Вольф смотрел на темную воду, в которой плавали, сталкиваясь, куски льда.

Он не думал ни о чем, кроме холодного ветра, хлеставшего лицо. Боли он не чувствовал, и это был плохой знак: это значило, что верхние слои кожи обморожены, это значило, что они все равно что обожжены и боль придет позже, вечером, разумеется, он не сможет уснуть, а все, что в его силах сделать, — поклянчить аспирин у норвежца с соседней койки.

На этом корабле Вольф был самым из всех неопытным. Остальные матросы уже прошли этот путь не единожды: отплывали из Ирландии на промышленном китобойном гиганте, плыли на северо-восток, в сторону Исландии, и, миновав остров Ян-Майен, направлялись к Шпицбергену. А оттуда — в открытые полярные воды, единственное место на Земле, где, в силу соглашений, заключенных Международной китобойной комиссией, Всемирной организацией торговли и юристами Всемирной организации интеллектуальной собственности, экипаж мог ожидать встречи с китом и имел право загарпунить его.

Само собой разумеется, беда была в том, что киты в этих местах не встречались уже больше пятидесяти лет. Так что китобойным флотилиям оставалось ловить снежных крабов. Это не так прибыльно, зато разрешено. Крабы — дело хорошее. Каждый из них, выуженный из темных и безмолвных морских глубин, будет продан в шикарные рестораны Европы, Азии и Америки и разделан пальцами бизнесменов, бизнесвумен, глав правительств, звезд экрана и эскорт-герлз из Словакии… Крабы шли хорошо, но кит… Вот на чем озолотились бы те, кто его поймает. За настоящего кита инвестиционные фонды, такие, как «Техас Пасифик Груп» и «Колберг Крэвис Робертс и Ко», сулили астрономические суммы. Это нигде не было записано, объявлений никто не давал, но есть вещи, которые все знают, есть бесспорные очевидности, вроде, например, того факта, что, перед тем как выйти на палубу китобойного судна, где гуляет ветер со скоростью тридцать километров в час, надо смазать кожу вазелином, иначе рискуешь обморозить щеки уже в конце первого часа первого дня путины.

Вольф смотрел, как трое парней машут бейсбольными битами, сбивая лед, который намерз на тросах ночью. Его часы показывали 8:20, оставалось еще десять минут до смены. Он поднял глаза и за толстыми плексигласовыми окнами рубки скорее угадал, чем увидел силуэт капитана. Он не понимал, как можно продержаться на этой работе так долго. Большинство людей, нанимавшихся на суда, работали год-два. По истечении этого срока они были слишком вымотаны физически и морально условиями работы, а бывало, теряли палец или даже руку в лебедке. Но капитан — тот ходил в море двадцать лет.

Двадцать лет и ни одного кита.

А ведь кит мог бы стать его пропуском на выход. Поймать кита — это значило бы уютный домик и хорошую пенсию где-нибудь в теплых краях.

Поймайте кита, и будет вам счастье.

На судне постоянно царил шум: хриплое гудение моторов, металлическое клацанье тросов о корпус, хрустальный звон льдин, стукавшихся о нос, и влажный плеск пены, опадавшей по обе стороны корабля. Настоящая какофония, вынуждавшая всех говорить громко, очень громко, что еще добавляло шума. Чтобы не рехнуться, некоторые работали с затычками в ушах, другие слушали музыку на китайских МРЗ-плеерах, на которых не предусмотрена регулировка громкости. Вольф же лишь зажимал ладонями уши, крепко, как мог. Становилось почти тихо, и эта тишина позволяла ему немного расслабиться и подумать о чем-то еще, кроме работы.

В ясную погоду он устремлял взгляд на темно-синие воды Ледовитого океана, к самому горизонту. Он пытался раствориться в призрачном свете полярного дня, и ему казалось, что его душа тает в стакане ледяного молока. Это было приятно. Он на миг забывал все, что заставило его наняться на этот корабль, не думал больше о Кати, о ее спящем лице, на которое мог смотреть часами, о ее коже, нежной, как генно-модифицированный хлопок, старательно вытканный на фабричке в Керале. Вольф знал, что эти воспоминания — лишь набор штампов. Он мог бы попытаться вспомнить их жаркие споры о политике, мог бы попытаться вспомнить долгие вечера, когда они ничего не делали, только смотрели по телевизору конкурсы песни, мог бы попытаться вспомнить сложную систему, которую они разработали, чтобы определить, кому мыть посуду. За пять лет он накопил миллион воспоминаний, но его любимыми были лицо Кати, когда она спала, и ее нежная кожа. Эти воспоминания казались так добротно отформатированными, что Вольф задумывался порой, не были ли они картинками из какого-нибудь рекламного ролика. Впрочем, не важно, ведь эти воспоминания позволяли ему воспарить на несколько минут в заиндевевшем воздухе и, главное, эти воспоминания прогоняли все другие.

Особенно плохие.

Часы уже показывали 8:29. Он увидел, что те трое заканчивают сбивать лед и косятся на него. Ему со второй командой предстояло принять смену: поднять десяток ящиков с кубометром крабов каждый, выгрузить все на палубу для дальнейшей сортировки и, самое трудное, не потерять в этой операции палец или глаз. Вольф вздохнул, у него еще не было привычки, и мышцы рук болели после нескольких дней работы. Но хуже всего ладони, ободранные почти до мяса. Под толстыми рабочими рукавицами пришлось обмотать их полосками ткани, вырезанными из футболки. Он надеялся, что это послужит защитой и позволит ему продержаться день.

Он шел к зоне разгрузки, как вдруг свисток пронесся, словно пуля, сквозь все шумовые помехи. Двое матросов, которые собирались спуститься в кубрик, подняли глаза к рубке. Капитан вышел и стоял, уставившись на правый борт. Несколько человек на палубе повернули головы.

Сначала никто ничего не увидел. Вода, лед, белесое отражение белесого неба. Потом в двух-трех сотнях метров на поверхности воды образовалась темная воронка, и следом взметнулся столб пенных брызг.

Многократно усиленный голос капитана зазвучал над палубой. Он орал что есть мочи в мегафон капитанского мостика, держа его двумя руками:

— Кит! Справа по борту!

С минуту все были в ступоре, никто ничего не делал. Матросы ночной смены высыпали из кубрика с опухшими со сна лицами. Потом, так, будто это упражнение не раз отрепетировано, все заняли свои места. А те, кому, как Вольфу, нечего делать, остались на палубе, чтобы посмотреть, как это произойдет.

Один из самых старых матросов, коренастый немец, с виду такой же нечувствительный к ветру и холоду, как банка пепси, побежал на нос корабля и снял брезент, накрывавший гарпунную пушку. Он поводил стволом во все стороны и сделал знак капитану. Корабль резко развернулся, с глухим ударом разбив волну, и люди, собравшиеся на палубе, едва не посыпались в воду.

Без особой на то необходимости, но движимые чувством солидарности с немецким коллегой, которому светила, ни много ни мало, кульминация его карьеры, еще двое старых матросов встали рядом с ним. Все трое переглянулись, словно желая удостовериться, что это не сон, и, как весь экипаж, повернулись к носу корабля.

Капитан поддал газу, пятнадцать тысяч лошадиных сил двигателя с адским ревом толкали тонны стали — корабль весил немало. Они набрали скорость и двигались примерно на десяти узлах. Водяная пыль, перемешанная с кристалликами льда, острыми, как битое стекло, больно хлестала по лицам. Но никто не обращал внимания ни на брызги, ни на льдинки, разве что Вольф втянул подбородок в высокий ворот куртки. Все затаили дыхание, неотрывно глядя прямо по курсу, в ту приблизительную точку, где исчез под водой кит. Время, казалось, замедлилось. Тридцать секунд прошли как час, и вот в нескольких десятках метров показалась спина кита, хорошо видная, безупречно гладкая. Под тусклым полярным светом его кожа блестела, как новенькая шина. Он шумно выдохнул и как будто чего-то ждал. Экипаж успел увидеть один глаз, круглый, черный и задумчивый, прежде чем кит снова нырнул. Корабль сбавил скорость и под двойным эффектом инерции и захлестнувшей его кильватерной струи клюнул носом в волну, чей пенный гребень на миг затопил палубу. Капитан переключил двигатель на малые обороты. От неприятного запаха выхлопных газов экипаж раскашлялся. Никто не видел кита, но все легко его себе представляли, держась за леер, всматриваясь в воду, прикидывая шансы на ближайшее будущее.

И вот в почти тишине, внезапно накрывшей эту ничтожно малую частицу океана, под громоподобный вдох, кит снова всплыл на поверхность.

— Это финвал, — сказал француз, имени которого Вольф не помнил.

Вольф намотал на ус информацию. Сам он знал о китах не больше, чем о разведении араукарий. Во всяком случае, теперь, когда они подошли ближе, животное оказалось и впрямь внушительного размера: от двадцати до тридцати метров. Ощущение было — мороз по коже, в голове не укладывалось, что он рядом с живым существом, которое весит не меньше ста тонн, как двадцать пять слонов, как больше тысячи человек. Изрядное количество адреналина взыграло в его венах, согревая лучше центрального отопления.

Немец был внешне спокоен. Он аккуратно повернул гарпунную пушку, прицелился и нажал на спуск. Выстрел грянул как удар грома, и сразу за ним последовал пронзительный душераздирающий вой, похожий на звук синтезатора, запрограммированного психом в кислотном приходе.

— Это кит. Его задело, — снова заговорил француз.

У самого борта тысяча человек, равных весу кита, барахтались в воде, смешанной с кровью. Кит выпустил пунцовый фонтан, и замерзшие брызги посыпались, отскакивая от палубы, прямо на экипаж. Капитан выкрикнул приказ, непонятный никому, кроме немца, который запустил лебедку. Кит сопротивлялся, гарпун затерялся где-то в жирных глубинах его спины. Снова грянул гром. Вольф увидел капитана, тот покинул мостик и вышел на палубу, на нос, в руках он держал духовое ружье и стрелял в направлении головы животного.

Кит в ярости и отчаянии бил хвостом в борт над ватерлинией, и весь корабль отзывался гулко, как большой барабан. Капитан бросил ружье и схватил конец троса, аккуратно уложенного под пушкой. Вольф разглядел скользящую петлю, широкую, с самого капитана, и понял, что сейчас произойдет. Капитан перегнулся через борт, он плевать хотел на кровь с солью, заливавшую ему глаза, на сокрушительные удары, от которых корабль ходил ходуном, он был весь поглощен предстоящей операцией. После нескольких попыток ему удалось набросить петлю на хвост, и он испустил победный клич на высоких нотах, ни дать ни взять, маленькая девочка, получившая на день рождения домик Барби. Он продел конец в ворот лебедки и запустил мотор. Медленно-медленно из воды показалась вся задняя часть кита. Удерживаемый двумя стальными тросами диаметром в несколько сантиметров, пронзенный гарпуном и изрешеченный пулями, кит больше не трепыхался. Большой черный глаз смотрел на экипаж обреченно, а брюшные плавники вяло хлопали по бокам.

Капитан вскрикнул и резко остановил лебедку. Выражение его лица изменилось. Глубокие морщины перечеркнули лоб.

— Твою мать! — произнес он, глядя на кита.

Все присмотрелись.

— Твою мать! — повторил капитан.

— Что такое? Что происходит? — спросил Вольф у француза.

Француз вытянул шею.

— Не знаю.

Капитан повернулся к своей команде. Вид у него был такой, будто он вот-вот расплачется.

— Нельзя его ловить. На нем серийный номер!

Вольф подался вперед, пытаясь разглядеть, где он мог увидеть серийный номер. И действительно, вот он, у самого плавника, светло-серые цифры и штрих-код над ними.

— Какая марка? — спросил немец, весь взмокший от усилий.

— Найк, — сказал француз, показывая на «свуш», такую узнаваемую перевернутую запятую на боку финвала.

— Черт! Здесь рыболовецкие воды! Как его сюда занесло? — простонал капитан.

Откуда здесь взялся этот найковский кит, никто понятия не имел. Напрашивался резонный ответ, что он приплыл оттуда, где ему полагалось быть. Несомненно одно: он не имел никакой товарной ценности. Его генетический код защищен копирайтом, а за это денег никто не даст.

Позже, закрыв глаза на своей койке после пятичасовой смены, Вольф никак не мог отогнать одно видение: его преследовал взгляд кита.

Самый добрый и самый грустный взгляд, который он когда-либо видел, куда грустнее и куда добрее, чем взгляд Кати в тот день, когда она сказала, что не хочет больше с ним жить.

Вольф плакал долго, но беззвучно.

Он не хотел никому быть помехой.

В начале не было ничего.

Ни пространства, ни света, ни течения времени. Не было ни вчера, ни завтра, ни сегодня.

Хуже забастовки.

Хуже дефицита.

Ничего — и больше ничего, но ничего страшного, в конце концов, ничего — это тоже неплохо.

Ничего — все же открывает какие-никакие перспективы.

Ведь только когда появилось что-то, стало понятно, что давно не было ничего и это самое что-то, в конце концов, тоже не так уж плохо.

Но это что-то, появившееся тогда, между концом ничего и началом всего остального, признаться, почти ничего собой не представляло. Затрепетали безымянные частицы. Вздрогнули кванты, столкнулись атомы…

Да, это что-то не представляло собой ничего.

Но между ними, между ничем и чем-то, ничего собой не представлявшим, имелся зазор, а зазор — это уже кое-что.

Любой помощник менеджера это знает.

Вот только, чтобы кто-то это понял, надо, чтобы этот кто-то был.

Но тогда не было никого.

А потом из этого чего-то, ничего собой не представлявшего, неизвестно откуда взявшегося и непонятно как сюда попавшего, появилось кое-что, представлявшее собой что-то, и не одно. Но, плавая в еще не оформившейся Вселенной, плотной и раскаленной, кое-что ничего еще не замышляло.

И вот тогда-то появился бизнес-план.

И кое-что стало вещью и постигло смысл своего существования.

И можно было наконец подумать о рациональной организации.

Понадобились миллиарды лет, чтобы оформилась Вселенная. Понадобились еще миллиарды лет, чтобы, потратив изрядное количество энергии, создать и затем остудить сферу площадью в пятьсот десять миллионов квадратных километров, и понадобились миллионы лет, чтобы атмосфера, насыщенная метаном и двуокисью углерода, сконденсировалась в массу соленой воды. Это была закладка фундамента, много шума и пыли, но никуда не денешься, разрешение на строительство получено и соседи предупреждены.

На тот момент самое трудное было сделано, но оставалось дождаться окупаемости инвестиций. По окончании стройки пришел черед отделочных работ: в протерозойскую эру появилась клетка. Затем, в конце докембрийской, первые амебы. Расцвели морские анемоны, очень красивые, они мягко колыхались в толще почти пустых океанов, вот она, одна из первых форм счастья, знай себе цвети, не заморачиваясь, да рассыпай гаметы… Можно на этом и остановиться, но подняли бы хай инвесторы. Так что это лишь этап. Пришлось продолжать, прямиком в палеозой, водоросли, потом папоротники, потом насекомые, мелкие рептилии, работа кипела, веяло новизной, открытие не за горами, но оставалось подправить пару-тройку деталей на уровне оснащения: так, в конце мелового периода отказались от динозавров, которые вид-то имели, однако ставили крест на рациональной организации пространства. Остановились в итоге на размере более практичном, метр пятьдесят в высоту плюс-минус тридцать-сорок сантиметров и в среднем сорок в ширину: уже были заложены основы мерчендайзинга с соблюдением золотого правила, не допускающего больше шести действующих лиц на квадратный метр.

Затем, перед самым открытием, в плейстоценовую эпоху четвертичного периода, отрегулировали термостат: не слишком жарко, не слишком холодно, в аккурат комфортно, чтобы задержаться, осесть, чтобы больше не возникало желания отправляться за десятки километров купить поесть. Служба опытно-конструкторских работ усовершенствовала проект, рассчитав размеры машин — около пяти метров в длину и метр восемьдесят в ширину, — и соответственно паркингов. Высота потолков составила от трех метров до трех пятидесяти, в зависимости от площади. Островные прилавки от метра шестидесяти до метра восьмидесяти в высоту, а оптимальное расстояние между ними не меньше двух метров, чтобы тележки — шестьдесят сантиметров в ширину и метр в высоту — могли свободно разойтись.

Кое-кому могло показаться, что все это мелочи, но простой имитационный эксперимент с паркингом поменьше, тележками пошире и прилавками повыше доказал, что именно в таких мелочах кроется ключ к успеху.

Прежде чем запустить всю систему, ее отладили с высокой степенью точности: для этого потребовалась надежная банковская структура и сеть кредитных карт, связанных с этой структурой самым совершенным программным обеспечением. Была доведена до совершенства также система стандартизации, предложенная Центром изучения стандартов и кодификации, и система зрительного распознавания, объединившая в себе азбуку Морзе, разработанную Сэмюэлом Морзе, и принцип озвучания фильмов, изобретенный в двадцатые годы Ли Форестом.

Так родились генокод и штрихкод.

Еще несколько мелочей — и проект утвердили.

Все было готово к открытию.

И открытие состоялось.

Обо всем этом думал Жан-Жан, стиснутый в фургоне.

Дождь шел вертикально, мелкими частыми каплями, с четырех часов утра после довольно холодной ночи. На холоде вода не испарялась. Темные лужи ширились на служебном паркинге, а расписанный по минутам балет полуприцепов то и дело захлестывал фонтаном брызг задний фасад магазина.

И Жан-Жану этот забрызганный грязью фасад пятнадцати метров в длину и восьми в высоту представлялся славным итогом всей истории цивилизации.

Часы показывали четверть восьмого. Он вздохнул и, отогнав образ «маленького континентального завтрака» в шикарном отеле, кометой пронесшийся в его мозгу, вернулся к работе. Три экрана перед ним показывали вид сверху под широким углом на овощной отдел, вид на кассу № 21 (крупным планом сканер и мини-сейф) и вид на мусорный контейнер за складом. Они с двумя ребятами из службы безопасности всю ночь устанавливали три высокочастотные миниатюрные пинхол-камеры и прятали их, насколько возможно, — камеры над овощным отделом и над кассой в навесном потолке, а складскую в кожухе электропроводки.

Организовал все это директор по кадрам. Он сам выбрал модели камер и купил их онлайн. Жан-Жан одобрял его выбор, дирекция наверняка выделила ему солидный бюджет, и, верх роскоши, камеры, работающие на литиевых батареях, благодаря инфракрасным светодиодам, обладали функцией ночного видения. Жан-Жан жалел об одном: не было звука. Правда, для его работы звук вряд ли мог понадобиться, но это был бы плюс.

Уже прибывали первые работники. Кто на тряских автобусах, подбиравших людей на обочине автострады, проходившей вдоль городка, кто на маленьких машинах, таких жалких, что больно смотреть: эти развалюхи, изъеденные коррозией, передавали из рук в руки за несколько евро. Он покосился на южный угол паркинга: его старенький бордовый «Рено-5 Кампус» выглядел не лучше. Экзема на колесах, да и только. Через дыры, проеденные в кузове ржавчиной, внутрь затекала вода, коврики хлюпали, сиденья пахли плесенью, и в довершение Жан-Жан никак не мог избавиться от собачьей шерсти, оставленной прежним владельцем. Он вздохнул.

Настраивая три записывающих устройства на жесткий диск, он пришел к выводу, что ровным счетом ничем не отличается от тех, кого готовился прижать к ногтю: живет в той же дыре, то же ест, то же пьет, так же проводит досуг, получает ту же зарплату, в общем, живет точно такой же жизнью. И действительно, торговый центр, гипермаркет, целый город площадью в восемьсот квадратных метров, населенный продавцами и продавщицами, официантами и официантками, кассирами и кассиршами, заведующими секциями, заместителями заведующих секциями, ассистентами, ассистентками, директорами, уборщиками, инспекторами, контролерами был экосистемой в себе: здесь не существовало понятий добра и зла, действия определялись сложными векторами, вытекающими из требований окружающей среды, и отвечали простым императивам выживания и продолжения рода. Если смотреть с этой точки зрения, Жан-Жан, пожалуй, не чувствовал себя в шкуре негодяя. Разумеется, с других точек зрения негодяем он был. На этой стадии своих размышлений он предпочел сказать себе, что все мы для кого-то негодяи, что все в мире относительно, что потому-то мораль такая зубодробительная штука и что, в конце концов, лучше размышлять в категориях экосистемы.

Ожил уоки-токи Жан-Жана, это был голос Акима, еще одного секьюрити, моложе его, почти мальчишки, относившегося к своему занятию со всей серьезностью мальчишки, который верит, что первая работа — это дарованный шанс в жизни.

— Она идет! — говорил Аким голосом человека, жаждущего доказать, что у него есть будущее.

Внушительная фигура заполнила экран, на который передавалось изображение с двадцать первой кассы: Мартина Лавердюр, уроженка Кабо-Верде, на трудовом договоре, полная ставка, сорокачасовая неделя. Славная толстуха лет пятидесяти, чья темная дряблая кожа выпирала волнами из-под тесного форменного воротничка. Десять лет стажа, ни дня больничного, ни одного опоздания и вообще никаких проблем.

Но пробивала она товары чуть медленнее, чем следовало бы.

Старший кассир не раз делал ей замечания. Она всегда кивала, говорила, что по старается быстрее, руки у нее болят, ревматизм, «в точности как у моей матери». Старший кассир заметил, что пятьдесят два года — рановато для старческой болезни, и отправил ее к ведомственному врачу. Жан-Жан этого ведомственного врача знал, все его знали как облупленного. Он работал в кабинете, обслуживающем крупные торговые сети. Клятву Гиппократа он приносил и дипломов имел хоть отбавляй, но все за глаза звали его Менгеле. И так как изрядная доля доходов Менгеле зависела от результатов, а результаты зависели от контракта, связывавшего его кабинет с сетью магазинов, он не знал жалости. Вообще-то он был как все, в биотопе по маковку. Жил в такой же квартире, в таком же жилом квартале, и при одной мысли, что может потерять работу, дрожал как осиновый лист, боясь сообщить об этом жене.

Стало быть, для Менгеле между жизнью и смертью насчитывалось очень ограниченное количество стадий, и было ясно, что ревматизм пальцев не входит в их число. Так что старший кассир вызвал Мартину Лавердюр на ковер и сказал ей, что, если она не в состоянии ускорить темп, то может отправляться на биржу труда. Старший кассир тоже вовсе не был негодяем. Он только хорохорился, потому что и сам был по уши в окаянном биотопе. Два года он протирал штаны, изучая самые нудные аспекты коммерции в специализированном училище у таких же погрязших в безнадеге преподов, вышел оттуда с дипломом, в котором специальность помпезно именовалась «техникой продаж», дававшим ему право на лишнюю сотню евро в месяц по сравнению с кассиршами и мало-мальски значительную власть над сотней женщин. Старший кассир, как и Менгеле, как и кассирши, как и все поголовно, жил в постоянном страхе, что его имя в списке однажды подчеркнут красным карандашом и ему придется сказать своей подружке, что в отпуск в этом году они не поедут, а родителям — что их вложение в пять тысяч евро на два года дало вместо процентов лишь очередного безработного.

Страх был, вне всякого сомнения, самым действенным ферментом во всем биотопе.

Результатом этой длинной цепочки жалких жизней в вечном страхе стал тот факт, что Мартина Лавердюр сказала, мол, ее не могут уволить только под тем предлогом, что она недостаточно быстро работает на кассе. Старший кассир попытался прибегнуть к самому неприятному на свете тону, который в свое время опробовали на нем погрязшие в безнадеге преподы, когда он пытался постичь азы бухгалтерии предприятия, и Мартина Лавердюр, не зная, что делать, выложила козырную карту: она сказала, что «профсоюз такого не допустит, и у предприятия, если что, будут большие неприятности».

Мартина Лавердюр состояла в профсоюзе! На старшего кассира эта новость оказала такое же действие, как если бы она сообщила ему, что принадлежит к секте сатанистов и приносит в жертву христианских младенцев в полнолуние. Можно даже сказать, что это было бы не так страшно: сатанистские секты, по крайней мере, не затрагивают святая святых «культуры предприятия».

Старший кассир поспешил поделиться «проблемой» с начальником отдела кадров, который на той же неделе записался на прием к директору по кадрам, чтобы посоветоваться. Эти двое тоже погрязли в биотопе и жили в еще большем страхе, чем кассирши, старший кассир и ведомственный врач, потому что больше могли потерять: четыре года учебы, дресс-код и на триста пятьдесят евро больше старшего кассира.

Вот так в этом тесном мирке живших в страхе старших кассиров и кадровиков родилась идея «операции».

Пятидесятые годы двадцатого века были решающими для очертаний грядущего третьего тысячелетия. Прежде всего, персонажи Джеймса Дина и Мерилин Монро раз и навсегда определили сексуальный тип идеала мужчины и женщины Запада: неприкрытая сексапильность, определенный разрыв с условностями при тесном сотрудничестве с маркетинговыми службами мира моды и досуга и, главное, в том и другом случае ранний уход, подразумевающий элементарную вежливость в отношении рынка, состоящую в том, чтобы постараться избежать старения.

Но пятидесятые были еще временем, когда, казалось, рухнули последние границы перед славной энергией человеческого гения: 1 ноября 1952-го, Иви Майк, взрыв первой водородной бомбы на атолле Эниветок, отправил атомные бомбы типа «Тринити» и «Малыш» в разряд гаджетов для скучающих воскресными вечерами бабулек. В 1953-м Джеймс Уотсон всего двадцати пяти лет от роду, юный ботаник, игравший с нуклеиновыми кислотами еще в том возрасте, когда его друзья с трудом разбирали инструкцию к детекторному приемнику, открыл двойную спираль ДНК. А в 1959-м, когда Билл Гейтс и Стив Джобс еще ковыряли в носу и катали шарики из козявок, в Пентагоне под нажимом некого Чарльза Филипса был разработан «Common Business Oriented Language», сразу вошедший в обиход под названием «Кобол», первый язык программирования, достойный так называться.

Наконец, в пятидесятые годы Бернардо Трухильо, таинственный колумбиец, перебравшийся в Соединенные Штаты, с душой, осиянной духом коммерции, как может быть осиянна душа мистика Духом Святым, начал обучать тысячи предпринимателей правилам сетевой дистрибуции: «по parking, по business»[2], «складируйте сверху, продавайте снизу», «создавайте островки потерь в океанах прибыли», «богатые любят низкие цены, бедные в них нуждаются», «one stop shopping»[3]. Все французские сетевые пионеры относятся к нему с таким же почтением, как крестоносец к Святому Граалю, будь то Бернард Дарти из «Дарти», Жак Деффоре из «Карфур», Макс Тере из «Фнак», Антуан Гишар из «Казино», Франсис Мюлье из «Ашан» и Эдуард Леклерк из «Леклерк»[4].

Разумеется, с годами в работу гипермаркетов были внесены известные коррективы и проведены определенные доработки, но в целом они по-прежнему следовали заветам колумбийского гуру прибыли. Подобно устной традиции, ими обменивались в университетах, международных коммерческих академиях, школах управления и маркетинга, высших школах экономики и менеджмента и двухлетних коммерческих училищах, специализирующихся на продажах и мерчендайзинге.

Большинство многочисленных нюансов и адаптации к местным культурам и обычаям более или менее явно отражались в «правилах внутреннего распорядка», касающихся организации нижнего звена штатного расписания, выходных дней, дресс-кода и мер гигиены.

Как и все работники, Жан-Жан знал правила внутреннего распорядка назубок, особенно пункты, выделенные жирным шрифтом, — показатель их значимости в глазах руководства, равно как и показатель того, что несоблюдение их, будучи грубым нарушением трудовой дисциплины, может повлечь за собой немедленное увольнение. Например, персоналу было категорически запрещено использовать в своих целях статью убытков, то есть испорченные, поврежденные, гнилые, в общем, не подлежащие продаже по какой бы то ни было причине товары. Эти товары, будь то упаковка сыра или плазменный экран, подлежали списанию и выбрасывались в предусмотренные для этой цели большие контейнеры. Другой пример: всему персоналу было столь же категорически запрещено пользоваться помещениями в иных целях, кроме тех, для которых они были предназначены. Иными словами, в пекарне, грузовом лифте, холодильнике, подсобке, щитовой, душевых и туалетах для персонала нельзя было выкурить сигарету, почитать журнал в перерыве или послушать музыку на МРЗ-плеере.

Не говоря уже о том, чтобы перепихнуться.

Тем не менее это случалось.

Жан-Жана всегда поражал невероятный выброс энергии, случающийся, стоит только гендерно неоднородной группе лиц оказаться вместе. Будь то подростки, работающие на обновлении ассортимента, или отцы семейств из отдела мерчендайзинга, кассирша восемнадцати лет от роду или пятидесяти пяти, лучи сексуального напряжения начинали расти и пересекаться повсюду, действуя на тех и других, определяя поведение, невербальное общение, места концентрации и выбор времени перерыва. Таким образом, самая глупая идиллия грозила создать серьезнейшие проблемы в лоне команды. Малейшая сплетня могла закончиться сведением счетов в подсобках. Малейший флирт мог косвенным образом, в силу минутной рассеянности или болтовни, повлечь для драгоценной клиентуры непомерно долгое время ожидания на пути к кассе.

Поэтому было запрещено не только заниматься любовью в стенах магазина, но и завязывать или пытаться завязать с коллегами отношения, выходящие за рамки сугубо профессиональных.

Вот на этом-то и собирались подловить профсоюзную тварь из Кабо-Верде Мартину Лавердюр. Если нельзя было прижать ее за скорость чуть ниже средней, то вполне можно за неслужебные отношения, связывавшие ее с Жаком Шираком Усумо, бессменным заместителем заведующего овощным отделом вот уже двадцать лет.

Жак Ширак Усумо.

Жак Ширак Усумо… При мысли о нем Жан-Жан улыбнулся.

Он ему очень нравился.

Жак Ширак Усумо: чернокожий гигант, приехавший во Францию в возрасте восьми лет со своими родителями, бежавшими от бесконечной резни, которую учиняли в их деревне наемники, алчущие контроля над залежами колтана, сырья, необходимого для производства электронных конденсаторов, — надо иметь в виду, что цены на него в ту далекую пору взлетели благодаря успеху игровой приставки «PlayStation-2».

Получив диплом технического коллежа по специальности «торговые коммуникации», он был принят в штат магазина. На самую нижнюю ступень. Уборщиком. С таким рабочим графиком, который свалил бы с ног и тягловую лошадь. Он жег руки трихлорэтиленом, наводя блеск на стойках островных прилавков. Орудовал большим электрополотером. Вешал стерилизующие блоки в туалетах. Отскребал жевательную резинку, прилипшую к колесам тележек.

Все худшее доставалось ему.

Но Жак Ширак Усумо выстоял и сумел сдать пару-тройку экзаменов интерном, чтобы дорасти до своего нынешнего поста: заместителя заведующего овощным отделом.

На это ушли годы, но он добился своего. Он был горд, и ему было чем гордиться.

В Жаке Шираке Усумо было почти два метра роста, веса сто тридцать кило натощак, и он не говорил, а ворковал, будто ватные шарики перекатывались в горле.

Он никогда не был женат. Жил один вот уже двадцать пять лет все на тех же тридцати квадратных метрах, спал на раскладном диване, просевшем под его весом, принимал душ в кухне, разогревал готовые блюда, в которые всегда добавлял рис, и ел их в одиночестве, глядя по телевизору программу «Кто хочет стать миллионером?».

Он был спокойным, покладистым, старательным, в общем, идеальный работник, яблоки и пакеты с салатами у него всегда лежали в порядке. Коллеги его любили за безотказность, он всегда готов был выйти на замену в последний момент, никогда не опаздывал, редко болел и был привязан к магазину как к своей семье.

Но и на старуху бывает проруха: уже почти год у него был роман с Мартиной Лавердюр. Эту тайну раскрыл по приказу директора по кадрам старший кассир. Его попросили покопаться в личной жизни кассирши, чтобы найти мотив для увольнения. За ней установили слежку силами секьюрити, ее телефон поставили на прослушку, в общем, разобрали по косточкам и обглодали ее жалкое существование, как не очень свежего рака.

И старший кассир нарыл-таки нечто: связь с Жаком Шираком Усумо.

Эта связь была идеальным поводом. Не подкопаешься. Пусть профсоюзы пляшут у них на голове, пусть идут в суд, это ничего не даст. Мартина Лавердюр будет уволена при любой погоде.

Было только две закавыки: во-первых, требовалось недвусмысленно доказать, что связь действительно имела место не где-нибудь, а на рабочем месте. Иными словами, надо было поймать голубков с поличным, за таким занятием, которое можно истолковать только однозначно. Потому-то и были установлены камеры слежения у кассы Мартины и над овощным отделом. Каждый шаг актеров драмы был под пристальным наблюдением.

Вторая проблема была серьезнее: если уволить Мартину за эту связь, придется уволить и Жака Ширака Усумо. Работника на хорошем счету.

Эта вторая проблема долго не давала покоя директору по кадрам. Но он вовремя вспомнил пункт 7 «USAF Intelligence Targetting Guide», руководства военно-воздушных сил США, где давалось определение понятию «косвенного ущерба»: «Collateral damage is unintentional damage or incidental damage affecting facilities, equipment or personnel occuring as a result of military actions directed against targeted enemy forces or facilities»[5].

Печально, но факт.

Продажи — это завоевательная операция. Рынок — театр военных действий.

А Жак Ширак Усумо будет косвенным ущербом.

Четырем волчатам не дали имен. Их звали Черный, Серый, Бурый и Белый, по их цветам от рождения, которые только и позволили их различить, когда мать, обессиленная, измотанная и в послеродовой депрессии, представила их девушке из социальной службы, которая плевать на них хотела, но должна была записать «четыре чертовых имени в четырех чертовых метриках».

Черный, Серый, Бурый и Белый родились и выросли в городке. Своего отца они знали только по россказням матери, в которых он представал то полубогом, спустившимся на землю, чтобы подарить ей за одну ночь множество оргазмов, то мерзавцем и пьяницей, который соблазнил бедную девушку, сиречь ее, и поминай как звали.

Правда была где-то посередине.

Воспитывались четыре волчонка как большинство детей в городке: мать чуть свет уходила на работу в гипермаркет, вырывала их из глубокого детского сна и заводила по дороге к безработной соседке, которая курила сигарету за сигаретой, пила «Гиннес» и комментировала неразборчивым бормотанием бразильские сериалы, которые шли подряд по спутниковому каналу. У этой соседки тумаки раздавались в изобилии, без причины, авансом, потому что все так делают, потому что соседка не любила эту шелупонь с генетическим кодом «open source»[6], этих мелких пакостников, не умевших сидеть за столом и есть опрятно, не любила она четырех волчат, четыре влажные темноглазые морды, с которыми ей приходилось сидеть за десять евро в день (питание включено), потому что они напоминали ей о ее нищенском уделе, в общем, не любила, как раздавала тумаки: без причины.

Четыре волчонка были терпеливы к боли, и потом, их было четверо. Их лупили, их бранили, но они никогда не были одни. С первых часов жизни они это знали. Может быть, даже знали еще в утробе: вчетвером они сила.

Большая сила.

Колоссальная сила.

Мир надвигался на них, как дробильная машина, которой надо было противостоять во что бы то ни стало, становясь все крепче, все опаснее.

Машина была безжалостна. Что ж, они тоже будут безжалостны.

В этом мире злые чаще всего сильнее. Они будут злыми.

Если приходилось выбирать, умереть старым, честным и бедным или молодым, бесчестным и богатым, они выбрали третий вариант: быть бесчестными, богатыми и по возможности вообще не умирать.

По мере того как волчата росли, формировались личности Белого, Серого, Бурого и Черного, разные и в то же время взаимодополняющие, грозные, как двуствольное орудие, с той разницей, что их было четверо.

Белый отличался холодным и математическим умом. Он вырабатывал стратегии, формировал концепции, составлял планы. Под руководством Белого волчатам удалось украсть первые евро из кошелька их няньки. И под руководством Белого же четыре молодых волка за несколько лет полностью подчинили себе теневую экономику городка.

Бурый не обладал умом Белого, зато в нем бурлила энергия и пламенный энтузиазм хорошего солдата. Он не был движущей силой, да и не стремился к этому, не любил командовать и проявлять инициативу. Что он любил, так это четкие и логичные приказы, позволявшие ему действовать, соизмеряя последствия. Он царапался, когда надо было царапаться, кусался, когда надо было кусаться, и убивал, когда надо было убивать.

Серый метил высоко. Не такой умный, как Белый, не такой сильный, как Бурый, он был, однако, душой группы. Это он первым понял, что они живут в нищете. Это он первым понял, что существует другой мир, мир роскоши и комфорта. Мир, где жизнь не так горька и где не набивают шишек. Что-то вроде горнего мира, врата которого распахиваются настежь при одном условии: если у тебя есть деньги, бабки, башли, мани-мани, чем больше, тем лучше, и плевать, откуда они взялись, какого цвета и чем пахнут. Для четырех волчат Серый лелеял далеко идущие планы, очень далеко идущие. В этих планах были мраморные виллы, спортивные машины, костюмы от кутюр за бешеные цены. В сердце Серого постоянно горела ненасытная жажда власти. Это пламя было его энергией, его динамо-машиной, и в мозгу его витала им самим не сформулированная уверенность, что если он не станет в среднесрочной перспективе ровней императору, то мир за это поплатится.

А Черный? Черный — это был хаос. Черный — это была энтропия. Удивительное дело, до чего статистически неизбежно, что из четырех детей в одной семье как минимум один рождается с левой резьбой. В чем был корень безумия Черного? Этого никто не знал, да и знать никто не хотел, три его брата были реалистами: причины никого не интересовали, важно было знать, что они живут с кем-то, способным выйти ночью на улицу и вернуться с головой клошара просто потому, что тот напомнил ему отца, которого у него не было. Важно было знать, что он мог вдруг ни с того ни с сего, потому что ему что-то не понравилось в утреннем свете, или вкус свиной отбивной по ассоциации навеял ему тот случай, когда сожитель безработной соседки, сидевшей с ними маленькими, воткнул ему отвертку в зад, в общем, ни с того ни с сего мог вдруг завыть смертным воем, как настоящий волк, без всяких человеческих заморочек, как один из тех на сто процентов сертифицированных диких зверей, которые водились, прежде чем вся совокупность кодов ДНК была оплачена и защищена копирайтами. Что касается Черного, в конечном счете несомненными были только две вещи: шерсть его была темна, как отборный каменный уголь, и ему пофигу была смерть.

Белый и Серый имели разные понятия о войне: представления Белого были ближе к идеям Сунь Цзы, который считал, что война есть искусство обмана и что высший пилотаж — это «победить без боя», представления же Серого могли послужить иллюстрацией к теории Клаузевица, для которого война являлась по возможности неограниченным использованием грубой силы и имела целью «принудить противника исполнить свою волю».

Дождь перестал, и солнце освещало сзади толстый слой облаков.

Свет походил на стакан грязного молока.

Белый и Серый стояли в сотне метров над землей, на крыше башни Мокрощелок, внимательно глядя на пробуждающийся городок и снующих внизу ранних пташек-тружеников. Ни Белый, ни Серый не обращали внимания на ледяной ветер, теребивший их густую шерсть. Ни Белый, ни Серый не обращали внимания на лужицы крови, растекшиеся по крыше на добрых пятнадцать метров. И уж тем более они не обращали внимания на ком окровавленного мяса вперемешку с обрывками униформы цвета хаки — все, что осталось от мудилы-сторожа, который оказался не в том месте, не в то время и которого никто не счел нужным предупредить, что не пускать четырех молодых волков чревато.

Белый чувствовал себя в отличной форме. Стычка со сторожем согрела его не хуже хорошей утренней пробежки, а вкус крови, еще ощущавшийся во рту, стоил самого крепкого кофе. Мысли его текли подобно ручью между скал, путем извилистым и рискованным. Он думал о том, каким был мир, какой он есть и каким будет. Задавался вопросом, достанется ли ему роль в этом большом цирке начала и конца живой материи. Вспоминал Тимоти Лири, гуру контркультуры прошлого века, который когда-то сказал: «Кто не умер, тот похоронен заживо в тюрьмах и исправительных домах, в дырах городов-спутников, в унылом бетоне многоквартирных башен». Белый улыбнулся. А волк, улыбающийся как человек, — это всегда впечатляет. Он зажмурился, в сотый раз спросив себя, что же этот профессор с растерзанным ЛСД мозгом хотел сказать своим «turn on, tune in, drop out»[7] и что померещилось ему, когда, за секунду до смерти от рака простаты, он несколько раз повторил в камеру, которую держал его сын: «Why not, why not?..»[8] He находя ответа, Белый открыл глаза, встряхнулся и вернулся к действительности: было раннее утро, в воздухе висел запах дизельного топлива и жженой резины, температура упала до последней отметки перед заморозками.

Его часы показывали семь тридцать. В рюкзаке зазвонил телефон. Он ответил. С ним заговорил басовитый голос Бурого.

— Хотят знать, будете ли вы к завтраку.

«Какой идиотский шифр», — подумал Белый, хотя отлично знал, что разговор с сотового на сотовый, записанный полицейскими с помощью оператора связи, является вещественным доказательством, получить которое легче легкого. Поэтому он ответил:

— Будем через пять минут.

Он сощурился, всмотрелся вдаль, в длинную улицу с односторонним движением, выходившую на бульвар, и в трехстах метрах увидел то, что ожидал увидеть: три фигурки в капюшонах, которые как будто о чем-то беседовали, покуривая сигареты. Все на месте. Все будет хорошо. Два месяца они с братьями готовили это дело, все предусмотрели, спланировали, захронометрировали и разработали то, что предпочитал Белый: простой и безотказный план.

План, который принесет им достаточно денег, чтобы жить припеваючи двадцать пять ближайших лет. План, который позволит дать новый толчок их маленькому семейному бизнесу.

В эти два месяца они избегали — уж Белый за этим проследил, — того, что Карлос Маригелла в своем «Учебнике городского партизана» назвал семью грехами, как-то: неопытность, хвастовство, тщеславие, преувеличение собственных сил относительно существующей инфраструктуры, поспешность, риск и импровизация. Так что сегодня сюрпризов практически не случилось. Если не считать чистой экзотики — присутствия сторожа у входа в «Мокрощелки», башню, названную так потому, что ее подвал несколько лет назад служил театром свиданий с местными малолетками.

Сторож оказался сюрпризом, что да, то да, но проблемой он не стал.

И как бы то ни было, сегодня будут еще покойники.

Много.

Глухой ритмичный гул заставил его поднять глаза: вдали на белесом небе появилась серая точка, вскоре превратившись в силуэт вертолета U-145, выкрашенного в цвета группы «Securitas»[9]. Белый кивнул. Такой вертолет, должно быть, обошелся им по максимуму и не давал ровным счетом ничего для защиты бронированного фургона посреди города. Зато как рекламный аргумент он наверняка стоил своих денег.

Оттуда, где стоял Белый, открывался превосходный, ничем не заслоненный вид на улицу с односторонним движением, на три фигурки, по-прежнему курившие сигареты, и на запруженный машинами проспект прямо под ним. Он отлично знал территорию и еще лучше знал путь бронированного фургона. Они с братьями распечатали на больших листах А1 фотографии с воздуха, выданные гугл-картами. Так они поняли, почему у фургона с сопровождением не оставалось иного выбора, чем следовать каждую неделю по одному и тому же маршруту, нарушая тем самым один из основополагающих принципов перевозки денежных средств: из-за дурацкой проблемы с уличным движением, как будто градостроительство в очередной раз доверили мальчишке-недоростку, у которого нашлись дела поинтереснее, чем обдумать расположение осей мобильности мало-мальски толково.

Таким образом, на первых трех километрах очень неудачно чередовались одностороннее движение и круговые развязки, и чтобы попасть из пункта А (охраняемый паркинг на задах гипермаркета) в пункт В (автострада), не было иного пути.

Одно время Белый с братьями задавались вопросом, почему «Securitas» не погрузит все деньги в вертолет. Потом, тоже благодаря гугл-картам, они поняли, что, с одной стороны, из-за наличия на полдороге большого аэропорта приходилось бы делать крюк около пятидесяти километров, что взвинтило бы цены на перевозку, и с другой — по прибытии в банк для вертолета не было никакой посадочной площадки, достойной так называться. Вот так длинная череда головотяпства, разгильдяйства и везения облегчила им жизнь, как будто этот фургон преподнесли им на блюдечке.

Ладно, скажем, им все же придется немного постараться: фургон охраняли два больших джипа, улучшенных легкой броней третьего уровня, непроницаемой для сорок четвертого калибра, а внутри каждого трое охранников и шофер, все в пуленепробиваемых жилетах, были вооружены пистолетами-пулеметами МР5, способными выпустить восемьсот девятимиллиметровых пуль в минуту. Сам фургон тоже не отставал: это был «мерседес» — пикап, укрепленный броней пятого уровня, той же, что у бронемашин НАТО. Несколько слоев стали и композитных материалов покрывали крышу, капот, низ кузова и багажник. На шинах «Ранфлет Пирелли» фургон мог ехать даже с нулевым давлением, а два маленьких боковых окошка и, разумеется, ветровое стекло были защищены последними достижениями в области полиуретана, поливинила и керамики.

Этот фургон был почти сейфом на колесах. Почти…

Белый увидел, как задвигались три фигурки. Сейчас они должны были получить сигнал от Бурого. Чуть подальше он увидел фургон, свернувший на улицу с односторонним движением.

Рядом с ним Серый приник глазом к прицелу крупнокалиберной снайперской винтовки PGM Hecate П, за которую они отвалили около тысячи евро отставнику группы вмешательства национальной жандармерии, который медленно умирал от рака прямой кишки и знать ничего не хотел.

Сейчас все пойдет очень быстро.

Сейчас будет много шуму.

Внизу, на улице, одна из фигурок положила на землю две маленькие коробочки, а две другие фигурки накрыли их большим куском упаковочного картона, и только их и видели.

Это был самый тонкий момент плана: если кто-то вздумает перейти улицу в этом месте и наступит на картон, немедленно сработают две северокорейские противотанковые мины АТМ-71, и тогда смесь тринитротолуола и гексогена взорвется псу под хвост.

Но если не считать медленно приближавшегося фургона с сопровождением, улица была пуста. Белому подумалось, что Бога нет, и такая удача на стороне бандитов есть лишнее тому доказательство, и это подтверждение словно вдохнуло в него окрепшую веру в то, что остаток его дней будет именно таким, как он задумал.

Он взял большой противотанковый гранатомет РПГ-7 и крепко примостил его к плечу. Это была старая модель прошлого века, краска на ней облупилась, на металлических частях там и сям проступили пятна ржавчины. От него исходил слегка тошнотворный запах пороха, но это было надежное оружие.

И обошлось недорого.

Меньше сотни евро плюс обещание подкинуть немного травки внуку бывшего бойца ХАМАСа.

Первый сопровождающий джип уже приближался к куску картона. Белый с минуту наслаждался этим удивительным покоем, всегда предшествующим хаосу, потом посмотрел вниз, на взрыв.

Белая вспышка, следом большой огненный шар и следом, с легким отставанием, грохот. Он ясно увидел, как бронированный джип подскочил на метр и упал, как донер-кебаб, обугленный и дымящийся, в пылающий кратер.

Ехавший за ним фургон затормозил так резко, что в него почти врезался второй джип. Вертолет накренился вправо и заложил нервный круг, оказавшись прямо над улицей. Четыре дверцы джипа распахнулись одновременно с элегантностью пловчих на соревнованиях по синхронному плаванию. Белый вздохнул, прицелился и выстрелил в ту самую секунду, когда показалась тень дула пистолета-пулемета МР5. Граната пролетела со скоростью сто восемьдесят метров в секунду, сопровождаемая в полете характерным свистом и запахом скипидара. С дьявольской точностью она попала в салон машины. Словно накрытый невидимой гигантской рукой, джип развернулся и с разгона врезался в припаркованный грузовичок доставки.

Не больше десяти секунд прошло с первого взрыва, но Белый мог бы поклясться, что миновала половина вечности.

Однако еще оставалась работа.

В трехстах метрах ниже, на уровне хаоса покореженного дымящегося железа, Черный и Бурый выпрыгнули из припаркованной поодаль машины. В огнеупорных комбинезонах, отливающих серебром, они походили на первых космонавтов станции «Союз». Белый увидел, как их силуэты разделились, один направо, другой налево, держа в передних лапах коктейли Молотова, где пенополистирол растворялся в литре бензина, образуя смесь, липкую, как акациевый мед.

Черный прицелился в ветровое стекло, чтобы пламя ослепило водителя, Бурый в вентиляционные решетки, чтобы заставить выйти находившихся внутри людей.

Белый услышал, как вдали завыли сирены. Нормально, это было предусмотрено. В вертолете наверняка подняли тревогу. Он поднял глаза — железная махина по-прежнему висела над головой в стационарном полете, и пользы от нее было не больше чем от утюга в спасательной шлюпке. Тем временем двери фургона, и передние, и задние, открылись, и Серый приступил к работе.

Он тщательно прицелился и открыл огонь. Почти безмолвно штурмовая винтовка выплевывала свои двенадцатимиллиметровые патроны, специально разработанные, чтобы убивать человека на расстоянии двух километров. С трехсот метров они прошивали пуленепробиваемый жилет легко, как хлопковую футболку. Четверо мужчин упали.

Вот и кончено.

Бурый и Черный осторожно приблизились к пылающему фургону. Вошли внутрь, вышли с большими двадцатикилограммовыми чемоданами, по два на брата, и скрылись в подъезде небольшого жилого дома.

Все получилось.

В лучшем виде.

Белый в последний раз посмотрел на вертолет и отложил гранатомет, а Серый отложил винтовку.

Оружие им больше не понадобится.

И они побежали.

На четырех лапах, чтобы быстрее.

Жан-Жан родился под резковатым неоновым светом безымянного родильного дома рядом с погрузочной платформой большого торгового центра. Жизнь ему предстояла, по крайней мере в начале, относительно похожая на жизнь всех его ровесников: он вырос с родителями, на пятидесяти квадратных метрах, которые архитектор ухитрился разделить на частично оборудованную кухню, столовую, гостиную, ванную с туалетом, две спальни и террасу, ширины которой как раз хватало, чтобы выставить мусорные мешки, когда они наполнялись. Первые три года своей жизни он проводил долгие дни в перегретых яслях, где пахло капустой с семи утра, мочой с часа дня и жавелевой водой все остальное время.

Подобно большинству других детей, как только в его мозгу сформировались понятия прошлого и будущего, он долго жил на границе реального мира и мира грез. Он был птицей, парил над городом и садился на крыши высотных домов, он дрался с трехглавым драконом, одна голова которого изрыгала огонь, он вел машину на ядерном реакторе по кухонному линолеуму между ног матери. Видя и слыша родителей, возвращавшихся домой после рабочего дня, он чувствовал, что жизнь — испытание, столь же тяжкое, как долгая ангина: его мать обновляла ассортимент в отделе быстрого питания крупного торгового центра, раскинувшегося в двух шагах и окруженного диковинной аурой всемогущества, подобно святому месту. Он видел, как она уходит каждое утро и возвращается каждый вечер, вымотанная рабочим ритмом, жестким графиком, неизменно агрессивным начальством. Она не была создана для этого. Ее родители выбрали генетический код среднего показателя торговой марки «Пионер-геном», не самый крепкий организм, предназначенный работать тридцать пять часов в неделю в тихом офисе, а не пятьдесят расставлять сандвичи в холодильниках. При мысли о матери вплоть до сегодняшнего дня перед его глазами сразу вставал образ женщины с бледным лицом, отчаянно пытающейся вырастить грядку базилика на террасе, выходящей на север, словно повинуясь древнему инстинкту, сохранившемуся с тех времен, когда люди любили окружать себя живым и съедобным.

Отец же занимал малопонятную должность отраслевого менеджера в компании, занимающейся поставкой кондитерских изделий на кассовые аппараты. Дома родители все делали быстро, потому что домашние дела тоже были обязанностями, напоминавшими им рабочие: накрыть на стол, разогреть еду, убрать со стола, включить посудомоечную машину, постирать, погладить рубашки, искупать Жан-Жана и, наконец, уложить Жан-Жана. После этого они были свободны. Включали телевизор, смотрели разные каналы наобум и часто засыпали перед голубым экраном, точно изнуренные лошади, перепахавшие за день гектары земли.

Родители жаловались на жизнь, на что они только не жаловались: на некомпетентного поставщика, на отсутствующего заведующего сектором, на тирана директора торговой зоны, на блатного начальника отдела продаж.

Они много работали, быстро старели и, ворча, оплачивали счета, по их мнению, непомерно завышенные и слишком многочисленные.

Его первой мечтой, как только в детском мозгу сформировались понятия прошлого и будущего, было, нарядившись в костюм волшебника, стать всемогущим и вершить справедливость. Тогда он мог бы наказать хулиганов, которые поджигали в доме почтовые ящики, мочились в лифте и гадили на лестничной клетке. Он мог бы раз и навсегда внушить соседу, что собака существует не для того, чтобы срывать на ней злость с помощью бамбуковой палки, и мог бы раз и навсегда решить проблему с неизбежными тумаками и шишками на школьном дворе.

А потом, он сам не знал как, его ум остепенился, перестал думать об этих глупостях и прочно укрепился в действительности. Он больше не летал над городом, забыл про дракона, убрал в ящик машинки, сложил костюм супергероя и обратил взгляд в будущее.

Шло время, он постигал законы этого мира, уже знал, какую мечту может себе позволить, и хотел сначала стать инженером-электронщиком. Потом, замахнувшись более реалистично, захотел стать «заведующим сектором», не важно, в какой области, но отец говорил о нем с таким трепетом, что было ясно, какой это престижный пост. Лет в восемнадцать, когда он был хлипким юнцом, страдавшим от недосыпа и нездоровым от гормонального взрыва и питания с перекосом в сторону жиров и сахара, в лицее устроили праздник под помпезным девизом «Будущее — это сейчас!». Жан-Жан, как и его товарищи, понял, что целью этого праздника было покончить раз и навсегда — если еще не было покончено — с мечтами, какие-то остатки которых могли зацепиться за юные мозги. Типы в костюмах торговых представителей прошли перед их глазами чередой и, сменяя друг друга, говорили о профессиональных училищах, о международных коммерческих академиях, о школах управления и коммерции, о высших школах экономики, о дипломах инженера, о дипломах технологического университета и прочих профессиональных дипломах, «дающих развивающее образование, адаптированное к растущим потребностям мира сетевой торговли». Им говорили о счастье менеджмента, о том, как важно влиться в профессиональную семью, как «упоительно идти на риск целеустремленным, желающим быстро подняться по служебной лестнице».

Вокруг Жан-Жана одни ученики делали записи, другие смертельно скучали. Им раздали изрядное количество документов в больших папках, украшенных той же фразой: «Будущее — это сейчас!»

Он разбирался во всем этом целую неделю. На фотографиях парни и девушки были красивыми, здоровыми, широко улыбались в залитых солнцем кампусах или классных комнатах, такие все из себя счастливые, что можно было подумать, будто жрачку в буфете заправляют кислотой.

Это смотрелось эффектно, но звучало фальшиво.

Он выбрал трехлетнее коммерческое училище недалеко от дома, обещавшее студентам «палитру актуальных услуг и видов деятельности». Чтобы поступить в училище, надо было сдать письменный и устный экзамен под кодовым названием «Ступень +3», к которому он подготовился, как мог.

А потом возникла «техническая проблема».

Позже Жан Жан задавался вопросом, в какой мере эта «техническая проблема» была повинна в его провале на вступительных экзаменах, и часто приходил к выводу, что повинна она была целиком и полностью.

Этой «технической проблемой» была смерть матери всего за неделю до экзамена.

Смерть эта не была внезапной.

Наоборот.

Как многие катастрофы, она не обошлась без различных предзнаменований, на которые никто не обратил внимания, а зря: в июле, когда вся округа томилась в теплом и чуть сладковатом воздухе, мать подхватила насморк. Несколько дней она сморкалась соплями подозрительного ярко-зеленого цвета, потом ей стало хуже. Температура подскакивала до сорока и ничем не сбивалась. Потом кожа на спине и руках покрылась маленькими белыми прыщиками, которые вскоре воспалились.

Несколько дней она пролежала в больнице, но это ничего не дало, и ее выписали домой.

Родители Жан-Жана позвонили на горячую линию «Пионер-генома», где им дали ссылку на документацию онлайн. Весь вечер они загружали файлы PDF в домашний компьютер. Жан-Жан, владевший английским лучше родителей, переводил им пассажи из «Do It Yourself»[10] и списка «Frequently Asked Questions»[11], но нигде не упоминалась подобная патология.

Тогда они обратились к женскому форуму «Пионер-генома». Мать Жан-Жана под ником «Ягодка98» опубликовала пост, в котором как могла описала, что с ней случилось. Уже в тот же день некая КиттиКул ответила ей, что описанные симптомы — патология известная, но редкая, затронувшая порядка нескольких сотен женщин по всему миру. В Соединенных Штатах была даже попытка коллективного иска, разбирательство заняло месяцы, но с нулевым результатом. КиттиКул дала несколько ссылок на сайты, предлагавшие домашние средства для облегчения состояния заболевших женщин. Большинство статей сходились на том, что дело в слабости иммунной системы, наступающей по неясным пока причинам и приводящей к поражению дыхательных путей и кожи. Единственное, чем можно было помочь, — не допускать открытия артериовенозных шунтов. Выражаясь человеческим языком, следовало соблюдать полный покой, держать ноги выше головы и ждать, когда само пройдет.

Поскольку генетический брак не был признан производителем, начальник матери Жан-Жана отказался дать ей больничный, и она продолжала по десять часов в день раскладывать закуски в холодильниках на островных прилавках.

От этого июля у Жан-Жана сохранилось смутное воспоминание какой-то постоянной суеты. Целыми днями он готовился к вступительным экзаменам. Он перечитывал свои итоговые годовые сочинения, понимая, что не справится с темой «Хайдеггер у ковбоев», для которой не мог подобрать достаточной аргументации. Он ломал голову над логическими задачками:

Мать возвращалась с работы бледная, почти как покойница. Несмотря на жару, она носила длинные рукава, чтобы скрыть язвы, покрывавшие руки. Она едва, одними губами, здоровалась с ним, уходила в спальню, валилась на кровать и засыпала в позе эмбриона. Жан-Жан с отцом проводили вечера вдвоем, ужинали молча, глядя вечернюю программу, где счастливчики в состоянии стресса могли выиграть до десяти тысяч евро. Отец, казалось, на все махнул рукой. Он не пытался больше связаться с отделом гарантийного обслуживания «Пионер-генома», не ходил на дискуссионные форумы. Время от времени он вставал, заглядывал в спальню и говорил всегда одну и ту же фразу: «Она спит, ей это на пользу».

В конце июля мать не смогла выйти на работу. Ее просто не держали ноги. Однажды утром она попыталась встать и упала у кровати. Жан-Жан с отцом уложили ее обратно в постель. Она уже почти ничего не весила.

Кожа ее пожелтела, и от прикосновения к ней оставалось неприятное ощущение влаги и хрупкости. Как если тронуть рыбью кожу. Вот тогда-то Жан-Жан понял, что она скоро умрет. Она, наверно, тоже это поняла, в ее глазах не было больше ничего, только грусть, это были глаза человека, который уже ничего не ждет от жизни, кроме нескольких тягостных недель перед прыжком в неизвестность.

В середине августа, когда вся квартира уже пропиталась неприятным запахом болезни, пришло заказное письмо из торгового центра, уведомлявшее, что она потеряла работу и все льготы за грубое нарушение трудовой дисциплины. Нельзя отсутствовать так долго без уважительной причины.

Жан-Жан продолжал готовиться к экзаменам, которые предстояло сдавать в конце месяца:

Ему казалось, что его мозг неспособен переваривать информацию в знания. Он читал, и информация перекочевывала из его глаз сразу в забвение. Он позволял себе «перерывы» и на игровой приставке косил онлайн солдат в синих формах. К концу дня паника захлестывала его до тошноты. Он чувствовал, что провалится, и будущее представлялось ему долгим наказанием.

Двадцать восьмого отец разбудил его в пять часов утра и сказал, что «все кончено». Он выглядел спокойным. Наверно, готовился к этому уже несколько недель. Он вызвал «скорую». Врач зафиксировал время смерти, а полицейские заставили его подписать целую гору бумаг.

Экзамен предстоял Жан-Жану через три дня, и, несмотря ни на что, он на него пошел. Смешавшись с толпой нервных абитуриентов, он прошел за служащим в классную комнату с облицованными кирпичом стенами.

Он долго ломал голову над задачей:

Жан-Жан невольно думал о стратегии окружения солдат в синих формах. Чтобы не стать посмешищем, он выждал добрый час, потом, когда первые студенты начали сдавать свои работы, положил на стол чистый лист и вышел из класса.

Несколько месяцев спустя он нанялся охранником через частное агентство, в котором требовались только аттестат и «представительная внешность».

Жизнь пошла по накатанной колее.

Белый, Черный, Серый и Бурый знали, что старые сказки в духе Джеймса Бонда, где злодей прячется в высокотехнологичном убежище, затерянном в кратере вулкана, — чушь собачья. Нет, четыре молодых волка знали твердо, что лучшее на свете укрытие — это место, похожее на сто тысяч других. Такое место, над которым спутники Управления безопасности могут пролететь миллион раз, но программы автоматического распознавания подозрительных мест не сработают, и не завоет сирена в доме 84 на улице Вилье в Леваллуа-Перре. Такое место, рядом с которым окрестная полиция может ошиваться целыми днями и не почуять запаха преступления. Место, ничем не примечательное, не оригинальное, обыкновенное, не бросающееся в глаза, в общем, такое, как квартира 117, этаж 14, корпус 2 «Раффарен» жилого квартала, расположенного на периферии торгового центра.

У квартиры 117 не было охранной сигнализации, не было сложных замков, не было бронированной двери. У квартиры 117 была лишь дверь из клееной фанеры, когда-то белая и пожелтевшая от времени. Дверь такого скверного качества, что ее мог бы легко вышибить и десятилетний ребенок.

А десятилетних детей, надо сказать, мимо двери квартиры 117 проходило много. И достаточно темпераментных, чтобы захотеть вышибить дверь.

Однако никто никогда даже пальцем не тронул дверь квартиры 117.

Все знали, что неприятностей на свою задницу с четырьмя молодыми волками можно избежать при трех условиях: не лезть в их дела, по возможности не произносить их имен и не подходить слишком близко к двери их квартиры, потому что Черный — параноик на всю голову и не дай бог заподозрит, что кто-то подслушивает под дверью.

Никто толком не знал, что может случиться, если нарушить одно из этих трех правил, но никто и не хотел этого знать. Несомненно было одно, что наверняка что-то случится: это была уверенность, смутная, но все же уверенность. Чувство, довольно близкое к животному инстинкту, которое разделяло все население корпуса 2 «Раффарен». И еще больше этот инстинкт укреплялся фантазматическим фоном городских легенд: однажды, например, девушка-менеджер от мобильного оператора «Free» будто бы позвонила Бурому с предложением нового тарифного плана. Бурый в это время возился с нашатырем, хотел приготовить кокс в домашних условиях, и из-за этого звонка испортил смесь. Неделю спустя девушка-менеджер была изуродована взрывом баллончика с инсектицидом, таинственным образом попавшего в ее микроволновку. В другой раз мужчина, отец пятерых детей, в том числе полугодовалого младенца, обошел Черного в очереди в экспресс-кассу торгового центра. Черный якобы ничего не сказал. Он не стал бы унижаться до замечания из-за места в очереди. Говорят, он даже подмигнул сидевшей в коляске девочке. В ту же ночь к мужчине ворвались грабители, вынесли музыкальный центр и ноутбук, но, главное, поди знай, почему, выкололи глаза всем пятерым детям, предварительно усыпив их эфиром.

Никто не мог бы поклясться, что эти истории — правда. Но ни у кого не было желания расспрашивать.

И в результате четыре молодых волка жили в покое.

В поистине царском покое.

В этот вечер, к примеру, через несколько часов после налета на бронированный фургон, они все вчетвером курили косяки и травили анекдоты. Айпад Серого, под завязку набитый записями низкопробного скейт-панка, играл на полную громкость хит «Hero of Our Time» шведской группы «Satanic Surfers». Деньги были спрятаны в надежном месте, то есть не в банке и не в сейфе.

В этот вечер квартира была окутана острым запахом анаши и голубоватым светом галогенной лампы из «Икеи», освещавшей угол потолка. На полу лежал с далеких, канувших в забвение времен ковер желтого цвета саванны, усеянный всевозможными пятнами и прожженный окурками во многих местах. В тесной кухоньке, изначально предназначенной для добрых ужинов в кругу семьи, громоздились вперемешку грязная посуда, которую никто не собирался мыть, и остатки пищи, один вид которых вызвал бы остановку сердца у диетолога. Дальше, в конце коридорчика, куда выходили две спальни, служившие одновременно кладовкой и компьютерным кабинетом, помещалась ванная, где отчаянно воняло мокрой псиной, а сливы регулярно закупоривались длинной шерстью четырех волков.

Короче, логово было — не царские хоромы, но, с другой стороны, это было именно логово, где волки в силу своей генетики чувствовали себя хорошо и не променяли бы его ни на какие виллы и особняки.

Атмосфера в квартире 117 бывала порой напряженной, особенно в последние месяцы, в ходе подготовки к налету. Атмосфера в квартире 117 бывала порой праздничной, когда они позволяли себе вместе выпить и покурить. Но в этот вечер, редкий случай, атмосфера была расслабленной, спокойной, даже, не побоимся этого слова, безмятежной. Общий уровень адреналина и подспудной склонности к насилию, естественный для волков по жизни, был в этот вечер близок к нулю. Никто не пускал в ход когтей, никто не показывал зубов. Белый вяло покачивал большой белой головой в такт музыке. Бурый листал специализированный журнал «Hi-Fi». Серый, уткнувшись в игровую приставку, громил онлайн армию крошечных испанцев. А Черный рассеянно массировал себе сквозь плотную ткань джинсов член, и ему грезились мясо, кровь и много женских кисок, пахнущих осенним лесом.

И тут в дверь постучали.

Это было неожиданно, чтобы кто-то постучал к ним в дверь в этот час. Какими бы дикими зверями ни были молодые волки, в плане распорядка дня у них все было тип-топ, и они всегда знали, кто, зачем и когда придет к ним с визитом.

Да, стук дверь в этот час был неожиданностью, а молодые волки терпеть не могли неожиданностей.

И от этой неожиданности резко подскочил общий уровень адреналина и подспудной склонности к насилию.

Белый посмотрел на Черного, тот посмотрел на Серого, тот посмотрел на Бурого, тот пожал плечами и пошел открывать. Вернулся он с высоким негром, в котором было под два метра роста и не меньше ста тридцати кило веса.

Белый недоумевал, зачем Бурый впустил в дом этого типа, которого никто не знал, тем более что выглядел он довольно странно. Не угрожающе, нет. Но странно. Потом, задумавшись, Белый сказал себе, что тип выглядит просто славным малым. Что-то такое было в выражении лица и во взгляде. И еще он выглядел грустным. Глаза припухли, как будто он долго плакал. И блестели, как будто внутри еще остались непролитые слезы. А самым странным была свежая ссадина на лице у верзилы, свежая и кровоточащая, отчего левая щека походила на оштукатуренную стену, выкрашенную красной краской.

Наверно, все это и заставило Бурого впустить его.

— Он сказал, что хочет поговорить с нами всеми, — объяснил Бурый.

Гость открыл рот, собираясь что-то сказать, но челюсть у него задрожала, и рот закрылся.

— Эй, что не так с чувачком?.. — поинтересовался Серый.

— Меня зовут Жак Ширак, — сказал наконец верзила, — и я пришел к вам из-за вашей мамы.

Белый напрягся. Он не знал, что надо этому типу, но знал, что затронута очень деликатная тема. Он почувствовал, как занервничал Черный. Большой ком опасных неврозов в нутре его брата набух и даже его опалил жгучим жаром.

— Что с нашей мамой? — спросил Черный, и было видно, что он готов перегрызть сонную артерию.

— Вашей матери нет в живых. Я любил ее, а теперь она умерла.

Некоторое время, показавшееся всем бесконечнодолгим, никто ничего не говорил. Подобно глыбе мрамора верзила застыл посреди гостиной четырех волков. «Satanic Surfers» продолжали изрыгать глубокие басы в ритме, напоминавшем биение сердца. После паузы Жак Ширак Усумо снова заговорил, вздохнув, как человек, ставящий на землю чересчур тяжелые чемоданы:

— Есть виновный, и я его знаю.

Жан-Жан часто задавался вопросом, как могла грусть поселиться в его жизни и прочно укорениться в ней, как туго завинченный болт, покрытый слоем ржавчины. В одном он был уверен, что это проникновение грусти происходило медленно, в силу постепенного и упорного оседания мути, которое замечаешь не сразу. Движение было такое незаметное, что требовалось время и внимание, чтобы осознать, как мало-помалу профиль его жизни деформировался и стал похож на лужицу грязи.

Жан-Жан часто думал, что, если у него когда-нибудь будут дети, — это, впрочем, было крайне маловероятно, поскольку его зарплаты, как и зарплаты Марианны, недостаточно, чтобы позволить себе такую роскошь, — он научит их быть бдительными, проявлять внимание к деталям, стараться почувствовать, когда все незаметно становится плохо. Он научит их ничего не пускать на самотек, делать все, что в их силах, чтобы держать штурвал, всегда оставаться хозяевами своего корабля и не давать никакому мерзавцу и никакой мерзавке решать за них. Он научит их быть эгоистами, даже индивидуалистами, и пусть в глазах всех они будут выглядеть подонками, лучше быть счастливым подонком, чем порядочным человеком, который, когда приходит время идти с работы домой, взвесив все за и против, понимает, что ему туда не хочется, но выбора у него нет. Таким, как он, возвращающимся после дерьмового дня, чтобы провести дерьмовый вечер в обществе женщины, сухой и холодной, как змеиная кожа.

Да, прикасаясь к Марианне, он часто представлял себе змею, но это, впрочем, было нормально, если знать генетическую модель Марианны: один из первых образцов торговой марки «Хьюлетт-Пакард», известных своей устойчивостью к болезням, крепкими нервами и общей надежностью. Этого достигли, аккуратно припорошив цепочки ДНК генетическим кодом зеленой мамбы: производимый этой змеей в естественных условиях нейротоксин был безотказным средством против целой палитры дегенеративных заболеваний нервной системы: болезни Крейтцфельда — Якоба, хореи Гентингтона, атеросклероза, лизосомных болезней накопления, болезни Паркинсона и особенно болезни Альцгеймера. В генеалогии родителей, выбравших апгрейд «Хьюлетт-Пакард» для своих дочерей, часто можно было найти бабушку или прабабушку, которая закончила свой жизненный путь в содроганиях распада нейронов, путая принесенный в больницу букет цветов с деревянной лошадкой, всплывшей из глубин памяти.

Жан-Жан припарковал свой «Рено-5» у самого дома, под ветвями засохшего деревца. Войдя в подъезд, он заглянул в почтовый ящик. Тот был пуст, значит, Марианна уже вернулась. Он закусил изнутри щеку: не видать ему получаса одиночества, необходимого для перехода от конца дня к началу вечера. Как бывало часто, они сольются в малоприятный континуум. Лифт бесшумно поднял его на восьмой этаж, дав время прочесть несколько граффити, оставленных несводимым маркером неизвестными лицами. Его любимым было, наверно, следующее: «Евангелина, я дрочу, думая о твоем прекрасном теле». Текст был проиллюстрирован стилизованным членом, извергающимся в потолок. Ясно, откровенно и не зло. Что-то в этом роде он хотел бы написать своей жене, если б мог. Но разумеется, не писал. Во-первых, потому что не дрочил, думая о теле Марианны, да и вообще, если было когда-то желание, оно давным-давно улетучилось. И потом, такая записка никак не подходила Марианне. Слишком она была серьезная, слишком напряженная, слишком сосредоточенная на своей работе, одним словом, слишком зеленая мамба.

Когда он вошел домой, она стояла у окна и говорила по телефону. Он видел ее со спины. Свою большую бесформенную сумку она оставила на столе в гостиной, переодеться еще не успела, на ней было строгое платье, не более сексуальное, чем дверь гаража. Она говорила с кем-то с работы. Не сердилась, нет, но, как всегда, было что-то ужасно неприятное в звучании ее голоса, что-то как будто покусывающее барабанные перепонки. Это трудно было объяснить, возможно, дело в выборе слов, сводившихся к лексическому полю почти всегда оценочного плана и перемежающихся вводными словечками, от которых так и хотелось выпустить заряд крупной дроби в затылок: «Ладно, на хрен, не парься, значит, как бы, я например, ну вот…»

Марианна почувствовала его присутствие, у нее был на это просто невероятный инстинкт, она обернулась к нему, нахмурив брови, и подняла указательный палец вверх, что означало: «Подожди пару минут, я говорю по телефону». Под прямым светом ряда круглых энергосберегающих светильников, встроенных в натяжной потолок, кожа у нее была слегка зеленоватая. Заметно не сразу, но, если обратить внимание, видно невооруженным глазом. Так проявляла себя ее рептильная природа. Сама она терпеть этого не могла и каждое утро проводила много времени перед зеркалом, пытаясь скрыть цвет лица под пудрой и тональным кремом, но и пудра, и крем были бессильны: к концу дня зеленый все равно проступал. А на кончиках рук и ног окраска плавно переходила в желтую, поэтому она с детства выбирала свитера с достаточно длинными рукавами, наполовину закрывавшими ладони.

Продолжая говорить, она нервно почесывала кончиком ногтя уголок рта.

— Выпечка — это наш сегмент, который функционирует лучше всех. Вот что надо им дать понять. Они вкладываются в отделы, гордо именуемые престижными, но окупаемость имеющие нулевую… — говорила она… Тонкий мышиный писк, формулирующий неслышные фразы, доносился из телефона, она слушала его как бы по обязанности, повторяя: «Хорошо, ладно…», а потом продолжала тоном генерального адвоката:

— Уход за телом, гигиена, косметика — это замкнутый рынок! У отдела выпечки есть характер, здесь тебе запах свежего хлеба, предложение ты можешь менять в зависимости от времени дня, в десять часов завтрак, в час дня обед. Это отдел отделов, куда заходят все поголовно. Даже молодежь, посмотри опросы, даже молодежь. Finger food[12], вот что они любят… И если твой заведующий не слишком консервативен, почему бы ему не ввести cross selling[13]… На днях я говорила с одним типом, он выложил большой выбор оливкового масла и вяленых помидоров рядом с чабаттами! Продажи просто взлетели… Вот такие идеи надо отстаивать… Хорошо… Ладно… Нет, нужен однозначный документ, в котором ты определишь им, что такое утренняя выпечка, вечерняя выпечка, полуфабрикат и замороженный продукт… Все это лажа, короче… Если бы он горел на работе, посидел бы вечерок, черт возьми, и сделал презентацию со слайдами, прикинь, как мы будем выглядеть с нашими ксерокопиями? Хочешь, чтобы нас держали за стажеров?

Наконец Марианна положила трубку и повернулась к Жан-Жану.

— Работа? — глупо спросил он.

— Да. Завтра с утра у нас встреча с крупным клиентом, а ничего не готово. Да еще сегодня просто катастрофа… В разгар презентации директор узнал, что ограбили его фургон. Это, кстати, произошло здесь, неподалеку. Разумеется, все надо начинать по новой.

Жан-Жан, конечно, слышал о фургоне: налет был отлично организован. Жестокий, безжалостный, продуманный и эффективный, восемь погибших. Такого просто не бывает. Если только полиция в ближайшее время не найдет виновных, он может войти в легенду.

Жан-Жан спрашивал себя, надо ли и ему рассказать про свой дерьмовый день. Надо ли рассказать об этой совершенно никчемной операции, спланированной директором по кадрам и старшим кассиром.

А потом Марианна заметила темные следы у него на шее.

— Что с тобой случилось?

И он рассказал.

Итак, день начался для Жан-Жана в фургоне без опознавательных знаков на паркинге торгового центра. Делать сначала было нечего, только ждать. Он нашел мало-мальски удобную позу и надеялся, что это не затянется на весь день.

Информация, которой он располагал о привычках Мартины Лавердюр и Жака Ширака Усумо, была довольно скудной и давала лишь смутное представление о том, каким будет день: старший кассир, задавив авторитетом, развязал языки соседкам Мартины Лавердюр по кассе, и они скрепя сердце поведали, зная, что это предательство, но зная и то, что своя рубашка ближе к телу, короче, поведали, что Жак Ширак Усумо всегда исхитряется уйти на обеденный перерыв одновременно с Мартиной Лавердюр. По поводу предполагаемой связи Мартины и Жака Ширака соседки по кассе заявили, что ничего такого не замечали, но знали, что они хорошо ладят и часто подолгу разговаривают в столовой.

Что было нужно, так это немного везения. Чтобы ему удалось записать неопровержимое доказательство связи двух служащих и припереть их к стенке за шашни на рабочем месте.

Голубоватое изображение Мартины Лавердюр на экране было слегка деформировано широкоугольным объективом миниатюрной камеры. Жан-Жана надолго одолела хандра, типичная для типа, которому не нравится то, что он делает. Я мерзавец, говорил он себе, я подлец, говорил он себе, он видел себя со стороны как мелкое гаденькое дерьмо, а кто же он еще, если собирается сломать жизнь бедной женщине только потому, что ее профессиональные навыки не устраивают директора по кадрам и старшего кассира.

Он налил себе стаканчик горячего кофе, застоявшегося в термосе, и подумал, что из всех возможных вариантов развития, предложенных от сотворения мира, мир определенно выбрал наиболее похожий на кошмар.

Довольно долго он просто сидел и смотрел сквозь зеркальное стекло. День занимался в кичевой манере, по идиотски голубому небу плыли пухлые высококучевые облака, знак, что погода переменится.

На экране покупатели один за другим подходили к кассе Мартины Лавердюр. Удивительно, до чего никто не обращал на нее внимания. Как если бы она была просто машиной. Кто-то когда-то счел нужным вывесить в раздевалке описание работы кассирши:

— При необходимости отвечать на вопросы покупателей.

— Приветливо встречать каждого покупателя (улыбка, здравствуйте, до свидания, спасибо обязательны).

— Сканировать карту лояльности, если она есть.

— Брать товары поочередно, проводить их через сканер или пробивать на клавиатуре, выкладывать по другую сторону кассы, при необходимости упаковывать, выдавать пластиковые пакеты.

— Снимать сигнальные наклейки, помещать бьющиеся предметы в отдельную тару.

— Проверять, выложил ли покупатель все покупки.

— Инкассировать сумму покупок наличными, чеком или банковской картой.

— Проверять и записывать данные удостоверения личности при крупных покупках в случае оплаты чеком.

— Давать покупателям информацию по инструкции и гарантии, если возникнут вопросы.

— Снимать показания кассы в начале и в конце рабочего дня, заполнять платежные ведомости.

— Сдавать наличность из кассы.

— Пополнять при необходимости.

— Содержать в чистоте рабочее место (кассовые ленты, транспортир).

Мартина все это делала. Она здоровалась, брала покупки, проводила их через лазерный сканер и отодвигала влево. Получала деньги. Прощалась. Переходила к следующему клиенту. Сотни, тысячи, миллионы раз одни и те же движения. Одна кассирша сказала однажды, что пикающий звук кассы на каждом отсканированном товаре представляет серьезную опасность для здоровья. Со временем этот тихий звук пробивается в мозг и укореняется в нем навсегда. Он снится кассиршам по ночам, слышится им в отпуске, вызывает боли в спине, делает их тревожными и раздражительными. Но главное, это ослабляет их характер, как будто этот чертов тихий звук действует на синапсы кассирш подобно секатору, перерезая связи справа и слева.

На экране монитора Жан-Жан увидел, как вдруг изменилось лицо Мартины. До сих пор оно было серьезным, бесстрастным, сосредоточенным, наглухо закрытым, как сейф. Теперь Мартина улыбалась. Прекрасной лучезарной улыбкой.

И причиной этой улыбки была не маленькая старушка, которая складывала перед ее носом коробки с лазаньей болоньезе марки «Findus» и участвовала, сама того не зная, в семистах миллионах евро товарооборота рынка готовых замороженных продуктов.

Жан-Жан подобрался и попытался вывести на экран более широкий обзор. Черная тень, массивная, как огромный менгир, занимала правую сторону экрана. Жан-Жану подумалось, что Жак Ширак Усумо с его статью самосвала сделал бы блестящую карьеру на ринге Ultimate Fighting Championship[14]. Забавно, что он специализировался на фруктах и овощах, как если бы контейнеровоз вздумал прикинуться колымагой.

Дальше все произошло очень быстро. Едва ли несколько секунд удручающей ясности: Жак Ширак положил свою лапищу на плечо Мартины Лавердюр, и ее прекрасная светлая улыбка стала еще шире. Он чуть наклонился и что-то сказал ей на ухо. Звука не было, но Жан-Жан мог бы поклясться, что услышал, как взмыл хрустальный смех Мартины.

Затем, как будто чтобы добавить дополнительную улику в и без того весомое досье, уже собранное против них, Жак Ширак Усумо поцеловал Мартину в щеку. Под любопытной линзой пинхол-камеры, встроенной в потолок, и на глазах у маленькой старушки с замороженной лазаньей.

Если кому-то было нужно грубое нарушение, то вот оно во всей красе. Если бы директора по кадрам не сдерживали несколько либеральные правила внутреннего распорядка, с таким доказательством он наверняка потребовал бы расстрела на месте.

Впрочем, это он в каком-то смысле и собирался сделать, ведь увольнение, в чуть более лицемерной манере, представляло собой высшую меру.

Жан-Жан позвонил директору по кадрам на мобильный, чтобы сообщить, что «дело в шляпе», и директор по кадрам ответил, что можно «уладить это сейчас же» и что Жан-Жан должен немедленно явиться к нему в кабинет.

Жан-Жан проклял про себя этого паршивца, слишком трусливого, чтобы сделать грязную работу одному. Присутствовать при разбирательстве у него не было ни малейшего желания. При одной мысли об этом его тошнило, и в душе больше чем когда-либо крепло убеждение, что он и сам трус и подлец.

Он скопировал сцену на флешку и вышел из фургона. На улице было светлее и теплее, чем он думал. От ряда больших контейнеров, куда складывали просроченные продукты, тянуло овощным супом. Жан-Жан глубоко вдохнул, силясь убедить себя, что в масштабе Вселенной, термоядерных звездных катаклизмов и загадок черных дыр все эти человеческие драмы мелки и ничтожны. Но это не подействовало. Что-то в нем упорно стояло на том, что ни о каком сравнении речи быть не может. Что быть мерзавцем на земле все равно что быть мерзавцем в масштабе всей Вселенной.

Что плохой поступок всегда плох.

И не проходит бесследно.

В таком состоянии духа он вошел в кабинет директора по кадрам. Этот тип был не намного старше его. Высокий, но вида хлипкого, с едва заметными следами прыщей на шее, волосы подстрижены коротко, затылок выбрит машинкой, видно, в подражание молодым богам финансов, каким ему никогда не стать.

Жан-Жан отдал флешку, директор по кадрам посмотрел запись с истинным наслаждением и вызвал старшего кассира, чтобы тот тоже это увидел.

Пришел старший кассир. Он был поменьше и поплотнее. Тело говорило о том, что он занимался борьбой, бросил и последние пять лет мало-помалу распускался. Жан-Жан заметил, что у него злые глаза человека, перед которым у жизни должок. Он нашел запись «гениальной» и заявил, что, если готовы бумаги, дело будет улажено за пять минут. Директор по кадрам достал из картонной папки зеленоватый бланк, это было типовое заявление об уходе, которое Жаку Шираку и Мартине оставалось только подписать. Если они откажутся, то будут уволены по статье, и это станет пятном в биографии, как судимость. Они не только больше никогда не найдут никакой работы, разве что отсасывать по пять евро для Мартины и толкать кислоту для Жака Ширака, но и лишатся права получить хоть грош от социального страхования… Мало того, дирекция торгового центра может подать на них в суд за нанесенный ущерб.

Все было готово, и старший кассир отправился за Мартиной и Жаком Шираком. Жан-Жан остался один с директором по кадрам и хорошо чувствовал его нервозность, смешанную с возбуждением. Ни дать ни взять, жеребец, у которого сейчас возьмут сперму. Потом вернулся старший кассир.

У Мартины был совершенно запуганный вид, она смахивала на корову, понимающую, что в конце пути бойня. Она стала совсем маленькой, пригнула голову, была готова быть раздавленной начальственным каблуком, если только это поможет ей выйти из кабинета, не потеряв работу. Лицо же Жака Ширака совершенно застыло и выглядело посмертной маской, довольно-таки устрашающей. Жан-Жан обратил внимание, что руки его свисают вдоль тела, но заканчиваются сжатыми кулаками, похожими на две наковальни.

Жан-Жан отметил эту деталь, и у него шевельнулось нехорошее предчувствие. Старший кассир и директор по кадрам плохо знали людей. Они, похоже, не имели ни малейшего понятия, на что бедность и отчаяние, гнев и страх способны толкнуть человека. Жан-Жан инстинктивно отступил на шаг, ожидая действия со стороны директора по кадрам.

Тот откашлялся. Прочистив горло со звуком электрического моторчика, он начал речь, явно приготовленную заранее.

— Послушайте, давайте не будем лицемерить, вы знаете правила, я знаю правила, мы все под ними расписывались, когда поступили сюда. Мы ничего не имеем против того факта… (тут Жан-Жану показалось, что он теряет нить)… что вы близки. Но такая связь, как ваша, — это слишком. Это подвергает опасности работу магазина и отношения с клиентурой.

Жан-Жан не понял смысла последней фразы. Но выстроить гипотезы ему не дал голос Мартины.

— Мы не сделали ничего плохого. И на работе это никак не отразится!

У нее был легкий экзотический акцент, должно быть, от родителей из Кабо-Верде и от жизни бок о бок с пестрым населением квартала.

— Нет! Отразится! — строго сказал директор по кадрам.

Он кивнул старшему кассиру, который как будто понял и включил маленький фильм, украденный Жан-Жаном.

Глаза Мартины наполнились слезами. Жак Ширак повернулся к Жан-Жану, и тот почувствовал, что краснеет.

— Эти кадры были сняты нашим секьюрити меньше четверти часа назад. Мало того что это происходит на вашем рабочем месте, вы вдобавок ставите в неловкое положение почтенную даму, которая ждет, когда вы закончите.

Директор по кадрам выдержал паузу, чтобы Мартина и Жак Ширак досмотрели запись, и заключил:

— Будет лучше для всех, если вы подадите заявления об уходе.

Вероятно, у Мартины и Жака Ширака в этот момент прошла перед глазами вся их жизнь на службе торгового центра: как они много лет работали по «гибкому» графику, вставали чуть свет, часами ворочали ящики в подсобках, часами расставляли продукты на прилавках, видели перед собой череду спешащих покупателей, миллионы и миллионы, так мало улыбок, так много презрения. И эти обеденные перерывы, которые всегда кончались так быстро, и эти паузы на четверть часа, когда только и можно, что полистать «Closer» или «Вуаси», и эти вечера, когда все болит и ломит и кажется, что вместо мозга в голове оголенный электрический провод, а сколько потерянных часов, когда бесноватые менеджеры под белесым неоновым светом распространялись на производственных совещаниях по «повышению уровня» о развитии гаммы средств ухода за туалетом, заливались соловьями о степени пропитываемости влажной туалетной бумаги, забивали головы сортами злаковых хлопьев и держали героические речи конкистадоров об уходе за полостью рта. Наверняка все это пронеслось перед глазами Мартины и Жака Ширака, и наверняка Мартине и Жаку Шираку показалось, будто им говорят, вот так, в лоб, без предисловий, что их жизнь прошла зря и их вполне могли бы приговорить к смерти двадцать лет назад, это бы ничего не изменило.

Это было бы даже к лучшему.

Жан-Жан, конечно, не знал, что происходило в их головах, но именно в этот момент его день, начавшийся не лучшим образом, окончательно обернулся катастрофой.

Жак Ширак ничего не сказал. Ни слова. Ни звука. Даже ни вздоха. Он молча шагнул к директору по кадрам, решительный, как авианосец на Босфоре, и одной рукой схватил его за горло.

Директор по кадрам тоже не издал ни звука. Но лицо его стало густо-красным, а потом сразу густо-фиолетовым. Его руки отчаянно цеплялись за локти Жака Ширака, которые выглядели достаточно крепкими, чтобы сто раз отжаться.

Несколько секунд продолжалась эта ситуация, единственным исходом которой казалась смерть директора по кадрам, но тут на штурм Жака Ширака бросился старший кассир. Оттуда, где стоял Жан-Жан, казалось, будто маленький ребенок пытается забраться на грузовик-цистерну, и Жак Ширак свободной рукой ухватил старшего кассира за шею; тот тоже не издал ни звука, и лицо его так же быстро сменило цвет на красный и фиолетовый.

Жан-Жан оцепенел. Мартина тоже. Потом из глубины его сознания всплыл четкий приказ. Он выхватил маленький тазер, которым никогда не пользовался, и направил его на Жака Ширака.

— Прекрати! — крикнул он и сам не узнал своего голоса.

Жак Ширак посмотрел ему в глаза, вложив в свой взгляд невербальное послание, говорившее, что ему плевать на пятьдесят тысяч вольт, которые он может получить, и что он твердо намерен завершить начатое.

Жан-Жан уже готов был нажать на спуск, но тут на него бросилась Мартина.

В полной панике она плакала и одновременно била его кулаками.

И тазер выстрелил.

Две крошечные иглы вылетели из ствола на скорости пятьдесят метров в секунду и вонзились одна в руку, другая в шею Мартины Лавердюр, выплеснув при соприкосновении всю свою электрическую энергию.

Не вскрикнув, она упала на пол и сильно ударилась головой об угол стеклянного столика модели «Гранос» из «Икеи».

Упала и больше не двигалась.

Совсем.

Жак Ширак Усумо, видевший всю сцену, выпустил старшего кассира и директора по кадрам и склонился над телом Мартины. Оттуда, где стоял Жан-Жан, ему было видно пятнышко почти черной крови, расплывавшееся на голове кассирши и вскоре растекшееся по линолеуму «под дымчатый камень». Он глупо понадеялся, что Жак Ширак этого не заметит.

Но он заметил.

Он нагнулся ниже.

Погрузил пальцы в темно-красную жидкость и произнес одно слово на непонятном языке, должно быть, всплывшее из далекого детства.

Это слово пахло бедой и отчаянием.

Но это слово пахло еще и ненавистью.

Он выпрямился, шагнул к Жан-Жану и, как прежде старшего кассира и директора по кадрам, схватил его за горло. Жан-Жан почувствовал себя словно в тесной квартирке, где разом отключили газ и электричество.

Полная темнота.

Жан-Жан всегда верил в легенду о том, что перед глазами умирающего проносится в одну секунду вся его жизнь, но сейчас он убедился, что ничего подобного. Умирать было темно, холодно и ужасно больно. Ослепленный недостатком кислорода, он все же отчетливо почувствовал, что не касается ногами пола и невольно восхитился феноменальной силищей Жака Ширака.

Потом он упал на пол, и воздух ворвался в его легкие. Дрожа, он с трудом встал на четвереньки и сквозь мельтешащие перед глазами черные пятна разглядел Жака Ширака Усумо, который покидал кабинет директора по кадрам. Над головой звучал голос старшего кассира:

— Да вставайте же, наконец…

Жан-Жан мало-помалу пришел в себя. И, придя в себя, ощутил боль в шее, побывавшей в промышленных тисках.

Рядом с ним директор по кадрам еще держал в руках тяжелую стеклянную пепельницу: ей он ударил в лицо Жака Ширака Усумо, который после этого ретировался.

Все трое теперь стояли посреди того, что осталось от кабинета, а у их ног лежало безжизненное тело Мартины Лавердюр.

— Не может быть, ну и дура, черт побери! — воскликнул директор по кадрам.

— Есть и хорошая сторона, она ведь все равно что уволилась, верно? — заметил старший кассир.

— Да, но есть и плохая сторона, придется заполнять кучу бумаг.

Выслушав до конца рассказ Жан-Жана, Марианна подумала немного и заявила:

— Как бы то ни было, ты здесь ни при чем. Это несчастный случай. И есть два свидетеля.

Жан-Жан пожал плечами. Он предпочел бы, чтобы его спросили, как он себя чувствует, не достала ли его до печенок эта бессмысленная жестокость и не будет ли разбитая голова бедной запуганной женщины преследовать его в ночных кошмарах. Марианна провела рукой по лбу и села в кресло, имитацию Ле Корбюзье, которое она купила в прошлом году и считала внешним признаком социального успеха.

— Как же у меня болит голова.

Жан-Жан понял, что разговор окончен и Марианна вернулась к по-настоящему важным вещам, сиречь к Марианне.

Он, однако, не мог выбросить из головы образ Мартины Лавердюр, когда она бросилась на него. В действительности все произошло очень быстро, но в его памяти прокручивалось медленным слайд-шоу, под которое его мозг рефлекторно подложил драматическую музыку.

«Я убил человека», — подумал он. И отчетливо понял, что больше никогда не будет прежним. Понял, что это останется в нем невидимым шрамом и даже что однажды ему придется держать ответ.

Он стоял, рассеянно глядя на вид, открывавшийся с его восьмого этажа: сгущались сумерки над многоквартирными домами, почти такими же, как его дом, где люди проводили вечера, почти такие же, как его вечер. А чуть дальше торговые центры и гипермаркеты включили миллионы светящихся трубок, и гигантские буквы, образующие названия торговых сетей, замигали на фоне черного неба.

— А ты не спросишь, как прошел день у меня? — сказала Марианна.

Жан-Жан содрогнулся. Этот тон он знал наизусть. Это был тон Марианны после скверного дня, когда на нее орали мужики в закупочном центре. Это был тон Марианны, нарывающейся на ссору, потому что для нее это единственный способ дать выход накопившимся за день отрицательным эмоциям. Это был тон Марианны — зеленой мамбы, которой срочно требуется жертва.

— Что-нибудь случилось?

— Слушай, ты поздно спохватился. Звучит так фальшиво, что хочется расквасить тебе физиономию.

Жан-Жану очень хотелось избежать стычки. Он попробовал отвлекающий маневр, который иногда срабатывал:

— Ты не голодна? Я принес тайскую еду. Ты говорила, что тебе хочется чего-нибудь азиатского.

Марианна обернулась и устремила на него острый взгляд своих желтоватых глаз, и он понял, что никуда не денется.

— Я ненавижу, когда ты говоришь со мной таким тоном. Я не инвалид!

— Я просто хотел за тобой поухаживать.

— «Просто хотел поухаживать», — передразнила она. — Ты хоть понимаешь, до чего лицемерен?

Жан-Жан попытался предпринять стратегическое отступление в кухню. Он вынул замороженное тайское блюдо из картонной упаковки. Оно было коричневого, довольно неаппетитного цвета, в зеленых и оранжевых крапинках кусочков моркови и перца, сидевших в нем, как самородки в породе. В инструкции было написано: «10 минут, режим 60 ватт». Заурчала микроволновая печь.

Жан-Жан сам не мог бы объяснить, почему работающие микроволновки его всегда успокаивали. Приглушенный свет, вращающийся поднос, тихое потрескиванье молекул быстро разогревающейся пищи… Должно быть, это было связано с ранним детством.

Так он стоял в кухне, разогревая тайское блюдо с непроизносимым названием, и думал краешком сознания, где же эта замороженная глыба была создана. Вероятно, на безупречно отлаженном заводе где-то в Юго-Восточной Азии, являющемся субпоставщиком концерна «Крафт Фудс», а стало быть, компании «Алтриа Труп», той самой, что владеет также кофе «Максвелл», шоколадом «Кот д’Ор», бисквитами «Орео» и табачными изделиями «Филип Моррис». Около двух миллиардов товарооборота. Потом он задумался, где выросла эта морковь: наверно, в теплице другого агропромышленного концерна, работающего с машинами «Санфлауэр», выпущенными «AGCO Corporation». Все было разработано по рецептуре неизвестным тружеником, который, наверно, сейчас, когда Жан-Жан думал обо всем этом, в силу разницы во времени спал рядом с хорошенькой азиаткой. Может быть даже, если ему повезло, он не спал, а занимался любовью с девушкой, гладя ее длинные темные волосы и вдыхая запах амбры. А тем временем эта разработанная глыба была загружена вместе с миллионами других на один из огромных контейнеровозов компании «EverGreen Marine» или «Møller-Maersk», бороздила океаны много дней и ночей, качаясь на волнах, потом ее выгрузили, перегрузили, везли в грузовике-рефрежираторе, сдали на склад, и, наконец, она заняла место в холодильниках торгового центра, все с благословения банковского сектора, страховой компании и службы НДС.

На этой стадии своих размышлений Жан-Жан сказал себе, что мир слишком сложен, чтобы понять, что, собственно, ты разогреваешь десять минут при шестидесяти ваттах, и тут его грубо схватили сзади за волосы. Он понял, что маневр стратегического отступления в кухню не удался и вечер пройдет в непосредственной близости к аду.

Ему чудом удалось освободиться от хватки, он повернулся, больно ударившись об угол кухонного стола модели «Беквэм», который всегда терпеть не мог, и оказался лицом к лицу с Марианной.

Она была бледна. Глаза сузились от гнева и превратились в два крошечных игольных ушка.

Было бы преувеличением сказать, что Жан-Жан привык к приступам ярости своей жены, но с годами он набрался достаточно опыта, чтобы переживать их относительно без потерь, и уравнение было простым: он был слабее Марианны физически и морально и, не в пример ей, никогда не умел так срываться с тормозов, чтобы стать «способным на все».

А значит, ему оставалось только бегство.

И тут надо было полагаться на быстроту своих ног: сколько раз он не успевал добраться до входной двери и общего коридора, куда Марианна никогда бы за ним не последовала?

Семейная сцена на людях — увольте, это для четвертого мира.

И это глубокое убеждение, прочно укоренившееся в мозгу Марианны, было ее слабым местом.

А убеждение, что бегство требует жесткого графика, было сильной стороной Жан-Жана.

Прошло несколько секунд. Медленных и белых, как снег.

Потом микроволновка мелодично звякнула.

Мелодично, но достаточно неожиданно, чтобы отвлечь внимание Марианны.

Жан-Жан метнулся, едва увернувшись от рук, уже потянувшихся его схватить. Четыре прыжка — и он был у двери.

Куда пойдет, он не знал. Наверно, как обычно: попетляет на машине по пустым улицам квартала, может быть, сходит в кино, но фильма почти не увидит, так высок будет уровень адреналина после ссоры. Потом припаркуется у дома. Будет ждать, выключив зажигание, поймав на авторадио какую-нибудь музыку и рекламу. Наконец, когда будет уже достаточно поздно, чтобы надеяться, что Марианна уснула или слишком устала для второго раунда, он вернется домой. А завтра, хоть и вряд ли будет лучше, по крайней мере, улягутся гнев и ярость, оставив после себя лишь каплю обиды, каплю горечи, много грусти и изрядную дозу отчаяния.

В общем, депрессию по полной программе он будет носить на себе, как тяжелый мешок весь следующий день на работе, и мало-помалу мешок опустошится сам собой до следующей сцены.

Когда он открывал дверь, его мозг перечислял все необходимое: куртка, ключи, бумажник, мобильный телефон (как знать). Все это он ухватил одним движением.

И застыл на месте.

Перед ним, за открытой дверью, стояла женщина.

Красивая женщина.

Очень красивая.

Жан-Жан держал вещи комом в правой руке, а левой держался за дверную ручку.

За его спиной Марианна тоже застыла.

— Я не вовремя? — спросила красавица.

— Я собирался выйти, — выдохнул Жан-Жан.

— Мы собирались ужинать, — поправила Марианна за его спиной.

Красавица улыбнулась очень красивой улыбкой и достала из кармана куртки пластиковую карточку с фотографией.

Тоже очень красивой.

С текстом, набранным красными буквами: «Бланш Кастильская Дюбуа. Внутренняя безопасность».

— Я работаю на братьев Эйхман. Мы можем поговорить?

Братья Эйхман, Карл и Тео, были живыми легендами.

Братья Эйхман… За полвека они сумели превратить семейную бакалейную лавочку в городишке Хальтерн-ам-Зе на севере Рейнской области в империю мирового масштаба. Если вдуматься, они достигли этого довольно просто, путем абсолютного соблюдения принципов сетевой торговли, недопущения никаких лишних расходов и стратегии постоянного напряжения для всех служащих, от руководителей среднего звена до кассирш. За полвека братья Эйхман, начав практически с нуля, как-то незаметно выросли до второго или третьего места в шкале мировых состояний, но если другие миллиардеры жили в роскоши и купались в золоте напоказ, то братья Эйхман придерживались строгого аскетизма, по сравнению с которым Блаженный Августин показался бы русским гулякой на Лазурном Берегу. Рассказывали, что первым делом, войдя в комнату, они гасят свет, чтобы посмотреть, можно ли без него обойтись. Карл и Тео… В шестидесятых годах они отпечатали несколько тонн бланков для писем на дешевой бумаге, полученной бонусом при заказе упаковочных мешков, и пользовались ею так экономно, что, когда они оказывали кому-то честь послать письмо, адресат получал его на пожелтевшей бумаге, издававшей отчетливый запах плесени. В семидесятые, когда крайне левые в Германии еще мечтали о революции, Карла похитила группа террористов, вдохновленная примером «Фракции Красной Армии»[15]. Тео получил фалангу пальца и требование несоразмерного выкупа, который заплатил. В следующем году братьям Эйхман удалось вычесть сумму выкупа из своей налоговой декларации под тем предлогом, что это были «профессиональные расходы».

Со временем братья Эйхман стали настолько могущественны, что сумели заставить производителей наносить штрих-коды со всех сторон упаковки, чтобы кассирши не теряли времени, отыскивая их, а сразу подносили к сканеру. За исключением их короткой биографии, которую можно было найти в Википедии, и нескольких анекдотов, передававшихся из уст в уста, в подлинности которых никто не был на сто процентов уверен, о Карле и Тео не знали почти ничего. Они по-прежнему жили в Германии, в своих родных краях, но где именно и как? Это оставалось тайной. Их лица работники торгового центра знали по одной фотографии, сделанной тридцать лет назад и вывешенной на виду в мужских и женских раздевалках: Карл и Тео, невыразительные, как два дубовых пня, в строгих костюмах, позировали на фоне голубоватой стены, а над головами у них красовалась большими буквами знаменитая фраза Бернардо Трухильо: «Богатые любят низкие цены, бедные в них нуждаются».

Предприятие масштаба братьев Эйхман, на манер супердержавы с налетом автократии, требовало изрядной инфраструктуры, и в этой инфраструктуре работало изрядное количество людей в изрядном количестве офисов, и все эти люди во всех этих офисах предполагали целую иерархию, столь же сложную, как нервная система, которую непосвященный затруднился бы понять: так много было векторов власти, вертикальных, горизонтальных, иногда двусторонних, что схема управления походила на густой лес, в который едва проникает дневной свет. В конечном счете ясно было только одно: верхний ярус этого леса занимали Карл и Тео, выше не было ничего, никакой другой власти, никакого другого закона, никакого другого Бога. Небо над ними было пустым.

Все государства, в которых раскинулась сеть торговых центров братьев Эйхман, скрепи сердце мирились с этим. Торговые центры процветали на нищете. Чтобы продавать беднякам, они нанимали других бедняков и заставлял и их вкалывать в адском ритме. Это удерживало уровень безработицы на цифрах, которые политики могли считать приемлемыми для своего имиджа, а труженики выматывались так, что, вернувшись домой они вряд ли могли думать о чем-то, кроме ужина из замороженной мусаки, бутылки пива и сна перед телевизором. Таким славным манером поддерживалось спокойствие в обществе. Вообще-то закон был только один: гиперпроизводительность, измеряемая в евро на отработанный час. Этот закон орошал всю нервную систему организации, каждый иерархический уровень, сверху донизу, и каждый уровень подвергался такому давлению, что сам давил на нижний эшелон: региональные директора не давали житья руководителям среднего звена, те директорам магазинов, а те кассиршам.

Другие законы, государственные, были в конечном счете практически не нужны. Они представляли собой что-то вроде обоев на подгнивших стенах. Другие законы в лучшем случае прикрывали трещины.

А когда возникала проблема, ее по мере возможного решали, «не вынося сор из избы», подключая службы с такими экзотическими названиями, как «Синержи и Проэкшен», и руководителей среднего звена с несколько расплывчатыми обязанностями, как-то: «обеспечение безопасности, разрешение конфликтов».

Эти работники и эти службы составляли в действительности именно то, что рано или поздно требуется всякой значительной структуре: маленькую частную военную организацию.

Бланш Кастильская извинилась, что нагрянула «вот так, экспромтом», но дело, объяснила она, срочное: завтра, с началом рабочего дня, документы должны быть представлены юристу, обслуживающему район, чтобы он подтвердил, что ни магазин, никто из его работников, руководителей среднего звена и директоров не несет ответственности за сегодняшний несчастный случай. Это чистая формальность, старший кассир и директор по кадрам уже изложили свою версию фактов, нужно всего лишь, чтобы Жан-Жан издожил свою. Если три версии совпадут, а она ни минуты в этом не сомневается, досье будет полным, и адвокат завтра же днем передаст его следственному судье, который закроет дело, даже не открывая.

Пока Бланш Кастильская Дюбуа пристраивала свой маленький ноутбук на столе в столовой, Жан-Жан с любопытством наблюдал за ней. Впервые он своими глазами видел сотрудника служб «Синержи и Проэкшен». Он был наслышан о них и представлял себе крепких коренастых парней в военной форме, вооруженных пистолетами-пулеметами из композитных материалов, ребят, поднаторевших во всевозможных операциях «по обеспечению безопасности», когда речь шла, например, о магазинах, которые братья Эйхман открывали в странах, находящихся более или менее в состоянии войны, от Ближнего Востока до Кавказа, или об охране грузовиков с фуагра, двигавшихся с Юга на Север к новогодним праздникам.

Экран ноутбука Бланш Кастильской освещал ее лицо странным голубоватым светом. Жан-Жан почувствовал, как внутри у него что-то ёкнуло, и череда картин, достойных рекламы шампуня, проплыла перед глазами: он и Бланш Кастильская скачут по лесу на белых лошадях и смеются, он и Бланш Кастильская пьют белое вино на тиковой террасе южноафриканского отеля, он и Бланш Кастильская вместе принимают ванну в окружении шелковых покрывал и ароматических свечей, он и Бланш Кастильская на яхте в Индийском океане…

— Вы можете изложить мне как можно подробнее, что в точности произошло? — спросила молодая женщина.

Жан-Жан почувствовал, что краснеет. Картины, стоявшие в его голове, разлетелись, как стайка испуганных птичек. Он покосился на Марианну, которая упрятала подальше свои токсины и, похоже, снова надела маску образцовой супруги. Но этому внешнему спокойствию нельзя было доверять, и он это знал. Он знал, что Марианна ненавидит женщин еще пуще, чем мужчин, что она ненавидит женщин у себя дома, а больше всего ненавидит женщин, красивых, как Бланш Кастильская. Но знал Жан-Жан и то, что Марианна будет сидеть в своем углу, копить яд и держать все напряжение внутри, пока Бланш Кастильская здесь.

Марианна не любила свидетелей.

Жан Жан рассказал обо всем, что произошло. О камерах над овощиым отделом Жака Ширака Усумо, о камере над кассой Мартины Лавердюр, о вызове в кабинет директора по кадрам, о том, как Мартина Лавердюр бросилась на него, как он почти невольно разрядил тазер и как она упала и совершенно случайно ударилась головой об угол столика модели «Гранос» из «Икеи».

Пока он говорил, Бланш Кастильская быстро-быстро стучала пальцами по клавиатуре ноутбука. Под конец она кивнула, как будто все, что рассказал Жан-Жан, ее вполне устраивало, сохранила что-то на маленькую флешку и закрыла ноутбук.

Жан-Жан решил, что Бланш Кастильская закончила, но она не двинулась с места. Она как будто искала слова и наконец произнесла:

— Я должна сказать вам еще одну вещь.

— Да?

Жан-Жан спросил себя, заметила ли она его беспокойство. Она была здесь уже довольно долго, а Марианна так и сидела смирно в углу. Жан-Жан на расстоянии чувствовал нервозность жены, она обжигала ему лицо, как инфракрасные лучи.

— Эта женщина, которую… Эта женщина, которая умерла сегодня утром… У нее были дети…

Жан-Жан не нашелся что ответить, и ограничился гримасой, совместив в ней тот факт, что жизнь — паскудная штука, и свои искренние соболезнования. Бланш Кастильская отмахнулась от его рефлексий движением руки.

— Я хочу сказать, что… В общем… Вы слышали о налете на бронированный фургон несколько дней назад на севере?

Жан-Жан кивнул. Разумеется, он об этом слышал. Кровавое донельзя побоище, размытые кадры которого, снятые камерами видеонаблюдения, уже крутили на ютубе. Говорили, что директор торгового центра послал братьям Эйхман письмо с извинениями. Жест чистого отчаяния, потому что письма с извинениями братья Эйхман любили примерно как дохлую муху в чашке кофе. Любили они цифры, выстроенные ровненько в ряд в таблицах Excel, любили бухгалтерию, которую можно резюмировать одним словом «прирост», а не любили ошибок, потерь и, наверно, еще больше не любили, когда эти ошибки и потери сопровождались дурацкими извинениями. Этот директор наверняка был уже уволен, и пусть логика и здравый смысл хором вопияли, что он совершенно ни при чем, логика и здравый смысл братьев Эйхман так же хором отвечали, что уволить кого-то ничего не стоит, что это поддерживает коэффициент текучести на должном уровне и позволяет держать давление, а давление препятствует повышению зарплат.

Все в прибыль…

— Так вот, этот налет совершили дети той женщины, которая умерла сегодня утром, — сказала Бланш Кастильская.

Мозг Жан-Жана пытался связать одно с другим, но безуспешно. Он не понимал, какой должен сделать вывод.

— Это четыре человека… То есть не совсем… Они скорее волки… В общем, нечто среднее…

— Мартина Лавердюр взломала генетический код? — ахнул Жан-Жан.

Это его очень удивило, он плохо представлял себе, как тихая кассирша обратилась бы к биохакеру, чтобы тот поковырялся в ее матке и еще Бог весть где. Ну ладно, понятно, иногда женщина так сильно хочет ребенка… Впрочем, такие истории случаются часто.

Бланш Кастильская продолжала уже более внятно:

— Да. Но проблема не в этом. Проблема в том, что они опасны.

— Их не арестовали?

— Нет.

— Почему?

Бланш Кастильская аккуратно переменила позу.

— Я не знаю… Страховые компании заплатили семьям жертв, они же возместили убытки братьям Эйхман, для страховых компаний это реклама, и это успокоило и семьи, и братьев Эйхман, и полицию… Ну вот, полиция… Никто ничего с нее в этой ситуации не спрашивает, где искать, она толком не знает и вряд ли горит желанием воевать… у нее другие дела.

— Ублюдки эти легавые… Просто невероятно! — раздался голос из угла.

Бланш Кастильская посмотрела на Марианну. Словно отвечая ей, она открыла ноутбук и что-то быстро набрала.

— Смотрите! — сказала она.

Марианна вышла из темного угла, где так надолго затаилась, и подошла к столу, напустив на себя свой коронный надменный вид отраслевого менеджера, привыкшего помыкать своей командой силовыми методами. Она наклонилась через плечо Бланш Кастильской. Жан-Жан испугался, что она укусит ее в яремную вену, он знал, что ей наверняка этого хочется и она сдерживается ценой нечеловеческих усилий. В своем роде воли ей было не занимать. Жан-Жан тоже обошел стол, чтобы посмотреть на экран.

Это была крупнозернистая фотография, сделанная телеобъективом и увеличенная цифровым зумом компьютерной программы. Четыре массивные фигуры, четыре волка развалились в креслах в убогой гостиной. Бурый, черный, серый и белый. Жан-Жан вздрогнул, сам не понимая почему. От этих четырех фигур исходило что-то очень и очень угрожающее.

— И все-таки, какая связь с нами? — прошипела Марианна.

— Ну вот… Скажем так, ваш муж… в какой-то мере… стал причиной смерти их матери…

Жан-Жан почувствовал, как липкий ком заворочался в желудке. Этот ком ему не составило труда опознать: это был страх.

— Но вы сказали… что… В общем, это же не я… — пробормотал Жан-Жан.

Бланш Кастильская улыбнулась ему.

— Я знаю… Это не меня вам надо убеждать… Знаете, эти люди мыслят совсем не так, как мы с вами. Я не могу вам сказать, как они отреагируют на смерть матери, есть вероятность, что вообще никак или им не придет в голову искать виноватого, но…

— Откуда у вас эта фотография? Вы вообще кто? Сначала говорите, что пришли подписать бумаги, а потом начинаете стращать нас этими типами… Чего вам надо? — вмешалась Марианна.

Жан-Жан подумал было, что надо попытаться ее угомонить, но не успел он и слова сказать, как Бланш Кастильская подняла руку так властно, что Марианна умолкла с застывшим в глазах удивлением.

— Эту фотографию сделала я. Я работаю глобально. Когда мне поручают какое-то дело, я занимаюсь всеми его аспектами. А утреннее происшествие связано в этими четырьмя волками… Работая глобально, я предвосхищаю проблемы.

Бланш Кастильская встала. Она закончила. Она убрала ноутбук в изящный кожаный чехол. Улыбнулась Жан-Жану и Марианне, та в ответ издала ноту на низких частотах, которая могла означать что угодно, но, во всяком случае, ничего дружелюбного. Бланш Кастильская этого как будто не заметила, еще раз извинилась за беспокойство и направилась к двери.

Жан-Жан последовал за ней. У него немного кружилась голова, и из-за невыносимого напряжения, которое нагнетала Марианна, и из-за вполне реального страха, поселившегося в глубине его существа при виде четырех волков.

А особенно голова кружилась от бархатистого запаха Бланш Кастильской.

Белый помнил, как читал когда-то, что в древнем городе Уре, за двадцать пять веков до Рождества Христова, когда умирал царь, вместе с ним должна была умереть его свита. Недалеко от большого зиккурата, в иссушенных солнцем развалинах кладбища, археологи нашли рядом с телом владыки тела пятидесяти девяти мужчин, девятнадцати женщин и двенадцати быков. За исключением быков, которым перерезали горло, каждый из пятидесяти девяти мертвых мужчин и каждая из девятнадцати мертвых женщин держали в руке маленькую чашу, содержавшую, по всей вероятности, яд.

Белый невольно думал, что это высокий класс.

Белый знал, что в эпоху, в которую ему довелось жить, мало что осталось от тысячелетий духовности, мифологий, религии и философии. Нет, войны не было, не было резни, не было аутодафе или геноцида, людям просто стало наплевать на свою душу, слишком они выматывались на работе и слишком боялись эту работу потерять, попасть в зависимость от жалких социальных пособий и медленно подыхать перед телевизором, питаясь сублимированными супчиками.

Поэтому смерть, вместе со всем, что ей сопутствовало и что было или не было после нее, стала, как все остальное, как закатившийся под раковину косяк, проблемой, решаемой онлайн, на профессиональных сайтах ритуальных услуг. Белый хотел сам всем заняться, больше из чувства ответственности, чем по желанию. Он знал, что Серый будет тянуть резину, Бурый не сумеет даже сравнить ценовые предложения, а Черный… Черный, скорее всего, оторвал бы голову щуплому человечку, который пришел к ним и сидел очень прямо на диване в гостиной, объясняя, как функционирует кремация, и подробно сравнивая разные тарифные планы.

Почти наобум, возможно, потому, что на их интернет-сайте все было особенно ясно и наглядно, Белый позвонил в «Ритуальное агентство Севера», и по телефону ему ответил тот же человек, который «пришел с визитом». Белый не видел смысла в этом визите, все можно было решить по телефону и с помощью кредитной карты, но человек настаивал, утверждая, что «так принято».

«Принято»… Белый подумал, что это «принято» было, наверно, последним призрачным следом коллективных самоубийств в древнем городе Уре, и склонил голову перед этим жалким обрывком духовности.

В тот же день щуплый человечек в слишком широком костюме, с бледным лицом, явно нечувствительный к звериному запаху, сомнительной гигиене и тесноте квартиры четырех волков (но Белый говорил себе, что эта явная нечувствительность была на самом деле отменным владением основами техник продажи), объяснял им мягким голосом, что «резина, пластмасса и украшения» не допускаются, так как «это может создать проблемы при кремации». На вопрос Белого он ответил, что все сделает сам: заберет тело «мадам» из больничного морга, заполнит бумаги и договорится с крематорием. Белому нужно только расписаться здесь и здесь и продиктовать номер своей «Мастеркард».

Организация кремации и всех сопутствующих деталей заняла два дня, и в эти два дня самые неожиданные мысли вдруг полезли в голову Белого…

За тридцать последних лет, с тех пор как они сбежали от соседки-алкоголички, которая сидела с ними, пока их мать тратила свою жизнь за кассой торгового центра, он никогда всерьез о ней не думал. Он знал, что она не раз пыталась связаться с ними. Много лет назад, когда они были еще волчатами и жили в сквоте в подвале «Мокрощелок», кое-как перебиваясь рэкетом за счет редких олухов, упорно ходивших в школу, она пришла к ним, но не знала, что им сказать. Мать стояла в проеме помятой гаражной двери, увязая ногами в грязи, скопившейся темно-серыми сугробами у стен, она открыла рот, но единственным вылетевшим из него звуком было едва слышное: «Дети мои…» Серый вел себя надменно и агрессивно. Сорок кило весу, пятьдесят сантиметров в холке, но он сказал, что им ничего не нужно, что они и так прекрасно живут. Сейчас, со временем, Белому думалось, что те слова Серого были одновременно правдой и неправдой: материально четыре волчонка ни в чем не нуждались, они уже были круче вареных яиц, и ничто в мире людей было им не страшно. Но сейчас Белому думалось и другое, что их детство и отрочество без матери, когда они сами махнули на нее рукой и послали в кассу, когда, позже, не отвечали ни на ее звонки, ни на записочки неуклюжим почерком, где теснились извинения и просьбы дать о себе знать, что все это теперь, когда она умерла, навсегда останется чертовой маленькой занозой в их четырех головах, в которых тягались друг с другом закидоны людей и зверства валков.

Чертовой маленькой занозой, которую невозможно вытащить.

Разве что вызвать какой-нибудь катаклизм.

Разве что найти виноватых и заставить их заплатить, в надежде таким манером избыть горе, чтобы оно забылось, и жизнь для четырех молодых волков стала прежней: просто большим праздником.

После смерти матери три дня назад что-то изменилось. Белый знал, что он один это сознает, Белый знал, что он один видит легкую дымку в таких всегда ясных глазах Бурого, один замечает, что Серый говорит меньше обычного, и один, наконец, чувствует, как глухие и глубокие пульсации безумия Черного становятся еще глуше и еще глубже. А ему, Белому, было просто грустно. Это чувство не посещало его так давно, что казалось, будто это случилось впервые. И эта грусть словно вымывала то, чем он дорожил больше всего на свете, — его жизненную энергию.

А это для Белого было совершенно неприемлемо.

Кремацию назначили на четырнадцать часов, щуплый человечек с бледным лицом позвонил Белому и сказал, что быть надо на полчаса раньше, «на всякий случай». Еще человечек спросил, надо ли ему разослать приглашения. Белый отказался, он не хотел никого видеть, к тому же, кроме этого здоровенного негра, к которому не испытывал ровным счетом никаких чувств, ничего о жизни матери не знал.

Белый, Бурый, Серый и Черный, небывалое дело, явились вовремя, почти чистые, почти нарядные в костюмах от Эмпорио Армани, одного размера и одного цвета «Ebony Black», которые Бурый купил накануне. Небо было цвета оксидированного металла с бледно-голубыми прорехами там и сям. Это были последние вздохи лета, осень уже близко со своим рационом опавших листьев и сушеных фруктов. Белый и его грусть стояли, прислонившись к «Пежо-505», машине Серого. «Семейная» модель 1985 года, бесконечно безобразная, ядовито-оранжевая, она имела большое преимущество: два ряда задних сидений.

Можно расположиться вольготно.

Серый, Черный и Бурый сидели внутри и молча ждали дальнейших событий.

Щуплый бледный человечек из «Ритуального агентства Севера», похожий на нездоровый тахион, возник как будто из ниоткуда. На лице его застыло странное выражение, в котором продуманно смешались сочувствие, печаль и профессиональная солидность. Он еще раз, с непринужденностью, которая достигается привычкой, принес молодым валкам свои соболезнования и пригласил следовать за ним. Все происходило в чистеньком парке, где одетые в темное семьи ждали своей очереди у двух крематориев, небольших, совершенно одинаковых зданий, архитектурный стиль которых как будто колебался между функциональной строгостью и неоклассическим кичем, не зная, на чем остановиться.

Над каждым из них высокая труба выпускала робкую струйку серого дыма.

— Кто-нибудь из вас приготовил речь? — спросил человечек.

Белый отрицательно покачал головой. Речи — это было не в их духе.

— Я… Я написал речь! — прозвучал голос Черного, похожий на камнепад в мраморном карьере.

Белый обернулся. Черный, очень прямой в костюме от Армани, показался ему комическим глюком, из тех, что посещали его порой в разгар кислотного прихода.

А тот факт, что Черный вдобавок держал в негнущейся от нервного напряжения лапе сложенный вчетверо лист бумаги, был уже из области чистой фантастики. Белый даже не знал, что его брат удосужился научиться писать.

Бурый и Серый ничего не сказали. Белый тоже. Никому не пришло бы в голову помешать Черному в чем бы то ни было.

— Хорошо, — кивнул человечек, — уже пора.

Белый, Серый, Бурый и Черный вошли в крематорий. Гроб матери, светлая и недорогая модель из целлюлозного волокна, возвышался напротив жерла печи на четырех алюминиевых ножках. Во второй раз за день Белый возненавидел свою эпоху. Серый пихнул его локтем.

— Смотри, кто пришел.

Белый узнал высокую фигуру Жака Ширака Усумо. Он повернулся к ним. Ссадина на его щеке заживала под толстой повязкой. Глаза были красные и распухшие, как будто он много плакал.

В глубокой тишине четыре молодых волка уселись в первом ряду. Щуплый бледный человечек сел рядом с Белым.

Распорядитель крематория чинно вошел через боковую дверь. Белый подумал, что это у него, наверно, двадцатая церемония за день и еще столько же таких осталось на после обеда.

— Вашему брату пора произнести речь, — сказал щуплый бледный человечек.

Белый сделал знак Черному. Черный поднялся, напряженный донельзя. Если бы не густая черная шерсть, наверняка было бы видно, как пульсирует артерия на лбу. Походкой автомата, как будто у него вдруг заболели все двигательные мышцы, он направился к пюпитру, за которым стоял распорядитель крематория.

Белый на минуту испугался, что Черный вдруг бросится на беднягу и вырвет у него сердце, просто так, повинуясь порыву, из-за блика, из-за сквозняка, из-за дурного вкуса во рту. Распорядитель, должно быть, почувствовал то же самое и осторожно посторонился, уступая место большой темной массе Черного.

Черный достал из кармана сложенный вчетверо листок. Белому с его места было видно, что листок дрожит.

Черный откашлялся и начал свою речь.

После ухода Бланш Кастильской ссора все-таки состоялась. По обыкновению жесткая и шероховатая, как пемза. Жан-Жан перетерпел ее, как мог. Подобно Мохаммеду Али в легендарном поединке с Джо Фрейзером, он держал защиту, оказывал минимум сопротивления и только вяло отступал к канатам, ожидая, когда противник утомится.

И, подобно Джо Фрейзеру, Марианна тоже, в конце концов, утомилась. Как это часто бывало, ее ярость сменилась непроницаемо надутой миной, а затем беспокойным сном. Жан-Жан, в нокауте, но живой, лег на диване в гостиной. Он уснул сном раненого в бою, сном, глубоким, как океанская впадина, сном, похожим на сломанный телевизор, без малейшего звука и без малейшей картинки.

Проснувшись, он увидел фигуру Марианны в строгом костюме, она покидала квартиру, отправляясь на очередное совещание. Психику жены он знал как свои пять пальцев: когда они встретятся вечером, она забудет эту ссору или притворится, что забыла, как притворяются, будто не замечают ляпсуса в разговоре, как если бы в их истории это было сущей мелочью.

Жан-Жан встал. Перед уходом на работу он удостоверился, что на лице не осталось отметин, и день начался.

День был странный, во рту стоял вкус черной краски, а в голове размытый образ лица Бланш Кастильской, склонившегося к ноутбуку. Жан-Жан закусил изнутри щеку: черт возьми, эта девушка ему по-настоящему нравилась.

Жан-Жан снял камеры над кассой и овощным отделом. Преемница Мартины Лавердюр оказалось тощей, совсем молоденькой девушкой с цветом лица, говорившим о том, что она выросла под голубоватым светом неоновых ламп. Кассирша постарше с безнадежным выражением морского животного в бассейне аквапарка объясняла ей азы ремесла. Они посматривали на него, ничего не говоря, и Жан-Жан не смог бы сказать, то ли им плевать на все, то ли они просто не в курсе случившегося. Директор по кадрам и старший кассир вышли на работу с ортопедическими повязками на шее. Как две раненые птицы, они весь день хоронились в своих кабинетах. Жан-Жан видел их лишь мельком, но успел узнать, что звонила секретарша следственного судьи и сообщила, что дело закрыто. Полицейские уже побывали в квартире Жака Ширака Усумо, но никого там не нашли. Для проформы директор по кадрам заполнил бумаги об увольнении за грубое нарушение трудовой дисциплины и попросил кадровое агентство найти замену.

Это был конец истории.

Приключение первого уровня по шкале анекдотов, которые заносятся каждый год в летопись торгового центра, от кражи с прилавка до обрушения пирамиды коробок с хлопьями.

Вечером Жан-Жан пришел домой и встретился с Марианной.

Он не смог бы сказать, в каком она была настроении.

Возможно, в хорошем.

Но он бы за это не поручился.

Марианна напомнила ему, что ее родители ждут их к ужину. Жан-Жан не помнил, чтобы она ему об этом говорила, но не стал заострять.

По большому счету ему было без разницы.

Он принял душ, оделся в строгой, с легким налетом дороговизны манере, которая нравилась Марианне, и они отправились в путь.

Они поехали на машине Марианны, мощном немецком седане, полученном ею в качестве бонуса в тот год, когда ей удалось убедить коммерческого директора одного из крупнейших закупочных центров подписать контракт на всю гамму «традиционного хлеба». По дороге почти не разговаривали. Девять динамиков музыкального центра «Blaupunkt» играли музыку по выбору Марианны из ее айпада: девушка с пронзительно-кислым голосом пела о любовном разрыве, который, похоже, не был для нее такой уж трагедией. Образ Бланш Кастильской вновь всплыл на поверхность памяти Жан-Жана.

Когда Жан-Жан в сотый раз готовился подвести итоги своей жизни, оказалось, что Марианна уже паркуется у дома родителей.

Им открыла девушка, маленькая и сухощавая, с темной, как тиковая доска, кожей. Жан-Жан задумался, сколько же может стоить держать домашнюю прислугу, но сказал себе, что Марианна выбрала этот вариант для своих родителей наверняка потому, что это обходилось дешевле, чем два места в «доме для престарелых и зависимых людей».

Для проформы Марианна спросила, «все ли в порядке». Крошка сказала, что «мадам закапризничала в начале недели, приходил доктор, прописал побольше ривастигмина, теперь все хорошо…».

Они прошли в гостиную. Анри и Симона, родители Марианны, похожие на два стареньких фикуса, молча сидели на бордовом диване, покрытом собачьей шерстью. На столе темного дуба ждали неизвестно кого две пустые тарелки.

Если не считать фотографии, напечатанной на полотнище метр сорок на девяносто и занимавшей почти всю дальнюю стену так самодовольно, как если бы речь шла о репродукции Боттичелли, вся обстановка дышала конформизмом.

Отец Марианны поднял на них желтоватые глаза и как будто глубоко задумался. Потом попытался улыбнуться.

— Вы директор? — спросил он.

Жан-Жан открыл рот, чтобы ответить, но старик уже углубился в созерцание невидимого дефекта на потертом ковре. Марианна села на свое обычное место, напротив родителей, которые не покидали дивана без крайней необходимости. Жан-Жан, как всегда, сел напротив нее, спиной к родителям, лицом к фотографии.

За его спиной мать Марианны кашлянула. Словно камешки зашуршали в прибое. Жан-Жан вздрогнул. Он невольно смотрел на фотографию: на первый взгляд на ней была запечатлена просто толпа. По верху шла надпись золотыми буквами: «Kylie Sparxxx — Erotic Festival Show and Market — Warsaw».

Если всмотреться, в центре самой освещенной точки кадра, той точки, к которой как будто стекалась вся толпа, можно было отчетливо разглядеть лежащую на спине женщину с широко раскинутыми ногами и мужчину, одетого в одну только футболку с номером 418, почти лежащего на ней. А за номером 418, стиснутая со всех сторон толпой фотографов, зрителей, секьюрити в черных блейзерах, целая колонна мужчин, тоже в одних футболках с номерами, ждала своей очереди, и те, что были уже близко, старательно мастурбировали, чтобы быть готовыми, когда придет их черед.

Семьсот восемьдесят два мужчины за двенадцать часов — такой перфоманс Кайли Спаркс с тремя иксами, будущая мать Марианны, осуществила полвека назад.

В тот же вечер пятьдесят лет назад, когда польская зима покрыла Вислу пятидесятисантиметровым слоем льда, она встретила номер пятьсот тридцать четыре — будущего отца Марианны.

Он специально приехал из городка на севере Франции. Официальный сайт www.lovekyliesparxxx.com, на котором он имел золотую карту (и мог смотреть в этом качестве озорные скетчи за двадцать евро в квартал), уже несколько недель предлагал льготные билеты. Он сел в автобус и ехал всю ночь по обледеневшим дорогам. В Варшаве он активировал золотую карту, чтобы внести свое имя, с небольшим опозданием, в список участников.

Продолжение было более классическим… Вернувшись домой с воспоминанием, изгрызшим ему мозг, словно бешеная белка, о нескольких влажных минутах, проведенных в лоне Симоны Верворт, она же Кайли Спаркс с тремя иксами, Анри Девель, будущий отец Марианны, решился послать ей электронное письмо с благодарностью.

Поскольку из семисот восьмидесяти двух мужчин, которые в тот день кончили ей во влагалище (семьсот), в рот (сорок четыре), на живот (восемь), на волосы и лицо (двадцать пять) и в анус (пять) Анри единственный написал ей, что «Это был один из лучших моментов в моей жизни»…

И поскольку сердце Симоны было в ту пору, как она поведала ему в ответном электронном письме, «раненой птицей, которая прячется в ожидании спасительной руки», дело сладилось.

Они писали друг другу (довольно регулярно, и все их электронные письма были об одном и том же, что они часто думают друг о друге, скучают и, как только появится такая возможность, хотят снова увидеться).

И они увиделись (когда закончилось пребывание Симоны в Польше, где ее удерживал кабальный контракт с «Vivid Entertainment»[16]).

Они открылись друг другу (однажды вечером в ресторане, который Анри стоило большого труда выбрать, потому что он хотел, чтобы заведение не было ни слишком шумным, ни слишком интимным, ни слишком дорогим, ни слишком дешевым, ни слишком китайским, ни слишком итальянским, ни слишком французским). Он остановился на американском гриль-баре, стены которого были украшены костюмами первопроходцев и внушительной коллекцией банджо. Если не считать одного посетителя, молча поедавшего алое чили, они были одни. Калифорнийское вино, заказанное Анри, помогло им расслабиться. И они открылись друг другу. Анри рассказал, как скучает на посту администратора компании резиновых изделий, основанной его прадедом, фигурой полулегендарной, и как мечтает о жизни, в которой «что-нибудь бы происходило» (он не смог в точности объяснить, что имеет в виду). Симона поведала о желании дать своей карьере «новый толчок путем капитализации своего рекорда» (она не уточнила, как именно).

Слегка покраснев, она предложила Анри проводить ее домой. Жила она в скромной, но уютной квартирке, где стоял сильный запах мясного рагу и чуть более легкий — крема для лица. Они не занимались любовью в ту ночь, у Симоны еще болели микротрещины на гениталиях, результат ее перфоманса, и гинеколог порекомендовал ей несколько недель «воздержаться от активности на нижнем этаже». Они уснули рядом, «без задней мысли», как сказала позже Симона, и пообещали друг другу две вещи: во-первых, теперь, найдя друг друга, больше они не расстанутся. Во-вторых, когда они поселятся вместе, у них будет ребенок, девочка, они назовут ее Марианной и дадут ей все самое лучшее.

Четыре года спустя, накопив денег, Анри и Симона сделали первый подарок Марианне, которая биологически еще не существовала: зачатие in vitro и апгрейд «Хьюлетт-Пакард». А спустя еще годы, в заключение долгой истории, в которой были плюшевые зверушки, куклы Барби, комната, выкрашенная в бледно-розовый, а потом в небесно-голубой цвет, модная одежда, горные лыжи, пони и детские автомобильчики с кожаным сиденьем, они сделали ей наконец самый лучший подарок: степень магистра по маркетингу со специализацией «менеджмент торговых отношений».

Жан-Жан закончил есть, наблюдая за этими двумя стариками, спрятавшимися друг за другом, похожими на два засохших плода на ветке, никому больше не нужных.

Теперь он понимал, какие чувства питал к ним почти с самого начала: он был на них в обиде. Он сознавал, что это чувство абсурдно и не их вина, что Марианна вошла в его жизнь и укоренилась в ней глубоко, как рак костного мозга. Сознавал, что виноват только он сам, что все дело в слабости характера, которая столько раз мешала ему попросту уйти от Марианны.

«Ведь объективно, — спросил он себя, вытирая рот, — что мне мешает?»

И, как бывало каждый раз, тотчас же сам себе ответил: «Страх».

Когда Марианна сказала ему, что пора домой, он кивнул и пошел за пальто.

Голос Черного походил на звук дизельного мотора, мощного, но выработавшего свой потенциал. Он с усилием разбирал слова, им же самим написанные с еще большим усилием, на листке, который он держал теперь перед собой, скомканном и дрожащем.

— Мама умерла… У нас никого больше нет… Мы осиротели… Мне кажется, я стою над пропастью и сейчас упаду… Мне кажется, я уже падаю и буду падать всю жизнь… Я никогда ничего ей не говорил… Я так хотел бы сказать ей хотя бы раз, что… Пусть она отдала нас соседке… Пусть не заботилась о нас… Я любил ее… Пришел человек и сказал нам, что ее убили… У меня как будто содрали кожу… Теперь, когда я тоже умер, я найду убийцу. Мы с братьями найдем убийцу… И убьем его… И съедим его… И убьем всю его семью… И тогда нам станет легче… Вот.

Во вновь наступившей в маленьком крематории тишине Черный вернулся на скамейку к братьям. От эмоций им всегда делалось не по себе. Эмоции Черного были на грани порнографии. Никто из них понятия не имел, что теперь делать, но каждый знал, что слова Черного не были фигурой речи: когда он говорил «убьем», это значило «убьем», а когда говорил «съедим», это значило «съедим».

Гроб из фальшивого светлого дерева, в котором лежало тело Мартины Лавердюр, мягко скользнул к жерлу печи. Сотрудник похоронного агентства убедился, что дверь печи закрыта, и включил музыку, принесенную Белым, — он особо не выбирал, взял первую классику, которая попалась под руку, чтобы было как в кино.

Четыре молодых волка ехали обратно молча. Белого слегка подташнивало. Он устал. Подготовка налета была долгой, и он до сих пор не смог дать своей нервной системе нескольких дней отдыха, в которых она нуждалась. Бурый вел семейный «Пежо-505».

Белый сидел рядом с ним. В зеркальце заднего вида он видел Черного, выглядевшего пугалом в костюме от Армани.

Белый обернулся и посмотрел брату в лицо.

— Мы сделаем это сейчас же… А потом позволим себе отпуск.

Он вложил в эти слова всю братскую теплоту, на какую был способен. Черный поднял на него глаза и кивнул. Рядом с ним Серый, как будто провода соединились в его мозгу, весь подобрался и достал из кармана карточку.

— Большой негр дал мне это. Здесь все: имя типа, его жены, адрес их квартиры, его расписание, даже адрес родителей жены…

— Убьем… Вместе… Быстро… — сказал Черный.

Белый сделал усилие, чтобы не поморщиться. Он ответил:

— Послушай… Мы найдем этого типа… Остальное не важно, тебе не кажется?

Семейный «Пежо-505» ехал на скорости сто тридцать километров в час по плохой дороге. Погода стояла странная, серая, как шифер. В нескольких сотнях метров над ними тяжелые тучи, нагруженные гектолитрами воды, зависли в неподвижности, как будто небо ожидало чего-то, чтобы пролиться дождем.

Крик Черного прозвучал как удар грома. Машина вильнула, но Бурый удержал руль.

— НЕТ!!!!! ВМЕСТЕ!!!!! БЫСТРО!!!!!

Черный стоял на заднем сиденье и, казалось, готов был вонзить когти в глаза Белого. Белый видывал своего брата в ярости и точно знал, что делать.

— Хорошо, — сказал он ласково. — Вместе и быстро.

Черный сел. Больше никто ничего не сказал. Сказать было нечего.

Крупные капли дождя, смешанного с пылью, застучали о ветровое стекло.

Бурый включил дворники.

На обратном пути Жан-Жан и Марианна едва обменялись парой слов. Полил грязноватый дождь. Без всякой на то причины Жан-Жан снова подумал о Бланш Кастильской. Вообще-то Жан-Жан и не переставал о ней думать.

И желание поцеловать долгим поцелуем ее изящные губки становилось час от часу все острее.

Семейный «Пежо-505» долго кружил по улицам, похожим одна на другую. Типичный квартал, в каких четверо молодых волков никогда не бывали. Маленькие коттеджи для пенсионеров среднего класса, домики с садиками, которые давно покинули дети, чтобы влиться в ту или иную категорию «Уровня 3» по данным Национального института статистики и экономических исследований (541а: Секретари и хостес, 543а: Работники бухгалтерских и финансовых служб, 552а: Кассиры в магазинах…).

Было начало вечера, дождь перестал, покрыв, словно слоем лака, трупики качелей, поблескивающих в искусственном свете уличных фонарей.

Четыре молодых волка остановились наконец перед домиком с закрытыми ставнями, из чего Белый сделал вывод, что хозяева уязвимые люди. Старики…

— Что будем делать? — спросил Бурый, не выпуская руля из своих больших рук.

Белый закрыл глаза. Он задался вопросом, что чувствовали Чарльз Уотсон, Патриция Кренуинкел и Сьюзен Аткинс, когда девятого августа 1969-го они припарковали свой «форд» перед домом 10 050 по Сьело-драйв в Беверли-Хиллз, за несколько минут до того, как убили пять человек, в том числе беременную на восьмом месяце Шэрон Тейт. Для этих хиппи, обдолбанных ЛСД, все было, наверно, похоже на сон. Но, вне всякого сомнения, Белый в данный конкретный момент воспринимал то, что должно произойти, как тяжкую и грязную работу. Он покосился на Черного и подавил желание разозлиться на брата.

— Пошли, а потом быстро домой, — сказал он и вышел из машины.

Было не так холодно, как он ожидал. Даже почти тепло. В воздухе витали запахи вареного мяса и хозяйственного мыла… В такой час иначе и быть не могло. Черный рядом с ним, казалось, только ценой мучительных усилий сохранял спокойствие. Четыре молодых волка бесшумно обошли дом. Белый отметил печальное состояние сада, где клумбы выглядели могилами безымянных цветов и громоздился всевозможный хлам еще с тех времен, когда хозяева строили планы: старый трейлер с изъеденным ржавчиной кузовом, садовая мебель с сероватым слоем грязи на белом пластике, доски, как память о строительстве флигеля, давным-давно заброшенном.

— Пройдем здесь, — сказал Серый, указывая на большое французское окно. Белый приник мордой к стеклу. Внутри было не совсем темно. Красный огонек телевизора в спящем режиме и лампочки мультимедийного приемника давали достаточно света, чтобы слой тапетум луцидум, находящийся за сетчаткой глаз, позволял ему видеть так же хорошо, как днем. Быть волком в человеческом обществе — это давало кое-какие преимущества.

— Их двое… Старики… Один спит, другой не может уснуть… Наверно, из-за какой-то фигни в бронхах… — сказал Серый.

Белый кивнул. Он услышал то же самое: один старик спал, другой не мог уснуть, воздух со свистом пробивался в ослабевшие легкие… Гены снабдили его не только ночным видением, но и исключительно чутким слухом. Он где-то читал, что волк может услышать своего собрата за десяток километров и распознать голос отдельного волка в вое целой стаи.

Черный попытался отодвинуть створку французского окна. Рама хрустнула, но не поддалась.

— Заперто, — сказал он.

«Разумеется», — мысленно кивнул Белый и на миг задумался, есть ли в доме сигнализация. Ему совсем не хотелось попасться на такой глупости, успешно осуществив налет века.

Черный обошел его и, взявшись за стык раздвижной двери, просунул когти в узкую щель.

— Сейчас откроем, — сказал он и повел плечами.

Что-то в механизме хрустнуло, и дверь с шипением сдвинулась.

Белый почуял характерный запах стариков: что-то вроде теплой сырости с нотками туалетной воды на спирту и моющих средств с синтетическим цветочным ароматом.

Войдя внутрь, Белый предоставил Черному найти хозяев. Кивком головы он сделал знак Бурому пойти с ним. Простая предосторожность. Серый со скучающим видом опустился на потертый кожаный диван, прикрыв глаза, словно засыпал. Белый на миг задумался, прикидывается ли его брат, сохраняя полное спокойствие, в то время как Черный готовится растерзать двух стариков в нескольких метрах от него, или он вправду спокоен. И Белого кольнули опаска и зависть, когда он сказал себе, что верен второй вариант.

— Смотри, — сказал Серый, показывая на афишу в рамке.

Белый рассмотрел афишу кричащих цветов, сварганенную с помощью допотопного фотошопа.

— Порнушка… — отметил он.

— Прикольно найти такое у стариков, — сказал Серый, потягиваясь.

— Они тоже были молодыми…

— Я не это хочу сказать…

Белый почувствовал легкую агрессивность в голосе брата. Агрессивность, в которой смешались раздражение и самодовольство. Белый вдруг понял, что ему совсем не нравится, каким становится брат: конкурентом в роли «альфа-самца». Белый знал, что это в порядке вещей, даже немного удивлялся, что этого не случилось раньше, но ему это не нравилось. Не нравилось примерно так же, как если бы он заметил проступающие на стенах пятна сырости: эту проблему трудно решить, и она реально угрожает стабильности дома.

— Я хочу сказать, — продолжал Серый, — что всегда можно ожидать сюрпризов, даже если ты постоянно начеку… я хочу сказать, что можно все предусмотреть, но обязательно случится какая-нибудь пакость.

Вернулись Черный с Бурым.

— Готово дело, — сказал Бурый.

— Можем ехать? — спросил Белый.

Черный покачал головой.

— Теперь надо найти остальных.

Белый попытался сосчитать, сколько времени он не спал, и сбился со счета. Ему хотелось покончить с этой хренотенью как можно скорее.

— Найдем остальных… — кивнул он.

Они бесшумно покинули дом, оставив за собой темноту и мертвецов.

Жан-Жан проснулся как от толчка.

Странный сон как будто зацепился за его сознание. В комнате была почти полная темнота. Только легкое фосфоресцирование радиобудильника служило ему ориентиром.

Еще даже не рассвело.

Был час, близкий к сердцу ночи.

Рядом с ним Марианна тихонько шевельнулась.

— Ты слышал? — прошептала она.

Не ожидая ответа, она зажгла лампу у изголовья и села в постели.

— Кто-то есть за дверью.

Жан-Жан прислушался, но тщетно. Его слуху было далеко до змеиной чувствительности Марианны.

Она встала. На ней были лиловые хлопчатобумажные тренировочные штаны и футболка с надписью: «What the fuck, is a Dolce Gabana». Жан-Жан не знал, что ему делать. Тоже встать или ждать в кровати? Он понимал, что за дверью ничего нет. Во всяком случае, ничего враждебного. Может быть, припозднившийся сосед, что-нибудь в этом роде… Но Марианна, с ее напряженной до предела психикой, была склонна к паранойе. Она покинула спальню и тихонько прошла в гостиную.

Поколебавшись несколько минут насчет дальнейших действий, он выбрал полумеру и сел на кровати, поджидая жену с сосредоточенным видом, говорившим: «я встревожен, но сохраняю хладнокровие».

Марианна вернулась в спальню. В руке она держала нож для разделки мяса, который успела прихватить из кухни. Она закрыла дверь и знаком приказала Жан-Жану сидеть тихо.

— Они пытаются отпереть дверь. Ковыряются в замке.

Жан-Жан открыл было рот, чтобы спросить, уверена ли она в том, что говорит, и в эту самую минуту отчетливо услышал, как — клик — щелкнула, открываясь дверь. Он посмотрел на Марианну. Она крепко держала нож на уровне плеча, готовая пустить его в ход. В ее взгляде была невероятная, подлинно военная решимость и ни капли страха.

На долю секунды Жан-Жану подумалось о генных инженерах фирмы «Хьюлетт-Пакард»: они и вправду свое дело знали. Потом, не успев толком понять, что происходит, он увидел, как жена распахнула дверь спальни и метнулась в гостиную с быстротой сорвавшейся резинки.

Все произошло до того быстро, что задним числом Белый так и не смог понять, что это было. Просунув в щель коготь, Бурый взломал замок квартиры убийцы их матери. Все четверо вошли. Белый уловил приятный запах, но природу его определить не мог. Потом он мысленно отметил, что квартира, в которую они проникли, была именно такой, какой у него никогда не будет: со вкусом обставленная, прибранная, чистая и тихая.

На долю секунды, на четверть удара волчьего сердца его внимание привлекло движение. Дверь, находившаяся точно напротив них, приоткрылась, и темная, безмолвная, почти размытая от скорости фигура быстро приближалась к ним.

Его братья тоже ее увидели, и все трое рефлекторно пригнулись. Тень врезалась в Бурого, и тот упал навзничь. Белый увидел, как блеснуло лезвие ножа, описав кривую к его боку. Почти наугад он нанес удар. Передняя лапа попала во что-то мягкое. Тень откатилась к стене, почти тотчас гибким движением вскочила на ноги, отскочила, как мячик, и зигзагом метнулась к ним со скоростью эпилептического смэша.

Он услышал, как пронзительно взвыл Бурый, и запах крови брата наполнил его ноздри.

Серый бросил на него взгляд, в котором читался ясный и неотложный месседж: им надо организоваться. Инстинкт стаи подсказал им встать в круг: Серый, Черный и Белый прижались к трем из четырех стен. Бурый лежал на полу. Белый знал, что он жив, он это чувствовал, но не мог бы сказать, насколько тяжела рана. Тем хуже… С этим придется подождать.

Первым перешел к действию Черный: рыча, он бросился на тень, та увернулась, приблизившись к Серому. Серый достал ее мощным ударом лапы, способным уложить кабана. Белый услышал стон и увидел, как невысокого роста женщина откатилась к дивану, заваленному подушками с фантазийным узором в золотистой гамме. Белый кинулся и схватил женщину за горло. Крепко сжал. Женщина смотрела ему прямо в глаза. Он успел увидеть, что она довольно-таки хорошенькая, но со странным зеленоватым цветом лица. И тут острая боль пронзила руку до самого плеча. Она его укусила. Даже не получив команды мозга, рука, сжимающая шею женщины, судорожно разжалась. Ощущение сильного ожога разлилось от кончиков пальцев до грудины. Горло перехватило, он упал на колени.

Краем глаза он успел увидеть, как женщина побежала в кухню, Серый и Черный бросились следом.

Потом тысячи черных пятен заплясали перед глазами.

Поначалу Жан-Жан был не в состоянии ни о чем думать и сидел, как парализованный, на кровати перед открытой дверью спальни, выходящей в гостиную. Он видел, как Марианна напала на четырех волков, только что взломавших дверь их квартиры. Он знал, на что способна его жена, и никогда не сомневался ни в ее чудовищной физической силе, ни в легкости, с какой инстинкты рептилии могли с ее позволения взять верх над человеческой природой.

Все это он знал, и тем не менее увиденное ужаснуло его не меньше, чем вторжение четырех волков.

Его жена бросилась на них, ранила одного ножом, другого укусила так, что он упал наземь, и убежала в кухню, куда за ней последовали два уцелевших волка.

Жан-Жан попытался переварить свой страх и настроиться на «рациональное мышление». Несколько бесконечных секунд он силился вспомнить тот день, много лет назад, когда психологиня с до смешного напыщенным видом проводила занятие по «управлению стрессом на предприятии». Вспомнив азы, он попытался «визуализировать» страх и дышать в мерном ритме волн горного озера.

Это не сработало.

Или, вернее, сработало, но не так.

Страх никуда не делся.

Хуже того.

Теперь он его вел.

В те несколько мгновений, когда два уцелевших волка бросились вдогонку за Марианной, Жан-Жан пересек гостиную и пулей вылетел из квартиры.

Лимбическая система затопила его организм литрами адреналина, а сознание между тем разрывали эмоции столь же мощные, сколь и противоречивые: сначала, когда он бежал, прыгая через ступеньки, вниз по лестнице, босиком, в трусах и футболке, накатило облегчение, что он унес-таки ноги. Потом на смену облегчению пришли чувство вины и стыд: он ведь оставил жену одну с четырьмя совершенно двинутыми волками, которые, по всей вероятности, оторвут ей руки, ноги и голову. Наконец, чувство вины улетучилось, уступив место странному ощущению хмеля. Так, наверно, чувствует себя муха, чудом выбравшаяся из липучки: ощущение свободы. Марианны больше не было в его жизни. То, на что он так и не осмелился сам, сделают за него четыре волка.

Да, эти четыре зверя сделают это за него, и его захлестнула бурная радость.

Он знал, что это абсолютно противоречит морали.

Он знал, что в ближайшие дни ему придется старательно напускать на себя убитый вид, знал, что коллеги будут к нему суперски добры, что старший кассир и директор по кадрам лично принесут ему соболезнования и скажут, что им «искренне жаль» его жену, что наверняка организуют сбор средств, чтобы оплатить ему несколько дней сверхурочного отпуска… Он все это знал и знал, что все это время в душе у него будет полыхать праздничный фейерверк в ознаменование его новой жизни.

Все так, но пока он не знал, куда идти.

Ему было холодно.

На дворе ночь.

Он стоял в одних трусах и футболке, босиком на грязном тротуаре.

И, убегая, он конечно же забыл захватить ключи, бумажник и телефон.

А потом, когда холодный ночной воздух начал когтить ему горло, Жан-Жан вдруг замер. Он кое-что понял.

Теперь, когда он мало-мальски успокоился, его мозг заработал достаточно нормально, чтобы глаза открылись на причинно-следственные связи.

Было очевидно, что четыре волка, которые сейчас сдирали шкуру с его жены, на самом деле имели зуб не на нее — на него.

И они будут его искать.

И значит, надо что-то делать.

Но он не знал что.

Понятия не имел.

Он заметил, что дрожит всем телом.

Когда, в самом начале семидесятых, Нолан Бушнелл в задней комнате «Энди Каппс Таверн» в Саннивейле, недалеко от Санта-Клары в Калифорнии, заложил первый камень того, что позже назовут «видеоиграми», ему вряд ли могло прийти в голову, что его изобретение станет последним рифом, о который разобьется маленькая унылая жизнь отца Жан-Жана.

С игрой «Понг», ее двумя рычагами и грубым белесым пикселем тщательно рассчитанного алгоритма отскока мяча, потекли рекой первые доллары предыстории виртуального мира. Лет десять продолжался период видеоигровой античности со всей его гаммой «тетрисов», «спейс инвейдерс» и «пакман». Затем было мрачное Средневековье восьмидесятых, когда креативность разработчиков уперлась в тупик рынка, неспособного найти новые каналы сбыта. Был Ренессанс, начавшийся с японских инженеров, которые явились с новыми и неожиданными концептами, цветными историями итальянских водопроводчиков, прыгающих по грибам[17]. Был Золотой век с появлением и быстрой демократизацией процессоров, способных генерировать трехмерные, почти реальные миры, а потом наступила Революция игр онлайн.

Появление видеоигр онлайн имело последствия, сравнимые с растворением кокаина в аммиаке. Крэк, желтоватый кристаллик, взрывающий нейроны, произвел в мозгах опустошения, трудно поддающиеся измерению, и точно так же видеоигры оказали на иные уязвимые психики мощное воздействие с накопительным эффектом.

После смерти жены отец Жан-Жана отчаянно цеплялся за то, что еще казалось в его жизни незыблемым: свою работу отраслевого менеджера в компании по снабжению кассовых аппаратов кондитерскими изделиями, содержание в чистоте пятидесяти квадратных метров, на которых он жил двадцать пять лет, и телесную гигиену — ежедневное бритье, стирку и глажку. Он держал лицо, но внутри походил на опорожненную ванну: не осталось ничего, только немного грязи на бортах, налет воспоминаний, сожалений и горечи, ощущение, что жизнь прожевала и выплюнула.

Главной проблемой было одиночество, на которое возраст, социальный статус и профессиональная деятельность его обрекли. Женщин, красивых, симпатичных и незамужних, в его секторе работало мало. Чаще встречались сорокалетние изнуренные клячи, замужние до мозга костей, ненавидевшие свою дерьмовую жизнь и не меньше ненавидевшие работу, которую воспринимали как наказание.

При всем том, несмотря на тоску и одиночество, отец Жан-Жана держался. Каждый день ходил на работу, а по выходным делал покупки и хозяйничал для себя одного, доведя самодисциплину до того, что стряпал почти каждый вечер и ел за накрытым столом. В этот период усилий ради сохранения хоть какой-то связи с нормальной жизнью он позволил себе только одну слабость: переставил телевизор так, что мог смотреть новости за едой. Новости его не интересовали, он был равнодушен к политике, просто чувствовал, что тишина, которая без них сопровождала бы его трапезы, могла свести с ума.

А потом руководство предложило ему досрочно выйти на пенсию. Был традиционный прощальный «дринк»: чипсы в чашечках из «Икеи», игристое вино в пластиковых стаканчиках, бледная секретарша, без причины расплакавшаяся, цифровой фотоаппарат бюджетной модели, купленный в подарок на собранные деньги.

Была пятница, отец Жан-Жана вернулся домой, в этот вечер он не стал стряпать и не накрыл стол. Он бродил по квартире с совершенно пустой головой. Ему еще не было шестидесяти, исходя из средней продолжительности жизни, предстояло тянуть лямку еще лет двадцать, а он даже не знал, как продержаться двадцать четыре часа.

Он подумал о самоубийстве, спросил себя, хватит ли у него мужества выброситься из окна, или вскрыть вены, или отравиться снотворным. Но отчаяние его было столь глубоко, что он просто лег на кровать, глядя широко открытыми глазами в акриловую белизну потолка, не в состоянии установить связь между нейронами и поймать хоть краешек мысли.

Так он пролежал часов десять, не мог уснуть, не хотел ни есть, ни пить, не чувствовал ни жары, ни холода, не знал, жив он или уже мертв, и в какой-то момент думал, что расплачется, но даже слезы не шли.

А потом, когда прошла ночь и бледное солнце лениво заглянуло в спальню, зазвонил телефон.

В первый момент отец Жан-Жана подумал, стоит ли подходить. Ему никто никогда не звонил, только сын, раз или два в году, в день рождения и в Новый год.

Он встал. Телефон находился как раз рядом с низким столиком в гостиной, на котором стоял допотопный компьютер, купленный сыном много лет назад, «просто чтобы ты мог получать и отправлять электронную почту».

Звонила некая Кати из Французского общества радиотелефонии, которая предложила ему «вместе» рассмотреть его пакет услуг «кабельное телевидение — телефон». Отец Жан-Жана хотел сказать «нет», но нестабильность рассудка в данный момент сделала его покорным.

Кати спросила его, «доволен ли он своим пакетом». Отец Жан-Жана долго думал и наконец ответил, что не знает.

Тогда Кати предложила ему проделать небольшой «тест». Надо было включить компьютер, зайти на сайт оператора и запустить «контрольный клип».

Контрольный клип представлял собой видеоролик, в котором девушка в кожаных шортах и жилете в сопровождении десятка аномально мускулистых танцоров пела «I just Want to see the sky!»[18]. Качество было не блеск. Изображение то и дело заедало и с трудом прокручивалось, индикатор загрузки еле полз.

«Как видите, ваше интернет-соединение не оптимизировано для комфортного просмотра. Вам нужен как минимум ADSL+2, чтобы смотреть потоковое мультимедиа в формате HD».

Сам толком не зная, на что подписывается, отец Жан-Жана сказал «хорошо» и повесил трубку.

Перед ним на экране компьютера кончился контрольный клип и на месте юной певицы плавали теперь несколько рекламных иконок. На одной из иконок был изображен человек с головой быка, поднявший кверху меч. У его ног, одетая в драную звериную шкуру, открывавшую бедра и груди, лежала молодая женщина с длинной светлой шевелюрой и с мольбой простирала к нему руки.

В погасшем мозгу отца Жан-Жана два нейрона установили связь.

Его рука кликнула на линк.

Его перенаправили на официальный сайт MMORP. Синтетические изображения под бравурную музыку показывали эпические батальные сцены, противостояния всевозможных человекоподобных созданий, играющих мускулами и гримасничающих на фоне пейзажей дикой красоты. Достаточно было купить программу онлайн и вносить ежемесячную абонентскую плату, совершенно смехотворную.

Сначала отец Жан-Жана ничего не сделал. Он вернулся к кровати и сел. Отчаяние последних десяти часов странным образом уступило место какой-то новой бдительности, внимательности, в точности как бывает, когда возвращаешься в привычное место и замечаешь, что некоторые вещи переставлены.

Отец Жан-Жана сосредоточился на источнике этого ощущения. Он придирчиво изучил большое голое помещение, служившее ему психикой, и действительно заметил в уголке освещенное утренним солнцем лицо молодой женщины в разорванной замшевой юбке и с длинной светлой шевелюрой, которая как будто ждала.

Как во сне отец Жан-Жана встал и сделал свою первую покупку онлайн: игру «Война гоблинов» («War of the Goblin World», WAGOW, 45 евро).

Весь день он провел в поисках на ощупь: создать профиль игрока, выбрать логин и пароль, привязать все к аккаунту. Потом пришлось выбирать персонажа: его расу, племя, умения и профессию. Он выбрал наобум Ночного Эльфа из племени Орды, класса Охотников, по профессии Спасателя.

Далее он целую неделю осваивался с основными действиями, взаимодействием с другими игроками, кодами, поиском, всевозможными правилами, операциями на клавиатуре и прочими деталями, которые из «новичка» делают «ветерана».

Через месяц он купил (опять же онлайн) специальную клавиатуру, мышку с шестью клавишами, к которой прилагался коврик с черно-красным логотипом, и наушники. Практикуясь по пятнадцать часов в день, он мало-помалу создал себе имя на сервере. DevilAnarchy54 (перепробовав несколько ников, он остановился на этом) слыл соратником надежным, боевитым и хитрым. Он играл с подростками и молодежью, которых никогда не видел, но часто слышал их высокие голоса в наушниках. Через полгода он провел десятки кампаний, по большей части успешно. Через год стал своего рода эталоном, участником известным, почти знаменитостью, одолев два раза подряд «хозяина мира Пурпурного Медведя». Через десять лет он был гуру, образцом для подражания. Страница в фейсбуке, которую он создал на основе своего профиля, насчитывала столько друзей, что пришлось превратить ее в «фан-страницу», а один американский автор упомянул его в книге, посвященной феномену WAGOW («One of the most respected players, a very creative gamer, bold and intelligent… A reference!»[19] — писал он).

В реальной жизни реального мира отец Жан-Жана превратился в тень. Он выходил из дома, только когда это было необходимо: сделать покупки в торговом центре, всегда одни и те же, рис, консервированный тунец, сардины в масле, цельнозерновой хлеб, сухари, апельсиновый сок, шоколад, вода, корнишоны и яблоки. Это обеспечивало, по его мнению, относительно сбалансированное питание, не требующее готовки и недорогое. Короткое «здравствуйте-до свидания» кассирше, на которую он едва смотрел, возвращение домой пешком, в каждой руке по пакету, а голова уже занята обдумыванием стратегии следующего боя.

Дома он выкладывал все на стол в своей оборудованной кухне и возвращался к компьютеру, вентилятор которого работал нон-стоп, охлаждая высококлассную видеокарту, обеспечивающую ему лучшую кадровую частоту с активацией всех опций.

На ночь глядя, когда приходилось отправляться в спальню, чтобы несколько часов поспать, отец Жан-Жана старательно избегал любых мыслей, связанных с его прежней жизнью: он не хотел думать ни о смерти жены, ни о десятках лет, утекших, как вода, в размещении витрин с конфетами перед кассами в гипермаркетах, ни обо всем, о чем он мечтал, когда был молод, ни о том, к чему в конечном счете пришел, ни о сыне, давно ставшем взрослым, которого он мало знал, но видел, что тот стареет, как стареет и он сам.

Он хранил все эти мысли на горизонте сознания и не смотрел в ту сторону. Закрывая глаза, он предпочитал думать о сотнях затравленных и поверженных монстров, об ордах истребленных троллей, о тысячах преследуемых орков, и потихоньку продвигался в край сновидений, как продвигался днем в игре, гибким тревелингом вперед в мире, смоделированном в 3D изображении.

Жан-Жан стоял босиком на холодных и мокрых камнях тротуара. Он смотрел на имя отца у одного из бесчисленных звонков дома, в котором вырос. Он был по-прежнему в трусах, час с лишним шел по пустым ночным улицам при температуре шесть градусов, под мелким дождем, промочившим его до костей. Он дрожал и не мог остановиться, от холода свело все мышцы тела, которые казались ему теперь твердыми, как камни. Чтобы не стучать зубами, он крепко стискивал челюсти.

Он секунду поколебался, прежде чем позвонить. Его палец удерживало чувство стыда, знакомое любому взрослому человеку, вынужденному однажды искать убежища у родителей. Почти сорок лет жизни, чтобы оказаться в такой заднице: голым, среди ночи просить помощи у старика, с которым не разговаривал целый год.

Все-таки он позвонил.

Пришлось ждать пять долгих минут, прежде чем ему ответил сонный голос отца.

— Это я, — сказал Жан-Жан.

— Кто? — спросил отец.

— Жан-Жан…

Повисла тишина, как будто отец не решался ему открыть. Еще через пару минут, в которые Жан-Жану захотелось убежать, тишину нарушил щелчок электронного замка.

Когда Жан-Жан появился в дверном проеме, отец отпрянул.

— Что с тобой случилось?

Жан-Жан был не в состоянии ответить. Он чувствовал, что напряжение, не отпускавшее его, с тех пор как он убежал из дома, на несколько процентов снизилось. Дрожь стала сильнее. Зубы застучали.

— Я-я м-могу воспользоваться твоей ванной? — спросил Жан-Жан.

— Пойду сварю кофе, — сказал отец.

От горячего душа полегчало. От кислого кофе, поданного отцом в сомнительной чистоты чашке, тоже. Ему бы полегчало от чего угодно, лишь бы горячего.

Отец выслушал до конца его рассказ, почесывая уголки рта. Потом встал, подошел к окну, раздвинул занавески и внимательно посмотрел на улицу:

— А если они придут сюда?

— С какой стати им приходить сюда?

Отец прикрыл глаза и стал похож на старого мудреца.

— Знаешь, год или два назад команды программистов «Войны гоблинов» выпустили на рынок очередное приложение. Новый поиск, довольно-таки трудный. Они сообщили, что спрятали где-то на карте пурпурные доспехи. Ты знаешь, что такое пурпурные доспехи?

— Нет…

— Пурпурные доспехи уникальны. Помимо прочего, они единственные могут устоять против чар, которые напускают колдуны шестого уровня… Ты скажешь, что колдунов шестого уровня мало… Но дело не в этом… Дело в том, что они единственные в своем роде, редактор уровней гарантирует, что они одни на свете и других таких не будет никогда… Представь себе результат… Миллионы и миллионы игроков нацелились на них, формируются команды… Все кинулись искать пурпурные доспехи, даже люди, которые в игре ни уха ни рыла… Просто потому что, если ты найдешь такие доспехи, сразу найдутся психи, готовые заплатить пятнадцать или двадцать тысяч евро за эту примочку… Видели мы уже такое с Плащами Туманов, а ведь их-то было несколько…

Жан-Жан пригубил обжигающе горячий кофе, он даже не задумался, что такое Плащ Туманов, ему хотелось только спать и проснуться в мире, вернувшемся в колею.

— …С пурпурными доспехами начался феномен «ферм китайских игроков». При нынешнем уровне зарплаты в Китае стало выгодно нанять десятки рабочих из провинции Юньнань, чтобы они играли по двенадцать часов в день и собирали такие редкости, которые потом выставляли на eBay. Прибыли это приносило не очень высокие, но все же прибыли… В общем, ладно, я что хочу сказать, среди этих китайцев были настоящие ловкачи, и знаешь, как узнать этих ловкачей?

— Нет.

— Ловкачи были те, что сели мне на хвост!

— Сели тебе на хвост?

— Да… Сели на хвост… Мне! Я не сразу это понял… Они держались на расстоянии… Но крепко сели мне на хвост. Я с Плащом Туманов имел возможность выводить на экран карты разных частей игры и локализовывать игроков низших уровней, то есть почти всех. В какой-то момент я задался вопросом, с какой стати все эти новички все время маячат в километре-другом от меня, не теряют из виду… Куда бы я ни пошел…

— Но зачем они сели тебе на хвост? — спросил Жан-Жан, пытаясь проявить интерес к разговору… По крайней мере, это отвлекало от мыслей о своем положении.

— Они меня знали… Во всяком случае, знали DevilAnarchy54… Все знают DevilAnarchy54… Они просто решили, что, если кто и способен привести их к ценным спрятанным примочкам и особенно к пурпурным доспехам, то это я… Понимаешь…

Жан-Жан аккуратно поставил чашку на стол. Стол в гостиной не изменился за сорок лет, темно-коричневый лакированный дуб, там и сям царапины и сколы. Чуть более светлое пятнышко в середине, память о том случае, когда он ребенком пытался смыть чернильное пятно маминым растворителем для лака. Ему подумалось, коротко, но отчетливо, что его детство, несмотря ни на что, было счастливым. Но все это, и счастье, и его энергия, куда-то ушло, утекло, медленно, как вода в канализацию.

— Я понимаю, что ты хочешь сказать, — кивнул Жан-Жан.

— Что это за типы?

— Волки… Чокнутые… Опасные… Их четверо… Думаю, у них есть оружие…

— Они следили за тобой?

— Вряд ли.

— Но ты не уверен.

— Нет.

Отец как будто задумался. Потом встал и пошел надевать куртку.

— Теперь, когда тебе лучше… Надо, наверно, пойти в полицию… Я вообще не понимаю, почему мы с этого не начали…

Первым, что она осознала, была ужасная боль, растекающаяся, как солнечный свет, от затылка до лопаток. Второе — она не могла двигаться. Руки были скручены за спиной, ноги связаны, а дышать мешала липкая лента, наклеенная на рот и обмотанная вокруг головы.

Марианна открыла глаза. Стояла почти полная темнота. Несколько фотонов робко просачивались в щель под дверью, ровно столько, чтобы разглядеть очертания чего-то похожего на ванную комнату: отливавшую опалом ванну, призрачные формы раковины и унитаза. Одно она знала точно: она не у себя дома, воздух был так насыщен запахом падали и экскрементов, что в этом не оставалось сомнений. В своей ванной она поддерживала стерильную чистоту, ежедневно мыла ее средством «Сен-Марк» с антибактериальным эффектом и ароматизировала тонким запахом сандала из электрического распылителя.

Марианне с трудом удалось приподняться. Последние часы постепенно всплыли в памяти: четыре типа, то ли люди, то ли волки, ворвались к ней в дом, последовала схватка, она ранила одного и укусила другого, впрыснув ему несколько миллилитров токсина в мышцу предплечья. Она вспомнила страх, внезапную и глубокую убежденность, что ей конец, когда над ней склонился тот, чья шерсть была самой темной. Вспомнила невероятно сильную руку, сомкнувшуюся на ее горле.

На секунду она задалась вопросом, изнасиловали ли ее. И сама удивилась, что ответ был ей, в сущности, безразличен. Потом она подумала о Жан-Жане: убит ли он? В конце концов, если верить этой шлюшке Бланш Кастильской, зуб они имели на него.

Не на нее.

Да… Он, скорее всего, мертв.

И это тоже ее мало тронуло.

Она разве что удивилась, как мало это ее тронуло.

Потом она подумала о бумагах, которые придется заполнять, — наследство, страховка… Наверняка вылетит уйма времени в банках и нотариальных конторах, придется брать отпуск… Если только по закону не положены отгулы в случае кончины в семье… Да, кажется, положены… Но надо будет уточнить в отделе кадров, и, даже если ответ окажется положительным, на это наверняка косо посмотрит директор, который рассчитывает на нее для презентации новых товаров…

Она почувствовала, как в ней поднимается злость, подобно загазованности в воздухе, и от этого разозлилась еще больше.

«Все из-за этого кретина!» — выругалась она про себя.

А выругавшись, задумалась, почему эти волки не убили ее. Может быть, они рассчитывали (если уже не сделали этого) ее изнасиловать, держать у себя много дней и недель, насиловать снова и снова, употреблять, как кусок мяса, пока она не отдаст концы.

Умереть, не успев получить должность старшего менеджера по продажам… Какая глупость! Все годы самопожертвования коту под хвост!

Она не знала, который час. Понятия не имела, сколько пробыла без сознания. Наверно, не больше нескольких часов… Головная боль говорила о том, что у нее сотрясение мозга или близко к этому… Может быть, похитители накачали ее наркотиками… да, скорее всего… Во рту стоял такой отвратительный вкус…

Она перекатилась набок, пытаясь найти наименее болезненную позу. Может быть, если ей удастся убежать, она еще успеет вовремя на работу.

Теперь Марианна сидела, прислонившись спиной к ванне. Она стала извиваться, пытаясь освободить запястья или лодыжки… Без толку… На минуту на нее накатило отчаяние и следом (сразу следом) отвращение к этому отчаянию. Именно это чувство все пять лет в школе менеджмента ее учили никогда не испытывать. Черт побери! Ее учили агрессивности, адаптивности, гибкости и смелости. Вот эти качества были ей по душе.

С грехом пополам, ёрзая по холодной плитке, она доползла до двери. Пытаясь не обращать внимания на глухой стук своего сердца, которое билось в груди, как большой барабан из Бурунди, прислушалась.

Ничего.

Ни звука.

Или все в этом доме спали, или она была одна. Вообще-то в данной ситуации для нее это ничего не меняло.

Лежа на спине, она согнула колени, зажмурилась, глубоко вдохнула, концентрируя энергию, и изо всех сил ударила ногами в дверь.

Дверь не поддалась, но полоска света сдвинулась. Очевидно, она деформировала косяк. Она снова сгруппировалась. Вспомнила, как ублюдок из бухгалтерии придрался к ее телефонным счетам и сказал, что не возместит ей двести евро за превышение профессионального тарифа, если только она не докажет, что разговоры велись «в рамках работы». Говнюк! Ей хотелось его убить! Вся ее жизнь в рамках работы! Что он себе возомнил?

Она снова резко разогнула колени, и ноги с грохотом ударились в дверь. Черт побери, у нее была сила, и ей очень нравилось пускать ее в ход!

На этот раз дерево и рама не выдержали. Дверь распахнулась, громко хлопнув о стену.

Если ее похитители спали, то они наверняка проснулись. Марианна подождала немного, прислушиваясь, ожидая появления того или иного хищника, готовая к новым побоям, но ничего не произошло.

Теперь ей надо было освободить руки. Она не раз видела в фильмах, как связанные люди освобождались от пут, перепиливая их об острый край. Но в этой ванной ничего похожего на острый край не наблюдалось.

Бледный свет, лившийся в открытую дверь, был, вне всякого сомнения, светом зари. Она поползла по грязной плитке и оказалась в маленьком коридорчике. Справа была крошечная гостиная, почти полностью занятая диваном и несоразмерно большой плазменной панелью.

Она замерла.

На диване кто-то лежал. Накрытая одеялом большая темная туша. Она попыталась успокоиться, сказав себе, что, если эта туша не проснулась от грохота выломанной двери, значит, она либо мертва, либо скорее в коме, чем просто спит.

При известной осторожности ей удастся выбраться из этой квартиры, надо только как-то развязаться.

Марианна поползла к гостиной. Она обливалась потом, у нее уже болели колени, запястья и плечи.

На низком столике она заметила остатки трапезы: алюминиевый лоток, в котором, очевидно, была лазанья.

Рядом лежала измазанная соусом ложка. И нож.

Рассвет занимался над маленьким комиссариатом. Это было трехэтажное здание, построенное архитектором, которого вряд ли переполняли надежды и амбиции. Весь квартал производил странное впечатление, как будто была допущена ошибка в истории градостроительства: несколько квартир над магазинами сниженных цен с наглухо закрытыми ставнями, гаражные боксы, пустыри под застройку, которые, скорее всего, никогда не будут застроены.

И это все…

Когда Жан-Жан вошел, когда он увидел лицо дежурного полицейского, афишки на стенах, призывающие не садиться за руль в состоянии алкогольного опьянения, и заметил характерный запах сырости, просачивающейся сквозь кирпич, у него возникло очень ясное предчувствие, сравнимое, наверно, с тем, которое мог испытать фельдмаршал Фридрих Паулюс на подступах к Сталинграду: что все это ничего не даст.

Указав им на скамейку в холле, дежурный полицейский сказал, что «по поводу нападений жалобы принимает его коллега, придется подождать здесь».

Ждать пришлось больше часа. Жан-Жан был ужасно подавлен, чувство вины за то, что он сбежал, закупорило горло, как ядовитый дым в трубе мусоросжигателя.

Наконец пришел какой-то человек. Он поговорил с дежурным полицейским, тот ответил ему, указав подбородком на Жан-Жана с отцом, человек обернулся, показав нездоровую кожу того, кто плохо питается и редко умывается, и встретил взгляд Жан-Жана. Он вздохнул и скрылся в кабинете.

Вскоре он вышел оттуда и, сопровождаемый густым запахом одеколона, подошел к ним.

— Слушаю вас.

Жан-Жан не совсем понял, почему полицейский не пригласил их в кабинет и явно не собирается составлять протокол. Но он сказал себе, что все это, должно быть, прошлый век. Теперь он имеет дело с современной полицией.

— На меня напали.

Полицейский понимающе кивнул.

— Я был дома, вошли четыре волка, они хотели убить меня. Я ушел, а моя жена осталась там.

— Когда это было?

— Сегодня ночью.

Полицейский задумался. Надолго.

— Вы звонили жене, чтобы узнать, что с ней?

У Жан-Жана скрутило желудок. Черт! Почему он не позвонил… Почему даже не подумал об этом?

— Нет… Я…

— Он в шоке! — перебил его отец.

— Что?

— Посттравматический стресс… Это влияет на умственные способности, мозг не делает разницы между концептуальным и сенсорным каналами. Поэтому ему не пришло в голову позвонить. В ближайшие часы думать для него будет все равно что вести машину задним ходом в пробке. Вы знаете, что американских солдат, покончивших с собой после вьетнамской войны, было вдвое больше, чем убитых в боях… Это очень серьезная штука… Между прочим, есть возможность терапии…

— Терапии? — спросил полицейский с почти заинтересованным видом.

— В Оксфорде психиатр Эмили Холмс доказала, что травмированным пациентам полезно играть в тетрис, это восстанавливает связи в мозгу и препятствует появлению флешбеков…

— Ладно, ясно… Может быть, месье позвонит сейчас? — сказал полицейский и протянул ему свой телефон.

Жан-Жан взял аппарат и долго смотрел на него, хмуря брови.

— Я… Извините… Я не помню номер…

— Посттравматический стресс! — повторил отец. — Если у вас найдется тетр…

— Нет… Он просто в памяти телефона, а телефон остался дома… Я никогда не набирал его полностью.

Полицейский вздохнул. Жан-Жан почувствовал себя гнилым фруктом на его дежурстве.

— Ладно… Вы сейчас проедете на место с патрулем. Вас это устраивает?

Жан-Жан задумался. Думать и правда было трудно. Может быть, отец прав с этой своей историей про посттравматический стресс. Или ему просто нужен кофе. Или то и другое. Впрочем, какая разница?

— Да… Поедем… но сначала, если вы не против, я хочу связаться с сотрудницей службы внутренней безопасности моего работодателя. Я думаю, она знает тех, кто на нас напал. Она просила меня связаться с ней, если что-то произойдет, ну вот, что-то произошло…

— А ее телефон у вас есть?

Телефон у Жан-Жана был. Он накрепко запечатлелся в его памяти с того дня, когда она дала ему карточку.

Он подумал, что человеческая память вообще полна тайн.

Бланш Кастильская ждала перед домом. Красивая и неподвижная, как античная статуя, изваянная из светлого мрамора.

Когда Жан-Жан позвонил ей, она выслушала его рассказ о нападении, долго молчала, видимо размышляя, а потом сказала, что ей надо самой поговорить с полицейскими. И они договорились встретиться у его дома.

Жан-Жан и его отец поехали туда с полицейским, который говорил с ними в комиссариате и которого коллеги, по непонятной Жан-Жану причине, называли Тичем.

Бланш Кастильская курила, прислонившись к капоту маленькой черной машины. Дождь лился на ее светлые, почти белые волосы, промокшие пряди прилипли ко лбу, как толстые шерстяные нити. Было, мягко говоря, не жарко, порывы ветра, температура которого приближалась к точке замерзания, гнали струи дождя горизонтально. Но Бланш, на которой был только черный хлопчатобумажный жилет, тоже насквозь промокший, климатические условия холодильника как будто не беспокоили.

Машина Тича поравнялась с ней. Жан-Жан вышел и протянул ей руку.

— Как вы? — спросила она, ответив на его рукопожатие.

— Посттравматический шок, — сказал Тич.

— Нормально… Надеюсь, что… Надо посмотреть внутри… У меня… Если…

Бланш Кастильская кивнула.

В тесном лифте, между Тичем и полицейским в форме, Жан-Жану хотелось одновременно сблевать и убежать как можно дальше отсюда. Он был практически уверен, что четыре волка сотворили с Марианной худшее. Если паче чаяния она еще жива, ей нужно будет много времени, чтобы оправиться. Она баба крепкая, с характером, но подобные нападения и не таких ломали. Он сказал себе, что в ближайшие месяцы и даже годы будет нелегко. Она станет делить свое время между работой и сеансами психотерапии. Ей придется «восстанавливаться». Он должен будет ей помочь, быть рядом, когда она погрузится в бездны отчаяния и депрессии.

Оказавшись в коридоре, ведущем к его входной двери, он еще острее почувствовал, что будет не на высоте, и ему захотелось исчезнуть.

Наконец они подошли к двери. Она была приоткрыта, и Жан-Жан счел это зловещим знаком. Он мог бы поклясться, что чувствует сочащийся из квартиры запах смерти. Тич кивнул полицейскому, и тот распахнул дверь настежь.

— Мадам! — позвал Тич неестественно громким голосом.

Замогильная тишина была ему ответом. Они вошли.

Марианне удалось доползти до ножа. Уткнувшись лицом в остатки лазаньи, она схватила его зубами, уронила на пол и, извиваясь, ухитрилась перерезать веревки, стягивающие руки за спиной. Руками она быстро освободила ноги.

Она сделала это!

Свобода на миг опьянила ее, и она осторожно, косясь на тяжелую, по-прежнему неподвижную фигуру под одеялом, на цыпочках покинула квартиру.

Она оказалась в коридоре убогого многоквартирного дома. Ей встретилась женщина в годах, неказистая и бедно одетая, провожавшая такого же неказистого мальчишку в школу, наверняка скверную, где его ничему не научат.

Марианна замерла.

Она сбежала.

Она ничем не отличалась от убогих людишек в этом убогом доме, влачащих убогое существование.

Она зажмурилась так крепко, что заболели веки.

С поразительной четкостью перед ее глазами встали кадры документального фильма «Pumping Iron».

Этот фильм она впервые посмотрела еще девчонкой. Этот фильм, она была в этом убеждена, представлял собой веху в истории западной цивилизации, сравнимую с написанием Библии или падением Римской империи.

«Pumping Iron»: съемочная группа следовала за Арнольдом Шварценеггером, тогда двадцативосьмилетним молодым человеком, в его подготовке к борьбе за шестой титул «Мистер Олимпия» на самых престижных соревнованиях по профессиональному культуризму. В фильме брали интервью у его конкурентов. Майк Кац, белокурый еврей с почти погасшим взглядом, говорил: «Когда бьют ногой собаку, она или ложится и подыхает, или скалится и кусает, вот я такой!» Засняли юного Франко Коломбо, боксера с Сардинии, переквалифицировавшегося в бодибилдинг, который забавы ради надувал грелки одной силой своих легких на провинциальных ярмарках. Мелькнул и Лу Ферриньо, задолго до своей славы в сериале «Халк», глухой на одно ухо колосс под два метра ростом и весом сто пятьдесят килограммов, втихаря обжирающийся анаболиками.

Но впечатлила Марианну в этом фильме не коллекция лузеров без харизмы. Впечатлил Марианну сам Арнольд Шварценеггер. Арнольд Шварценеггер не был ни самым высоким, ни самым массивным из конкурентов. Арнольд Шварценеггер просто был другим: он как будто спустился с Олимпа, чтобы с улыбкой показать смертным новый путь. Он был невероятно уверен в себе, и это, помимо прочего, придавало ему ту сверхъестественную ауру, которая завораживала зрителей во время показов. Даже когда он снимал футболку перед сотнями психов из тюрьмы Терминал-Айленд, даже когда его заставали спящим на пляже Венис-Бич, даже тогда от него исходило то, что годы спустя Марианна назвала для себя «харизмой лидера». Пусть говорил Лу Ферриньо: «Волк на вершине горы не так голоден, как волк, который карабкается в гору», Арнольд отвечал, даже не открывая глаз: «Да, но жратва есть у того волка, который на вершине».

Марианна выросла, сохранив в глубине души воспоминание о «Pumping Iron». Она отчасти строила себя под это воспоминание, и ее отношение к миру, определенное генами зеленой мамбы, сформировала со временем высшая мудрость Арнолвда Шварценеггера: «Никогда не жалуйся на судьбу! Пока ты скулишь, другие тренируются! Настоящие чемпионы — те, кто преодолел болевой порог! Вы должны покончить со всеми эмоциями, отвлекающими вас от цели!»

Все это еще усилилось и укрепилось позже, в ходе многочисленных семинаров по стимуляции и мотивации в отделе продаж и коучинга по выходным, посвященного «личному влиянию, силе убеждения и укоренению авторитета», на которых ей вдолбили в голову, вытатуировали в мозгу, что менеджер подобен загнанному зверю и не знает ни минуты передышки. Ее учили, что менеджер должен жить в одиночестве и постоянном риске и что он должен это любить. Что он должен, просто обязан расцветать в этой действительности, где стресс означает, что он жив и совпадает по фазе с окружающим миром. Что этот стресс есть единственная возможная зона личностного расцвета, что такой ценой надо платить за развитие.

Марианна открыла глаза.

Яростное пламя бушевало у нее внутри.

Из такого теста она сделана: из теста коммерсанта первого класса, из теста менеджера, из теста Арнольда Шварценеггера. Она тверже камня, у нее стальная психика, она — результат веков и веков эволюции крупных хищников, и вдруг… она сбежала.

Как последний лузер!

Черт, черт, черт!

Какие-то типы вломились к ней, все перевернули вверх дном, избили ее, связали в вонючей ванной, может быть, даже совали свои грязные члены в одно из ее отверстий, и все, что она смогла, — сбежать.

В мерзкий коридор этого мерзкого дома.

Марианна развернулась на сто восемьдесят градусов. Направилась к двери квартиры, которую только что покинула, и вошла внутрь.

Без колебаний.

С решимостью без сучка без задоринки, совершенной, как таблица Excel.

Группа «Murder Metal Macabre» написала одну из своих лучших песен как дань памяти Кеннета Бьянки и Анджело Буоно, двух маньяков, которые несколько месяцев убивали девушек в конце семидесятых годов. Жан-Жан вспомнил, как один секьюрити, с которым он работал в начале своей карьеры в торговом центре, дал ему в перерыве послушать:

Тот же секьюрити потом показал Жан-Жану фотографию тела одной из жертв, Дианы Уайлдер, двадцатипятилетней проститутки; он нашел ее в Интернете и бережно хранил в своем бумажнике, чтобы, как он говорил, «всегда помнить, на что способен человек». Жан-Жан помнил, как бросил взгляд на зернистую фотографию: окровавленное женское тело на прозекторском столе, груди обмотаны колючей проволокой, зеленая пластмассовая швабра торчит из вагины, а на правой ноге до странного девственно-белый носочек.

Жан-Жан подумал про себя, что парень, который носит такое в бумажнике, скорее всего, не очень дружит с головой, и решил быстренько очистить тот маленький участок памяти, где запечатлелась фотография мертвой девушки.

Спустя годы, стоя перед приоткрытой дверью квартиры, в которой на него напали четыре здоровенных, как танки «шерман», волка и из которой он бежал, бросив жену на произвол судьбы, эта картинка вдруг всплыла из мусорных баков его памяти.

Жан-Жан сам удивлялся накатившему вчера упоению от перспективы жизни без Марианны. Он помнил, что вызванный нападением ужас сменился радостью, почти постыдной, но от этого не менее реальной, как будто эти четыре волка, наверняка убившие Марианну, были четырьмя воплощениями наконец-то улыбнувшейся ему удачи.

Но теперь, когда в памяти всплыл образ Дианы Уайлдер, Жан-Жан понял: то, что ждет его за этой дверью, очень и очень далеко от его представления о счастье. Что ждало его за этой дверью, он уже чувствовал, так отчетливо, будто две стальные пластины сдавили ему виски, и он знал, что это будет ужасно. Это сломает его. Это его уничтожит.

Он думал обо всем этом и, удивляясь не меньше, чем ночному хмелю, чувствовал, что начинает злиться на Марианну, которая, даже мертвая, продолжает отравлять ему жизнь.

Тич перед ним толкнул дверь и вошел. Жан-Жан замешкался на пороге. Время как будто замедлилось и стало липким. Ему показалось, что теперь это будет всю жизнь: вечно ждать у двери, чтобы ему сообщили, что женщина умерла по его вине. Он отчетливо ощутил, что сжимается, и опустил голову.

Ему претила собственная трусость: вчера он сбежал, сегодня обделался от страха.

Ему было жаль своей загубленной жизни.

Он чувствовал себя ничтожеством.

Полным ничтожеством, трусливым и ни на что не способным.

Наконец из квартиры вышел Тич. Жан-Жан не смел посмотреть ему в лицо, сердце в груди отчаянно колотилось. Он был уверен, что оно вот-вот разорвется.

— Никого нет, — сказал Тич. — Бардак, но никого.

Белый помнил все, но предпочел бы ничего не помнить. Белый хорошо помнил квартиру, в которую они с братьями вошли, чтобы расправиться с человеком, виновным в смерти их матери.

Он помнил, что с самого начала все пошло не так. Какая-то фурия, проворная до невероятности, набросилась на них в темноте. У нее был нож, и она ранила Бурого в бок. Серый достал ее ударом лапы, который должен был переломать ей все кости, но она осталась целехонька. Потом он, Белый, схватил женщину за горло, и тут она укусила его за руку. Никогда в жизни ему не было так больно. А ведь вся его жизнь была большим ковром, вытканным вокруг узлов боли. Сколько раз сидевшая с ними соседка их лупила, его сильнее остальных, потому что знала, что он вожак стаи. Сколько было пинков, сколько пощечин, а потом, позже, сколько пришлось воевать с местной мафией, которой очень не нравился рост влияния четырех волков на экономику квартала: в ход шло все, от палок до пистолетов. Он помнил, будто это было вчера, какую боль испытал, когда пятеро ублюдков подловили его в подземном паркинге башни «Мокрощелок» и били цепями, обмотанными колючей проволокой. В тот день он чуть не лишился пяти пальцев и глаза.

Да, в жизни ему бывало больно, очень больно, но все эти боли не шли ни в какое сравнение с тем, что он испытал, когда эта женщина укусила его за руку, впрыснув в кровь Бог весть какую пакость. Он помнил, как перед самой болью его поле зрения вдруг сузилось, и потом, тысячную долю секунды спустя, ему показалось, что поезд въехал прямо в грудь и остановился, миллионы тонн стали застряли за грудиной. Руки и ноги отнялись. Он упал наземь. В глазах помутилось, но он видел, как убегал человек, которого они пришли убить. Видел, как братья кинулись в кухню за укусившей его женщиной. Сам он не мог ничего сделать, только изо всех сил старался не потерять сознание.

Очаги чистой боли вспыхивали повсюду в его теле, подобно катышкам фосфора. Белый чувствовал себя огненной горой. Он дышал короткими вдохами, но кислорода не хватало. В какой-то момент ему показалось, что сердце перестало биться. Он был уверен, что оно пропустило один или два удара, это было странное ощущение, когда в грудной клетке глохнет мотор.

Потом его подняли. Он узнал запах Черного. Его бросили на заднее сиденье семейного «Пежо-505». Рядом с ним молча лежал Бурый. Брат смотрел на кровь, текущую между пальцами прижатой к ребрам руки. За руль сел Серый. Черный уселся рядом и то и дело оборачивался, с тревогой поглядывая на Белого.

Белый весь дрожал. Он сам не понимал почему, но дрожал. Долгими, сильными содроганиями, с которыми ничего не мог поделать. Яд действовал как чуждая сила, забирая власть над его телом, подчиняя себе молекулу за молекулой, атом за атомом.

В какой-то момент ему показалось, что он теряет сознание. Он знал, что если это случится, значит, он скоро умрет. А потом, уже погружаясь во тьму, он вдруг почувствовал запах.

Приятный запах.

Тот же запах, который он уловил полчаса назад, когда вошел в квартиру.

Этот запах шел из багажника «Пежо».

Этот запах говорил ему что-то хорошее, как будто жизнь давала обещание, и не должна была порваться тоненькая шелковая нить, еще связывавшая его с ней.

Белый закрыл глаза. Сосредоточился на этой шелковой нити.

Он не смог бы сказать, сколько прошло времени, но дрожь мало-помалу утихла, и дышать стало легче.

Что-то в нем взяло ситуацию под контроль.

Он уснул.

В конце пятидесятых годов Тэмпл Грандин[21] обнаружила, что может мыслить как корова.

Ей было тогда лет десять, и она страдала аутизмом, таким глубоким, что уже тогда замыслила «давилку», в которой будет успокаиваться годы спустя: лежа на животе в подвесном гамаке, она могла опустить рычаг вниз, чтобы ее сдавили с двух сторон две стенки из пенопласта, приводившиеся в движение действием сжатого воздуха. Рычаг вверх — и стенки раздвигались.

Тэмпл Грандин долго неспособна была понять окружавших ее людей: их язык, выражение их лиц были загадочными кодами, которые лишь время и упорство помогли ей расшифровать. А вот коров она понимала. Как неуютно бывает стаду в загоне неправильной геометрии, какую панику может вызвать простой фантик от конфеты, валяющийся на земле. Она понимала все о коровах, в обществе которых могла проводить целые дни. Со временем она стала первым специалистом по коровьей душе, и в начале двухтысячных ей заказывали планы двух третей американских фермерских хозяйств и скотобоен.

Эта история витала в подсознании Белого добрую часть времени, которое он провел на диване, оглушенный болью и успокоителъными, которые дали ему братья. История, сопровождавшаяся чувством грусти, большим и рассеянным, как радиоактивное облако. Он сознавал, что его природа, получеловеческая, полуволчья, лишила его возможности понимать добрую часть поступков людей, если только не размышлять над ними подолгу всякий раз, как размышляют над сложным уравнением, но и на эмпатию с животными он тоже не был способен.

Он и его братья, проклятые генетической уникальностью, были в конечном счете одни на свете.

И это одиночество, огромное, полное и окончательное, всегда служило главным топливом двигателю их братства.

Мир, в который нельзя войти, будет вопреки всему миром, с которым можно драться.

А драться — это все же лучше, чем ничего.

Из глубины беспокойного от боли сна выплывали в кору головного мозга в беспорядке воспоминания его детства и отрочества, магма образов, звуков и ощущений без связи друг с другом: чахло растение с пыльными листьями, забытое на подоконнике соседского окна, пахло мылом от матери, уходившей на работу в торговый центр, склонившийся над ним незнакомый ребенок смеялся над его желтыми глазами и густой белоснежной шерстью.

И вот, наконец, как последний эпизод фильма, одна картинка наложилась поверх всех и осталась перед глазами: картинка в розовых и желтых тонах, образ «маленькой булочницы». Это воспоминание всплыло на поверхность, как пузырек газа, из глубин его гиппокампа, а Белый-то и не знал, что оно (она?) дремало там много лет под желатиновым слоем ста миллиардов нейронов.

Он видел ее как живую: едва сравнявшиеся пятнадцать лет и право работать по выходным в отделе выпечки, который с легкой руки маленьких гениев обонятельного маркетинга был насыщен синтетическим ароматом свежего хлеба, шоколада и меда. Ему было двенадцать, пушок волчонка уже стал жесткой шерстью, которая такой и останется до конца его дней. Целыми днями он вместе с братьями воевал со всем миром и открывал для себя любовь на сайтах, распространяющих потоковым мультимедиа миллиарды порнографических видеороликов, в которых до бесконечности повторялся один ритуал: минет — проникновение — эякуляция на лицо.

Он встретил ее однажды зимним днем, когда нес под широкой паркой двадцать килограммов говядины, украденных в мясном отделе. Несмотря на форменный передник, покрой которого был явно придуман ненавистником женского тела, он нашел ее восхитительной. Белый, никогда в жизни не читавший книг, не видевший картин и не слушавший музыки, почувствовал, как теснятся в нем эмоции без единого весомого ориентира. На миг, когда мясо в герметической упаковке холодило ему живот, а незнакомый огонь жег сердце, ему показалось, что он сейчас упадет.

Впервые в жизни он обратился в бегство.

Шли дни, в эти дни он, сбитый с толку, почти не выходил из дома. Образ маленькой булочницы впечатался в оптический нерв. Он подумал было, что надо бы пойти поговорить с ней, но не знал, как говорят с девушками, и не решился.

В Интернете он ввел в поисковик слово «любовь», потому что короткая самодиагностика подтвердила, что он болен именно этим. Он наткнулся на сайт, где приводилось множество цитат и типовых признаний. Все показалось ему тусклым и невыразительным в сравнении с тем, что он испытывал и чего, он был уверен, никто никогда не испытывал до него.

В конце концов, он решил посоветоваться с братьями. Никто над ним не смеялся. Четыре волчонка вместе родились, вместе дрались, вместе свирепствовали и своих не обижали. Они не смеялись, нет, но идей не подали. Любовь — это был для них темный лес. Девушки тоже.

Тогда Белый решился на чистую импровизацию и, вдохновившись всем, что успел прочитать, что мало-мальски понял и что, как ему казалось, чувствовал, вернулся в торговый центр в следующие выходные, держа в правой руке букетик чахлых цветов, сорванных на пустыре. С бешено колотящимся сердцем он пошел, петляя по проходам, к хлебному отделу. Она была там, осиянная светом, как сверхновая звезда, сажала в печь бледное тесто традиционных багетов, гарантируя покупателям лейбл «свежая выпечка». Под уродливой форменной одеждой Белый представлял себе тело богини, спустившейся на землю, чтобы исполнить свою карму. Он унесся мыслями в будущее и увидел, как они вдвоем колесят по миру на яблочно-зеленом «Ауди Р8 Спайдер», потом представил ее голой на тропическом пляже, услышал, как она благодарит его за то, что он спас ее от нищенской жизни, когда она надрывалась, выпекая и раскладывая на полках искусственный хлеб, и скромно отвечал ей, мол, ничего такого, теперь все будет хорошо и они никогда не расстанутся.

Сжимая в руке свой вялый букетик, он подошел к ней. Она почувствовала его присутствие и обернулась. Белый прочел в ее глазах, что она устала, что ей обрыдло с рассвета стоять у печи.

Он не нашелся что сказать. Просто протянул цветы. Она посмотрела на них, не понимая, потом посмотрела на Белого.

— Оставь меня в покое! — сказала она.

— Это тебе… — сказал он.

— У тебя проблема, — сказала она. — Я не люблю людей с проблемами. Оставь меня в покое!

Повернулась и ушла.

Белый вернулся к братьям. Цветы он выбросил по дороге. Он ничего не сказал, его ни о чем не спрашивали.

Он помнил, что в последовавшие за этим дни ломал голову, не зная, как пережить то, что произошло.

Потом, со временем, боль утихла, и воспоминание о маленькой булочнице отправилось в ту зону памяти, где перерабатывались трудные моменты жизни.

Из этой истории он сделал только два вывода:

— Он способен влюбиться, но лучше, чтобы этого не случалось.

— Маленькая булочница впервые сумела облечь в слова то неладное, что он чувствовал всю жизнь: у него проблема.

Тайный пантеон Марианны состоял из многих богов: Анита Роддик, основательница сети «Боди-Шоп», Том Монаган, основатель «Доминос Пицца», или, например, Сэм Уолтон, основатель гипермаркетов «Волмарт». Она любила их всех. Она ими восхищалась. Они были образцами для подражания. Разумеется, были у нее и любимчики.

А самым-самым любимым из любимчиков был Фредерик Уоллас Смит, основатель «Федерал Экспресс».

Она любила его даже не столько за империю экспресс-доставки, которую он сумел создать за несколько десятилетий, сколько за одну забавную деталь его биографии: в первый месяц эксплуатации своего дела, он купил с кондачка четырнадцать реактивных самолетов «Фалькон-20» и остался с жалкими пятью тысячами на топливо.

Большинство в таком положении наверняка повесились бы, поплакав у того или иного банкира. Но не таков был Фредерик Уоллас Смит — он отправился в Лас-Вегас играть в блэк-джек.

Он вернулся, имея около сорока тысяч долларов в кармане, и его самолеты теперь могли взлететь. Это была прекрасная иллюстрация к тому, что гуру маркетинга Филип Котлер в своей книге «Маркетинг по Котлеру, или Как создать, завоевать и удержать рынок» назвал «умением идентифицировать благоприятный случай».

И когда Марианна толкнула дверь квартиры, из которой только что бежала, она думала о Фредерике Уолласе Смите, сидящем за игорным столом и ставящем на кон свое достоинство. Она говорила себе, что, как он, может потерять, если не попытает счастья, самое ценное и необходимое для того, чтобы двигаться вперед к посту Старшего Отраслевого Менеджера: уважение к себе. Менеджер, учили ее на сеансах коучинга, организованных ее предприятием, живет в постоянном риске. Он как хищник, на которого идет охота, и должен научиться любить эту реальность. Стресс в его карьере столь же ценен, как воздух, которым он дышит, и кровь, которая течет в его жилах. Опасность должна стать тестом, из которого вылепятся его амбиции.

Марианна уже стояла в квартире, из которой только что бежала. Она закрыла за собой дверь, тишина нарушалась только глубоким, ровным дыханием спящей туши. Марианна подошла и приподняла одеяло. Она узнала белую шерсть и острые уши одного из волков, напавших на них этой ночью. Когда она сдернула одеяло, белый волк тихо застонал, но не шелохнулся. Она увидела неумело наложенную толстую повязку на его руке. Это вызвало у нее улыбку: вот, значит, кого она укусила, ее гены зеленой мамбы хорошо поработали. Знать, на что она способна, — это было хорошо для ее веры в себя, хорошо для ее карьеры.

Какое-то время она ничего не делала. Просто смаковала ощущение полного контроля над ситуацией и мысль, что она своими силами частично решит профессиональную проблему, которую ее муж притащил домой. Трое других волков наверняка вот-вот вернутся, но она рассчитывала на эффект неожиданности и чувствовала себя достаточно сильной, чтобы расправиться с ними.

Ей только нужно было оружие.

В маленькой грязной кухне она вымыла кастрюльку, в которой догнивали остатки мяса, и, поднеся ее ко рту, крепко закусила край. Как она и ожидала, легкая дрожь пробежала по мягкому нёбу, там, где, очевидно, находились железы, вырабатывающие яд, и на дно кастрюльки потекла струйка слюны. Когда набралось, по ее мнению, достаточно, она обмакнула в нее острия набора ножиков для мяса. Марианна знала, что зеленая мамба может в считанные секунды остановить сердце буйвола одной каплей этого яда, так что в ее силах сделать очень и очень больно этой стае ублюдочных волков.

Достаточно быть быстрой.

Достаточно быть решительной.

Достаточно действовать как менеджер.

Марианна спрятала набор ножиков в задний карман брюк и вернулась в гостиную. Сейчас она покончит с первым волком, который уже лежит полумертвый на диване. На короткий миг в ней шевельнулось что-то похожее на удивление: она собирается хладнокровно убить и ничего при этом не чувствует. Не больше, чем если бы собиралась очистить апельсин.

Белый волк по-прежнему спал сном у врат смерти.

Марианна взяла один из ножей двумя руками.

Сейчас она всадит его прямо в сердце.

Это будет радикально.

Чтобы лучше прицелиться, она уселась верхом на волка, который снова застонал. Нависнув над ним, она на миг всмотрелась в его лицо, на котором странным образом смешались кротость с дикостью. Между ног она ощущала тепло его тела и медленные движения его грудной клетки.

Марианна подняла нож и глубоко вдохнула.

Словно вынырнув из топкого болота, сознание Белого запустилось медленно, нехотя, как очень старый жесткий диск очень старого компьютера.

Ощущение было не фонтан, но все же приятно сознавать, что он не умер.

И даже, хоть он был в этом не совсем уверен, ему показалось, что он чувствует себя лучше.

Жуткие боли, пронзавшие его огненными мечами, кажется, подходили к финальным титрам. У него, конечно, еще было ощущение, что его сжали и обмолотили, но это были пустяки по сравнению с тем, что он вытерпел.

И наконец, было хорошо, по-настоящему хорошо, снова почувствовать, совсем близко, тот необычный и восхитительный запах, который он ощутил, войдя несколько часов назад в квартиру. Этот запах, который, он сам не смог бы объяснить как, спас его от смерти, когда он загибался на заднем сиденье «Пежо-505».

Наконец Белый открыл глаза.

И увидел сидящую на нем верхом женщину.

Белый сам удивился, обнаружив, что его руки вытянуты вперед: одна держала женщину за горло, другая за запястье.

В плененной руке женщина сжимала нож, и острие касалось груди Белого.

Он был на волоске.

Белый не мог понять, как ему это удалось. Словно при вспышке, в его мозгу мелькнула мысль, что изучение рефлексов животных представляет собой интереснейшее поле для исследований, но он не стал отвлекаться и сосредоточился на женщине.

Это была та самая женщина, которая так лихо дала им отпор во время нападения на квартиру. Он видел ее лишь короткое мгновение, но был уверен, что это она. Сначала он удивился, как она сюда попала, потом понял, что три его брата, должно быть, привезли ее и где-то привязали, прежде чем выйти.

И приятный запах был ее запахом.

От нее и вправду хорошо пахло.

В этом запахе смешались экзотическая ядовитая кислинка и нежность яичного белка.

И этот запах, казалось, обращался напрямую к волчьим хромосомам, занесенным в его гены, которые помнили лес, ночь и пиршества сырым мясом.

Он также осознал, что у него стоит, и это было странно, учитывая его слабость и двусмысленность ситуации.

Он внизу, она сверху, на лице застыла смесь гнева и страха: Белый сказал себе, что надо что-то делать. Но что?

Он мысленно перебрал ряд довольно радикальных решений. Отмел их одно за другим и заговорил.

— Послушай, — сказал он, — мы можем пока и так полежать. Рано или поздно вернутся мои братья, честно, я не знаю когда, но, во всяком случае, довольно скоро, и тогда тебе придется круто.

Женщина как будто задумалась, но ничего не ответила. Белый продолжал:

— Я тебе предлагаю вот что: брось нож, и давай поговорим. Пусть каждый объяснит свою проблему и изложит свою точку зрения.

Прошло довольно много времени, Белому казалось, что женщина внимательно изучает стену, но вот он почувствовал, как тело ее расслабилось.

— Ок, — сказала она.

Осторожно, не сводя глаз с руки, державшей нож, Белый отпустил ее. Женщина достала из заднего кармана набор ножей и выложила их на стол.

— Ты рассчитывала убить нас этим?

— Они отравлены! — ответила женщина с раздражением, ей явно не понравился его вопрос. Белый кивнул, надеясь, что получилось выразить восхищение. Он не хотел, чтобы ситуация снова вышла из-под контроля.

— Ладно, послушай… Это сложная история, долго объяснять… — начал Белый.

— Вы меня изнасиловали? Ваши братья меня изнасиловали?

— Честно говоря… Эхм… Я не знаю… Не думаю… Бурый ранен… Они, скорее всего, повезли его в больницу наложить швы. Что-то в этом роде…

Женщина кивнула.

— Я тоже не думаю, что они меня изнасиловали… Я бы, наверно, почувствовала… А вообще-то мне плевать… Чего я не понимаю, так это зачем они привезли меня сюда… Могли бы кончить у меня дома… Или здесь…

— Я не знаю, — повторил Белый, — я был в отключке, когда все это произошло. Думаю, у них была веская причина.

— Может быть, они хотели насиловать меня несколько дней, а потом убить.

— Вряд ли. Это на них непохоже.

— Изнасилование?

— Нет, похищение… Это же одна головная боль и неприятности. Да и все равно… Я же говорил, это сложная история… Я хочу сказать, что против тебя мы ничего не имеем…

— Я все знаю. Это из-за вашей матери. Она умерла по вине моего мужа, и вы хотите отомстить… Идиотизм… Ну вот, вы вломились ко мне домой и убили его. Вы ублюдочные звери.

Белый нахмурил свои большие брови, густые, как посудные щетки.

— Откуда ты знаешь? Не что мы ублюдочные звери, а про смерть нашей матери?

— Одна прошмандовка из служб «Синержи и Проэкшен» приходила к нам два дня назад. Она нам объяснила, что у умершей женщины было четверо детей, полные психи, которые нападают на бронированные фургоны и наверняка захотят убить того, кто виноват в смерти их матери.

Белому показалось, что пол разжижается под ногами.

— Она в курсе про фургон… Она знает, что это мы?

— Да… У нее есть фотографии и все такое… Но она сказала, что ей это пофигу… Что страховые компании заплатят, а у легавых нет особой охоты этим заниматься, если на них не нажмут сверху…

— А ты… Ты помнишь, как звали эту особу из «Синержи и Проэкшен»?

Марианна немного подумала.

— Нет.

— Послушай… Я хочу тебе сказать, что лично мне плевать на эту историю… Но мои братья… Особенно Черный… это Черному больше всех надо, чтобы мы убили твоего мужа. Пришлось пойти на это ради стаи… Мне очень жаль, понимаешь?

— Нет. Чушь собачья.

— Это не чушь… Надо смотреть на вещи глобально… Скажем, это как химическая система в равновесии… Система, в которой все переменные величины, температура, давление, химическая активность, никогда не меняются… Эти величины не надо трогать… Нельзя их дразнить… Иначе будет… Может случиться катастрофа… А эта история с нашей матерью… Черного она малость разгорячила… Понимаешь?

— Да. Но это все равно чушь. Ладно, что будем делать?

Белый уже давно задавался этим же вопросом.

— Я не знаю… Наверно, лучше всего тебе уйти. Надеюсь, теперь, когда твой муж убит, Черный немного успокоится.

— Супер.

— Мне правда очень жаль… Попытайся посмотреть на это как на неприятность, в жизни всякое бывает.

— Неприятность?

— Да.

— Твои братья убили моего мужа, привезли меня оода, чтобы насиловать неделями…

— Нет… Не для того…

— Ты называешь это неприятностью. Твою мать, ты совсем дурак!

Марианна сорвалась на крик. Ее запах стал сильнее. Такой чудесный, что у Белого слегка закружилась голова.

— Да. Я, наверно, дурак. Но я не знаю, что еще тебе сказать. Я тебе предлагаю: иди домой.

Повисла долгая пауза.

— Это все?

— Да.

— Конец истории?

— Ну да.

— Вы не боитесь, что я вернусь домой и позвоню в полицию? Ваш адрес я знаю.

— Мне придется пойти на этот риск, потому что я неспособен тебя убить.

— Вот как… по вам не скажешь, чтобы это было для вас проблемой.

— Действительно… Но ты пахнешь… Хорошо пахнешь… Убить тебя — все равно что отрезать себе руку… Да и то… руку я бы смог отрезать, если бы было очень надо. Убить тебя — это хуже. Это все равно что я умру.

Марианна была как будто тронута. Белый заметил, как слегка окрасились зеленью ее шея и щеки.

— Назови мне причину не сдать вас полиции, когда я вернусь домой? — спросила Марианна.

— Я не знаю. Скорее всего, и я бы на твоем месте все рассказал. Не знаю. У меня нет веской причины… Наверно, вообще никакой нет. Я знаю одно — убить тебя я не могу.

— Вы можете удерживать меня здесь силой.

Белому показалось странным, что эта женщина сама подставляется, но он сказал себе, что, пожалуй, она просто опасается его.

— Это был бы лучший выход, что правда, то правда. Но это значило бы применить к тебе насилие… От одной этой мысли меня тошнит… Самому странно…

— Ясно. На мой взгляд, у вас большая проблема… Не знаю какая, но мне плевать, — сказала наконец Марианна и встала.

Сердце Белого сжалось, в точности то же самое сказала ему когда-то маленькая булочница.

— Я знаю… Мне это уже говорили.

На этот раз Марианна не ответила. Она только кивнула головой и направилась к двери.

Не успела она до нее дойти, как дверь распахнулась настежь.

Пришли Серый, Бурый и Черный.

Квартира Бланш Кастильской оказалась темной, захламленной и крошечной.

Когда хозяйка предложила Жан-Жану и его отцу присесть, пока она сварит кофе, им пришлось, в некотором замешательстве, сдвинуть тонны вещей, валявшихся на диване: тарелки, чашки, смятые одежки, папки и накладные, казалось, выброшенные сюда долгим и сильным штормом.

Пока хозяйка рылась в шкафчике в поисках растворимого кофе («Я никогда его не пью, но уверена, что у меня где-то был», — сказала она), Жан-Жан спрашивал себя, не стоит ли ему быть «поактивнее», не надо ли что-то сделать, проявить инициативу, но с этой ситуацией он не справлялся еще вчера, а сегодня тем более.

После посещения его квартиры полицейский Тич, определенно мотивированный своей работой не больше, чем кассирша фаст-фуда в час перед закрытием, заявил, что, «поскольку нет ни тела, ни свидетельств нападения, он на данный момент ничего не может сделать, если будет что-то новое, пусть звонят». Бланш Кастильская тщетно пыталась изложить ему историю про четырех молодых волков, про их мать, ее смерть, вероятную месть… Тич пожал плечами и сказал, что он все понимает, но если в полиции станут прислушиваться ко всему, что люди «предполагают», концов не найдешь.

Бланш Кастильская подумала немного и сказала:

— Я думаю, будет благоразумнее, если вы поедете ко мне. Надеюсь, вас это не стеснит. Я постараюсь быстро найти выход.

— А Марианна?

Бланш поджала свои красивые губки.

— Я не знаю… Надо будет что-нибудь придумать…

Они забрали машину отца Жан-Жана у комиссариата и поехали к дому Бланш.

Теперь она вернулась с кофе в разномастных чашках, одну из которых украшала надпись «На память о Праге» и стилизованный Карлов мост.

— Мне надо позвонить, — сказала она, уходя с мобильным телефоном в руке в самый темный угол своей темной квартиры.

Жан-Жан слышал, как она говорила на иностранном языке. Кажется, на немецком, но он не был уверен. Отец рядом с ним пил кофе, полузакрыв глаза. Жан-Жан почувствовал себя виноватым: отец стар, вся его жизнь была лишь имитацией жизни, и этот внезапный прыжок в реальность наверняка его вымотал.

— Знаешь, я никогда не понимал, что ты делаешь с этой женщиной, — сказал отец, не выпуская из рук чашки с кофе.

Жан-Жан пожал плечами.

— Я думаю, большинство людей сходятся случайно. По недоразумению. А потом остаются вместе, потому что это проще, чем разойтись.

Отец кивнул.

— Ты прав. Знаешь, что хуже всего? Все эти фильмы, которые нам показывают. Начинаешь верить, что надо обязательно влюбиться и все такое… На самом деле мало кто по-настоящему влюбляется. Извини, что я спросил… Я устал… Просто думаю вслух, — сказал он.

— Но это правда, что с Марианной… Часто… Иногда… Иногда с ней и правда трудно…

Он не закончил эту фразу, и к лучшему, потому что все равно не знал, как ее закончить. Вернулась Бланш:

— Я позвонила в центр… В Германию… Вы не пойдете на работу, пока вся эта история не закончится… Это опасно.

— Эхм… Спасибо… Но что мы будем теперь делать?

Бланш села перед ними на пол. Пробившийся в квартирку луч света лег на ее щеку под замысловатым углом, и кожа приобрела золотистый оттенок.

— В ходе обучения я прослушала несколько семинаров коучинга. Азы, конечно, в основном все было ориентировано на «безопасность» и тому подобное… Но все-таки было кое-что интересное. Например, системный подход… Я знаю, что это не ново, но полезно в кризисных ситуациях… Классический подход конструктивен, он четко различает два уровня реальности ситуации: с одной стороны, уровень объективных фактов, ну вот, а с другой — уровень ценностей, смысла, интерпретации… Сами понимаете.

Жан-Жан с отцом кивнули. Она продолжала:

— А есть подход системный, который не рассматривает реальность человеческих отношений как нечто линейное, где элемент «а» приводит к элементу «б», но скорее как нечто циркулярное: «а» оказывает действие на «б», «б», в свою очередь, оказывает обратное действие на «а» и так далее. Ученые называют это «фидбек». Таким образом, ситуация рассматривается не как совокупность элементов, но как экосистема.

Бланш выдержала паузу, как будто ожидала вопросов. Вопросов не последовало, и она продолжала:

— Я хочу сказать, что в какой-то момент, если мы хотим «разрулить кризис», а не переживать его, нам, наверно, надо задуматься о том, кто мы, кем была Мартина Лавердюр, кто эти молодые волки, что ими движет, задуматься об их желаниях и их страхах. Нам нужно системное видение ситуации, понимаете?

Жан-Жан поставил пустую чашку на кипу старых газет.

— Кажется, да… Но конкретно я не очень понял, к чему вы ведете…

Бланш Кастильская улыбнулась: наверно, это был правильный вопрос. Она встала, долго рылась в шкафчике из «Икеи», который явно разбирали и собирали много раз, и наконец достала пластиковую папку.

— Смотрите, — сказала она с ноткой гордости в голосе.

Жан-Жан открыл папку. В ней была обычная фотография на документ, увеличенная до формата A4. Снимок пожилой женщины с суровым лицом, серые волосы собраны на затылке в бесформенное подобие шиньона, очки в дешевой оправе и верх передника.

— Это соседка Мартины Лавердюр! — сообщила Бланш.

— Ок, — кивнул Жан-Жан, не понимая.

— Она воспитала четырех братьев, она знает их лучше всех.

— Попытаться узнать их интерпретацию, их уровень смысла… — сказал отец Жан-Жана.

— Точно. Располагая этими данными, мы сможем лучше представить себе будущий сценарий.

— Вам не кажется, что мы усложняем себе жизнь? Не лучше ли будет, ну, не знаю… Остаться на время здесь… Подождать, пока все утрясется? — спросил Жан-Жан.

При виде выражения лица Бланш Кастильской он тотчас пожалел о своем вопросе. Она ответила с назидательными нотками, словно давала урок:

— Приведу пример, если угодно: в середине двухтысячных годов один американский президент ввязался в войну на Ближнем Востоке. У него было лучшее оружие, у него было больше денег, на его стороне была вся мощь и поддержка СМИ, однако войну он проиграл. И знаете почему?

— Нет, — признался Жан-Жан.

— Он проиграл войну, потому что, хотя разведка всесторонне информировала его о реальных силах этой страны, он ни на минуту не учел символического уровня, уровня смысла. Поэтому президент был неспособен вообразить, что произойдет, когда он начнет бомбить эту страну, он не понимал, что нападение на эту страну изменит ее глубинную природу и что это изменение в силу фидбека изменит природу его, президента… Эта война, которая должна была быть оздоровительной прогулкой, обернулась кошмаром. Все пошло не так, как предполагалось. Все пошло наперекосяк. А президент потерял в этой истории все, даже поддержку своей собственной партии, которая через несколько лет проиграла выборы.

— Я понимаю, — сказал Жан-Жан, стараясь, чтобы это прозвучало убедительно. Бланш улыбнулась.

— Так что, в той мере, в какой вы хотите выжить, в той мере, в какой вы хотите, чтобы выжила ваша жена и чтобы вся эта история закончилась хорошо, мы вынуждены немного усложнить себе жизнь. Вы согласны?

— Да… Как скажете, — пробормотал Жан-Жан.

Сказав это, он отчетливо ощутил то самое чувство, которого так боялся.

То самое чувство, которое он уже ощутил, когда Бланш Кастильская вошла в его квартиру меньше двух суток назад: легкое головокружение и укол иглы печали в сердце.

Ощущение, замешанное на экзальтации, прокручивавшейся вхолостую, и непосредственной близости смерти.

Он был влюблен.

По-настоящему влюблен.

Влюблен безнадежно.

Меняло ли это что-нибудь в истории, в которую он влип?

Он решил, что да.

Но не знал, что именно.

На короткий миг после появления Серого, Черного и Бурого Марианне показалось, что произойдет что-то страшное. Она думала, что один из ублюдочных волков набросится на нее, или Белый, который был сам не свой после выданной ей тирады, мол, «хорошо пахнет», подерется с братьями. Она не знала в точности, что произойдет, но все ее тело заранее напряглось, как кабель лифта.

Но ничего не произошло. Три волка, конечно, удивились, но Белый встал и просто сказал:

— Все путем, ничего. Не трогайте ее.

Волки расслабились. Серый ушел в кухню и вернулся с банкой пива. Бурый развалился на диване и доел остатки лазаньи. Черный, правда, выглядел чуть более напряженным, но враждебности к ней не проявлял. Марианна предположила, что между ними существует невербальное общение. Ей подумалось, что такая штука в управлении кадрами крупного предприятия была бы куда эффективнее, чем все эти уик-энды мотивации и прочие штуки, которые штатные психологи выдумывают, чтобы оправдать свою зарплату.

— Мы съездили на место, — сказал Серый. — Хотели посмотреть, не вернулся ли он.

Марианна, уже взявшаяся за ручку двери, остановилась.

— Вы говорите о… о моем муже?

Серый повернулся к ней.

— Да. Мокрая курица, одно слово. Вчера вечером, когда мы вас навестили, он воспользовался бардаком, который вы там устроили…

Он помолчал и, улыбнувшись, указал подбородком на толстую повязку на боку Бурого, а тот пожал плечами.

— Короче, улизнул под шумок, а вас бросил, как кусок дерьма.

— Будь я женат, никто бы пальцем не тронул мою жену, — проворчал Бурый с дивана.

— Он жив? Вы его не убили? — вырвалось у Марианны.

— Нет. Мы никого не убили. Мы потому и забрали вас с собой вчера, потому что он смылся. Подумали, что вы поможете… Дадите нам информацию, где он может быть.

— Я бы вам все равно ничего не дала! — отрезала Марианна.

— Мой брат перебил бы вам руки и ноги. Выковырял бы глаза чайной ложечкой. Все сказали бы как миленькая. Вы не сердитесь, никому не хочется терпеть боль… — возразил Бурый.

— Особенно чтобы защитить мокрую курицу! — вмешался Серый. — Короче, мы вернулись туда сегодня утром. Тайком, я хочу сказать. И он там был, со старым хрычом, легавыми и какой-то девкой… Блондинка, красивая. А потом легавые отчалили, и он тоже уехал со стариком и девкой.

— Девка такая славянского типа? Бледная со светлыми глазами? — спросила Марианна, чувствуя во рту вкус холодного металла.

— Типа польской шлюшки, — ответил Бурый.

— А что было потом? — продолжала она расспросы.

— Да ничего особенного. Ваш муж уехал с этой шлюшкой и старым хрычом.

У Марианны слегка закружилась голова. Эту тварь из «Синержи и Проэкшен» она возненавидела с первой секунды, когда та переступила порог ее квартиры. Возненавидела ее повадку, ее запах и вообще ее «тип». Но больше всего она возненавидела то, что прочла в глазах Жан-Жана: у Жан-Жана встал на эту девку, встал торчком, как только он ее увидел. Черт! Он ее муж, а у ее мужа не должен стоять ни на кого, кроме нее! А теперь он куда-то уехал с ней, они будут вместе, он, конечно, «распустит хвост», будет «строить куры». Он наверняка будет обхаживать эту девку, и она, возможно, не устоит. Черт, черт, черт! Вот урод. Он бросил ее, когда она в нем нуждалась, сбежал, как «мокрая курица»!

Гнев охватил Марианну, заполыхал, как большой костер, разведенный скаутами для ритуального жертвоприношения. Она никак не пыталась ему воспрепятствовать, наоборот, подбрасывала в огонь самые горючие мысли: Жан-Жан трус, Жан-Жан никогда ее не любил, Жан-Жан ни к чему не стремится, у Жан-Жана жалкая работенка без будущего, тогда как она, Марианна, делает карьеру и будет региональным менеджером меньше чем через два года. А теперь Жан-Жан ей изменил, нет, она не сумасшедшая, она знает жизнь, знает, как это бывает, Жан-Жан изменил ей с польской шлюшкой. Так продолжаться не могло. Он ее муж, и ей решать, что ему делать и чего не делать. Ей решать, быть ему счастливым или несчастным, с ней или без нее, живым или мертвым. Жан-Жан ей принадлежит. Тысяча чертей. Надо что-то делать. Арнольд Шварценеггер говорил в «Pumping Iron», что «самое главное в жизни — не выпускать из рук штурвал. И если разобьешь самолет, тоже хорошо, коль скоро ты так решил».

У Марианны возникло отчетливое и очень приятное чувство, что наступил такой момент жизни, когда она держит штурвал двумя руками и сама решила резко изменить курс. Что она готова рискнуть, как рискнул Фредерик У. Смит из «Федерал Экспресс», садясь за стол в казино.

— Эта девка из служб «Синержи и Проэкшен», — сказала она Белому.

— Понятно, — ответил он.

— Я сказала вам неправду. Я знаю, как ее зовут.

Белый устремил на нее странный взгляд. Невероятно ласковый взгляд хищника. Дрожь пробежала по ее телу. Она поняла, что приняла верное решение:

— Ее зовут Бланш Кастильская Дюбуа.

Черный повернулся к ней, у него были пустые и жуткие глаза ночного кошмара.

— Мы поедем к ней. Мы убьем ее и убьем твоего мужа. Но тебя мы не убьем. Ты правильная девочка.

— Прими это за комплимент, — заметил Белый.

Марианна села на диван рядом с Бурым.

— Я бы, пожалуй, выпила кофе, — сказала она.

Отец Жан-Жана уснул сидя, уткнувшись подбородком в грудь и распустив губы, с легким похрапыванием, похожим на шум ремонтных работ в соседней квартире.

Вечерело, и серое небо, кажется, готовилось пролить что-то мокрое.

Они оставили отца Жан-Жана спать и вдвоем отправились на встречу с Беранжерой Мулар, бывшей соседкой Мартины Лавердюр, женщиной, вырастившей четырех волчат.

Бланш вряд ли пришлось очень стараться, чтобы добыть эту информацию, достаточно было задать пару вопросов бывшим коллегам кассирши из Кабо-Верде. У нее не было секретов, поболтать она любила, и Бланш без труда разузнала, что она не имела возможности заниматься своими детьми, как ей того хотелось, и жалела, что была вынуждена доверить их соседке.

Выяснить имя и адрес было чистой формальностью.

Бланш молча доехала до подъезда дома, где жила Мартина Лавердюр, бездушной бетонной глыбы, которую безымянный архитектор счел нужным украсить геометрическими узорами из оранжевого кирпича.

Жан-Жан по дороге толком не знал, что сказать. Ему хотелось расспросить Бланш: откуда она, как оказалась на этой работе, есть ли у нее кто-нибудь и все такое, но он не решился и вздохнул почти с облегчением, когда она припарковала машину.

Беранжеры Мулар не было дома. Мальчишка в грязной толстовке, украшенной логотипом игры «Call of Duty» сказал им, что она, наверно, в «парке» с «мелюзгой».

Парк оказался игровой площадкой с песочницей посередине, в последний раз ее чистили, вероятно, в прошлом веке. Пара скрипучих качелей, карусель с головой собаки из мультика, у которой не хватало ушей, зеленая пластмассовая горка с отбитым краем наверху, острым, как лезвие «Опинель». Вокруг бегали запущенные детишки, им, похоже, было так же весело, как если бы они заблудились в больничном холле.

Беранжера Мулар сидела на скамейке, исписанной изрядным количеством нецензурщины, уставившись в крошечный экран старенького айпада.

Когда Бланш и Жан-Жан подошли ближе, она подняла на них рыбьи глаза.

— Добрый день, — поздоровалась Бланш, доставая банкноту в двадцать евро, — мы хотели бы с вами поговорить.

В рыбьих глазах на миг мелькнула опаска, но женщина убрала айпад в пластиковый пакет из торгового центра, протянула руку и схватила белесыми пальцами банкноту.

— Только недолго, я хочу досмотреть серию, пока не пора разводить мелюзгу по домам, — сказала она, кивнув на детей. — Последний сезон «Экспертов». Я люблю этот сериал. Хоть полицейские есть.

— Мы не задержим вас надолго, — успокоила ее Бланш, улыбаясь мягко и ласково. — Мы хотели узнать, помните ли вы детей Мартины Лавердюр.

Выражение глубокого отвращения на миг исказило лицо Беранжеры Мулар.

— Еще бы мне их не помнить. Четыре злющих ублюдочных волчонка. Я ничего не могла с ними поделать. Уроды. Я сидела с ними два года, потому что их мать работала в гипермаркете.

— Я хотела бы знать, какими они были… По жизни… Между собой… С другими…

— С другими… Не знаю… Когда я с ними сидела, они никуда не ходили… С их-то мордами, все над ними смеялись… Так что я держала их дома и усмиряла как могла. Между собой… Ну, верховодил белый. Так было сызмальства.

— А остальные?

— Серый был самый испорченный. Я вообще-то их всех не любила, но его особенно. Злобный, подлый, завистливый… Я уверена, что он всегда ненавидел белого. Бурый малыш — ни рыба ни мясо, куда все, туда и он. Ну, и черный. Мне кажется, черный был ку-ку, — закончила она, постучав себя по лбу.

Бланш поблагодарила ее, и они покинули игровую площадку с грязными детишками.

— Это подбросило вам какую-нибудь идею, — спросил Жан-Жан, — я хочу сказать, с системной точки зрения?

— Не пойти ли нам куда-нибудь поесть? Я умираю с голоду, — предложила Бланш вместо ответа. — Поговорим по дороге.

В машине Жан-Жан долго молчал, задействовав всю свою энергию на поиски темы для разговора. Он пытался придумать что-нибудь кроме этой истории, что-нибудь такое, что приблизило бы его к Бланш, он хотел вызвать ее на откровенность, чтобы, может быть, суметь стать в глазах молодой женщины не только «работой».

— А вообще, как вы попали в службу «Синержи и Проэкшен»?

— Послала резюме, прошла собеседование.

— А… — выдавил Жан-Жан, чувствуя себя идиотом.

— Извините меня… Это правда работа довольно необычная. Скажем так, у меня своего рода призвание.

— Призвание к внутренней безопасности?

— В каком-то смысле. Но это вряд ли может быть интересно.

— Мне очень интересно!

— Ладно… Если хотите… История долгая, начать придется с моей бабушки… Моя бабушка была русской, вся моя семья из России…

— А, вот откуда ваш славянский тип?

Бланш улыбнулась.

— Конечно. Итак. В то время Советский Союз придавал большое значение своему имиджу за границей, а вы же знаете, что один из лучших способов добиться хорошего имиджа — блистать в спорте на международном уровне. Олимпийские игры, например, были идеальной витриной для «социалистического чуда».

— A-а… Знаменитые русские пловчихи! — подхватил Жан-Жан.

— Нет, пловчихи были болгарские. Русские девушки блистали в гимнастике… Как, кстати, и румынские.

— А…

— Ладно, короче, для русских фишка состояла в том, чтобы дать совсем юным девушкам шанс стать чемпионками. Это значило, что команды рекрутеров разъезжали по стране в поисках девочек пяти-шести лет из бедных семей, для которых они были обузой, и этим семьям предлагали вырастить их дочерей за государственный счет. Одной из них была моя бабушка.

Перед глазами у Жан-Жана встал образ крошечной русской девочки шести лет от роду, садящейся в черную машину и покидающей родителей навсегда. Бланш продолжала:

— Что ожидало этих девчонок? Ничего хорошего. Долгие часы тренировок и каждодневная боль в надежде сделать из них машины по добыванию медалей. Моя бабушка была крепкой и ловкой, и ее включили в сборную на чемпионат мира. Ей было четырнадцать лет.

— Ваша бабушка участвовала в чемпионатах мира по гимнастике? — впечатлился Жан-Жан.

— Да. Только она еще не знала, что делали с девочками, чтобы довести их до пика формы.

— Им давали допинг?

— В каком-то смысле. Скажем так, эта наука была еще не на высоте, и методикой спортивных врачей было делать девочек беременными.

— Беременными?

— Да, перед самыми соревнованиями. Беременность вызывает в организме гормональный взрыв, делающий женщину наиболее «конкурентоспособной». После соревнований достаточно было сделать аборт, и дело в шляпе.

— Но от кого они беременели?

— От кого придется… От мальчиков из команды, тренера, самого врача… Им объясняли, что речь не идет ни об удовольствии, ни о любви, что это продолжение их тренировок… Забивали им головы всякой идеологической чушью, и в большинстве случаев девушки не артачились.

— В большинстве случаев?

— Моя бабушка поддалась в первый раз. Во второй раз она забеременела от массажиста, типа лет пятидесяти, который разминал девушек после тренировок, и решила сбежать и сохранить ребенка. Этим ребенком была моя мать.

— Невероятно!

— Мне пришлось рассказать вам все это, чтобы вы лучше поняли дальнейшее. Надо понимать, как моя мать была воспитана: как выжившая, в скрытности и в нищете. Бабушка была очень молода, не знала толком, как растить ребенка, многое упустила. Моя мать выросла с ощущением, что ее жизнь держится на волоске. Поэтому, когда она в свою очередь забеременела, ей хотелось, чтобы ее ребенок был… как можно выносливее…

— Она сделала апгрейд?

— Да… Лучше сказать, взяла то, что давали… В России первым на этот рынок вышел промышленный конгломерат «Газпром». Он выкупил копирайты на большинство грызунов и мелких млекопитающих, которые водятся на Востоке: крысы, мыши, барсуки и так далее.

— И что же выбрала ваша мать?

— Выдру.

— Выдру? У вас гены выдры?

— Именно…

— Но почему выдра? У моей жены были… В общем, она со змеей… зеленой мамбой… Ее родители боялись врожденных заболеваний. Но выдра?

— Выдра — она неубиваема, — сказала Бланш, паркуясь у «Пицца-Хат». — Я мечтаю о пицце, — добавила она, выключив мотор. — А теперь я должна вам объяснить, как я рассчитываю поступить с четырьмя волками.

Прошел целый день, потом целая ночь.

День был странный и, Марианна должна была признать, жутковатый, но в этот день, открывший перед ней новые перспективы, она почувствовала себя конкистадором, готовящимся покорить неведомый континент. День разительных контрастов: было ощущение свободного падения, последовавшего за ее окончательным решением остаться с четырьмя волками, которые были ей чем-то омерзительны, но чем-то и завораживали. Был жгучий гнев на Жан-Жана, представлявшегося ей теперь тяжелым якорем, глубоко зарывшимся в тошнотворный ил, который удерживал ее в стоячих водах столько лет. На Жан-Жана, который своей инертностью, своей мягкотелостью, своим недостатком амбиций испортил ее, как она полагала, «лучшие годы жизни». Было и еще одно чувство, которое ей не хотелось называть ревностью, оно было много больше, много глубже, ее отвращение на клеточном уровне, неприятие кожей этой Бланш Кастильской Дюбуа, с которой Жан-Жан проводил время уже двадцать четыре часа.

Она, разумеется, узнала о смерти родителей. Эту новость ей сообщил Белый. «Я предпочитаю быть честным, хочу, чтобы ты знала, что можешь мне доверять, так что я скажу тебе одну вещь, это уже произошло и ничего не изменишь. Мы с братьями кое-что сделали, когда все еще было иначе». И он рассказал ей про их ночную вылазку, как они вошли через сад, как нашли их спящими и как старики не мучились. Ей стало немного грустно, не очень, не так, как должно быть, когда умирают родители, скорее как если бы она потеряла пару сережек, которые давно не носила, и знала, что никогда их не найдет. А потом, не успела она открыть глаза, эта капелька грусти перекочевала в желудок, и он ее успешно переварил.

Она сказала себе, что «это, наверно, лучшее, что могло с ними случиться», что они «уже давно болели», что «для них это была не жизнь» и что «ей это стоило бешеных денег».

Черный, как ей показалось, был искренне тронут сдержанностью ее реакции. Он рассказывал ей про свое несчастливое детство, про отца, которого не было, про злую соседку, которой мать оставляла их, уходя на работу, изо дня в день, сумрачным утром, и того, что она зарабатывала за девять часов за кассой едва хватало, чтобы их прокормить и кое-как одеть, про мать, которую он обожал просто потому, что она его мать, и которая не заслужила такой смерти, как корова на бойне, при общем равнодушии скотного двора.

Что касается жалоб, извинений и признаний, Марианна и четыре молодых волка на том и остановились. Все понимали, что все сказано, больше говорить ни к чему, дальше заходить не стоит, теперь важнее смотреть вперед, а не назад и постараться сделать так, чтобы для них всех будущее было счастливее прошлого.

Остаток дня Марианна провела, глядя, как убогая жизнь городка идет своим убогим чередом, в окно убогой квартиры четырех волков. Но все это убожество ее не слишком тяготило, в глубине души она чувствовала, что этот смутный момент ее жизни со всеми его побочными эффектами близок к «переломным моментам» любой жизни, что, наверно, надо коснуться дна, чтобы оттолкнуться и выплыть, что важна не эта декорация социального дна, которую являл ей вид из окна, а жар того огня, что загорелся внутри ее и так хорошо согревал вот уже несколько часов.

Этот жар, этот свет, этот огонь станут ее путеводной нитью. Таково ее решение, она и так потеряла слишком много времени и не изменит его.

Глядя в окно на медленно текущую в городке жизнь, похожую на бледный гной на поверхности раны, Марианна размышляла о практических аспектах своего решения. На самом деле ей, собственно, ничего не грозило. Жан-Жан пока считает ее похищенной, в плену, возможно, уже мертвой. Если верить Белому, полицейские вряд ли станут особо надрываться, чтобы ее найти. Скорее всего, они вообще палец о палец не ударят или в лучшем случае будут ждать, когда «похитители объявятся». Но даже это не наверняка. «А что легавые… — объяснял ей Белый, — соки из них тянут, как из всех, и платят такие же крохи. Вот они и делают строгий минимум. Ни за что не займутся расследованием, которое требует расхода энергии. Легавые нужны на то, чтобы арестовывать олухов, которые воруют в супермаркетах, потому что воровство в супермаркетах — вот что подрывает систему. А предположительно похищенная женщина ничего на хрен не подрывает».

Самые неприятные мысли Марианны были связаны с ее работой. Она полагала, что весь этот день, прошедший на работе без нее — а у нее, между прочим, в этот день была назначена презентация проекта перекрестных продаж в отделе выпечки торгового центра, — коллеги сначала ругали ее за опоздание, а потом всерьез забеспокоились. Наверняка пытались ей дозвониться, она не знала, сколько раз, ведь телефон остался в квартире, но, скорее всего, были настойчивы, уж она-то их знала. Она хотела было позвонить прямо сейчас в отдел кадров, сказать, что нездорова и будет отсутствовать несколько дней, но раздумала. Это никак не вязалось с нападением, жертвой которого она стала вчера. Лучше вообще затаиться. Она была уверена, что Жан-Жан, этот идиот, сам позвонит в кадры и объяснит ее отсутствие. Или из кадров в конце концов позвонят Жан-Жану.

В общем, Марианна решила не подавать признаков жизни в ближайшие несколько дней. Она была кругом в выигрыше: пойдут слухи о нападении, похищении и заключении. Вернувшись, она будет держаться достойно и флегматично. В проявленном ею хладнокровии увидят высокопрофессиональное качество человека, не допускающего, чтобы его личные проблемы, как бы важны они ни были, нарушали принятые перед обществом обязательства.

Когда же эти мысли и рассуждения закончили круговорот в ее мозгу и пополнили компост решенных проблем, когда ей удалось отправить туда же эмбрион чувства вины, который, к ее несказанному отвращению, возник в недисциплинированном уголке сознания, и принять как данность мысль о близкой смерти Жан-Жана, труса, предателя, лжеца, лицемера, укравшего ее жизнь, она расслабилась и стала думать о двух вещах:

— о Белом,

— о Белом и мешке денег от налета, который был где-то спрятан.

Они остановились у «Пицца-Хат». Бланш сказала, что обожает пиццу. Она заказала «Свит Чикен Карри Медиум Чизи Краст» и уплела ее, запивая кока-колой. Поймав взгляд Жан-Жана, она сказала, что выдры всеядны, это настоящий помойный бак, может переварить что угодно и не заболеть и что, как большую белую акулу для океанов, выдру можно в какой-то мере рассматривать как природного мусорщика. Жан-Жан предпринял попытку комплимента:

— Будь побольше таких мусорщиков и поменьше больших белых акул, на мир было бы одно удовольствие смотреть…

Но, сказав это, он сам понял, что сморозил бессмыслицу и что, наверно, это даже прозвучало глупо. Бланш все же улыбнулась.

Жан-Жан попытался вернуться к действительности:

— Вы сказали, что у вас есть идея… Я имею в виду… чтобы все это кончилось.

Бланш кивнула.

— Да… Думаю, да… Хотя это не совсем еще уложилось у меня в голове, полной ясности нет…

Она надкусила ломтик пиццы. Расплавленный сыр капнул на брюки. Она не обратила на это внимания и наконец ответила:

— Эта ужасная кумушка Беранжера Мулар своим рассказом подтвердила то, что я уже знаю: четыре волка составляют семью, стаю, «систему», и эта система, похоже, функционирует как все волчьи стаи, то есть с доминирующим альфа-самцом во главе, которому подчиняются остальные.

— Ок.

— Так… Я не знаю, слышали ли вы о Грегори Бейтсоне?

— Это не фотограф?

— Нет, это был ученый, он в своих исследованиях совмещал антропологию, биологию, этологию и психологию.

— Как подумаю, что я даже не поступил в коммерческую школу…

— Тем лучше для вас. Коммерческие школы — могилы для ума! Короче, Грегори Бейтсон — один из отцов кибернетики. Между 1942-м и 1952-м он регулярно принимал участие в конференциях Мэйси[22] как кибернетик и больше интересовался связями между элементами системы, чем отдельными элементами. Этот рефлекс остался у него от биологического образования: его учили обращать больше внимания на связи между различными элементами организма, чем на каждый элемент в отдельности. То есть канарейка способна летать, каждый отдельный элемент канарейки летать неспособен. Только связь между различными органами канарейки мобилизует энергию и делает возможным полет.

Бланш прервалась на минуту, чтобы заглянуть в карту десертов. Остановившись на «Трио блинчиков с ванильным мороженым», она продолжала:

— Придя к кибернетике, к изучению систем, Бейтсон скажет, что существуют два типа систем: системы живые и системы неживые. Канарейка — живая система, семья — живая система, радиатор — неживая система, двигатель внутреннего сгорания тоже. Неживые системы подвержены энтропии, то есть имеют физическую тенденцию двигаться от равновесия к хаосу. Радиатор рано или поздно остывает, двигатель внутреннего сгорания ломается. С живыми системами все наоборот, они имеют тенденцию самостоятельно, «естественным образом» поддерживать равновесие, статус-кво, он назвал это негэнтропией.

Принесли блинчики, и Бланш принялась за них с энтузиазмом.

— Разумеется, в частности, в лоне столь сложной системы, как семья или общество, равновесие динамично, то есть существуют элементы, имеющие тенденцию сохранять статус-кво, и другие, которые могут быть носителями перемен. Это он назвал системогенезом. Системогенез — самый интересный пункт теории Бейтсона для тех, кто хочет изучать поведение индивидов. Как он сам говорил, социальная психология является в конечном счете «изучением реакций индивидов на реакции других индивидов». Этот диалог, эта постоянная коммуникация между тенденциями к статус-кво и тенденциями к переменам.

— Системогенез! — рискнул Жан-Жан.

— Точно!

— И что нам со всем этим делать?

— Ну что, я ведь уже сказала, рассмотрим четырех валков как живую кибернетическую систему. Из того, что рассказала нам Беранжера Мулар, думаю, можно заключить, что Белый, будучи лидером, является тем элементом, который противится переменам, тогда как Серый, озлобленный, наоборот, имеет тенденцию к переменам стремиться.

— И?

— И… я думаю, поскольку система, образованная четырьмя волками, является на данный момент нашей проблемой, нам надо… подтолкнуть ее к переменам. Стимулировать системогенез.

— Супер. Я с вами на сто процентов, но конкретно не очень понимаю, что это дает.

— Надо посеять смуту во властных структурах.

— Да. Понятно. Но как?

— Вы когда-нибудь слышали о феромонах?

Белый весь день размышлял и пришел к выводу, что все всегда сложнее, чем можно было себе представить. Что планы, проекты, стратегии и программы, которые вырабатываются в какой бы то ни было области, будучи воплощены на практике, всегда находят в действительности тысячу причин, чтобы не реализоваться в точности так, как хотелось. Он это знал, это, впрочем, знали все, однако именно это он забыл, как и все это забывали.

Так оно всегда.

Ограбление фургона было делом простым, ясным, стройным, как расчет интеграла с помощью примитивных функций, но потом откуда ни возьмись начались осложнения, все загрязнил сор реальности, новые, неожиданные векторы стали тащить дело в прямо противоположные стороны и отклонять в незнакомые и опасные направления.

Все всегда сложнее, чем можно предусмотреть.

Все всегда дается труднее.

И все всегда занимает больше времени.

После операции с фургоном Белый решил, что они с братьями выждут немного, максимум несколько месяцев. Что потом они разумно распорядятся этими деньгами, «как достойные отцы семейства», чтобы капитал приносил плоды, вложат их с умом, и тогда жизнь наконец изменится. Что они все четверо свалят из этого городка, из этой квартиры, из вонючего ландшафта и будут жить по-другому, в комфорте, достойном компании торговых менеджеров с пятнадцатилетним стажем.

А потом случилась эта история с их матерью.

А потом случился негасимый пожар в голове Черного.

А потом случилась Марианна.

Белый переживал мучительный парадокс любви, одновременно дарящей упоение и повергающей в хаос. Когда испытываешь счастье, открыв что-то новое, и печаль, оставив позади целый мир.

Переварив все это, Белый пришел к выводу, что всякий хаос рано или поздно находит новое равновесие, за эту простую идею был даже удостоен Нобелевской премии один тип, давший ей громкое имя «диссипативных структур».

Однако прежде чем найти это новое равновесие, надо было попытаться без потерь пройти через зоны турбулентности.

Надо было попытаться «выработать привычку».

Бурый спал тяжелым сном на диване в гостиной.

Сидя на полу перед телевизором, Черный и Серый с кислыми минами играли в «Call of Duty» без идентификации.

Ко всему этому Белый привык.

Но рядом с Бурым сидела Марианна, просматривая почту в ноутбуке, который одолжил ей Белый.

К этому Белый совсем не привык и сейчас, глядя, как эта женщина в его гостиной читает свою почту, не знал, что ему делать.

Совсем не знал.

В голову приходило множество мыслей: может быть, пригласить ее в ресторан? В кино? Остроумно пошутить? Предложить замысловатый коктейль? Он не знал. Он вконец растерялся.

Марианна подняла голову, и их взгляды встретились. Белый находил ее красивой невероятной ядовитой красотой. Она улыбнулась уголками рта, так вежливо улыбаются в поезде пассажиру напротив. Потом опустила голову и снова углубилась в созерцание маленького экрана.

Чего она, собственно, хочет? — задумался Белый, чувствуя во рту неприятный вкус морской воды. Почему такая женщина, как она, осталась с такими типами, как они? У него не получалось подумать, что это просто от приступа злости, просто от желания увидеть, как ее мужа задушат лапищи Черного.

Он не вполне понимал.

И ему это не нравилось.

А потом он спросил себя, не стоит ли рассуждать проще: может быть, Марианна с ними, с ним, потому что она такая же, как они?

Как он?

Может быть, у нее тоже «проблема»?

Сформулировав это про себя, он успокоился.

Успокоившись, отпустил ситуацию.

А отпустив ситуацию, почувствовал, что у него встает.

И когда он почувствовал, что у него встает, ему захотелось приблизиться к Марианне.

Он не отказал себе в этом, приблизился и с любопытством заглянул в письмо, которое читала Марианна. Там было написано: «Привет, Марианна, насчет совещания во вторник, я виделся с Жан-Марком, он такой весь из себя топ-менеджер, настаивает, что надо поговорить с ним до начала. Мы должны настроить наши скрипки по стратегии, если хотим успешного контакта. Я свободен завтра в обед. Тебя устраивает?»

Белый зевнул. Все эти вещи были до ужаса нудными. От короткого письма коллеги Марианны разило смертью. Разило рабством. Он содрогнулся, все это ему было ненавистно.

Марианна обернулась и увидела, что он заглядывает через ее плечо. Она закрыла ноутбук.

— Это называется работать, — сказала она язвительно.

Белый вздрогнул, никто никогда не разговаривал с ним в таком тоне. Он оглянулся, не услышал ли кто-то из братьев.

— Я думаю, нам надо поговорить, — сказал он.

Это было странно. Он тоже никогда не разговаривал в таком тоне.

— Ты хочешь сказать, по-настоящему поговорить о прошлом, настоящем и будущем? Хочешь подвести «черту», так это называется, этого ты хочешь? — спросила Марианна.

— Да, этого. С глазу на глаз, — добавил он, указав подбородком в сторону спальни.

Марианна странно улыбнулась. Так улыбалась бы змея, если бы змеи умели улыбаться. Это была улыбка человека, который любит видеть чужие страдания и предвкушает их по полной программе.

Она положила ноутбук на журнальный столик и пошла за ним в спальню.

Входя в грязную спальню, Марианна знала, что ей предстоит перепихнуться. Очень кстати, ей как раз этого хотелось.

Интересно, как у него там устроено, у такого большого белого волка?

Когда Белый закрыл дверь, она подошла к нему и, прежде чем он успел хоть что-то сказать, поцеловала.

Говорить не было никакого желания. Последние дни дались ей тяжело: подготовка профессиональной презентации с коллега ми, которым было плевать на работу, Жан-Жан, действовавший на нервы, нападение и похищение. Ей нужно было как-то снять стресс, лучше всего перепихнуться, если партнер будет «на высоте», это окажет нужное действие.

Итак, Марианна поцеловала Белого, и он поцеловал ее в ответ. Она впервые целовалась с волком, это было странно, пахло дичью, во рту отдавало мясным соком, а язык нащупал ряд непривычно острых зубов.

Это было странно, но приятно.

Ей понравилось.

Она почувствовала, что стресс начинает отпускать.

Ладно, но ей совсем не хотелось, чтобы Белый приставал к ней с дурацкими предварительными ласками, и она ему так и сказала:

— Ладно, не приставай ко мне с дурацкими предварительными ласками, все, что мне нужно, это снять стресс.

Белый, кажется, растерялся.

— Я хотел бы, чтобы мы кое-что выяснили. Ты и я…

Марианна дала ему пощечину. Твою мать, не хватало, чтобы и он доставал ее, черт бы его побрал!

Она толкнула его на брошенный на пол большой матрас. Волки, должно быть, пользовались им не часто, он был весь завален коробками, оберточной бумагой, грязным бельем и еще какими-то вещами, которые ей было недосуг рассматривать. Ей удалось спустить с Белого штаны, и увиденное на миг ее озадачило: его живот, ноги и даже половой орган заросли той же белой и шелковистой шерстью, что покрывала лицо. Этот тип и вправду был зверем.

Может быть, и зверем, но у этого зверя на нее стоял.

— Так мы поговорим после? — спросил Белый.

Она не ответила.

Белый за свою жизнь трахался хренову тучу раз. Он не мог бы точно сказать, сколько, но если бы его спросили: «Сколько раз?», он бы так и ответил: «Хренову тучу!»

Правда, если трахался он хренову тучу раз, то число партнерш было более ограниченным: всего три женщины в подвалах «Мокрощелок». Одна из них, обдолбанная в усмерть и на грани умственной отсталости, трахалась бы и с тараканами, найдись у тараканов что-нибудь нюхнуть. Так что четыре волка… Никаких проблем. С этой Белый, как и его братья, трахался десятки раз. Все они брали ее спереди и сзади, когда им хотелось, в любое время дня и ночи. Она была страшная, она была грязная, кожа в прыщах, ну и ладно, если «засадить» да плюс немного воображения, и такая могла сойти за кого угодно.

А потом однажды она вдруг исчезла с ландшафта, может быть, умерла, может быть, попала в колонию, а может быть, просто переехала… Результат один — четырем валкам некого было больше трахать.

Потом была девушка, молодая и красивая, бледный белокурый ангел, чья усыпанная веснушками кожа позволяла предположить наличие ирландских корней.

Когда четыре волка ее встретили, они так дошли от долгого воздержания, что даже голова плыла, как при высокой температуре. Девушка была одна, сошла с автобуса не на той остановке, она оказалась не местная. Позже, читая газеты, они узнали, что «Манон шла к подруге, чтобы вместе приготовить доклад для школы». Как бы то ни было, четыре волка справились с ней в два счета, и жгучее воспоминание об этом пиршестве слез, секса и крови на время успокоило их вожделение.

Была еще странноватая соседка, которая прослышала об их подвигах и сама постучала в дверь их квартиры с просьбой «отодрать ее хорошенько». Это была маленькая кумушка, чей возраст почти невозможно угадать, где-то между двадцатью пятью и сорока. Она занимала какую-то малопонятную должность в бухгалтерии торгового центра, была замужем за менеджером маленькой компании, поставлявшей запчасти к приборным щиткам автомобилей, имела двоих детей, которых водила каждый день в школу и из школы, и долгими одинокими днями поняла, что больше всего ей хочется, чтобы ее «отодрали».

И четыре молодых волка «отодрали» ее с энтузиазмом и энергией, это продолжалось месяцы, может быть, даже годы, изо дня в день. Она приходила к ним чистенькая, умытая, надушенная, уходила растерзанная, вонючая, помятая и спешила принять душ, перед тем как идти за детьми в школу.

А потом, в один прекрасный день, никто так и не понял почему, она не пришла за детьми. Секретарша школы оставила уйму сообщений на ее автоответчике, потом, не дождавшись ответа, позвонила отцу, который быстро примчался со встречи с клиентом. Не понимая, куда девалась его жена, он вернулся с детьми домой и, обойдя квартиру, нашел ее повешенной в кухне, на трубе вытяжки, которая, как он отметил позже, когда прошел шок, оказалась прочнее, чем он думал, если выдержала шестьдесят девять килограммов его жены.

Белый вспоминал их всех трех, глядя на уснувшую Марианну, и думал, что впервые женщина дала ему, потому что сама этого хотела. Не потому что была под кайфом, не потому что он взял ее силой и не потому что она не дружила с головой. Нет, просто потому, что она этого хотела.

И потом — это тоже было что-то новенькое, — эту женщину ему не хотелось делить с братьями. При одной этой мысли он содрогался от омерзения и ярости так, что ощущал во рту сладковатый вкус крови.

Он встал, надел джинсы и футболку и вышел в гостиную.

Прошло три дня. Эти дни Жан-Жан без колебаний причислил к самым счастливым дням своей жизни. Он жил у Бланш Кастильской, и ему особо нечего было делать, кроме как смотреть на нее, пока она готовила мудреную операцию, которая должна была позволить им покончить с четырьмя волками.

Он несколько раз спрашивал, не может ли «чем-нибудь помочь», но Бланш Кастильская отвечала, что это «технически сложно».

Праздность этих нескольких дней оказала парадоксальное действие, и он чувствовал себя очень усталым, почти вымотанным. Рано засыпал на диване в захламленной гостиной Бланш и просыпался поздно. Днем ему с трудом удавалось вырвать себя из дремоты, голова, казалось, весила тонны, а тело было набито чем-то до странного мягким.

Бланш сказала, что виновато, наверно, напряжение последних дней. Жан-Жан не решился ей ответить, что, по его мнению, нынешняя апатия может быть результатом долгих лет с Марианной. Лет, проведенных настороже, лет, проведенных в постоянном страхе перед нервными срывами жены, ночей, когда она, не зная устали, с тысячей упреков навязывала ему «выяснение отношений», и дней, когда все это преследовало его в воспоминаниях и тянуло вниз, в болото депрессии, так же верно, как заложенный в подошвы свинец.

Не в пример ему, отца сложившаяся ситуация как будто ничуть не волновала. Когда Бланш Кастильская сказала ему, что из соображений безопасности ему не следует до новых распоряжений возвращаться к себе домой, он только спросил, может ли она предоставить в его распоряжение компьютер. Она дала ему старенький лэптоп, он загрузил в него «Войну гоблинов», ввел свой логин и пароль и, вернувшись к игре с того места, на котором ее оставил, смог снова погрузиться в виртуальный мир.

Бланш Кастильская целыми днями пропадала в администрации торгового центра, «утрясая проблему», которую составляли четыре молодых волка. Жан-Жан не задавал вопросов. Он старался не думать о том, что настанет день, когда проблема утрясется, Бланш Кастильская займется другими делами в другом месте, а ему придется вернуться домой.

Однако на второй вечер, когда они все сидели за столом и ели размороженное содержимое лотка с надписью «рагу из индейки с картофелем шарлот», который Бланш принесла из торгового центра, Жан-Жан все же задал один вопрос. Очевидно, надеясь на романтический ответ или хотя бы фразу, в которой он мог бы усмотреть намек на мало-мальскую тягу к нему, он спросил, почему она все это делает. Он в самом деле не понимал, справедливо полагая, что он, Жан-Жан, должен быть последней из забот братьев Эйхман.

Бланш заговорила назидательным тоном: действительно, в глазах братьев Эйхман, исчезни он завтра с лица земли, это бы ничего не изменило. Но важно другое: равновесие системы торгового центра само по себе. Смерть Мартины Лавердюр повлекла за собой нечто подвергающее опасности это равновесие: четыре молодых волка сделают все, чтобы поквитаться с ним, Жан-Жаном, но, когда с ним будет покончено, эти волки наверняка окажутся один на один с глубокой эмоциональной пустотой, которая всегда следует за свершившейся местью, и тогда…

— И тогда что? — спросил Жан-Жан.

— И тогда велика вероятность, что они будут искать другого виноватого, кого-то, на кого можно взвалить ответственность за их неизбывное горе. Это может быть старший кассир, директор по кадрам, региональный исполнительный менеджер или даже братья Эйхман собственной персоной.

Жан-Жан кивнул. Он понял: эта женщина испытывает к нему не больше чувств, чем к досье, которое надо отработать и закрыть.

На миг ему увиделась как на ладони открывающаяся перед ним долгая одинокая жизнь.

И все же он сумел улыбнуться Бланш.

Пока Марианна спала, Белый раскинул мозгами и пришел к выводу, что здесь больше нечего делать: ни ему, ни братьям, ни Марианне. Девка из служб «Синержи и Проэкшен» знала, кто они и где они, а это значило, что есть риск, не очень большой, но все же риск, что его планы на спокойную жизнь рассыплются в прах под напором Бог весть чего.

Стало быть, лучше всего уехать. Подальше. На другую охотничью территорию, где их никто не знает и где они смогут, с деньгами от налета, попытаться выстроить жизнь заново.

Хорошим выбором мог оказаться Таиланд, в частности Паттайя. В Викиликс он нашел сообщения из американских посольств, в которых подчеркивалось, что коррупция полицейских сил снизу доверху делает его идеальным местом для всякого, кто хочет, чтобы его оставили в покое. А то есть еще Бразилия, ведь Альбер Спаджари нашел там счастье после ограбления банка «Сосьете Женераль» в Ницце. Или Канада, миллионы квадратных километров северных лесов всегда манили его волчьи гены.

Уехать будет легко, ни один из братьев по-настоящему не привязан к чему бы то ни было, достаточно купить билеты на самолет, и лети на все четыре стороны.

Мысль об отъезде, о новой жизни и фоном — о киске Марианны, которую он сможет драть изо дня в день, умиротворила его на некоторое время, но потом всплыло воспоминание о насущной необходимости предъявить Черному мертвым этого олуха, которого Марианна называла Жан-Жаном.

Он сказал себе, что надо сделать это быстро и в лучшем виде.

А потом пора сваливать.

Белый решил, что лучше всего будет поговорить обо всем этом начистоту с Марианной и братьями в таком месте, которое располагало бы к покою и гармонии. Под вечер он предложил всем пойти в китайский ресторан «Планета дракона». Он видел, что Марианна немного дуется, и объяснил ей, что всю жизнь, еще когда он и его братья были нищими волчатами, обреченными жизнью на одни только муки и лишения, этот китайский ресторан с желто-красной с золотом витриной представлялся им высшим показателем социального преуспеяния. Сегодня, разумеется, они поняли, что бывают места и получше, кроме разве что Черного, которого интерьер ресторана всякий раз повергал в бездонную ностальгию. Да, были места и получше, но этот ресторан им нравился, успокаивал и как нельзя более располагал к серьезному разговору.

Марианна колебалась, ей совсем не хотелось столкнуться с кем-нибудь из коллег. Ее ведь считали похищенной или даже мертвой, не хватало, чтобы ее засекли уплетающей крупук, потом не отмоешься. Белый пожал плечами и спросил, чего она боится. Марианна тоже спросила себя, чего она боится, и, не найдя ответа, пришла к выводу, что ее страхи безосновательны.

В конце концов, она не делает ничего противозаконного.

Во всяком случае, пока.

В общем, все пошли в ресторан. Он был почти пуст, только парочка стариков молча ужинала рядышком. Молоденькая азиатка хлипкой наружности в очках с толстыми стеклами на носу приняла у них заказ, и Белый начал с серьезным видом:

— Как вам уже известно, теперь нас знают в лицо… Не уверен, есть ли основания для беспокойства, если бы нас хотели арестовать, скорее всего, это уже было бы сделано, но я думаю, предосторожность не будет излишней, и нам надо уехать…

Черный вздрогнул. Белый договорил:

— Но разумеется, до этого, как того хочет Черный, мы убьем человека, виновного в смерти… — Он почему-то замялся.

— Мамы, — помог ему Черный.

— Вот именно… Так что лучше всего сделать это быстро и сразу уехать. Вас это устраивает?

Черный, Серый и Бурый кивнули.

Маленькая азиатка вернулась с блюдами. Мясо плавало в антрацитовом соусе. Марианне подумалось, что легенда о собачьих консервах в китайских ресторанах, пожалуй, не лишена оснований. Она положила себе немного и была не уверена, что станет это есть.

— А я? — обратилась она к волкам.

— Что — ты? — спросил Серый, прежде чем Белый успел ответить.

— Ну да, я? У меня есть работа, положение, статус, обязанности, коллеги, которые рассчитывают на меня, предприятие с планами и инвестициями и бессрочный контракт. Я работала как каторжная, вырабатывала стратегии, которые будут воплощены в жизнь в ближайшие недели, вы когда-нибудь слышали об отделах выпечки в гипермаркетах? Это моя специальность, у меня полно идей по развитию перекрестных продаж, я знаю, как повысить прибыли. Я боевая машина и стою денег.

Белый попытался что-то сказать, но она перебила его так быстро, что он не успел издать ни звука.

— Вот что я вам скажу, ребята, я не такая, как вы, совсем не такая: я полностью интегрирована в систему, я люблю систему, и система отвечает мне взаимностью, вот так-то… Я хочу знать, что вы имеете предложить мне лучше этого?

— Ты, кажется, хочешь что-то выторговать? Это ты торгуешься с нами? — спросил Серый, и в его голосе слышалось столько же недоумения, сколько и гнева.

— Это нормально, я понимаю, — вмешался Белый, удивившись, что его брат так агрессивно ведет себя с Марианной. Не хватало еще, чтобы появление женщины подорвало его авторитет вожака стаи.

— Нет! Это ненормально! Подумай, подумай хорошенько! Ты помнишь, когда в последний раз с нами кто-то торговался? Нет! Конечно, не помнишь! Ты не помнишь, потому что никто никогда не торговался с нами, и мы никогда ни с кем не торговались! Начать торговаться — значит сунуть пальцы в машину, которая нас перемелет. Мы начнем идти на компромиссы, ослабнем, стая лишится своей сути, твою мать! Ты знаешь, что было, когда Джон Леннон приволок в группу Йоко Оно? «Битлз» пришел конец за полгода! За полгода! «Битлз»! Нет уж, этого я не позволю!

Он завелся надолго. Белый встал, шагнул к брату и обрушил на его висок свой твердый, как сланец, кулак. Серый ошеломленно вздрогнул, на лице его появилось не поддающееся определению и довольно безобразное выражение. Маленькая официантка, которая шла, чтобы убрать со стола, застыла посреди ресторана. Если бы не легкая дрожь, ее запросто можно было бы принять за статую из бледно-желтого воска. Старички делали вид, будто ничего не замечают, уставившись в блестящие остатки свиного жира под кисло-сладким соусом.

Белый вернулся на свое место, взял пальцами кусок мяса и жевал его, как всем показалось, целую вечность. Марианна, отчего-то охваченная сексуальным возбуждением, сказала себе, что у него и вправду есть задатки лидера. Прожевав, он заговорил тоном, не допускающим возражений:

— Марианна правильно делает, что задает вопросы о своем будущем, и вот что мы ей предлагаем: когда вся эта история кончится, она уедет с нами. Мы предоставим в ее распоряжение достаточную сумму денег, чтобы она могла поставить на ноги, там, где мы будем, собственную компанию. Я думаю, с ее опытом и ее талантом, это надо рассматривать не как трату, но как вложение. Со временем, полагаю, это окупится с лихвой. Я прошу вас считать Марианну профессиональной удачей. Марианна, такое решение вопроса тебя устраивает?

Марианна посмотрела на Белого, потом на Черного, потом на Бурого, потом, с некоторой тревогой, на Серого. Но последний, похоже, больше не хотел открывать рот. Она зажмурилась, это и правда была удача из удач, ее ведь учили распознавать их и уметь поймать, именно так родились лучшие в мире промышленные эпопеи.

— Я согласна, — сказала она.

Подобно большой теплой волне, сексуальное возбуждение нахлынуло на нее с удвоенной силой. Скорей бы вернуться в квартиру волков, ей надо срочно заняться любовью с Белым.

— Вас это устраивает? — спросил директор по кадрам.

Жан-Жан не нашелся что ответить, он едва слушал все, что ему говорили, и вообще не знал, сколько времени обращаются непосредственно к нему. Он похлопал глазами, улыбнулся для отвода глаз и напустил на себя сосредоточенный вид, казавшийся ему подходящим к случаю.

Он находился в зале заседаний торгового центра, вообще-то это был кабинет директора по кадрам, точная копия того, что он видел в шоуруме «Икеи»: стол «Вика», обитое черным кожзаменителем кресло «Торкель», большой безобразного вида персональный компьютер. Кабинет был чистый, функциональный, совершенно безликий. Миллионы директоров по кадрам сидели в этот момент в таком же кресле за таким же столом. Даже в заставке на экране не было ничего личного: зеленеющий холм, снятый Чарльзом О’Риром в 1995 году. Этот холм, в силу того, что его видели во всех кабинетах мира раздавленные работой служащие, стал самой депрессивной картинкой на свете.

Директор по кадрам был в своем неизменном костюме от Селио, которым он подчеркивал свою принадлежность к миру руководящих работников. Старший кассир, тоже присутствовавший и сидевший справа от директора по кадрам, чуть расставив ноги, подавшись вперед, положив локти на колени, в мужественной позе человека, не стесняющегося облегчаться на публике, довольствовался синей форменной футболкой, украшенной эмблемой с вышитыми инициалами группы братьев Эйхман.

Жан-Жан не нашелся что ответить, потому что просто не слышал всего, что предшествовало вопросу «Вас это устраивает?», а не слышал он всего, что предшествовало этому вопросу, потому что рядом со старшим кассиром и директором по кадрам сидела Бланш Кастильская, в присутствии которой Жан-Жан вообще не мог ничего, кроме как смотреть на нее.

Была ли у нее большая любовь? Приключения? С какими мужчинами? О чем она мечтает? Каково это будет взять ее за руку? Чем может пахнуть ее шея? Наверно, выдрой. Но чем пахнут выдры? Этот запах теплый и пушистый, запах моря, запах озера и высоких гор, запах хвои, жаркий запах норы и торфа? А главное — каково будет погладить ее лицо? Наверняка ничего общего с холодной и чуточку склизкой кожей Марианны. Кожа Бланш Кастильской должна источать шелковистое тепло, свойственное млекопитающим. Под этой кожей чувствуется, как вибрирует и пульсирует живая жизнь.

— Извините меня, я отвлекся, — сказал Жан-Жан.

Директор по кадрам вздохнул с раздраженным видом воспитателя в детском саду.

— Вы выйдете на работу. Вернетесь в торговый центр. Будете на виду. И когда эти ублюдки придут за вами, мадам Кастильская их арестует. Вас это устраивает?

Жан-Жан поджал губы.

— Но… Их же… четверо. И они… Они, кажется, немного того…

— Не до такой степени, чтобы учинить безобразие в торговом центре, где полно народу, есть камеры наблюдения и секьюрити… Они попытаются достать вас, когда вы будете снаружи, например, садитесь в машину или выходите из нее.

— Меня готовили к ситуациям такого рода. Мы не пойдем к ним, мы заставим их выйти к нам. Паркуйтесь в точности там, где я вам скажу, и все будет готово. Я получила разрешение из секретариата братьев Эйхман, нам пришлют специально обученных людей, и они тоже будут готовы. Понимаете, эта стратегия так же стара, как сама война. Это первое. Второе — я подготовила почву.

— А… Каким образом?

— Помните, я говорила вам, как важны феромоны?

— Да, да, системогенез, нарушить равновесие системы и все такое…

— Точно. Так вот, я уже начала.

— Вы были… На месте? У них?

— Да.

— Но это же крайне опасно!

— В квартиру я не заходила. Феромоны очень летучи, достаточно распылить немного в коридорах, на лестничных клетках, в лифте их дома, и они сами сделают свое дело.

— Вы уверены? — спросил Жан-Жан.

— Нет. Я впервые пробую этот прием, но я в него верю.

— Но почему не пойти к ним с вашими специально обученными людьми и не…

— Нет, нет… Только не это. «Синержи и Проэкшен» — служба защиты, а не нападения. Это было бы совершенно незаконно.

— Вас это устраивает? — в последний раз спросил директор по кадрам тоном, подразумевавшим только один ответ.

— Ну, я… э-э… Да… Меня это устраивает.

Белый знал, что не стоит вспоминать инцидент в китайском ресторане, но то, что Серый в этот раз пошел против него, ему совсем не нравилось.

Хуже того, это его тревожило. Он не мог понять, как цоколь его авторитета, до сих пор твердокаменный, вдруг дал трещину. Ничего серьезного, разумеется, пока не произошло, было ясно, что он остается бесспорным лидером братства, но следовало сохранять бдительность. Это не должно повториться.

Серый умен, в этом нет сомнений, но он к тому же амбициозен, и эти амбиции отравляли его ум, делая его рабом глупых планов по завоеванию власти и бесплодных мечтаний о богатстве и роскоши. Если он возьмет верх, под угрозой будет вся стая, Белый был в этом уверен, и это укрепляло его решимость помешать такому развитию событий.

Это укрепляло в нем и убежденность, что надо поскорее кончать эту затею с местью, в которую сам он не верил, но которая была непременным условием равновесия Черного, а стало быть, и стаи.

И потом, эта затея с местью явно доставляла удовольствие Марианне, а удовольствие Марианны, в силу странного феномена, который он едва начал познавать и еще не мог назвать по имени, было удовольствием и для него.

Он думал обо всем этом, лежа на своей кровати. Они с Марианной только что занимались любовью столько раз, что его половой орган начал подавать признаки раздражения. Ему подумалось, что, оттрахав Марианну так, как он это сделал сейчас, он ей что-то доказал, трудно сказать, что именно, но он был в этом уверен.

Марианна вошла в спальню. Она была голая и влажная после душа. Белого завораживало ее тело: даже с виду наделенное невероятными атлетическими качествами, холодное и твердое на ощупь, как бетонная стена, оно давало ощущение силы.

И Белый знал, что это не просто ощущение.

Он смотрел, как она одевается. Она рылась в пакетах с одеждой, которую они купили ей сегодня утром в непомерно дорогих бутиках, где продавщицы строят из себя гранд-дам, полагая, что это необходимо, когда работаешь в индустрии роскоши.

Марианна надела трусики строгого фасона, серые хлопчатобумажные брюки и свитер с высоким воротом из чего-то необычайно мягкого. Ей не требовался бюстгальтер, груди были маленькие и крепкие, как мячики для гольфа.

Она зачесала назад свои длинные волосы и завязала их в хвост на манер теннисистки, выходящей на корт. Села на край кровати и посмотрела на него с безапелляционной серьезностью.

— Ты подумал?

Белый кивнул, он действительно подумал.

— Беда в том, что пока не удается добраться до этой Бланш Кастильской. Они в этой службе «Синержи и Проэкшен», похоже, умеют прятаться. Это немного усложняет дело… Но мы ее найдем.

— Ты не подумал! — заключила Марианна.

— Но… Я…

— Нет… Если бы ты подумал, то знал бы, что я не могу оставаться здесь целую вечность. Эта квартира ужасна, я потратила часы, принимая душ, потому что старалась ни к чему не прикасаться, к стене там или к краю ванны. Вид меня угнетает, квартал меня угнетает, а от мысли, что все эти бедные безработные живут здесь, за стенами, в нескольких сантиметрах от меня, я просто больна. Я много лет училась, сдала десятки экзаменов, вставала рано и ложилась поздно из года в год, возглавила пул менеджеров, который приносит почти тридцать пять процентов годового дохода компании, не для того, чтобы сидеть здесь и ждать, когда «что-нибудь» произойдет. «Ждать, когда что-нибудь произойдет» — эту позицию я ненавижу пуще всего на свете, это менталитет беспомощности! Как будто судьба сделает что-то за тебя! Твою мать, нет никакой судьбы, есть только воля.

Дрожь удовольствия пробежала по телу Белого. Он и вправду сходил с ума по этой женщине.

— Дай мне сорок восемь часов. Я уверен, что за сорок восемь часов что-нибудь произойдет!

Марианна задумалась.

— Если ничего не произойдет, через сорок восемь часов я сваливаю и потребую у тебя возмещения ущерба.

Деловая хватка этой женщины убийственна, мелькнуло в голове у Белого.

— Ок. Сорок восемь часов, — ответил он, а про себя прикинул, готова ли она еще раз трахнуться.

Судя по всему, она была не готова, потому что встала с таким видом, будто подвела черту в административном совете, и вышла в гостиную.

У Жан-Жана начинало сосать под ложечкой.

Он посмотрел на часы на экране мобильного телефона, время шло, казалось ему, ненормально медленно.

Он вздохнул.

После всего, что произошло в последние дни, ему было странно вернуться к работе. Трудовые будни после долгого отсутствия приобрели для него почти экзотическую окраску. То же самое в какой-то мере, наверно, чувствовал Мишель Сифр[23], когда поднялся на поверхность, пробыв два месяца один в пещере Скарасон, и открыл холодильник, чтобы взять пива.

Увы, к этому ощущению экзотики примешивалось чувство дискомфорта, было слегка не по себе, ибо он знал, что все, от кассирш до заведующих отделами, в курсе того, что произошло: ни для кого не было секретом наблюдение за Мартиной Лавердюр, решение о ее и Жака Ширака Усумо увольнении, драма, разыгравшаяся в кабинете директора по кадрам, гнев четырех волков и их ночное нападение на его квартиру, его бегство, похищение и исчезновение Марианны… Гордиться нечем, целая цепь событий, которая наверняка обеспечила ему репутацию пентюха и неудачника.

Но Жан-Жан ничего не мог изменить, что сделано, то сделано, и теперь у него не оставалось выбора, он должен был быть здесь в своей форме, баклажанный цвет которой стал от времени темно-оранжевым, на стратегическом посту между кассами и выходом, чтобы обескуражить воров и успокоить кассирш.

Двадцать градусов горячего воздуха из располагавшейся рядом вентиляционной трубы и бесконечная фоновая музыка погрузили его в состояние, близкое к летаргии, в состояние, в котором сложным мыслям нет места. Только самые простые посещали его голову: «скоро пятнадцатиминутный перерыв», «я немного проголодался», «болят ноги», «лица покупателей»… На периферии этих простых мыслей был страх перед приближающимся вечером и пространством, отделяющим служебный выход на задах торгового центра от его старенького бордового «Рено-5 Кампус». На этом пространстве для него существовала реальная угроза неминуемого нападения четырех разъяренных волков, которым нечего и пытаться объяснить что бы то ни было.

Бланш Кастильская, правда, сказала ему, что он ничем не рискует: в ближайшие две недели пять «сотрудников» службы «Синержи и Проэкшен» будут обеспечивать его защиту и в случае чего нейтрализуют волков. Двое залягут на плоской крыше торгового центра, двое в фургоне без опознавательных знаков, один в «мертвом углу» у служебного выхода, а Бланш в своей машине тоже будет рядом, держать связь с группой на случай, если потребуется что-то согласовать. Эти пять «сотрудников», которых Жан-Жан мельком видел вчера, пять атлетически сложенных парней, от работы своей, похоже, были не в большем восторге, чем водопроводчик, пришедший прочистить раковину; они весь день сидели в подсобке на раскладных стульях, резались в карты, смотрели кино на айпаде, играли в тетрис.

В конечном счете, несмотря на все страхи, Жан-Жану не терпелось, чтобы «что-нибудь произошло» и вся эта история наконец закончилась.

Он снова взглянул на часы на экране мобильного телефона. Прошло всего несколько минут.

Боже мой, как медленно тянется время.

Медленно, медленно, медленно…

Эта медлительность была на грани невыносимого.

Жан-Жан закрыл глаза и тотчас увидел перед собой Бланш Кастильскую. Он знал, что, когда вся эта история закончится, он ее больше не увидит и до конца его дней еще одно сожаление пополнит и без того внушительную коллекцию: что он ее не поцеловал.

Он открыл глаза. Что-то вдруг словно ударило его наотмашь, простая мысль, очевидность: он ее поцелует.

Он поцелует ее сегодня вечером. Она, вероятно, его оттолкнет, но это не важно, у него нет больше самолюбия, он свободен.

И терять ему нечего.

Марианна скучала.

А от скуки у нее портилось настроение.

С раннего детства Марианна усвоила, что ее время — большая ценность, что-то вроде редкого топлива, которое должно двигать ее карьеру, и, оказавшись, как сегодня, в ситуации, когда время тратилось впустую, она просто выходила из себя.

Белый час назад ушел за моющими средствами, чтобы привести в порядок ванную (по крайней мере, ее замечания, касающиеся плачевной гигиены санузла, принесли свои плоды), и она пыталась потратить время с мало-мальской пользой, просматривая статьи на сайте lsa-conso.fr, в «журнале сетевой торговли». Знакомство с такими статьями и владение содержащейся в них информацией было отличным козырем на совещаниях, когда вдруг требовалось осадить какого-нибудь руководителя среднего звена или если кто-то из менеджеров ставил ей палки в колеса.

Вот уже час от скуки она пыталась выучить наизусть содержание статьи под названием «Карманная карамель переваривает концепты свежести». «На гребне волны после распада концептов свежести (листики, шарики, капли) профессиональный менеджмент в поиске, но не чурается инноваций. Хотя недостаток места перед кассой остается ключевой проблемой».

Марианна мысленно отметила определения «листики», «шарики» и «капли».

«„Тик-Так“, чтобы завоевать рынок импульсивных покупок, ставит на фруктовые и оригинальные вкусы. В этом году запускаются линии вишни ацерола и маракуйи на постоянной основе, тогда как розовый грейпфрут является линией летней».

Марианна отметила термин «рынок импульсивных покупок» и присудила ему две звезды из трех в своем мысленном рейтинге. Термин «логика инновации» получил три. А термин «островок сопротивления» удостоился с ее стороны лишь одной.

Несмотря на все усилия, ей было трудно сосредоточиться. Бурый спал (способность этого зверя ко сну невольно вызывала уважение, двенадцать часов ночью плюс сиесты в течение дня). Черный — лоб перечеркнут четырьмя глубокими горизонтальными морщинами, — с головой ушел в видеоигру, где надо было сформировать «дерево компетенции» персонажа с внешностью нордического воина.

Серый же расхаживал взад-вперед по тесной квартирке. Не найдя себе занятия, он сел рядом с ней и стал читать через ее плечо.

— Тебе правда интересна эта хрень? — спросил он презрительно.

— Да, правда.

Она ответила ледяным тоном. Ей не нравился этот тип. Она сама не знала почему, но он вызывал у нее отвращение. И даже немножко страх.

— «Этой весной бренд „Герта“ выпустил на рынок ванильно-шоколадную линию и вносит мазок креативности начинкой из крошечной смеси в сладком и соленом вариантах», — прочел Серый, ухмыляясь. — Чушь собачья. Никому это не может быть интересно. Тебе вбили в башку, что это интересно, но если ты на две секунды включишь мозг, то поймешь, что это не интереснее кучи дерьма! — заключил он.

Марианна стиснула зубы.

— А тебе интересен твой мир? Твоя дерьмовая квартира тебе интересна? Твоя жизнь мелкой шпаны тебе интересна? Твоя мерзкая рожа тебе интересна?

— Никто не смеет говорить со мной так. Никто не смеет говорить со мной так у меня дома. Если я захочу, оторву тебе сейчас голову, трахну твой труп, кончу в рот оторванной голове, разрежу твое тело на кусочки и выкину их на помойку.

— Да… Но ты не хочешь.

— Нет. Мне хочется отодрать тебя живую… Хочется услышать, как ты плачешь, пока я буду тебя драть.

Марианна крепко сжала бедра, это был рефлекс.

— Твоему брату это не понравится.

— У моего брата сорвало резьбу. И это из-за тебя. Твою мать, он пошел за моющими средствами, как последний пидор. Ты превратила моего брата в поломойку. Понять не могу, как тебе это удалось. Так что если я тебя оттрахаю и ты помрешь подо мной, я, наверно, окажу ему услугу, я, наверно, даже спасу ему жизнь.

Больше всего напугало Марианну, что Серый говорил об этом спокойно, как если бы обсуждал свои планы на отпуск. Было ясно, что тот, кто говорит так спокойно, делает, что говорит. Ей ясно представилось, как ее насилует этот вонючий волк. Она знала, что ничего приятного в этом не будет, но спросила себя, заплачет ли она, как того хотел Серый. Наверно, нет. И наверно, это достанет Серого, если она не заплачет, а достать насильника во время изнасилования — своего рода победа… Можно было бы даже устроить коучинг, который…

Она могла бы размышлять обо всем этом еще долго, но тут лапища Серого обрушилась на ее лицо. Марианну отбросило назад, черт побери, это было суперски больно! Она почувствовала, как что-то потекло из носа, и, даже не глядя, поняла, что это кровь. Подумала о новенькой одежде, которая будет безнадежно испорчена, никогда ей не отстирать эти пятна. Глаза ее были полны слез, она знала, что это нормальная реакция, когда разбит нос, но надеялась, что Серый не подумает, будто она плачет. Как бы то ни было, от слез она больше ничего не видела. Она только чувствовала, что Серый опрокинул ее на диван, перевернул на живот и пытается спустить с нее брюки. Это оказалось нелегко, брюки были от «Аньес б.», хорошего качества, с крепкими швами, вот брюки из «Н&М» порвались бы запросто, как бумажный платок. Сидя на ней верхом, Серый занервничал. Волчий кулак, тяжелый, как пресс-папье, обрушился между лопаток. У Марианны перехватило дыхание, на минуту ей подумалось, что за нее заступится Черный, но такие вмешательства явно не входили в число его нравственных императивов.

Кулак обрушился во второй раз, и Марианна сказала себе, что Серый твердо решил заставить ее плакать. Она быстро прикинула возможные варианты, чтобы выбраться из-под него, но все они предполагали, что ей удастся перевернуться, а это было невозможно.

Когда кулак обрушился в третий раз, она почувствовала, что теряет сознание. Что ж, по крайней мере, не заплачет. И ничего не почувствует, когда Серый станет совать ей во все места свой вонючий член. Она отметила про себя, что надо будет купить ополаскиватель для полости рта. Ей вспомнилась презентация ополаскивателя «Листерии Тотальный Уход», в ходе которой менеджер особо подчеркивал его антибактериальные свойства. Марианна подумала, что это бы ей пригодилось, ведь во рту может остаться сперма. Память услужливо подсунула ей так же несколько страниц из буклета «Проктер энд Гэмбл», на которых мировой лидер гигиены расхваливал «Тену», интимный гель, обогащенный экстрактом клюквы и без парабенов, дающий при использовании «чистый момент свежести». Это ей тоже в ближайшие часы, если она останется жива, необходимо будет раздобыть.

И тут в дверь постучали.

Она почувствовала, как Серый на ней замер.

Черный рядом с ней поставил игру на паузу.

Она очень отчетливо ощутила, как по квартире пробежала волна тревоги, словно дрожь по телу.

Серый и Черный медлили.

Черный по-прежнему с джойстиком в руке. Серый по-прежнему верхом на ней.

Но оба не двигались и молчали.

Стук повторился. Три коротких четких удара.

Марианна знала, что происходит в головах у волков: известно, что это они украли деньги торгового центра, и блондинке, которую окучивает Жан-Жан, возможно, удалось убедить полицию вмешаться.

Серый встал. Она отдышалась и, несмотря на ноющую спину, сумела встать на ноги.

Что бы ни случилось, теперь она могла защититься.

Серый открыл дверь, впустив высокого чернокожего мужчину, чья правая щека была перечеркнута шрамом, толстым и розовым, как слизень.

— А, это ты… — сказал Серый. Мужчина кивнул.

Серый провел вновь прибывшего в гостиную, и, против всяких ожиданий, Черный встал и крепко обнял его, как дорогого друга после долгой разлуки.

— Я пришел, потому что у меня есть для вас новости, — сказал гость.

— Давайте лучше подождем брата, — ответил Черный. — Решения принимает он.

— Как же… — буркнул Серый.

Мужчина сел в большое кресло, в котором Марианну только что чуть не изнасиловали. Он покосился на нее.

— Вы плакали, мадемуазель?

— Нет, — покачала головой Марианна. — Просто глаза покраснели, вот и все.

Медленно прокладывая себе путь сквозь липкую скуку, наконец наступил вечер.

Жан-Жан переоделся в раздевалке, слушая Акима, коллегу лет девятнадцати, который высказывал свои суждения об обществе, по его мнению, «морально разложившемся». Жан-Жан согласно кивал, чтобы не вступать в неинтересную ему дискуссию. Он добрался до своей машины, стиснув зубы, готовый к боли, но ничего не произошло.

В машине он почти пожалел, что его не убили, потому что живой он будет обязан сдержать обещание, данное сегодня самому себе: поцеловать Бланш Кастильскую этим же вечером, как только представится случай.

Жан-Жан подъехал к ее дому, ключи она ему дала. Он поднялся в квартиру и нашел отца в той же позиции, в какой оставил его утром: прилипшим к экрану компьютера. Настроение еще упало: как он попытается поцеловать Бланш Кастильскую, когда здесь отец? Черт побери, может ли мужчина надеяться быть минимально привлекательным для девушки в присутствии отца? Это ведь автоматически превратит его в папенькиного сынка? Да какую девушку привлечет папенькин сынок?

Надо было, хотя бы на сегодняшний вечер, удалить отца.

Жан-Жан подошел к нему. На экране компьютера по карте незнакомой территории перемещались красные и синие фигурки — армии. Отец выбирал боевые единицы и ставил перед ними боевые задачи.

— Папа? — сказал Жан-Жан.

Вместо ответа глаза отца лишь скользнули по нему и снова обратились к светящемуся экрану. Жан-Жан повторил:

— Папа… Сегодня вечером мне надо будет поговорить с Бланш о… о личном…

Отец снова поднял глаза, но на этот раз задержал взгляд на сыне.

Он долго молча смотрел на него и наконец спросил:

— Ты уверен в том, что делаешь?

Жан-Жану стало не по себе: он не хотел вступать в такие разговоры с отцом. Он никогда не обсуждал с ним свои чувства и начинать не собирался.

— Сегодня вечером… — Он поколебался… — Ты сегодня вечером не мог бы просто уйти? Я ничего не имею против тебя. Я просто хочу побыть наедине с Бланш.

Отец кивнул.

— Я понимаю, — сказал он и встал.

В хаосе квартирки Бланш он долго искал глазами свою куртку. Наконец нашел ее рядом с надувным матрасом, в эти несколько дней служившим ему кроватью, под кипой рукописных досье на немецком и пустых упаковок из-под чипсов.

Уже направляясь к двери, он вдруг как будто что-то вспомнил:

— Ты помнишь, как много лет назад, когда еще жива была мама, я решил, что засиделся на посту отраслевого менеджера, и хотел перейти в супервизоры, чтобы дать новый толчок моей карьере. Помнишь?

Жан-Жан не помнил, и ему не хотелось, чтобы отец задерживался в дверях.

— Не важно, — продолжал отец, — когда я подал на место супервизора, оказалось, что для фазы отбора хозяева обратились к сторонней компании, чтобы ничего не оставлять на волю случая. Мне и другим кандидатам пришлось пройти кучу тестов, всяких дурацких тестов: тесты Рейвена на уровень интеллекта, РМ 38, где надо дополнять серии картинок, тесты на логику, тесты Боннарделя на вербальное понимание, BV8, тесты с кубиками Кооса, все эти разноцветные грани и картинки, которые надо воспроизводить. И знаешь что? Уверяю тебя, я прошел их хорошо, сам удивился, но даже получал удовольствие. А потом… А потом были личностные тесты, вся эта чушь, когда надо придумывать истории: тематический апперцептивный тест Мюррея, обозрение темперамента Гилфорда — Циммермана с тремя сотнями утверждений, на которые надо отвечать «да», «нет» или ставить вопросительный знак. Но фишкой того типа, который давал нам все эти тесты, фишкой, в которую он верил крепче всего, был «тест дерева». Ты знаешь, что такое тест дерева?

Жан-Жан не знал.

— Тест дерева — это когда тебя просят нарисовать четыре дерева на четырех чистых листах. Ну вот, ты рисуешь, а тип смотрит, как ты это делаешь, с дебильным выражением, знаешь, такое выражение, когда не хотят иметь никакого выражения, но ты видишь, что выражение все-таки есть, выражение типа, который тебя оценивает и чувствует себя выше, потому что думает, что со своим тестом дерева знает о тебе больше, чем ты сам, понимаешь?

Жан-Жан понимал.

— Короче, тест дерева — это полнейшая чушь, все равно что верить в таро, в маятник или там в единорогов. Но это входит в фазу отбора, так что выбора у тебя нет, и ты все равно проходишь тест. А потом, через несколько дней, получаешь письмо, в котором тебе сообщают, что ты отсеян. А ведь я прошел все остальные тесты, я знаю, что прошел, тесты на логику — это просто логика: ты знаешь, что хорошо и что плохо, в общем, я понял, где провалился — на тесте дерева. Тогда я захотел понять почему и почитал про этот тест, все пытался понять, как эти парни, которые заставляют тебя рисовать четыре дерева, толкуют твои рисунки. И хочешь знать, как они это делают?

Жан-Жан кивнул.

— Ну вот, первое дерево якобы отражает твои реакции перед новым и неизвестным, второе твою адаптацию к повседневности, третье твои желания, а четвертое страдания и травмы твоего детства, следы которых остались до настоящего времени… Какая хреновая хрень! В общем, короче, когда я проходил этот тест, я чувствовал, что надо быть осторожнее, что есть какая-то чертова психологическая засада за этими деревьями, и я нарисовал не слишком маленькие и не слишком большие, прямые, ровные, с листьями, но в меру… Самые что ни на есть нормальные деревья… А хочешь знать, почему я провалил тест дерева?

— Да, — сказал Жан-Жан, глядя, как бежит по кругу стрелка часов, и чувствуя, что Бланш вот-вот вернется.

— Я провалил тест дерева, потому что пририсовал им корни. Дурацкие корни, чертовы корни.

— Ну и что?

— Ну и в повернутых мозгах этих чертовых психологов деревья с корнями рисуют только дети, алкоголики и умственно неполноценные, ты можешь в это поверить?

— Я… я не знаю…

Отец покачал головой. Воспоминание об этой истории его явно пришибло. Он открыл дверь, Жан-Жан видел, что он хочет еще что-то сказать, и мысленно взмолился, чтобы это было не слишком надолго.

— Во всяком случае, после этого я начал задаваться вопросами о себе: о жизни, которую прожил, о выборах, которые делал, о детстве… И все такое… Я пытался прощупать мое «глубинное я», чтобы понять, что за больной там прячется. Ничего такого не найдя, я ударился в панику, мне казалось, что с каждым днем я все глубже вязну в чем-то зыбком и темном… Я так замучился спрашивать себя, почему пририсовал корни этим деревьям, что, уверяю тебя, начал думать о смерти… Не будь рядом твоей матери… Долго я не мог выкарабкаться…

— Папа… — начал Жан-Жан, всерьез опасаясь, что отец так и простоит весь вечер в дверях. Отец поднял палец, давая понять, что хочет добавить еще только одну вещь:

— И в конечном счете эти тесты навели меня на размышления… Я крутил это в голове так и этак неделю за неделей… И решил… Я решил, что ВСЕ ЭТИ ТЕСТЫ И ВОПРОСЫ НЕ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ НАЙТИ НАИЛУЧШИЙ ПРОФИЛЬ. ЭТО ТОЛЬКО ОПРАВДАНИЕ. ОНИ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ПОЗВОЛИТЬ МАЛЕНЬКОЙ КАСТЕ ПРИБРАТЬ К РУКАМ ДРУГУЮ… И если бы мне пришлось заново пройти эти тесты, я бы все равно пририсовал деревьям корни, потому что корни, хотят они того или нет, корни у деревьев есть! Понимаешь, у деревьев есть корни!

Последнюю фразу он почти выкрикнул, но тут же взял себя в руки и заявил безапелляционным тоном:

— Послушай, я не знаю, что ты хочешь ей сказать, Бланш этой, сегодня вечером, но не думай слишком долго, не взвешивай все за и против, если ты чувствуешь, что надо где-то пририсовать корни, сделай это, ладно? Сделай это!

— Сделаю.

Когда отец скрылся на лестничной клетке, Жан-Жан кинулся в ванную. Он внимательно рассмотрел свое лицо, почистил зубы. Попытался улыбнуться своему отражению, но тут же понял, что он смешон.

Поцеловать эту девушку, похоже, будет сложнее, чем он ожидал.

Когда Белый вернулся домой, он сразу нутром почуял, что в его отсутствие произошло что-то неладное. Правда, в квартире был Жак Ширак Усумо, который ждал, стоя в углу, большой и спокойный, как ствол секвойи в Йеллоустонском парке.

Но Белый чувствовал другое: что-то было не так с Марианной, которая с отсутствующим взглядом кусала нижнюю губу. Или что-то с Серым, который стоял между ней и Белым с вызывающим видом, — он, возможно, сам этого не сознавал, но Белому этот вид очень не понравился.

— Жак Ширак хочет нам что-то сказать. Что-то важное, — сообщил Черный.

Белый посмотрел на человека, который был любовником их матери, и нашел его еще грустнее, чем на похоронах. Наверно, горе переносится еще тяжелее, когда затягивается.

— Да? — спросил Белый, уже догадываясь, что услышит.

— Он вернулся на работу. На полный день. Дежурит все дни, кроме среды и воскресенья. С открытия до закрытия, — сказал Жак Ширак Усумо.

— Ты уверен?

— Да. У меня еще остались там друзья. Меня предупредили.

— Что будем делать? Пойдем? Пойдем туда сейчас? — нетерпеливо спросил Черный и засучил ногами, как ребенок.

— Надо мало-мальски подготовиться. Мы же не можем явиться туда вот так, средь бела дня! — перебил его Серый.

Белого начинали серьезно доставать вмешательства Серого в структуру власти стаи. Кто ему позволил перебивать Черного? Кто ему позволил думать о стратегии группы? И потом, почему Марианна такая надутая?

— Нет, можем! — заявил Белый.

— Супер! — обрадовался Черный.

— Ты понимаешь, какой это риск? — не унимался Серый.

Белый подошел к нему вплотную. Шерсть к шерсти.

— Что ты затеваешь? Что произошло, пока меня не было? Марианна, что-то произошло?

— Нет… Обычная домашняя обстановка, — сказала она насмешливо.

Белый посмотрел Серому в глаза, он чувствовал, что бушевавшая внутри ярость дала ему больше силы и авторитета, чем когда-либо. Чувствовал он и то, что Серый дрогнул, и это еще придало ему уверенности.

— Если я говорю, что мы можем пойти туда средь бела дня, это значит, что мы можем пойти туда средь бела дня. Объясни мне, что тебя смущает?

— Ничего… Я просто… — начал Серый неуверенным голосом.

— Замолчи! Ты смешон!

Серый замолчал. Его тело как будто съежилось и стало меньше на несколько сантиметров. По серым лапам пробегала дрожь.

Тут заговорил Жак Ширак, таким низким голосом, что, казалось, где-то заработала бетономешалка.

— Я тоже пойду с вами. Мне это нужно. Для работы с утратой. После мне будет лучше.

— Хорошо, — кивнул Белый, немного удивленный словами «работа с утратой». — Для тебя наверняка найдется дело. А ты, — спросил он, повернувшись к Марианне, — тоже хочешь с нами?

— Нет, я что-то устала. Я лучше побуду здесь одна и отдохну немного.

Белый улыбнулся.

Жан-Жан хотел вести себя непринужденно, как человек, готовящийся провести самый обычный вечер. Он попробовал сидеть на диване и листать газету, но нашел, что это выглядит фальшиво. Попробовал сесть за стол в столовой, устремив взгляд на вид за окном, но испугался, что с таким увлечением смотреть на пустые паркинги, пожалуй, может только психопат.

В конце концов, когда пришла Бланш, он стоял посреди гостиной со смятой газетой в одной руке и пустой чашкой в другой. Она улыбнулась, и Жан-Жану показалось, что его сердце, как попавшийся в силки кролик, нервно задергалось в груди.

Настал момент истины: она была здесь, рядом, и он не знал, как осмелиться ее поцеловать. Теперь он был уверен, что никогда этого не сможет. На долю секунды он подумал, что придется ему удовольствоваться жалкими подачками от жизни на весь остаток своих дней, что Бланш просто не создана для него и надо быть полным идиотом, чтобы подумать, будто она будет счастлива, если ее поцелует такой неудачник, как он. Какая-то невероятная сила словно мобилизовалась, чтобы не дать ему поцеловать девушку. Эту силу он сразу узнал: она поселилась в нем уже так давно, это она помешала ему сдать экзамен «Ступень+3», когда от него требовалось лишь последнее усилие, чтобы преуспеть, это она не дала ему воспротивиться, когда Марианна остановила на нем свой выбор по причинам, которых он до сих пор не понял, она же заставила его жить с ней все эти годы, несмотря на ее окаянный характер зеленой мамбы, и она же примирила с мыслью проработать всю жизнь охранником в торговом центре.

Жан-Жан положил смятую газету на стол и поставил на газету пустую чашку. Чашка соскользнула, покатилась, упала на лакированный пол и разбилась со страшным грохотом. Бланш снова улыбнулась и открыла рот, чтобы что-то сказать.

В три шага Жан-Жан подошел к ней вплотную. Взял ее за плечи и поцеловал.

Жан-Жан понятия не имел, как ему это удалось, но было ясно, что удалось: его губы прижались к губам Бланш. Его язык раздвинул ее губы и проник дальше.

На долю секунды, сам не зная почему, он подумал, что сейчас умрет.

Потом, в следующее мгновение, его целиком захлестнуло чувство, которого он не испытывал много лет: он был горд собой.

Невероятно горд.

Потом в голове возник технический вопрос: поскольку Бланш не оттолкнула его, наоборот, она, казалось, благосклонно приняла его поцелуй, сколько времени следует продолжать? Если он прекратит сейчас, все кончится слишком быстро, и этот поцелуи может показаться необдуманным порывом без расчета на повторение. Если же поцелуи слишком затянется, Бланш может надоесть, и она оттолкнет его. И тогда неизбежным последствием будет повисшая между ними неловкость, в которой смешаются стыд и смущение.

Жан-Жан лихорадочно думал. Память подкинула ему сцену поцелуя из фильма «Титаник» Джеймса Кэмерона: прекрасный поцелуи на носу корабля, только немного неудобный, потому что Кейт Уинслет приходится выворачивать шею, чтобы поцеловать Леонардо Ди Каприо, который стоит за ее спиной. Этот поцелуй, по его прикидкам, длился примерно двадцать секунд.

Подсчитав, что прошло уже десять секунд, как он целует Бланш, он решил, что у него есть еще десять, чтобы остаться в норме Голливуда.

Он считал про себя… Секунды шли быстро. Ему очень хотелось погладить грудь Бланш и даже ее ягодицы… Но он не посмел. Если он внесет сексуальную ноту в этот поцелуй, в мозгу молодой женщины может возникнуть противодействие. Необязательно, конечно, но это не исключено, а Жан-Жан не хотел рисковать.

Он досчитал до десяти и разжал объятие. Бланш смотрела на него с улыбкой.

— Ну вот… — сказала она.

— Мне очень этого хотелось.

— Я поняла.

— Это было слишком… долго? — встревожился Жан-Жан.

— О нет, вовсе нет! Настоящий киношный поцелуй!

Жан-Жан снова приблизился к Бланш. Улыбка молодой женщины придала ему уверенности. Он склонил лицо, чтобы поцеловать ее снова, но она отстранилась.

— Минутку… Минутку…

— Я… Извините… Я думал, что…

— Не в этом дело… Это было приятно…

— Мы… могли бы перейти на «ты»?

— Я думаю, мы можем перейти на «ты», как все люди, смешавшие слюну.

— Да, я тоже так думаю.

— Ты не против, если я буду говорить с тобой откровенно?

— Ты не хочешь смешивать работу и личную жизнь?

— Нет, это мне пофиг… Я хочу сказать другое… Знаешь, выдры в живой природе — одиночки.

Жан-Жан почувствовал приблизившееся до нескольких сантиметров отчаяние, и Бланш, должно быть, это заметила, потому что на этот раз сама наклонилась к нему.

— Я никогда не испытывала потребности в паре… Мне хочется жить в паре не больше, чем коллекционировать кружева из Брюгге, понимаешь?

— Да… Думаю, да…

Жан-Жан нагнулся и стал собирать осколки разбитой чашки. Он сам не знал, зачем это делает, но раз уж начал, не бросать же.

— С другой стороны… Ты знал, что выдра — единственное животное, которое любит играть… Я хочу сказать, даже взрослая?

— Вот как… Я не знал… А собаки, они ведь тоже играют?

— Нет, собаки не играют. Собаки носят поноску, да и то, когда их специально выдрессировали. Никогда ты не увидишь играющую собаку в диком состоянии… А вот выдра испытывает настоящее удовольствие от игры, до такой степени, что выдра смеется.

— Выдра смеется?

— Да… Во всяком случае, издает звук, связанный с удовольствием от игры, который можно считать смехом.

— Я не знал…

Он выпрямился с руками, полными осколков. Не зная, куда их девать, положил на стол.

На этот раз Бланш сама его поцеловала.

Невероятным поцелуем, совершенно вне всяких категорий. Жан-Жан отсчитал двадцать секунд, а Бланш под конец погладила его по затылку.

Никто никогда не гладил его по затылку.

— Мы мало знакомы, но мне хочется поиграть вместе, — сказала она.

— А правила у этой игры есть?

— Запрет становиться парой.

Жан-Жан задумался. Она смотрела на него, улыбаясь, и он нашел ее улыбку чудесной, эта улыбка напомнила ему давние каникулы в детстве, когда он был в краю гор и озер, в эту улыбку хотелось закутаться, согреться ее светом, как светом весеннего солнца, прорвавшего облака после долгой зимы, и эта улыбка дала ему уверенность, что наступающие дни будут самыми лучшими в его жизни. Он еще раз поцеловал ее, чуть крепче прижав к себе. Он больше ничего не боялся.

— Идет, — сказал он.

Ночь тянулась медленно. В эти бессонные и мучительные часы Марианне лишь изредка удавалось задремать, и сон ее был так же хрупок, как истончившийся от времени шелковый лоскуток.

Спина пульсировала страшной болью. Ничего серьезного, лапы Серого ничего ей не сломали, не так это просто, но гематома размером с большой словарь появилась в считанные часы и теперь доставляла ей ужасные мучения.

Белый это видел, он не мог не видеть, что ей больно, но ничего не сказал. Марианна уже поняла, что он не из тех, кто жалеет кого бы то ни было, и его гнев на Серого, прорвавшийся днем, был нейтрализован мощной структурой отношений внутри братства волков.

Для Белого страница была перевернута.

Марианна не была на него в обиде, она никогда ни в ком не нуждалась, чтобы защитить себя, нечего и начинать. И потом, после демонстрации чистой власти, которую устроил Белый по возвращении, после ужаса, который она прочла в глазах Серого, Марианна была уверена, что больше он никогда не осмелится тронуть ее и пальцем.

А если это все же произойдет, она готова. Она будет ждать.

С первым лучом рассвета четыре волка молча встали. Они оделись функционально, как одевались всегда, и спустились на паркинг. В этот час он был еще залит желтоватым светом фонарей и походил на дно сильно загрязненного озера.

Высокая фигура Жака Ширака Усумо ждала их внизу. Он стоял неподвижно и, казалось, не чувствовал ледяной сырости, покрывшей тонким слоем инея ветровые стекла машин. Все пятеро, по-прежнему не говоря ни слова, сели в семейный «Пежо-505». Машина рванула с места и скрылась в утреннем тумане.

Марианна задумалась, пытаясь отыскать в себе следы тревоги, но ничего не нашла.

Она решила принять горячую ванну. Горячая вода наверняка хоть немного облегчит боль.

Жан-Жан чувствовал себя легким, как облачко гелия. Воспоминание о ночи было мутным туманом, сквозь который вспышками пробивались воспоминания о вечере. Иные детали выделялись, точно скалы посреди сказочного океана: шелковистая нежность кожи Бланш, ее запах густого леса, блестящие в темноте глаза, распущенные волосы, отливающие слоновой костью зубы, открытые в улыбке.

И вот на рассвете, в этом странном состоянии духа, располагавшемся где-то между упоением ночи и последовавшими за ним тяжелыми и мутными снами, невыспавшийся Жан-Жан собрался на работу.

Он механически облачился в форму охранника, бросил взгляд на диван, где мельком увидел спящего отца, и покинул квартиру.

Он не помнил, как добрался до торгового центра, не помнил, что говорил и делал все это время, и только сейчас, когда было уже почти девять часов утра, в свои права мало-помалу вступала действительность: перспектива на длинный ряд касс, пиканье сканеров, вечная музыкальная подложка, пытающаяся мало-мальски подсластить унылую атмосферу торгового центра, фальшивый энтузиазм объявлений о «товарах дня», названия которых напоминали ему самые расхожие талисманы цивилизации («Дэш», «Жиллетт», «Финиш», «Памперс», «Нивея»), гул, в котором смешивались металлическое поскрипывание тележек, телефонные звонки и голоса сотен ранних покупателей.

Он сказал себе, что Бланш, должно быть, уже присоединилась к команде безопасности. Его так и подмывало пойти поздороваться с ней, но он ни за что не хотел показаться назойливым, чтобы она, не дай Бог, не пожалела о ночи, которую они провели вместе. Ему хотелось одного — показать ей своим уважительным поведением и ненавязчивым присутствием, что он «хороший человек».

И тогда, может быть, то, что Бланш считала игрой, станет историей.

Историей любви.

Но это желание Жан-Жан поклялся себе хранить глубоко в тайниках своей души.

Это был его секрет.

Ему и Бланш предстоит провести вместе еще дни и еще ночи.

И все будет хорошо.

И все будет просто.

Когда около половины десятого семейный «Пежо-505» приехал на паркинг торгового центра, дождь перестал, и ясное голубое небо просвечивало сквозь кремового цвета облака.

Белый вышел из машины и глубоко вдохнул запах влажного воздуха. Облака, солнце, промелькнувшая в небе птица, жизнь была совершенно равнодушна к тому, что сейчас готовилось. Ему вспомнились слова Николая Ростова, молодого офицера из романа Толстого «Война и мир», который он прочел много лет назад. Стесняясь, он читал его тайком от братьев и, несмотря на трудности, одолел до конца. Белый чувствовал, что этот роман, хоть и понял он его лишь урывками, подпитывал ум и превращал его в кого-то лучшего. Этот роман делал его глубже, тоньше, он явил ему новый образ мира, который был больше, сложнее, удивительнее. И вот он вспомнил, как в этом романе граф Николай Ростов во время боя смотрит на Дунай, на небо, солнце и леса и думает: «Во мне одном и в этом солнце так много счастия, а тут… стоны, страдания, страх и эта неясность, эта поспешность… Вот опять кричат что-то, и опять все побежали куда-то назад, и я бегу с ними, и вот она, вот она, смерть, надо мной, вокруг меня… Мгновенье — и я никогда уже не увижу этого солнца, этой воды, этого ущелья…»

Вот и Белый смотрел на свой Дунай: этот паркинг, ощетинившийся табличками с номерами мест, снующие туда-сюда покупатели, дыхание близкой автострады, запах горелого масла от фаст-фуда, — все это одновременно бодрило его и навевало ностальгию. Этот мир, который он так хорошо знал, мир, в котором он вырос и который в каком-то смысле был частью его, этот мир еще не подозревал, что ближайшие минуты станут минутами огня и крови.

Минутами, после которых ничто не будет как прежде.

В машине царила сонная тишина. Серый, Бурый и Черный, полузакрыв глаза, казалось, еще досматривали ночные сны, прерванные ранним подъемом. Своими мохнатыми руками они держали стальное оружие, которое изрыгнет огонь в ближайшие минуты. Они рассеянно поглаживали его, как поглаживал бы плюшевую игрушку ребенок, которого ведут в ясли.

В какой-то момент, без видимой на то причины, словно продолжая мысль вслух, Жак Ширак Усумо обронил «будет ужасно» и снова замолчал.

В уме Белого, еще занятом мыслями о Толстом, о дремучих лесах России и гибельном походе Бонапарта, вдруг всплыл текст Луи Виардо из «Воспоминаний охотника», текст, особенно его поразивший, когда он прочел эти строки впервые. Он так на него подействовал, что врезался в память слово в слово, наверно, потому, что там шла речь о валках:

«В роковой приснопамятный 1812 год взвод солдат (говорят, их было восемьдесят человек), расквартированный в центральном губернаторстве, был атакован ночью многочисленной стаей волков, и все были съедены на месте. Среди обломков оружия и обрывков формы, устилавших поле битвы, нашли трупы двух или трех сотен волков, убитых пулями, штыками и ружейными прикладами; но ни один солдат не выжил, подобно тому покрытому позором спартанцу при Фермопилах, чтобы поведать страшные подробности битвы. Могильный камень, воздвигнутый над останками жертв, хранит память об этом невероятном событии».

Белый помнил, какую гордость испытал, читая этот текст, гордость за своих предков-волков: этот зверь так хитер, что может прикинуться бабушкой, лечь в ее постель, пропитанную старушечьим запахом, и подражать ее голосу, чтобы пожирать маленьких девочек. Этот зверь так решителен, что может обратить в бегство целый взвод вооруженных солдат.

Жак Ширак Усумо был прав: то, что сейчас произойдет, будет ужасно. Он еще не знал, как именно ужасно, но иначе быть не могло: ужасно. Быть ужасными — такова судьба волков, и то, что должно случиться, прежде всего, в порядке вещей.

Белый понял, что Жак Ширак Усумо и братья ждут, чтобы он что-нибудь сказал. Они вышли из машины и стояли под теплыми лучами утреннего солнца. Перед ними, четко вырисовываясь на синеве неба, торговый центр походил на Сфинкса.

Белый подумал о теле Марианны, о ее невероятном запахе, и о жизни, которую ему предстоит прожить с ней, когда эта последняя повинность будет исполнена.

Это будет идеальная жизнь, которую он выиграет как битву.

— Пошли, — сказал он.

И они пошли.

Сначала Жан-Жан увидел высокую фигуру Жака Ширака Усумо. Это было так ни на что не похоже видеть его здесь, вздымающегося, как кварцевая стела, в просторном холле торгового центра, у самой линии касс, посреди мельтешения покупателей, катящих тележки, полные до краев разноцветными покупками, что он не сразу понял, что происходит.

Ему надо было увидеть радом с ним мохнатые лица Черного, Серого, Бурого и Белого, чтобы волна адреналина, мощная, как оплеуха, вывела его из ступора.

На миг ему подумалось, что надо подойти и поговорить с ними, чтобы рассеять «недоразумение», но он вспомнил, что говорила Бланш: эти волки живут по своим законам и своими ценностями, среди которых нет никакого шанса на то, что «разумный разговор» позволит решить все проблемы.

Чувствуя себя столь же жалким, сколь и смешным, Жан-Жан все же попытался заползти за голубой щит с рекламой витаминов «Жувамин», где надпись под фотографией лыжника на спуске гласила: «Откройте в себе жизненные силы». Четыре морды четырех волков повернулись в его сторону, и он с ужасом увидел палец Жака Ширака Усумо, указывающий на щит.

Его увидели.

Он попытался сохранить хладнокровие. Не хотелось поддаваться той же панике, что заставила его бежать из своей квартиры несколько дней назад.

Он должен был сделать что-то полезное.

Что-то умное. Что-то достойное мужчины, который осмелился поцеловать такую девушку, как Бланш Кастильская.

Он встал, решив предупредить Бланш и пятерых сотрудников службы «Синержи и Проэкшен».

Встал и побежал.

За спиной он услышал крик, обернулся и увидел, что четыре волка тоже бегут, бешено сверкая глазами, и на бегу выхватывают из-под спортивных костюмов что-то похожее на огнестрельное оружие. Жан-Жан перепрыгнул через барьер выхода без покупок, который отчаянно зазвонил.

«Никогда, — убеждал он себя, — никогда они не посмеют стрелять в толпе».

В следующее мгновение он услышал хлопок выстрела, и прямо перед ним сорокадюймовый экран телевизора «Самсунг» по акционной цене 299 евро разлетелся вдребезги. Его внутренний голос возопил:

«Черт побери, они стреляют! Стреляют!»

Люди кричали. Толстая дама рядом с ним рухнула наземь со стоном проколотой шины, поодаль мужчина лежал на полу и плакал.

Где-то надрывался младенец.

Жан-Жан успел свернуть в отдел, где сотни сковородок и кастрюль украшали пятнадцать метров островных прилавков, как украшали бы ограду крупные цветы гибискуса. За спиной застрекотала автоматная очередь, пули ударялись в чугун, керамику, алюминий и сталь с мелодичным перезвоном.

Жан-Жан был так глубоко убежден в неминуемой смерти, что спиной уже чувствовал пулю. Сквозь завесу ужаса, толкавшего его вперед с небывалой энергией, он понимал, что должен еще пересечь отдел замороженных продуктов. Оттуда он доберется до задов магазина, в хлебный отдел, туда, где витал синтетический запах ацетилпиридина в аэрозоле, имитируя дух горячего хлеба. Флагманский отдел для торгового центра, отдел, вытянувшийся во всю его длину, двадцать горделивых метров, ломящихся от багетов, традиционных и деревенских, хлеба «семь злаков», круассанов с шоколадом и всевозможной выпечки, золотистыми липкими каскадами красующейся за пластиковыми шторками. А за этим отделом был служебный выход, подсобки, улица, его спасение.

Но Жан-Жан не добежал: раздался хлопок, и мощное дуновение приподняло его, оторвав от пола. Он тяжело рухнул среди осколков пластика, вспоротых пакетов с жареной картошкой, рассыпанных биточков, затвердевших от холода, как камешки. Наверно, он на долю секунды потерял сознание, все вокруг словно перекосилось, в ушах стоял электрический звон, одна барабанная перепонка, похоже, вышла из строя.

Он обернулся. Густой черный дым окутывал островные прилавки, спринклеры лихорадочно выплевывали воду, но это не оказывало никакого действия на языки пламени, которые лакомились горючими жидкостями в отделе бытовой химии: ряды бутылок со скипидаром, уайт-спиритом, ацетоном, синтетическим клеем, баллончики с краской и антифризом плели огненные ковры, переливающиеся от ярко-оранжевого до густо-синего.

Вокруг бежали, кричали. Слева, в отделе текстиля, загорелся целый прилавок с белыми спортивными тапочками, плавились колготки, полиамид превращался в отвратительный черный соус, капавший на девственно чистый пол.

Впереди сквозь ядовитый черный дым, как танк сквозь туман, неслась высокая фигура, и Жан-Жан узнал Жака Ширака Усумо.

Он понял, что никто не придет ему на помощь.

Жак Ширак Усумо наступал с решимостью бога-громовержца, карающего смертных. Его руки, каждая размером с энциклопедию, сжимались и разжимались, им не терпелось стиснуть шею того, кто убил женщину, которую он любил, и сломал ему жизнь.

— Это был несчастный случай! Никто не виноват! — пролепетал Жан-Жан, и ему стало почти стыдно за свой испуганный голос, срывающийся на визг. Как бы то ни было, в какофонии выстрелов, пожара, криков и взрывов услышать его все равно было невозможно.

Рвануло еще раз, теперь совсем близко, взрывом небывалой силы вышибло дверь большого холодильного шкафа, и по проходу разноцветной радугой разлетелась большая часть содержимого отдела мороженого. Эфирный запах тетрафторэтана разлился по торговому центру. Должно быть, электрическую сеть холодильников замкнуло от жара.

Жак Ширак Усумо остановился, словно от неожиданности.

Он тупо смотрел на развороченный шкаф, перед которым лежали смятые коробки «Хаген Дас Снэк Сайз» и «Кофе Олмонд Храня».

Потом он упал на колени и рухнул ничком, расплющив широкое черное лицо о белую плитку.

Немного крови вытекло из раны на виске, там, где литровая коробка мороженого «Фермет», твердая, как стальная чушка, врезалась в него на скорости двести метров в секунду.

Жан-Жан попытался встать, но едва смог шевельнуться. Ноги не слушались и, казалось, превратились в гипс. Он увидел разбрызганную вокруг кровь, множество звездных отметин удивительно яркого красного цвета.

Волки не заставят себя ждать, подумалось ему.

Он снова попытался подняться, но безуспешно.

Должно быть, что-то у него было сломано.

Он понял, что ничего не может сделать, кроме как ждать смерти.

Эта очевидность повергла его в глубокую печаль: именно теперь, когда что-то хорошее случилось в его жизни, когда он столько всего понял, начиная с того факта, что он, Жан-Жан, не такой уж никчемный, не такой убогий и, может быть, даже немножко сексуальный. Теперь, когда он почти избавился от всей этой чуши, которую вдолбила ему в голову Марианна.

Теперь, когда все обещало быть только лучше, он умрет из-за дурацкого недоразумения!

Сквозь поврежденные барабанные перепонки пробивались искаженные звуки, крик, мужские и женские голоса, еще выстрелы, и ужасная боль начала ощущаться где-то на уровне ног. Он подумал, что спрятаться за пакетами с замороженной фасолью в экономичной расфасовке по три кило, пожалуй, хорошая идея. Подумал и попытался доползти до них.

Безуспешно.

Он лежал на спине и не мог двинуться с места.

В поле его зрения появилась спортивная обувь.

Он поднял голову и узнал одного из сотрудников службы «Синержи и Проэкшен». Тот вращал обезумевшими глазами, похожими на двух рыб, готовых выскочить из головы, сжимая в дрожащей руке что-то, по оценке Жан-Жана похожее на мелкокалиберное оружие, и стрелял в сторону невидимой цели.

Вдруг голова его лопнула, как проколотый воздушный шарик.

Снова брызнула кровь.

Чья-то крепкая рука ухватила Жан-Жана выше локтя и с силой потянула за рукав.

Его протащили несколько метров, как мясную тушу, круглые светильники, встроенные в навесной потолок, убегали назад на бешеной скорости.

Когда ему удалось повернуть голову, он увидел, что это Бланш Кастильская, согнувшись пополам, пытается дотащить его до укрытия.

И вот, наконец, очень нежно, несмотря на все напряжение, она усадила его, прислонив к холодильнику в мясном отделе.

— Ты теряешь кровь, — сказала она спокойно.

Жан-Жана захлестнуло приятное чувство, что-то мягкое и теплое разлилось в голове, словно тихая река накрыла его и унесла с собой боль.

— Ты теряешь кровь, — повторила Бланш.

— Скажи мне что-нибудь хорошее… Я, наверно, сейчас умру… Будет хорошо, если ты скажешь мне что-нибудь хорошее…

— Ты не умрешь!

— Ты в этом не уверена. Я же вижу… Так скажи мне что-нибудь хорошее.

Бланш задумалась. Совсем близко прогремел новый взрыв и следом несколько выстрелов.

Она выглянула из-за холодильника.

— Твою мать, — сказала она сама себе и посмотрела на Жан-Жана: — Ты красивый, я это сразу заметила. Как только я тебя увидела, я поняла, что ты красивый и захотела тебя.

Жан-Жан почувствовал, что улыбается.

От этого стало больно.

Бланш поцеловала его.

— Я сейчас, — шепнула она и исчезла.

А он потерял сознание под прищуренным взглядом публики, состоявшей из полусотни мертвых цыплят.

Приняв ванну и выпив количество ибупрофена сверх разумного, Марианна погрузилась в липкий химический сон без малейшего намека на сновидения.

Она не знала, сколько времени прошло, как вдруг этот сон разом прорвал странный шум, прозвучавший, казалось, в голове, и она услышала голос Белого, кричавший из гостиной:

— Уложи его сюда! Уложи сюда, твою мать!

Она встала. Спина болела меньше, но боль еще не совсем прошла. От прерванного сна вкупе с приемом анальгетиков немного кружилась голова. Она едва не потеряла равновесие и удержалась за стену спальни.

Из гостиной снова донеслась брань Белого:

— Твою мать!

Странно, ей казалось, что Белый из тех, кто всегда держит себя в руках.

Она вышла в гостиную.

Белый, Серый и Черный окружили диван, на котором лежал кто-то, в ком она узнала Бурого.

Она подошла ближе.

Белый прижимал окровавленное полотенце к животу Бурого на уровне печени. Бурый не шевелился. Лицо его было совершенно бесстрастным, белая струйка слюны вытекала из темных губ. Остекленевшие глаза замерли, только чуть косили.

Марианна поняла, что он мертв.

Белый отступил. На его мохнатом лице было написано глубокое отчаяние. Он заметил Марианну и со скорбным видом кивнул.

— Это было ужасно, и все попусту…

Марианна поняла, что Жан-Жан жив. Это ее разозлило.

И, ощутив эту злость, она сказала себе, что у нее душа убийцы.

И, сказав себе, что у нее душа убийцы, почувствовала, что ее переполняет гордость: ее гены зеленой мамбы и учеба в высшей коммерческой школе сделали ее машиной, запрограммированной на успех в продажах. Белый продолжал:

— Мы пришли, увидели его, и он нас увидел. Он запаниковал, побежал. Мы тоже побежали, и…

Черный перебил его:

— Я стрелял с дальнего расстояния. Я хорошо стреляю с дальнего расстояния.

— Но не в этот раз, — уточнил Белый.

— От волнения, я думал о маме… Наверно, поэтому…

Серый схватил его за лацканы куртки и заорал:

— Гранаты! Твою мать, ты бросал гранаты в этом, мать его, супермаркете. Ты убил кучу народу? Ты соображаешь, что натворил? И он, — продолжал Серый, указывая на тело Бурого, — тоже умер из-за тебя. И из-за тебя! — рявкнул он, повернувшись к Белому.

— Он умер не из-за меня. Там были вооруженные парни, они начали в нас палить!

— Если бы мы подумали две секунды, прежде чем идти туда, этого бы не случилось! А мы пошли из-за тебя! — крикнул он, обвиняя на этот раз Черного.

Все произошло очень быстро: Черный бросился на Серого, выставив вперед когти. Его огромные темные челюсти щелкнули, как клещи, когда он попытался вцепиться брату в горло.

— Прекратите! Прекратите это! — разорялся Белый, пытаясь разнять их. — Черт, Бурый же умер. Он умер, наш брат умер.

Черный отпустил Серого. Он вздохнул, все его тело, казалось, сотрясали мощные невидимые волны.

Он плакал.

— Этого не должно было случиться… Этого не должно было случиться, — повторял он тонким, каким-то детским голосом.

Белый обнял его. Марианне показался странным этот жест для волков, но Черный успокоился.

— Нам теперь больше нечего терять… Нам нечего больше терять… Мы будем преследовать его… Пусть на это уйдут годы… Мы будем преследовать его, и убьем его, и съедим…

— Нет, — спокойно сказал Белый, — больше мы ничего не будем делать. Возьмем деньги и уедем подальше отсюда, навсегда.

— Нет, — возразил Черный. — Мы не уедем… Мы будем его преследовать, убьем и съедим. После этого можно будет жить дальше, если захочется… Но сначала мы будем его преследовать, убьем и съедим, потому что так поступают волки!

Белый повернулся к Серому, который, похоже, был еще в шоке от нападения брата. Казалось, он только сейчас обнаружил, до какой степени Черный сильнее их обоих. Серый ничего не ответил. Чутье подсказывало Марианне, что он боится.

— Послушай… — еще раз попытался Белый урезонить брата. Но Черный перебил его тоном, не допускающим возражений:

— Я сказал: будем преследовать, убьем и съедим!

Белый долго молчал. Он смотрел в пол с несчастным видом, потом, не глядя Черному в глаза, проворчал:

— Хорошо, мы это сделаем.

Марианна почувствовала, что произошло нечто странное. Нечто совершенно неожиданное: структура власти изменилась.

Появился новый лидер.

То, что безуспешно пытался сделать Серый, Черному удалось.

Марианна понятия не имела, как такое могло случиться.

Она задумалась, изменит ли это что-нибудь для нее, но быстро пришла к выводу, что это маловероятно: Черный не походил на самца, для которого представляли бы интерес секс или любовь.

Черного интересовал только мир, который рисовало ему его безумие.

В каком-то смысле это ее обезопасило.

С другой стороны, если ей не удастся убедить Белого бросить братьев, она будет вынуждена последовать за ними.

Идти на попятный слишком поздно.

Еще не открыв глаза, Жан-Жан понял, где находится.

Запах капусты, смешанный с запахом дезинфекции, проникающий сквозь веки голубоватый свет, прикосновение шершавой простыни, которую, должно быть, стирали жавелевой водой и кипятили бессчетное количество раз, урчание допотопного кондиционера, гонявшего миллиарды мерзких микробов: он был в больнице.

Жан-Жан напрягся.

Он ненавидел больницы. В больницах ему всегда было не по себе, он вспоминал отрочество и первые признаки болезни матери. Вспоминал несколько дней, которые она провела на обследовании, без всякого результата. В эти дни он навещал ее с отцом, который, едва переступив порог больничного холла, сильнее сутулился.

А больше всего Жан-Жан ненавидел больных — такие находились всегда, оставлявших дверь палаты приоткрытой. По дороге в палату, где лежала мать, он мельком видел за этими приоткрытыми дверями куски старой плоти, дряблые тела, живые скелеты, тощие руки, тянувшиеся к подносам с кошмарной едой. Жан-Жан никогда не понимал, почему никому не приходит в голову закрыть эти двери раз и навсегда.

И главное — со смертью матери, которая пришла так же неотвратимо, как дождливый сезон, и почти не вызвала интереса врачей, Жан-Жан уверился, что от больниц нет никакого толку. Они могут разве что немного оттянуть момент смерти, но смерть все равно приходит. Больница в конечном счете — это просто убогое место, где страдают, и еще более убогое место, где умирают.

Жан-Жан открыл глаза. Он действительно был в больничной палате: белесые стены, желтоватые занавески, выбранные за качество текстиля, который легко отстирывается, маленький телевизор под потолком, наклоненный под странным углом, словно распятый на металлическом кронштейне.

Физически он ничего не чувствовал, ну, почти.

Только небольшую тяжесть в ногах, напряжение на уровне живота…

Он задумался о своем состоянии: может быть, он никогда больше не сможет ходить. Возможно, что-то сломано в позвоночнике. Он быстро представил, как придется устраивать дальнейшую жизнь: придется сделать дома ремонт, возможно, нанять кого-то ухаживать за ним, он где-то читал, что теперь дрессируют обезьянок, чтобы те помогали паралитикам в повседневной жизни. Обезьян он не любил. Особенно маленьких, которые наверняка кусаются направо и налево. А может быть, задет живот. Тогда придется носить искусственный анус, как тот Папа, в которого стреляли. Как ходить с искусственным анусом? А запах? Сколько раз в день надо опорожнять мешок? И может ли женщина влюбиться в мужчину с мешком дерьма на боку?

Какое-то бормотание заставило его повернуть голову.

Он был в палате не один.

Параллельно его койке стояла еще одна, на которой кто-то лежал.

Он не решался двигаться, одновременно боясь, что не получится (и тогда подтвердится паралич, которого он так страшился), и что будет больно, что откроется плохо затянувшаяся рана, отключится аппарат, поддерживающий в нем жизнь, оторвется искусственный анус.

Он даже вообразить боялся, каковы могут быть последствия отрыва искусственного ануса.

С тысячей предосторожностей он все же привстал на локте.

Этого было недостаточно для хорошего вида на соседнюю койку, но хватило, чтобы угадать вырисовывающийся под простыней силуэт. Виден был только затылок: затылок со следами от прыщей.

Затылок, выбритый машинкой.

Затылок директора по кадрам.

Человек под простыней снова что-то пробормотал, очень тихо, мелодично и одновременно тоскливо.

Жан-Жан не знал, надо ли вступить в разговор.

— Извините? — сказал он. — Как вы?

Молчание было ему ответом. Он подумал, что сосед, должно быть, спит или без сознания.

И вдруг человек на койке закричал.

Душераздирающим криком.

Крик был странный, высокий, пронзительный, не вполне человеческий.

Такой крик мог бы издать в отчаянии и ужасе пойманный в капкан зверек.

Жан-Жан вздрогнул.

И, вздрогнув, сказал себе, что, кажется, все-таки не парализован.

И снова воцарилась тишина.

Страшная тишина после крика.

Жан-Жана прошиб пот: он хотел знать, который сейчас час, он хотел знать, что произошло в этом окаянном гипермаркете, он хотел знать, придет ли хоть кто-нибудь.

При мысли, что придется провести еще много часов на этой койке, наедине со всеми этими вопросами, мало-помалу превращавшимися в глубинный ужас, он чуть не заплакал.

Дверь открылась. Вошла усталая медсестра с мрачным лицом и бросила мрачный взгляд на директора по кадрам. Она посмотрела на часы, что-то сделала с капельницей, подвешенной, как свиной пузырь, на металлической стойке, что-то записала и пошла к двери.

— Извините! — сказал Жан-Жан.

Медсестра остановилась.

— Вы проснулись?

— Да…

— Вы в больнице. Вас ранило в бедро, вы потеряли довольно много крови, вам сделали переливание и зашили артерию. Вам придется полежать здесь несколько дней. Я принесу вам бумаги для социального страхования, заполните. У вас есть страховка?

— Я не парализован?

— Нет.

Директор по кадрам снова застонал.

— А он? — спросил Жан-Жан.

— Ему раздавило ноги. Там стиральные машины по акции поставили в два ряда, один на другой. Был взрыв, одна машина упала. Прямо ему на ноги. «Миеле Дуостар». Сто десять кило немецкой стали.

— А… Он выкарабкается…

— Да… Состояние стабильное. Но ноги ему отрезали на уровне середины бедра, и сейчас он под морфием. Правда, ему все равно больно. И потом, его мозг не понимает… Нейроны, я хочу сказать… Поэтому он кричит… Так всегда бывает…

— А что произошло… Сегодня утром?

Лицо медсестры закрылось и стало непроницаемым, как кусок свинца.

— Я скажу, что вы проснулись. К вам придут.

И она ушла.

Жан-Жан ждал. Желтоватый свет робко просачивался сквозь занавески. Должно быть, рассвет. Кто же к нему придет?

Наверно, отец.

Он ждал, надеясь уснуть, но сон не шел.

Прошло время, показавшееся ему бесконечным, и наконец дверь открылась, и вошла Бланш Кастильская. У нее было измученное лицо человека, пережившего большие неприятности. Но все-таки она ему улыбнулась.

— Как ты? — спросила она.

— Что произошло?

— Они явились средь бела дня. Я никогда бы не подумала, что они осмелятся. Явились средь бела дня, с оружием, с гранатами. Палили куда попало… Двадцать убитых и больше сотни раненых… Точных цифр пока нет, но это катастрофа…

— Черт, — только и сказал Жан-Жан.

— И это целиком моя вина.

— Но…

— Да… Я думала, что, если распылить в их доме феромоны, это ослабит единство стаи… Что они будут колебаться, а если придут, то вечером, плохо подготовленные, и мы их легко возьмем…

— Это не твоя вина… Они больные на голову… Вот и все…

— Нет. Раньше они бы так не поступили. Если бы я все это не затеяла, они бы раскинули мозгами, организовались и пришли вечером, и тогда мы бы их взяли. Я должна была сообразить. Мне нельзя было этого делать. Во всем моя вина, я это знаю, и все это знают!

— А…

— Из секретариата братьев Эйхман мне уже позвонили. Меня вызывают в их офис в конце недели.

— Как… настоящие братья Эйхман? Ты их увидишь… Живых?

— Да… Дело такое неслыханное, что, думаю, они захотят сделать его примером. Показать, что лично заинтересованы в решении серьезных проблем. Сейчас маркетинговая служба наверняка уже задействовала всех своих маленьких гениев, чтобы попытаться расхлебать эту кашу. Они пошлют деньги пострадавшим, публично принесут извинения, примут меры по укреплению безопасности своих сетей и главное, главное… распнут виновного… то есть меня.

Бланш Кастильская перевела дыхание. Она была на грани нервного срыва.

Перед тем как уйти, она запустила пальцы в волосы Жан-Жана.

— Я счастлива, что ты уцелел.

Жан-Жан остался один с огромной тяжестью на сердце. В нем крепло печальное убеждение, что его жизнь подошла к какому-то краю.

Как ни странно, он вспомнил о Марианне и задался вопросом, жива ли она. Ему подумалось что, если она мертва, изнасилована и расчленена этими четырьмя волками, то для нее теперь все проще: пари себе в абсолютном небытии, без забот, без страданий, свободная от всех тягот, которые приносит жизнь.

Он ощутил почти зависть и задумался, что же станется с ним. И ясно увидел, как будет стариться рядом с отцом, в его крошечной квартирке, в тех самых стенах, которые видели смерть его матери и скоро увидят его в самой жалкой роли: старой развалиной, которая рано или поздно станет говорить сама с собой и ходить под себя.

Жан-Жан жалел себя. Он понимал это и был себе противен.

Но все равно жалел себя.

А потом наконец уснул.

На этот раз они зашли слишком далеко.

Белый это знал, и Серый это знал. Знал даже Черный, правда, более смутно. Он знал это сквозь пары ярости и безумия, туманившие ему мозг, но тоже знал: они зашли слишком далеко. Почти полное разорение гипермаркета, смерть десятков человек, среди которых женщины и дети, — это совсем не то, что чисто проведенный налет.

Полиция, а может быть, и армия не замедлят установить личности авторов бойни, и за ними придут сюда, в эту квартирку, к которой Белый так прикипел за долгие годы, придут и выкурят их отсюда слезоточивым газом и пластиковыми пулями.

И это будет конец всему.

Белый предложил Черному, новому лидеру, уехать всем и немедленно.

Черный, весь дрожа от непомерной злости, согласился.

После чего они поспешно и в почти полном молчании загрузили в «Пежо-505» все необходимое (немного одежды, деньги от налета, бутылки воды) и отправились в путь.

Пока Белый вел машину, последние миллилитры адреналина, с утра насыщавшего его организм, медленно испарились, и ситуация предстала ему со всей ясностью.

Веселого было мало: они потеряли Бурого. Верного Бурого. Любимого брата Бурого. Бурого, который, с его молчаливостью, его простотой и ровным настроением, его задором, был глубинно структурирующим элементом братства. Элементом, который с течением лет принес немного легкости, может быть, даже немного радости в горькую жизнь четырех волков.

Далее, как будто этого было недостаточно и по причине, совершенно для него непостижимой, Белый знал, что лишился власти. Это было странное чувство, будто какая-то таинственная усталость взяла его в полон, что-то неосязаемое завладело его природным авторитетом и, таким же таинственным образом, передало его Черному.

И наконец, была полная неизвестность впереди: им придется скрываться, передвижения будут проблемой. Купить билеты на самолет теперь совершенно невозможно, придется рассчитывать на убывающую энергию старого «Пежо», который вряд ли сможет увезти их на край света.

У него оставалось одно утешение: Марианна все еще была с ним. Это было что-то одновременно неожиданное и сказочное. Чувствовать ее присутствие на пассажирском сиденье, когда машина рассекала туманную ночь в одном из чахлых лесков, казалось, забытых урбанизацией, было равносильно чуду.

Он готов был увидеть в этом доказательство любви.

Ему так хотелось видеть в этом доказательство любви.

— Остановись здесь! — сказал за спиной голос Черного.

Белый затормозил и вышел из машины.

Перед ними лежала голая полянка, окруженная рахитичными кустами, чьи соки, пропитанные свинцом и углекислым газом, не давали им расти. Было холодно, от рыхлой земли поднималась сырость, наполняя атмосферу запахом брожения. Если бы не свет фар, которые он не погасил, темнота была бы полной.

Серый достал из машины тело Бурого, завернутое в одеяло. Осторожно положил его на землю. Трое волков начали копать яму. Лопаты у них не было, и они копали лапами.

Белый вдруг, словно при вспышке, увидел себя на коленях копающим липкий чернозем. До чего же абсурдно было заново проигрывать эту сцену, которая повторялась испокон веков. Когда люди начали проявлять заботу о трупах? Пятнадцать или двадцать тысяч лет назад, последние неандертальцы, первые гомо сапиенс. Ему вспомнилась формулировка Марселя Мосса, этнографа и социолога: «Говорить людей научила смерть». Якобы потребность реагировать на первозданную абсурдность смерти была отправной точкой всякой культуры. Белый стиснул зубы, он не знал, правда ли это, но как теория звучало хорошо. Тем временем яма уже была достаточной глубины, Черный встал, грязный, весь в поту, и принес мусорный мешок, в который заранее сложил личные вещи Бурого: игровую приставку, жесткий диск, под завязку загруженный музыкой и фильмами, постер с Рианной в чулках в сеточку, линялые джинсы, толстовку с камуфляжным рисунком… Черный выложил все на дно ямы.

Всегда одна и та же история: начиная с первых похорон, интуиция подсказывала людям, что умершему понадобятся эти вещи на том свете. Иногда эта интуиция имела жутковатые последствия: в Габоне с вождем племени хоронили заживо четырех его рабов. Им ломали руки и ноги и сталкивали двоих в могилу. Потом опускали тело усопшего, а сверху еще двух живых рабов с переломанными руками и ногами. После этого могилу закапывали.

Белому подумалось, что Бурого, наверно, надо было похоронить с живой красивой девушкой, чтобы он мог вечно заниматься любовью. Потом он сказал себе, что они же волки и что это абсурдно, чтобы волки так заботились о трупах своих собратьев, ведь волки не должны чувствовать того, что Юнг назвал «нуминозностью», ощущения первозданной тайны. Волк бросает свои трупы.

Он к ним равнодушен.

Для волка в конечном счете, есть только жизнь.

Остального не существует.

Черный, настоявший на этом подобии похорон, был, наверно, самым из них человечным.

И возможно, это и было корнем его безумия.

Жан-Жан проснулся как от толчка.

Яркие лучи дневного света пробивались сквозь занавески больничной палаты. В телевизоре мужчина с упоением брился под стройное пение хора: «Жиллетт! Лучше для мужчины нет!»

Он покосился на директора по кадрам. Рядом с его койкой сидели женщина и маленькая девочка, неподвижные, как две куклы, посаженные на деревянные стулья. Женщина, на вид лет тридцати, была одета с большим вкусом в наверняка очень дорогие вещи, а судя по ее прическе, замысловатому сооружению из искусственно блондинистых волос оттенка светлой соломы, крепко дружила со своим парикмахером. На лице ее было написано выражение крайней досады. Совсем иначе выглядела девочка, хоть и тоже со вкусом одетая, она явно находила ситуацию скучной и, развалившись на стуле, сосредоточенно искала у себя в носу что-то чрезвычайно важное.

Взгляд женщины встретился со взглядом Жан-Жана. Она нахмурила тонко выщипанные брови.

— Это все ваша вина, имейте в виду, — сказала женщина.

Жан-Жан не нашелся что ответить. Она продолжала:

— Это была не его работа — заниматься всем этим. Это ваша вина. Что мне теперь с этим делать? — вопросила она, указав подбородком на нижнюю часть тела директора по кадрам.

— Я… Я не знаю, — выдавил из себя Жан-Жан.

— Вот и я не знаю… Вы когда-нибудь видели директора по кадрам — калеку? Нет? Калеки — обуза для общества… Он всегда терпеть этого не мог, и я тоже! Я не понимаю, как можно быть калекой.

Девочка нашла наконец то, что искала, извлекла и приклеила под стулом.

— Карла! — прикрикнула женщина, и девочка вздрогнула. — Пойдем, он все равно будет спать еще долго…

Женщина покинула палату, не взглянув на Жан-Жана. Если бы не движения грудной клетки, директор по кадрам выглядел бы мертвецом.

Жан-Жан полежал еще немного и взял телефон, лежавший на прикроватной тумбочке. Бланш сняла трубку после второго гудка.

— Я хочу уехать с тобой… Здесь у меня больше ничего нет, — сказал он.

Повисла пауза.

— Там тоже ничего нет.

— Если мы будем вместе, это немного больше, чем ничего.

— Боюсь, это уже не будет похоже на игру.

— Я постараюсь быть забавным!

Он услышал короткий смешок Бланш, легкий, как пух.

— Я подумаю, перезвоню тебе.

С бешено колотящимся сердцем Жан-Жан повесил трубку. Не прошло и минуты, как телефон зазвонил.

— Ты можешь быть готов завтра? — спросила Бланш.

— Я готов сегодня!

Вешая трубку во второй раз, он улыбался.

На самом деле оказалось очень просто взять жизнь в свои руки.

Марианна ждала в машине, пока они делали свое черное дело с Бурым.

Она закурила сигарету, она устала, злилась, она знала, что была на волосок от чудесной новой жизни, в которой, сидя на мешке денег, открыла бы свое дело по прямым маркетинговым консультациям, которое бы ее озолотило.

На волосок!

Вместо этого все обломилось, а обломилось потому, что она предоставила идиотам решать за нее.

Ей нельзя было дать Белому впутаться в эту историю с местью.

Ей нельзя было позволять ему пойти на поводу у Черного с его бредовыми идеями только ради того, чтобы пресечь растущий авторитет Серого.

Она должна была велеть Белому взять деньги, уехать с ней и порвать эту чертову противоестественную связь с братьями.

Она не сомневалась, что ей бы это удалось, и все было бы проще.

Но теперь, когда Белый потерял власть над стаей, приходилось признать, что она не знала, на каком она свете. Можно было просто вернуться завтра на работу и придумать какую-нибудь байку о похищении и заключении.

Только не об изнасиловании, имидж жертвы в стенах предприятия ей ни к чему.

Тут в машину вернулись волки. Они были все в грязи и пахли потом. На этот раз за руль сел Черный.

Перед тем как тронуть машину с места, он с силой хватил кулаком по приборному щитку и подавил рыдание.

— Теперь надо хорошенько подумать. Хватит действовать с кондачка!

— Рано или поздно мы его найдем… — сказал Белый.

— Да, — кивнул Черный, успокаиваясь.

— Это только вопрос времени… — вставил Серый.

— Времени, да… — повторил Черный.

С Марианны было достаточно, ей осточертели эти бредни.

— Ладно, ребята, я теперь вас оставлю. Делайте что хотите, только сначала завезите меня ко мне домой… Мне надо принять Душ.

В машине воцарилась тишина.

— Но ты же с Белым, — удивился Черный.

— Я с кем хочу и когда хочу, — отрезала Марианна.

— Черный хочет сказать, — вмешался Серый, — что ты теперь с Белым. Ты не можешь вот так бросить ни его, ни нас. Ты член семьи…

— И это хорошая новость! — добавил Черный.

— Отвезите меня домой, — не унималась она.

— Мы не можем отвезти тебя домой, — сказал Белый, — слишком поздно.

Марианна поняла, что ситуацию заклинило, как ржавый болт в двери, и ей ничего не остается, только ждать.

Ей захотелось что-нибудь разбить, но разбить было нечего, и она лишь прикусила изнутри щеку.

Оставалось надеяться, что волки доберутся до Жан-Жана быстро. После этого она попытается внушить Белому, каков потенциал прямого маркетинга в «постоянно меняющемся мире, где только и нужно дать предприятиям средства для амбиций».

Марианна почувствовала, как рука Белого обняла ее плечи. Этот нежный и покровительственный жест вызвал у нее легкое раздражение, но она его не выказала.

Наоборот, крепче прижалась к нему.

Она знала, что это прибавит ей уверенности в себе.

И чем увереннее она в себе, тем восприимчивее он будет к ее аргументам.

Черный тронул машину с места.

Он явно не знал, куда едет.

Жан-Жан провел еще целый день в палате рядом с директором по кадрам, который так и не пришел в сознание. Больше всего на свете Жан-Жану хотелось покинуть больницу, но, как он ни настаивал, не смог переупрямить молодого врача, слепо цеплявшегося за больничные правила. Наконец, ранним утром второго дня, подписав расписку, он смог уйти.

Сердце набухло от радости, жизнь казалась ему полной обещаний, когда он доехал на такси до дома Бланш Кастильской и нашел ее в почти опустевшей квартире. Остались только стол, кровать, пара стульев и два набитых одеждой чемодана.

— Я все выбросила, больше сюда не вернусь, — сказала она. — У меня здесь больше ничего нет.

— У меня тоже.

— Ты не знаешь… У тебя еще есть где-то жена…

— Когда-нибудь я расскажу тебе про мою жену…

— Я никогда не понимала, как можно прожить столько лет с человеком, которого не любишь?

— Бывает, встречаешь кого-то, и все мало-помалу устраивается само собой, помимо твоей воли… Как западня… Я знаю, что хвалиться нечем, но это так…

Бланш ничего не ответила, просто обняла его. Он не знал, значит ли это, что она понимает, или нет, но было приятно. Ему подумалось, что, может быть, они все-таки станут парой, просто парой, когда засыпают вместе и вместе просыпаются, любят друг друга и ссорятся иногда. Чем-то нормальным.

Ему бы это понравилось.

Он помог Бланш прибрать то, что еще оставалось, и пошел к отцу попрощаться.

Ему показалось, что старик взволнован. «Когда вернешься?» — спросил он, и Жан-Жан пожал плечами.

— Вот и хорошо, — сказал отец, — поступай как я… Однажды ты поймешь, для чего ты создан, и сделаешь это!

Жан-Жан поцеловал отца. Он не целовал отца с детства и даже не мог точно припомнить, когда это было в последний раз. Когда они обнялись, нахлынуло странное чувство, воспоминания и ощущения всплыли из глубины лет смутным множеством, как косяк морской мелочи, попавший в рыболовную сеть.

У него сжалось горло.

Потом он забежал в свою квартиру. Двери были еще опечатаны, он сорвал печати и вошел.

Было холодно, должно быть, отключили отопление. В воздухе витал легкий запашок — из кухни тянуло гнилью. Идти смотреть, в чем дело, не хотелось, хоть обвались завтра потолок у этой квартиры, ему глубоко плевать.

Он направился в спальню, увидел кровать, которую никто не застилал с той ночи, когда на них напали четыре волка. Ему вспомнилось, как он изредка занимался с Марианной любовью на этих пурпурных тергалевых простынях. Гордиться было нечем, это никогда не было любовью, его всегда преследовало странное чувство, как бывает, когда кормишь рыбу: холодное тело, холодный взгляд, чисто органическая деятельность.

Ему стало немного стыдно.

Он сунул кое-какую одежду в спортивную сумку и ушел.

Белый с двумя братьями и Марианной переночевали в машине.

Было холодно. Плохо пахло. Время от времени Черный запускал мотор, чтобы немного согреться.

До этого они остановились на заправке, и по просьбе Черного всем этим пришлось заняться Марианне: купить сандвичей, кока-колы, залить полный бак. На таких заправках полно камер наблюдения, было ясно, что если их засекут, то узнают в мгновение ока.

Они проехали еще немного, потом поели, не выходя из машины, на площадке для отдыха, где несколько больших грузовиков казались в темноте принявшими жестокую смерть слонами.

В какой-то момент, не вытерпев, Марианна отошла пописать на грязный газон, кое-как спрятавшись за щитом с указателем.

Вернувшись в машину, она уснула, надутая. У Белого опять стоял, и он задумался, каков был бы ответ, предложи он ей трахнуться, но понял, что она не в настроении.

Вероятно также, что ее охлаждала близость Черного и Серого.

Он знал, что такого положения вещей она долго не выдержит.

Что-то должно было произойти.

Белый размышлял добрый час, борясь с унынием, к которому не привык и которое от этого особенно пугало.

Ему подумалось, что это могло быть первым признаком выгорания.

Он знал, что это болезнь века.

Он продолжал размышлять.

И наконец, когда заря гранатового цвета встала над автострадой, его осенила идея.

Совсем простая идея.

Хорошая идея.

Настоящая.

Машина Бланш Кастильской была такой же грязной и захламленной, как ее квартира. Обертки от печенья, конфет, сандвичей, пустые банки и жирная бумага образовали культурные слои на ковриках и на заднем сиденье, в салоне стоял тяжелый запах звериного логова. Жан-Жану, однако, было здесь хорошо: этот запах вкупе с дальней перспективой автострады на Германию будоражил все его чувства и делал наступивший день похожим на самый прекрасный сон.

Они выехали около полудня, погода стояла никакая, ни ясно, ни пасмурно, ни жарко, ни холодно, из тех погод, что даже не пытаются быть на что-то похожими.

Они миновали большой пригород с его чередой торговых центров, промышленных парков, жилых башен и коттеджных поселков. Потом, уезжая все дальше, вырулили на большую трансъевропейскую автостраду, пролегающую прямо, как стрела, через унылые сельскохозяйственные пейзажи Северной Европы. Длинные желтоватые поля чередовались с длинными тускло-зелеными полями, засеянными бесплодными семенами рапса, пшеницы, кукурузы, генетический код которых был тщательно разработан в лабораториях агропромышленными гигантами, такими, как «Монсанто» и «Басф».

Жан-Жан попытался представить себе прежний мир, в котором геномы еще не были приватизированы. Мир, где женщины не вносили никаких модификаций и их потомство, по образу и подобию пшеницы, кукурузы и рапса былых времен, не было защищено копирайтом. Это наверняка давало некоторые преимущества, чувство воли (возможно), свободу воспроизводства в мире, где бесплодие еще не было закреплено законодательством об интеллектуальной собственности. С другой стороны, какой же это был бардак: гектолитры инсектицидов и дефолиантов, выливавшиеся на немодифицированные растения, женщины, подверженные всякого рода болезням… Во всяком случае, так ему говорили.

В конце концов, он не слишком много знал и, сказать по правде, не особо интересовался. В Средние века люди редко задумывались об Античности. В эпоху Возрождения плевать хотели на Средние века, все и всегда жили в настоящем, иногда думая о будущем и почти никогда о прошлом.

Беда, конечно, в том, что, когда кто-то пытается обойти копирайт, как это сделала Мартина Лавердюр, появляются на свет такие выродки, как эти четыре волка, перевернувшие его жизнь.

— Как ты думаешь, что они сейчас делают? — спросил он у Бланш.

— Ну, как минимум один из них ранен… И теперь их действительно ищут… Думаю, они попытаются скрыться или бежать… Если им это удастся, мы о них больше не услышим. Надеюсь.

— Ты надеешься?

— После всего, что произошло, я больше ни в чем не уверена.

Они ехали еще добрых четыре часа и, судя по указаниям навигатора, пересекли границу. Пейзаж, поначалу не менявшийся, постепенно стал более урбанистичным, таким, к какому привык Жан-Жан: бесконечным пригородом, где сменяли друг друга в монотонной партитуре перпендикулярность паркингов и обширные пространства торговых центров, зоны погрузки-разгрузки, офисные и жилые здания, иной раз украшенные светящейся рекламой.

День понемногу клонился к вечеру, и, по мере того как убывал свет, движение становилось оживленнее. На дорожных указателях, которым следовала Бланш, значились населенные пункты со сложными названиями: Ганновер/Арнем, Кройц/Реклингхаузен, Вольфен/Липпрамсдорф.

— Тебя не тревожит предстоящая встреча с братьями Эйхман?

— Нет… Я их знаю… Уже встречалась с ними не раз… Они очень внимательны к сотрудникам моей службы…

Жан-Жан попытался представить, что бы это значило. Бланш продолжала:

— И что будет, я уже знаю. Пресс-конференция, скорбный вид, извинения, их и мои, а потом меня уволят.

— Ты думала, что будешь делать дальше?

— Наверно, позволю себе отпуск… Знаешь, меня уволят, но существует страховка для такого рода… проблем… В общем, я получу большую сумму денег.

Она посмотрела на него и улыбнулась.

— Я надеюсь провести отпуск не одна.

— А куда ты собираешься?

— Моя бабушка была русская, я тебе говорила, где-то есть семейный домик, в котором никто больше не живет. Я давно хотела посмотреть, в каком он состоянии.

— Я рукастый, — сказал Жан-Жан.

Бланш тихонько засмеялась, и Жан-Жан погладил ее по волосам.

Он был счастлив.

Так счастлив, что ему вдруг стало немного страшно.

Он вспомнил, что счастье имеет один ужасный недостаток: рано или поздно оно кончается.

Марианна выслушала план Белого и нашла его провальным и глупым, но, поскольку Серый никак не отреагировал, а Черный, облеченный новой властью, заявил, что план «суперский», она ничего не сказала.

Так что Белый сделал все, что надо было сделать, и это сработало.

После этого они отправились в путь.

Марианна злилась, Марианна не желала разговаривать, Марианну все достало, Марианне хотелось врезать по этим чертовым волчьим мордам, но при этом что-то в Марианне шалело от Белого, и это что-то, кажется, начинало брать верх над ее рассудком.

Марианна была сама не своя. Марианна чувствовала себя как «Лигомм Тач Оптимум», дерьмовое вещество, изобретенное в агропромышленных лабораториях Каргилл в Миннесоте, — эта смесь крахмала, желирующих средств и ароматизаторов в совершенстве имитировала моцареллу. Сегодня все идиоты, которые покупают замороженную пиццу или ходят в «Пицца Хат» и думают, что едят пиццу «Каса Ди Мама Кватро Фромаджи», печенную на камнях, с «аутентичным вкусом», на самом деле заглатывают изрядное количество этого «аналога», бездушного теста, имеющего к коровам не больше отношения, чем планер к носорогам.

Марианна чувствовала, что аутентичность всего, что она делала в жизни до сих пор, все ее ценности — эффективность, результативность, гибкость, конкурентоспособность, дух соревнования и культура предприятия, — сегодня исчезли, как не было их. Она становилась кем-то другим, похожим на заменитель сыра для пиццы «Лигомм Тач Оптимум»: еще пыталась быть как Марианна, говорила и двигалась как Марианна, но душа у нее была не Марианнина.

Про свою душу Марианна теперь и не знала, из какого она теста.

И это выводило ее из себя.

Если это и есть любовь, то будь она проклята, эта любовь.

Размышляя обо всем этом, пока машина катила по безымянной автостраде сквозь ночь чернее шерсти Черного, она оперлась о плечо Белого.

В ответ Белый обнял ее одной рукой.

Они сидели вдвоем на широком заднем сиденье семейного «Пежо-505» Серого. Серый вел машину, а Черный рядом с ним, расплющив нос о стекло, спал сном, по виду близким к смерти.

Марианна положила голову на колени Белому и почувствовала, что у него встает.

Это впечатляло, причиндал Белого был размером с бутылку «Дрефта», это, если кто не знает, средство для мытья посуды.

Ей захотелось у него отсосать, и она отсосала.

Белый блаженно вздохнул, и она подумала, что, наверно, сосать у нее получается хорошо.

Она это обожала.

Она ненавидела это обожать.

Как «Лигомм Тач Оптимум», она больше не знала, кто она.

Они добрались до места в ночи, расцвеченной неоновыми огнями и похожей от этого на видеоигру первых поколений. Провели несколько часов в отеле «Формула-1», где Бланш обычно останавливалась, когда ее вызывали к братьям Эйхман. В номере стояла стужа от кондиционера, чье жалобное урчание напоминало плач агонизирующего теленка. Было так холодно, что Жан-Жан остался в куртке, проклиная себя, что не захватил одежду для поездок в горы. Бланш, напротив, от холода, похоже, ничуть не страдала, она, не дрогнув, приняла душ и сидела полуголая, глядя новости по немецкому каналу. Говорили о крушении рыболовецкого судна, о затянувшемся экономическом кризисе в зоне евро, о какой-то далекой войне… Жан-Жан вслушивался, но не мог сосредоточиться и махнул рукой. Какое-то время он пытался представить себе сотни или, может быть, тысячи менеджеров, агентов, торговых представителей, аналитиков, советников, маркетологов, девелоперов и прочих, вращающихся в огромной туманности рынка, которые останавливались в этом отеле и проводили холодные одинокие ночи в мандраже от завтрашних совещаний и ненадежности преимуществ своих должностей, позволяя себе наскоро подрочить перед нарытой в Интернете порнушкой, что только и помогало хоть немного снять напряжение и облегчить накопившиеся за день отрицательные эмоции.

Дорога вымотала Жан-Жана, и он нырнул в кровать, под холодные, жесткие простыни. Вскоре Бланш, ласковая и теплая, как Гольфстрим, легла к нему под бочок.

Утром, когда он пробудился от сна без сновидений, она сидела на краю кровати, причесанная, в строгом костюме, которого он раньше на ней не видел, и перечитывала записи от руки, теснящиеся круглые буковки.

— У меня встреча с братьями Эйхман через час. Хочу быть во всеоружии, если они будут задавать вопросы.

— Хочешь, я провожу тебя туда?

— Да. Конечно. Но боюсь, ты заскучаешь, это вряд ли будет интересно.

— Наоборот. Увидеть офис братьев Эйхман, пусть даже только приемную, это все равно что заглянуть на Олимп!

Бланш улыбнулась.

— Это будет мало похоже на Олимп.

Они снова сели в машину. Бланш выглядела напряженной и сосредоточенной, и Жан-Жан, чтобы не отвлекать ее, загляделся на пейзаж, в котором, однако, не было ничего необычного: голые бетонные фасады стареньких жилых домов, приземистые здания, напоминающие коренастых тяжелоатлетов. Движение становилось все оживленнее, машины еле тащились в розовом утреннем свете. За опущенными стеклами Жан-Жан различал водителей и пассажиров, коротко стриженных мужчин, кое-как одетых женщин. Наверно, большинство ехали на работу в торговые центры или товарные склады, которые он видел вчера на пути сюда. Их обогнал шкальный автобус, он мельком увидел смеющиеся лица, играющих детей, маленькую девочку с почти белыми волосами, ковыряющую в носу, толстого мальчика с застывшим взглядом.

Жан-Жану пришло на ум выражение «человеческий материал», и его захлестнула неудержимая волна грусти.

Наконец Бланш остановилась.

— Это здесь? — немного удивился он.

— Да. Именно здесь. Ты разочарован?

— Нет. Но я такого не ожидал.

Бланш указывала ему на одно из небольших зданий, каких он видел множество по дороге. Унылое здание, единственной роскошной деталью которого была медная дощечка с надписью, сообщающей о присутствии дантиста.

— Как ты знаешь, братья Эйхман не любят лишних расходов. Здесь они родились, здесь живут и не видят никаких причин переезжать.

— А офис… все это?..

— Дело у них большое, но это не значит, что и офис должен быть большим. Иди за мной.

Бланш нажала на серебристую кнопку, рядом с которой было написано T und K Eichmann. Дверь издала электрическое жужжание. Им открыли.

Они вошли в крошечный холл, где витал стойкий запах жавелевой воды. Часть коридора загромождали детские велосипеды из разноцветного пластика. На батарее лежала целая кипа рекламных буклетов.

— Нам на четвертый этаж, — сказала Бланш.

Лестница оказалась узкая, деревянные ступеньки, отчаянно скрипевшие под ногами, были когда-то, в незапамятные, должно быть, времена, покрыты небесно-голубым линолеумом. На четвертом этаже Бланш постучала в дверь, которая почти тотчас открылась. В проеме стоял сурового вида старик.

— Здравствуй, Бланш, заходи, — сказал он по-французски.

— Я пришла с другом, — Бланш показала на Жан-Жана, державшегося позади.

Старик протянул ему руку и представился:

— Тео Эйхман.

Жан-Жана удивило, какая мягкая у него кожа, можно было подумать, что много лет руки служили ему только для того, чтобы гладить кошек.

Они вошли. Квартирка была маленькая, немного допотопной мебели там и сям: коричневый стол с блестящей в солнечном луче пластиковой столешницей, почти пустой буфет. В приоткрытую дверь Жан-Жан увидел маленькую кухоньку, обставленную из «Икеи», в мойке из нержавейки скромная посуда, казалось, ждала добрых рук.

В почти по-монашески простой гостиной сидел в кресле, обитом искусственной кожей цвета красного дерева, второй старик, явно поджидая их.

— Карл, Бланш привела друга!

Карл Эйхман встал, вежливо поздоровался с Жан-Жаном, вышел в кухню и вернулся с металлическим кофейником и разномастными чашками.

Все сели.

— Мы знаем, что в этом нет твоей вины… — начал Тео Эйхман. — Знаем, как это бывает.

— Да, знаем… Всякое случается. Иногда события выходят из-под контроля, и никто ничего не может поделать, — добавил Карл.

Жан-Жан завороженно смотрел на них: в этих стариках не было абсолютно ничего особенного. Два немца в годах, с тонкой морщинистой кожей, обширными лысинами и белоснежными волосами, которые, казалось, грустили, что занимают так мало места сзади и по бокам. Таких стариков миллионы — с той лишь разницей, что эти правили миром. Удивительно было то, что власть их не изменила, Жан-Жан едва уловил легкий блеск уверенности в глазах Карла, как и в глазах Тео. И то сказать, войти в десятку мировых состояний по списку «Форбс» — это не могло не придать уверенности.

— Ладно, но нам надо все обсудить, это ты знаешь… — сказал Тео.

— Знаю, — кивнула Бланш и изящно выпятила губки, коснувшись ими обжигающе горячего кофе. Жан-Жану отчаянно захотелось ее поцеловать.

— Итак, мы обсудим твое увольнение и возложим на тебя всю ответственность за события. Клиентура не должна ассоциировать случившееся с нашими магазинами, а коль скоро ей надо с чем-то его ассоциировать, это будешь ты. Наше хорошее к тебе отношение не изменится, мы надеемся, что ты это знаешь.

— Знаю.

Карл и Тео кивнули. Им обоим явно было искренне жаль Бланш.

— В ближайшие дни появятся статьи об этом в печатной прессе, речь пойдет о твоей ответственности, о твоей плохой подготовке. Об этом же скажут и на телевидении, и в этом направлении будут ориентированы комментарии в социальных сетях, для этого у нас есть специальная команда, — сказал Карл.

— И она дорого стоит! — добавил Тео.

— Мне очень жаль, — вздохнула Бланш.

Тео вяло отмахнулся, давая понять, что ничего страшного. На Жан-Жана нахлынула волна гнева, все это вдруг показалось ему глубоко несправедливым.

— Извините меня, — начал он, — но… У вас столько денег… Это же вам решать… Что изменится, если…

Жан-Жан почувствовал, что эмоции берут верх, и запутался. Все лица повернулись к нему, первым лицо Бланш, и удивленное выражение на нем повергло его в состояние, близкое к панике.

— Почему вам ее не оставить? Она великолепно работает! — почти выкрикнул он и тотчас устыдился. Повисла короткая пауза, во время которой как будто громче стал гул уличного движения.

— Позвольте, я расскажу вам одну историю, — улыбаясь, сказал Тео Эйхман.

— Я догадываюсь, что Тео сейчас выдаст нам свою знаменитую историю, — отозвался Карл, тоже улыбаясь.

— Да… Я эту историю очень люблю. Это история Роберта С. Бейкера. Расскажите мне о Роберте С. Бейкере! — приказал он Жан-Жану.

— Я… Я его не знаю.

— Вы его не знаете? Что ж, это нормально, никто не знает Роберта С. Бейкера, а между тем Роберт С. Бейкер на свой лад изменил мир.

— Не слишком длинно, Тео! — сказал Карл брату, убирая со стола чашки. Жан-Жан отметил, что не было подано ни сахара, ни печенья. Экономия даже в мелочах… Тео продолжал назидательным тоном:

— История произошла в Соединенных Штатах в начале шестидесятых годов, а Роберт С. Бейкер был скромным преподавателем «пищевых наук» в Корнелльском университете. Да… Я знаю, термин «пищевые науки» вам странен, но это так… Короче говоря, специализировался он на организации разведения кур. Что еще надо знать, так это то, что на нем, как и на всех его ровесниках, оставила глубокий отпечаток Великая депрессия тридцатых годов. Он помнил эти ужасные годы, когда большинству людей не хватало на еду, помнил, как его мать пыталась прокормить семью Бейкер скудной пищей, которую только и позволяли покупать подработки его отца. Вы представляете себе антураж?

— Представляю.

— Ну вот, поэтому у Роберта С. Бейкера сформировалось убеждение, что, когда речь идет о питании, главное — производить максимум калорий за лучшую цену. Это глубоко запечатлело в нем его детство. И еще надо знать, что в ту эпоху, когда он стал славным университетским преподавателем, спрос на кур пребывал в свободном падении…

— Не очень-то удобно готовить целую курицу, особенно для послевоенного поколения женщин, которые начали работать, и им просто некогда было всю неделю чистить и разделывать куриные тушки! — вмешался Карл.

— Да, очевидное неудобство, и Роберт С. Бейкер, зная пищевые качества курицы, хотел оказать услугу фермерам и сделать продукт привлекательнее в глазах потребителей, вот так ему и пришел в голову наггетс!

— Наггетсы любят все, — кивнула Бланш, которая явно знала историю не хуже Тео и Карла.

— Да, все! Но производство наггетсов оказалось серьезной проблемой для пищевой промышленности: надо было сделать так, чтобы рубленное куриное мясо не расползалось, не используя при этом куриную кожу…

— Иначе получились бы сосиски, а люди предпочитают наггетсы, — снова вставил Карл.

— И к тому же панировка должна была держаться, несмотря на изменение размеров куриного наггетса, когда его замораживают или жарят.

Тео сопровождал свои слова жестами, изображая руками различные фазы процесса.

— Было сделано множество образцов, и мало-помалу проблемы решили. В рубленое мясо добавляли соль и уксус, чтобы оно не было слишком сырым, добавляли также порошковое молоко и муку.

— Так все держалось!

— И проблему изменения размера Роберт С. Бейкер тоже решил, он понял, что, если придать наггетсам форму палочек, а не кругляшей, дело в шляпе: панировка не осыпается!

— Открытие века!

— Да! Почти! И вот тут-то, когда история становится по-настоящему интересной, я задам вам еще один вопрос: что, по-вашему, сделал Роберт С. Бейкер? Что он сделал со своим открытием? — Голос Тео Эйхмана задрожал от эмоций, когда он повторил свой вопрос.

— Я не знаю.

— Он опубликовал статью в научном журнале! Статью, в которой изложил весь процесс. Он опубликовал ее в бесплатном журнале, который рассылался во все агропромышленные компании Соединенных Штатов!

— Ну и? — спросил Жан-Жан.

— Ну и? Ну и он так и не зарегистрировал патент, никогда!

— Самое удивительное, что никто не ухватился за идею сразу, — заметил Карл.

— Да, пришлось ждать двадцать лет! Но двадцать лет спустя Рэй Крок, владелец «Макдоналдс», в поисках возможностей продавать помимо говядины курятину, наткнулся на эту статью и — бинго! В 1980-м «Макдоналдс» выпускает на рынок чикен макнаггетс!

— Невероятный успех!

— Миллиардные прибыли!

— А что Роберт С. Бейкер, как вы думаете?

— Этого я тоже не знаю, — ответил Жан-Жан, чувствуя, как в нем поднимается легкое раздражение.

— Очень просто: все о нем забыли, и он ничего не получил. Ни цента!

— А это противоестественно! Это не в порядке вещей! Роберт С. Бейкер не сумел держать под контролем то, что породил, ему и в голову не пришло, что есть такая простая и прекрасная штука, которая называется «копирайт»! — заключил Тео.

Наступило молчание. Карл и Тео, казалось, медитировали над этой историей как над строфой из Священного писания.

— Я все же не вижу здесь связи с Бланш, — решился Жан-Жан.

Тео прикрыл глаза, будто раздумывал, как лучше объяснить разницу между кругом и квадратом четырехлетнему ребенку.

— Что вам нужно, так это перестать мыслить в сегментарной манере, попробуйте посмотреть на вещи глобально, необходимость расстаться с Бланш косвенно связана с порядком вещей. Когда Рэй Крок защитил рецепт наггетсов копирайтом и дал разрешение сотням других марок, за приличные роялти, продавать замороженный эквивалент в крупных торговых сетях, это повлияло на рост упомянутых сетей, а стало быть, на цифру товарооборота в этих сетях, а следовательно, на количество рабочих мест и зарплаты служащих, и, таким образом, на благосостояние их детей, которые сами, получив образование, стали активными потребителями, шестеренками, так сказать, глобального роста. Все содержится во всем, если мы не расстанемся с Бланш, это подорвет имидж нашей марки, что грозит снизить, пусть даже немного, норму прибыли, таким образом, из двух миллионов людей, работающих у нас или прямо или косвенно от нас зависящих, кто-то рискует потерять свое место, снизив тем самым качество нашей работы и опять же имидж нашей марки.

— Процесс фидбека, — вставил Карл.

— Чертов процесс фидбека, — уточнил Тео.

У Жан-Жана пересохло в горле. От кофе во рту остался угольный привкус. Он мечтал о стакане воды, но попросить не смел. Он спрашивал себя, насколько же еще затянется встреча, и молился, чтобы не слишком долго, но Тео Эйхман далеко еще не закончил.

— Как ни крути, единственный возможный ответ на вопрос о существовании человека на земле таков, что он существует, чтобы держать под контролем систему, это он делает лучше всего, в этом его главный талант. И контроль над живым был лишь этапом в куда более обширном процессе, в процессе, уходящем корнями в долгую эволюцию, начинающуюся с укрощения огня, освоения земель, рыночной экономики, копирайта Рэя Крока на рецепт наггетсов, приватизации питьевой воды маркой «Нестле», приватизации морской воды маркой «Эппл», приватизации размножения человека и колоссального рынка, который она открыла всем промышленным группам… Живое — лишь этап, и другие вещи происходят на очень, очень высоком уровне!

— На очень, очень высоком уровне, — повторил Карл.

С Жан-Жана было довольно. Неумолимая логика братьев Эйхман угнетала его донельзя. Он хотел выбраться из этой душной квартирки, хотел сесть в машину с Бланш и уехать как можно дальше от всего этого. Чтобы никогда больше не слышать о «рынке», «нормах прибыли», «торговых сетях» или даже просто «коммерции». Он просто больше не мог, он дошел до предела.

Он встал, наверно, слишком резко, Тео и Карл Эйхманы посмотрели на него с некоторым удивлением, как две лисицы, потревоженные в курятнике. Должно быть, нечасто их вот так перебивали.

Как бы то ни было, Жан-Жан уже плевать хотел на производимое им впечатление.

— Я думаю, нам пора, — сказал он, — все это очень интересно, но у нас впереди долгая дорога.

Карл и Тео тоже встали, с аристократическим изыском пожали ему руку и расцеловали Бланш.

— Позаботьтесь о ней, — сказал Тео.

На секунду Жан-Жан задался вопросом, была ли в этом совете ирония. Ему так не показалось.

Они покинули квартиру. На улице светило солнце, ослепительное, как галогенная лампа.

— Странные они, немного замкнутые, но я их очень люблю. Они многому меня научили… и много для меня сделали. На свой лад они великодушны, — сказала Бланш.

Прежде чем сесть в машину, Жан-Жан поцеловал ее. От прикосновения ее губ и тела вкупе с солнечным теплом он почувствовал себя бессмертным.

— Поехали, — сказал он, — нас ждет дом и ремонтные работы.

Бланш радостно вскрикнула и открыла дверцу.

Сначала все было легко.

Идея, которую Белый предложил Черному, новому авторитету того, что осталось от стаи, оказалась замечательной: Марианна дала им адрес отца Жан-Жана, и оставалось только ждать, спрятавшись в «Пежо-505» на углу его улицы.

Ждать пришлось долго, Белый уже думал, что ошибся, но через несколько часов произошло именно то, что он предвидел: появился Жан-Жан, очень возбужденный, вошел в дом и почти сразу вышел, таща за собой чемодан, по виду тяжелый.

Потом достаточно было проследить за ним до дома Бланш Кастильской Дюбуа, этой сучки из «Синержи и Проэкшен», снова ждать в молчании, во все более спертой атмосфере машины, а потом, когда Жан-Жан и девушка вышли и укатили в неизвестном направлении, достаточно было последовать за ними.

Просто как дважды два.

Черный был в восторге, ему казалось, что он лично провел блестящую операцию, безумие его, похоже, перешло в позитивную фазу, когда он видел мир в наилучшем свете, без сомнения, потому что близок был час, когда он сможет совершить то, что считал своей судьбой: оторвать голову человеку, отнявшему у него мать.

Развалившись на заднем сиденье, поглаживая большой волосатой лапой волосы Марианны, Белый немного завидовал брату и простоте его чаяний. Он, который еще не так давно вел группу к идеальному преступлению, уверенный, что обеспечил богатство себе и братьям, думавший, что вправду сможет изменить жизнь, теперь понимал, что на самом деле от него ничегошеньки не зависело и что жизнь оказалась сильнее духа.

Серый вел, следуя за машиной Бланш Кастильской. Он был напряжен и сосредоточен, ведь потерять ее из виду в сложной системе автострад и развязок означало бы конец надежд Черного на месть. У Серого, впрочем, хорошо получалось следить за машиной, имитируя то, что он миллион раз видел в фильмах: пропустить ее вперед как минимум на две машины, стараться угадать, куда она свернет, и не сводить с нее глаз.

Не было ничего монотоннее этих часов пути, а день между тем медленно клонился к синеватым сумеркам вечерней автострады. Ум Белого, оцепеневший от недостатка движения в тесноте салона, рождал мысли столь же странные, сколь и пронзительные.

Белый вспомнил, как хотел почитать Фридриха Ницше, немецкого философа, в названиях книг которого, казалось, крылись ответы на вопросы, которые он часто себе задавал: он пробовал начать «Человеческое, слишком человеческое», «Так говорил Заратустра», «По ту сторону добра и зла», «Сумерки богов», но ни одну ему не удалось дочитать до конца. Каждый раз он чувствовал, что должен остаться на пороге этих книг, чей глубинный смысл оставался скрыт от него слишком сложными словесами и чересчур замысловатыми рассуждениями.

Зато он хорошо помнил, как был потрясен, узнав о конце этого философа: третьего января 1889 года в Турине тот увидел, как крестьянин бил кобылу, которая не желала идти дальше. Ницше, охваченный внезапной и неодолимой жалостью, бросился животному на шею и, с глазами полными слез, рыдая, как ребенок, целовал большую лошадиную морду. А потом, как будто для него это было чересчур, как будто пробки вылетели от напряжения, рухнул на мостовую Турина, бормоча невнятные слова.

Продолжение истории еще более трагично: его поместили к матери, потом к сестре, и все оставшиеся годы он ждал смерти, не произнося больше ни слова, постепенно усыхая, как усыхает выкорчеванный из земли пень, и показывая редким посетителям лишь свое жалкое тело, застывшее в гротескных позах.

Что поразило Белого во всей этой истории, так это роль кобылы и ее хозяина. Много лет десятки толкователей изощрялись на предмет безумия Ницше. Был ли его причиной сифилис? Отравление, умело устроенное Церковью? Психоз, коренившийся в нем всю жизнь и под воздействием жестокой сцены третьего января подорвавший его рассудок раз и навсегда? Экзегеты философа писали обо всем этом, но никто никогда не упомянул ни о кобыле, ни о ее хозяине. Однако именно о них невольно думал Белый. Так много думал, что в его воображении отчетливо представала сцена: январь месяц 1889 года был особенно холодным, север Италии походил на забытый в леднике плод. Зима высосала всю энергию из окрестных полей, и их затвердевшие земли не кормили больше ни людей, ни животных. И там, в сумрачной долине у первых отрогов Альп, была ферма, каких множество: убогий домишко, где перебивалась с хлеба на воду, страдая от непогоды и нескончаемых войн в Европе, семья, отупевшая от труда и лишений. Союз голода и усталости — отец всех на свете зверств, и когда, после нескольких дней пути по заиндевевшим дорогам, старый фермер пришел в Турин, чтобы продать немного красного картофеля, какой можно было найти в Италии в старину, и его кобыла, тоже голодная, тоже измученная, вдруг заартачилась и отказалась идти дальше, старый фермер дал выход всей своей ярости: ярости на годы, приносившие одно несчастье, на Бога, не отвечавшего на молитвы, на жизнь, слишком долгую и слишком тяжкую, на истинную любовь, которой он всегда был лишен, на свои старые сабо и обмороженные ноги, на свое тело, болевшее от изнеможения.

И он ударил свою кобылу.

Хуже того, он ее избил.

И вдруг откуда ни возьмись явился этот полубезумный немец из элегантного отеля, где подают булочки в серебряных корзинках и можно позвонить, чтобы девушка принесла тебе кофе в постель.

И он омочил своими слезами бурую шерсть кобылы.

А потом во все это вмешалась Философия, пометив черным камнем этот день и это место, оплакивая судьбу Фридриха Ницше и потерю, которой стало его погружение в безумие, ни разу не задавшись вопросом, что сталось со старым фермером и его кобылой, как они пережили зиму, голод и изнурение, что ей было до них, как будто дело попросту не в этом.

Как будто это вообще пара пустяков.

Белый нутром чуял, что эта история похожа на его собственную, что она иллюстрирует действительность со всеми ее составляющими: хаос, энтропия, неуправляемое, неожиданное, случайное всегда, как ни крути, возьмут верх над рассудком.

Он родился с желанием войти в мир людей — и был волком.

Он всегда хотел быть любимым — и его бросила мать.

Он организовал преступление века — и был вынужден пойти на поводу у безумия брата.

Он был вожаком стаи — и лишился своей власти.

А потом, как будто чтобы окончательно спутать жалкие карты его рассудка, его угораздило влюбиться.

Ницше не предусмотрел одну кобылу, он же имел дело с целым табуном.

Серый остановил машину перед убогим отелем «Формула-1» самой дешевой сети компании «Аккор». Машина Бланш Кастильской была припаркована чуть дальше, на стоянке. Черный повернулся к Белому, словно спрашивал мнения брата. «В конечном счете, — подумал Белый, — власть сделала его разумнее».

— Надо еще немного подождать. Дождаться подходящего момента, — сказал Белый.

— Больше никаких катастроф… — согласился Черный.

— Да, больше никаких катастроф.

Серый, утомленный долгими часами за рулем, уснул.

Что до Марианны, она уже несколько часов как погрузилась в сон, такой глубокий, будто могла и вовсе не проснуться. Казалось, от скуки долгого пути ее змеиные гены вспомнили, как впадать в спячку.

Бланш и Жан-Жан несколько раз сменяли друг друга на водительском месте.

Они давно сбились со счета, сколько часов маленькая машина катила по автострадам, темным и прямым, как взлетно-посадочные полосы. Сопровождаемые стадами огромных грузовиков, они выехали из Германии через польскую границу и пересекли Польшу за один день, останавливаясь, только чтобы заправиться и купить безвкусных сандвичей, которые ели в машине.

К концу дня местность стала ровнее, они въехали в Литву, вокруг раскинулись казавшиеся бесконечными поля. Они остановились на несколько часов в мотеле для дальнобойщиков, поспали в пахнущих бензином постелях и, едва занялся рассвет, снова отправились в путь.

Несколько часов они провели в Латвии, где почти соленый дождь падал на дорогу крупными липкими каплями. Наконец, когда чахлое солнце пыталось пробиться сквозь тучи, они въехали на территорию России. Островки грязного снега, оставшиеся от зимы, цеплялись за жизнь в неглубоких канавах по обочинам шоссе, а воздух, вдруг ставший холоднее, наполнился запахами капусты и рассола.

Они ехали все дальше и дальше.

Кончился день, начался другой, и температура падала так стремительно, что казалось, земля приближается к космической пустоте.

Пейзаж вокруг менялся, он стал мокрым и каким-то ноздреватым: речки вытекали из отверстий, пробитых за века в скальной породе слабенькими, но упорными водами, текли, извиваясь, по хвойным лесам и терялись в их сумраке под темно-бурой землей. Были и озера, последней темной синевы перед черным, причудливых очертаний вроде формирующегося эмбриона, эти озера уходили глубоко в землю, и Жан-Жану казалось, что оттуда, из недр мира, на них смотрят нездешние создания.

И вот, в конце узкой, растрескавшейся от мороза дороги, они оказались перед постройкой из бетона и дерева.

— Это здесь? — спросил Жан-Жан.

— Да, — просияла Бланш. — Это здесь!

Марианна стояла одна на обочине безымянного шоссе, которое змеилось и петляло среди темно-зеленой с бурым отливом хвои. Ей было холодно, вокруг ни души, и она ненавидела то, что с ней происходило.

Марианна никогда не любила путешествий, этих затратных и бесполезных дней, проведенных в неуютных краях, полных бедности и дикости. Марианна всегда была домоседкой, и, когда по дурацким правилам компании ей полагалось брать отпуск, она все равно сидела дома и перечитывала досье.

Стоя на обочине шоссе, Марианна вспоминала последние часы и сжимала кулаки при мысли о том, сколько работы могла перелопатить за этот отрезок времени, но нет, были эти долгие часы в машине, волки, из которых слова не вытянешь, унылый пейзаж, словно нарисованный черным фломастером рукой безработного, и, наконец, поломка.

Сначала в моторе «Пежо-505» что-то заскрипело. Серый сказал, что ничего страшного. Но потом скрип перешел в протяжный свист, напоминающий рев верблюда в агонии. И вот, после нескольких сухих щелчков и пары содроганий, мотор заглох, в салоне стало нечем дышать от запаха горелого пластика.

— Черт! — выругался Серый.

— Что это? — спросил Черный.

— Приводной ремень полетел, — определил Белый, похоже, лучше всех разбиравшийся в скрипах-свистах, щелчках и содроганиях.

Вместе с Марианной, которая чувствовала, как в ней закипают гнев и разочарование, они вышли из машины и осмотрели мотор, откуда валил густой серый дым.

— Пипец, — сказал Черный. — Пипец, ПИПЕЦ, ПИПЕЦ, ПИПЕЦ, ПИПЕЦ!!! — повторял он как заведенный, сопровождая каждое слово ударом кулака по кузову.

— Мы что-нибудь придумаем, вот увидишь, мы всегда выходили из положения! — попытался успокоить его Серый.

— МЫ В ЛИТВЕ, ТВОЮ МАТЬ, В ЛИТВЕ! В ЛИТВЕ НИЧЕГО НЕТ, ВСЕ ПРОПАЛО, НАМ ПИПЕЦ, ПИПЕЦ, ПИПЕЦ!!! — орал Черный.

— Вообще-то ничего не пропало… Мы просто задерживаемся… Я думаю, можно голосовать, мы вроде на национальном шоссе, здесь должно быть движение. И потом, мы в России, а не в Литве, — ласково объяснил ему Белый.

— ГОЛОСОВАТЬ? ГОЛОСОВАТЬ? ГОЛОСОВАТЬ? И ТЫ ДУМАЕШЬ, ЛИТОВЦЫ ОСТАНОВЯТСЯ РАДИ БАНДЫ ВОЛКОВ С ПОЛОМКОЙ?

— Русские… — поправил Серый.

— Голосовать будет Марианна. Ради женщины остановятся все.

— Марианна? — спросил Серый.

Черный успокоился, теперь он как будто размышлял, анализируя все возможные выходы из сложной ситуации. Наконец он сказал:

— Отличная мысль! Так и сделаем!

— Нет, могли бы все-таки спросить моего мнения! — запротестовала Марианна.

— Могли бы, — мягко ответил Белый, — но не спросим. Ты наш единственный шанс выбраться отсюда, так что делай, что я сказал. Потом, когда все это кончится, я спрошу твоего мнения обо всем на свете, но не сейчас.

Что-то приятно завибрировало внутри Марианны, что-то, чему нравилось, когда с ней говорят властно. Она сказала себе, что надо будет разобраться в этом внимательнее, потом, когда будет время. А пока она просто ответила Белому:

— Хорошо.

Это было больше часа назад, трое волков ждали ее, спрятавшись в канаве на обочине шоссе, и сидели тихо-тихо, она была почти уверена, что они уснули.

Это было больше часа назад, и Марианна начала думать, что никто никогда не ездит по этой дороге, разве что раз или два в неделю — времени хватит, чтобы умереть от голода и холода.

Когда Марианна уже решила, что разбудит волков и велит им придумать что-нибудь другое, чтобы выбраться отсюда, послышался шум. Негромкий шум мотора, и он приближался. Сначала ничего не было видно, потом сквозь туман отчетливо проступили два желтых круга, похожих на глаза насекомого.

— Машина! Машина! — прокричала она волкам, которых не видела. Она от души надеялась, что они ее слышат.

Марианна встала посреди дороги, пытаясь выглядеть одновременно беззащитной и сексуальной, это было нелегко, она задумалась, и в голову пришел образ Джессики Лэнг в «Кинг-Конге» Джона Гиллермина: она замерзла, она была одна, ей грозило что-то страшное, и она готова была подарить свое тело тому, кто ее спасет.

Пока приближалась машина, маленькая, черная, трескучая, она вертелась так и этак, пытаясь соответствовать своему мысленному образу. Поравнявшись с ней, машина притормозила. Внутри сидел мужчина с недовольным видом, а с заднего сиденья смотрели два любопытных личика в обрамлении светлых, почти золотистых волос: дети.

Мужчина вышел, сказал что-то по-русски, Марианна не поняла. Она лишь указала на заглохший «Пежо-505».

Водитель еще что-то сказал, она, кажется, поняла, хоть и не была уверена: «Пежо кака», дети тоненько засмеялись, словно пять нот проиграли на крошечных клавишах, и мужчина указал ей на пассажирское сиденье. Очевидно, он хотел ее куда-то отвезти.

Марианна улыбнулась.

Она не представляла, что еще может сделать.

Потом все произошло очень быстро: трое волков выскочили из канавы, грязные, перепачканные землей, со зверским видом. Даже Марианна, хорошо их знавшая, испугалась. Мужчина вытаращил глаза, сказал какое-то слово, должно быть ругательство, а дети, два крошечных создания при виде приближающейся смерти, съежились от ужаса на заднем сиденье.

Белый схватил водителя за горло и резким рывком сломал трахею. Серый открыл заднюю дверцу и сгреб в охапку обоих детей. Он с силой ударил две светловолосые головки о кузов, раздался звон тамбурина, брызнула кровь, почти золотистые волосы окрасились красным.

Марианне пришло на память украшение от Шанель.

Дети в лапах Серого больше не шевелились.

Все было кончено.

Марианну затошнило, темная пелена заволокла глаза, она потеряла равновесие, но удержалась за машину.

— Как ты? — спросил Белый.

— Ничего.

— У нас не было выбора.

— Я знаю.

Марианна спросила себя, сколько времени ей понадобится, чтобы забыть лица этих двух детей.

— Садись, — приказал Белый, указывая на заднее сиденье.

Она села, Белый устроился рядом.

Она вся дрожала и злилась на себя за то, что дрожит. Белый обнял ее и поцеловал.

Большой волчий язык, обвившийся вокруг ее языка, привел Марианну в себя.

Она поняла, что забудет быстро.

Дом выглядел старой забытой развалиной, но на поверку оказался не в таком уж плохом состоянии. Разумеется, внутри стояла стужа. Разумеется, в комнатах витал острый запашок плесени, а от того, что когда-то было краской, остались болезненные проплешины, изображавшие на стенах карту диковинного мира. Но в общем, жить было можно. Бланш занялась маленьким электрическим бойлером, который чудесным образом соблаговолил включиться.

— Советское значит отличное, — сказала она с ноткой гордости, — эти штуки были задуманы, чтобы работать несколько веков и выдержать ядерную зиму.

— А откуда электричество? — удивился Жан-Жан.

Бланш снова улыбнулась и показала ему маленькое бетонное сооружение между деревьями в сотне метров.

— Мы здесь недалеко от побережья, и после падения Берлинской стены моя бабушка вынесла маленький атомный генератор с заброшенного маяка на Карском море. Это тоже построено на века.

— Смекалистая у тебя была бабушка…

— В Советском Союзе все, знаешь ли, были немного инженерами.

Температура в доме понемногу поднималась. Бланш распахнула окна и впустила лесной воздух.

Они провели большую часть дня, расчищая первый этаж дома от прогнивших, проржавевших, разъеденных годами сырости вещей, которыми он был завален: тут были металлические ящики, колченогий стул с резиновым сиденьем, заросшим грибком, ведро со всяким мусором… Под вечер они положили у почерневших чугунных труб радиатора большой походный матрас, валявшийся в багажнике машины.

Жан-Жан лег рядом с Бланш, оба устали, в доме теперь было по-настоящему тепло. Она прижалась к нему. Жан-Жан смотрел на ее лицо, в электрическом свете кожа приобрела красивый оттенок меда, он погладил ее по щеке.

— Ты не должен тревожиться, — сказала она, — голодать мы не будем, за домом есть огород, надо только расчистить. В озерах полно рыбы. А потом, когда тебе надоест, есть город всего в двух часах езды…

— Я ни о чем не тревожусь. Я никогда не был так спокоен.

Она поцеловала его.

— Ты не жалеешь о своей прежней жизни?

— В моей прежней жизни не было ничего хорошего.

— Правда, ни сожалений, ни тревог?

— Нет. Ничего подобного.

— Это было так ужасно?

— Нет, не ужасно… Это… — Жан-Жан задумался. — Это было, как надевать каждый день брюки и жилет в клетку. Работаешь, встречаешься с людьми, живешь своей жизнью, но чувствуешь, что с тобой что-то не так. А потом однажды вдруг понимаешь, что просто-напросто не любишь клетку, берешь и переодеваешься.

— Выглядит очень просто, — протянула Бланш.

— Может быть, это неважный пример, но я устал.

И он тоже поцеловал ее.

Потом незаметно на лес опустилась ночь. Светлая, потому что полярный круг был недалеко, и уже наступила весна.

В какой-то момент Белому показалось, что все пропало.

Из-за поломки «пежо» они потеряли драгоценное время, и машина девки из «Синержи и Проэкшен», которую они так старались не терять из вида три дня, как в воду канула.

Потерять их было катастрофой, он знал, что Марианна этого не поймет, но она не понимала и сложного переплетения побуждений, обуревавших разум Черного, и шаткого равновесия, еще связывавшего Серого со стаей, и того, как жизненно важна была эта стая для него, Белого. Потерять их значило, что огонь, сжигавший душу Черного после смерти их матери, никогда не погаснет и что языки его пламени пожрут всю действительность, включая их самих, в самый короткий срок.

Белый, почти опротивев себе, чувствовал, как проникает в него отчаяние с неотвратимостью опухоли, уверенность, что это конец всему, укоренилась в нем и так разрослась, что он готов был заплакать. Потом, когда маленькая машинка, угнанная у русской семьи, еле тащилась посреди нескончаемого колючего леса, раскинувшегося, казалось, на многие тысячи километров, и Белый чувствовал, как, подобно раскаленной магме вулкана, закипает нервозность Черного, севшего за руль, Серый вдруг крикнул:

— Стоп!

Черный ударил по тормозам, Серый велел ему выключить мотор, и гнетущая тишина накрыла эту часть мира.

Серый вышел, полузакрыв глаза, окутанный туманом, ставшим в сумерках цвета индиго. Черный последовал за ним с видимым недоверием, но вдруг Белый увидел, как на лице брата проступила улыбка.

— Выходи! — скомандовал ему Черный.

Белый повиновался и тоже вышел из машины.

Было хорошо размять ноги и почувствовать, как ласкает лицо прохладный воздух сумерек. За дорогой из густого мрака леса слышались тысячи негромких звуков ночной жизни: бегали мелкие грызуны по подстилке из сухих листьев, садилась на ветку хищная птица, полз жук-навозник в поисках материала для лепки.

Белый закрыл глаза: Боже, до чего ему стало хорошо. Что-то в этом лесу говорило в точности на одном языке с его волчьими генами, и это было восхитительно.

И тогда среди запаха ферментации, который витал, невидимый, вокруг них, Белый почувствовал еще что-то: словно фальшивую нотку в концерте симфонического оркестра, легкую обонятельную шероховатость, что-то чуть тошнотворное по контрасту с окружающим его пиршеством для носа. Он понял, что почуяли Серый и Черный: они почуяли их, девку и парня.

До них было далеко, несколько километров, но они были здесь.

Без малейшего сомнения.

Он пошел будить Марианну, которая спала, свернувшись клубочком, на заднем сиденье.

— Мы нашли их, идем.

Марианна застонала, надулась, но из машины вышла.

— Холодно!

— Пройдемся пешком. Тебе пойдет на пользу.

Бросив машину на обочине, они пошли напрямик через лес.

Сырая земля под их ногами была мягкой, как живот старухи. Марианна, ничего не видевшая в этой темноте, то и дело цеплялась ногами за колючие побеги и сухие сучья, спотыкалась и бранилась.

— Дай мне руку, — сказал Белый.

Они шли больше часа. Марианна поначалу сетовала вслух на холод, на неудобные туфли, на нелепость ситуации. Белый слышал, как она бормочет упреки, предупреждения и просто ругательства, но никак не реагировал, только держал ее за руку, и она в конце концов замолчала.

Они шли еще долго, и Белый почти удивлялся, понимая, лес, ночь и погоня за дичью, след которой они чуяли, — все это ему очень нравится.

Он надеялся, что это не в последний раз.

Он обещал себе, что это не в последний раз.

Наконец, когда эта странная северная ночь подходила к концу, став из темно-синей светло-серой, а запах, на который они шли, ощущался теперь четко, как удар сабли, они вышли из леса на опушку широкой поляны.

Перед ними, меньше чем в сотне метров, полуразвалившийся дом как будто ждал их.

Они были у цели.

Марианну окончательно достала вся эта катавасия. Она раз за разом повторяла это Белому, пока он тащил ее за руку сквозь ледяной и вонючий лес, но добилась только того, что у нее заболело горло, а Белый все равно не отвечал, так что она, в конце концов, замолчала и только переставляла ноги.

Они шли несколько часов, и она начала уставать. Усталость имела свои преимущества: она меньше думала, а чем меньше думала, тем меньше злилась. Усталость свела ее к простейшему выражению своего «я»: она была просто организмом, действующим, чтобы поддержать свою структуру.

— Мне очень холодно, — услышала она себя в какой-то момент.

Белый остановился, потрогал ее шею, руки.

— Ты закоченела.

Он отдал ей свой свитер и куртку. В темноте его шерсть выглядела почти блестящей.

Это была их единственная остановка. Потом они еще долго шли, пропустив вперед Серого и Черного, она слышала их осторожные шаги, но не видела их.

И наконец они вышли на поляну.

И она увидела дом.

Черный не стал выходить из-за деревьев, он держался в тени, скрытый сумраком леса. За его спиной Серый и Белый размышляли.

— Пойдем. Их двое, нас трое. У нас оружие, и мы сильнее.

— Да, — сказал Белый.

— Да, — сказал Серый.

Жан-Жан проснулся и увидел склонившуюся над ним огромную волчью морду, покрытую белой шерстью.

Он открыл было рот, но лапища, державшая его за горло, не дала ему закричать.

И было больно.

Он много бы дал, чтобы вздохнуть.

За спиной волка, сжимавшего его шею, он увидел второго, черного, как смерть, а рядом с черным маячил еще один, серый, как шифер.

А рядом с двумя волками, серым и черным, он различил женскую фигуру.

Несмотря на слезы, застилавшие глаза, и недостаток кислорода, мутивший рассудок, он узнал Марианну.

И тогда он все понял.

И ему стало страшно.

Сначала все было легко.

Белый, Черный и Серый вошли в дом. Благоразумно держась в нескольких метрах позади, Марианна с любопытством вытягивала шею.

Слабый свет занимавшегося дня проникал сквозь прогнивший деревянный ставень, освещая убогий интерьер.

В углу на надувном матрасе, под яркосиним спальным мешком, вырисовывались контуры двух человеческих тел.

Белый услышал, как выругалась за его спиной Марианна, и предположил, что видеть мужа в постели с другой женщиной ей не очень-то приятно.

В три прыжка он достиг матраса и схватил мужчину за горло.

Почему он это сделал, ведь было бы куда как легче прикончить парочку ножом или выстрелом, даже не разбудив? Когда полный ужаса взгляд мужчины встретился с его взглядом, Белый на миг задался этим вопросом. Наверно, он хотел, чтобы этот мужчина его увидел, его, белого волка, полюбившего его жену так, как он ее никогда не любил, его, белого волка, понявшего, какое счастье можно обрести, разделив жизнь с такой женщиной, как Марианна, его, белого вояка, которого всегда оттирали на обочину мира людей, которого никто никогда не любил, ни маленькие продавщицы из торгового центра, ни шлюхи-самоубийцы из городка. Почему он это сделал? Наверно, хотел почувствовать, как будет умирать этот мужчина под нажимом его, Белого, правой руки, сомкнувшейся на его шее. Наверно, хотел не упустить ни малейшего ощущения, отнимая у него жизнь. И наверно, таким образом он дал понять раз и навсегда, что Марианна — его женщина. Возможно, он поступил глупо, но что-то очень глубокое и сильное толкнуло его на это. Это стало чем-то вроде церемонии, которая была ему необходима, чтобы отметить поворот в его судьбе.

Придавленный его рукой, мужчина дергался, точно рыба, вытащенная из воды, не издавая ни звука, и Белый знал, что он скоро умрет.

Наверняка меньше чем через минуту.

Черный бросился на женщину в тот момент, когда она проснулась, Белый мельком увидел голое тело, белую кожу с красивым золотым отливом. Он подумал, что она хороша собой, разумеется, не так хороша, как Марианна, но тоже ничего. Странным образом Белый почувствовал, как нечто очень глубокое и очень сильное, заставившее его душить мужчину, стало еще сильнее и еще глубже.

И он крепче сжал его шею.

Никогда в жизни он так крепко не сжимал.

Лицо мужчины приобрело диковинный пурпурный цвет.

Ни дать ни взять экзотический фрукт.

Рядом с ним Черный зарычал.

Не ослабляя хватки, Белый покосился в сторону и увидел нечто очень странное.

Нечто совершенно неожиданное.

Красивая голая женщина воткнула два пальца глубоко в глазницы Черного, и Черный не двигался, словно оцепенел от изумления, не веря, что два пальца женщины оказались так близко к его мозгу. На руках Бланш Кастильской волчья кровь, стекая по ее красивой золотистой коже, рисовала красные полосы.

Белый едва успел подумать, что сотрудники «Синержи и Проэкшен» действительно получают отличную подготовку, как Серый оттащил Черного назад. Черный с выдавленными глазами упал навзничь, тяжелый и неподвижный, как мешок со строительным мусором. Серый, выставив вперед когти, схватил молодую женщину за горло.

Белый по-прежнему держал за горло мужчину, и мужчина этот давно перестал дергаться. Серый держал женщину. Белому подумалось, что, случись здесь кто-нибудь с фотоаппаратом, получился бы прекрасный кадр, очень симметричный.

Но молодая женщина вдруг сделала странное движение, быстрое и гибкое одновременно, похожее на прием самообороны, которое она наверняка тысячу раз отрабатывала на курсах подготовки: она перенесла вес тела направо, уперлась бедром в бедро Серого и ударила его ребром ладони в трахею.

Серый повалился навзничь, тщетно пытаясь вздохнуть. Что-то блеснуло в руке молодой женщины, и, прежде чем Белый успел понять, что это нож, она перерезала его брату горло.

Марианну и вправду все это достало. Эти волки, на ее взгляд, были просто недотыкомками.

В сумке, которую выронил Черный, она нашла оружие.

Она никогда в жизни не стреляла, но если учесть, какое количество кретинов палит направо и налево каждый день, вряд ли это очень сложно.

Марианна прицелилась в эту сучку Бланш Кастильскую Дюбуа. Прицелилась в ее глупое кукольное личико, которое возненавидела с первой встречи.

Она выстрелила.

Пуля попала в цель.

Это подтвердило уверенность Марианны: стрелять умеют все.

С некоторым удивлением, смешанным с чувством обреченности и глубокой, как глубокое море, грустью, Жан-Жан понял, что умер.

Острая боль от сжимавшей его шею когтистой лапы внезапно стихла, и это было единственным утешением, которое он нашел в случившемся. Как в кино, он видел сцену со стороны: его неподвижное тело лежит между лап белого волка, Бланш перерезает горло серому волку, Марианна роется в спортивной сумке и достает оружие…

Потом то, что было, вероятно, его душой (он предположил, что это она) воспарило над домом, открыв ему красивый вид сверху на поляну, потом, взлетев еще выше, на весь лес. Он прошел сквозь толстый слой облаков, покрывавший в этот час и в это время года Русский Север. Далеко на западе он увидел характерный туман над океаном, а севернее — снежные шапки горной цепи.

Он возносился все быстрее, небо над ним почернело, и появились миллиарды звезд, сияние которых удивило его и восхитило, хотя восхищение, когда ты только что умер, понятие весьма относительное. Земной горизонт выгнулся, и, как при наглядной демонстрации исключительно сложной геометрической задачи, обрисовались зубчатые контуры континентов. Он понятия не имел, на какой находится высоте, но был уверен, что покинул атмосферу.

На такой высоте, подумалось ему, наверно, лучше быть мертвым.

Но умереть было грустно, очень грустно, и он охотно пролил бы несколько слезинок при мысли о тех, кого ему не суждено больше увидеть: об отце, который конечно же будет очень опечален и, оставшись один на свете, окончательно погрязнет в своей виртуальной жизни, о Бланш, подарившей ему несколько дней ослепительного счастья, о директоре по кадрам, который, он надеялся, уже вышел из комы…

Через некоторое время, уже осознав, что его судьба приняла трагический оборот, он увидел впереди тот самый пресловутый свет, о котором говорят все, кому чудом удалось спастись от смерти.

Он был почти разочарован, как будто истории не хватило воображения, и, значит, смерть именно такова, какой ее всегда описывали: свет, длинный туннель, а в конце его, наверно, ангелы с хрустальными голосами.

Чем ближе он подлетал, тем ярче становился свет, и можно было даже почувствовать исходящее от него приятное тепло. До света было уже совсем близко, и его сияние стало таким ослепительным, что он закрыл глаза (это тоже удивило его, ведь он не был уверен, что у него еще есть тело).

Минуту спустя он коснулся земли.

И открыл глаза.

Перед ним уходил в бесконечность длинный ряд кассовых аппаратов, за которыми женщины всех возрастов деловито сканировали покупки.

Повсюду сновали покупатели, нагружая большие плоские тележки картонными ящиками, лампами, вазами, разноцветными коробками и всевозможными предметами обстановки.

Жан-Жан, пошатываясь, встал на ноги.

Никогда он не чувствовал себя таким потерянным.

К нему подошел мужчина в желтой рубашке и синих брюках.

— Здравствуйте, добро пожаловать в «Икею», меня зовут Вольф, и мне поручено вас встретить, — проговорил он механическим тоном.

— В «Икею»?

— Да. То есть… Скажем так, это новшество, раньше здесь было иначе.

— Как же было раньше?

— Этого я не знаю. Я сам умер всего неделю назад. Я был на рыболовном судне, оно затонуло. Шторм в Большом тихоокеанском мусорном пятне, там, куда течения приносят все мыслимые и немыслимые отходы, тысячи пластиковых мешков и пустых бутылок летали во все стороны, ужас кромешный… Короче, когда я прибыл сюда, было уже так…

— Извините… Я не понимаю. Ничего.

— Они все прибрали к рукам. Огромная инвестиция, но рынок колоссальный. В общем… Так мне сказали.

— «Икея» купила… Жизнь после смерти?

— Да, точно, вы представляете себе охват?

Жан-Жан вспомнил слова, которые произнес несколько дней назад Тео Эйхман: «Живое — лишь этап, и другие вещи происходят на очень, очень высоком уровне!» Мужчина между тем продолжал говорить:

— …Процесс еще не закончен, очевидно, самое сложное — наладить здесь настоящую экономику. Но люди достаточно мотивированы, если у вас есть голова на плечах, вы можете сдать экзамены и вам найдется место в штатном расписании. Если вас это интересует, надо будет обратиться в отдел профессиональной подготовки.

— Все… умершие… попадают сюда?

— Да, народу полно. К счастью, их распределяют по компетентности, согласно резюме…

В нескольких десятках метров впереди Жан-Жан увидел беседующих с мужчиной в такой же желто-синей форме двух волков, серого и черного. Вольф, должно быть, прочел смятение в его глазах и поспешил добавить:

— Не бойтесь, их поставят на разгрузку. Вы не будете часто встречаться.

Жан-Жан вспомнил последнюю картину своей земной жизни: Марианна достает оружие из спортивной сумки и целится в Бланш так решительно, что исход, увы, предсказуем.

— Вы не знаете, молодая женщина… Бланш Кастильская Дюбуа умерла недавно? — спросил он.

Вольф покачал головой:

— Народу, знаете ли, прибывает много каждый день, и я не один. По идее надо обратиться в отдел кадров, но они завалены такого рода запросами и разбираются, только когда им это нужно. При таком отношении к делу они уже всех настроили против себя.

Жан-Жан задумался, сколько времени ему понадобится, чтобы найти ее. Впрочем, если он правильно понял, времени у него впереди предостаточно.

Потом он понял, что рано или поздно Марианна тоже окажется здесь, и ощутил все тот же ненавистный страх, сжимавший ему нутро всякий раз, когда он думал о ней.

Она, как клещ, присосалась где-то в уголке его черепушки.

Ничего, рано или поздно он ее отцепит.

Пока же Жан-Жан надеялся, что ее земная жизнь будет очень и очень долгой.

Белый похоронил братьев в нескольких сотнях метров от дома, под первыми деревьями окружавшего поляну густого леса.

Тела мужчины и женщины он просто положил в расселину между корнями старой лиственницы, чья бурая хвоя выдавала болезнь.

Потом, весь грязный и такой вонючий, что сам морщился от собственного запаха, он вернулся в дом к Марианне и трахал ее до сумерек.

Несмотря на усталость, он никак не мог уснуть. Пленка последних дней без конца прокручивалась в его сознании, показывая помимо его воли в замедленном темпе несколько ключевых сцен: Жак Ширак Усумо и известие о смерти матери, речи Черного, убийство родителей Марианны, встреча с Марианной и любовь, которая с первого взгляда пронзила ему сердце. Смерть Бурого, долгий путь через Германию и Россию, смерть Серого и Черного.

Он знал, что в багажнике машины лежит большой черный мешок, а в нем солидная сумма денег, плод налета на бронированный фургон. Странно, но эти деньги, которые так много для него значили, — конец жизни, которая ему не нравилась, начало новой, которая будет лучше, — теперь не значили ровным счетом ничего.

Он мог бы их сжечь, не моргнув глазом.

Подумав об этом, Белый вскочил. Он хотел проверить.

Он вышел голым в светлую ночь, содрогнулся от удовольствия, чувствуя, как ледяной ветер гладит его шерсть, вдохнул гниловатый запах тайги, угадывая в ней массу интересного, дошел до машины и открыл багажник.

Достав большой черный мешок, он развязал его и высыпал на землю содержимое: десятки увесистых пачек, скрепленных фиолетовыми бумажными лентами.

Он опорожнил на кучу запасную канистру и бросил сверху зажигалку.

Пламя занялось сразу, желтое и вонючее.

Белый ничего не почувствовал.

Он вернулся в дом и крепко уснул.

Утром Марианна разбудила его диким воплем. Она вышла на поляну, увидела кучку пепла рядом с черным мешком и поняла, что он сделал. Он никогда еще не видел ее такой, она была в полном отчаянии, повторяла, что «все пропало», что у нее «больше ничего нет», что он «разбил ей жизнь».

Белый ничего не ответил, разговаривать ему не хотелось, он молча встал, как был, голый, зная, до чего эффектно выглядит голым, с бугристыми мускулами и густой шерстью, встал, подошел к Марианне, обнял ее и поцеловал.

Он чувствовал, что ее всю трясет, она была в том подвешенном состоянии, какое бывает за мгновение до слез.

Он взял ее за руку и вывел из дома.

Небо за ночь расчистилось, резкий холодный ветер нес кристаллики льда прямо с безымянных гор, и дрожь пробежала по его телу.

— Мы с тобой будем жить здесь. Будем жить здесь вдвоем и заведем детей…

Марианна посмотрела на него, с удивлением или с ужасом, он не знал. Наверно, с тем и другим.

Это было нормально.

— Я уверен, что ты сможешь забеременеть, я буду драть тебя утром и вечером и кормить мясом.

Марианна смотрела в землю и выглядела совершенно оглоушенной. Он знал, что понадобится время, но не сомневался, что сделает ее счастливой.

Он встал на четвереньки, понюхал густую траву поляны: ночью здесь побывало зверье, крупные грызуны, кроты, енот-полоскун, может быть, бобр. Белый был уверен, что без труда найдет дичь и покрупнее.

— Я иду на охоту. Вернусь через несколько часов, — сказал он.

И, не дожидаясь ответа Марианны, потрусил рысцой.

Марианна осталась одна.

Ей пришло в голову спросить себя, счастлива она или нет.

Вопрос был непростой.

Пока не нашлось ответа, она решила немного прибраться.

В таком состоянии дом был для жилья непригоден.

«Качая железо» — документально-игровой фильм 1977 года, в котором снялся двадцативосьмилетний Арнольд Шварценеггер. (Здесь и далее примеч. переводчика.)

Нет паркинга, нет бизнеса (англ.).

Буквально «магазин одной остановки» (англ.), так называют крупные комплексные торговые центры.

Крупные торговые сети Франции и их владельцы.

Косвенный ущерб есть ненамеренный или случайный ущерб, нанесенный технике, оборудованию или личному составу в результате военных действий, направленных на противодействующие силы или технику противника (англ.).

Свободное программное обеспечение (англ.).

Включись, настройся, выпади (англ.).

Почему нет, почему нет?.. (англ.)

Securitas АВ — группа служб безопасности, мониторинга, консалтинга и расследований, расположенная в Стокгольме, Швеция.

Сделай сам (англ.).

Часто задаваемые вопросы (англ.).

Мелкие закуски, которые удобно брать без приборов — пальцами (англ.).

Перекрестная продажа (англ.).

Спортивная организация, базирующаяся в Лас-Вегасе, США, проводит бои по смешанным единоборствам по всему миру.

Немецкая леворадикальная террористическая организация, действовавшая в ФРГ и Западном Берлине в 1968–1998 годах. Была названа в честь революционных армий СССР, Китая и Кубы.

Vivid Entertainment Group — самая большая в мире компания по производству фильмов для взрослых.

Видеоигра «Супербратья Марио», как и тетрис, один из главных бестселлеров в игровой индустрии, попала в Книгу рекордов Гиннеса.

«Я просто хочу увидеть небо!» (англ.)

Один из самых уважаемых игроков, очень креативный геймер, смелый и умный… Эталон! (англ.)

Темпл Грандин (р. 1947) — американский ученый и писательница, профессор животноводства в Университете штата Колорадо. Всемирно известная женщина с аутизмом, одна из первых публично поделившихся личным опытом аутизма.

Встречи ученых в Нью-Йорке под руководством Франка Фремонт-Смита в Фонде Джозии Мэйси-младшего с 1941 по 1960-е годы.

Мишель Сифр (р. 1939) — французский ученый, геолог, спелеолог. Широкую известность получил благодаря серии хронобиологических экспериментов «Вне времени», в ходе которых длительное время в пещере, в одиночестве, без часов изучал субъективное ощущение течения времени.