Ой, что творится сейчас в аду, что творится?!

Все черти в панике, а самый старший дьявол, Вельзевул, сидит в кабинете, заперся, никого не принимает, секретарша ходит на цыпочках, и как только какой-то сатана голову в приёмную высунет, - сразу:

- Ш-ш-ш! Тихо!

- Не принимают?!

- Да куда там принимать?! Задумавшись, копыта грызут и сопят!

- А что такое?!

- Тихо! И сама не знаю! Иногда шею дугой выгнут, голову наклонят, хвостом себя по бёдрам хлопают да всё кого-то рожками будто хотят проткнуть и набок отбросить! Беги лучше!

Сатана тихонько закрыл дверь и рванул из кабинета, нервный и напуганный.

Долго что-то так сидел в кабинете в одиночестве дьявол Вельзевул - и всё думал.

Вдруг резкий звонок к секретарше.

Секретарша заскочила в кабинет и ужаснулась: дьявол сидит бледный, глаза красные, рожки заострились, кисточка на хвосте истрепалась, волосы на животе и на спине напрочь все поседели, - только на голове да на хвосте и чёрные, - лапы все лысые, копыта по обкусаны, и не говорит, а каким-то хриплым голосом блеет:

- Под Новый год сборище всех чертей, и младших и старших! Чтобы все были! Собрать всех в сковородном цехе! Дров под сковородки в это время не подкладывать, чтобы грешники не шкворчали, потому что будут мешать...

- Прекратить, значит, пытки грешникам, или как, ваша дьявольская экселенция? - робко спросила секретарша.

- Значит, прекратить! Ничего с ними не случится! Тоже мне, подумаешь, мучения? Ну, иди! И сразу же и по телеграфу, и по радио передавай приказ о всеобщем сборище!

- Повестка дня какая будет, ваша дьявольская экселенция?

- Я сам объявлю!

Секретарша выскочила из кабинета, мигом к телефону - передавать приказ и на радио, и на телеграф о предновогоднем всечертовском сборище.

Беспокойство в аду началось после того, как начали туда прибывать с виселиц чемпионы Освенцима, Дахау, Бельзена², Майданека и так далее.

Когда они появились в цехах старого-престарого пекла, они прогуливались между котлами, сковородками, адскими печами и кострами, иронически улыбались:

- Вот это ад? Ха-ха! Вот это - пытка? Хо-хо! Вот это адские муки?! Хе-хе!

Хохотали они страшно! Даже за животы брались и хохотали:

- Эх вы! Черти называетесь?! Сатанисты вы наивные! Дьяволятки вы! Вот это у вас называется печи?! Вот это у вас называется огонь?! Дети - вы дети! Не видели вы освенцимской печечки!!! Не видели вы майданековской установочки?! Подождите, вот после нюрнбергского процесса идеологи наши прибудут, - мы вам тогда покажем, каким должен быть ад!

- Так вы же сами будете мучиться в том аду?!

- Ха-ха! - захохотала медхен Ирма.

- Как это так «ха-ха»?! - вскипел начальник над всеми адскими сковородками, старый, опытный сатана, за свою жизнь зажаривший миллиардов с десяток грешников, - как посажу на сковородку, тогда захохочешь!

- Посмотрим, кто кого посадит? - многозначительно прищурила глаза медхен Ирма.

Все сразу поняли, что что-то затевается этакое. Немедленно же сообщили о таких разговорах самому Вельзевулу.

И вот с того времени Вельзевул задумался, заперся в кабинете и всё думал.

Вельзевул - не дурак.

Он прекрасно понимал, что его ад, его адские муки и пытки против фашистских мук на земле ничто, и что все грешники будут смеяться теперь и над ним, и над его комбинатом, и что с приездом в ад фашистов стыд и глумление падут на его старую дьявольскую голову...

Вот он и думал, как бы предотвратить эту катастрофу...

Много было планов в его седой чертовской голове, но старый дьявол знал, с кем он имеет дело...

Знал он дела и Геринга, и Риббентропа и фон Паппена³, и всех других распроканалий, и в глубине души своей сам над собой насмехался:

- Ну, куда мне?! Разве я смогу?!

Смотрел на себя в зеркало и грустно качал головой:

- Пора, дедушка, на покой! А, успокоившись, подумал:

«Разве может дать по пятаку Скоропадскому, Коновальцу, Бандере и другим гестаповским предателям из украинцев, - может они сподобятся?! Попробую! За деньги они всё сделают...»

Это, собственно, и было основным вопросом повестки дня предновогоднего всечертовского сборища!

Успокоился немного Вельзевул и повеселел:

- Может, - мол, - ещё поживу!

Но в это время вбежала в кабинет секретарша:

- Несчастье, ваша дьявольская экселенция!

- Что такое?!

- Харон утонул! Привязал к шее камень и шмякнулся в Стикс! Оставил записку: «Прощайте! Не хочу я фашистскую и украинско-немецкую дрянь в ад перевозить! Пропал ад! Харон.»

- Честный был старик! Ад ему подземный! Наш ад, не фашистский!

Сильно очень поразило это событие Вельзевула. Харон не выдержал! Тысячелетиями перевозил людей в ад, а вот не выдержал!

- Плохое дело! Дурной знак! - вздохнул Вельзевул.

И приказал секретарше:

- Устроить паром, пусть сами переезжают! Потому что если Харон не выдержал, то кто же выдержит?!

Всечертовское сборище как раз сейчас происходит. О его последствиях сообщим в 12 часов ночи 31 декабря 1946 года.

31 декабря 1945 года.

Побывав во Львове, я узнал, что украинско-немецкие националистические газеты подняли было шум, будто меня, Остапа Вишню, замучили большевики. Так вот слушайте, как это на самом деле было.

Сильно очень они его мучили. И особенно один: сам чёрный, глаза у него белые и в руках у него кинжал, из чистейшего закалённого национального вопроса выкованный. Острый-преострый кинжал.

«Ну, - думает Остап, - пропал!»

Посмотрел тот чёрный на него и спрашивает:

- Как тебя зовут?

- Остап, - говорит.

- Украинец?

- Украинец, - говорит.

Как ударит он его колодочкой в самый святой уголок национального «я». Остап только «ве!» и душа его - цвинь-цвиринь - и хотела вылететь, а тот, чёрный, его придушил за душу, придавил и давай допрашивать:

- Признавайся, - говорит, - что хотел на всю Великороссию синие штаны надеть.

- Признаюсь, - говорит Остап.

- Признавайся, - говорит, - что всем говорил, что Пушкин - не Пушкин, а Тарас Шевченко.

- Говорил, - говорит.

- Кто написал «Я помню чудное мгновение»?

- Шевченко, - говорит Остап.

- А «Садок вишнёвый коло хаты»?

- Шевченко, - говорит.

- А «Евгений Онегин»?

- Шевченко, - говорит.

- А-а-а-а-а! А что Пушкин написал? Говори!

- Не было, - говорит, - никакого Пушкина. И не будет. Однажды, - говорит, - что-то такое будто появилось, так потом разглядели, а оно - женщина. «Капитанская дочка» называется.

- А Лев Толстой? А Достоевский?

- Что ж, - говорит Остап, - Лев Толстой. Списал «Войну и мир» у нашего Руданского. А Достоевский, - подумаешь, - писатель! Сделал «Преступление», а «Наказание» сам суд придумал.

- А вообще, - спрашивает, - Россию признаёшь?

- В этнографических, - говорит, - пределах.

- В каких?

- От улицы Горького до Покровки. А Маросейка - это уже Украина.

- И историю не признаешь?

- Какая же, - говорит, - история, когда Екатерина Великая - это же переодетый кошевой войска Запорожского низового Иван Бровко.

- А кого же ты, - кричит, - признаёшь?

- Признаю, - говорит, - «самостоятельную» Украину. Чтобы гетман, - говорит, - был в широких штанах и в полуботковской⁴ рубашке. И чтобы все министры были только на «ра»: Петлюра, Бандера, Немчура. Двоих только министров, - говорит, - могу допустить, чтобы на «ик»: Мельник и Индик.

- Расстреляют! - кричит - Расстреляют, как такого уж националиста, что и Петлюру перепетлюрил и Бандеру перебандерил.

Ну, и расстреляли.

Такого писателя замучили! Как он писал! Боже мой, как он писал! Разве он, думаете, так писал, как другие пишут? Вы думаете, что он писал обычным пером и чернилами и на обычной бумаге? Да где вы видели?! Он берёт, бывало, шпильку для галушек, в чёрную сметану воткнёт и на тонюсеньких-тонюсеньких пшеничных лепёшках и пишет. Пишет, варенницей промокает и всё время припевает: «Дам лиха закаблукам, закаблукам лиха дам». А как не очень смешно уже получается, тогда как крикнет на жену: «Жена! Щекочи меня, чтобы чуднее получалось».

И такого писателя расстреляли.

Поначалу очень ему было скучно.

Пока жив был, забежит бывало или к Рыльскому, или к Сосюре, - опустошат одну-другую поэму, ассонансом⁵ закусывая. Или они к нему заскочат, - жена, глянь, какую-нибудь юмореску на сале или на масле поджарит, - жизнь шла.

А расстрелянный - куда пойдёшь?

Одна дорога - на небо.

А там уже куда определят: в рай или в ад.

Первых сорок дней и душа поблизости моталась. А как уже она собралась в «вышину горную», - уцепился и он за ней.

В небесном отделе кадров заполнил анкету.

Заведующий посмотрел:

- Великомученик?

- Очень, - говорит, - великомученик.

- За Украину?

- За неё, - говорит, - за матушку.

- В рай!

Перед раем, как водится, санитарная обработка. Ну, постригли, побрили.

- Не брейте, - просит Остап, - усы запорожские, а то потом, - говорит, - тяжело будет национальность определить, поскольку... (вспомнил-таки, слава богу!), поскольку, - говорит, - селёдка сама вылезла...

- Так в какой вас, - спрашивает его заведующий распределением, - рай? В общий? Или, может, хотите в отдельный?

- А разве у вас, - спрашивает, - теперь не один рай?

- Нет. Раньше был один, общий для всех, а теперь разные раи пошли.

- Слава тебе, господи! - говорит Остап, - Наконец-то! А я, - говорит, - боялся, что придётся в одном раю с русскими быть. Меня, - говорит, - в наш рай. Самостоятельный. Автокефальный.

- Прошу! - говорит заведующий распределением.

Заводит Остапа в самостоятельный рай. Глянул - сердце заколотилось-переколотилось. Самый вишенник и весь в цвету. Любисток. Рута-мята. Крещатый барвинок. Васильки. Тимьян. Евшан-зелень. Течёт речка небольшая. Стоит явор над водой. Над оврагом дуб склонился. По ту сторону гора, по эту сторону вторая. Камыш. Осока.

И в том раю на вишенке соловей щебечет.

- Курский? - спрашивает Остап.

- Кто курский?

- Соловейко, - спрашивает, - курский?

Райская гурия, в кубовой юбке, - сразу руки в стороны:

- Что вы, пан, чтоб вашу мать трясло, с ума сошли, что ли? Какой Курский? Чтобы в украинском раю да курский соловей... Да стонадцать чертей тому в душу, кто так даже подумать может!.. Да повылазили бы ему глаза, кто это увидеть может. Да триста ему на пуп болячек-пампушек! Да...

Подбегает вторая, в запаске, красной кромкой подпоясанная:

- Ой, горе мне, что не умею так ругаться, как моя кумушка...

- Наш рай, - сразу же убедился Остап.

- Да ты знаешь, колики тебе в живот, что мы, как только отавтокефалились, всех курских соловьёв передавили. Да ты знаешь, что в нашем раю имеет право петь только тот соловей, который выплодился не дальше, как за 5 вёрст от Белгорода. А ты - курский! Да стонадцать!..

- Да это я, - Остап говорит, - не с национальной, а с орнитологической стороны.

- Так и есть!

Ходит Остап по раю, разглядывает.

- Ну и рай. Ну, просто тебе рай и цвет.

Все в украинских костюмах, играют на бандурах, на лирах, на свирелях, на бубнах.

Танцуют гопак и метелицу.

Гурии живут по кладовым: как только какую полюбил, так и в кладовку.

Едят галушки, вареники, сало, колбасы, капусту, лапшу и путрю.⁶

Пьют оковытую, варенуху и мёд.

Ездят только на волах. На лошадях только всадники-казаки.

Господ простой люд в ручку целует. Господа простой люд нагайками лупят.

Национальность - только украинцы и украинизированные немцы.

- И как же вы так, - спрашивает Вишня, - устроились? Кто вам помог?

- А это друзья, - говорят, - наши, гестаповцы. Потому что это наш рай, самостоятельный и ни от кого не зависящий...

- А кто же у вас директор?

- Вакансия. Ждём нашего дорогого потомка старинного казацкого рода Гитлеренко.

- А-а! Ну, тогда и я здесь останусь, - говорит Остап. - Всю жизнь мечтал господ в руку целовать. На земле не довелось, хоть в раю порадуюсь.

И живёт теперь Остап Вишня в раю, в карты играет да свербигуз⁷ ест.

Вот самая правдивая правда о настоящем Остапе Вишне.

Каждое государство должно иметь свою историю. И каждый народ должен иметь свою историю.

Факт?

Несомненный факт.

Итак, совсем не удивительно, что на страницах одного бумажного клочка, называемого украинской националистической газеткой «Украинское слово», одна очень самостоятельная писака взяла да и заголосила:

«Плохо мы ещё знаем историю Украины, её героическое прошлое. Поэтому теперь приложим все усилия, чтобы» и так далее и тому подобное.

Теперь, значит, мы уж приложим все усилия, теперь, значит, мы уж изучим настоящую историю, настоящую, украинскую, теперь уж мы станем на верный путь к настоящему национальному и культурному возрождению.

И вот второй лоскут – «Карпатские вести» - сразу же услужливо подаёт, с чего ту историю начинать изучать.

Он так и пишет: «Культ прошлого. Практическая лекция истории.»

История таки действительно очень оригинальная. Такой нам ещё не приходилось не то, что изучать, а даже слышать.

До того украинская, до того самостоятельная, до того независимая, до того духовное сокровище, что никакое украинско-берлинское сердце не сможет выдержать, чтобы не загореться.

В «практической лекции истории» говорится, что начинать историю надо с изучения той территории, на которой впервые было обнаружено поселение чистокровных украинцев, а именно с берлинского «Тиргартена» и с «Аллеи побед». Так и пишется:

«Практическую лекцию истории получаем возле берлинской колонны. От неё бежит «Аллея побед». Посередине каждой группы стояла фигура монарха со времён раннего средневековья вплоть до предпоследнего императора Фридриха IIІ...» Фридрих III! Вот так украинская история! А дальше читаем ещё: Фридрих Великий... Фридрих Вильгельм III. Вильгельм I. Вильгельм II.

Один из гетманов, Фридрих Великий, очень любил собачек.

История самостоятельной Украины записала это в очень трогательных выражениях:

«Возле дворца похоронены любимые его собаки, над которыми плиты с их именами.» Аж слёзы брызжут из глаз у авторов истории. «Собачек похоронили...» Не плачьте, самостоятельные господа. И вас похоронят.

Похоронят возле гитлеровской виселицы и напишут трогательную надпись:

«Здесь похоронены гитлеровские собаки.

Не очень ими любимые, однако, собаки.»

1. Пыль!

Когда-то нам приходилось видеть, как егерь обучал сеттера науке охоты.

Свисток... Сеттер подбегает.

- Ложись! Куш! Пыль! Возьми! Тубо! Не двигайся!

Сеттера учили, как охотиться на птицу.

А вот как учатся украинско-немецкие выродки в СС-школе.

«Через некоторое время свисток дежурного. - Стройся! Налево! Направо! В строй становись!» - чередуются приказы за приказами.

Украинско-немецких выродков учат как убивать украинских советских людей, которые не хотят быть немецко-фашистскими рабами.

А чему же ещё учат в той школе?

Ну, ясно, чему!

Немецкому языку, истории и географии.

Украинскому языку, конечно, не учат, а только немецкому...

И это вполне понятно: за каким лихом тем украинцам украинский язык, кому из лекций по истории вполне доказано, что Богдан Хмельницкий был родом из Бранденбурга, а Семён Палий - не кто иной, как родная тётка Фридриха Великого!

Географией подтверждается, что Запорожская Сечь - это герцогство Саксен-Кобург-Готское, потому что и сам Т. Г. Шевченко, как известно, писал:

А оно, пожалуй, и лучше, что украинско-немецкие выродки, выучившись в той школе, будут называться: Иван Передериматня - Йоганесом Передеримуттер, а Пётр Перевернипляшка - Петер Умдрянь-Флаш.

Действующие лица:

1) Председатель комиссии украинизации.²³

2) Два члена комиссии.

3) Советская панна.²⁴

4) Затейник.

5) Хор бурсаков.

Все действующие лица - переодетые бурсаки.