили, что я умалишенная, и даже не позволили выбрать себе адвоката.

Опекуна над имуществом (в моем случае поместья, стоимость которого оценивается в десятки миллионов долларов) назначают, чтобы он не допустил «неправомерного воздействия или мошенничества». Эту роль также взял на себя мой отец вместе с адвокатом по имени Эндрю Уол-лет, которому платили 426 000 долларов в год за то, что он не подпускал меня к моим же деньгам. Я была вынуждена платить более 500 000 долларов в год назначенному судом адвокату, которого мне не разрешали заменить.

Отец и одна из сотрудников Лу, Робин Гринхилл, управляли моей жизнью и контролировали каждый мой шаг. Я – поп-певица ростом чуть больше полутора метров, которая ко всем обращается на «сэр» и «мэм». Они же вели себя со мной, как с преступницей или диким зверем.

Были периоды, когда я нуждалась в отце, когда я протягивала к нему руки, а он не отзывался и отталкивал меня. Но когда пришло время стать опекуном, он, конечно же, взялся за дело! Его всегда волновали лишь деньги.

Не могу сказать, что мать чем-то лучше. Она казалась такой невинной, когда жила две ночи со мной и моими подругами в том доме. И все это время она знала, что меня собираются забрать. Я убеждена, что все было тщательно спланировано и в этом были замешаны и родители, и Лу Тейлор. Tri Star даже планировали стать моим соопекуном. Позже я узнала, что, когда меня поместили под опеку, отец был банкротом и задолжал Лу 40000 долларов, что было для него немаленькой суммой. Именно это мой новый адвокат Мэтью Розенгарт позже назвал в суде конфликтом интересов.

Когда я против своей воли оказалась в больнице, мне сообщили, что подано ходатайство о помещении меня под медицинскую опеку.

Пока моя жизнь рушилась, мама писала мемуары. Она рассказывала о том, как ее прекрасная дочь сбрила волосы, и задавалась вопросом, как же до этого дошло. Она сказала, что раньше я была «самой счастливой малышкой в мире».

Когда я оступилась, мать это не волновало. Продвигая свою книгу, она мусолила на телевидении каждую мою выходку.

Используя мое имя, она рассказывала о том, как воспитывала меня, брата и сестру, что все трое росли непростыми детьми. Джейми Линн – беременная девочка-подросток. Брайан изо всех сил старался найти свое место в мире и все еще был убежден, что подводит отца. Я была в полном раздрае.

Когда книга вышла, ее рекламировали на каждом утреннем телешоу. Я включала телевизор, чтобы посмотреть подборку своих видео, а на экране мелькала моя бритая голова. Мать рассказывала Мередит Виейре в программе «Сегодня», что часами задавалась вопросом, почему со мной все пошло наперекосяк. На другом шоу зрители аплодировали, когда она рассказала, что моя сестра забеременела в шестнадцать лет. Охренеть, как круто! Видимо, потому, что в тот момент она еще была вместе с отцом своего ребенка! Как чудесно: Джейми Линн вышла замуж и в семнадцать лет родила. Они все еще вместе! Классно! Не важно, что она ребенок, у которого есть ребенок!

Я переживала один из самых мрачных периодов своей жизни, а мама говорила аудитории: «О да, а вот… Бритни». И на каждом шоу показывали мои фотографии с бритой головой.

Выход книги стал для нее большим событием, и все за мой счет. Черт, как же вовремя она подсуетилась.

Я готова признать, что, мучаясь от тяжелой послеродовой депрессии, брошенная мужем, страдая от разлуки с двумя детьми, пережив смерть любимой тети Сандры и находясь под постоянным прицелом папарацци, я в каком-то смысле начала вести себя как ребенок.

Но все же все мои худшие проступки не так жестоки и ужасны, как то, что сделала мать, когда написала эту книгу и рекламировала ее на каждом углу.

Она участвовала в утренних ток-шоу, пытаясь продать свои рассказы о том, как я лежала в больницах и сходила с ума из-за бесконечной разлуки с детьми. Она наживалась на том мрачном времени.

В те дни я не была образцом для подражания. Это правда. Но многие люди почерпнули из книги моей матери лишь то, что «Бритни плохая». Ее книга даже меня заставила в это поверить! Мать проделала это в тот момент, когда я и так уже сгорала со стыда.

Клянусь Богом, мне хочется плакать при мысли о том, что мои дети могут пережить то же, что испытывала я, когда они были младенцами. Если бы один из моих сыновей столкнулся с подобным, как вы думаете, стала бы я писать об этом книгу?

Я бы упала на колени. Я бы сделала все возможное, чтобы помочь ребенку это пережить, – поддержать, облегчить страдания.

Последнее, что я решила бы сделать, – подстричься, надеть элегантный брючный костюм, заявиться на утреннее шоу к сраной Мередит Виейре и заработать на несчастье моего ребенка.

Иногда я говорю гадости в соцсетях. Люди не знают, почему я так злюсь на своих родителей. Но думаю, будь они на моем месте, то все бы поняли.

Опека была назначена потому, что я якобы была ни на что не способна: ни прокормить себя, ни распоряжаться собственными деньгами, ни быть матерью – вообще ни на что. Так почему же несколько недель спустя меня заставили сняться в одной из серий «Как я встретил вашу маму», а затем отправили в изнурительное мировое турне?

Вскоре после начала действия опеки мама и девушка моего брата коротко постриглись и отправились пообедать и выпить вина, в ресторане оказались папарацци и сделали несколько фото. Все казалось намеренно подстроенным. Отец лишил меня парня, мне не разрешалось водить машину. Родители отняли у меня женственность. Сплошная выгода для обоих.

Я по-прежнему была шокирована тем, что штат Калифорния позволил такому человеку, как мой отец, – алкоголику, банкроту, потерпевшему неудачу в бизнесе и пугавшему меня в детстве, – контролировать каждый мой шаг после всего, чего я достигла и сделала.

Я много думала о словах отца, которые услышала в те годы, когда пыталась сопротивляться, и задавалась вопросом, на сколько меня еще хватит. Он всех убеждал, что опекунство – важный шаг на пути к моему «возвращению». Всего несколько месяцев назад я выпустила лучший альбом в своей карьере, но кого это волнует. Между строк читалось следующее: «Теперь с ней все отлично! Она работает на нас! Для нашей семьи все складывается идеально».

Это было на пользу мне? Или все-таки ему?

«Здорово придумано! – думала я. – Можно снова вернуться к работе, будто ничего и не было! Я слишком неуравновешенна, чтобы самостоятельно выбрать парня, но при этом в отличной форме, чтобы мелькать в ситкомах и утренних шоу, а еще каждую неделю выступать перед тысячами людей в разных уголках мира!»

Думаю, он считал, что я была послана на землю лишь для того, чтобы обеспечивать их финансово.

Отец занял мой маленький кабинет и бар, превратив их в свой офис. Там стояла чаша с кучей квитанций и чеков.

Да, признаюсь, я скрупулезно складывала все чеки в чашу. Каждую неделю по старинке я собирала свои расходы в одном месте, чтобы отслеживать налоговые отчисления. Даже в период безумств я все еще следовала принципам. Та чаша с квитанциями была доказательством того, что я способна вести свои дела. Я знала музыкантов, которые кололи героин, дрались и выбрасывали телевизоры из окон отелей. Я не просто ничего не воровала, никому не причиняла вреда и не употребляла тяжелые наркотики, – я вела учет своих налоговых отчислений.

До этого момента. Отец скинул мою чашу с чеками и разложил на стойке свои вещи. «Я хочу, чтобы ты знала, – сказал он, – теперь всем заправляю я. Сиди тихо, и я расскажу тебе, что нас ждет».

Я смотрела на него с нарастающим ужасом.

«Теперь я – Бритни Спирс», – сказал он.

В тех редких случаях, когда я выбиралась из дома, например, в гости к агенту и другу Кейду на званый ужин, агенты безопасности обыскивали помещение еще до моего приезда, чтобы убедиться, что там нет алкоголя или наркотиков. Даже парацетамол был под запретом. Никому на вечеринке не разрешалось пить, пока я не уйду. Гости относились к этому с пониманием, но я чувствовала, что, как только за мной закрывалась дверь, начиналась настоящая вечеринка.

Когда кто-то хотел со мной встречаться, служба безопасности, которая подчинялась моему отцу, проверяла анкетные данные мужчины, заставляла подписать соглашение о неразглашении и даже сдать анализ крови. (Папа сказал, что я больше никогда не смогу видеться с папарацци, с которым встречалась.)

Перед свиданием Робин выдавала мужчине мой медицинский и сексуальный анамнез. Пожалуй, уточню: перед первым свиданием. Все это было унизительно, и безумие такой системы не позволяло мне элементарно пообщаться с кем-то, весело провести вечер или завести новых друзей, не говоря уже о том, чтобы влюбиться.

Вспоминая, как Джун воспитывал моего отца и о том, как тот растил меня, я понимаю, что его присутствие в моей жизни стало сущим кошмаром. Мысль о том, что он вмешается хотя бы в один ее аспект, уже вселяла ужас. Но контролировать все? Это худшее, что могло случиться с моей музыкой, карьерой и рассудком.

Очень скоро я позвонила странному адвокату, назначенному судом, и попросила о помощи. Как ни странно, он – все, что у меня было, учитывая, что и его выбирала не я. Мне сказали, что я не могу нанять нового специалиста, так как мой защитник должен быть одобрен судом. Много позже выяснилось, что это чушь. Я тринадцать лет не знала, что могу нанять стороннего адвоката, а назначенный судом юрист не стремился бороться за мои права и помочь разобраться в происходящем.

Моя мать, которая близко дружила с губернатором Луизианы, могла бы связать меня с ним по телефону, и он бы сказал, что я вправе заменить адвоката. Но она об этом умолчала. Вместо этого она наняла себе юриста, чтобы разбираться с папой, как она это делала, когда я была моложе.

В разные периоды я пыталась сопротивляться, особенно когда отец лишил меня мобильного. Я пыталась тайком раздобыть личный телефон, чтобы вырваться на свободу. Но меня всегда ловили.

Вот вам печальная и откровенная правда: после всего, через что мне пришлось пройти, во мне не осталось сил бороться. Я устала, порой мне было страшно. Когда меня привязали к каталке, я поняла, что они смогут скрутить меня в любой момент. «Они наверняка пробовали меня убить», – думала я и начала задаваться вопросом, хотят ли они моей смерти.

Поэтому, когда отец сказал: «Здесь все решаю я», конечно, было уже слишком. Но выхода не было. Я почувствовала, как пала духом и включила автопилот. «Если я буду подыгрывать, они наверняка увидят, как хорошо я себя веду, и отпустят меня».

И потому смирилась.

После того как я вышла замуж за Кевина и родила детей, Фелиция еще некоторое время была рядом. Я ее обожала, но, как только гастролей и работы стало меньше, мы отдалились. Ходили разговоры о возвращении Фелиции в команду тура Circus, но почему-то она больше не была моей помощницей. Позже выяснилось, что отец убедил ее, что я отказалась с ней работать. Но я никогда этого не говорила. Если бы я знала, что она хочет что-то для меня сделать, я бы никогда не сказала «нет». Без моего ведома отец держал ее на расстоянии.

Я перестала встречаться с близкими друзьями, кого-то не видела до сих пор. Из-за этого я еще больше закрылась.

Родители решили пригласить старых друзей из родного города меня навестить в надежде, что мне станет лучше.

«Нет, спасибо», – сказала я.

Конечно, я их очень люблю, но теперь у них дети, они живут своей жизнью. Это скорее похоже на акт жалости, чем на светский визит. Помощь – это хорошо, но только если о ней просят, если тебе оставляют право выбора.

Мне трудно возвращаться к самой темной главе моей жизни и думать о том, что все могло бы сложиться иначе, сопротивляйся я сильнее. Не хочу об этом вспоминать. Но не получается, если честно. Я слишком многое пережила.

Я правда много тусовалась, когда надо мной назначили опекунство. Организм уже не выдерживал. Нужно было сбавить обороты. Но я прошла путь от постоянных кутежей до полного затворничества. Под опекой я ничего не делала.

Вот я мчусь на машине с фотографом, живу на полную катушку. А потом раз – и я совсем одна, вообще ничего не делаю, даже телефон получаю не всегда. Просто небо и земля.

В прошлой жизни у меня была свобода: принимать собственные решения, жить в своем ритме, просыпаться и размышлять, как я хочу провести день. Даже тяжелые дни были моими. Как только я перестала бороться, в новой реальности я каждое утро задавала всего один вопрос: «Что нужно делать?»

После чего выполняла все, что говорили.

Одинокими ночами я пыталась найти вдохновение в красивой музыке, фильмах, книгах – во всем, что могло бы затмить ужас нового режима. Как и в детстве, я искала другие миры, в которые можно было бы сбежать.

Каждая моя просьба проходила через отца и Робин. Они решали, куда я пойду и с кем. По указанию Робин охранники вручали мне лекарства, расфасованные по бумажным конвертам, и контролировали, как я их принимаю. На моем телефоне был установлен родительский контроль. Все тщательно проверяли и контролировали. Абсолютно все.

Я рано ложилась спать. А потом просыпалась и снова делала то, что велели. И опять. И опять. Это было похоже на День сурка.

Я прожила так тринадцать лет.

Если вы спросите, почему я на это пошла, есть одна очень веская причина. Я сделала это ради своих детей.

Поскольку я играла по правилам, я воссоединилась со своими мальчиками.

Какое это было блаженство – снова взять их на руки. Когда они засыпали рядом со мной в первую ночь после нашей встречи, я наконец почувствовала себя цельной. Я смотрела на спящих сыновей и чувствовала себя счастливой.

Чтобы видеться с детьми как можно чаще, я делала все возможное, чтобы умилостивить Кевина. Я покрывала его юридические счета, платила алименты, плюс еще несколько тысяч в месяц, чтобы ребята могли поехать со мной в тур Circus. За тот же короткий период времени я появилась в программе «Доброе утро, Америка», зажгла рождественскую елку в Лос-Анджелесе, снялась в шоу Эллен и проехала с туром по Европе и Австралии. Но меня все равно мучил вопрос: если я настолько больна, что не способна принимать собственные решения, почему все считают, что я в состоянии улыбаться, махать руками, петь и танцевать, сменив миллион часовых поясов за неделю?

И я могу назвать вам одну причину.

Тур Circus принес более 130 000 000 долларов.

Компания Лу Тейлор Tri Star получила 5 %. Позже, когда закончилась опека, я выяснила, что даже в 2019 году, когда у меня был перерыв и деньги не поступали, папа платил им минимальный «фиксированный гонорар», так что они получили еще сотни тысяч долларов.

Отцу тоже полагались проценты плюс 16 000 долларов в месяц на протяжении всего срока опеки – больше, чем он когда-либо зарабатывал. Он стал мультимиллионером, сколотив состояние за это время.

Моя свобода в обмен на сон с детьми – на эту сделку я была готова пойти. Я люблю своих сыновей больше всего на свете, ничего в мире не считаю более важным. Я готова за них жизнь отдать.

Так почему бы не пожертвовать свободой?

Как вы цепляетесь за надежду? Я согласилась на опеку ради сыновей, но было очень тяжело. Я чувствовала, что во мне есть нечто большее, но с каждым днем оно тускнело. Со временем пламя внутри меня погасло. Потух огонек в глазах. Я знаю, что поклонники это видели, хотя и не понимали масштабов происходящего, потому что меня жестко контролировали.

Я невероятно сочувствую той девушке, которой была раньше. Меня поместили под опеку, когда шла работа над Blackout. Несмотря на то что все считали меня дикой бунтаркой, именно тогда я записала свои лучшие хиты. Но в целом этот период был ужасен. У меня было двое маленьких детей, и, из-за того что я постоянно хотела их увидеть, возникали скандалы.

Оглядываясь назад, я думаю, нужно было проявить мудрость и сконцентрироваться на жизни дома, как бы трудно это ни было.

Кевин говорил: «Что ж, если ты приедешь в эти выходные, у нас будет два часа, мы сделаем то и это, и, возможно, я позволю тебе еще немного побыть с мальчиками». Я будто шла на сделку с дьяволом ради получения желаемого.

Да, я бунтовала, но теперь понимаю, что для непокорности есть свои причины. Позвольте людям прожить этот период. Я не говорю, что была права, пускаясь во все тяжкие, но неправильно пытаться сломить дух человека настолько, что он больше не чувствует себя самим собой. Мы, люди, должны познавать этот мир. Нам предстоит испытать свои границы на прочность, чтобы выяснить, кто мы и как хотим жить.

Другим людям (под другими людьми я имею в виду мужчин) предоставлена такая свобода. Мужчины-рокеры опаздывали на церемонии награждения, и все считали их крутыми. Многие парни поп-звезды спали с кучей женщин. Как классно, да? Кевин оставил меня одну с двумя детьми, чтобы покурить травку и записать рэп-композицию Popozao, что на португальском сленге означает «большая задница». Потом он отобрал у меня мальчиков, и журнал Details назвал его папой года. Папарацци, который преследовал и мучил меня несколько месяцев, через суд требовал 230 000 долларов за то, что однажды я наехала ему на ногу, пытаясь сбежать от него же. Мы пришли к соглашению, и мне пришлось заплатить ему кучу денег.

Когда Джастин мне изменил и рассказывал о своей сексуальной жизни, все сочли его привлекательным. Но когда я надела блестящее боди, Дайан Сойер довела меня до слез на национальном телевидении, MTV заставляло слушать тех, кто критикует мои костюмы, а жена губернатора заявила, что хочет меня пристрелить.

Когда я росла, на меня все глазели. Рассматривали с ног до головы, с подросткового возраста я выслушивала мнения других о моем теле. Бритьем головы и разными выходками я пыталась дать отпор. Но опека наглядно показала мне, что те дни в прошлом. Пришлось отрастить волосы и вернуться в форму. Мне нужно было рано ложиться спать и принимать все необходимые лекарства.

В прессе сильно критиковали мою фигуру, но гораздо сильнее меня ранили слова собственного отца. Он неоднократно говорил, что я выгляжу толстой и с этим нужно что-то делать. Поэтому каждый день я надевала спортивный костюм и шла в спортзал. Я понемногу занималась творчеством, но понимала, что теряю к этому интерес. Мою страсть к пению и танцам в тот момент практически никто всерьез не воспринимал.

Ощущение, что ты всегда недостаточно хорош, – душераздирающее состояние для ребенка. Отец вбил мне это в голову в самом детстве, и, даже после всего, чего я достигла, его мнение не изменилось.

«Ты погубил меня как личность, – хотелось сказать отцу. – Ты заставляешь на тебя работать. Хорошо, но будь я проклята, если вложу в это душу».

Я стала роботом. Но не простым, а роботом-ребенком. Я была настолько инфантильна, что теряла последние частички настоящей себя. Отвергала все, что требовали родители. Женская гордость не позволяла мне относиться к этому всерьез. Опека лишила меня женственности, превратила в ребенка. На сцене я скорее существовала, не жила. Я всегда чувствовала музыку своим нутром, но родные украли у меня это ощущение.

Если бы мне позволили жить по-своему, я знаю, что я бы прислушалась к сердцу, встала на правильный путь и со всем бы справилась.

Прошло тринадцать лет, а я чувствую себя собственной тенью. От мысли, что отец и его приспешники так долго контролировали мое тело и деньги, мне становится плохо.

Подумайте, сколько мужчин-артистов проиграли свое состояние, сколько из них злоупотребляли психотропными веществами или имели психические расстройства. Никто не пытался отобрать у них контроль над их телом и деньгами. Я не заслужила того, что со мной сделала моя семья.

За то время, когда я якобы была не способна позаботиться о себе, я многого добилась.

В 2008 году я получила более двадцати наград, в том числе премию Cosmopolitan «Самая яркая женщина года». На VMA, всего через год после номера Gimme More, который высмеяли все кому не лень, я выиграла три статуэтки. Мой клип на Piece of Me победил во всех номинациях, где был заявлен, включая «Видео года». Я поблагодарила Бога, сыновей и поклонников за поддержку.

Иногда кажется забавным, что я получила награды за альбом, который записала, будучи настолько недееспособной, что мной должна была управлять моя семья.

Однако, по правде говоря, это совсем не смешно.

Хоть я была несчастна, но мне удавалось находить радость и утешение в мальчиках и своей рутине. Я заводила друзей. Встречалась с Джейсоном Травиком. Он был на десять лет старше и уже состоялся в жизни. Мне нравилось, что он был не артистом, а агентом, поэтому знал бизнес и с пониманием относился к моему образу жизни. Мы встречались три года.

Когда мы гуляли, он был очень бдительным. Я же иногда могла растеряться. (Но теперь это в прошлом. Сейчас я собрана, словно агент ЦРУ.) Он всегда все высматривал, одержимо контролировал ситуацию. Я так много времени провела рядом с папарацци, что все понимала. Я знала правила. Наблюдая за ним, одетым в костюм, в огромном агентстве, садящимся со мной в машину, я поняла, что он прекрасно осведомлен о том, кто я такая. Он старался решить любой вопрос. Я привыкла к тому, что меня постоянно окружали фотографы, и практически перестала их замечать, что, полагаю, тоже не очень хорошо.

У нас были прекрасные отношения. Я его любила и чувствовала, что это взаимно.

Произошедшее с Кевином и детьми, жизнь под строгой опекой отца все еще сильно сказывались на мне. У меня было жилье в Таузенд-Оукс, штат Калифорния, маленькие дети, но папа по-прежнему распоряжался моей жизнью.

После тура Femme Fatale у меня выдался перерыв, когда отец ставил под сомнение любую мелочь, что бы я ни делала, включая мой рацион. Я не понимала, почему мама молчала, – родители снова сошлись в 2010 году, спустя восемь лет после развода. Я снова чувствовала себя преданной штатом Калифорния. Матери, похоже, нравилось, что благодаря опекунству у ее мужа появилась настоящая работа. Каждый сраный вечер они лежали на диване и смотрели «Мыслить, как преступник». Кто так делает?

Когда отец сказал, что мне нельзя съесть десерт, я почувствовала, что это сказал не только он, а вся семья, целый штат, словно мне запрещалось законом, раз он не разрешал.

В конце концов я начала задаваться вопросом: «Подождите-ка, где я?» Все утратило смысл.

Чувствуя, что хочу решать в жизни чуть больше, я вернулась к работе. Старалась быть продуктивной. Стала появляться в разных телешоу, включая The X Factor в 2012 году, где была судьей.

Многие артисты, работающие на телевидении, – настоящие профессионалы. Например, Кристина Агилера и Гвен Стефани. Когда на них направляют камеры, они расцветают. И это классно. Когда я была моложе, тоже так умела, но, опять же, когда мне страшно, то будто становлюсь меньше. Я жутко волновалась, когда предстояло выйти в эфир, а мне не нравилось нервничать весь день. Может, это больше не мое?

Сейчас я с этим смирилась, стало легче. Тем, кто пытается подтолкнуть меня в этом направлении, я теперь говорю «нет». Меня долго унижали и заставляли делать то, чего я не хотела. Больше я на подобное не соглашаюсь. Если вы приготовили мне милую эпизодическую роль в забавном телешоу и на съемки у меня уйдет пара дней, это одно, но восемь часов кряду оценивать других людей с нескрываемым скептицизмом? Нет, спасибо. Это мне ненавистно.

Мы с Джейсоном обручились. Он помог мне через многое пройти. Но в 2012 году, вскоре после того, как он стал моим соопекуном, мои чувства к нему изменились. Сейчас я осознаю, что из наших отношений исчезла романтика, так как он был тесно связан с организацией, полностью контролирующей мою жизнь. В какой-то момент я поняла, что больше его не люблю, хотя по-прежнему хорошо к нему отношусь. Я перестала спать с ним в одной комнате, предпочитая лежать в обнимку с детьми. У нас была сильная связь. Я буквально закрыла дверь перед носом Джейсона.

Мама говорила: «Это отвратительно».

«Извини, ничего не могу с собой поделать. Я его больше не люблю».

Он разорвал помолвку, но мне было все равно, я его разлюбила. Он написал мне длинное письмо и исчез. Когда наши отношения закончились, он перестал быть моим соопекуном. Мне казалось, у него что-то вроде кризиса личности. Он вплел цветные пряди, ходил на пирс Санта-Моники и каждый день катался на велосипеде с кучей татуированных парней.

Хей, я это понимаю. Сейчас, когда мне самой за сорок, я переживаю кризис идентичности. Думаю, тогда просто настало время каждому пойти своей дорогой.

Гастроли под опекой были строго трезвыми, пить нам не разрешалось. Однажды мы с Кристиной Агилерой работали с одной группой подтанцовки, и как-то мы с ребятами встретили Агилеру в Лос-Анджелесе. Вид у нее был потрепанный. Мы с танцорами плавали в красивом бассейне и сидели в джакузи. Было бы неплохо пропустить с ними по бокальчику, повеселиться, пробудить бунтарский дух. Но мне не позволили – под опекой моя жизнь напоминала церковный лагерь воскресной школы.

В каком-то смысле меня снова превратили в подростка, в девчонку. Иногда я чувствовала себя загнанной в угол разъяренной женщиной. Из-за того, что у меня отобрали свободу, приходилось переключаться между маленькой девочкой, подростком и женщиной. Как я могла себя вести как взрослая, если со мной обращались как с ребенком? Я регрессировала и вела себя как маленькая девочка. Мир не оставил мне шанса вести себя соответственно возрасту.

Во мне долгое время подавляли женщину. На сцене я должна быть развязной женщиной, остальное время – роботом. Меня лишили тех прекрасных жизненных таинств – основных грехов потворства желаниям, приключений, которые и делают нас людьми. Меня хотели лишить уникальности и сделать все процессы моей жизни механическими, поставить их «на автомат». Для меня, как артиста, это означало смерть творчества.

Снова оказавшись в студии, я записала с will.i.am классную песню – Work Bitch. Но не многими композициями я гордилась, вероятно, потому, что они мне не нравились.

Я была деморализована. Казалось, отец выбирал для записи самые темные и уродливые студии. Некоторым нравилось считать, что я этого не замечаю. В подобные моменты я чувствовала себя загнанной в угол. Создавалось ощущение, что меня подставили. Наживаясь на моем страхе, происходящее превратили в драму, что, в свою очередь, делало меня несчастной, поэтому враг всегда побеждал. Я понимала, что нужно работать, мне хотелось создать альбом, которым я буду гордиться. Но я словно забыла, что на многое способна.

После передачи X Factor менеджер предложил мне дать серию концертов в Лас-Вегасе. Я подумала: «Почему бы и нет?»

Мне не хотелось записывать музыку. Былая страсть ушла. Запал исчез. Я перегорела.

У меня было двое детей. Я пережила срыв. Родители распоряжались моей карьерой. Что мне было делать? Поехать домой?

Поэтому я согласилась.

Я отправилась в Вегас, как и все, – в надежде сорвать джекпот.

Мне нравился сухой жаркий климат Лас-Вегаса. Нравилось, что там все верили в удачу и мечту. Мне всегда было хорошо в этом городе, даже когда мы с Пэрис Хилтон, скинув туфли, бегали по казино. Казалось, это было в прошлой жизни.

Серия моих концертов начиналась сразу после Рождества 2013 года. Мальчикам было семь и восемь лет. Поначалу все шло отлично.

Было волнительно оказаться на сцене Вегаса. Мне постоянно напоминают, что мои выступления сыграли важную роль в жизни бульвара Стрип. Говорили, что благодаря моим шоу молодежь снова потянулась в Город грехов, и ландшафт развлечений в Лас-Вегасе изменился.

Фанаты придавали мне столько энергии, и благодаря их поддержке я отлично справлялась. Я обрела уверенность в себе, какое-то время все было хорошо – насколько это возможно при таком жестком контроле. Я начала встречаться с телепродюсером Чарли Эберсолом. Я рассматривала его в качестве потенциального жениха: он следил за собой, у него была дружная семья. Я влюбилась.

Чарли каждый день занимался спортом, принимая перед тренировкой БАДы и целую кучу витаминов. Он рассказывал мне о питании и давал энергетические добавки.

Моему отцу это не нравилось. Он был в курсе всего, что я ем, и даже знал, как часто я ходила в туалет. Когда я начала принимать энергетические добавки, он заметил, что на сцене я двигалась активнее, была в лучшей форме, чем раньше. Очевидно, режим Чарли пошел мне на пользу. Но, думаю, папа решил, что у меня проблемы с этими препаратами, хотя они продавались без рецепта. Он сказал, что их прием нужно прекратить, и снова отправил меня в клинику на реабилитацию.

Он объявил, куда и когда меня увезут. Я поняла, что целый месяц не смогу видеть детей. Единственным утешением было то, что это всего лишь месяц и потом все закончится.

Отец выбрал учреждение в Малибу. Нам приходилось по несколько часов в день заниматься боксом и прочими упражнениями на улице, потому что спортзала не было.

Многие люди в клинике страдали от серьезной наркотической зависимости. Мне было страшно находиться там одной. Охраннику позволили меня сопровождать, мы с ним каждый день обедали.

Было трудно принять тот факт, что отец строил из себя замечательного парня и любящего дедушку, а сам в это время запирал меня с наркоманами, сидевшими на крэке и героине. Скажу одно: он омерзителен.

Выйдя из клиники, я как ни в чем не бывало продолжила давать концерты в Вегасе. Отчасти потому, что отец приказал вернуться на сцену, а отчасти потому, что я все еще была милой, стремилась всем угодить и отчаянно хотела поступать правильно и вести себя, как подобает хорошей девочке.

Что бы я ни делала, папа все контролировал. Я даже машину водить не могла. Все, кто приходил ко мне в трейлер, подписывали отказ от претензий к таким мерам предосторожности. Все было очень, очень безопасно – настолько, что я и шагу ступить не могла.

Сколько бы я ни сидела на правильном питании и ни тренировалась, отец всегда считал меня толстой. Он посадил меня на строгую диету. У нас был дворецкий (неслыханная расточительность), и я выпрашивала у него нормальную еду. «Сэр, не могли бы вы принести мне гамбургер или мороженое?»

«Мэм, извините, у меня строгие указания от вашего отца».

Два года я не ела практически ничего, кроме курицы и консервированных овощей.

Два года – это долгий срок, чтобы не иметь возможности есть то, что хочешь, особенно когда своим телом, трудом и душой зарабатываешь деньги, на которые всех содержишь. Два года я выпрашивала картошку фри и получала отказ. Это было так унизительно.

Строгая диета, на которую сел сам, уже неприятна. Но когда кто-то лишает тебя желанной еды, это еще хуже. Я чувствовала, что тело меня не слушается. Я ходила в спортзал и не соображала, что именно просит тренер, меня в холод бросало. Было страшно. Честно скажу, мне было чертовски плохо.

Ирония в том, что все методы отца по борьбе с моим «лишним» весом не работали. Диета дала эффект, прямо противоположный тому, чего хотел добиться отец. Я набрала вес. Несмотря на то что ела я не так много, чувствовала я себя уродиной, недостаточно красивой. Возможно, это сила самовнушения: вы становитесь именно тем, кем себя считаете. Я настолько выбилась из сил, что просто сдалась. Мама, похоже, разделяла планы отца в отношении меня.

Я всегда поражалась тому, что большинство людей могли спокойно обсуждать мое тело. Это началось еще в молодости. Будь то незнакомцы в СМИ или члены семьи, люди воспринимали мою фигуру как общественное достояние: то, что они могли обсуждать, контролировать, критиковать или использовать в качестве оружия. Мое тело оказалось достаточно сильным, чтобы выносить двоих детей, и относительно гибким, чтобы идеально выполнять любые хореографические движения на сцене. А теперь приходилось вести строгий учет калорий, чтобы окружающие могли продолжать богатеть за счет моей фигуры.

Никого, кроме меня, не возмущало, что отец установил для меня эти правила, а сам попивал виски с колой. Мои друзья ходили в спа-салоны, делали маникюр и пили дорогое шампанское. Меня никогда не отпускали в спа. Моя семья временами жила в Дестине, красивом пляжном городке во Флориде, в потрясающей квартире, которую я им купила. Каждый вечер они ели вкусную еду, пока я голодала и работала.

А моя сестра воротила нос от каждого подарка, который я дарила семье.

Однажды я позвонила маме домой в Луизиану и спросила: «Что делаешь на этих выходных?»

«О, мы с девочками завтра собираемся в Дестин», – сказала она. Джейми Линн столько раз говорила, что никогда там не бывала, что это очередная нелепая покупка, которая ей была не нужна, а оказалось, наша мама ездила туда каждые выходные с двумя ее дочками.

Раньше я любила покупать родным дома и машины. Но со временем они стали воспринимать это как должное, не осознавая, что это все стало возможным потому, что я – артист. А из-за их обращения со мной мое профессиональное развитие застопорилось.

Мне полагалось пособие в размере 2000 долларов в неделю. Если я хотела купить пару кроссовок, которые, по мнению моих опекунов, были мне не нужны, мне отказывали. И это несмотря на то что я отыграла 248 концертов и продала более 900 000 билетов в Вегасе. За каждое шоу платили сотни тысяч долларов.

В один из редких вечеров, когда я выбралась на ужин с компанией друзей, в которой были и мои танцоры, я захотела закрыть счет. Чек вышел на тысячу долларов, потому что наша компания была очень большой – я хотела развеяться с ребятами и дать им понять, насколько я ценю их усердный труд. Для меня это было важно. Однако платеж отклонили. У меня было недостаточно средств на «резервном» счете.

Единственное, что приносило мне удовольствие, утешало и обнадеживало, пока я была в Вегасе, – обучение детей танцам в студии раз в месяц. В моей группе занималось около сорока ребят. Вернувшись в Лос-Анджелес, я продолжала преподавать раз в два месяца в зале недалеко от дома.

Это одно из самых веселых занятий в жизни. Было приятно находиться в комнате с детьми, которые никогда ничего не осуждали. В период опекунства окружающие обесценивали все, что я делала. Я обучала ребят в возрасте от пяти до двенадцати лет. Их восторг и доверие заразительны, а энергетика невероятно милая. Они стремятся учиться. Я считаю, что нахождение рядом с детьми на 100 % целебно.

Однажды, выполняя поворот, я случайно ударила рукой по голове крошечную девочку.

«Малышка! Мне очень жаль!» – сказала я.

Я почувствовала себя такой виноватой, что опустилась перед ней на колени. Я сняла с пальца одно из любимых колец и отдала ей, продолжая извиняться.

«Мисс Бритни, все в порядке! – сказала она. – Вы меня практически не задели».

Я хотела сделать все, что можно, чтобы дать ей понять: мне правда важно, если ей больно, и я сделаю все, лишь бы загладить вину.

Стоя на коленях на полу танцевальной студии и глядя на эту малышку, я подумала: «Подождите-ка. Почему люди, которым государство поручило обо мне заботиться, не так заинтересованы в моем благополучии, как я в самочувствии этой девочки?»

Я решила попытаться выйти из-под опеки. В 2014 году я обратилась в суд и среди прочего упомянула об алкоголизме и сумасбродном поведении отца, попросив проверить его на наркотики. Он же все-таки контролировал мои деньги и жизнь. Но дело не сдвинулось с мертвой точки. Судья не стал меня слушать.

Потом я втайне попыталась нанять собственного адвоката. Я даже упомянула об опеке на ток-шоу в 2016 году, но почему-то эта часть интервью в эфир не попала. Хм. Как интересно.

Я чувствовала себя в ловушке, что в итоге привело и к краху личной жизни. После глупой ссоры мы с Чарли вели себя так надменно, что перестали общаться. Глупо. Я не могла заставить себя поговорить с ним, а он оказался слишком горд, чтобы подойти первым.

Я начала сотрудничать с двумя замечательными авторами песен – Джулией Майклз и Джастином Трантером. Наша совместная работа меня по-настоящему увлекла. За тринадцать лет опеки это оказалось единственным занятием, в которое я вложила душу. Усердная работа над песнями придала мне уверенности. Знаете это ощущение, когда вам что-то хорошо удается и вы сами это понимаете? Начинаешь что-то делать и внезапно думаешь: «У меня получается!» Работа над альбомом вернула мне веру в себя.

Когда все было готово, я дала послушать пластинку сыновьям.

– Как мне ее назвать? – спросила я. Мои дети очень хорошо разбираются в музыке.

– Назови его Glory[11],– сказал Шон Престон.

Так и появился альбом Glory. Мне было очень важно, что дети им гордятся, и я поняла, что тоже им горжусь! Я уже давно не испытывала подобных чувств.

Я выпустила клип на песню Make Me и поехала представлять его на VMA 2016, намереваясь выступить на церемонии впервые с 2007 года.

Увидев Хесама Асгари на съемках своего клипа Slumber Party, я поняла, что хочу, чтобы он стал частью моей жизни. Меня моментально сразили наповал. В начале отношений между нами возникла безумная химия. Мы не могли оторваться друг от друга. Он называл меня своей львицей.

Таблоиды сразу же стали писать, что он мне изменяет. Мы встречались две недели! Проводили время вместе. Я начала чувствовать, что искра разгорается.

Когда я стащила энергетические добавки, которые продаются без рецепта, отец снова решил отправить меня на лечение. Он думал, что у меня проблемы, но проявил милосердие и сказал, что я могу находиться там амбулаторно, если четыре раза в неделю буду ходить в клуб Анонимных Алкоголиков.

Сначала я сопротивлялась, но женщины, с которыми я там познакомилась, вдохновляли меня. Я слушала их и думала: «Эти девушки прекрасны». Их истории были очень, очень глубокими. На тех встречах я познала человеческую связь, неведомую мне до этого. И сначала мне это очень нравилось. Но кто-то приходил не всегда. Они могли решать, на какой встрече хотят присутствовать. Мне подобный выбор не предоставили. Там я встретила нескольких друзей, они приходили туда всего пару раз в неделю: сегодня, например, на утреннее собрание, а завтра – на вечернее. Мне не разрешали чередовать.

День за днем, невзирая на обстоятельства, в одно и то же время я ходила на все встречи.

Я вернулась после изнурительной серии выступлений, дома были родители, сыновья и мой ассистент.

– Пришло время ехать на собрание, – объявил отец.

– Можно мне остаться дома и посмотреть с мальчиками фильм? Я не пропустила ни одной встречи, – сказала я.

Я еще никогда не смотрела с детьми кино дома в Вегасе. Я надеялась, что мы сделаем попкорн и здорово проведем время вместе.

– Нет, тебе пора идти, – отрезал он.

Я посмотрела на маму, надеясь, что она заступится за меня, но она отвела взгляд.

В тот момент я стала чувствовать, что нахожусь в секте, а ее лидер – мой родной отец. Родители обращались со мной так, словно я была им чем-то обязана.

«Но я так хорошо себя веду», – подумала я, вспомнив о том, как усердно работала на своих шоу. Я была не просто хорошей, я была замечательной. Эта фраза постоянно мелькала у меня в голове на протяжении следующих лет, когда я думала о том, что не только оправдала, но и превзошла возложенные на меня ожидания, и о том, насколько несправедлива моя несвобода.

Я вкалывала и соблюдала установленный график: четыре недели работаешь, четыре – отдыхаешь. Я придерживалась установленного еженедельного расписания: четыре собрания АА, два часа терапии и три часа тренировок, плюс встречи с фанатами и три двухчасовых шоу. Я выгорела. И хотела сама управлять своей жизнью.

Моя парикмахерша мельком увидела мое расписание и воскликнула: «О, милая, как ты справляешься?» У нее были две маленькие дочери, и она относилась ко мне по-матерински. Она мне очень нравилась.

– Думаешь, это перебор? – спросила я.

– Более чем. Это безумие.

Она наклонилась, словно хотела поведать мне секрет. «Послушай, чтобы оставаться творческой личностью, в расписании должно быть место для игр. Обязательно нужно находить время на себя. Черт, даже если ты решишь просто пялиться в стену. Это важно».

Должно быть, ее слова дошли до отца, потому что на следующий день прическу мне делал другой человек.

Ту парикмахершу я больше не видела.

У артисток часто длинные волосы. Парням нравится смотреть, как они развеваются. Им хочется, чтобы ты трясла головой, – тогда им кажется, что ты и сама получаешь удовольствие от выступления.

Даже в самые развязные моменты моих шоу в Лас-Вегасе на мне плотно сидели парики, и я танцевала так, что ни один мой волос не шевелился. Все, кто зарабатывал на мне деньги, хотели, чтобы я трясла головой, я прекрасно это знала, поэтому никогда так не делала.

Оглядываясь назад, я понимаю, как сильно сдерживала себя на сцене. Пытаясь наказать людей, держащих меня в плену, я наказывала и всех остальных, в том числе преданных поклонников и себя. Но теперь я знаю, почему на протяжении последних тринадцати лет была сама не своя. Я была травмирована.

Подавляя себя на сцене, я пыталась тем самым хоть как-то протестовать, даже если я одна понимала, что происходит. Именно поэтому я не трясла волосами и ни с кем не заигрывала. Я танцевала и пела, но уже не так зажигательно, как раньше. Я попыталась снизить производственную активность, двигаясь на сцене менее энергично.

Будучи артисткой, я не могла достичь прежнего ощущения свободы. У творческих людей оно проявляется в том, кем мы являемся и что делаем. Под опекой я не чувствовала себя свободной. В этом мире я хотела быть женщиной. Но мои попечители не оставили мне шансов.

Однако с Glory все было иначе. Когда вышли синглы, я стала с большей страстью относиться к выступлениям. Я снова начала носить шпильки. Я не стремилась прыгнуть выше головы и просто позволяла себе на сцене быть звездой – тогда моя свобода и моя личность проявлялись сильнее всего. В те моменты я чувствовала, как публика меня окрыляет.

Продвигая Glory, я стала лучше себя чувствовать. На третий год в Вегасе я смогла дать небольшой отпор семье. Я начала ценить ослепительное действо ежедневных выступлений в Городе грехов и те спонтанные моменты, когда перед публикой снова чувствовала себя живой. Даже несмотря на то, что на сцене я, возможно, не выкладывалась на максимум, внутри я потихоньку начала пробуждаться. Я снова ощутила связь между исполнителем и публикой.

Мне трудно описать тем, кто никогда не выступал на сцене, напряжение, возникающее между вашим телом и людьми поблизости. Единственное, с чем это можно сравнить, – электричество. Ты чувствуешь себя наэлектризованным. Энергия вырывается из тебя в толпу, а затем, сделав петлю, возвращается обратно в твое тело. Мне долго приходилось работать на автопилоте, и единственное, что заставляло меня двигаться вперед, – внутреннее напряжение.

Постепенно я снова поверила в свой потенциал. Какое-то время я никому об этом не говорила. Хранила в тайне. В детстве я растворялась в своих мечтах, сбегая от ссор родителей; теперь, в Лас-Вегасе, будучи взрослой, но менее свободной, я начала искать убежище в новых фантазиях – избавиться от опеки семьи и стать той артисткой, которая пряталась глубоко внутри.

Стало казаться, что все возможно. Мы с Хесамом сблизились настолько, что начали говорить о рождении ребенка. Но мне было за тридцать, и я понимала, что время на исходе.

Когда назначили опеку, начались бесконечные медицинские осмотры. За неделю ко мне домой приходило порядка двенадцати врачей. Но когда я попросила отца записать меня в клинику, чтобы удалить спираль, он не позволил.

С началом опеки все взяли под контроль, повсюду была охрана. Моя жизнь изменилась, и если физически все стало безопаснее, то на ощущении радости и творчестве нововведения сказались ужасно. Многие говорили: «Тебе спасли жизнь!» Не совсем. Это как посмотреть. Под каким углом. Я жила музыкой, а опекунство представляло для нее смертельную угрозу. Мне истерзали душу.

До опеки, приезжая на студию, я могла выйти оттуда в любой момент. Потом появились специальные люди, которые во время сессий звукозаписи контролировали даже мои походы в туалет. Я не шучу.

Много позже я узнала, что отец и Робин из компании Лу Тейлор Tri Star курировали работу охранного предприятия Black Box: отслеживали и проверяли содержание исходящих и входящих звонков и сообщений, в том числе личных переписок с парнем, адвокатом и моими детьми. Что еще хуже – отец даже установил жучок в моем доме. В моем собственном доме! Все это было частью их тотального контроля. Я ушла из дома подростком, потому что семейная жизнь была ужасной. В четыре часа утра мне, маленькой девочке, приходилось идти в гостиную и просить мать заткнуться, пока пьяный отец лежал в отключке. Теперь я снова просыпалась посреди ночи, смотрела в потолок, задаваясь вопросом, как эти люди вернули себе власть надо мной.

В те безмолвные моменты я клялась сделать все возможное, чтобы спастись.

На третий год в Вегасе я ощутила внутри себя то, чего не испытывала уже очень, очень давно. Я почувствовала себя сильной. Я знала, что нужно действовать.

Как только я стала возвращаться в свое прежнее состояние, мое тело, сердце, физическая форма и духовное «я» больше не могли выносить опеку. Наступил момент, когда мое крохотное сердце решило: я не собираюсь это терпеть.

Родители так долго убеждали меня, что я плохая, сумасшедшая, и добились своего. Моя душа была изранена. Огонек внутри потух. Я десять лет себя недооценивала, но внутри плакала из-за этой чуши. Представьте масштабы моей беспомощности. Беспомощности и гнева.

Я так злилась, когда родные после моих шоу выпивали и веселились, а мне даже не разрешали глотнуть виски с колой. Зритель видел на сцене звезду – я была в красивых колготках и на высоких каблуках – но почему, черт возьми, мне нельзя было разок согрешить в Городе грехов?

Когда я окрепла и вступила в новую фазу своей женственности, я стала придумывать, как использовать власть во благо. Перед глазами был пример Риз Уизерспун. Она милая, очаровательная, но при этом очень умная.

Нужно перестать считать, что живешь лишь для того, чтобы делать других счастливыми. Важно осознать, что твои желания тоже имеют право на жизнь, и тогда все изменится. Как только я задумалась, что могу быть такой, как Риз, – хорошей, но в то же время сильной, – стала относиться к себе иначе.

Если вам не свойственна дерзость, люди испугаются, когда вы начнете высказывать свое мнение. Я почувствовала, что превращаюсь в их худший кошмар. Теперь я восседала на троне и больше не молчала, а они шли ко мне на поклон. Я почувствовала, как ко мне возвращаются силы.

Я знала, как себя вести. Выдержав такой график, я стала выносливее. На самом деле у меня не было выбора, и, думаю, зрители это почувствовали. Когда требуешь к себе уважения, это красноречивее всяких слов. Все меняется. Как только мои опекуны в очередной раз попытались внушить мне, что я тупая, раз хотела отказаться от выступления и подольше отдохнуть, я взбунтовалась. Я подумала: «Если думаете причинить мне боль из-за того, что я вам отказала, не дождетесь».

Серия концертов должна была закончиться 31 декабря 2017 года. Я ждала этого с нетерпением. Мне так надоело выступать в одном и том же шоу неделю за неделей, год за годом. Я постоянно просила записать ремикс или добавить новый номер – что угодно, лишь бы разбавить рутину.

Выступления больше не приносили той радости, которую я испытывала в молодости. Чистая беззаветная любовь к пению, возникшая в подростковом возрасте, улетучилась. Теперь другие решали, что и когда мне петь. Никого не интересовало, чего хотела я. Мне продолжали внушать, что лишь стороннее мнение имеет значение, мое никого не волнует. Я была нужна, чтобы зарабатывать деньги своими выступлениями.

Я себя растрачивала. Будучи артисткой, которая всегда гордилась своими способностями, я страшно злилась, что мне не позволяли вносить изменения в собственное выступление. У нас выдавались свободные недели между концертами в Вегасе. Столько времени было потрачено впустую. Я хотела порадовать поклонников новыми ремиксами, придумать что-то потрясающее. Мне даже не разрешали исполнить любимые песни, например Change Your Mind или Get Naked. Не давая радовать поклонников лучшими шоу, которые они по-настоящему заслуживали, меня пытались выставить в неприглядном свете. Приходилось исполнять одно и то же неделю за неделей: одна и та же программа, одни и те же песни, одни и те же аранжировки. Я уже так давно с ними выступала, что отчаянно хотела все изменить, подарить своим замечательным, преданным поклонникам новые эмоции и впечатления. Но в ответ слышала лишь «нет».

Мои выступления казались мне ленивыми и странными. Я беспокоилась о том, что обо мне подумают. Мне хотелось показать, что я готова дать публике гораздо больше. Я любила часами работать со звукоинженером в студии и делать собственные ремиксы. Но мне говорили: «Их нельзя добавить в программу из-за тайминга шоу. Придется все переделывать». Я была бы только рада, но все мои идеи рубили на корню.

Когда я пыталась настаивать, все, что мне могли предложить, – поставить один из моих новых треков, пока я переодеваюсь.

Люди вели себя так, будто делали мне огромное одолжение, включив мою новую песню, пока я в подвальных помещениях пыталась лихорадочно сменить костюм.

Было стыдно, потому что я знаю этот бизнес. Я прекрасно понимала, что мы с командой запросто можем изменить программу. Но все решал отец, и у него мое шоу было не в приоритете. А значит, те, кто мог бы решить проблему, не стали бы ничего делать. Исполнение устаревших песен и меня заставило постареть. Мне хотелось нового звучания, других движений. Теперь я понимаю: родных пугала мысль о том, что именно я стану звездой. Поэтому отец все решал за звезду. За меня.

Когда я снимала клипы на синглы из альбома Glory, я чувствовала себя легко и свободно. Эта пластинка напомнила мне, каково это – исполнять новый материал и как сильно он мне нужен. Через год после выхода Glory мне сказали, что я получу свою первую премию Radio Disney Icon Award, и я подумала: «Как здорово! Я возьму с собой мальчиков и надену модное черное платье, будет очень весело».

Пока я сидела в зале и слушала попурри из собственных песен, меня переполняла целая гамма чувств. Когда неожиданно появилась Джейми Линн, чтобы исполнить Till the World Ends и вручить мне награду, эмоции били через край.

Сидя в зале, я вспоминала концерт, на котором исполняла песни из альбома In the Zone. Это были ремиксы, специально записанные для телеканала ABC. Мы репетировали неделю, я исполнила несколько новых треков. Меня так красиво сняли. Я чувствовала себя ребенком. Честно говоря, это одна из моих лучших работ. В исполнении знойной.„Baby One More Time чувствовалась атмосфера кабаре, а для Everytime я надела прекрасное белое платье. Смотрелось безумно красиво. На том этапе карьеры я чувствовала себя свободной, исполняла собственные песни, причем по-своему. Невероятные ощущения – я обрела контроль над творческим процессом.

Сидя в ожидании награды Icon Award от радиостанции Disney Music, даже несмотря на то что меня удостоили чести выступить, я пришла в ярость. Три исполнителя и моя сестра вышли на сцену с новыми аранжировками – с тем, о чем я умоляла тринадцать лет. Они получали удовольствие от экспериментов с моими песнями, а я была лишена такой возможности. Мне приходилось сидеть и улыбаться.

До опеки, когда мой друг и агент Кейд звонил и предлагал отправиться на гастроли, я прыгала в машину еще до того, как он заканчивал рассказывать, куда именно мы поедем. Если я хотела увеличить громкость на одном из концертов, просто просила звукорежиссера. Если меня выводили из себя, я сразу давала это понять. Я была дерзкой. Но в Вегасе я просто улыбалась, кивала и раз за разом, словно заводная кукла, монотонно отрабатывала одно и то же шоу.

Единственный источник моих сил – осознание, что впереди меня ждут два отпуска с детьми, как это было прежде. Правда, в год выхода Glory я была вынуждена отправиться в тур, что означало отмену семейных каникул. Пришлось взять детей с собой на гастроли, что мало кому понравилось. На следующий год я отчаянно нуждалась в отдыхе. Однажды вечером за кулисами перед шоу собралась моя команда, и я сказала: «Слушайте, хочу, чтобы вы знали. Мне правда нужен этот отпуск».

Для меня очень важны традиции. Больше всего мне нравилось ездить с детьми на Мауи, брать лодку и выходить в океан. Честно говоря, это помогало восстановиться и морально.

«Если заработаем денег и отыграем еще пару гастрольных концертов, ты можешь уехать на все лето и отдыхать».

«Отлично! – сказала я. – Классно, что мы на одной волне».

Прошло несколько месяцев. В декабре 2017 года выступления в Вегасе – ура! – подходили к концу, и я испытывала невероятное облегчение. За это время я отыграла сотни шоу.

Когда я переодевалась в гримерке между выступлениями, кто-то из моей команды сказал: «В этом году будет еще одно турне. Мы не можем закончить на Вегасе. Летом предстоят еще гастроли».

«Мы так не договаривались, – сказала я. – Я же объясняла, что везу детей на Мауи».

Атмосфера накалялась, как, впрочем, всегда, когда я пыталась возражать. Напоследок мне сказали: «Если не поедешь в турне, мы подадим иск, потому что у тебя есть контрактные обязательства».

Я поняла, что мне угрожали. Все прекрасно знали, как эмоционально я реагировала на перспективу оказаться в суде.

Я взяла себя в руки и прикинула, что если гастроли продлятся всего несколько недель, то все не так уж плохо. Я смогу урвать себе оставшийся кусочек лета. Мы бы поехали на Мауи чуть позже.

Какая наивная. Тур оказался настоящим адом. Даже танцоры прочувствовали это на себе. Отец еще никогда не загонял нас в такие рамки. Чтобы просто выйти из помещения, нам приходилось предупреждать службу безопасности за два часа.

К тому же я по-прежнему находилась в творческом упадке и продолжала исполнять старую программу. Мне все еще не позволяли переделывать песни и вносить изменения в шоу. А ведь можно было что-то поменять, придумать что-то классное, новое, подарить глоток свежего воздуха и публике, и мне, и танцорам. Это единственное, о чем я просила, но в ответ без конца слышала «нет». Ведь если бы я взяла под контроль свое шоу, у людей могла прокрасться шальная мысль о том, что мне, возможно, и не нужен опекун. Отцу нравилось, что я чувствую себя «пустым местом». Это придавало ему сил.

По возвращении домой я заплакала, увидев своих собак, – я так по ним соскучилась. Я стала планировать поездку с мальчиками в надежде наверстать упущенное время. Но менеджеры сказали: «У тебя будет трехнедельный отпуск, после чего мы приступим к репетициям нового шоу в Вегасе».

«Три недели? – воскликнула я. – Я должна была отдыхать все лето!»

Я ненавидела тот тур всей душой.

Было чувство, словно я узнала, что выходные никогда не наступят.

Я слышала крики сотен людей снаружи. Одним октябрьским днем 2018 года возле нового отеля Park MGM в Лас-Вегасе собралась огромная толпа. Самые преданные фанаты надели одинаковую одежду и размахивали флагами с буквой Б. Танцоры на сцене были одеты в футболки с надписью «Бритни». Репортеры вели прямую трансляцию, заводя толпу. Вокруг мигали лазерные огни. На гигантском экране транслировали отрывки моих клипов. Гремела музыка. По улице маршировали участники парада, громко распевая строчки из моих песен, например My loneliness is killing me!

И вот свет погас.

Марио Лопес, ведущий мероприятия, произнес в микрофон: «Мы здесь, чтобы поприветствовать новую королеву Вегаса…»

Зазвучала драматичная музыка – рифф из Toxic. Сумасшедшая иллюминация ослепила Park MGM. Казалось, здание пульсировало. Заиграли мелодии из других песен, на фасаде появились проекции космического корабля, вертолета, циркового шатра и змея в Эдемском саду. Грянули залпы огня. Я появилась на сцене, поднявшись на гидравлическом лифте, махала руками и улыбалась. На мне было маленькое облегающее черное платье со звездами и кисточками, мои длинные светлые волосы развевались на ветру.

«…Дамы и господа, – продолжил Марио Лопес. – Бритни Спирс!»

Я спустилась по лестнице на высоких каблуках под песню Work Bitch и дала фанатам несколько автографов. Но затем я сделала нечто неожиданное.

Я прошла мимо камер.

Не остановившись, я села во внедорожник и уехала.

Я не сказала ни слова. Не выступила. Если вы видели этот момент, то, вероятно, задавались вопросом: что сейчас произошло?

Дело в том, что отец и его команда пытались заставить меня объявить о новом шоу. Я не раз говорила, что не хочу ни о чем объявлять, потому что не хочу его запускать, о чем твердила им несколько месяцев подряд.

Когда я пела песню Overprotected [12] много лет назад, я понятия не имела, что такое гиперопека. Вскоре мне предстояло это узнать. Как только я дала понять, что больше не собираюсь выступать в Вегасе, моя семья заставила меня исчезнуть.

Близились праздники, и я чувствовала себя вполне сносно. Не считая страха, что отец что-то замышляет, я ощутила прилив сил и вдохновения благодаря прекрасным и здравомыслящим девушкам, с которыми встретилась в клубе АА. Я научилась у них тому, как быть взрослой женщиной, честно и смело путешествующей по миру.

На мой день рождения Хесам отвез меня в особенное место. Я начала строить планы на праздники, но отец настаивал, что хочет забрать мальчиков на Рождество. Если я хотела провести время с ними, пришлось бы видеться и с ним. На все мои возражения он заявил: «Парни не хотят проводить каникулы с тобой в этом году. Они поедут в Луизиану со мной и твоей мамой, точка».

«Вот так новость, – ответила я, – но если они и правда хотят на неделю в Луизиану, почему нет».

Шоу в Вегасе так и не отменили. Я набирала новых танцоров и повторяла номера. На репетициях были и новые, и старые артисты. Член группы, который работал на шоу последние четыре года, показал нам одно движение. Я вздрогнула, когда увидела, – выглядело правда сложно. «Я не хочу его делать, – сказала я. – Это слишком трудно».

Я не придала большого значения этой ремарке, но внезапно команда и режиссеры исчезли в соседнем помещении, плотно закрыв за собой дверь. Возникло ощущение, что я сделала что-то ужасное, но не могла понять, как это связано с нежеланием выполнять всего одно движение в целой программе. Ведь я была почти на пять лет старше, чем на момент начала первой концертной серии. Мое тело тоже изменилось. Что такого произойдет, если мы внесем изменения?

Насколько я могла судить, нам всем было весело. У меня социальная тревожность, поэтому, если что-то вызывает дискомфорт, я обычно чувствую это первой. Но в тот день все шло отлично. Мы смеялись и общались. Некоторые новички могли делать классную стойку: вставая в мостик, двигаться вперед. Смотрелось потрясающе! Я спросила, могут ли и меня этому научить, и один из ребят сразу же вызвался. Так что мы шутили и работали. Все шло отлично. Но поведение команды заставило меня заподозрить, что что-то не так.

На следующий день мой врач припер меня к стенке.

«Мы нашли энергетические добавки в твоей сумочке», – сказал он. Они придавали мне сил и чувство уверенности, и их можно было купить без рецепта. Он знал, что я принимала их во время концертов в Вегасе, но теперь поднял из-за этого шумиху.

«Нам кажется, что за нашей спиной ты творишь вещи похуже. Ты стала плохо справляться на репетициях. Ты всем усложняешь жизнь».

«Это что, шутка?»

Я жутко разозлилась, потому что выкладывалась изо всех сил и невероятно добросовестно относилась к работе.

«Мы собираемся отправить тебя на праздники в одно учреждение, – сказал терапевт. – И прежде чем ты туда поедешь, к нам придет специалист, чтобы провести ряд психологических тестов».

Эффектная женщина, которую я видела по телевизору и инстинктивно ненавидела, приехала ко мне домой, усадила против моей воли и несколько часов проверяла мои когнитивные способности.

Отец объявил результат: врач посчитала, что я провалила тесты. «Она сказала, что ты не справилась. Теперь тебе придется лечь в психиатрическую больницу. С тобой что-то не так, и все очень серьезно. Но не волнуйся: мы нашли небольшую реабилитационную клинику в Беверли-Хиллз. Пребывание там стоит всего 60 000 долларов в месяц».

Собирая вещи, я плакала и спрашивала, сколько меня заставят там пробыть. Но выяснилось, что это неизвестно. «Может быть, месяц. Может, два. А то и все три. Все зависит от того, насколько хорошо все пройдет и как ты себя проявишь». Оказалось, что роскошный реабилитационный центр разработал для меня индивидуальную программу, чтобы я все время находилась в одиночестве и не контактировала с другими людьми.

«А что, если я не поеду?»

Отец сказал, что в этом случае ему придется обратиться в суд, и будет жутко неловко. «Мы выставим тебя полной идиоткой, и поверь мне, дело тебе не выиграть. Лучше я тебя отправлю на лечение, чем судья».

Я понимала, что это шантаж и манипуляции. Честно говоря, мне казалось, что они пытались меня убить. За все эти годы я ни разу не перечила отцу и никогда никому не отказывала. В тот день мое «нет» его очень разозлило.

Меня заставили поехать. Приперли к стенке, не оставив выбора. Если ты этого не сделаешь, то тебя ждут последствия, поэтому предлагаем тебе отправиться туда и поскорее покончить с этим.

Только поскорее со всем покончить не получилось. Потому что, оказавшись там, я уже не могла уйти, хотя умоляла об этом.

Меня несколько месяцев против воли продержали взаперти.

Врачи забрали меня из дома, увезли от детей и собак. Мне нельзя было выходить на улицу и водить машину. Мне приходилось каждую неделю сдавать кровь. Я не могла принять ванну в одиночестве. Мне не разрешали запирать дверь в свою комнату. За мной наблюдали, даже когда я переодевалась. Приходилось ложиться спать в девять вечера. Телевизор разрешали смотреть с восьми до девяти часов, лежа в постели.

Я вставала в восемь утра и день за днем ходила на разные собрания.

По несколько часов я проводила в кресле на обязательной терапии. В свободное время я смотрела в окно, наблюдая, как подъезжают и уезжают машины, привозят терапевтов, охранников, врачей и медсестер. Думаю, больше всего мне навредило то, что я смотрела, как люди приходят и уходят, в то время как мне не давали уйти.

Мне объясняли, что это все ради моего же блага. Там я чувствовала себя брошенной, хотя все твердили, что хотят мне помочь. Я никогда не могла понять, что моей семье от меня было нужно. Я делала все, что должна была. Дети приезжали ко мне на час по выходным. Но если в течение недели я не делала то, что «требовалось», мне не разрешали с ними увидеться.

Одним из немногих, кто мне звонил, был Кейд. С ним мне всегда было спокойно, но я предчувствовала какую-то опасность. Больше всего меня отвлек его видеозвонок из техасской больницы. Он рассказал, как его укусил скорпион в постели – в собственной постели. Шишка от укуса на ноге раздулась до размеров баскетбольного мяча, я не шучу.

– Ты серьезно? – изумилась я, глядя на его опухшую ногу на экране телефона. Выглядело просто ужасно. Мысли о бедной ноге Кейда заставили меня отвлечься от происходящего, и я всегда буду благодарна и ему, и тому техасскому скорпиону.

Казалось, терапевты допрашивали меня круглые сутки, семь дней в неделю.

Долгие годы я принимала антидепрессант «Прозак», но в больнице меня резко сняли с него и перевели на литий – опасный препарат, в котором я абсолютно не нуждалась, он делает человека чрезвычайно медлительным и вялым. Я почувствовала, как у меня изменилось восприятие времени, и была дезориентирована. На литии я порой не понимала, где нахожусь и кто я. Мой мозг работал не так, как раньше. Не стоит забывать, что литий принимала моя бабушка Джин, которая позже покончила жизнь самоубийством.

Служба безопасности, с которой я долго работала, вела себя со мной, как с преступницей.

Когда нужно было сдать кровь, рядом с лаборантом находились медсестра, охранник и мой помощник.

Я что, каннибал? Или грабитель банка? Дикое животное? Почему со мной обращались так, будто я собиралась спалить дотла это место и всех убить?

Три раза в день мне измеряли давление, словно мне было восемьдесят. Врачи никуда не спешили. Усаживали меня. Доставали манжету. Медленно ее надевали. Неспешно накачивали… И так три раза в день. Чтобы чувствовать себя в здравом уме, мне нужно было двигаться. Я танцор, движение – часть мой жизни. Именно в этом я добилась успеха. Я страшно в этом нуждалась. Но меня держали в том кресле целую вечность. Стало казаться, что меня подвергают ритуальным пыткам.

Я постоянно чувствовала тревожность: в ногах, в сердце и в мозге. У меня не было возможности израсходовать эту энергию.

Когда тело двигается, ты понимаешь, что жив. Это все, чего я хотела. Но не могла пошевелиться и стала задаваться вопросом: может быть, я на самом деле уже полумертвая? Я чувствовала, что меня загубили.

От многочасовых сидений в кресле у меня выросла задница – настолько, что ни одни шорты не налезали. Я потеряла контроль над телом. Мне снились ужасные и невероятно реалистичные кошмары, где я бежала по лесу. «Пожалуйста, проснись, пожалуйста, проснись, пожалуйста, проснись, я не хочу, чтобы это оказалось реальностью, это всего лишь сон», – думала я.

Если пребывание в этом месте должно было меня исцелить, то у них не получалось добиться этого эффекта. Я стала представлять себя птицей без крыльев. В детстве иногда бегаешь с вытянутыми руками, дует ветер, и на секунду тебе кажется, что ты летишь. Я так хотела это почувствовать. Но мне лишь изо дня в день казалось, что я проваливаюсь под землю.

Два месяца я находилась на реабилитации в Беверли-Хиллз. Это был ад, я попала в собственный фильм ужасов. Я смотрю ужастики. Я видела «Заклятие». После месяцев, проведенных в том лечебном центре, я уже ничего не боюсь. Серьезно, мне вообще ничего не страшно.

На данный момент я, наверное, наименее пугливая женщина из ныне живущих, но это совсем не радует, мне от этого грустно. Я не должна быть такой сильной. Эти месяцы сделали меня слишком жесткой. Я скучаю по временам, когда была той, кого в Кентвуде называют наглой жопой. За время в больнице я утратила свою дерзость. Меня снова переломали.

После двух месяцев в одном здании меня перевели в другой корпус, которым заведовали те же люди, но здесь я была не одна. Если раньше мне нравилось находиться в своем обществе, то после двух месяцев в одиночной камере и на литии в компании других пациентов было куда лучше. Мы проводили вместе весь день. На ночь каждый из нас отправлялся в свою комнату, двери запирали.

В первую неделю одна из пациенток зашла ко мне в палату и спросила:

– Почему ты так громко кричишь?

– В смысле? Я не кричу, – сказала я.

– Мы все тебя слышим. Ты очень громко кричишь.

Я оглядела комнату. У меня даже музыка не играет.

Позже я узнала, что иногда она слышала то, чего не слышали окружающие, и меня это напугало.

К нам поступила очень красивая девушка и мгновенно стала популярной. Я будто оказалась в старшей школе: она – чирлидерша, а я – деморализованная ботаничка. Она ни на какие встречи не ходила.

Несмотря на то что многие там были дикими, большинство из них мне нравились. Одна девушка курила тонкие сигареты, которых я никогда прежде не видела. Она была очаровательна. Я обратила внимание, что ее по выходным навещал отец. Моя же семья бросила меня в заточение и занималась своей жизнью.

«Я вижу, ты обратила внимание на мои сигареты, – сказала мне однажды та девушка. – Готова спорить, ты хочешь попробовать».

Я думала, она никогда не предложит. «Да», – ответила я. И выкурила свою первую сигарету Capri вместе с ней и еще парой девушек.

У нескольких человек в клинике были расстройства пищевого поведения, они были ужасно худыми. Я не переедала. Учитывая то, как мало я ела и сколько крови сдавала, странно, что я вообще не высохла.

Должно быть, все то время со мной был Бог. Через три месяца после заключения я начала верить, что мое маленькое сердце, благодаря которому я стала той Бритни, больше не найти в моем теле. Должно быть, что-то большее вело меня вперед. В одиночку такое вынести сложно.

Понимая, что я там выжила, я думаю: «Это была не я. Это был Бог».

Самым трудным было постоянно притворяться, что со мной все в порядке. Если перед врачами или посетителями я вела себя возбужденно, они считали, что мне не становится лучше. Если я расстраивалась или пыталась отстоять свои права, то выходила из-под контроля, и меня считали сумасшедшей.

Это напомнило мне, как в далекие времена проверяли, ведьма женщина или нет. Ее бросали в пруд. Если она всплывала, подозрения оправдались, и ее убивали. Если же она тонула, значит, она невиновна – ну, с кем ни бывает. В обоих случаях она умирала, но, видимо, народу очень важно было знать, кем же все-таки была эта женщина.

Через пару месяцев я позвонила отцу и умоляла отпустить меня домой.

Он сказал: «Извини, но судье решать, что с тобой делать дальше. Сейчас слово за врачами. Я тебе не помощник. Я отдал тебя на лечение и ничего не решаю».

Самое странное, что, прежде чем закрыть меня в клинике, отец подарил мне на Рождество жемчужное ожерелье и красивую рукописную открытку. Я задавалась вопросом: «Почему он это делает? Что он за человек такой?»

Больше всего меня ранило то, что долгие годы, например, на съемках клипа Work Bitch или в период, когда меня только поместили под опеку и мы отправились в тур Circus, он утверждал на камеру, что его волную лишь я и мои дети.

«Моя малышка! – говорил он прямо в камеру. – Я ее очень люблю». Пока он строил из себя замечательного отца, я торчала в трейлере с приспешницей Лу – чокнутой Робин, которую ненавидела всей душой.

Но теперь, после отказа от новых шоу в Вегасе, от гастролей, была ли я по-прежнему его любимой малышкой?

Очевидно, нет.

Позже адвокат сказал: «Твой отец мог бы положить всему этому конец. Он мог бы сказать врачам: нет, это слишком, давайте отпустим мою дочь домой». Но он этого не сделал. Я позвонила маме и спросила, почему все ведут себя так, будто я страшно опасна.

«Ну, не знаю, не знаю, не знаю…» – у нее на все был один ответ.

Я и сестре писала, пока была в лечебнице, просила ее вызволить меня оттуда.

«Хватит противиться, – пришло мне в ответ. – Ты все равно с этим ничего не поделаешь, так что перестань бороться».

Как и остальные, она вела себя так, будто я представляла какую-то угрозу. Прозвучит безумно, но повторюсь еще раз, потому что это правда: я думала, что меня пытаются убить.

Я не понимала, как у Джейми Линн и нашего отца сложились такие хорошие отношения. Она знала, что я прошу о помощи, что он преследует меня. Я была уверена, что она встанет на мою сторону.

Одна из моих подруг, которая во время шоу в Вегасе каждый вечер помогала мне переодеваться в гримерке под сценой, позже сказала: «Бритни, пока ты была в том центре, мне снилось три или четыре кошмара. Я просыпалась посреди ночи. Мне снилось, что ты покончила с собой в том месте. А эта Робин, женщина, которая была твоей так называемой милой помощницей, позвонила мне и гордо объявила: “Да, она там умерла”». Подруга сказала, что все время переживала за меня.

Спустя несколько недель моего пребывания в клинике, когда я изо всех сил пыталась сохранить надежду, одна из медсестер, самая человечная из всех, позвала меня к своему компьютеру.

«Ты только посмотри на это», – сказала она.

Я всматривалась в монитор, пытаясь понять, что вижу. На ток-шоу женщины обсуждали меня и опеку. Одна участница надела футболку с надписью #FreeBritney[13]. Медсестра показала мне еще пару отрывков: фанаты говорили, что пытаются выяснить, не держат ли меня где-то против воли, и делились, как много для них значит моя музыка и как им ненавистно думать, что я сейчас страдаю. Они хотели помочь.

Одним этим они очень помогли. То, что показала медсестра, видели все в больнице. В конце концов доктор понял, что люди по всему миру задаются вопросом, почему я до сих пор взаперти. Это было во всех новостях.

Помните, я говорила, что чувствую эмоциональный фон людей в Небраске? Так вот, думаю, моя связь с фанатами помогла им подсознательно понять, что я в опасности. Мы все связаны, в какой бы точке космоса ни находились. Даже на разных концах страны или мира, на каком-то уровне мы связаны друг с другом. Мои поклонники все поняли, хотя о том, что меня заперли, я ничего не говорила ни в интернете, ни в прессе.

Видеть, как они скандируют на улицах «Свободу Бритни!» было удивительно. Я знаю, что некоторые над этим смеялись. Заметив розовые футболки с моим именем, они спрашивали: «Что за повод?»

Но если бы они знали, через что мне пришлось пройти, и понимали мою связь с моими фанатами, не думаю, что им было бы смешно. Правда в том, что меня держали в заточении против моей воли. И мне хотелось знать, что людям небезразлично, выживу я или умру.

Что у нас есть, кроме наших связей друг с другом? А что связывает сильнее, чем музыка? Все, кто высказывался в мою защиту, помогли пережить тот тяжелый год, а благодаря тому, что они сделали, я обрела свободу.

Не думаю, что люди знали, как много значило для меня движение #СвободуБритни, особенно вначале. Ближе к концу, когда шли судебные слушания, я встречалась с теми, кто встал на мою защиту, и это было очень важно. Но когда я впервые увидела этих людей, была тронута до глубины души, потому что со мной было не все в порядке, сильно не в порядке. И тот факт, что мои друзья и фанаты почувствовали, что происходит, и столько сделали для меня, – это долг, который я никогда не смогу уплатить.

Если вы заступились за меня, когда я была не в состоянии постоять за себя – от всего сердца спасибо вам.

Наконец, вернувшись домой к собакам и детям, я впала в экстаз.

Угадайте, кто решил навестить меня в первую же неделю после моего возвращения? Моя семья.

«Мы так гордимся тобой, Бритни! – сказал отец. – Ты смогла! Мы все приедем и побудем с тобой». Но к этому моменту я видела его насквозь. Я читала между строк: «Не могу дождаться, когда увижу твои деньги… то есть тебя!»

И они приехали: отец, мама и сестра со своими дочками – Мэдди и Айви.

Тогда я была своей тенью. Мне все еще нужно было принимать литий, из-за чего ощущение времени размывалось, было смутным. Я боялась. Мне казалось, они приехали, лишь чтобы завершить начатое несколько месяцев назад – убить меня. Если это звучит параноидально, подумайте обо всем, через что мне пришлось пройти, о том, как меня обманом заперли в лечебнице.

Я решила сыграть в игру. «Если я буду с ними милой, они никогда больше не попытаются меня убить», – думала я.

За три с половиной месяца меня никто даже не обнял.

Мне хочется плакать оттого, сколько пришлось выстоять моему маленькому сердцу и насколько сильным оно должно быть.

Родные зашли в мой дом так, будто ничего не произошло. Словно я не пережила невыносимую травму.

– О, привет, детка, ты как? – сказала Джейми Линн бодрым голосом.

Мама, сестра и ее дочери постоянно торчали у меня на кухне. Джейми Линн ходила на телешоу, пока была в Лос-Анджелесе. Отец ездил с ней на мероприятия в Голливуд, она возвращалась радостная и счастливая. «Привет, парни, как делишки?» – кричала она при виде моих сыновей.

Она была в своей стихии. Я была за нее рада. Но мне не особенно хотелось находиться рядом.

«Боже, у меня есть замечательная идея! – говорила она, вернувшись с очередной встречи, пока я практически в коматозном состоянии опиралась на столешницу. – Просто представь – сестринское ток-шоу!» Каждый раз у нее возникал новый план. Ситком! Ромком!

Она болтала без умолку несколько часов, пока я слушала, уставившись в пол. В моей голове эхом звучала фраза: «Что, черт возьми, происходит?»

Как только семья уехала из моего дома, до меня наконец стало доходить, через что мне пришлось пройти. Во мне не осталось ничего, кроме слепой ярости. Меня наказали. За что? За то, что помогала им с детства?

Как мне удалось не покончить с собой в этом жутком месте, избавившись от мучительных страданий, будто пристрелив хромую лошадь? Мне кажется, в моей ситуации многие бы так поступили.

Когда я думаю о том, насколько была близка к этому, слезы наворачиваются. А потом произошло нечто такое, что вывело меня из ступора.

В августе того года папа спорил с Шоном Престоном, которому тогда было тринадцать. Сын заперся у себя в комнате, чтобы закончить ссору, а отец выбил дверь и хорошенько его тряханул. Кевин подал заявление в полицию, и папе запретили видеться с детьми.

Я поняла, что нужно собрать оставшиеся силы и сразиться в последний раз. Я прошла такой долгий путь. На котором ты обретаешь веру и снова теряешь ее. На котором тебя сталкивают вниз, а ты снова поднимаешься. В погоне за свободой, раз за разом выскальзывающей из рук.

Если я оказалась достаточно сильна, чтобы пережить все, что со мной случилось, я решила рискнуть и попросить у Бога кое-что еще. Я собралась с силами и каждой клеточкой тела стала умолять о прекращении опеки.

Потому что больше не хотела, чтобы эти люди управляли моей жизнью. Я даже не хотела, чтобы они топтались на моей чертовой кухне.

Я не хотела, чтобы у них еще хоть раз появилась власть лишать меня детей, дома, собак или машины.

«Если я на что-то способна, – думала я, – то положу этому конец».

Первое, что нужно было сделать на пути к свободе, – дать понять людям, что я все еще реальный человек. Я знала, что смогу это донести, делясь большей частью своей жизни в социальных сетях. Я начала примерять наряды и демонстрировать их в Instagram[14]. Это оказалось невероятно весело. Некоторые в интернете считали подобное странным, но меня это не волновало. Когда тебя всю жизнь делали объектом вожделения, было приятно наконец самой контролировать свой гардероб и съемки.

Я попыталась вернуться к творчеству и подписалась на художников и музыкантов. Я наткнулась на парня, который снимал психоделические видеоролики: в одном из них на нежно-розовом фоне шел белый тигр с розовыми полосами. Увидев это, я тоже захотела создать что-нибудь и стала экспериментировать с музыкой. В начало одной песни я добавила звук детского смеха. Мне казалось, это необычно.

Хесам сказал: «Не вставляй сюда смех ребенка!»

Я послушалась его совета и удалила вставку, но потом наткнулась на другой творческий аккаунт, где опубликовали видео со смеющимся ребенком. Мне стало завидно. Нужно было это сделать! Этот жутковатый смех должен был быть моей фишкой!

Творческие люди странные, понимаете?

В то время в индустрии было много тех, кто решил, что я сошла с ума. Но на каком-то этапе лучше быть «сумасшедшей» и делать, что хочется, чем быть умницей и выполнять то, что скажут, не имея возможности самовыразиться. В соцсетях мне хотелось показать, что я существую.

Я стала больше смеяться – мне помогал контент комиков, среди которых были Эми Шумер, Кевин Харт, Себастьян Манискалько и Джо Кой. Я уважала их остроумие и сообразительность, то, как они используют язык, чтобы проникнуть в душу и рассмешить человека. Это настоящий дар. Слыша, как они используют свой голос и при этом сохраняют уникальность, я поняла, что тоже так могу – с помощью видео или простых подписей к фоткам. Юмор позволил мне не раствориться в горечи.

Я всегда восхищалась остроумными людьми в индустрии развлечений. Смех – лекарство от всего.

Люди могут от души посмеяться над моими постами потому, что они невинны или необычны. Или потому, что я теперь могу спокойно съязвить о тех, кто причинил мне боль. Возможно, это пробуждение феминизма. Никто не знает, кто же я на самом деле, и это мне на руку!

Сыновья иногда смеются надо мной, а я и не против.

Они всегда помогали изменить мой взгляд на мир. С детства они смотрели на все иначе, а еще они оба супертворческие. Шон Престон – гений в школе, он очень, очень умный. У Джейдена невероятный дар игры на фортепиано – по мне бегают мурашки, когда я его слушаю.

До пандемии мы пару раз в неделю собирались с мальчиками за вкусными ужинами. Они рассказывали мне об удивительных вещах, которые создали, и делились тем, что их волновало.

«Мама, посмотри, какую картину я нарисовал», – сказал бы кто-нибудь из них. Я делилась тем, что на ней видела, а они отвечали: «Да, но если посмотреть на это под другим углом…» В их творчестве мне открывалось гораздо больше. Я люблю их за глубину и характер, за талант и доброту.

Когда мы вступили в новое десятилетие, все снова начало обретать смысл. Затем по всем ударил коронавирус.

За первые месяцы самоизоляции я стала еще большим домоседом, чем раньше. Целыми днями и неделями торчала в своей комнате и умирала от скуки, слушая аудиокниги, глядя в стену или мастеря украшения. Прослушав целую тонну аудиокниг по саморазвитию, я перешла на художественную литературу – на все, что попадалось в разделе «Воображение», особенно на произведения, которые читал актер с британским акцентом.

Служба безопасности, приставленная ко мне отцом, продолжала следить за соблюдением правил. Однажды на пляже я сняла маску. Тут же подбежали агенты и отчитали меня. Мне сделали выговор и заперли дома на несколько недель. Из-за карантина и графика работы Хесама не было рядом.

Мне было настолько одиноко, что я даже стала скучать по своей семье.

Я позвонила маме и сказала: «Я хочу увидеть вас, ребята».

Она ответила: «Мы сейчас ходим по магазинам. Мне надо идти! Я тебе перезвоню».

Но я так и не дождалась их звонка.

В Луизиане правила изоляции были другими, там можно было спокойно перемещаться.

В конце концов я устала ждать, пока они мне позвонят, и поехала в Луизиану, чтобы повидаться. У людей там было столько свободы!

Почему я продолжала с ними общаться? Не могу сказать. Почему мы остаемся в неблагополучных отношениях? Во-первых, я все еще боялась их и хотела радовать. Отец по закону все еще отвечал за мои решения и мою жизнь, о чем он никогда не стеснялся напоминать, хотя я надеялась, что это продлится недолго.

Во время той поездки к семье выяснилось, что, пока я находилась в психиатрической больнице, они выбросили многое из того, что я хранила в доме у мамы. Например, куклы от Madame Alexander, которые я собирала в детстве, и папку с важными для меня стихами – три года моего литературного творчества. Все исчезло.

Когда я увидела пустые полки, мне стало невыносимо грустно. Я вспоминала о страницах, исписанных в слезах. Я никогда не планировала публиковать эти стихи, но они были значимы для меня. А моя семья выбросила их – так же, как и меня.

Я взяла себя в руки и подумала: «Я могу завести новую тетрадь и начать все сначала. Я через многое прошла. Причина, по которой я сегодня жива, в том, что я познала радость».

Пришло время снова отыскать Бога.

Я примирилась со своей семьей – я поняла, что никогда больше не хочу их видеть, и привыкла к этой мысли.

Назначенный судом адвокат за тринадцать лет никогда особо мне не помогал, но во время пандемии я задалась вопросом, можно ли все же использовать его в своих интересах. Я говорила с ним два раза в неделю и твердила ему, словно мантру, чтобы мы обдумали все варианты избавления от опекунства. В конце концов он работал на меня или на моего отца и Лу?

Пока он тянул кота за хвост, я подумала: «Похоже, ты не понимаешь, к чему я стремлюсь. Но я сделаю все возможное, чтобы положить этому конец. И могу с уверенностью сказать, что ты в этом деле бесполезен».

Наконец наступил поворотный момент. Назначенный адвокат больше ничего не мог для меня сделать. Я должна была взять дело в свои руки.

Вслух я ничего не говорила, но мысленно молилась, чтобы это закончилось. Я по-настоящему молилась…

И вот ночью 22 июня 2021 года я позвонила в службу 911 из своего дома в Калифорнии, чтобы сообщить о злоупотреблениях со стороны моего отца во время опеки.

Период моей активной борьбы за прекращение опекунства и его окончания был тяжелым, я все время находилась в подвешенном состоянии. Я не знала, чем все в итоге обернется. Я все еще не имела права отказывать отцу или принимать решения самостоятельно. Мне казалось, что каждый день на очередном стриминговом сервисе обо мне выходит еще один документальный фильм. Тогда я узнала, что моя сестра собирается выпустить книгу.

Я все еще находилась под контролем отца и ничего не могла сказать в свою защиту. Но меня распирало.

Было непросто смотреть документалки о себе. Я знаю, что все, кто принимал участие в их создании, хорошие люди, но меня обидело, что некоторые старые друзья согласились на интервью, предварительно не посоветовавшись со мной. Меня шокировало то, что люди, которым я доверяла, откровенничали на камеру. Я не понимала, как можно обсуждать меня за спиной. Я бы на их месте сначала позвонила подруге и спросила, могу ли я рассказать о ней в интервью.

В итоге я увидела парад догадок о том, что я думала или чувствовала.

«Госпожа Спирс? Не стесняйтесь и говорите все как есть».

Ее голос потрескивал в трубке. Я сидела у себя в гостиной. Это был обычный летний день в Лос-Анджелесе.

23 июня 2021 года я наконец обратилась в суд по наследственным делам Лос-Анджелеса по вопросу опеки. Вселенная меня услышала. Я пыталась уже несколько дней, и теперь, когда момент настал, ставки были огромными. В том числе потому, что раз уж я просила, чтобы слушания по моему делу проходили в форме открытого судебного заседания, миллионы людей услышат мою речь.

Мой голос. Он звучал повсюду, во всех уголках мира: по радио, по телевидению, в интернете, но я о многом умолчала. Мой голос столько раз использовали как за, так и против меня, что было страшно, что никто поверит, если я буду говорить откровенно. А если меня сочтут сумасшедшей? Что, если все решат, что я лгу? Вдруг скажу что-то не то, и все пойдет наперекосяк? Я написала много вариантов своей речи. Испробовала миллион способов преподнести все правильно, сказать то, что нужно, но я жутко нервничала.

А потом, невзирая на страх, вспомнила, что у меня есть главный источник сил. Отчаянное желание, чтобы люди узнали, через что мне пришлось пройти. Надежда на изменения. Вера в то, что я имею право на радость. Уверенность в том, что я заслужила свою свободу.

Мной управляло чувство, глубокое и осознанное, что женщина во мне достаточно сильна, чтобы бороться за правое дело.

Я посмотрела на Хесама, который сидел на диване рядом со мной. Он сжал мою руку.

И вот, впервые за целую вечность я начала рассказывать свою историю.

Я сказала судье: «Я лгала миру, убеждая других, что со мной все в порядке и я счастлива. Это ложь. Я думала, что, если буду это без конца повторять, возможно, смогу стать счастливой. Но на самом деле я не хотела признавать очевидное… Но сейчас я скажу вам правду, хорошо? Я несчастна. Я не могу спать. Я страшно зла. И я в депрессии. Я плачу каждый день».

Я продолжала: «Я даже не пью алкоголь. А мне бы следовало, учитывая, через что меня заставили пройти».

Я сказала: «Мне бы хотелось, чтобы наш телефонный разговор не заканчивался, потому что, как только я положу трубку, все, что я буду слышать в свой адрес, это сплошные “нет”. Начинает казаться, что все против меня ополчились, я чувствую себя запуганной, брошенной и одинокой. А я устала от этого. Я заслуживаю тех же прав, что и любой другой человек, – родить ребенка, завести семью и многое другое. Это все, что я хотела вам сказать. Большое спасибо за то, что позволили мне сегодня поговорить с вами».

Я едва дышала. Впервые за такой долгий срок я получила шанс выговориться публично, и меня как прорвало. Я ждала, как отреагирует судья, в надежде получить хотя бы малейшее представление о том, что она думает.

«Я хочу заверить вас, что внимательно вас слушала, и всерьез отношусь к вашим чувствам, – сказала она. – Я знаю, что вам потребовалось много мужества, чтобы сказать сегодня все, что вы хотели. Суд очень признателен за то, что вы вышли на связь и поделились своими переживаниями».

С облегчением вздохнув, я осознала, что спустя тринадцать лет меня наконец-то выслушали.

Я всегда очень много работала и даже смирилась с тем, что меня во всем ограничивали. Но поместив меня в это учреждение, семья зашла слишком далеко.

Со мной обращались, как с преступницей. Меня убедили в том, что я это заслужила. Заставили забыть о самооценке и собственной ценности.

Из всего, что родные сделали, худшим стало принуждение усомниться в своей вере. У меня никогда не было строгих представлений о религии. Я просто знала, что есть нечто большее, чем я. Под контролем родителей я на какое-то время перестала верить в Бога. Но когда пришло время заканчивать опеку, поняла одну простую вещь: не связывайся с женщиной, которая сильна верой. Истинной верой. А я только и делала, что молилась.

Мне лгали последние тринадцать лет. Весь мир понимал, что мне нужен новый адвокат, и я наконец пришла к такому же выводу. Пришло время вернуть себе контроль над собственной жизнью.

Я попросила своих менеджеров по ведению соцсетей и друга Кейда помочь с поисками адвоката. Именно тогда в моей жизни появился невероятный Мэтью Розенгарт. Известный в прошлом федеральный прокурор, он работал в крупной юридической фирме, среди его клиентов было много знаменитостей (например, Стивен Спилберг и Киану Ривз), и за эти годы у него накопился большой опыт ведения громких и сложных дел. Мы несколько раз созванивались и в начале июля встретились в моем доме с бассейном. Как только Мэтью взял ситуацию в свои руки, я почувствовала, что скоро все закончится. Что-то произойдет. Больше не получится жить по накатанной. Но поскольку мы работали в правовом поле, пришлось много ждать и разрабатывать разные стратегии.

Мэтью был потрясен тем, что мне столько времени отказывали в собственном адвокате. Он сказал, что даже самые жестокие преступники могут выбирать себе защитников. Еще он всей душой ненавидел травлю. Я была рада, потому что именно этим занимались Лу, Робин и мой отец, и мне хотелось, чтобы они как можно скорее исчезли из моей жизни.

Первым делом Мэтью решил отправиться в суд и подать ходатайство об отстранении моего отца от должности опекуна – после этого проще окончательно избавиться от опекунства. Через пару недель, 26 июля, Мэтью подал заявление об отстранении моего отца, и после долгого судебного разбирательства 29 сентября отец потерял опекунство надо мной. Это появилось во всех новостях еще до того, как Мэтью успел позвонить мне из зала суда.

Я почувствовала невероятное облегчение. Человек, пугавший меня в детстве, управлявший моей взрослой жизнью и больше всех подорвавший мою уверенность в себе, больше не имел надо мной никакой власти.

Когда огласили решение суда, Мэтью сказал, что сейчас самое удачное время подать ходатайство об отмене опеки. Этим он и занялся.

В ноябре, когда я была на курорте на Таити, Мэтью позвонил и сообщил новость: я больше не нахожусь под опекой. Перед поездкой он сказал, что однажды, впервые за тринадцать лет, я проснусь свободной женщиной. Тем не менее, когда он позвонил из зала суда и сказал, что все кончено, я все еще не могла поверить. Я свободна.

Его стратегия принесла нам победу, но Мэтью отметил, что в успехе есть и моя заслуга. Он объяснил, что с помощью моих показаний я не только высвободила себя, но и, возможно, помогла другим людям, несправедливо находящимся под опекой. Долгие годы отец приписывал себе все мои достижения, и мне было крайне важно услышать, что именно я изменила свою жизнь.

Наконец у меня появилась собственная жизнь.

Испытав на себе тотальный контроль, я злюсь, что есть еще много тех, кто не имеет права решать свою судьбу.

«Честно говоря, я благодарна за каждый день… Я не собираюсь быть жертвой, – написала я в Instagram[15] после избавления от опеки. – Я все детство жила среди жертв. Вот почему я ушла из дома. И двадцать лет пахала как проклятая. Надеюсь, моя история изменит эту коррумпированную систему и повлияет на нее».

В течение нескольких месяцев, прошедших с того звонка, я день за днем пыталась перестроить свою жизнь. Я учусь заботиться о себе, а еще иногда развлекаться. Во время отпуска в Канкуне я смогла сделать то, что полюбила много лет назад, – покататься на гидроцикле. В последний раз я этим занималась с сыновьями в Майами, приходилось мчаться очень быстро, чтобы не отставать от них. Эти парни на гидроциклах страшно рискуют! Они быстро гоняют и подпрыгивают. Катаясь по волнам, я больно билась – бум, бум, бум, а потом вообще упала в воду и травмировала руку.

Не желая, чтобы ситуация повторилась, в мае 2022 года я попросила своего ассистента меня покатать. Выяснилось, что так гораздо приятнее. Я могла прочувствовать мощь двигателя, наслаждаться чистой голубой водой и ехать именно с той скоростью, с которой хотела.

Этим я сейчас и занимаюсь – стараюсь получать удовольствие, думать о себе, двигаться в собственном темпе. Впервые за долгое время снова позволяю себе доверять.

Каждый день я включаю музыку. Когда хожу по дому и пою, чувствую себя абсолютно свободной, раскрепощенной и невероятно счастливой. Мне все равно, идеально я звучу или нет. Пение придает мне уверенности и сил так же, как зарядка или молитва. (Помните: ваш язык – ваш меч.) Если ваше сердце бьется чаще – отлично. Музыка учащает ритм моего сердца и позволяет почувствовать связь с Богом. Вот к чему у меня лежит душа.

Когда у меня был постоянный доступ на студию в Малибу, я регулярно и с удовольствием туда ходила. Однажды написала шесть песен. Музыка для меня стала чистейшим искусством, когда я писала для себя. Я думала, что когда-нибудь снова переступлю порог студии просто ради забавы, но какое-то время я и не думала о записи.

Пришлось передумать, когда меня пригласили записать песню с артистом, которым я восхищалась всю свою жизнь, – сэром Элтоном Джоном. Он один из моих самых любимых исполнителей. Мы познакомились на вечеринке по случаю вручения «Оскара» около десяти лет назад и хорошо поладили. И вот он присылает мне невероятно милое видеосообщение с предложением поработать над одной из его знаковых песен. Tiny Dancer превратили в дуэт, доработали, добавив фрагменты из других хитов Элтона, – так получился трек Hold Me Closer.

Я была польщена. Как и я, Элтон Джон через многое прошел, причем публично. Это наделило его невероятным состраданием. Он прекрасный человек во всех смыслах.

Чтобы вы понимали, насколько это сотрудничество было значимым для меня: в детстве в Луизиане я слушала Tiny Dancer в машине по дороге на танцы и гимнастику и обратно.

Сэр Элтон невероятно добр, мне было с ним очень комфортно. Когда мы договорились о дате записи, я поехала в домашнюю студию продюсера в Беверли-Хиллз.

Она располагалась в подвале дома. Я никогда не видела ничего подобного: просторное помещение с гитарами, фортепиано, микшерными пультами и музыкальным оборудованием. Я нервничала, потому что впервые за шесть лет мой голос зазвучит в новой композиции, но верила в песню и в себя, поэтому решилась.

Встав перед микрофоном, я взяла нужный темп и запела. Через несколько часов все было готово. Я записала дуэт с одним из своих любимых артистов на одну из самых любимых песен. Я волновалась, переживала, несколько недель перед релизом меня переполняли самые разные эмоции.

До опекунства я выходила на сцену, и все смотрели на меня, ожидая сигнала, что пора начинать шоу. Я поднимала указательный палец, как бы говоря: «Поехали». Под опекой приходилось ждать остальных. Мне говорили: «Мы дадим тебе знать, когда будем готовы». Ко мне относились так, будто я была незначительной фигурой в игре. Я ненавидела подобное отношение.

Из-за этого я чувствовала себя слишком слабой, слишком напуганной. Это цена, которую я заплатила, находясь под опекой. У меня отобрали почти всю мою женственность, мой меч, мой стержень, мой голос, способность сказать: «Да пошли вы на хрен». Звучит ужасно, понимаю, но в этом кроется важный урок. Нельзя недооценивать свою силу.

Hold Me Closer вышел 26 августа 2022 года, на следующий день мы занимали первые строчки чартов в сорока странах. Мой первый за десять лет перерыва сингл стал лидером хит-парада и продержался там рекордное количество времени. И работали мы на моих условиях. Я полностью контролировала процесс. Поклонники говорят, что я звучу потрясающе. Делиться с миром своим творчеством всегда страшно. Но, по моему опыту, оно всегда того стоит. Работа над Hold Me Closer и релиз трека – невероятный опыт. Мне было не просто хорошо – было потрясающе.

Продолжать строить блестящую музыкальную карьеру – не главная моя цель на сегодня. Нужно привести в порядок духовную жизнь, уделить внимание мелочам, замедлиться. Пришло время перестать быть той, кого хотят видеть другие. Пора обрести себя.

С возрастом мне стало нравиться проводить время в одиночестве. Быть артистом здорово, но за последние пять лет страсть выступать перед публикой утихла. Теперь я делаю это для себя. Когда я одна, я лучше чувствую Бога.

Я не святая, но познала Бога.

Мне предстоит много духовных поисков. Это долгий процесс. Я уже им наслаждаюсь. Изменения – это хорошо. Мы с Хесамом всегда молимся вместе. Я восхищаюсь им: он постоянно тренируется, он хороший человек, ведет здоровый образ жизни и оберегает меня, помогает понять, как мы можем заботиться друг о друге.

Он меня вдохновляет, и я ему благодарна. Окончание опекунства прекрасно сказалось на наших отношениях. Мы смогли построить новую жизнь вместе, без ограничений, и пожениться. Наша свадьба стала прекрасным поводом оценить все то, через что мы прошли, и показать, как сильно желаем друг другу счастья.

В день, когда закончилось опекунство, я испытала огромный диапазон эмоций: шок, облегчение, восторг, печаль, радость.

Я чувствовала себя преданной собственным отцом и, к сожалению, остальными членами семьи. Мы с сестрой должны были найти утешение друг в друге, но этого не произошло. Пока я боролась с опекой и находилась под прицелом прессы, она писала книгу, наживаясь на сложившейся ситуации. Она рассказывала общественности непристойные истории, обидные и возмутительные. Меня это подкосило.

Разве сестры не могут признаваться друг другу в своих страхах или слабостях так, чтобы потом это не использовали как доказательство чьей-то нестабильности?

Похоже, она не знала, через что я прошла. Видимо, думала, что мне было легко, ведь в столь юном возрасте на меня свалилась слава, и сестра винила меня в моем успехе и всем, что из-за него произошло.

Джейми Линн тоже страдала, пока росла. Когда мать с отцом разводились, она была еще ребенком в отличие от меня. Она не избалована родительским вниманием, и я понимаю, что ей было трудно петь, выступать и прокладывать собственный путь в тени знаменитой сестры, которая привлекала к себе внимание не только семьи, но и всего мира. В этом я ей сочувствую.

Но не думаю, что она по-настоящему осознает, насколько бедно мы жили до ее рождения. Благодаря деньгам, которые я приносила в семью, она не была беспомощна перед нашим отцом так, как мы с мамой в 1980-х. Когда у тебя ничего нет, эта боль усиливается из-за неспособности сбежать. Я и моя мать столкнулись с насилием и ужасом, не веря, что от этого можно скрыться.

Она всегда будет моей сестрой, я люблю и ее, и ее замечательную семью. Я желаю им всего наилучшего. Джейми Линн многое пережила, включая подростковую беременность, развод и аварию, в которой сильно пострадала ее дочь. Она рассказывала о боли взросления в моей тени. Я работаю над тем, чтобы испытывать больше сострадания, чем злости по отношению к ней и ко всем, кто меня обидел. Это нелегко.

Мне снились сны, в которых Джун говорил, что понимает, что причинял боль моему отцу, который затем обижал меня. Я чувствую его любовь и верю, что он изменился на том свете. Надеюсь, однажды я стану лучше относиться и к остальным членам моей семьи.

Мой гнев проявляется и физически, особенно в виде мигреней.

Когда они возникают, я не хочу обращаться к специалисту: из-за того, что все эти годы меня таскали по врачам, у меня возникла фобия. Приходится самой что-то придумывать. Я не люблю говорить о мигренях, потому что суеверна – мне кажется, если их часто обсуждать, они будут возникать чаще.

Если меня одолевает приступ, я никуда не хожу, просто не могу двигаться. Я неподвижно стою в темноте. От света голова начинает пульсировать, и кажется, что я сейчас потеряю сознание, – настолько это больно. Я могу проспать полтора дня. До недавнего времени у меня никогда в жизни не болела голова. Мой брат страдал от этого, но я думала, что он преувеличивает степень своих мучений. Теперь я сожалею, что ставила под сомнение его слова.

Для меня мигрень хуже желудочного гриппа. При инфекции вы, по крайней мере, можете ясно мыслить. Вы понимаете, чем хотите заняться, какие фильмы посмотреть. А при головных болях ничего не можешь сделать, потому что мозг отключается. Мигрени – это лишь часть физического и эмоционального ущерба, который я получила, выйдя из-под опеки. Я не думаю, что моя семья осознает реальные масштабы нанесенного ими вреда.

Мне тринадцать лет не разрешали есть то, что я хочу, водить машину, тратить деньги на то, что пожелаю, пить алкоголь и даже кофе.

Свобода поступать так, как я сама решу, вернула мне женственность. Создается ощущение, что в сорок лет я многое пробую впервые. Во мне долго подавляли женщину.

Теперь наконец я возвращаюсь к жизни. Возможно, однажды даже смогу отправиться грешить в Город грехов.

Впервые за много лет я почувствовала все прелести жизни взрослой женщины. Создается ощущение, что я долго находилась под водой, лишь изредка всплывая на поверхность, чтобы глотнуть воздуха и урвать немного еды. Обретение свободы стало сигналом выйти на сушу – в любое время уйти в отпуск, выпить коктейль, покататься на машине, поехать на курорт или полюбоваться океаном.

Я не строю далеко идущих планов и благодарна за любые мелочи. Я рада, что в моей жизни нет отца. Больше не нужно его бояться. Это такое облегчение – знать, что, если я наберу вес, никто не будет кричать: «Тебе нужно срочно прийти в форму!» Я снова могу есть шоколад.

Как только отец исчез из поля зрения и перестал заставлять меня есть то, что хотел он, мое тело окрепло, а внутреннее пламя разгорелось с новой силой. У меня появилась уверенность, и мне снова нравится, как я выгляжу. Я люблю развлекаться, наряжаясь в Instagram[16].

Я знаю, многие не понимают, почему мне нравится фотографироваться раздетой или в новых платьях. Но если бы их тысячи раз снимали посторонние, принуждая позировать ради одобрения окружающих, они бы поняли, что я получаю огромное удовольствие от того, что сама выбираю комфортные для себя сексуальные позы, сама фотографирую, делая со снимками все, что хочу. Я пришла в этот мир голой и чувствую, что несу на своих хрупких плечах всю тяжесть бытия. Я хочу больше легкости и свободы. В детстве у меня вся жизнь была впереди, и сейчас у меня именно такие ощущения. Я словно начинаю с чистого листа.

Мне кажется, я заново родилась. Как и в детстве, я пою, когда хожу по дому, и наслаждаюсь этим ощущением, когда звук выходит из моего тела и разносится в разные стороны. Пение снова приносит радость, поэтому я и хотела им заниматься. Это чувство для меня священно. Я делаю это только для себя и ни для кого другого.

Меня все время спрашивают, когда я снова буду выступать. Признаюсь, я тоже задаюсь этим вопросом. Мне нравится танцевать и петь, как раньше, в молодости, и делать это не ради семьи. Я не стремлюсь чего-то добиться, я делаю это для себя, из искренней любви к этому увлечению.

Только сейчас я чувствую, что снова начинаю доверять людям и верить в Бога. Я знаю, что делает меня счастливой и приносит радость, и стараюсь чаще об этом думать.

Я люблю красивые места, сыновей, мужа, друзей, своих питомцев. Я люблю своих поклонников.

Меня иногда спрашивают об особых отношениях с ЛГБТ-сообществом[17].

Для меня это все про любовь – безусловную любовь. Мои друзья-геи всегда меня защищали, может быть, потому, что знали, что я в какой-то степени невинна. Не глупая, но слишком добрая. Думаю, многие геи из моего окружения стали моей поддержкой. Я чувствовала это и на сцене, когда они были рядом. Даже если мне казалось, что я была не на высоте, я могла рассчитывать на то, что друзья поймут, что я не очень хорошо себя чувствую, и все равно скажут: «Ты так хорошо выступила!» Такая любовь для меня необычайно важна.

Я обожала выбираться куда-нибудь со своими танцорами. Однажды в Европе мы пошли в гей-клуб, на танцполе все вокруг были такие высокие. Там играла классная электронная музыка, мне очень понравилось. Я веселилась до шести утра, ночь будто пролетела за две секунды. Я чувствовала, что по-настоящему живу. Как тот духовный опыт в Аризоне, когда находишься с людьми, которые любят меня безоговорочно, и это можно почувствовать. С такими друзьями неважно, что ты делаешь, что говоришь или с кем знаком. Это настоящая любовь.

Помню, однажды в Италии я пошла на дрэг-шоу, где переодетые мужчины исполняли мои песни. Удивительное выступление и прекрасные артисты. Они жили настоящим, и я могу точно сказать, что они обожают то, чем занимаются. В них столько душевности и драйва, а я это очень уважаю.

Избавившись от бремени опеки, я смогла отправиться на отдых в те места, по которым скучала, – Мауи и Канкун. Я плавала в океане, нежилась на солнце, играла со своим новым щенком Сойером и каталась на лодке с мужем. Я много читала и писала эту книгу. Во время путешествий я узнала, что беременна. Я столько лет хотела еще одного ребенка. Долгое время мы с Хесамом хотели создать семью. Я ценю его уравновешенность. Мне нравится, что он даже не выпивает. Он – дар Божий. Когда я узнала, что у нас с ним будет общий ребенок, у меня голова пошла кругом.

А еще я была напугана. Будучи беременной Шоном Престоном и Джейденом, я страдала от депрессии. На этот раз ощущения во многом были похожи – я испытывала недомогание, обожала есть и заниматься сексом, и поэтому задавалась вопросом, вернется ли депрессия. Я стала медлительной. Мне нравилось проживать это состояние. Моя жизнь стала намного лучше, у меня было столько поддержки, что я не сомневалась: у меня все получится.

Но еще до конца первого триместра у меня случился выкидыш. Я была так рада беременности, что поделилась новостью со всем миром. Мы опубликовали пост в Instagram[18]: «С глубочайшей грустью сообщаем, что потеряли нашего чудесного ребенка на ранней стадии беременности. В жизни любого родителя этот момент – душераздирающий. Возможно, нам следовало не торопиться с новостями о том, что мы ждем ребенка. Но мы были слишком взволнованы и спешили поделиться хорошими новостями. Наша любовь друг к другу – наша сила. Мы будем и дальше делать все, чтобы наша прекрасная семья росла. Мы благодарны за вашу поддержку, но любезно просим об уважении нашей частной жизни в столь трудный момент».

Я была опустошена из-за потери ребенка. Однако снова обратилась к музыке, чтобы разобраться в себе и увидеть перспективы. Каждая песня, под которую я пою или танцую, позволяет рассказывать разные истории и дает возможность отвлечься. Музыка помогает справляться с гневом и печалью, с которыми я сталкиваюсь.

Сейчас я стараюсь не думать слишком много о своей семье, но мне любопытно, что они скажут об этой книге. Поскольку меня заставляли молчать тринадцать лет, интересно, сейчас, когда я заговорила, не промелькнет ли у них мысль: «Пожалуй, она права». Хочется верить, что их мучают угрызения совести, что в глубине души они знают, как ужасно со мной поступали.

Пока мне приходилось делать то, что требовали, и терпеть подобное отношение, я поняла, с какими людьми хочу общаться, а с какими – нет. Многие СМИ были жестоки ко мне, и даже после завершения опекунства ничего не изменилось. В прессе появлялось много спекуляций о моей жизни. Я знаю, что моим поклонникам не все равно. Теперь я свободна. Я снова стала собой и пытаюсь исцелиться. Наконец-то могу делать, что хочу и когда хочу. Я это ценю.

Свобода – это возможность вести себя глупо, беззаботно и дурачиться в социальных сетях. Свобода – это возможность отдохнуть от публичной жизни и выйти из онлайна так, чтобы никто не бросался звонить в службу спасения. Свобода – это возможность совершать ошибки и учиться на них. Свобода – это возможность никого не развлекать ни на сцене, ни за ее пределами. Свобода – это возможность быть, как и все остальные, несовершенной, но от этого не менее прекрасной. Наконец, свобода – это возможность и право получать удовольствие по-своему, на собственных условиях.

Потребовалось много времени и немало труда, чтобы почувствовать, что я готова рассказать свою историю. Я надеюсь, она вдохновит людей и тронет за душу. С тех пор, как я стала свободной, мне пришлось стать совершенно другой личностью. Теперь я могу сказать: «Эй, я была послушной и милой. Девочкой. А стала сильной и уверенной в себе. Женщиной».

В детстве, лежа на теплых камнях в саду у соседей, я много о чем мечтала. Я чувствовала спокойствие и контроль над ситуацией. Знала, что смогу воплотить свои мечты в реальность. Долгое время я была не в силах заставить мир выглядеть так, как мне того хотелось, но теперь это возможно. Нельзя изменить прошлое, но не нужно быть одинокой и напуганной. Я через многое прошла с тех пор, как ребенком бродила по лесам Луизианы: занималась музыкой, путешествовала по миру, стала матерью, нашла любовь, потеряла ее и отыскала снова. Прошло много времени с тех пор, как у меня была своя жизнь, своя сила, своя женственность. И сейчас я обрела их вновь.

Если вы подписаны на меня в Instagram[19], то, вероятно, думали, что эта книга будет полна эмодзи, не так ли?

Спасибо всем, кто усердно помогал выпустить мои мемуары в свет, в том числе Кейду Хадсону, Мэтью Розен-гарту, Кейт Хойт, моим соавторам (они знают, о ком я), а также Дженнифер Бергстром, Лорен Шпигель и всем сотрудникам издательства Gallery Books.

Спасибо моим поклонникам. Я люблю вас всем сердцем и всегда буду вам благодарна. Эта книга для вас.

Читайте и слушайте! Автобиография Бритни Спирс в аудиоформате – эксклюзивно в HiFi-стриминге Звук

18+

Сервис «Звук» (12+) – услуги оказывает ООО «Звук», ОГРН 5177746117005, адрес: 101000, г. Москва, вн. тер. г. Муниципальный округ Красносельский, пер. Уланский, д. 22, стр. 1, помещ. 1Н/6. https://zvuk.com/

Первый и единственный президент Конфедеративных штатов в период Гражданской войны в США (1861–1865 гг.). – Прим. ред.

Христианские гимны. – Прим. ред.

Препарат, который назначают для лечения маниакальных состояний и профилактики биполярного расстройства и шизофрении. Раньше литий считали хорошим средством для помощи страдающим от депрессии, но после его отмены у некоторых пациентов возвращались симптомы психических расстройств. – Прим. ред.

Движение ЛГБТ признано экстремистским и запрещено в РФ.

Традиционный карнавальный праздник, который в дословном переводе с французского означает «жирный вторник». Его отмечают во вторник перед Великим католическим постом, предшествующим Пасхе.

День независимости США.

Born to Entertain (англ.) – «Рожденная развлекать».

Мышкетерами называли восходящих звезд, которые снимались в «Клубе Микки Мауса». – Прим. ред.

Ее завязывают на запястье левой руки в надежде, что нить защитит человека от зависти и сглаза. – Прим. ред.

3 мая 2024 года суд официально расторг брак Бритни Спирс с Хесамом «Сэмом» Асгари. – Прим. пер.

Glory (англ.) – слава.

Буквальный перевод – «чрезмерно опекаемый». – Прим. пер.

Free Britney (англ.) – Свободу Бритни.

Продукт компании Meta – экстремистской организации, запрещенной на территории РФ.

Продукт компании Meta – экстремистской организации, запрещенной на территории РФ.

Продукт компании Meta – экстремистской организации, запрещенной на территории РФ.

Движение ЛГБТ признано экстремистским и запрещено в РФ.

Продукт компании Meta – экстремистской организации, запрещенной на территории РФ.

Продукт компании Meta – экстремистской организации, запрещенной на территории РФ.