Колючки и насекомые, неуютная прохлада, пугающие тени вечерних сумерек. Трое ребятишек настороженно наблюдали за стражниками. Двое оборванцев-мальчишек и девчонка в платье, едва ли подходившем для ночных вылазок по подворотням города. Она была из семьи аристократов. Обычно с такими холеными царевнами сыновья простолюдинов общаться не любили. Что могло быть общего у пацана, чье детство проходило на свалках в поисках палки, более-менее похожей на волшебный посох, с избалованной роскошью модницей, которая боится сломать ноготь?

Но Хьола прилагала все усилия, чтобы доказать, что она не трусиха и не неженка. Неподобающие ее статусу друзья уже неоднократно испытывали ее на прочность, и еще ни разу она не провалила проверку. Спуститься в темный подвал, полный пауков, стащить у лавочника конфет, съесть жука на спор — Хьола охотно бралась за любую авантюру. Это было интереснее, чем уроки игры на арфе с унылым репетитором, которого ее осанка волновала больше, чем качество исполняемой музыки.

Так и сейчас: девочка внимательно вглядывалась в полумрак, периодически стряхивая с платья очередную многоножку, свалившуюся с колючего кустарника. Драное платье, разбитые коленки, уважение в глазах дворовых ребят — счастливое детство.

Дети следили за парой стражников, которые сидели в альковах охраняемого ими храма. Это был Храм Изобилия — место, где происходило выращивание некоторых растений и мяса, в основном для употребления в пищу. Жители Селиреста не занимались скотоводством, их богиня Селья позаботилась о том, чтобы ее народ мог хорошо питаться, не утруждая себя разведением гигантских стад, и мог отказаться от забоя скота. В храме так же выращивались растения, которые не требовались в огромных количествах. Это были в основном лекарственные травы и деликатесы вроде специй, экзотических ягод, орехов и фруктов. Именно за ними дети и намеревались проникнуть в храм, они просто хотели дармовых вкусняшек.

В этот вечер стража вела себя не так, как обычно. Это насторожило ребят. Смена караула все никак не происходила, и двое стражников то и дело осматривались по сторонам, внимательно вглядываясь в полумрак в надежде увидеть того, кто придет их подменить. Но никто не шел. Площадь вокруг храма была удивительно пуста. Ни души. Только двое раздраженных стражников и трое ребятишек, притаившихся в декоративных кустах.

Негодуя от безответственности коллег, стражники плюнули на все и с руганью покинули свой пост. Дети едва верили своим глазам — вот это шанс! Удивленно вертя головами, они по одному шмыгнули к храму. Мальчик поувереннее заглянул в красочное витражное окно, чтобы оценить обстановку.

— Там никого нет! — удивленно сообщил он своим друзьям.

Мальчишки обрадовались. Хьола же занервничала. Что-то здесь не так. Она прекрасно знала, что оставить храм целиком без охраны никак нельзя. Да, они жили в очень тихом и мирном городе, где детская шалость была самым скандальным событием, которое местные обыватели могли вообразить. Но все же кто-то должен получить по шапке за то, что стража так распоясалась. Хьола подозревала, что это все неспроста. Вдруг кто-то узнал о том, что они собираются сделать этой ночью? Что, если их решили подстеречь?

Хьола поделилась опасениями с друзьями, они приняли решение действовать предельно осторожно, но никаких препятствий и ловушек на своем пути не встретили. Покинув красочный церемониальный зал, ребята спустились в подземную часть храма. Просторный круглый зал, озаряемый магическим светом, так же пустовал. В его центре стоял красивый хрустальный постамент, испещренный магическими рунами, над ним парил красный кристалл. Именно он давал магические силы для работы Храма Изобилия. Без его помощи десяткам магов приходилось бы круглосуточно дежурить здесь, поддерживая все заклинания, которые должны были работать без остановки.

Милость богини открывалась любопытному детскому взору, но красивый кристалл не впечатлил шалунов. Они родились и выросли в этом городе, этот город был одним из множества таких же по всему Селиресту, дети с самого младшего возраста знали, откуда в их доме берется еда. Это не было ни для кого секретом и воспринималось как должное. Куда больше детей интересовала комната с чем-нибудь вкусным.

По всей окружности зала находились двери, ведущие к теплицам и мясницким. Дети стали заглядывать во все комнаты. Двери были магическими, но без труда открывались по первому требованию. Считалось, что городской стражи было вполне достаточно, чтобы пресечь любые попытки взять больше, чем полагалось особо жадным горожанам. Но в этот раз стража отсутствовала.

Ребятишки с удовольствием набивали сумки яствами. Их особенно интересовалие сладости, но все же они заглянули и в комнаты с мясом. Некоторые его виды можно было есть сырыми. Один из мальчишек достал ножик, которым явно очень гордился, ведь он был настоящим, острым, и стал нарезать себе сочные кусочки. Мясной нарост парил в воздухе посреди комнаты. Когда он разрастался, с него срезали куски, а потом он медленно отрастал снова. Дети довольно зачавкали.

Нажевавшись деликатесного мяса, дети осторожно высунулись из комнаты, намереваясь пройти в следующую. Но тут они услышали шаги. Они сразу испугались, что это стража. Не зная, как поступить, они притаились за дверью комнаты и наблюдали за тем, куда пойдет стражник, где он встанет. Ребята надеялись, что им удастся прошмыгнуть так, чтобы он их не заметил. Но в зал спустился не стражник.

Незнакомец в старых доспехах, избитых, грязных и изъеденных ржавчиной, и с огромным фламбергом в руке. Он был без шлема, и дети могли легко разглядеть его лицо, суровое, бледное и понурое, с неопрятной щетиной и в обрамлении неухоженных черных волос с отрешенным взглядом столь же черных глаз.

Дети неловко выглядывали из-за двери, и чужак уже знал, что он здесь не один, но не обращал внимания на непрошеных гостей, он и сам явился сюда без приглашения, не ему их судить. Друзья пронаблюдали за тем, как человек подошел к постаменту и протянул руку к кристаллу. Казалось бы, кому мог понадобиться этот камень, когда все самое ценное в комнатах? Но один из мальчишек сразу же догадался, кто перед ними. Он втащил своих друзей в комнату и прошептал им:

— Это ренегат!

— Кто? — переспросил друг.

— Паладин-клятвопреступник, — пояснила Хьола, она сразу поняла своего приятеля.

Она знала о них, но никогда в жизни не подумала бы, что увидит хоть одного вживую. Девочка пребывала в некоторой растерянности. Считалось, что истребление предателей было работой святых паладинов и инквизиции, но вот один из предателей стоял прямо в сердце храма, и здесь даже не было стражи, чтобы как-то ему препятствовать. Ренегаты в сознании обывателя были кем-то, кто всегда находится где-то далеко за стеной города, герои жутких сказок и легенд. Но что делать теперь, когда эта страшная байка прямо за дверью?

Хьола считала, что им следует отсидеться здесь, а потом бежать скорее к страже и обо всем доложить, пусть от этого и вскроется их маленькое преступление, но клятвопреступник в городе — это слишком серьезная проблема, чтобы о ней молчать. Но ее друг спутал этот план.

В очередной раз выглянув, мальчик увидел, как паладин борется с сопротивлением артефакта. Пока что ему это не удавалось. Ренегат был проклят, и любая магия Сельи была для него серьезным препятствием. Но он знал, что сможет сломить это сопротивление, нужно просто приложить чуть больше усилий. Вспышка. Паладина оттолкнуло чуть назад, ослепленный слишком ярким светом, он некоторое время стоял неподвижно и восстанавливал зрение. В этот момент приятель Хьолы выхватил деревянный меч из-за пояса и выбежал вперед. Он встал между ренегатом и кристаллом и направил игрушечное оружие в сторону врага.

Его друг, осознав, какую глупость тот сделал, испугался и забился под рабочий стол в комнате, уверенный, что теперь их заметят и, видимо, убьют. Хьола тоже негодовала из-за опрометчивости друга, но она не стала прятаться.

— Джесси! — окликнула она излишне смелого друга, надеясь, что тот одумается.

Но тот не одумался. Ренегат удивленно посмотрел на мальчишку, преградившего ему путь. Ему было на вид лет десять, он был белобрыс курнос и пухлощек, в целом он вызывал впечатление беспризорника, но аккуратные заплатки на одежде и гладко обструганный игрушечный меч выдавали родительскую заботу.

Паладин на некоторое время впал в ступор. Он потратил месяца полтора, чтобы провернуть диверсию, и испортить графики дежурств таким образом, чтобы в эту ночь храм никто не вышел охранять, но тут он столкнулся с непредвиденными обстоятельствами. Горстка ребятишек. Он бы, конечно, мог просто взять кристалл и уйти. Даже все вместе повиснув на нем, эти дети не смогли бы его остановить. Но самоотверженная и безрассудная храбрость мальчишки заинтересовала клятвопреступника.

— Я вижу, ты хочешь поиграть в героя… — протянул он. — Ты понимаешь, что у тебя нет ни единого шанса одолеть меня?

— Тогда я умру, сражаясь! — выпалил мальчик гордо, упрямо и с напыщенностью, которой всегда было полно в их дворовых дуэлях.

В уголках глаз ренегата проступили веселые морщинки, он медленно приближался к ребенку, на ходу выполняя плавные пируэты мечом, демонстрируя свое мастерство. Все это время он наблюдал за мальчиком. Увидев огромный острый меч в полуметре от своего лица, ребенок испугался. Но не отступил.

— Джесси! — снова позвала подруга, ее голос от напряжения стал совсем писклявым.

Своим фламбергом ренегат мог бы разрубить всех троих детей пополам. Джесси думал сейчас о том, какого это, когда тебя пронзают таким страшным оружием. Он не знал, что ему делать. Мальчик слепо следовал тем принципам, которые успел впитать в детских играх и драках, и они велели ему бесстрашно рваться в бой, несмотря ни на что. Отстоять свою гордость было важнее, чем победить. Но вот только сейчас на кону стояла не гордость, а жизнь. Об этом Джесси не успел подумать, прежде чем выбежать перед врагом.

Паладин видел замешательство на лице мальчика, он дал ему время, чтобы выйти из ступора. Фламберг начал плавное движение по дуге, предупреждая о готовящемся ударе, и это привлекло внимание мальчишки. Джесси отвлекся от тревожных мыслей и сосредоточился на поединке — первом и, вероятно, последнем настоящем поединке в его жизни.

Ренегат размахивал огромным мечом с грацией и легкостью, будто, тот был таким же деревянным, как меч его оппонента. Джесси едва ли мог предсказать, куда именно ударит враг, ему лишь оставалось надеяться, что будет не слишком больно. Но паладин предпочел ударить по деревянному мечу. Один точный взмах и в руках у Джесси осталась лишь рукоять. Ребенок в растерянности уставился на нее.

— Ты проиграл, — подытожил результат их дуэли паладин.

Мальчик нахмурился и упрямо уставился на клятвопреступника.

— Я не позволю тебе забрать кристалл! — крикнул он и грозно топнул ножкой. — Это не твое! Нельзя забирать его!

— Но мне поручили задание. Я должен забрать этот кристалл. Если я вернусь ни с чем, меня ждут большие неприятности.

Джесси продолжил хмуриться. Он чувствовал, что у него есть шанс договориться, в противном случае, он бы уже был разрублен на части. Ренегат попался вполне сговорчивый. Пока Джесси смог понять из его слов две вещи: первое — паладину кристалл не нужен, он нужен кому-то, кто поручил ему это задание, второе — тот, кто дал предателю это задание, достаточно могущественен, чтобы доставить проблем ренегату из страшной сказки.

— Просто сдайся страже. Кому бы ты ни служил, он не сможет причинить тебе вред, пока ты в городе, ты будешь в безопасности, — смекнул Джесси.

Паладин в ответ тихо засмеялся.

— Я не могу остаться в городе. Меня казнят, — ответил он.

— Но, если ты заберешь кристалл, все, что здесь выросло погибнет, а чтобы восстановить это, придется делать новый кристалл. Это очень долго! — возразил Джесси.

Паладин пожал плечами, давая понять, что его эти проблемы не касаются. Он сделал несколько шагов к постаменту, но Джесси поспешил опередить паладина, запрыгнул на постамент сам и схватил кристалл. В отличие от ренегата, на нем не было проклятья Сельи, и кристалл без какого-либо сопротивления лег в маленькие детские ручки. Джесси хотел броситься в сторону выхода, но паладин оказался не таким неповоротливым, каким выглядел, он поймал его за шкирку и поднял перед лицом, словно котенка.

— Не отдам! — закричал мальчик.

Паладин вздохнул. Он какое-то время смотрел на мальчика, отчаянно вцепившегося в кристалл, он был искренне впечатлен такой безрассудной храбростью. Очаровательный ребенок. Убить его рука не поднималась. Но и просто отобратьартефакт и оставить ребенка перед лицом полной беспомощности не хотелось. Паладин обдумал новый план и сказал:

— Ну хорошо. Ты меня уговорил. Ты смелый парень и совсем не заслуживаешь столь бесславного поражения. Давай поступим так. Ты заберешь кристалл и хорошенько спрячешь. Он продолжит питать храм магией пока находится в пределах города. Никто не должен знать, где он лежит. Я скажу, что не нашел кристалла, нет моей вины в том, что его здесь не оказалось. Но после меня придут другие, они тоже будут его искать. Позаботься о том, чтобы его не нашли. Ты все понял?

Глаза мальчишки засияли восторгом и благодарностью, он изо всех сил закивал головой, безмолвно обещая выполнить все в лучшем виде. Паладин поставил ребенка на пол, развернулся и пошел прочь из храма. Джесси был преисполнен воодушевления от важности миссии, которую ему поручили. Когда гулкие шаги паладина стихли, он поспешил покинуть храм, по дороге он торопливо подгонял своих друзей. Дети все время потрясенно переглядывались. Вот так сходили за вкусняшками!

Выбравшись из храма и добежав до безопасного закутка, где они точно знали, что их никто не потревожит, ребятишки принялись обсуждать произошедшее. Их разрывало от эмоций. Однако Джесси заявил, что прятать кристалл он пойдет один. Он не доверял тайну такой важности своим друзьям, он точно знал, что они оба те еще болтуны. Конечно, последовали обиды и выяснения отношений, они даже успели подраться из-за этого, но позволить себе тратить время на разборки и дальше они не могли. Рано или поздно стража обнаружит вторжение, кристалл станет трудно спрятать. Кроме того, скоро начнут искать Хьолу, сбежавшую из дома на ночь глядя.

Использовав все аргументы, включая кулаки, Джесси заставил друзей пойти по домам, а сам отправился искать потайное место в родном городе. Им оказался незамысловатый тайничок в заброшенной ветви ливневой канализации. Джесси вытащил из тайника всякое детское барахлишко вроде красивых бусин да стеклышек и засунул туда кристалл. Кристалл сиял, и бреши тайника пришлось хорошенько замазать грязью. Вот теперь готово! Никто и не догадается, что за этим камнем лежит магический артефакт! С чувством выполненного долга Джесси отряхнул руки и пошел домой. Его родители тоже потеряли его, конечно они будут ругаться, но Джесси им ничего не расскажет. Это очень важный секрет!

На следующий день вокруг храма собралось столпотворение, носились стражники и инквизиторы, жрецы и паладины, а также целый рой зевак. Последние выглядели встревоженно. Акреф был небольшим горным городишкой, который держался на плаву только благодаря мастерству своих ремесленников. Жители города целиком и полностью зависели от провианта, привозимого из соседних городов, и урожая Храма Изобилия. Акреф не имел ни своего скота, ни полей, а стратегические запасы не были рассчитаны на затяжные перебои с поставками. Жители Акрефа были чрезмерно уверены в своей богине. И вот, этим утром при обращении в храм за своей порцией пищи, обыватели столкнулись с неожиданной новостью: сегодняшний паек — последний. Растения завяли, оставив после себя последние плоды, мясо отмерло, начав обратный отсчет до полного протухания.

Когда доберется помощь из соседних городов — неизвестно. Путь неблизкий и скалистый, Акреф располагался на самом западе Селиреста, приютившись у подножия горного хребта. Придется потуже затянуть пояса, не меньше, чем на месяц. Только начало лета, и дары природы, которые жители города могли бы собрать, попросту еще не созрели.

Сложности возникли так же из-за гибели лекарственных растений. Не все проблемы со здоровьем могли решиться по щелчку пальцев Сельи. И дело было не только в ограниченных возможностях богини. Ее же собственные табу создавали для ее почитателей проблемы. Некоторые магические манипуляции над человеческим телом были ею же самой строго настрого запрещены.

Запрещена так же была магия телепортации. Никто толком не мог объяснить, почему этот несомненно полезнейший раздел магического искусства отнесели в категорию чернокнижия, но так уж распорядилась инквизиция. Вероятно, из-за опасения злоупотреблением этой магией, или из-за рисков, связанных с ее использованием. Взмахнуть волшебной палочкой и телепортировать в Акреф тонну зерна никто не мог. Среди магов Селиреста даже не было специалистов этой школы, запрет на использование телепортации соблюдался с самого воцарения Сельи на божественном престоле — по человеческим подсчетам, уже полторы тысячи лет. Смертным такой срок казался вечностью. Все маги, знавшие заклинание телепортации, погибли или сбежали из королевства уже очень давно.

Джесси вместе с остальными наблюдал за суматохой в городе. Мальчик понял, что его обманули. Кристалл все-таки выкрали, он уже проверил свой тайник — пусто. Джесси хранил в тайне события прошлой ночи. Он опасался обвинений в свой адрес. Масштаб катастрофы казался ему невероятным, и он боялся, что всю вину повесят на него, это был слишком тяжкий груз для ребенка. Он и так уже получил свое наказание за ночные гуляния, ему хватило под завязку и этого.

Следствие порядком озадачилось находкой на месте происшествия обрубка деревянного меча. Ободранные грядки сразу навели на мысль, что все это дело рук каких-то сорванцов. Но вот поддельный график дежурств стражи — явно вмешательство кого-то посерьезней. Отец Джесси заподозрил неладное, как только стражники огласили список улик, в надежде на сотрудничество горожан.

— Джессвел, где твой меч? — предельно серьезно спросил отец.

Сын понял, что попался, и понуро встал перед отцом, готовясь принять новое наказание. Но родители оказались скорее встревожены, чем разгневаны. Мать нервно мяла платок в руках, наблюдая за сыном, а отец сидел за столом и старался продемонстрировать ребенку, что сейчас ему нечего бояться, но необходимо все рассказать.

— Я ночью пробрался в Храм Изобилия, хотел… стащить что-нибудь вкусное, — неуверенно начал мальчик, ему тяжело давалось признание того факта, что он позволил себе воровство. — А потом туда пришел клятвопреступник. Самый настоящий. С огромным кривым мечом…

Отец нахмурился, явно не веря сыну, а вот мать сразу поняла, что ребенок не врет. Она побледнела, как мел, осознав, в какой опасности был ее сын. Женщина осела на стул. А мальчик продолжил рассказ:

— Когда я понял, что он пришел за кристаллом, я заступился за храм, но… у меня при себе был только деревянный меч, так что… — говорил он так, будто с настоящим, он точно победил бы.

Отец испытующе смотрел на сына, пытаясь понять, сочиняет он или нет

— Ты понимаешь, насколько это серьезно? — сказал отец. — Об этом необходимо немедленно рассказать страже. Даже если стыдно.

Джесси понимающе закивал. А что еще делать? Злодеяние уже совершено, оставалось только расхлебывать последствия.

Родители тревожно переглянулись и принялись собираться. Они всей семьей пришли к патрульному посту, там их встретили и сопроводили к следователю, который занимался этим делом. С момента начала расследования прошло не более суток. Была надежда, что удастся догнать похитителя по горячим следам. Семья Джесси осознавала, что стоит на кону, поэтому не постеснялась заявиться на прием ночью.

Судя по всему, блюстителям порядка было не до сна. В Храме Справедливости располагался суд и тюрьма, а также в нем работали бюрократы правоохранительной системы и расквартировывались их высокопоставленные коллеги, приезжающие из других городов. Сейчас это место кипело жизнью, несмотря на поздний час.

Свидетеля вместе с родителями отвели в кабинет. Джесси был полон мрачной решимости, будто его вели на казнь, а не на допрос. Родители старались подбадривать его, но это все, что они могли сделать.

В кабинете за письменным столом сидел следователь, дознаватель, а также чуть поодаль стоял паладин Сельи. Последний на фоне суровых дядек за столом вызывал доверие и выглядел добродушным. Светловолосый, светлоглазый, в латах и с голубым плащом за спиной, он словно сошел с одного из витражей храма — воплощенный свет Сельи.

Трудно было понять на первый взгляд, что могло сподвигнуть кого-то подобного променять свою судьбу на участь угрюмого чудовища, о котором предстояло рассказать маленькому свидетелю. Вопросы задавал дознаватель, а следователь вел протокол допроса и не отрывался от бумаг. Дознаватель выспрашивал все в мельчайших подробностях, чтобы успешнее отделить правду от лжи. Детская ложь отличалась от взрослой, и это был первый раз, когда ему пришлось иметь дело с ребенком. Точнее, второй…

— Ты был там один? — задал он очередной вопрос.

— Ну… да…

Паладин, все это время хранивший молчание, улыбнулся нежеланию мальчика сдавать своих подельников и подал голос.

— Не бойся, ты можешь говорить все откровенно, мы здесь не для того…

— Сэр Крэйвел! — шикнул на него дознаватель. — Вы здесь, чтобы слушать!

Паладин склонил голову и замолчал, но улыбка не сошла с его лица.

— Нам известно, что там было еще двое детей. Одного из них до сих пор не могут найти. Что тебе об этом известно? — продолжил дознаватель.

Джесси насупился, недовольный тем, что его поймали на лжи. Он не мог понять, как они догадались, откуда узнали…

— Вы наверно про Крючка, он прячется где-нибудь, он довольно трусливый. А откуда вы знаете, кто там был? — ответил мальчик.

— Твоя подруга была здесь вечером, — ответил дознаватель.

— Хьола! — возмущенно воскликнул мальчик.

Ее предательство он воспринял очень болезненно, от негодования он даже топнул ножкой, а его руки невольно сжались в кулаки.

— О, не стоит злиться, она из лучших побуждений, — поспешил успокоить его дознаватель. — Она рассказала нам о том, как ты храбро защищал кристалл, а потом спрятал его. К сожалению, тебе не достало мудрости понять, что ренегат все это время следил за тобой, а потом он просто забрал кристалл и скрылся.

— Он обманул меня! — возопил Джесси. — Он сказал, чтобы я спрятал кристалл, тогда его никто не найдет, а он все равно забрал его! — переведя дух, ребенок выдохнул и понурился. — А если бы я оставил кристалл в храме, предатель не смог бы его забрать? — спросил он, мальчик очень боялся, что это именно он совершил роковую ошибку, лишив кристалл защиты храма.

Но его опасения не подтвердились.

— Нет. Он бы забрал кристалл в любом случае, — сказал следователь. — Если честно, я не понимаю, к чему был весь этот спектакль.

— Это Солигост, — сказал Крэйвел, словно это что-то объясняло. — Узнаю его повадки. Парнишке повезло. Будь здесь его брат… — он решил не вдаваться в кровавые подробности при ребенке.

— Да, повезло… — протянул следователь, вглядываясь в бумаги.

Количество пострадавших в других городах, откуда похитили священные кристаллы, вызывало ужас. Но жители Акрефа пока не догадывались, что катастрофу, которая обрушилась на Селирест, их город пережил очень легко.

Родители даже и не знали гордиться сыном или стыдиться. С одной стороны, онпроявил храбрость и дипломатическую смекалку, с другой — урвал золотую медаль в конкурсе наивности. Но они точно уяснили то, что в его воспитание необходимо внести коррективы. Если ребенок продолжит вести себя так безрассудно, следующая опасная ситуация может стать для него смертельной.

— Джессвел, ты понимаешь, что ты был в шаге от гибели? — встревоженно спросил отец. — Не делай так больше никогда! — попросил он.

Сын не ответил, он все еще не мог смириться с предательством подруги, и думал только об этом. Дознаватель жестом дал понять семье, что он узнал все, что хотел, и они могут идти. В кабинете повисла тишина.

Акреф был лишь одним из прочих пострадавших городов. Храмы в разных городах, и больших, и малых, стали жертвами клятвопреступников. Они либо похищали кристаллы сами, либо привлекали подельников. Непонятно было только, зачем. Проклятые Сельей, они не могли использовать кристалл, его магия не подчинялась им, продать его было невозможно, не нашлось бы покупателя. Вряд ли они хотели просто напакостить Селиресту, у них была масса возможностей доставить королевству куда больше проблем меньшими усилиями. А тут… В одну единственную ночь несколько священных кристаллов было похищено. Разными путями, разными способами, разными людьми. Несмотря на то, что в некоторых городах похищение сопровождалось резней, было очевидно, что клятвопреступники не планировали ввязываться в серьезные конфликты. Вред не являлся их целью. Зачем же ренегатам эти кристаллы? Следователь ломал голову над этим вопросом, но не находил ответа.

— Мне нужно выследить Солигоста, есть идеи, где его сейчас искать? — спросил Крэйвел, разрушив задумчивую тишину.

— Он не особо-то и скрывался, — заявил следователь. — Жрецы без труда отследили перемещение кристалла. Он направился в Катакомбы Вингриса. На этом след артефакта потух. Но жрецы говорят, он не уничтожен. С их слов, лич Вингрис все еще обитает в своем логове, так что его магический барьер не позволяет поддерживать отслеживающие чары. Похоже, сэр Крэйвел, ваш путь ведет именно туда.

Паладин задержался в городе только для того, чтобы выяснить некоторые подробности, касательно места, в которое ему предстояло отправиться. Местные жрецы были хорошо осведомлены об этой «достопримечательности». Древние катакомбы, в которых с незапамятных времен обитал лич. Этот лич никого не трогал и ни в какие конфликты не вступал, поэтому его было решено оставить в покое. Что сейчас в подземелье, никто точно сказать не мог, никто не наводил справки о его состоянии около тысячи лет. Посещать катакомбы запретили, слишком уж рискованно, да и страх чем-то прогневить могущественного темного мага имел свое место. Но у паладина Сельи было достаточно полномочий для визита.

Узнав все, что ему требовалось, Крэйвел отправился в путь. Катакомбы находились далековато от города, а главное низковато. Акреф стоял высоко в горах, а Катакомбы Вингриса лежали в низине почти на уровне моря.

В этой местности все было максимально неудобно для путешественника. Абсолютно одинаково выглядящие скалистые пики, которые то и дело перекрывали удобные маршруты, заставляя петлять и постоянно подниматься или опускаться, непредсказуемая погода, которая могла смениться от невероятно жаркой до зубодробительно морозной, а также не редкие землетрясения, оползни и обвалы. Рудокопы и ремесленники прошлого, решившиеся основать здесь город были очень рисковыми людьми.

Однако Крэйвела все эти проблемы не беспокоили: милостью Сельи он призвал к себе на помощь ездового грифона. Всполохи божественной магии объединялись в формы и вот перед паладином стоял волшебный зверь с крыльями. Его минусом было сияние. Избавиться от него не представлялось возможным: скрытность никогда не была сильной стороной паладинов. Впрочем, Крэйвел и не думал прятаться.

Жрецы показали ему карту местности, на которой отмечен вход в Катакомбы Вингриса. Карту Крэйвел не взял, лишь накидал себе приблизительный план проезда на бумажке, еще не хватало помереть в катакомбах и похоронить вместе с сбой все труды картографа. Паладин предпочел отправиться незамедлительно, пренебрегая сном. Для него это было не в новинку. Если повезет, то он даже успеет нагнать Солигоста и вернуть кристалл на место. Крэйвел немного взволнован, так как он лично знал ренегата, которого преследовал. Ему было интересно, в каком состоянии клятвопреступник и что у него на уме. Судя по описанию мальчика, дела у Солигоста шли не очень хорошо. В душе тлела робкая надежда привести предателя к покаянию.

Несмотря на спешку, путь отнял у Крэйвела около суток. К месту назначения он прибыл уже уставшим. Вход в Катакомбы Вингриса выглядел, как пещера среди обломков. Это уже даже нельзя было назвать руинами. Угловатые камни, наваленные повсюду, только их форма наводила на мысли о рукотворном происхождении, любые опознавательные признаки, надписи и символы уже давно стерлись временем.

Крэйвел отозвал грифона и вызвал сияющий огонек. Тот послушно углубился в пещеру, но на ближайшей сотне метров ничего интересного не обнаружилось. Просто прямой проход, идущий плавно вниз. Возможно, здесь когда-то была лестница, теперь уже никто точно не сможет сказать, сейчас же это был длинный пологий спуск куда-то очень глубоко. Спускаться пришлось так долго, что Крэйвел успел перекусить по дороге. Он отчетливо ощутил рубеж, после которого начинались владения лича. Ненавязчивое ощущение посторонней магии — тот самый щит, про который говорили жрецы. Теперь, даже если что-то случится, Крэйвел не сможет отправить клич о помощи в город. Он и не планировал.

Соваться в логово древнего лича в погоне за несколько менее, но все же тоже древним ренегатом, было, вероятно, довольно опрометчиво. Крэйвелу следовало бы дождаться, пока кто-нибудь еще из ордена паладинов откликнется на подмогу. Но пока Крэйвел будет искать и договариваться, Солигост уже точно скроется из виду. Да и осторожности Крэйвелу явно недоставало. Он с безразличием относился к смерти при исполнении своего паладинского долга. Такой конец жизни его вполне устраивал.

Успев обдумать все вероятные причины смерти в этом подземелье, Крэйвел наконец-то ощутил первые изменения в окружении. Появились повороты, кое-какие ступеньки, глубинная флора в виде грибов да мхов. Паладин внимательно запоминал, где и что растет. Если он здесь застрянет, это может стать его спасением от голода.

Совершенно бесчеловечная архитектура объяснялась тем, что она строилась не для живых. Крэйвел не знал, кто такой Вингрис, но это было не первое убежище лича, в котором ему доводилось бывать. Скорее всего Вингрис уже был личем на момент воцарения Сельи, и апартаменты строились нежитью для нежити. Крэйвел радовался, что не застал темных времен.

Пара часов усердного марша по монотонному коридору с редкими поворотами наконец-то привели к вознаграждению. Крэйвел добрался до первой комнаты подземелья. Это был дренаж, подстраховка от затопления. Глубокий ров, через который вел широкий мост к своеобразному фойе. Паладин внимательно осмотрелся на предмет ловушек, но ничего не обнаружив, пошел дальше.

Мост, зал, коридор, еще зал, снова коридор, обвал, тупик… Крэйвел исследовал катакомбы с невозмутимостью и терпением профессионала. Он радовался уже тому, что планировка симметричности архитектуры, это значительно облегчало исследование. Он не чертил себе никаких карт, запоминая все в уме.

Единственным, что воодушевляло его во всей монотонности происходящего, была возможность встретиться с Солигостом. Единственным, что вызывало у него тревогу, что он так и не дал себе хотя бы несколько часов сна, прежде чем соваться сюда. Мысленно он записал эту оплошность в свой список «как делать нельзя». Сон прямо в катакомбах лича был скверной идеей, хотя иногда нужда заставляла прибегать к ней. Но только не сейчас, когда объект его поисков так близко!

Катакомбы Вингриса многое поведали паладину о своем владельце. Несмотря на холодный прием, характерный для обиталища нежити, это подземелье явно предполагало присутствие людей. Здесь было некоторое количество спальных помещений, скромная кухня, столовая, уборные, купальни. Все это уже безнадежно испортило время. Но главное, что это говорило об относительно миролюбивом настрое лича. Не удивительно, что никто не стал тратить время и силы, чтобы избавиться от него. Зачем, если он никому не мешает?

Следующий перекус. Надежда застать Солигоста таяла. Крэйвел мог только догадываться, знает ли объект его преследования планировку подземелья или шастает здесь так же вслепую. В первом случае, Крэйвел уже опоздал, во втором — еще был шанс отбить у ренегата кристалл. Точно было неизвестно, что Солигост будет делать с кристаллом, но так или иначе, времени для любых его планов было предостаточно.

Бессонница стала куда большей проблемой, чем ожидал Крэйвел. Ее последствия усугубились нелицеприятной обстановкой, наводящей на неприятные мысли о тщетности бытия и о собственной смерти. А также она делала более уязвимыми старые душевные раны. Последние заныли еще в тот момент, когда Крэйвел узнал в описаниях мальчика старого знакомого. Ну а сейчас с сонных глаз ему то и дело мерещились в темноте неприятные силуэты. Некоторые помещения казались подозрительно знакомыми. Крэйвелу привиделись решетчатые двери там, где их не было. Он понял, что у него началось помутнение рассудка.

Решив, что стоит поторопиться, Крэйвел предпочел пожертвовать осторожностью. Больше никаких проверок на ловушки и тщательных осмотров. Он снял шлем для лучшего обзора. Если ему срубят голову топором в дверном проеме, что ж… так тому и быть. Морщась от неприятных видений к коим начали присоединяться слуховые галлюцинации и знакомые до дрожи запахи, Крэйвел продолжал исследование подземелья. Он уже начал подозревать, что тратит время впустую, и здесь никого нет. Может быть, Солигост пришел, сделал свое дело и ушел, а Вингрис, вполне возможно, уже давно здесь не живет. Полностью заброшенная обстановка и отсутствие следов чьего-либо присутствия наводила на такие мысли.

Увидев очередную решетчатую дверь, Крэйвел внимательно присмотрелся к ней, пытаясь понять, настоящая она или нет. Ему было трудно заставить себя подойти к ней. Сквозь прутья решетки он видел только тьму, оттуда доносились хаотичные звуки глухих ударов об металл. Этот звук часто преследовал паладина в кошмарах, а сейчас явился в виде галлюцинации. От двери так же исходил отвратительный запах застарелой мочи — еще одна галлюцинация, которая с некоторых пор частенько мерещилась ему.

Какое-то время Крэйвел постоял перед дверью, он пытался убедить себя в том, что он в порядке, и сейчас он подойдет и откроет эту дверь. Ему не было страшно. Его терзали эмоции несколько иного толка. Отчаянье, фрустрация, скорбь. Он не хотел снова возвращаться в эти воспоминания. Но порой они приходили, не спрашивая разрешения, и подавить эту боль было сложно. Сейчас Крэйвел совершенно не справлялся.

В очередной раз сказав себе, что хочешь не хочешь, а надо — Крэйвел подошел к двери и попытался открыть ее. Он понятия не имел, куда она ведет. Его воспаленное сознание рисовало совсем не ту картину происходящего, которая была на самом деле. Что бы там ни находилось за дверью, Крэйвел увидел убогую загаженную темницу с тесными камерками: метр на метр каждая. Потряхивая головой в попытке избавиться от наваждения, нервозно сжимая и разжимая руки, запрещая себе хвататься за оружие, хотя очень хотелось, он сделал несколько шагов вперед. Почти сразу за одной из решеток он увидел силуэт висельника в грязной рванине, который в предсмертной агонии бился об решетку.

Крэйвел знал, что все это не настоящее. Но, судя по всему, это помещение действительно было темницей. По крайней мере очертания стен и планировка говорило об этом. На всякий случай паладин крикнул:

— Здесь есть кто-нибудь?

Он ожидал, что ему никто не ответит, и он покинет злополучное место и забудет про него настолько быстро, насколько его больная голова позволит. Но, к большому удивлению, он услышал женский голос, несколько озадаченный, если слух его не обманывал.

— Да, сэр, разве вы меня не видите? — произнес этот голос.

Что-то новенькое. Не похоже на часть той сумасшедшей вакханалии, которая повторялась из раза в раз по одному и тому же сценарию, когда у Крэйвела начиналось очередное помутнение. Но он не мог даже определить, откуда доносился голос, потому что громче него в его голове звучали конвульсии висельника в клетке.

— Представьтесь, пожалуйста, — попросил Крэйвел.

Он стоял скрючившись, по его носу скатывались и падали на пол капельки пота, и голос совсем не вызывал уверенности, подобающей паладину. Но все же по обращению незнакомки Крэйвел мог судить, что она узнала в нем святого рыцаря Сельи.

— Фелисия Малафракт, волшебница, — ответили Крэйвелу. — Я в камере прямо перед вами.

Девушка явно была в недоумении от происходящего. Паладин не видел ее в упор и выглядел в целом безумно.

— Я сейчас попробую вытащить тебя, хорошо? — сказал он, все еще не поднимая глаз от пола.

Как только он попытался выпрямиться и взглянуть на пленницу, то тут же отскочил назад, столкнувшись нос к носу с висельником. Тот продолжал биться в агонии, его лицо, до боли знакомое Крэйвелу, было обезображено предсмертной мукой, от него исходил смрад мочи и скисшего пота.

Крэйвел был вынужден ретироваться. Не то чтобы это было его решение, он просто не мог находиться в той комнате. Хладнокровие вернулось к нему, когда он пробежал уже пару коридоров и комнат. Он надеялся, что безумие отступит, но обернувшись он увидел, как висельник медленно плывет в его направлении, продолжая судорожно дергаться и мочить пол под собой.

Чертыхаясь и разбрасываясь проклятьями, Крэйвел спорил с собой в попытке убедить в необходимости вернуться и достать пленницу из темницы.

«Давай, Крэй, соберись! Как будто в первый раз! Ну!» — уговаривал он себя уже вслух.

Желание схватиться за меч и разделаться с галлюцинациями при помощи старого доброго насилия сводило руки, но Крэйвел знал, что это рисково и не очень эффективно. Так что каждый раз, когда рука рефлекторно ложилась на эфес меча, он ее отдергивал.

Чтобы как-то отвлечься от отвратительных видений, Крэйвел решил подумать над тем, а как, собственно, вызволять пленницу из темницы? Он был полным профаном во вскрытии замков, так что вариант был один — высадить дверь. Сделать это в условиях нулевой видимости из-за галлюцинаций, не зашибив при этом саму пленницу было затруднительно. Крэйвел предположил, что раз девушка — волшебница, то она закована в антимагические кандалы. Как правило они были выполнены в форме ошейника, чтобы пленник не мог избавиться от них, отрубив себе конечность. Если получится избавиться от этих оков, то волшебница сможет выбраться сама. Но вот как снять с нее ошейник?

Крэйвел решил сначала поговорить с волшебницей. Он хотел выяснить, из чего сделаны ее кандалы: из камня, металла или чего-то еще. Возможно, девушка сама предложит какой-нибудь рабочий вариант ее спасения, все-таки она волшебница, должна быть умной.

Немного повальсировав с призраком из прошлого, Крэйвел проскочил мимо него и устремился обратно к темнице. Он обратил внимание, что размышления над насущными вопросами немного улучшили его состояние, галлюцинации стали не такими навязчивыми. Вместо решетчатой двери, которая повсюду ему мерещилась, Крэйвел увидел обычную каменную дверь, характерную для построек нежити. Но запах и звук все еще преследовали его, да и призрак висельника все не отставал, хоть и двигался медленно.

Паладин решительно ворвался в темницу, надеясь опередить свое безумие и разглядеть пленницу, прежде чем снова ослепнуть. В ужасной камере, с пола до потолка покрытой грязью и нечистотами, находилась удивительно чистая для такого помещения девушка: красивая, высокая, явно аристократка, еще бы, волшебница же! На вид ей было немного за двадцать, на скуластом лице проступали веселые веснушки, каштановые волосы аккуратно убраны, а карие глаза смотрели на горемычного спасителя с удивлением. Она сидела в неестественной позе, словно под ней стул, но его не было, потому что Крэйвел его попросту не видел. Паладин догадывался, что скоро он перестанет видеть и пленницу, так что поспешил осмотреть ее.

— А где кандалы? — спросил он, не увидев ошейника.

Девушка продемонстрировала ему руку, на которой красовался скромный браслет, инкрустированный самоцветами.

— Браслет? — удивился Крэйвел, он счел такой выбор кандалов предельно нелепым.

Если бы девушка была более решительной, она бы смогла выбраться отсюда, просто выбив себе большой палец из сустава. Крэйвел даже заподозрил, что это какая-то уловка, и на самом деле перед ним не пленница, а какой-нибудь демон или даже сам лич, решивший повеселиться. Но кем бы ни была эта девушка, долг перед совестью велел паладину помочь ей.

— Я могу снять его с тебя, но мне понадобиться вывихнуть тебе палец, — сказал Крэйвел.

Девушка поджала губы, демонстрируя свое нежелание проходить через эту процедуру. Крэйвел протянул к ней руку и нервно обернулся. Отвратительный звук, который шел за ним по пятам все это время, стих. Паладин не спешил радоваться, он счел это подозрительным.

— Давай быстрее, я не могу обещать, что это не твой последний шанс на спасение, — поторопил он волшебницу.

Видя, что ситуация напряженная, девушка все-таки решилась и подала паладину руку с браслетом. Она закричала от боли и обронила пару слезинок, когда палец вышел из сустава, такая боль была для нее непривычной. Крэйвел торопливо стянул с нее браслет и поставил палец на место, спровоцировав очередную порцию криков. Дело было сделано, но едва с этим было покончено, как лицо девушки исказила ужасная предсмертная гримаса и она подлетела в воздух, повторяя движения висельника.

От души выругавшись, Крэйвел снова сбежал. Видеть, как прекрасная волшебница корчится от удушья и постепенно превращается в измученного смердящего самоубийцу было невыносимо. Пробежав по тому же маршруту, что и в прошлый раз, Крэйвел осел на пол в одной из комнат. Он уже довольно сильно устал. Бессонница, безумие и скудный паек скверно сказывались на выносливости. Он уже понял, что вряд ли сможет довести свое дело до конца. Какой смысл искать Солигоста в таком состоянии? Разве что с целью опозориться. Но нужно хотя бы вывести пленницу отсюда.

Он посмотрел в сторону коридора, который вел к темнице. Волшебница стояла там и озадачено смотрела на паладина, за ее спиной маячил призрак висельника. Светлячок, призванный паладином, горел ярко, так что все отлично освещалось, и Крэйвел даже не мог решить, что хуже: видеть галлюцинации во всех деталях при свете или не видеть большую часть отвратительного уродства.

Поняв, что Крэйвел смотрит на нечто за ее спиной, девушка обернулась. Крэйвел пронаблюдал за тем, как она с полным безразличием и непониманием таращится прямо в лицо бьющемуся висельнику и потрясенно помотал головой. Девушка не видела того, что видел Крэйвел, ее безмятежность на фоне этого кошмара казалась паладину гротескной. Давно у него не было настолько тяжелых приступов.

Крэйвел ощутил, что ногам мокро, словно он наступил в лужу, хотя он был в латных сапогах. Вонь темницы, в которой не убирали месяцами стала невыносимой, он снова затряс головой и сполз по стене на пол. Из его рта снова полилась ругань. Волшебница не побоялась подойти поближе и присесть рядом. Она проверила наличие на нем чар, которые сводят его с ума, но ничего не обнаружила.

— У тебя галлюцинации? — уточнила она, пытаясь понять, в чем проблема.

— Угу… — выдавил Крэйвел.

Его совсем скрючило, он жмурился и закрывал уши руками, пытаясь абстрагироваться от навязчивых образов. Волшебница задумалась на некоторое время. А затем пошарилась в походной сумке, которую у нее не забрали, рука нашла кусочек душистого мыла. Так как она не могла колдовать в кандалах, приводить себя в презентабельный вид приходилось вручную, благо ее пленитель позволял ей это в надежде, что хорошее обращение склонит волшебницу на его сторону. Девушка поднесла кусочек мыла к лицу паладина. Он ощутил приятный свежий запах, слегка отдающий цветами. Вонь темницы отступила, а вслед за ней постепенно сошли на нет и другие видения. Продышавшись и восстановив связь с реальностью, он сел прямо и взглянул на волшебницу с мылом в руках. Приятный аромат удивительно легко привел его в чувство.

— Находчиво, — оценил он, — спасибо… Фелисия, — сказал он неуверенно, опасаясь, что расслышал ее имя неправильно.

Она улыбнулась и села рядом. Кусочек мыла отправился обратно в сумку. Кажется, волшебница никуда не торопилась. Это удивляло паладина. Казалось бы, долгожданное спасение, она должна рваться на волю изо всех сил, но Фелисия была спокойна, будто у себя дома.

— Крэйвел Кримариф, — представился паладин.

Обычно было принято оглашать название монастыря, в котором обучался паладин. Оно служило второй фамилией, но Крэйвел и в здравом уме не всегда решался его произнести, а сейчас это было ему строго противопоказано. Название монастыря вертелось на языке так же навязчиво, как висельник в петле. Крэйвел понимал, что, произнеся его вслух, снова сойдет с ума. Волшебница не задала больше никаких вопросов, Крэйвел был благодарен ей за тактичность.

— Вряд ли ты пришел за мной, — сказала Фелисия. — Что привело тебя сюда?

— Я ищу ренегата по имени Солигост, — ответил Крэйвел. — Это он посадил тебя в темницу?

— Нет, — несколько удивленно ответила Фелисия. — Клятвопреступника, который заточил меня здесь, зовут Лирэй.

— Ох…

Паладину снова поплохело. Мало ему было одного призрака из прошлого, а теперь их была целая свора. Фелисия попросила подождать ее пару минут и отлучилась обратно в темницу. Крэйвела поражало то, как легко она вернулась в место, где провела черте сколько времени взаперти. Неужели ее совсем не трогали воспоминания о плене? Крэйвел и по сей день избегал посещения любых тюрем. Но вот, иногда все-таки приходилось…

Фелисия вернулась к Крэйвелу довольно быстро. Она принесла с собой браслет и сейчас колдовала над ним. Крэйвел ничего не понимал в магии, так что просто любовался работой профессионала, пусть и начинающего. Однако навыков Фелисии хватило, чтобы снять с браслета наложенные на него чары и наложить уже свои. Самоцветы в браслете запахли цветочным мылом. Девушка протянула его паладину.

— Ух ты, спасибо, — сказал тот, — только как мне его надеть?

На лице Фелисии нарисовалось неловкое выражение. Наглухо запаянный браслет не подразумевал самостоятельного надевания и снимания.

— Я не подумала об этом, — призналась она.

Они позволили себе немного посмеяться. Крэйвел убрал браслет в походную сумку.

— Потом попрошу какого-нибудь кузнеца добавить застежку на браслет, — сказал он. — А ты довольно спокойная для пленницы, — заметил он. — Это… подозрительно.

Фелисия улыбнулась, его подозрения нисколько не задели ее.

— Со мной хорошо обращались все это время. Я уже давно здесь. Просто привыкла.

— Так, как ты угодила сюда? — задал Крэйвел следующий вопрос.

— Я просто собирала кое-какие компоненты для волшебства в лесу, и встретила Лирэя. Он сначала уговаривал меня пойти с ним, но поняв, что я не хочу, похитил меня.

— Зачем?

Крэйвел уже догадывался, зачем, но решил все-таки задать уточняющий вопрос, вдруг он ошибался. Но ответ оказался предсказуемым.

— Ему нужен лекарь, — ответила волшебница.

Клятвопреступники не могли больше пользоваться магией Сельи для исцеления своих ран. Поскольку другой магии паладины не знали и им было уже поздно начинать ее изучать, приходилось искать альтернативные способы лечения. Одним из них было принуждение других магов или алхимиков лечить их. Похищение волшебников ренегатами было не частым явлением, но и не редким. Большую часть клятвопреступников уже удалось казнить, так что такие случаи почти не встречалисье, и маги потеряли бдительность.

Крэйвел хотел задать волшебнице еще несколько вопросов, но чувствовал, как усталость берет свое. Да, он был вынослив, но третьи сутки на ногах в полном латном доспехе почти без сна и на диете из солонины сделали свое дело.

— Мне нужно поспать, — сказал он Фелисии. — Ты сможешь покараулить хотя бы несколько часов?

Он не был уверен, можно ли ей доверять, но его это не особо и беспокоило. Он свое дело сделал, если и умрет, то с чистой совестью.

— Да, без проблем, — ответила девушка.

— Если заметишь какую-либо опасность, разбуди меня, — сказал Крэйвел и стал укладываться прямо на каменном полу. Это было не очень комфортно, но лучше, чем ничего.

— Здесь безопасно, — уверенно заявила девушка. — Во всем подземелье почти никого нет.

— Откуда ты знаешь? Ты уже сбегала?

— Нет. Лирэй позволял мне прогуливаться здесь под его надзором…

— Все, спокойной ночи! — поспешил Крэйвел оборвать разговор, едва услышав это треклятое имя.

Фелисия усмехнулась. Паладин снял поясные сумки, чтобы использовать их в качестве подушки, и лег на спину. Фелисия, обрадованная тем, что возможность колдовать вернулась к ней, занялась упражнениями. Потренировавшись пару часов, она стала замечать беспокойство своего спутника. Он вертел головой и хмурился, дыхание у него сбилось. Учитывая то, в каком он пребывал состоянии совсем недавно, немудрено, что ему снились кошмары. Фелисия снова достала кусочек мыла из своей сумки. Она хотела поднести его к лицу спящего, но в последний момент передумала и замерла. Ей стало любопытно, что ему снится. Она могла подсмотреть, она умела. Хоть она и понимала, что поступает не очень красиво, волшебница все же наложила нужные чары и легонько коснулась пальцем лба паладина.

Теперь она могла видеть тот же сон. Стоило ей попасть в него, как она тут же вырвалась обратно и жадно втянула ртом воздух в судорожном вздохе, она была не готова к таким впечатлениям. Она не успела ничего разглядеть, вокруг была почти полная темнота, лишь робкий отсвет магического огня откуда-то неподалеку. Ужасная вонь и духота сразу же вскружили голову. В основном пахло мочой и потом. Выбивал дух из груди и сумасшедший голод. Голод, какого Фелисии раньше и близко не доводилось испытывать. До боли в животе, мучительной и изматывающей, от которой было никак не уйти, и невыносимая фрустрация от невозможности хоть что-то с этим поделать. Судя по ощущениям, Крэйвел пребывал в этом странном месте уже очень долго и потерял надежду пережить ад. Оправившись после первого шока, волшебница предприняла вторую попытку погрузиться в чужой мучительный кошмар — очень уж было любопытно.

Вновь оказавшись в камере, в которой было невозможно даже устроиться удобно, Фелисия стала вглядываться в окружение. В слабом свете далекого магического фонаря можно было разглядеть только грязь и прутья решеток. Но вот откуда-то сбоку донеслись звуки возни. Поворот головы — в соседней камере кто-то рвал на себе грязную сорочку. Хотелось что-то сказать, но не было сил, ни физических, ни моральных. В полумраке было плохо видно, что происходит в соседней камере, но Крэйвел уже и так все прекрасно понимал. «Нет, нет, нет, пожалуйста, не надо, нет!» — его мысли в этот момент. Он расплакался, наблюдая за чем-то. Фелисия поняла, что происходит, когда сосед вскарабкался ненадолго по прутьям чуть вверх, а затем сорвался и начал дергаться в конвульсиях. Звук биения его тела об решетку жгучим клеймом врезался в память. Когда висельник обмочился, по кривому полу все потекло Крэйвелу под ноги. Фелисия ощутила влагу и отвращение. Крэйвел завыл и обхватил голову руками. Больше волшебница ничего не увидела.

Покинув кошмар, девушка взглянула на Крэйвела. Из его глаз текли влажные дорожки. Фелисия поспешила подсунуть ему под нос мыло. Паладин через несколько минут успокоился и задышал ровно. Повторная попытка посмотреть его сон не принесла никакого интересного результата, это была очень быстрая череда незнакомых мест, лиц и событий. Волшебница оставила мыло лежать рядом с головой Крэйвела и продолжила упражнения в колдовстве.

Она догадалась, что это за место. Лирэй рассказывал ей. Он тоже был там. Монастырь Ронхель. Место, где начали свое обучение двое этих паладинов. Целая группа совсем еще юных послушников была буквально замучена бесчеловечными испытаниями и натуральными пытками, которым подвергал их сбрендивший наставник. Это событие получило название Ронхельская Трагедия. Несколько послушников Ронхеля покончили с собой, не вынеся тягот такого обучения, кое-кто умер от голода. Оставшиеся в большинстве своем выжили из ума. Лишь единицы решились повторить попытку завершить свое обучение. Но половина из них в дальнейшем предала Селью, они стали клятвопреступниками.

Фелисия знала эту историю во всех подробностях. Лирэй очень охотно о ней говорил. Каждый чертов раз, когда они виделись. О чем бы они ни беседовали, он всегда съезжал на тему Ронхеля. Фелисию это порядком выводило, но теперь она испытывала и искреннюю жалость.

Фелисия так же знала, что Ронхельская Трагедия произошла сто двадцать два года назад. Лирэй часто повторял эту цифру, Фелисия запомнила ее против своей воли. Но это значило, что всем, кто пережил ее, сейчас должно быть более ста лет. Фелисия не была фанатом паладинского ордена, хотя в Селиресте было не мало любителей, которые с удовольствием изучали жития паладинов, любовались ими на турнирах, делали из них своих кумиров. Знания волшебницы об этом ордене были весьма поверхностны, но даже она слышала о так называемых древних паладинах. Некоторым из своих святых рыцарей Селья даровала долголетие. Стало быть, практика продления жизни паладинам застала и ронхельцев.

Фелисия взглянула на спящего паладина. Тот спокойно и сладко спал. Уже хорошо. Растрепавшиеся светлые волосы — ни единого седого среди них, благородные черты лица — ни одной морщинки. Повторная проверка на чары ничего не дала. Фелисия снова ощутила свербящее любопытство. Она знала, что теперь эта загадка не даст ей покоя. Каким образом Селья избавила своих рыцарей от старости?

Использование любой магии, которая препятствовала естественному старению запрещалась в Селиресте. Нарушение табу считалось чернокнижием. За это казнили. С этим же связывалось множество запретов, касающихся лечения болезней. Фелисия, как никто другой знала их все. Пересадка органов, выращивание новых органов, прямая регенерация сердца, лечение старческих изменений мозга, лечение возрастных изменений сосудов, и другие, даже освежить кожу и избавить от морщин было нельзя. Будучи человеком из аристократической семьи, имея отличное образование и первоклассное магическое образование, Фелисия понимала смысл этих запретов. И сейчас она собственнолично видела вопиющее их нарушение.

Крэйвел проспал довольно долго. Фелисия не стала будить его, длительный отдых был ему сейчас очень нужен. Когда он проснулся, первым делом припал к фляге. Он не мог точно сказать, сколько он спал, но судя по сушняку — часов девять. Отдышавшись после питья, он заметил, что Фелисия тоже дремлет. Он сморщил недовольную гримасу. Захотелось напугать ее, чтоб неповадно было безмятежно проводить время в логове лича. Но он воздержался.

Он поднялся на ноги, и лязг доспехов разбудил девушку. е. Крэйвел разминался и потягивался — за несколько часов в одной позе все затекло. Фелисия наблюдала и зевала, прикрывая рот рукой. После зарядки Крэйвел щелкнул пальцами, по его силуэту прошелся едва уловимый магический свет — вся грязь, которую он насобирал за время пребывания в катакомбах, отслоилась и осыпалась на пол легкой пылью. Таким же образом поддерживалось в чистоте и тело паладина, в том числе волосы и зубы. «Спасибо за еще один день в свете нашей благословенной богини и без проклятий!» — подумал он, сравнивая себя с клятвопреступниками, которые такой роскоши себе позволить не могли. Лишаясь света Сельи, они лишались даже таких банальных бытовых заклинаний, как чистка и починка. Снова вспомнив то, как мальчик на допросе описывал ренегата, Крэйвел вздохнул. Каждый раз используя чистку, он радовался, что не стал одним из этих засранцев.

В отличие от ряда медицинских заклинаний, эти запрещены не были, так что Фелисия нисколько не удивилась тому, как внезапно из заспанного неряхи Крэйвел превратился в ухоженного образцового рыцаря. Она привела себя в презентабельный вид тем же путем, пусть это потребовало от нее несколько больших усилий. Многие маги, чье мастерство было далеко от гениального, зарабатывали на хлеб именно этим — экспресс-чисткой и починкой вещей, от веника до кровли.

Крэйвел, поразмыслив над своими дальнейшими действиями, спросил у волшебницы:

— А где Лир? Что-то он не торопится возвращать тебя в клетку.

Девушка пожала плечами.

— У него есть свои дела. Иногда он приходил ко мне часто, иногда редко, бывало, что очень подолгу отсутствовал.

— И кто заботился о тебе в его отсутствие?

— Скелеты.

— Скелеты?

— Скелеты. Это катакомбы лича, помнишь?

— Так значит, Вингрис, и правда, все еще здесь… — протянул Крэйвел.

Паладин уже подумал, что лич давно покинул это пристанище. Но нет, он просто сидел в своей берлоге тише воды, ниже травы.

— Эти скелеты агрессивны? — уточнил он, пытаясь понять, с чем придется столкнуться.

— Нет. Это просто слуги. Я давала им записку, что мне нужно, через какое-то время они приносили.

— Это что, например?

— Сменная одежда, книжки… мыло.

Вспомнив про мыло, девушка наклонилась к аскетичному спальному месту паладина, чтобы забрать его обратно. Крэйвел сразу догадался, как оно там оказалось.

— Мне снились кошмары? — его вопрос прозвучал как утверждение. — Надеюсь, я не кричал?

— Нет. Только всплакнул разок, — чуть насмешливо ответила девушка.

Крэйвел всплеснул руками, недовольный тем, что его образ спасителя безобразно опорочился приступом безумия.

— Ладно. Знаешь что? Пошли на выход, — предложил он. — Я уже безнадежно отстал от Солигоста, теперь его днем с огнем не сыщешь.

Они двинулись в сторону выхода. Фелисия размышляла над знакомым именем. Она уже слышала его от Лирэя.

— Так вы с Лирэем и Солигостом… сослуживцы? — деликатно спросила она.

— Да, — коротко ответил Крэйвел.

Фелисия видела, что паладину не очень хочется обсуждать это, но был один вопрос, который она точно имела право задать.

— Каким образом ты все еще не умер от старости?

Крэйвел услышал претензию в ее голосе. Он мог ее понять. Кто знал ответ на этот вопрос, часто впадал в негодование. Селья сама же запретила продление жизни, и сама же нарушила этот запрет ради своих паладинов.

— Ты ведь знаешь о Ронхельской Трагедии, — углубился в пояснения Крэйвел, хоть это и было ему не очень приятно, — у нее были далеко идущие последствия. Репутация ордена паладинов была значительно подмочена. Некоторые клятвенные роды́ разорвали контракт с Сельей, осознав, с каким беспределом могут столкнуться их отпрыски, отдаваясь на милость богини. В общем, Селирест столкнулся с острым дефицитом паладинов. Поток добровольцев тоже резко сократился, а роды́ клятвы, которые приняли решение контракт все-таки не разрывать, и продолжали снабжать монастыри худо-бедным притоком послушников, можно было пересчитать по пальцам. Селья лично приняла решение… отнять у имеющихся паладинов способность стареть.

На лице волшебницы нарисовалось возмущение.

— Это несправедливо, — недовольно сказала она, похоже, девушка завидовала его вечной молодости.

— Согласен, — вздохнул Крэйвел, очевидно, он был недоволен долголетием, на которое его обрекли.

— Если ты так устал от жизни, почему не попросишь милосердной казни? — спросила Фелисия.

— Принципы не позволяют.

— Да брось! Если бы ты действительно так сильно страдал от вечной жизни, то никакие принципы не удержали бы тебя, — волшебница явно считала, что паладин лукавит, будто бы он недоволен свалившимся на него подарком.

— Считаю расточительством вот так тратить свою жизнь, — ответил Крэйвел. — Я могу многое сделать для этого мира и живущих в нем людей. Меня просто раздражает, что я узнал о том, что больше не буду стареть случайно, меня даже никто не известил. И обратной силы заклинание, примененное к нам, не имеет. Все паладины, которые дали клятву в те годы, автоматически попадали под его действие. Только с появлением клятвопреступников, на которых это заклинание тоже продолжает действовать, все вспомнили, почему продление жизни — это табу, и заклинание перестали использовать.

Фелисия возмутилась еще сильнее.

— Не удивительно, что Лир такой злой, — фыркнула она, ренегат частенько нелестно отзывался о Селье, обвиняя богиню в лицемерии.

— Расскажи мне о нем, я уже и не помню, когда видел его в последний раз, — попросил Крэйвел. — Интересно, чем он сейчас живет.

— Своими старыми обидами, — с еще большим презрением фыркнула Фелисия. — Он пытался завербовать меня. Но, видит Селья, по какую бы сторону баррикад я ни была, я не хочу видеть этого нытика в числе своих соратников. Я была так удивлена, когда узнала, что ему больше ста лет! Каждый раз, разговаривая с ним, у меня складывалось ощущение, будто я общаюсь с ребенком! Он постоянно пребывает в поиске родителя, но черт подери, я не готова стать матерью!

Крэйвел рассмеялся, услышав гневную отповедь волшебницы.

— Понимаю, — сказал он. — Пытка нытьем. Такое не каждый сможет вынести.

Тут уже рассмеялась Фелисия.

— Ты бы видел его истерику, когда он выяснил, что я ничего не знаю о Ронхельской Трагедии!

Крэйвел с удивлением и возмущением посмотрел на Фелисию. Волшебница засмеялась.

— Ты узнала об этом только от Лира? — негодовал паладин.

— Вот-вот, именно такое у него было лицо, один в один! — засмеялась волшебница.

Истерик Крэйвел закатывать не стал, но ему тоже было неприятно, что это событие постепенно забывается жителями королевства. Он мог принять тот факт, что обычные обыватели, не вникающие в историю, могли не иметь никакого понятия о событиях столетней давности. Но Фелисия из семьи аристократов, одна из тех, кто выбирал курс, по которому Селирест должен был двигаться в будущее. Игнорирование ошибок прошлого могло привести к их повторению.

Да и просто по-человечески было обидно от такого неуважительного отношения к чужому горю. Ведь столько людей пострадало. Речь шла не только о тех, кто оказался в эпицентре трагедии, но и об их родных, и о испорченных мечтах тех, кто хотел пойти в монастырь ордена добровольцем, но столкнулся соскандалом и передумал, пустив судьбу по совершенно иному пути, возможно менее желанному. Перед глазами Крэйвела всплыл образ Джессвела: «Сколько таких смелых мальчишек не стали героями, которыми мечтали стать?»

Почувствовав, как его снова затягивает в болото воспоминаний, Крэйвел поспешил перевести разговор в другое русло.

— А ты можешь рассказать, что за отношения связывают Лира и Вингриса? — спросил он. — Вряд ли лич стал бы по собственной инициативе заботиться о какой-то незнакомке, оказавшейся в темнице его катакомб. Или скелеты, которые о тебе заботились, были подняты Лиром? Он что ударился в некромантию?

— Некромантия слишком сложная наука для этого болвана, — презрение, которое волшебница питала к своему похитителю, казалось, не имеет границ. — Думаю, это были скелеты Вингриса, но больше мне ничего не известно. Лир все время плакался о том, какой он несчастный, я старалась не проявлять инициативу в разговоре, чтобы не провоцировать новый поток нытья, а сам он о личе почти не упоминал.

Они не спеша брели дальше, незатейливая беседа спасала их от скуки, но никакой особо ценной информации она им не принесла. Казалось, так и пройдет их путь тихо мирно, без происшествий. Но у самого выхода их все-таки встретили. На мосту над дренажным рвом в выжидающей позе стоял мужчина, на вид ему было столько же, сколько и Крэйвелу: чуть меньше тридцати. Хотя их реальный возраст был далек от этой цифры. Высокий, чернявый, кудрявый, одетый в паладинские доспехи старинного образца, но все же целехонькие и опрятные, разве что плаща и шлема при нем не было.

— Вот это встреча! — сказал он в качестве приветствия.

— Лир, сколько лет, сколько зим! — ответил Крэйвел не менее доброжелательно.

Это не выглядело так, будто они настроены враждебно по отношению друг к другу.

— Я так понимаю, ты пришел за Солом, — догадался Лирэй. — Он захаживал. Но уже ушел. Не догонишь. Вингрис открыл ему портал.

Крэйвел понимающе покивал головой.

— Ты не в курсе, зачем им кристаллы? — спросил он.

Он имел в виду, как самого Солигоста, так и Фринроста — его брата. Эти двое действовали обычно вместе: где один, там и второй.

— Нет, меня в эти детали не посвящали. Мы не поладили, знаешь ли, — ответил ренегат.

Крэйвел снова понимающе закивал головой, с Фринростом было очень сложно найти общий язык, похоже, это удавалось только Солигосту, и то не без усилий.

— Как они поживают? Как сам? — буднично спросил Крэйвел.

Его это искренне интересовало, ведь от их состояния зависело и их поведение в бою, а что с кем-то из ренегатов в ближайшее время придется схлестнуться, Крэйвел не сомневался.

Лирэй стал проявлять признаки возмущения, его лицо исказила злобная гримаса и он посмотрел на Фелисию.

— Что такое? — спросил Крэйвел, делая вид, что не понимает, чем Лирэй недоволен.

Фелисия вела себя смирно и не подавала голоса. Она не могла быть на сто процентов уверенной в том, что Крэйвел выйдет из противостояния победителем, так что не спешила сжигать мосты между ней и Лирэем, возможно ей придется с ним мириться.

— Ты, кажется, пришел за Солом. А это — не он, — пояснил Лирэй Крэйвелу, глядя на свою пленницу.

— Я нашел ее здесь. Она хочет уйти, — тем же укоризненным тоном ответил Крэйвел.

— Она останется, — Лирэй попытался продемонстрировать жесткость, но это могло сработать на кого угодно, но только не на Крэйвела.

— Может быть, ты спросишь ее мнение? Хотя бы ради приличия, — предложил Крэйвел.

— У нас с ней будет достаточно времени, чтобы поговорить, — заявил Лирэй уверенно, ни капли не сомневаясь в том, что все будет, как он захочет.

Крэйвел увидел в этом несколько детское подражание Солигосту. Лирэй ведь недавно виделся с ним, и непроизвольно пытался копировать его повадки, завидуя могуществу ренегата, ставшего страшным монстром из легенд Селиреста. Это заставило Крэйвела улыбнуться. Он поразился тому, насколько Лирэй застрял во времени. Он был абсолютно тем же человеком, каким Крэйвел его помнил. Никаких перемен. Никакого прогресса. Паладин предположил, что это общение с древним личем пагубно сказалось на его личностном развитии. Оба застряли в прошлом и, видимо, спелись на этой почве.

— Знаешь, ты ведь тоже мог бы остаться, — предложил Лирэй. — Ты же знаешь, двери моего дома всегда открыты для тех, кто разочаровался в свете Сельи.

— Поэтому Фелисия сидела за запертой дверью? — парировал Крэйвел.

— Ох, вы уже успели познакомиться поближе, как мило! — похоже до этого Лирэй думал, что волшебница сбежала сама и встретилась с паладином случайно.

Едва уловимый отголосок ревности заставил Крэйвела улыбнуться вновь. Фелисия была права, несмотря на почтенный возраст, Лирэй казался совсем ребенком. Очень одиноким ребенком. Почувствовав жалость, погасившую его улыбку, Крэйвел сказал:

— Может быть, лучше наоборот? Покаяние все еще доступно для тебя.

Лирэй в ответ злобно оскалился.

— Даже не заикайся об этом! — рявкнул он. — О каком покаянии идет речь?! Кто перед кем должен раскаиваться, а?!

— Ты намерен провести остаток жизни, выясняя, кто перед кем виноват больше?

Крэйвел понимал, что процедура покаяния — это лишь формальность, которая позволяла паладину снять с себя проклятье Сельи. Все порой совершают ошибки, а проклятье накладывалось автоматически. Иногда оно приводило к несуразицам. Но вот Лирэй, очевидно, придавал процедуре покаяния очень большое значение. И представлял себе это так, будто его швырнут на колени пред престолом самой Сельи, и он будет пресмыкаться перед ней вымаливая прощение. Это было далеко от действительности.

— Меня тошнит от самой мысли служить этой паразитке! — прошипел Лирэй. — Она сломала мне жизнь! И тебе, между прочим, тоже! Всем нам! Если в этой комнате и есть настоящий предатель, то это ты, Крэй! Как ты мог вернуться под ее знамя после всего, что она заставила нас пережить!?

— Лир, сто лет прошло…

— Сто двадцать два, — поправил Лирэй.

Крэйвелу пришлось приложить усилие, чтобы подавить смех, у Фелисии это получилось хуже, и она едва слышно прыснула. Лирэй одарил ее испепеляющим взглядом. Фелисия поняла, что теперь пути назад нет. Будет драка. И она отчаянно нуждалась в том, чтобы Лирэй не вышел из нее победителем.

— За все это время, — вновь заговорил Лирэй, отвернувшись от волшебницы, — ни одна сволочь не соизволила передо мной даже извиниться. Просто извиниться, Крэй! Это самое меньшее, что святошам Сельи следовало бы сделать! Ни сама Селья, ни настоятель Ронхеля, ни епископ… ни даже наши собственные семьи. Как будто все произошедшее в порядке вещей! Просто производственные потери! Брак!

— Горе-то какое… — протянул Крэйвел, устав от нытья.

Фелисия снова хохотнула, в этот раз она уже не пыталась сдержаться, не было смысла. Лирэй разозлился окончательно. Он видел, что эти двое насмехались над ним. Он мог понять высокомерную волшебницу. Но никак не Крэйвела и то, почему он так безразлично относится к Ронхельской Трагедии и ее последствиям. Лирэю казалось, что если и был в мире кто-то, кто поймет его, то это был Крэйвел, но и он насмехался над ним. Это ранило его. Он снова ощутил, что остался один. По обе стороны баррикад он оказался изгоем.

Сделав несколько кивков самому себе, Лирэй потянулся за пояс и достал магический свиток. Крэйвел принял оборонительную стойку, Фелисия подготовилась блокировать заклинание. Волшебница ожидала чего-то стихийного, так что подготовила соответствующий щит. Но заклинание, припрятанное в свитке, оказалось совсем иного характера.

По комнате прокатилась едва заметная волна магии, но никакого урона ни паладин, ни волшебница, не получили. Вместо этого, оба погрузились в глубокую иллюзию. Фелисия сразу же поняла, что происходит и смогла защитить себя от эффекта чар, меньшего Лирэй от волшебницы и не ждал. Вырвавшись из кошмара, она взглянула на Крэйвела. Очевидно, его нездоровый разум не позволял ему проявить такую же стойкость к психической магии.

— Лир! Ах ты ублюдок! — взвыл он.

Фелисия знала, что он видит. Грязную темницу и призрак висельника. Крэйвел стоял на коленях, согнувшись в три погибели и обхватив голову руками. Фелисия ожидала, что Лирэй нападет на Крэйвела, воспользовавшись моментом его слабости, но тот стоял на мосту и самодовольно улыбался.

Лирэй видел, что Фелисия готова защищать Крэйвела, пока тот мучается от бреда, но и на волшебницу ренегат тоже не нападал. Лирэй рассчитывал вовсе не на прямую победу над этими двумя. Он надеялся на то, что в припадке безумия, Крэйвел убьет Фелисию.

Маги давали свои собственные клятвы в стенах академий, нарушая их, они так же становились проклятыми ренегатами, пусть в их случае проклятье и не лишало магических сил. Куда важнее, что убийство без суда и следствия верного церкви мага, каралось для паладина проклятьем Сельи, ведь волшебники были чрезвычайно ценны и их проступки тщательно рассматривались инквизицией в надежде вынести оправдательный приговор. Лирэй надеялся, что убив Фелисию и схлопотав проклятье, Крэйвел все же присоединится к нему.

Крэйвел метался по комнате, пытаясь избежать столкновения с висельником. Несмотря на то, что сам призрак не причинял ему никакого вреда, его приближение вызывало у паладина такой острый приступ паники, что, казалось, будто сердце разорвется от ужаса. А хищные клетки темницы угрожающе лязгали железными решетками, желая запереть Крэйвела в плену, который казался паладину вечным.

Бегая, как сумасшедший, Крэйвел попутно пытался нашарить в походной сумке браслет, который зачаровала для него Фелисия. Руки тряслись, то и дело тянулись к мечу. Каждый раз Лирэй обрадованно улыбался, видя, как Крэйвел тянется к оружию, но затем тот отдергивал руку, и он разочаровывался.

Выудив из сумки браслет, Крэйвел съежился на полу и поднес его к лицу. Лирэю было невдомек, зачем Крэйвел нюхает антимагические кандалы, он подумал, что такое странное поведение продиктовано галлюцинациями, мало ли что безумцу мерещилось вместо браслета…

Однако, к досаде Лирэя, Крэйвел смог угомонить безумие, Фелисия не пострадала. Крэйвел, окончательно оклемавшись, пошел в наступление, Лирэй занервничал. Он не знал, какие у того планы относительно него, но, вероятно, Крэйвел собирался его убить. Умирать Лирэй не торопился и, в сравнении с безрассудным и рисковым в бою Крэйвелом, он вел себя куда более осторожно. Крэйвел рвался в бой неудержимо и рьяно, он был разгневан подлым заклинанием, которое использовал против него Лирэй. Меньше всего он ожидал такой низости от брата по несчастью. Лирэй осторожничал, ведь каждая рана была для него проблемой, Фелисия так и не стала ему соратницей, готовой всегда подсобить лечением, а вот Крэйвел мог вылечиться за пару секунд, воззвав к милости своей богини.

Лирэй стушевался и ушел в глухую оборону, он был вооружен мечом и щитом, благо защищаться он умел лучше всего. Ни ярость Крэйвела, ни поддержка волшебницы, стрелявшей магтческими стрелами по ренегату, не заставили Лирэя пропустить удар.

— Вижу, ты в отличной форме, — позволил себе заметить Лирэй, когда противник немного остыл.

— Еще бы, я же не сидел в затхлой дыре сто лет! — ответил Крэйвел.

В этот раз разозлился Лирэй. Он попытался перейти в наступление, но едва открывшись, получил от волшебницы стрелу. Она прожгла подлатник и опалила плоть. Лирэй зарычал и снова отступил.

— Двое на одного — нечестно, — усмехнулся он.

Похоже он снова попытался что-то наколдовать, поднял клинок вверх, не обращая внимания на несущегося в его сторону противника. Но что бы он ни задумал, битва была грубо прервана. Все трое ощутити землетрясение: кладка из многовекового камня пришла в движение и задрожала под ногами.

Крэйвел потерял равновесие и грохнулся. Фелисия вспорхнула в воздух и окружила себя магическим барьером. К сожалению, ее сил не хватило, чтобы дать такой же соратнику. Но она была уверена, что древний паладин уж как-нибудь сам разберется с такой незначительной проблемой. Лирэй же сразу сообразил, что происходящее, это никакое не землетрясение. Он в негодовании разругался, пару раз упомянув имя Вингриса.

Спустя несколько секунд немилосердной тряски стены, пол и потолок поменяли планировку, закрывая одни проходы и открывая новые. Каждый из трех участников битвы оказался в одиночестве.

У Крэйвела пол ушел из-под ног, и он полетел в бездну. Не растерявшись, он использовал магию Сельи, чтобы призвать волшебного зверя прямо под себя. Это был парящий скат, такой же, как и морской, только песчаный — вечно парящий странник побережий, такие водились на востоке. Его широкая спина стала площадкой для жесткой посадки. Магическая природа существа позволила паладину не расшибиться насмерть. Он завяз в волшебной плоти и был вытолкнут наружу. Из него все равно выбило дух, и он какое-то время приходил в себя.

Волшебные огоньки осветили провал, внизу был глубокий бассейн. Крэйвел обрадовался, что не угодил туда, в латах он бы пошел ко дну с такой скоростью, что кровь из ушей хлынула бы раньше, чем он успел что-то наколдовать. Глубокие пруды часто становились слабостью паладинов. Этот урок Крэйвел выучил очень давно. Зато выдался шанс пополнить запасы воды, она была грязная, но на помощь пришло старое доброе заклинание очистки.

Пролетев над водой и углубившись в затопленный туннель, судя по всему, являющийся частью дренажной системы, Крэйвел принялся прикидывать, как и куда ему двигаться, сопоставляя то, что он видел, с планировкой верхних этажей. Поблуждав по лабиринту ливневки, он стал замечать, что места, в которые приходилось возвращаться могли меняться. Кто-то перестраивал лабиринт по своему усмотрению. Крэйвел ничего не мог с этим поделать, он был не властен над гигантским комплексом древнего лича.

Все, что ему оставалось, это упрямо двигаться вперед, надеясь, что темному магу наскучит это баловство. Все окажется значительно хуже, если такая система защиты от врагов, которые вторгаются, автоматизирована, и Крэйвел будет блуждать здесь до самой смерти. Паладин раздраженно вздохнул, поймав себя на том, что он снова занят просчитыванием вариантов собственной гибели, вместо того чтобы заняться поиском вариантов спасения.

Бездумно двигаясь вперед, Крэйвел через какое-то время обнаружил, что воды внизу больше нет. Плавный пологий подъем был настолько длинным, что паладин даже не заметил его. Он догадался, что его намерено куда-то ведут и не стал сопротивляться. Дальнейший путь он преодолевал пешком.

Вереница коридоров и лестниц, поворот за поворотом, и вот Крэйвел вышел к просторному слабо освещенному холлу, заставленному магическим оборудованием и заваленному книгами и принадлежностями для колдовства. Кристаллы, банки, склянки, порошки, свитки… Крэйвел радовался, что они с Фелисией разминулись. Она бы с ума сошла, открыв такой клад знаний.

В центре зала парил позолоченный череп, окруженный сворой костяных рук, таких же позолоченных. Так выглядел лич по имени Вингрис. Крэйвел не спешил обнажать меч, силы были неравны. Паладин решил ввязаться в бой только в самой отчаянной попытке самообороны. Однако лич не выказывал агрессии. Его руки в нетерпении постукивали друг по другу, как по столешнице или складывались в выжидающем жесте.

— Ну, здравствуй, новый гость, — поздоровался древний маг, его челюсти не шевелились, когда он говорил, но голос эхом прокатывался по залу доносясь откуда-то из центра черепа. — В последнее время в моем жилище удивительно людно. Честно говоря, меня это даже радует. За две тысячи лет немудрено заскучать.

— Так ты от скуки помогаешь ренегатам? — спросил Крэйвел, балансируя между бесстрашием и осторожностью.

— Можно и так сказать, — не стал отрицать лич.

— Лир держал в плену волшебницу, и ты помогал ему в этом. Тоже от скуки? — голос Крэйвела приобрел больше обвинительных нот.

— Да, Лир испытывает определенные сложности в поиске… друзей.

— Удивительно видеть древнего лича, обладающего таким животрепещущим сочувствием, — заявил Крэйвел, ясно давая понять, что не верит доброжелательному настрою мага.

— Я всегда был сентиментален, — признался Вингрис. — Годы одиночества никому не пойдут на пользу. Появление в моей обители этого молодого человека немного скрасило мои будни. Он прибился ко мне, как заблудившийся ребенок. Мне… жаль его. Он оказался таким же заложником собственного прошлого, как и я когда-то. Я знаю, как это тяжело.

Крэйвел раздраженно зарычал, прерывая откровение темного мага, о котором паладин совсем не просил.

— Я официально заявляю, отныне это подземелье называется Катакомбы Нытья! — сказал он, окончательно потеряв желание быть вежливым.

Вопреки ожиданиям, Вингрис ответил смехом, вполне искренним и беззлобным.

— Хорошо, хорошо, я понял тебя! Ты — человек дела, — сказал маг.

— Пока мы тут с тобой беседуем, где-то по комплексу слоняются Фелисия и Лирэй, мне следует поторопиться и найти девушку раньше, чем до нее доберется этот безумец, — поделился Крэйвел своими опасениями.

— Не бойся. Я не подпущу их друг к другу, — заверил лич.

— А давно она тут сидит? — спросил паладин, не оценив великодушия.

— Не более месяца, — ответил тот буднично.

«Не более месяца, экая мелочь, подумаешь!» — негодовал Крэйвел, он слишком хорошо знал, каким большим сроком становился месяц, когда ты в заточении! Однако он не стал тратить время на ругань.

— Выкладывай, зачем ты меня сюда притащил? — потребовал он.

— Лир пришел ко мне не один, вслед за ним пришли и другие. Ты их знаешь. Братья. Они стали куда большей головной болью, нежели этот воспитанный мальчик. В своей ненависти к Селье, они решили свергнуть ее с божественного престола. И они сочли, что я стану самой подходящей кандидатурой, чтобы занять ее место. Вот только меня они спросить не удосужились. Мы не сошлись во мнениях. Я прогнал их. Но я наблюдал за тем, что они творят. Я наблюдал усугубляющееся безумие и у одного брата, и у другого. Особые опасения вызывает Фринрост. Он уже был не в себе в день нашей первой встречи, но то, чем он стал сейчас… К сожалению, Лир не видел этого собственными глазами. Я хочу, чтобы ты притворился, будто я уговорил тебя примкнуть к нам. Вы вместе отправитесь за головой Фринроста. Я опасаюсь, что братья затаили на меня обиду. Кроме того, я хочу, чтобы Лир увидел, к чему он стремится, чем он станет в конце избранного им пути. Ты понимаешь меня?

Крэйвел кивнул в ответ. Он понял замысел лича. еДревний лич нашел друга и не хотел, чтобы тот обратился в сумасшедшего или одержимого. Крэйвел тоже этого не хотел.

— Известно ли тебе, зачем ренегатам священные кристаллы? — спросил Крэйвел, он не собрался возвращаться в город ни с чем, поэтому ему следовало раздобыть хотя бы информацию.

— У меня нет точных сведений, но я могу предположить, что они нашли способ осквернять силу внутри и использовать по собственному усмотрению, — ответил лич.

Крэйвел нахмурился. Теперь он понимал, почему Вингрис боялся мести озлобленных братьев. Речь шла о колоссальных запасах магической энергии, достаточной, чтобы питать комплексы храмов. Если ренегатам удалось воспользоваться ей, то это сулило всем серьезные неприятности. Да и планы у ренегатов были амбициозные — свергнуть Селью. Похоже, вышло время, игры в прятки с братьями-ренегатами, пора было с ними что-то решать.

— Ты узнал все, что хотел? Тогда иди, — Вингрис сделал пригласительный жест в сторону нового прохода, открывшегося в стене поодаль.

Темный маг дал понять, что разговор окончен. Он не настоял на выполнении его просьбы, оставив Крэйвела перед выбором: казнить Лирэя или попытаться спасти. Крэйвел изначально шел сюда за Солигостом, он знал, что тот наломал немало дров в прошлом, но все же он достаточно хорошо знал сослуживца, поэтому и не надеялся на его раскаянье и возвращение в лоно церкви. Крэйвел охотился за ним давно. Этот ренегат обладал мощью и мудростью настоящего паладина, его было обидно потерять.

Что же касалось Лирэя… Крэйвелу пришлось поломать голову над принятием решения. О преступлениях Лирэя известно очень мало, в частности потому, что тот отсиживался в каких-нибудь ямах вроде этой и не высовывался до тех пор, пока не появлялся достойный повод. В ходе манифестации своего предательства, он проклял Ронхель. Теперь там жили только призраки. Это была огороженная зона в городе, расползшаяся уродливым шрамом и напоминающая всем о трагедии, случившейся в стенах развалины. Призраки не позволяли отремонтировать здание, так что оно постепенно разваливалось, угрожая близлежащим постройкам обвалиться прямо на них. Но это все. Больше Крэйвел ничего о последствиях предательства Лирэя не знал. На фоне манифестации Солигоста или его брата это была детская шалость.

Крэйвел предполагал, что он может чего-то не знать. Предложение лича казалось интересным еще и потому, что совместное предприятие помогло бы Крэйвелу получше узнать ренегата и сделать верные выводы.

Вингрис выпустил Крэйвела на то же место, где их разлучили. Выход из катакомб закрывался массивной базальтовой плитой. Рядом с ней стояла Фелисия и пыталась пройти. Заклинания, увы, желаемого результата не приносили. Но волшебница только начала попытки и была уверена, что рано или поздно придет к успеху.

Крэйвел подошел и помахал Фелисии рукой. Она обрадовано улыбнулась ему и помахал в ответ. Паладин постучал кулаком по плите, намекая, что пора их выпускать. Фелисия с удивлением наблюдала, как по первому требованию паладина проход открылся.

— Все, мы летим домой, я договорился, — уверено заявил Крэйвел.

— С кем, прости? — удивленно спросила волшебница.

— С Вингрисом.

Фелисия потрясенно посмотрела паладину вслед, тот начал медленно подниматься наверх. Припомнив, какой долгий их ожидал подъем, Крэйвел решил вызвать волшебного ската. Они уселись на него. По пути он посвятил спутницу в детали своей беседы с личем.

— Так ты отправишься в погоню за своими падшими сослуживцем, — подытожила она задумчиво. — А я могу пойти с тобой?

— Зачем тебе? Это чертовски опасно. Я не могу гарантировать, что ты выживешь, — ответил Крэйвел.

Действительно, зачем ей все эти риски? Фелисия затруднялась дать точный ответ. Оказавшись втянутой в ренегатскую историю, она испытывала неугомонное любопытство, хотелось встретиться с этими сказочными врагами Селиреста, сразиться с ними, попробовать на зуб, оценить свои силы. Хоть Лирэй и достал ее своим нытьем, оказаться в его плену было довольно волнительным опытом. Девушка не считала, что потеряла время впустую, сидя взаперти.

Кроме прочего, ей был очень интересен ее новый знакомый. Сумасшедший вековой паладин, выслеживающий своих бывших коллег, когда еще такое встретишь! Если предположения Фелисии были верны, то ее спасителем стал один из легендарных героев Селиреста, о котором было написано не мало сказок и баллад. Хоть Фелисия никогда не интересовалось этой темой, догадаться оказалось не сложно. Древних паладинов не так много, ронхельцев и того меньше, лояльных ронхельцев — всего двое. Волшебница раньше слышала имя Крэйвела лишь изредка, оно вскользь упоминалась в чужих разговорах. А сейчас Фелисия имела честь встретиться с ним лично.

Вспоминая момент, на котором ее тихая и беззаботная жизнь прервалась, Фелисия впадала в уныние. Лазить по лесам да болотам и собирать корешки для магических снадобий — вот это азарт, вот это драйв! Попробовав на вкус настоящие приключения, волшебница уже не желала возвращаться к серым будням прошлого. Но она осознавала степень угрозы.

— Мне нужно подумать, — сказала она. — Прежде чем отправиться, пожалуйста, навести меня, и я скажу тебе, присоединюсь я или нет.

В ходе их монотонного подъема Крэйвел так же поведал волшебнице, что в Акрефе проблемы с едой. Даже будь у аристократки все семейное состояние при себе, она не сможет купить ничего съестного, так как паек на каждого жителя уже расписан и утвержден. Ни ей, ни Крэйвелу места в списке не нашлось.

Крэйвел в последний раз ел в храме, перед отправлением в Катакомбы Вингриса. В дорогу ему дали только несколько полосок солонины. Паладин не стал настаивать на большем, не планировал он объедать жителей Акрефа и по возвращении в город. А это значило, что придется заняться очень непривычным для граждан Селиреста занятием — охотой.

Крэйвел знал, что для волшебницы-аристократки есть дикое животное казалось варварством, не только жестоким, но и отвратительным. Сам он на своей памяти питался всяческой дрянью, его аппетит было трудно испортить, так что он не испытывал каких-то особенных переживаний по этому поводу.

— Неужели других вариантов совсем нет? — поразилась волшебница.

— Есть, но охота — самый оптимальный из доступных, — ответил Крэйвел.

Фелисия нахмурились в задумчивости. Это было ее первым столкновением с такого рода проблемами, она чувствовала растерянность и беспомощность. Она не была специалистом по выращиванию пищи, и не могла исправить ситуацию. Те навыки, которыми обладала она, не оставляли ей никакого другого выбора, кроме охоты.

— Итак… это дело рук Солигоста, — протянула она, явно обозленная на ренегата, лишившего ее завтрака. — Я отправлюсь по его душу вместе с тобой.

Крэйвел засмеялся, паладин понимал, что девушка шутит, но, даже будь иначе, он был бы рад компании.

— Если ты отправишься со мной, то нам придется охотится довольно часто, — предупредил он. — Невозможно таскать с собой бесконечные запасы еды.

Конечно, он был не совсем прав. Технически это было осуществимо, но слишком накладно. Остаток пути до выхода из катакомб Фелисия рассказывала паладину, как можно организовать постоянную подачу продовольствия при помощи телепортации. Но все упиралось в запреты церкви либо в потребность в источнике колоссального запаса магической силы. Для этого понадобился бы артефакт, подобный священным кристаллам.

— Может быть, для этого они и нужны ренегатам? — предположил Крэйвел.

Выбравшись на солнце, паладин присел на одном из камней, желудок недовольно заворчал, намекая, что для текущего уровня нагрузок слишком мало еды.

День близился к вечеру. Еще было светло, но солнце уже отдалялось от точки зенита. Крэйвел призвал волшебного грифона, чтобы они могли отлететь подальше от катакомб во избежание случайной встречи с Лирэем. Фелисия немного посокрушалась над тем, что грифона не получится съесть, но зато оценила возможность летной прогулки.

Она не боялась летать, так как сама умела левитировать, поэтому для Крэйвела она оказалась вполне комфортным попутчиком. Это было редкостью, куда чаще приходилось иметь дело с людьми, которые никогда в жизни не летали, и оказавшись на грифоне, пугались, кричали, впадали в панику, а то и падали в обморок.

Выбрав безопасное место для лагеря, Крэйвел отправил грифона на охоту. Светящийся зверь, конечно, сразу бросался в глаза, местные животные, не привыкшие к таким хищникам, стали для него несложной добычей. Он с легкостью поймал парочку упитанных птичек. У Фелисии глаза округлились уже тогда, когда она увидела ужас на мордашках бедных пташек, он запечатлелся в их глазах в момент, когда грифон оборвал их жизнь.

Пока Крэйвел ощипывал и свежевал дичь, Фелисия осматривалась, прикидывая, сможет ли она раздобыть каких-нибудь плодов или яиц. Мысль о поедании яиц девушку тоже не радовала. Ведь она знала, что, в отличие от яиц фермерских птиц, эти яйца должны были стать птенчиками, она сожрет чьих-то детенышей. Изучать законы леса по книжкам оказалось проще, чем участвовать в круговороте природы.

К сожалению, ничего съестного в округе не наблюдалось. Все было неспелым. Альтернативой поеданию животного было разве что поедание травы, и Фелисия всерьез подумывала над этим, но все же манеры не позволили ей пасть настолько низко. Она была очень голодна, но все еще недостаточно.

— А есть что-то попить? — спросила она.

Крэйвел протянул ей флягу с водой, предусмотрительно запасенной в ливневке подземелья. Фелисия предложила сварить из дичи похлебку, чтобы еда хотя бы очертаниями не напоминала животное, но Крэйвел настоял на том, что воду надо экономить. До Акрефа оставались еще сутки полета, тратить ресурсы попусту не следовало.

Фелисия осмотрела долгожданный завтрак. Он выглядел ужасно. Истекающий жиром, в черном налете от огня, повторяющий формы убитого животного кусок плоти. Инстинкты жадно принюхивались, и они подсказывали, что это съедобно. Но Фелисия так привыкла к ровным, румяным кубикам или пластикам нежного мяса, а это было совсем не похоже на домашнюю еду! Рискнув отведать, она кое-как оторвала кусок мяса от… кости? Испытав приступ отвращения от осознания того, что она поедает труп, Фелисия отложила еду и выплюнула оторванный кусок. Судя по ощущениям, прожевать жилистое резиновое мясо она все равно не смогла бы. Крэйвел не стал принуждать ее есть. Он знал, что голод все равно возьмет свое рано или поздно. Он с аппетитом завтракал, и его ни что не беспокоило.

Так и не найдя в себе сил употребить в пищу труп, Фелисия прибыла в Акреф голодной. На этом их с Крэйвелом дорожки разошлись. Паладин отправился в Храм Справедливости, чтобы предоставить местному капеллану подробный отчет, а также отдохнуть по-человечески и запастись припасами в дорогу. Паладины почти никогда не сидели на одном месте, а городские храмы обеспечивали их всем необходимым для путешествий, по мере возможностей, конечно.

Фелисия же направилась в Храм Изобилия, чтобы выведать подробности плачевной ситуации в городе. Местные маги уже работали над формированием нового священного кристалла, он крошечной блестяшкой парил над постаментом и очень медленно рос. С такой крохой еще не было смысла работать над восстановлением утраченного хозяйства. Фелисия даже не заикнулась о том, чтобы ее накормили. Закрытые таверны, рюмочные и рестораны, оскудевшие рыночные развалы описывали ситуацию красноречиво.

Пока не придет помощь из соседних городов, Акрефу придется жить на строгом пайке. Какие-то умники расплодили столько нелепых домыслов и прогнозов, что это посеяло панику. У людей было довольно поверхностное представление о запасах провизии в соседних городах, да и факт того, что другие Храмы Изобилия тоже были ограблены, добавил масла в огонь.

Люди подумали, что через месяц-другой им станет совсем нечего есть и начали метаться. Кое-кто даже уходил из города. Фелисия видела у ворот паникеров, запрягающих телеги. Они пытались и других убедить, что ситуация хуже, чем кажется. Кто-то прислушивался, кто-то крутил пальцем у виска.

Фелисия провела в городе одну единственную ночь. За эту ночь, она чуть с ума не сошла от голода. Она уже жалела, что не поела тогда вместе с Крэйвелом. На следующий же день мозг рисовал ей красочные картины смерти от истощения, и она невольно вспоминала кошмар, подсмотренный у паладина. «Голод может быть таким?» — с ужасом думала она. Ее тоже ждут вот эти незабываемые ощущения, если она не раздобудет себе поесть? Эта мысль пугала ее.

Волшебница провела эту ночь на постоялом дворе. Обычно за скромную плату там кормили, но не в этот раз. Фелисия получила комнату в обмен на бесплатный ремонт кое-какой утвари, но ни за какие чудеса она не могла купить себе еды.

Поднявшись с кровати, Фелисия ощутила сильное головокружение и едва не упала. Пришлось потратить некоторое время, чтобы заставить свое тело работать, оно решило устроить забастовку, и планировало оставаться в лежачем положении до тех пор, пока его не покормят. Будь Фелисия дома, может быть, это бы и сработало, но не здесь.

Девушка отправилась в Храм Справедливости, оттуда она могла отправить весть родным, о том, что жива здорова, а также она планировала встретиться там с Крэйвелом. Она переживала, что тот мог уйти без нее. Ради ее же блага, так сказать. Это был единственный человек в Акрефе, которого она знала, и была уверена, что на него можно положиться. Ей было, откровенно говоря, страшно оказаться в столь скверной ситуации в одиночестве.

В храме сказали, что паладин на рынке, закупается. На самом деле Крэйвелу было особо нечего запасать. У него уже было почти все необходимое. Он искал ремесленника, способного сделать шарнир для браслета, который спасал его от безумия. Сто лет он мучился от этой проблемы, и какая-то случайная пленница решила ее в кратчайшие сроки столь простым способом, Крэйвел испытывал легкую досаду оттого, что сам не придумал что-то подобное.

Паладин сидел около ремесленной лавки под навесом и наблюдал за тем, как мастер работает над браслетом. Из дома ремесленника выбежал мальчик, он узнал Крэйвела.

— О, я вас помню, сэр! — восторженно воскликнул он.

Ребенок нахмурился в мучительной попытке вспомнить его имя. Паладин улыбнулся.

— Крэйвел, — представился он. — Можно просто Крэй. Я тебя тоже помню, Джесси.

Мальчик просиял от счастья. Крэйвелу было немного грустно видеть впалые от худобы щечки мальчишки, которые паладин помнил круглыми и румяными. Однако энергии у Джесси, похоже, нисколько не убавилось. Он прыгал и носился вокруг паладина, размахивал новеньким деревянным мечом.

— А ренегата так и не поймали? — спросил мальчик, когда радость поутихла.

Крэйвел с досадой помотал головой. «Как же так?» — нарисовалось на лице мальчика, который все еще был убежден в том, что добро всегда побеждает зло.

— Не переживай. Будет трудно, но вы справитесь, — приободрил его Крэйвел и похлопал по плечу, словно сослуживца.

Тот пошатнулся, но зато снова засветился от восторга и гордости. Мастер, он же отец Джессвела, закончил работу над браслетом и передал его паладину. Крэйвел застегнул его прямо поверх латной перчатки, убедился, что все отлично держится и расплатился с ремесленником. Когда-то такой щедрой оплате за столь простую работу семья очень обрадовалась, особенно ребенок, ведь можно было купить вкусного сверх того, что распределял храм. Но в этот раз деньги уйдут на всякие скучные вещи вроде ремонта или обновления ремесленных инструментов.

Когда Крэйвел направился обратно в Храм Справедливости, он увидел Фелисию. Волшебница наблюдала всю сцену с Джессвелом, стоя чуть поодаль и не решаясь прервать идиллию. Она почувствовала, как затрепетало сердце, и это заставило ее зардеться. Отголоски трепета блестели в ее глазах, когда их взгляды встретились. Крэйвел ответил лишь чуть грустной улыбкой.

— Как дела? — буднично спросил он, Фелисия демонстративно приложила руку к желудку. — Ты определилась? — спросил паладин.

— Да, я с тобой, — ответила волшебница.

— Я уже готов к отправлению, так что…

— Я тоже, — Фелисия растерянно развела руками, демонстрируя, что ей нечего собирать.

Крэйвела это вполне устраивало. Магия Фелисии и была ее припасами.

Сначала они еще разок завернули в храм, чтобы отметиться о своем уходе. Вписав их имена в храмовый журнал, Крэйвел обрисовал волшебнице приблизительный план действий. Сейчас им предстояло снова вернуться к Лирэю и притвориться, что и Крэйвел, и Фелисия все-таки приняли решение поразмыслить над перспективой отказаться от света Сельи.

Вингрис пожелал избавиться от Фринроста — опасного ренегата, который может доставить личу массу проблем в будущем. Крэйвел хотел бы отправиться в этот рисковый поход вместе с Лирэем, так как он лучше знает братьев-ренегатов, а также Крэйвел хотел бы обсудить возможность преступления клятвы более подробно. Такой была легенда.

Чтобы разорвать клятву, связывающую паладина с богиней, требовалась некая манифестация. В случае с Лирэем это было наложение проклятья на один из монастырей Сельи. А в случае с Фринростом и Солигостом — убийство кого-то из прислужников богини, к числу таковых относились паладины и жрецы, а также представители клятвенных родов и выходцы из магических академий. Крэйвел не планировал нарушать клятву, но он по крайней мере мог сделать вид, обсуждая этот вопрос с Лирэем. Крэйвел догадывался, что Лирэй рано или поздно поймет, что его обманули, но на полпути к цели он уже не отступится, так что долго изображать маскарад не придется. Главными задачми Крэйвел определил следующие действия: ему нужно было вытащить Лирэя из-за пазухи лича, затем рассмотреть ренегата под лупой на предмет его пользы для Селиреста и сопутствующих рисков, по возможности привести к покаянию. е Если они, конечно, переживут стычку с братьями-ренегатами.

Все эти планы обсуждались в процессе очередной попытки поесть. В этот раз волшебница настояла на том, чтобы это был суп, так что они потратили время на поиски источника воды. Им оказался родник у подножия скал. До Катакомб Вингриса оставалось полдня пути, они бы даже успели долететь до темноты. Но Крэйвел решил пощадить Фелисию, ее уже трясло от голода.

В этот раз волшебница не демонстрировала никаких переживаний по поводу убийства бедных зверушек. Она выхлебала свою порцию супа едва дождавшись, когда тот чуть остынет. Крэйвел периодически улыбался, наблюдая за столь бестактным поведением со стороны девушки, с детства воспитанной в рамках строгого этикета. Фелисия и сама не подозревала, что может быть такой. Удивление, часто появляющееся на ее лице, веселило Крэйвела. Но он ни в коем случае не пытался пристыдить ее, ему просто было интересно наблюдать за тем, как она открывает для себя новое.

Решив продолжить путь уже утром, они проболтали до самой ночи, а потом уснули. В ходе разговора Фелисия призналась Крэйвелу, что подсмотрела его кошмар в катакомбах. Крэйвел не пожелал вдаваться в подробности увиденного ею. Тогда волшебница сменила курс разговора на свое прошлое. Она рассказала, что, обучаясь в академии магии, мечтала создать заклинание, которое позволит рисовать картины из снов. Поэтому она и научилась смотреть чужие сны. Она пыталась воссоздавать картины по образам, которые люди видели во снах, однако, это оказалось гораздо труднее, чем она думала. Но что куда более важно, довольно бесполезно. Мечты ее юности разбились о суровый быт, в котором картинки из снов были никому не нужны, и ей пришлось податься в куда более востребованные области магии. После академии она некоторое время работала помощницей алхимика, ну а потом ее похитил Лирэй.

Лирэй встретил их у входа в катакомбы на следующий день. еПриветствие оказалось довольн о напряженным.

— Похоже Вингрис тебе уже обо всем рассказал, — заметил Крэйвел.

— Здравствуй, — с легким укором ответил Лирэй, напоминая паладину о манерах.

Крэйвел отвесил шутливый поклон. Фелисии показалось, что эти двое сейчас снова сцепятся. Но обошлось.

— Капризный дед отказался телепортировать нас, так что придется идти своим ходом, — сказал Лирэй.

Крэйвел поразился тому, как ренегат обозвал лича, его брови приподнялись вверх. Лирэй не стал объясняться и достал из-за пояса сверток. Это заставило Крэйвела насторожиться, но свертком оказался не магический свиток, а карта. Хорошая карта, четкая и точная, но устаревшая, похоже, это была карта Вингриса, начерченная много-много лет назад. Но главное, что на ней было отмечено место, куда им предстояло отправиться.

Это были руины очень древней крепости, построенной еще до воцарения Сельи. Когда-то грандиозный комплекс, служивший домом для какого-то темного мага. Но время оставило от развалин разве что несколько стен да парапетов на поверхности и обширное подземелье. Руины находились не на территории Селиреста, а в местности, именуемой Тундрой.

Холодное, неприветливое, почти безжизненное место, куда некогда бежали почти все темные маги и просто недовольные приходом Сельи. Богиня выгнала их туда. Большинство темных магов погибли не от руки Сельи лично, а от мертвенных объятий Тундры, они умирали от голода, от холода или в усобицах друг с другом за скудные ресурсы. За это многие из них и возненавидели Селью.

Кое-кто из темных магов смог совладать с суровой местностью нового дома. Там цвели причудливые города некромантов, чернокнижников и прочих волшебников, чьи искусства в Селиресте не допускались. Вот только паладинам новой богини в Тундре никто руку не пожмет и ночлег не предложит. Для Крэйвела Тундра была очень опасным местом. Если Фелисию и Лирэя там ждет лишь бескрайняя пустошь и риск попасть в рабство к какому-нибудь темному магу, то Крэйвела там ждет чистая ненависть.

Благо сами руины, до которых им предстояло добраться, были не слишком глубоко в Тундре, а относительно близко к границе Селиреста. Они подписаны на карте, как Ифельцио. Скорее всего это имя мага, который жил там когда-то. Или жил до сих пор?

Все трое таращились в карту несколько минут. Крэйвел хмурился, продумывая, как им пробраться туда с минимальными рисками. Запреты запретами, конечно, но вот телепорт им сейчас не помешал бы. Паладин понимал, почему Вингрис отказался, он хотел, чтобы Лирэй прогулялся. Вот только это накладывало определенного рода неудобства для их компании. Лирэй был ренегатом. Следовательно, заходить в города им никак нельзя и попадаться коллегам-паладинам— тоже. Лирэя немедленно попытаются убить или сдать в ближайший храм, и там его тоже убьют, потому что покаяться Лирэя сейчас было невозможно заставить.

Больше всего восторга карта вызвала у Фелисии. Она осознавала, какое сокровище попало ей в руки. Сама по себе карта стоила целое состояние. Будто карта сокровищ, на которой отмечены все клады, которые закапывали в течении тысячи лет на территории Селиреста и Тундры! Любой волшебник продал бы душу демону за возможность обладать ей. Каждое брошенное жилище чернокнижника было настоящим кладезем знаний для мага и целым складом артефактов, а их на этой карте отмечено множество. Да, некоторые из них уже разграблены, но явно не все.

Увидев почти безумное выражение лица Фелисии, Лирей скривил высокомерную гримасу и выдернул карту у нее из рук.

— А тебе это нельзя, тебя инквизиция сожжет, — сказал он волшебнице.

И он был прав. Любой, у кого будет найдена такая карта, окажется немедленно схвачен инквизицией, допрошен и скорее всего казнен, как настоящий еретик — на костре. Такая жестокость была продиктована рьяной неприязнью к темным магам, которые до прихода Сельи держали в рабстве практически весь мир. Даже могущества богини не хватило, чтобы уничтожить их всех, она лишь значительно ослабила их объединенные силы и изгнала в Тундру, где их ряды так же поредели. Но жители Селиреста так сильно боялись возвращения к ужасному прошлому под гнетом темных магов, что были готовы растерзать на кусочки любого, кто был уличен в запрещенных искусствах, даже без вмешательства инквизиции.

Лирэй демонстративно спрятал карту обратно за пояс — ему было можно. Он издевательски смотрел на волшебницу. Он знал, что Фелисия с Крэйвелом еще не приняли окончательного решения по поводу того, будут они отрекаться от своей богини или нет. И ему было приятно продемонстрировать неудобства, которые накладывала на них верность богине, и преимущества, которые давало отречение. Никаких табу, никаких запретов, лич в числе друзей и древние карты в распоряжении. Казалось Лирэй вот-вот высунет язык и начнет дразнить волшебницу. Та снова презрительно скривилась, глядя на него.

— Фринрост, товарищи, нам нужно найти и убить Фринроста, — напомнил Крэйвел, утомившись от наблюдения за их распрями.

В Ифельцио Вингрис их направил потому, что именно туда Солигост попросил его телепортировать. Никто не мог гарантировать, что это именно то место, где следовало искать братьев, но как минимум это было отправной точкой. По приблизительным расчетам и с учетом возможности призывать летающее ездовое животное, но за вычетом невозможности посещать города, в пути им предстояло провести месяца полтора и только при условии, что все пройдет гладко. Как выяснилось, ездового зверя мог призывать только Крэйвел, так что им придется делать привалы в те моменты, когда он будет спать. Несмотря на риск впасть в безумие, Крэйвел планировал спать редко.

Выбор снова пал на парящего ската. Его широкая спина вполне могла уместить на себе троих ездоков. Они придерживались дикой местности и избегали дорог и крупных рек, чтобы не попасться какому-нибудь патрулю, экспедиции или просто лишним свидетелям. Фелисия и Лирэй часто препирались, и это порядком надоедало Крэйвелу. Но он не вмешивался в их распри, надеясь, что проявленное снисхождение поможет ему вразумить Лирэя в будущем. Фелисия была менее сдержана, она уже настрадалась от этого нытика. Скат летел быстро, ветер развевал волосы, но даже при таком темпе путь был неблизкий. Фелисия ужасалась мысли, что ей придется терпеть этого зануду так долго.

Лирэй от скуки постоянно донимал то волшебницу, то Крэйвела. Фелисии он рассказывал, какая она глупая и наивная, раз верит в сказки, которые рассказывала церковь Сельи, называл богиню паразиткой, а Фелисию ее цепной псиной. А Крэйвела пытался вывести в состояние бреда, напоминая про Ронхель и вопрошая, как же он мог простить Селье такое?

Фелисия и Крэйвел пробовали обсуждать другие вещи, тактично уходить от неудобных тем, но нет — Лирэю нужно было поговорить именно об этом, он постоянно переводил разговор обратно в это нездоровое русло. На первом же привале Фелисия плакалась Крэйвелу, что не вынесет больше, и зарежет Лирэя во сне.

Но Лирэй не доверял своим спутникам, так что воздержался от сна по ночам. Он подремал прямо на скате накануне привала, так что чувствовал себя относительно бодро. Крэйвел же валился с ног. Он не спал три дня и у него уже начинались галлюцинации, они были еще легкими и ненавязчивыми, но это уже был сигнал к тому, чтобы прервать свой пост бдения.

Оставив Лирэя дежурить, Крэйвел и Фелисия стали укладываться спать. Фелисии было очень неуютно оттого, что их сон будет стеречь ренегат, у которого зуб на нее. Крэйвелу же, кажется, было все равно. Если он умрет во сне, его это вполне устроит, за Фелисию будет обидно, конечно. Но сейчас паладин мог думать только о сне. Дорога, да еще и в такой компании, выматывала его сильнее любых битв.

На следующий день мучение продолжилось. Крэйвел понимал, что Лирэю просто скучно, да и накопившийся за сотню лет яд нужно куда-то девать. У Фелисии была кое-какая отдушина, она периодически занималась своими магическими изысканиями. А вот Крэйвел изнывал от безделья всю дорогу.

Крэйвел несколько раз предлагал Лирэю тренировочный спарринг, прямо на спине волшебного ската, но тот отказывался, явно не доверяя Крэйвелу. Ему казалось, что тот хочет намерено причинить ему боль или унизить, он ожидал этого от всех, кто его окружал. Особенно от Фелисии, от ее вечно презрительного взгляда его тошнило. Он видел в ней избалованную жизнью снобку, для которой и он, и Крэйвел — букашки, выполняющие грязную работу.

Лирэй был уверен, что если они с Крэйвелом затеют тренировочный поединок, то его смоет волной презрения, исходящей от Фелисии. По его мнению, ей бы доставляло удовольствие наблюдать, превосходство своего ненаглядного спасителя над ним. Несмотря на то, что Фелисия куда чаще обращала внимание на Крэйвела, Лирэй никак не мог отделаться от ощущения ее презрительного взгляда, он словно прилип к нему.

Следующие три дня полета дались Крэйвелу тяжелее. Само присутствие Лирэя давило на него, а его издевки делали еще хуже, накопилась усталость и скука. Последний день перед привалом он провел, уткнувшись носом в браслет. Лирэя это удивляло.

— Крэй, что ты делаешь? — спросил он, наконец-то ему выпала возможность удовлетворить свое любопытство.

— Пытаюсь не свихнуться тут с вами, — прорычал паладин в ответ.

— Я зачаровала этот браслет, теперь он приятно пахнет, это помогает Крэю удержать связь с реальностью, — пояснила Фелисия.

— Я не тебя спрашивал, — грубо ответил Лирэй.

Они снова сцепились в словесной перепалке. Крэйвел поднял голову, собираясь рявкнуть на них, но в очередной раз уткнулся носом в лицо преследовавшего его висельника. Грязно выругавшись, он отпрянул назад и чуть не слетел со ската. Фелисия и Лирэй прервали свою ругань, чтобы удержать его. Крэйвела не особенно беспокоило то, насколько близко он только что был к смерти, его взгляд приковало видение.

— Да оставь ты меня уже в покое! — вскричал он, обозленный на призрака, который за сто лет уже опостылел ему.

Его спутники переглянулись и хорошенько встряхнули паладина, после чего потребовали сделать остановку. До наступления темноты оставалось еще много времени, но продолжать полет было опасно. Крэйвел мучился от галлюцинаций. Фелисия пыталась помочь ему, создавая приятные иллюзии вокруг, а Лирэй кашеварил.

К употреблению в пищу диких животных Фелисия уже привыкла, так что совершенно спокойно воспринимала охоту и мясо дичи. Если удавалось раздобыть чего-то еще, что могло разнообразить их рацион, они этим с радостью пользовались. Сейчас им хватало еды, но оба паладина предупреждали волшебницу о том, что ситуация в корне изменится, когда они пересекут границу Тундры. С их слов, там не было вообще ничего, кроме льда и камней. Фелисия и так отощала, как хворостина, ей было страшно себе представить, куда ж еще хуже!

Фелисия и Лирэй ужинали, наблюдая за тем, как Крэйвел мечется по лагерю, пытаясь найти местечко поспокойнее. У него не было аппетита, несмотря на то что они очень мало ели в пути. Немного мясных заготовок в дорогу и все, следующий паек только через три дня.

— Может быть, нам следует сбавить темп? Куда мы так торопимся? — предложила Фелисия.

Лирэй пожал плечами. Он понятия не имел. Спешка была идеей самого Крэйвела. Тот никогда себя не щадил, не сделал исключения и в этот раз. Лирэй не видел смысла в такой самоотверженности.

— А что ему мерещится? — спросил он у волшебницы. — От кого он бегает?

— Ему мерещится висельник, который болтался с ним по соседству в темнице Ронхеля, — ответила та.

Лирэй потрясенно вскинул брови, кажется, он понял что-то. Это осознание заставило его устыдиться. Волшебница не могла поверить своим глазам. Может быть, Лирэй даже извинился бы перед Крэйвелом за свое поведение, но только не в присутствии Фелисии. Впрочем, это была лишь минутная слабость, когда Фелисия попросила Лирэя рассказать, что он об этом знает, тот снова превратился в язву.

Только утром Крэйвел смог поесть нормально. Он выглядел истощенным и разбитым. Он не понимал почему, но ему становилось хуже. Может быть, цель их путешествия так давила на него. Станет ли ему легче, когда они разберутся с братьями-ренегатами? Кто знает? Утром он потратил немного времени на молитву и просил Селью, чтобы предстоящий бой стал для него последним. Хотя он и знал, что это зависит вовсе не от ее милости.

Фелисия наблюдала за тем, как паладин стоит на коленях, поодаль от лагеря, сложив руки на мече перед собой, в рассветных лучах Крэйвел показался ей особенно красивым. Залюбовавшись, она забыла, что где-то поблизости шастает Лирэй, всегда готовый испортить момент. От его цепкого взгляда не ускользнуло то, как сияют глаза волшебницы.

— Напрасно слюни пускаешь, — фыркнул он, — у тебя ни шанса.

Фелисия перевела недовольный взгляд на Лирэя.

— Это почему же? — несколько возмущенно спросила она.

Девушкой она была красивой, благородной, талантливой, она точно знала, что могла рассчитывать на внимание хоть самого принца Селиреста. Паладинам вовсе не было запрещено заключать браки и плодить детей, просто это редко осуществлялось из-за специфики их профессии. Если и была у паладина жена, то жила она, почти как вдова. Гораздо чаще паладины позволяли себе непринужденные романы, которые не приводили ни к чему серьезному, это так же не было запрещено. При желании тайком можно было даже заглянуть в бордель. Но это хоть и не было табу, в обществе остро осуждалось. Деньги на походные нужды выдавались паладинам церковью и растраты на такие непотребства считались неприемлемыми.

Лирэй все-таки удосужился объяснить:

— Помнишь, ты спрашивала про висельника вечером? Так вот, это дружок его. Они как познакомились еще до Ронхеля, так и были не разлей вода до самого конца. Понимаешь, о чем я?

Фелисия догадалась, что имеет в виду ренегат. Сердце у нее сжалось от осознания. Когда она подсматривала сон Крэйвела, она не смогла распознать эту боль, эту душераздирающую скорбь, которая не давала вздохнуть. Еще одна деталь в этом ужасном пазле встала на свое место. И сейчас, когда чувства девушки окончательно созрели, ей было еще больнее за него.

Лирэй, наблюдая за тем, как Фелисия переживала, к своему удивлению, не испытал никакого злорадства. Но все же осталась обида. Почему Крэйвелу доставалось ее сочувствие, а ему только презрение? Потому что Лирэй не мучился от галлюцинаций? Или потому что он похитил волшебницу, а Крэйвел спас? Можно было бы спросить непосредственно Фелисию, но Лирэй не решился.

После молитвы Крэйвел выглядел несколько свежее. Но все же его спутники завели разговор о том, чтобы сбавить темп их передвижения. Им все-таки еще предстояло сражаться с братьями, а не просто добраться до них. Крэйвела пришлось уговаривать. Он хотел как можно скорее покончить с этим делом, каким бы ни был итог, пусть даже он будет полным провалом. А провал означал смерть. Такую долгожданную.

Прочитав в его уклончивых формулировках эту тягу, Фелисия напомнила, что Крэйвел тут не один, и смерть одного из членов отряда могла повлечь за собой смерть всех остальных. Паладину пришлось прислушаться к ее словам. Он действительно давненько не путешествовал в компании и привык пренебрегать осторожностью. В этот раз это было непозволительно.

Лирэй так же был решительно настроен выполнить поручение Вингриса в лучшем виде, и суицидальный настрой Крэйвела его совершенно не радовал. Без его помощи они не справятся. Лирэй очень хотел вернуться к личу с победой. Наконец-то ему выдалась возможность сделать что-то для своего благодетеля, а то все это время он только получал, предложить взамен ему было нечего. Он был благодарен Вингрису, но чувствовал себя бесполезным, и это угнетало.

Дальнейший путь проходил медленнее, но зато спокойнее. Лирэй и Фелисия меньше грызлись друг с другом. Крэйвел держал под контролем свое безумие. К ним пришло осознание того, насколько сейчас для них важно единство. Из-за компании Лирэя они едва ли могли рассчитывать на подмогу со стороны других воинов или магов Селиреста, вступить в битву им предстоит только втроем. Для паладинов действовать столь малыми группами было не в новинку, а вот Фелисия порядком нервничала. Судя по разговорам между Крэйвелом и Лирэем, им предстоял очень тяжелый бой.

Фелисия даже предлагала Крэйвелу избавиться от Лирэя, просто бросить его где-нибудь, но паладин ответил категорическим отказом. Вся эта затея в его глазах была именно ради Лирэя. Какой бы занозой в заднице он ни был, он станет занозой еще большей, если они не вправят ему мозги. В случае с Фринростом этот план был благополучно провален, и теперь весь Селирест расхлебывал последствия. Миру не нужен еще один Фринрост.

Узнав это, Фелисия ечуть смягчилась в отношении Лирэя, их вечное противостояние стало приобретать все больше оттенков игры и растеряло прежнюю агрессию. Крэйвел этому несказанно радовался. Установив друг между другом доверие, все трое смогли наконец-то вздохнуть спокойно и путешествовать в комфорте.

Крэйвелу удалось уговорить Лирэя на спарринг. Они сражались прямо на скате, стремясь сбросить друг друга, а Фелисия левитацией ловила проигравшего. И наконец-то сбылась мечта Лирэя, Фелисия согласилась его лечить. Вообще-то Крэйвел тоже мог лечить раны Лирэя, но тому было неприятно прибегать к магии Сельи.

Волшебница была порядком удивлена тем, насколько беспощадными оказались эти поединки, несмотря на то что являлись тренировочными. Двое паладинов нисколько не стеснялись наносить друг другу довольно тяжелые травмы, за которые на каком-нибудь турнире могли и дисквалифицировать. Это было последствием ронхельского воспитания. На тренировочных спаррингах в этом монастыре послушники бились до тех пор, пока один их бойцов не падал без сознания.

Лирэй всегда был плох в этом. Он боялся. Боялся проигрышей, боялся боли, боялся травм, боялся лазарета. Если для Крэйвела его персональным адом стала темница Ронхеля, то для Лирэя им стало ристалище. Сейчас, когда рядом по крайней мере была целительница, не страдающая садистскими наклонностями, он чувствовал себя несколько увереннее, но все же его нервозность была очевидной. Он часто использовал щит и полагался в бою больше на него. А вот Крэйвел щит вообще не носил, ему было трудно уследить за обеими руками сразу, поэтому он использовал только одноручный меч.

Фелисия была посредственным целителем, ей не хватало знаний о человеческом теле, но она с большим интересом училась на ходу. Крэйвел и Лирэй не позволяли себе ломать друг другу кости, потому что даже у самых хороших целителей уйдет масса времени на восстановление костей. Но вот ушибы и гематомы давались Фелисии легко, с колотыми и резаными ранами она тоже справлялась, пусть и не без труда.

На границе между Селирестом и Тундрой решили сделать остановку. И набраться решимости, прежде чем идти дальше. Их лагерь на пожухлой опушке леса открывал вид на бескрайние просторы Тундры. Как и говорили Фелисии паладины, там не было вообще ничего, ни кустика, ни деревца, ни зверя, ни птицы, ни травинки, даже лишайники и те не виднелись, только камень и лед. Здесь все еще стояла ранняя весна, на местных деревьях только появились почки, местами лежал снег.

Фелисия осматривала эту пустошь и понимала, что ей страшно идти дальше. Тундра была землями темных магов, там творились страшные вещи. По крайней мере, со слов инквизиторов, жрецов и менестрелей. Да и то, что паладины рассказывали о клятвопреступниках, с которыми им предстояло сражаться, не вселяло уверенности в победе. Фелисия сомневалась, стоит ли ей идти дальше. Она понимала, что уже подписалась на эту авантюру, поворачивать назад попросту подло, но на кону стояла ее жизнь.

Она огласила свои сомнения. Крэйвел отнесся к ним с пониманием и даже поддерживал волшебницу в ее желании покинуть их скромный отряд. Она не являлась боевым магом, пользы от нее было не много, она присоединилась к нему просто из интереса. Рисковать жизнью волшебницы Крэйвел считал неуместным. Лирэй же напротив рьяно протестовал против ее ухода, он рассчитывал на ее помощь, в частности на лечение. Когда волшебница заикнулась, что подумывает уйти, он воспринял это, как предательство. По отношению к Лирэю Фелисия испытывала только безразличие, но она очень переживала за Крэйвела, его миссия была тяжела, а Лирэй такой себе помощник.

Фелисия дала себе срок до утра, чтобы определиться, а пока она бродила по каменистой местности и осматривалась. Она словно пыталась мысленно подружиться с Тундрой и привыкнуть к ней, чтобы меньше бояться. Ее любопытство вскоре открыло путникам кое-что интересное. Фелисия позвала Крэйвела и Лирея взглянуть. Голос девушки звучал крайне взволнованно.

Паладины подошли поближе. На небольшом участке, где камни были раскурочены и вздыблены, среди природного мусора виднелись ошметки лат и одежды, а также человеческие останки, в основном кости. Кровь уже давно смыла непогода, побоищу было, по приблизительной оценке, пара-тройка месяцев, это произошло еще зимой. Эти ошметки концентрировались в одном месте и продолговатой дорожкой тянулись как раз в том направлении, в котором им всем предстояло направиться — к Ифельцио.

Это внесло некоторое напряжение в настрой. Занявшись более подробным осмотром следов побоища, паладины заключили, что здесь пал смертью храбрых отряд паладинов. Установить численность отряда было затруднительно. Количества перчаток, сапог и шлемов не совпадали, оружие тоже пребывало в полном беспорядке. Останки тел оставляли больше вопросов, чем ответов. Бойцов могло быть хоть пять, хоть двадцать. Обрывки лат и плащей выглядели так, будто на отряд напал какой-то огромный зверь, и он рвал металл, словно тряпки. Среди прочего хлама Крэйвел нашел эмблему одного из паладинов. Это старый знакомый Крэйвела, тоже ронхелец. Тарих Оллед Нершер — было красиво выгравировано на восьмиугольном металлическом значке.

Крэйвел показал Лирэю эмблему. Паладины обменялись понимающими взглядами. Фелисия предпочла тактично промолчать и не тревожить их лишними расспросами. Она пошла дальше осматривать побоище, а ее спутники предались своим мрачным воспоминаниям, сохраняя гробовое молчание.

Крэйвел помнил, как после спасения из Ронхеля, он слонялся по отчему дому в растерянности. Он не имел никакого другого предназначения в жизни, кроме как отправиться в монастырь и дать клятву Селье. А теперь он просто не знал куда податься. Он сидел без дела и неприкаянно блуждал из одной комнаты в другую, а за ним по пятам то и дело следовал призрак висельника. Он никогда не видел лица покойного друга в почти полном мраке темницы, но неведенье уродовало его воображаемый образ еще сильнее.

Родня так же была не рада возвращению Крэйвела домой. Они не рассчитывали на это. Бесполезный иждивенец в лице свихнувшегося сына, ставший поводом для сплетен и наговоров. Дом перестал быть домом для Крэйвела, семья — семьей. Он осиротел без родни, без богов и без дома. С одного круга ада попал прямиком на следующий, вмешательство инквизиции в ронхельский инцидент не стало для него спасением.

Из этого затяжного кошмара его вытащил Тарих, он пришел однажды к нему погостить, поговорить, излить душу, выслушать Крэйвела, обсудить дальнейшие планы на жизнь. Тарих поведал, что хочет предпринять повторную попытку завершить обучение в монастыре. Уже не в Ронхеле, конечно. Однако он поговорил с настоятелем Нершера, монастыря в другом городе, и тот согласился принять их на обучение, несмотря на неподходящий возраст и психологические травмы. Настоятель искренне считал благим делом дать несостоявшимся паладинам второй шанс.

Тариху было неловко об этом говорить, он чувствовал себя идиотом. На фоне общего осуждения, обрушившегося на церковь после Ронхельской Трагедии, принимать такое решение казалось глупым. Кто-то даже считал, что ронхельцам очень повезло, ведь их освободили от участи стать паладинами, они могли жить дальше своей жизнью, а не той, которую завещали им предки, заключив клятву с богиней.

Но Крэйвел поддержал приятеля. Что-то пошло не так, что-то сломалось и нуждалось в исправлении. Они оба испытывали это ощущение и желание вмешаться, они оба видели далеко идущие последствия трагедии, в эпицентре которой оказались. Видимо, стать паладинами было их призванием, хоть с родовой клятвой, хоть без нее.

Лирэю эти детали были неведомы, он знал лишь, что Тарих и Крэйвел были друзьями. В Ронхеле они особо не общались, но крепко сдружились в Нершере. Лирэй мог разве что посочувствовать этой утрате, Тарих был славным парнем.

— Когда же уже придет мой черед? — высказал Крэйвел вопрос в пустоту.

— Завязывай со своим самоубийственным настроем, — ответил Лирэй. — Я не справлюсь один.

Крэйвел кивнул, но ничего не ответил. Лирэю ситуация совсем не нравилась. Ему начинало казаться, что его сюда привели на убой. Фелисия вот-вот слиняет, а Крэйвел вместо того, чтобы сражаться, просто убьется об братьев-ренегатов и оставит Лирэя один на один с непосильной миссией.

В таком вот угрюмом расположении духа они все вернулись к костру. Среди останков ничего интересного больше не нашлось. Но им удалось сделать несколько выводов: это не было работой местных темных магов — при остром дефиците ресурсов, с которым те сталкивались на протяжении всей жизни, бросить столько металлолома посреди пустоши было непозволительной расточительностью. Судя по следам на латах, это было какое-то огромное чудовище. Побоище произошло еще зимой, но сведений о смерти Тариха Крэйвел не получал, он бы не пропустил такое событие, а значит не нашлось ни одного выжившего, кто добрался бы до храма и донес эту печальную весть, чтобы зафиксировать имена погибших в некрологе.

Фелисия все еще была в нерешительности: остаться или дать старым знакомым самостоятельно разобраться между собой. Часть ее хотела убедиться в том, что враг страшен и непобедим, чтобы с чистой совестью ретироваться. Но другая ее часть ужасалась от мысли, что Крэйвел не отступится от миссии, даже если останется один. Вкус приключения уже давно перестал приносить ей радость, сама дорога сюда показалась ей более чем достаточным развлечением, ей хотелось домой, в комфорт, в сытость и уют. Но она не хотела бросать Крэйвела. Она уже осознала, что влюбилась, но не видела в этом достаточной причины, чтобы разделить с ним смерть.

Обсуждения того, что же произошло на поле боя, не утихали до глубокой ночи. Им предстояло идти прямо по тому следу, который оставил после себя неизвестный монстр. Возможно, это было ручное чудовище братьев-ренегатов, возможно просто обитатель Ифельцио, облюбовавший эти руины, может быть, вышедшая из-под контроля химера или одержимый маг.

Лирэй обмолвился, что Вингрис считал Солигоста и Фринроста одержимыми. Лич предостерегал от этой участи Лирэя. Обычно одержимость ассоциировалась только с магами. Причем именно с темными. Представления Фелисии об этом явлении были таковы: какой-то чернокнижник решил заключить сделку с демоном из эфира, а тот оказался сильнее, чем предполагал маг и захватил контроль над его телом. Одержимые вели себя по-разному, но превращение в агрессивного монстра не было редким вариантом.

Паладины пояснили волшебнице некоторые детали, которые она ранее не знала. Демоны не рождались в эфире, они рождались в мирах материальных. Любая достаточно развитая душа могла стать плодородной почвой для их зарождения. Они рождались из наиболее сильных стремлений и идей. Кому-то удавалось совладать со своими внутренними демонами, кто-то сходил от их присутствия с ума. Ну а кто-то мог научиться ими пользоваться, вступать с ними в союз, а порой и вовсе выпускать в мир или в эфир. Чаще всего демон просто умирал вместе с носителем, но бывало и такое, что демон мог полностью захватить контроль над телом и жизнью несчастного, мог сбежать или поселиться в каком-то предмете, без какого-либо материального якоря демон обойтись не мог, его уносило потоками эфира. Последствия всех этих явлений, связанных с одержимостью, не редко становились работенкой для паладинов.

Крэйвел знал Солигоста и Фринроста с тех времен, когда ни о какой одержимости еще речи не шло, но он предполагал, что дело может этим закончится. Он пожурил Лирэя за то, что тот сразу не сказал об опасениях Вингриса. Им следовало бы расспросить лича о том, насколько далеко зашла одержимость. Это мог быть просто шепот в голове, а могла быть полная трансформация. Крэйвел занервничал, предположив, что чудовищем, убившим целый отряд паладинов, мог оказаться кто-то из их противников, а может быть и оба сразу. Но по крайней мере, теперь не будет для них сюрприза, спасибо и на этом.

— Довольно опасная ситуация, — заявил Крэйвел так, будто ранее она не была таковой, — видимо наши предшественники, — он махнул рукой в сторону побоища, — так же были не осведомлены об изменениях, которые претерпели братья-ренегаты. План меняется, товарищи. Первостепенной нашей задачей сейчас будет разведка. Надо выяснить, что стало с братьями, какую угрозу они сейчас представляют, и чего от них ждать в бою. Если выживем все — хорошо. Но план-минимум, чтобы до ближайшего храма живым добрался хотя бы один из нас.

Фелисия решительно кивнула, демонстрируя свою готовность поучаствовать в рисковом предприятии. Лирэй вздохнул с облегчением, но все же относился он к затее скептически. Было бы тут кому выживать, их всего-то трое. В отличие от Крэйвела, умирать Лирэю совсем не хотелось, он считал, что так и не успел пожить.

Утром настрой маленького отряда нисколько не улучшился. Они летели к своей цели, преисполненные мрачной и даже несколько отчаянной решимости. Однако за два дня скучного полета по монотонным просторам Тундры улетучился, и приобрел оттенки фатализма, все трое были готовы принять любой исход, лишь бы уже покончить. Тревога вернулась, когда на горизонте стали видны очертания Ифельцио.

Они сделали последний привал, чтобы выспаться. Отряд сделал скромные запасы еды, когда в последний раз были в лесу. Осталась последняя порция, отложенная на завтрак. Она так и искушала съесть все сейчас, но осознание важности завтрашнего дня останавливало.

Фелисия и Крэйвел спали. Они не могли себе позволить третий день без сна. Лирэй остался на страже. Он нервничал и всю ночь тревожно вглядывался в очертания руин, освещенных лунным светом. Огонь или магический свет был сейчас недопустим. Издалека виднелись лишь обломки стен с резными парапетами. Вот и все, что осталось от некогда колоссального сооружения, оно обвалилось вовнутрь, а вокруг раскинулась площадь, выложенная брусчаткой, кое-где из-под земли, словно деревья пробивались обломки колонн. Никаких признаков жизни.

Последний рывок до Ифельцио они преодолевали в молчании, сосредоточенно глядя на развалины. Добравшись до края брусчатки, они спешились. Крэйвел отозвал волшебного ската. Площадь была весьма обширной, как центральная площадь в столице, не меньше. Чтобы подойти к ее центру, спутники потратили около десяти минут. Шли не торопясь, осторожно, внимательно приглядываясь к окружению. Не смотря на осторожность Крэйвел и Лирэй оставались без шлемов, шлем Лирэя давно потерялся, а Крэйвел оставил свой болтаться на поясе, надеясь, что если братья внутри, то они узнают их, и выйдут поздороваться, прежде чем напасть.

Так и случилось. Из-за обвалившейся стены вышли двое и пошли навстречу гостям, Крэйвел и Лирэй сразу узнали их. Фелисия догадалась, что это те, кого они искали, ее волнение достигло своего пика. Сблизившись, все они начали с интересом осматривать друг друга.

Хоть Лирэй и братья были ренегатами, разница между ними была разительная. Крэйвел и Фелисия позаботились о том, чтобы Лирэй выглядел прилично и от его вида и запаха не хотелось сброситься с ездового ската, до встречи с ними Лирэй полагался в этом вопросе на Вингриса. Фринрост выглядел куда менее ухоженным, короткие темные волосы были взлохмаченными и засаленными, хищная улыбка на осунувшемся лице демонстрировала пожелтевшие зубы, неопрятная одежда, давно не видавшая стирки, пропиталась потом и грязью. Он был бос, безоружен и одет в рванину, что болталась на нем, как на пугале.

Если от Фринроста лишь слегка исходил душок пота, то от Солигоста им несло за версту. Месяцами не вылезавший из своего доспеха рыцарь меньше всего беспокоился о том, чем он пахнет и как выглядит, а выглядел он не менее скверно. Даже хуже, чем описал его Джессвел. Хмурый, вымотанный, заросший колючей щетиной, со слипшимися патлами и страшными тенями под глазами. Оба брата были очень высокими, как минимум на голову выше своих сослуживцев, но Солигост был крупным и мощным, а Фринрост исхудавшим до костей. Крэйвел ужаснулся, они разительно отличались от того, какими он их запомнил.

Фелисия поймала на себе заинтересованный взгляд Фринроста, она поняла, что он испытывает к ней тот же интерес, что и Лирэй, девушка поежилась. Ее пугала мысль о том, что она может оказаться в плену этих двоих, да еще и в Тундре. В очередной раз она корила себя за то, что не смогла найти в себе решимости бросить это предприятие и сбежать.

Братья смотрели на гостей вопросительно, похоже, они не видели в них врагов. Лирэй не решался заговорить. Фелисия тоже. Солигост со скучающим видом оперся на меч. Огромный видавший виды фламберг ренегат все время таскал его в руках, так как ножен к нему не было, ничто не мешало наблюдателю разглядеть каждую щербинку и зазубрину на этом мече. Отсутствие амуниции у Фринроста удивляло и наводило на тревожные мысли касательно побоища неподалеку, Крэйвел заключил, что его выводы об одержимости одного из братьев оказались верными. Подумав об этом, Крэйвел прервал тишину.

— Тарих, — сказал он, обвинительно.

Улыбка на лице Фринроста, больше похожая на оскал, померкла. Он понял, что к ним пришли вовсе не с дружеским визитом. Он вопросительно посмотрел на Лирэя.

— Вингрис, — коротко ответил Лирэй, подражая лаконичности спутника.

Они друг друга поняли. Фринрост недовольно зарычал. Он был раздосадован той ошибкой, которую некогда совершил, поссорившись с древним личем. Можно было догадаться, что темный маг заблаговременно позаботится об устранении потенциально опасного человека прежде, чем тот наберется сил, чтобы дать достойный отпор. Но что это? Три калеки пришли по их души? Вингрис не нашел ничего лучше этого сброда? Фринрост подумал, уж не хитрая ли это попытка лича помириться с братьями, отправив к ним в качестве легкой добычи опостылевшего уже преследователя — Крэйвела, потенциального союзника — Лирэя и столь желанную волшебницу, в талантах которой ренегаты остро нуждались?

Фелисия стала следующей, от кого Фринрост безмолвно потребовал объяснений. Но девушке нечего было сказать. Неловкая пауза затянулась. Фринрост рассмеялся.

— Вы здесь умрете, — констатировал он.

Лирэй и Крэйвел отнеслись к его заявлению хладнокровно, а вот у Фелисии сердце ушло в пятки, она понимала, что к ней эти слова не относятся.

Солигост, поняв к чему все идет, встал в боевую позицию, он сосредоточил свое внимание на Крэйвеле. Тот в свою очередь достал меч и вызвал волшебного зверя, в этот раз это был грифон. Фринрост смерил Лирэя презрительным взглядом, он понимал, как сильно Лирэя это взбесит, особенно учитывая то, что Фринрост был перед ним безоружным и почти нагим. Лирэй в некоторой растерянности смотрел на противника, он даже не решился достать меч. Фелисия, видя, что у Крэйвела есть поддержка в лице грифона, подготовилась, чтобы помогать Лирэю.

Солигост, хоть и был готов к бою, не спешил начинать, он словно ждал чего-то. И вскоре всем стало ясно чего. Крэйвел услышал потрясенный вздох со стороны Фелисии и тихий звук шагов, когда Лирэй в таком же потрясении отступил от Фринроста. Солигост лишь движением глаз дал оппоненту понять, что разрешает обернуться и посмотреть.

Крэйвел увидел, как Фринрост достает фламберг из собственной глотки. Колец и гард у него не было, длинная рукоять плавно переходила в широкое волнистое лезвие. Клинок с трудом вырывался из плена плоти, пуская своему владельцу кровь, та бодрыми ручейками потекла по щекам и шее, пачкая и без того грязную рубашку. Покидая свои причудливые ножны клинок порезал ренегату рот изнутри, награждая кровоточащими ранами на щеках. Очевидно, будь он простым смертным то не пережил бы таких фокусов. Глаза Фринроста заблестели от слез, но ни боли. Без сомнения он проделывал это уже множество раз, такие травмы были для него привычными.

Крэйвела было не удивить подобными выходками. Он лишь с мрачным разочарованием принял тот факт, что Фринрост действительно находится в глубокой одержимости, что делало его куда более опасным врагом. А вот для соратников паладина представление Фринроста показалась шокирующим. Фелисия в ужасе приложила руки ко рту, словно боясь закричать. Само по себе зрелище было не из приятных, но куда страшнее было осознание того, сколь могущественен их противник, раз может позволять себе подобное.

Раны Фринроста довольно быстро заросли, сначала оставив на щеках грубые багряные шрамы, но затем рассосались и они, вернув коже первоначальный вид. Очевидно, у этого ренегата проблем с исцелением не было. Лирэю стало еще страшнее, ведь на эту слабость он рассчитывал. Что делать с противником, который способен на такую регенерацию, он попросту не знал.

Крэйвел повернулся обратно к своему оппоненту. Солигост великодушно дождался этого момента и лишь теперь начал сражение, сделав первый взмах мечом. Лирэй обратил внимание на то, как Крэйвел вел себя в сражении с Солигостом. Он был осторожен и всеми способами избегал ударов. Он знал, что ренегат будет пытаться сделать. Стремясь к не летальным увечьям, он часто ломал своим противникам кости или заставлял их истечь кровью, всаживая меч и не позволяя избавиться от него, блокируя таким образом возможность исцелиться. Если Крэйвел пропустит хоть один удар, он проиграет бой. Солигост вряд ли убьет его, но нельзя было сказать того же о его брате.

Лирэй наблюдал за тем, как начался поединок между Крэйвелом и Солигостом несколько секунд, ровно столько времени было у него, прежде чем Фринрост оклемался после своей неприятной процедуры вооружения. Лирэй старался использовать все свои навыки обороны, это он умел лучше, чем атаковать, но все же Фринрост подловил его и с садистской усмешкой провернул меч у него в боку. Лирэй взвыл и попытался контратаковать. Ему было необходимо вынудить противника освободить рану прежде, чем он истечет кровью. Но Фринрост ясно давал понять, что он скорее позволит отрубить себе руку, чем вытащит меч добровольно. Отрубить ему руку у Лирэя так и не получилось, в последние мгновения, прежде чем потерять сознание, он с ужасом всматривался в лицо оппонента. Казалось, они снова были в Ронхеле, по сторонам была знакомая обстановка, в голове ревел голос безумного настоятеля Нарвара, — «Лирэй Давильнис убит!»

В Ронхеле Лирэй всегда проигрывал в спарринге с Фринростом. Он знал, что его вылечат, но боль сводила с ума. Это происходило изо дня в день. Они сами себе были палачами на этих спаррингах, нанося страшные травмы, получая их в ответ. Это всегда было жестоко, но сейчас Лирэй отчетливо видел, что Фринрост наслаждается его болью. Он больше не был тем человеком, которого Лирэй помнил. Фринрост, который сразил его сейчас, не подойдет после спарринга с извинениями и ободряющим словами, не даст фору в следующем поединке, нет — он выпотрошит живьем и насладится этим.

Фелисия не успела ничего сделать. Лирэй соскользнул с меча противника и грохнулся на брусчатку. Фелисия знала, что ей нужно вылечить его, но для этого ей нужно было подойти, а она боялась. Фринрост стоял прямо над телом Лирэя и смотрел на волшебницу. Он не угрожал ей, напротив, его улыбка, пусть и чудовищная, выглядела приветливо. Но все же страх парализовал девушку. Она ожидала, что силы будут не равны, но не ожидала, что настолько. Лирэй продержался буквально полминуты, не больше.

— Вылечи его! — непривычно грубо закричал ей Крэйвел.

Крэйвел предполагал, что Фринрост не посмеет причинить Фелисии вред, слишком уж она была ценна. Но страх, который сейчас испытывала девушка был далек от рационального, она не могла трезво оценивать ситуацию, и пребывала в ступоре.

Поняв это, Крэйвел отдал грифону команду атаковать Фринроста. Волшебный зверь исчезнет лишь тогда, когда призвавший его потеряет сознание. Пока что Крэйвел держался на плаву. Но ему приходилось действовать на пределе своих возможностей, одновременно избегая ударов Солигоста и присматривая за своими непутевыми соратниками. Солигост же наоборот выглядел расслабленным. Вероятно, если бы он был настроен более решительно, то уже давно сразил противника, но это явно не входило в его планы.

Грифон набросился на новую цель. Фринрост был этим недоволен. Биться с кем-то, кому ты не можешь нанести рану, кого не можешь заставить захлебываться своей кровью и болезненными криками было ему не интересно. Но зверь не позволял игнорировать себя и быстро смог оттеснить Фринроста подальше. Фелисия, чуть оклемавшись, подбежала к Лирэю.

Кровопотеря была колоссальная. Волшебница могла восстановить сосуды, как и прочие ткани, но не могла отжать подлатник и залить пропитавшую его кровь обратно в тело. Возможно, лекарь посноровистее смог бы что-то с этим поделать, но не она. Хоть Лирэй и был спасен от незамедлительной гибели, ему придется долго отлеживаться, ближайшие сутки он точно не очнется.

Фелисия увидела, как Фринрост снова движется в их сторону. У них не было суток, у них не было даже минуты. Ренегат был раздражен настырным грифоном и собирался атаковать кого-нибудь поинтереснее. Фелисия не могла понять кого именно, ее или Лирэя. И ей было не очень-то интересно это знать. Нужно было что-то делать и быстро.

Волшебница сделала то, что умела, чему годами училась в магической академии — иллюзию. Но в этот раз это были не те приятные ароматы цветов, трели птиц и видения дивных пейзажей, которыми она приводила в чувство Крэйвела. Фринрост внезапно обнаружил себя в темнице Ронхеля. Это была чертовски реалистичная иллюзия, Фелисия создала ее на основе того кошмара, который на свою дурную голову когда-то подсмотрела у Крэйвела, и теперь не смогла бы забыть даже если бы очень захотела, она помнила все в деталях и мельчайших подробностях, потому что видела и чувствовала все это через него.

Фринрост замер и схватился за голову. Он был еще больше безумен, чем Крэйвел, и такие фокусы сказывались на нем очень тяжело. Солигост отвлекся на происходящее с братом. Крэйвел, понимая, в каком скверном положении он оказался со своими спутниками, предпочел воспользоваться этой заминкой, чтобы организовать отступление. У них не было ни шанса на победу.

Фелисии требовалось поддерживать телепатический контакт с Фринростом, чтобы продолжать пичкать его иллюзиями. Когда она заметила движение Солигоста в ее сторону, она испугалась и прервала этот контакт. К счастью, целью Солигоста стала не она, а грифон, набросившийся на Фринроста. Волшебный зверь безжалостно вгрызался в глотку своей жертвы. Но, как они уже убедились ранее, Фринросту такие травмы были нипочем. Тот сидел, держась за горло и все еще не мог прийти в себя после видения, а его брат бился с грифоном.

Крэйвел метнулся к Фелисии и Лирэю, чтобы справиться об их состоянии. Паладин планировал отправить их обоих прочь верхом на волшебном звере, сам же он собирался остаться и прикрыть отступление. Он будет держаться сколько сможет, чтобы зверь успел улететь как можно дальше, но это последнее, что он мог сделать для своих товарищей.

Пока Солигост упорно препятствовал попыткам грифона убить Фринроста, последний впал в какую-то новую форму безумия. Он выронил клинок и вскричал, привлекая к себе внимание Крэйвела и Фелисии. Те замерли, не понимая, чего ожидать от одержимого в этот раз. Раны, которые недавно нанес ренегату его собственный меч, вдруг снова образовались на его щеках, а потом преобразились в неестественно широкую пасть, напичканную острыми треугольными зубами. Фринрост продолжал кричать, явно испытывая весьма болезненную трансформацию. Не сразу стало заметно, но под просторной одеждой так же происходили изменения. Для Фелисии и Крэйвела они стали очевидными, когда огромная зубастая пасть, выросшая у Фринроста на животе, разорвала и зажевала его рубашку. Крик одержимого оборвался, когда такие же чудовищные рты стали появляться на его шее. Прошло не меньше минуты, когда все тело ренегата обросло этими плотоядными ртами, Фринрост представлял собой сплошную массу багряной плоти, клацающей зубами, и она стремительно увеличивалась в размере.

Фелисия в ужасе невнятно запричитала. Солигост недовольно выругался и оставил свои попытки остановить грифона. В этом состоянии Фринросту были нипочем его когти. Крэйвел в нервном ожидании наблюдал за тем, как груда хищного мяса разрастается, а Солигост отходит подальше, избегая участи быть ею съеденным.

Это был их шанс! Крэйвел призвал волшебного зверя заново, в этот раз это был скат. Они с Фелисией спешно затащили Лирэя на его широкую спину и рванули прочь. Фринрост, по крайней мере то, что им некогда называлось, поняв, что заветная добыча убегает, бросился вдогонку. Было не вполне ясно, как оно видит, учитывая, что глаз у этой туши нигде не было. Махина размером с сами руины Ифельцио двигалась поразительно быстро, хоть и вызывала впечатление неподъемной и неповоротливой. Те рты, которым непосчастливилось оказаться внизу, заменяли ей ноги, мощные челюсти смыкались и раскрывались, разнося вековую брусчатку площади в крошево. Фелисия с ужасом наблюдала за тем, как монстр стремительно нагоняет их. Но парящий скат в силу своей природы не мог лететь быстрее.

Крэйвел заставил ската затормозить и призвал грифона заново. Фелисия в полном непонимании наблюдала за спешными действиями паладина, в ее глазах была паника. Крэйвел же почти силком усадил Фелисию на зверя и заставил грифона взять бесчувственного Лирэя в лапы. Последние мгновения перед его взлетом Крэйвел потратил на то, чтобы вложить в руку девушки паладинские эмблемы свою и Тариха.

Грифон в отличие от ската мог нестись с куда большей скоростью, он уносил Фелисию и Лирэя обратно в безопасные леса Селиреста. Волшебница обернулась назад, туда, где остался Крэйвел. Она ужаснулась тому, насколько маленьким он выглядел на фоне того чудовищного нагромождения плоти, в которое превратился Фринрост. Но Крэйвел был непоколебим, вид чудовища не пугал его. Магия Сельи переполняла его, он затребовал от богини всю поддержку, которую она могла влить в одного человека. Воздух вокруг него плавился от магии, за спиной распахнулась пара сияющих крыльев, свет окружил паладина слепящим ореолом и окутал, повторяя форму его доспехов. Один только этот свет заставлял одержимого морщиться в беспорядочных судорогах от раздражения. По мере приближения к паладину мучения монстра усиливались, переходя в боль, но его это не останавливало.

Солигост наблюдал за происходящим издалека. Он тоже был одержим. Но его демон имел иной характер и свойства. И Солигост лучше его контролировал. Его демон по указанию хозяина сейчас полз множеством звенящих цепей по подземной части комплекса Ифельцио прямо под площадью. Просторные подземные этажи, повторяли планировку друг друга, колонны, обломки которых было видно на поверхности, прошивали этажи насквозь. Цепной демон нацелился именно на них. Обвив их, и хорошенько дернув в нужный момент, пока изуродованный одержимостью Фринрост не успел убежать за пределы площади, демон обрушил несколько этажей под ним, заставив гигантского монстра рухнуть глубоко в подземелье. Следом полетела куча обломков, которые погребли его под собой.

Солигост не мог разглядеть лица Крэйвела на таком расстоянии, но то с каким разочарованием Крэйвел всплеснул руками, заставило ренегата улыбнуться. Героическая смерть не состоялась.

Крэйвел не подозревал, что площадь под Фринростом обрушилась не из-за излишнего веса одержимого. Тревожно взглянув на Солигоста, он увидел, что тот не собирается преследовать счастливчиков. Ренегат безучастно стоял, опершись на меч и смотрел на Крэйвела. «Не сегодня», — мысленно сказал Солигост, словно извиняясь за то, что сорвал его планы. Он понимал Крэйвела, прожить лишнюю сто лет, когда ты к этому совершенно не готов, оказалось очень тяжело. Солигост тоже порой сталкивался с необходимостью приложить усилие, чтобы не упасть в умиротворяющие объятия смерти по собственной воле. Порой его удерживал от этого брат, порой — незаконченные дела. Всегда находилось что-то, что не давало ему упокоиться с миром. Просто его час еще не настал. Не настал и смертный час Крэйвела. Тот заставил грифона чуть сдать назад, превратил его обратно в ската и, воссоединившись с товарищами, полетел прочь.

У Фелисии от пережитого началась настоящая истерика. Девушка совершенно потеряла контроль над своими эмоциями и плакала навзрыд, крепко обняв Крэйвела. Хотела приключений — получила. Ужас от увиденного, близость собственной смерти и чудесное спасение новоявленного возлюбленного подкосили ее. Она не привыкла к таким потрясениям. Проплакав до самого вечера, то тихонечко, то громко, она выбилась из сил и уснула. Крэйвел остался контролировать полет ската и следить за тем, чтобы Лирэй и Фелисия не свалились вниз.

Фелисия проснулась ночью, перед ее глазами распростерлось бескрайнее звездное небо, морозный ветер обдувал ее во время полета, от парящего ската исходило мягкое сияние. Едва открыв глаза, волшебница подумала, что все это не может быть правдой. Это все какой-то бред сумасшедшего, и сейчас она очнется в одной из лечебниц родного города, заботливые жрецы расскажут ей, что она тронулась умом, и нет здесь никаких ренегатов и одержимых.

Следующим, что привлекло к себе ее внимание, стал голод. Едва только мысли заворочались в ее голове, это ужасное ощущение прошибло ее насквозь. Она в последний раз ела утром, но ей казалось, что вечность назад. Девушка повернулась на бок и обхватила живот. Краем глаза она заметила Крэйвела и Лирэя. Все на месте, все спокойно.

Крэйвел глянул на Фелисию, он сразу понял, что она ужасно голодна. Увы, у них ничего не было, а до леса оставалось еще долго. Но Фелисия сможет пережить этот марш-бросок. Крэйвел не был уверен в том, что его переживет Лирэй. Фринрост нанес ему страшную рану. Исцеление использовало ресурсы исцеляемого для восстановления. Сколько бы волшебник ни старался, он не мог вылечить истощенного человека. А если бы он использовал для этого, например, плоть другого человека или подходящего животного, то его действия уже причислялись к некромантии.

Грань между целительством и некромантией была невероятно тонка. Это постоянно приводило к конфликтам между магами и церковью. По этой же причине невозможно быстро восстановить сломанные кости, без вмешательства темной магии это занимало от нескольких недель до нескольких месяцев. К счастью, у Лирэя ничего не сломалось, но кровопотеря была чудовищной. А чтобы восстановить запас крови, требовалась пища.

— Ты отлично справилась! — поспешил Крэйвел приободрить Фелисию.

— Да неужели? — вяло отозвалась волшебница, она явно была иного мнения.

— Мы все живы, в том числе благодаря тебе, — настаивал паладин.

— По-моему, мы живы только благодаря удаче, — заявила девушка.

— Не без этого.

Фелисия села. Ей казалось, что она ужасно выглядит. Но она не хотела колдовать, для этого нужны были силы и концентрация. Сейчас же вся ее сила воли была направлена на то, чтобы не упасть в голодный обморок.

— Это было ужасно! — выдохнула она, чуть придя в себя.

К горлу снова подступил комок, и она всхлипнула.

— Все позади, — попытался утешить ее Крэйвел.

«Нам еще вернуться как-то надо», — подумала волшебница, но не стала говорить этого вслух. Ей не хотелось спорить с Крэйвелом, она видела, что он старается воодушевить ее.

— Ты сам как? — спросила она, справившись с эмоциями.

— Я в порядке, — коротко ответил паладин. — Нам нужно позаботиться о Лирэе, — сказал он, увидев, что волшебница оклемалась и готова говорить по делу.

Крэйвел попросил помочь накормить Лирэя. К удивлению Фелисии, которой и без того уже по горло хватало потрясений, кормить Лирэя Крэйвел собрался собственной кровью. Он хотел, чтобы волшебница использовала левитацию и направила кровь в нужное русло. Они чуть было не заставили Лирэя захлебнуться. В процессе этого действа девушка сказала:

— И как скоро мы дойдем до каннибализма?

Ужасный сценарий не казался ей невероятным. Крэйвел предпочел умолчать о том, что на его памяти бывало и такое. Вместо этого он предложил и ей тоже пару-тройку глотков, но получил категорический отказ. Несмотря на то, что от голода сводило живот и темнело в глазах, Фелисия дала себе слово, что никогда не позволит себе подобного.

Из-за голода она еще и сильно мерзла. В Тундре и так было совсем не тепло, но от этого спасали специальные согревающие талисманы, зачарованные особым образом, однако они могли разве что спасти от смертельного переохлаждения, отморозить себе пальцы или уши можно было запросто даже с талисманом.

Фелисия не была такой закаленной, как ее спутники, и не имела такой же теплой амуниции, как у них, ей приходилось обходиться лишь обычной мантией, в которой она работала в лавке алхимика. Весна приходила на север с большим опозданием, опираться при подготовке путешествия на привычный королевский календарь было ошибкой. Фелисия дрожала и куталась в одолженный у Крэйвела плащ. После первого же привала, во время которого, несмотря на риск, они все спали, Фелисия начала кашлять.

В отличие от исцеления ран, которое по принципу своего действия не слишком отличалось от той же починки, излечение болезней требовало знаний, которыми Фелисия не обладала. Так что ее простуда имела все шансы развиться в полноценную пневмонию и убить ее. Вот будет досада пережить схватку с одержимыми ренегатами, но помереть от простуды!

Эта ситуация заставила Крэйвела понервничать, он заставлял ската лететь со всей возможной скоростью, словно за ними все еще гонится Фринрост, и паладин совсем отказался от сна. Нужно продолжать подкармливать Лирэя, у Фелисии кровь брать нельзя, она и сама обессилена голодом и болезнью, ее состояние все ухудшалось, и Лирэй не приходил в сознание. Рассудок Крэйвела помутился, но в этот раз он не мог себе позволить остановиться поспать и вправить себе мозги. Фелисия больше не колдовала, и единственным его спасением стал ее браслет.

Когда они подлетели к границе Селиреста и перед ними раскинулся спасительный лес, ставший чуть зеленее с последнего их визита в эти края, вся компания была на грани между смертью и безумием. Крэйвел поспешил приземлиться и отправить грифона на охоту, а сам бросился бегать по опушке, отмахиваясь от настырного висельника, и пытаясь найти место, которое не так сильно напоминало ему тюрьму. Его периодически выворачивало от невыносимой вони, которую он ощущал уже на корне языка, но блевать было нечем. Браслет уже не спасал его, Крэйвел привык к его приятному аромату, и он больше не отвлекал его от ужасных видений.

Призрак висельника уже не просто преследовал Крэйвела, он протягивал к нему руки и хотел задушить. Крэйвел ругался на него, кричал и задавал ему бессмысленные вопросы, пытался зарубить его мечом, молясь Селье, чтобы не попасть по кому-то из своих спутников. При этом он растрачивал последние силы, изнывая от голода, бессонницы и усталости, ноги едва держали его.

Фелисия так ослабла из-за болезни, что не могла стоять. Ей оставалось только наблюдать за тем, как обезумевший паладин носится поблизости, размахивает мечом и кричит в пустоту. Кашель выматывал ее, от жара у нее у самой начинался бред, она непроизвольно начала молиться Селье, хотя никогда раньше не отличалась набожностью.

В этот момент очнулся Лирэй. Продрав глаза и оценив ситуацию, он испытал шок. В первую очередь оттого, что каким-то чудом все еще жив. Состояние Крэйвела встревожило его, настолько глубоко в безумие сослуживец на его памяти не впадал никогда, даже в Ронхеле. Крэйвел буквально хватался за собственное горло, душил себя и при этом отбивался от воображаемого висельника, который, по его мнению, был причиной его удушья. Состояние Фелисии показалось Лирэю еще более тревожным. Недуг Крэйвела легко лечился ударом эфеса по голове, а вот, что делать с волшебницей, он слабо себе представлял. Без жрецов, без лекарств, без еды…

Прилетел грифон с добычей и избавил горемычных путников хотя бы от одной из их проблем. Лирэй поднялся на ноги, он чувствовал ужасную слабость и головокружение, но спасать ситуацию было больше некому. Он вырубил Крэйвела, развел костер и начал готовить похлебку. Благо с водой в округе проблем не было, в затененных местах все еще лежали сугробы. В первую очередь он принялся отпаивать Фелисию. Бедолага совсем прохудилась, ее глаза запали, скулы обострились настолько, что казалось прорежут кожу, руки, жадно протянутые к миске, дрожали от слабости. Лирэй сочувственно поглаживал ее по плечу и помогал удержать миску. Ему было больно видеть ее в таком состоянии. Они не ладили, но все же сердце, хоть и раненое, у Лирэя было на месте.

Фелисия поела и улеглась, замотавшись в плащ, но она отказывалась засыпать, пока собственными глазами не увидела, как Лирэй растормошил Крэйвела, кое-как успокоил и заставил поесть. После долгого голода запах пищи поразительно быстро вернул паладину рассудок.

Только разобравшись со спутниками Лирэй поел сам и остался дежурить. Он диву давался, как они пришли к текущему положению дел. Он, похоже, многое пропустил и не мог дождаться, когда ему все расскажут. Последним, что он помнил, было лицо Фринроста, искаженное жестокой гримасой конченного садиста, он был переполнен ненавистью. Лирэй раньше думал, что испытывает то же самое. Но все же сравнивать себя с Фринростом теперь казалось ему совершенно невозможным. Ренегат словно питал ненависть даже не к Селье, а ко всему миру вообще, ко всему живому. На фоне этой испепеляющей ненависти обида Лирэя выглядела огоньком свечи. Лирэй ломал голову, как до этого дошло, и почему Солигост не впал в такое же безумие. Все они сходили с ума по-разному. В ходе своего ночного бдения, Лирэй пришел к выводу, что ему еще повезло, он легко отделался, и уж кому, но точно не ему, на судьбу жаловаться.

Но было кое-что, что терзало его душу. Они упустили свою цель. Ему предстояло вернуться к Вингрису ни с чем. Он знал, что у лича не будет к нему никаких претензий, у него никогда их не было. Темный маг относился к нему словно к непутевому ребенку, но от этого и больнее всего. Все к нему так относились.

Утро прошло в молчании. Все приходили в себя после пережитого. Завтраку радовались, как празднику. Пора было начинать обратный путь. В этот раз они не торопились, останавливались часто, голодом и бессонницей себя не морили. Фелисия благополучно выздоровела, Крэйвел оправился от приступа безумия, Лирэй — от травмы.

Когда они пролетали мимо одного из городов, перед каждым из них встал выбор, куда пойти дальше. Этот город был ближе всего к границе Тундры, он отлично укреплен и имел впечатляющий гарнизон. Все на случай атаки темных магов, те иногда предпринимали набеги на Селирест, как правило с целью банального разграбления.

Крэйвел и Фелисия могли бы полететь туда. Но Лирэю нельзя с ними. Он понимал, почему Крэйвел решил направить ската именно этим путем. Но все же, Лирэй не выразил желания отправиться в город, чтобы явиться в Храм Справедливости с повинной. Все то время, что город было видно с высоты их полета, висела тяжелое молчание. Крэйвел надеялся, что Лирэй все-таки даст сигнал своей готовности к покаянию, но Лирэй упрямо молчал, понимая, чего от него ждут. Фелисия же боролась с неимоверно сильным желанием самостоятельно рвануть в город, в комфорт и безопасность цивилизации, послав к черту своих спутников и приключения. Но все же она этого не сделала.

Крэйвел не собирался ни на кого давить. Он проявил терпение и тактичность, позволяя спутникам самостоятельно принять важные для них решения. Его самого в этот момент ничего не беспокоило. Он был счастлив оттого, что все они живы, здоровы и накормлены. Крэйвел всегда был неприхотлив в своих потребностях.

Лирэя разрывало на части от противоречивых эмоций и желаний. Ему было приятно провести с Крэйвелом и Фелисией время. Какой бы язвой он ни был, он испытывал чувство благодарности спутникам за то, что те позаботились о нем и не бросили, несмотря на его скверный характер и посредственную помощь в их общем деле. Ему бы хотелось, чтобы так все и оставалось. Но их путь подойдет к концу, он вернется в подземелье Вингриса и будет гнить там вместе с ним дальше. И никогда больше не увидит ни Крэйвела, ни Фелисию, ни даже Солигоста с Фринростом. Да, они оказались по разные стороны баррикад с братьями-ренегатами, но даже встрече с ними Лирэй был по-своему рад. Он был рад напомнить о себе, о том, что он все еще жив, он есть, никуда не делся. Теперь же он снова станет лишь строчкой в списке клятвопреступников.

Желание остаться в компании своих новых приятелей — он пока не решался называть их друзьями — было сильнейшим, таким же, как и страх одиночества и забвения. Но все же его ранимая гордость не позволяла ему поддаться на уговоры Крэйвела. Если это так просто, пойти и покаяться, то почему же он не сделал этого раньше? Чем занимался сто лет? Выходит, что весь путь, проделанный им за столь длительный срок, ничего не значил? Та правда, которую он отстаивал все эти годы, была пустышкой? Лирэй не был готов признаться в этом.

Что же касалось Фелисии, она осталась только из-за Крэйвела. Она все это время была убеждена, что это мимолетная влюбленность, подобная тем, которым она порой поддавалась в ранней юности, скорее ради развлечения, чем от искренней любви. Но сейчас, когда она решилась пойти за возлюбленным даже по пути, полному смертельных опасностей, она осознала, что этот случай отличается от епредыдущего опыта. Это вызвало у нее тревогу. Она не знала, что делать с этим чувством. Будучи человеком сдержанным, воспитанным и образованным, она всегда гордилась своим самоконтролем. Но сейчас она столкнулась с тем, что ее контролю не поддавалось. Мысль о разлуке сводила ее с ума и причиняла боль.

Погруженные в свои мысли они в молчании пролетели мимо города. Никто не задал никаких вопросов, не выразил никаких претензий, все все понимали без слов. Из этого понимания следовало, что сейчас они полетят до самых Катакомб Вингриса, высадят Лирэя и отправятся отчитываться в Акреф.

А между тем в Селиресте уже было тепло. Паладины пеклись в своих латах, согревающие талисманы были отложены в походные сумки. Спутники старались держаться рек и ручьев, их рацион разнообразился. Оставалось надеяться, что и пострадавшим жителям Акрефа стало легче жить.

По мере приближения к жилищу Лирэя, настроение у того становилось все хуже. Спутники заметили, что он становился все злее и чаще срывался. Они понимали, что он не хочет туда возвращаться, но пойти ему было больше особо некуда, клятвопреступнику в Селиресте нигде не рады. Но все же о покаянии он ни разу не заикнулся, намерено избегая этой темы.

Когда они спешились, чтобы проводить Лирэя обратно в подземелье, ренегат был совсем разбит. Он храбрился, но вяло, шутил, но мрачно.

— Эй, я еще навещу тебя чуть позже, — заверил его Крэйвел на прощание.

Лирэй лишь одарил его грустным взглядом — он не поверил.

Когда они отдалились от жилища лича, Фелисия спросила:

— И что теперь? Мы не сделали ничего из того, что собирались.

Фринрост все еще жив и представлял собой большую угрозу, а Лирэй, ради которого все затевалось, так и не покаялся.

— Мы собрали много важных сведений, — ответил Крэйвел. — А еще получили ценнейший опыт.

Последнее относилось скорее к Фелисии, у Крэйвела такого опыта было хоть отбавляй, он ему уже надоел. Волшебнице оставалось только вздыхать, у нее вообще никаких конкретных целей не было. Она все размышляла над своим горемычным положением. Любовными узами ее намертво приковало к Крэйвелу, но вот шансов на взаимность было не много. За все путешествие Крэйвел не проявил к ней никакого романтического интереса. Слова Лирэя о том, что Фелисия полом не вышла, стали всерьез тревожить ее.

Когда она услышала об этом в первый раз, она не придала этому значения. Ее не беспокоил тот факт, что Крэйвел не станет ее любовником. Подумаешь, найдет другого! В тот момент ее куда больше ранило пронзительное сочувствие к его страданиям. Но сейчас отсутствие взаимности уже ощущалось болезненно. Фелисия боялась, что Крэйвел разобьет ей сердце. Глупые песни менестрелей о любовных муках всегда казались ей преувеличением. Она считала, что невозможно так страдать из-за какой-то там любви! Но ведь раньше она не подозревала и того, что возможно так сильно страдать из-за какого-то там голода. На душе у девушки стало неспокойно.

Прибыв в Акреф, оба отправились в Храм Справедливости. Капеллану они докладывали вместе, рассказали все в мельчайших подробностях. Вопреки ожиданиям Фелисии, Крэйвел не умолчал даже о Лирэе, напрямую заявляя, что они договорились с личем, который жил неподалеку от города, взяли клятвопреступника с собой и сражались с ним бок о бок. Казалось, что после таких заявлений и Крэйвела, и Фелисию должны арестовать, но капеллан отнесся к докладу понимающе и даже буднично. Крэйвел доверял ему. Капеллан Акрефа был немолодым и опытным человеком, не делил мир на добро и зло, а намерение Крэйвела вернуть ренегата в лоно церкви было ему очевидно и совершенно понятно.

После доклада Крэйвел остался в Храме Справедливости. Здесь ему предоставили ночлег и, наконец-то, хорошее питание. В Акреф добралась гуманитарная помощь, город справился с настигшей его катастрофой относительно легко, отделался парой месяцев жесткой диеты. Открылись таверны и гостиницы, в одной из них остановилась Фелисия. На первое время денег ей дал Крэйвел, последующие дни волшебница планировала зарабатывать своими магическими навыками. Снова чистить и чинить за несколько монет. Зато в безопасности и комфорте. После пережитого Фелисия искренне наслаждалась этим.

Крэйвел задержался в городе. Он обещал Лирэю навестить его вновь, и собирался исполнить обещание. Через несколько дней он снова полетел к катакомбам. Там, как и всегда, царило запустение. Паладин преодолел нудный спуск, прошел через мост. И замер. Он не знал, куда дальше идти. В прошлый раз Лирэй сам вышел навстречу. Крэйвел не знал, где искать его теперь.

Его выручил Вингрис. Одно из изваяний, выточенных в стене, грозно зыркнуло на паладина загоревшимися глазами. Крэйвел сначала насторожился, ожидая ловушки, но изваяние заговорила голосом лича.

— Он в темнице, — кратко и без формальностей сказал Вингрис, понимая, зачем тот пришел.

Крэйвел раздраженно вздохнул. Опять темница. Как же он ненавидел темницы! Он подумал, что Лирэй специально хотел ему насолить. Но причина его пребывания там оказалось иной, несколько более… сентиментальной.

Ренегат проводил время в камере, где раньше сидела его пленница. Фелисия стала для него отдушиной, единственной собеседницей, помимо, так называемого, капризного деда, с которой он мог безбоязненно поделиться своей болью. Первой за много лет. Но она сбежала от него и не вернулась.

Крэйвел застал Лирэя в камере, тот сидел на убранной кровати и держал в руках книгу. Только сейчас, пребывая в здравом уме, Крэйвел смог рассмотреть камеру. Просторная, освещенная магическим светильником, чистая, наполненная цветочным ароматом. Насколько нужно быть сумасшедшим, чтобы увидеть здесь прогнившую зассанную клетку монастырской темницы? Очевидно, Лирэй поддерживал эту камеру в столь ухоженном виде уже несколько дней, словно надеялся, что Фелисия пожелает сюда вернуться. Лирэй знал, что этого не произойдет, но мысленно был не готов расстаться с презрительной волшебницей. На столе стоял поднос с какой-то снедью и свежий чай. У книги в его руках было смехотворно романтичное название.

Ренегат был недоволен тем, что Крэйвел застал его в столь уязвимом состоянии. Он нахмурился и посмотрел на незваного гостя с вызовом. Его с потрохами сжирала обида и ревность, хотелось сразу же наброситься на Крэйвела с обвинениями, но он сдержался, не желая унижаться еще больше.

Крэйвел пощадил его гордость и не стал комментировать увиденное.

— Мы можем поболтать где-то еще? Боюсь, здесь у меня снова поедет крыша, — вместо этого сказал он.

Лирэй бросил книгу на кровать и повел гостя в трапезную. В отличие от благоухающей темницы она езаросла паутиной и покрылась пылью. Хотелось швырнуть Крэйвелу еду прямо в рожу, но Лирэй помнил о том, что этот человек спас ему жизнь, более того, он был готов пожертвовать ради него своей собственной. Фелисия рассказала об этом Лирэю в дороге. Впрочем, для Крэйвела это был сомнительный подвиг, пожертвовать собой Крэйвел будет пытаться в любой непонятной ситуации, просто потому что он устал от жизни.

Но этикет есть этикет. Лирэй смахнул с кухонных принадлежностей пыль, вскипятил воды, налил им по чашке чая и насыпал в тарелку какого-то доисторического печенья, которое судя по виду было старше Вингриса, клятвопреступник уставился на Крэйвела в ожидании.

Крэйвел с трудом сдерживал улыбку, наблюдая за ребячеством сослуживца, за его дерганными движениями и выражением лица, будто мать заставила его накрыть на стол. С одной стороны, ему было смешно от того, что столетний паладин ведет себя, как подросток, с другой — он был рад, что Лирэй все еще так молод душой. Сам Крэйвел не мог этим похвастаться. Не то чтобы он чувствовал себя шибко старым, но и энергия молодости в нем уже потухла.

— Ну, ты рассказал Вингрису, что произошло? Он сказал тебе что-нибудь интересное? — начал Крэйвел настолько издалека, насколько это было возможно.

Лирэй не стал протестовать и поддержал разговор.

— Подтвердил, что Фринрост глубоко одержим. Напомнил мне, что я превращусь в такую же гадость, если не угомоню зло в своей душе.

— Да ладно, не обязательно в такую же, может быть ты будешь посимпатичнее, — усмехнулся Крэйвел.

— Прекрати, — шикнул Лирэй.

— А что Солигост? Про него Вингрис что-нибудь сказал?

— Сказал, что Солигост тоже одержим, но по-другому.

— Мда… а мы даже с Фринростом не справились, — вздохнул Крэйвел.

Лирэй устало протер лицо рукой.

— Как же я устал от поражений, — простонал он. — Вся моя жизнь — это сплошное поражение! Я вообще не знаю, какова победа на вкус!

— Ну, ты еще сто лет в яме посиди, глядишь, что-нибудь да изменится.

— Опять издеваешься, — Лирэй отвернулся.

Крэйвел смягчился, уловив, что это, похоже, последний шанс, наладить с ним контакт.

— Послушай, я тоже долгое время выхватывал ото всех подряд. Я натерпелся в Ронхеле, натерпелся в Нершере, годами не вылезал из больниц и лазаретов после последней клятвы. Я никогда и не ставил себе цель победить. Я просто видел проблему и шел ее решать. Потому что кто-то должен. Получалось не всегда. Но я делал все, что мог. По зову совести.

Лирэй хмыкнул, он разочаровался в гласе совести. Следуя ее навязчивому шепоту, он только попадал в неприятности, она всегда приводила его к очередным провалам. В то время, как Крэйвел хотел результата, Лирэй хотел побед, признания, уважения.

Лирэй был одним из тех, кто пошел в Ронхель по собственной инициативе. Репутация Ронхеля была безупречной, паладины, воспитанные в этом монастыре, не знали себе равных в стойкости, отваге и решительности. Непоколебимые, непобедимые… Лирэй хотел этой славы. И как же жестоко его мечты разбились о тот ужас, с которым он столкнулся в стенах этого легендарного монастыря, он был не готов платить такую цену.

— Я знаю, ты очень хочешь привести меня к покаянию, — сказал Лирэй. — Но я не хочу никакого покаяния. Мне оно не поможет, понимаешь? Не хочу я прощения Сельи, и ее извинения мне даром не сдались. Это не вернет мне потраченных в пустую лет.

— Подумай о тех годах, которые еще впереди, — предложил Крэйвел.

Повисло молчание. Лирэй понимал, что имел в виду Крэйвел. Перестать цепляться за прошлое, сделать шаг в будущее. Казалось бы, это правильно, это ведь совсем не трудно. Но Лирэй представлял себе, что вот он явится с повинной, его примут обратно в орден паладинов. И он навсегда останется среди них вторым сортом. Тем, кто уже предал однажды. На него опять будут смотреть с презрением и недоверием, с ним никто не захочет иметь дела. Лирэй не питал иллюзий о том, что Крэйвел останется его компаньоном, не говоря уже о Фелисии, которая пускала слюни при виде этого сказочного рыцаря, а вот Лирэя ненавидела.

Пока он оставался ренегатом, у него хотя бы была репутация некого древнего зла. Пусть репутацию ренегатам сделали совсем другие личности, Лирэй мог присосаться к этой ней. Пока он оставался клятвопреступником, с ним хоть как-то да считались, это было хоть что-то похожее на уважение.

Поняв, что Лирэй все еще упрямится, Крэйвел поднялся из-за стола и пошел к выходу. Он заметил старательно сдерживаемое, но все же едва заметное расстройство собеседника. Но не торопился утешать его. Заветного «я еще навещу тебя» Лирэй в этот раз не услышал. Это встревожило ренегата.

— Куда пойдешь теперь? — спросил он, стараясь не выдавать своего беспокойства.

Крэйвел не стал врать по поводу своих дальнейших планов и сказал честно:

— Буду собирать поход за головами братьев. Эти двое зашли слишком далеко.

Речь была, конечно, не только об убитом Тарихе, но и о последней выходке ренегатов с кражей божественных кристаллов прямо из храмов. Солигоста и Фринроста больше нельзя было игнорировать. С каждым годом они становились все более и более опасными врагами королевства. Вингрис уже намекнул им, что от них необходимо избавиться, пока они еще слабы. Откладывать эту казнь было опасно.

Крэйвел видел, что Лирэю очень хочется спросить про Фелисию, но все же он не решился этого сделать. Крэйвел был этому рад, потому что у него не было для Лирэя ответов. Он не знал, что будет делать волшебница дальше, паладин, откровенно говоря, сомневался, что девушка захочет новых неприятностей. Тяготы и риски, встреченные в походе, выходили далеко за рамки привычных для нее трудностей.

Однако, к удивлению Крэйвела, когда он вернулся в Акреф, Фелисия поджидала его в Храме Справедливости. И она задала ему тот же вопрос — что он собрался делать дальше? И получила все такой же честный ответ.

Ожидание подразумевало, что у них будет некоторое время, которое они смогут провести в компании друг друга. Фелисия решила, что сейчас подходящий момент, чтобы обсудить свои чувства. Начать она решила с подарка. Девушка протянула Крэйвелу новый браслет. Он был более лаконичным и лучше подходил к латному доспеху. А главное Фелисия наделила его другим ароматом. Более ярким и броским.

Оказалось, что в Акрефе довольно мало иллюзионистов, так что таланты Фелисии местным ремесленникам пришлись по душе, она неплохо обогатилась, зачаровывая разные предметы, наделяя их ароматами. В крупных городах такие безделушки были обыденностью, а здесь оказались в новинку.

Волшебница поблагодарила паладина за подброшенную идею. Крэйвел засмеялся.

— Лирэя благодари, — сказал он. — Если бы не он, мы бы с тобой никогда не встретились.

Крэйвел понимал, к чему идет этот разговор, и ему было неловко, учитывая то, что он увидел в темнице Катакомб Вингриса. Ему было досадно, что отношения между Фелисией и Лирэем сложились так неудачно. Волшебница могла терпеть Лирэя, но не более, он ей не нравился, и она все еще злилась на него за плен, хоть он и был очень мягким. А жаль, Лирэю она действительно нужна. В то время как Крэйвел при всем желании не мог дать Фелисии того, что она хотела. И дело было вовсе не личных предпочтениях Крэйвела.

— Да, эта встреча стала для меня… очень важной, — ответил девушка, она заметила досаду на лице паладина, и это ввело ее в замешательство. — Прости, я… слишком навязчива? — предположила она.

— Нет, — Крэйвел помотал головой, — пожалуйста, продолжай.

Фелисия ощутила холод, исходящий от него. «Ни шанса», — пронеслись в голове воспоминания об обидных словах, сказанных некогда Лирэем.

— Позволь мне избавить тебя от лишней патетики. Мы с тобой оба взрослые люди, кое-кто из нас даже слишком, — заговорила девушка, эти слова заставили Крэйвела улыбнуться. — Буду краткой. Я думаю, ты заметил, что сердце мое неспокойно рядом с тобой. Я влюбилась в тебя. Но похоже, этой любви суждено остаться без ответа. Почему?

Крэйвел вздохнул в ответ и развел руками, он не знал, как объяснить.

— Я разучился, — сказал он, пытаясь правильно подобрать слова, хотя и не был уверен, что ему это хорошо удается.

— Что ты имеешь в виду? — не поняла девушка.

— В Ронхеле так и осталась часть меня. Более человечная моя часть. Может быть, та моя часть, которая была эгоистичной, жадной и злой, но там же осталась и страсть.

— Ты имеешь в виду… того человека? — осторожно спросила Фелисия, боясь потревожить старые раны Крэйвела, но тот ответил непониманием. — Лирэй рассказал мне кое-что о том призраке, который тебе мерещится, — пояснила волшебница.

— Хмм, что именно? — решил уточнить Крэйвел, предполагая, что обидчивый засранец мог наговорить что угодно.

— Он намекнул мне, что вы были любовниками.

Крэйвел усмехнулся.

— Нет, это просто сплетни, — ответил он без смущения, он знал, что в монастыре по поводу их близких отношений шептались многие.

Романы между послушниками не были редкостью, но наставники старались пресекать эти низменные поползновения, правда, преуспел в этом только настоятель Ронхеля, хоть и чудовищной ценой.

Когда роды́ клятвы только заключили свои договоры с Сельей, когда возвели первые монастыри для воспитания первых поколений паладинов, правила в них оказались столь строги, что молодые люди калечили или даже убивали себя, лишь бы не оказаться в плену этих заведений. Родовая клятва обязывала семью отдавать в монастырь хотя бы по одному ребенку от каждого поколения, мнение самого ребенка при этом не учитывалось.

Тренировки были суровыми, а лишения — нечеловеческими. Паладин должен был быть слугой Селиреста, слугой Сельи, слугой справедливости и добра. Его собственные нужды задвигались настолько далеко, что паладин превращался практически в голема. Это был идеал, в своем стремлении к которому, церковники значительно переборщили. Наравне с запретом на чревоугодие, выпивку, праздность, табу накладывалось и на любые проявления страсти, разрешены были только платонические проявления любви. Паладины буквально давали обет воздержания во время последней клятвы и получали проклятье Сельи в случае его нарушения.

Надо ли говорить, что первая пара-тройка поколений паладинов оказалась настолько провальной, что правила пришлось в срочном порядке переписывать. В том числе и из-за того, что пресечь блуд оказалось практически невозможно. Как в рядах тех, кто уже покинул стены монастыря, так и среди послушников. Молодых парней забирали из семьи сначала в двенадцать лет, по исправленным правилам — в пятнадцать, это был совершенно неподходящий возраст, чтобы запрещать похоть. Ученики сбегали, чтобы найти любовных приключений на свою голову, а если такой возможности не предоставлялось, начинали заглядываться друг на друга.

Крэйвел не застал тех суровых правил, которыми послушников не редко пугали, чтобы продемонстрировать им, в каких мягких условиях они нынче воспитываются, — «Вот раньше-то было!» Но настоятель Ронхеля имел свое виденье в вопросах воспитания паладинов. За любые проявления похоти послушников буквально пытали, даже за те, которые они были физически не в состоянии контролировать.

Крэйвел не счел нужным вдаваться в подробности того, какими методами в Ронхеле приучали к половой дисциплине. Такие детали могли быть интересны разве что садисту. Но паладин счел нужным пресечь сплетни Лирэя.

— Его звали Арчи, Арчибальд Амбарастан, — решил он разъяснить Фелисии ситуацию, чтобы избежать недопонимания. — Да, мы с ним были очень близки, он был моим другом детства, и на тот момент других у меня не было. Может быть, его смерть прошла бы для меня менее болезненно, случись она при других обстоятельствах. Но увидеть, как твой первый и единственный друг вешается в соседней клетке, не вынеся мучений, и ты ничего не можешь с этим поделать… — Крэйвел поднес новенький браслет к лицу, — его смерть со всеми своими отвратными обстоятельствами — это самое ужасное воспоминание, пожалуй, за всю мою жизнь, — закончил он, когда ему чуть полегчало.

Фелисия испытывала глубокое сострадание, выслушивая Крэйвела: она очень ценила, что он поделился с ней своей болью. И она злилась, что Лирэй наплел ей бредней, он словно принизил значимость истинного положения вещей, низведя все до подростковой интрижки. В то же время девушка испытывала горькую досаду оттого, что избранник ее сердца был сломлен, и она не видела способа исправить это.

Все было бы куда проще, будь Лирэй прав. Однако Крэйвел оказался куда более сложным человеком. Фелисия не была уверена, сможет ли продраться через эту сложность. Ей очень хотелось попытаться, хотелось верить, что у нее получится. Но девушка не была такой же долгожительницей, как ее возлюбленный, и она боялась растратить свое ограниченное время на заведомо безнадежную любовь.

Очередная весна в Селиресте. В более теплых регионах уже распускались листочки и порхали первые бабочки, ближе к Тундре еще лежал снег. Пригород кипел работой, посевная была в разгаре. Люди сновали по рынкам в поисках одежды на предстоящий теплый сезон, повсюду были слышны ахи-вздохи при виде цен на ткани, одежду, зерно и корм для животных. Прядильные, зерновые и кормовые культуры не выращивались в храмах, они засеивались на обширных полях Селиреста. Но урожай прошлого года почти весь погиб. Темные маги что-то намудрили у себя в Тундре и по Селиресту прошла волна кислотных дождей.

Это было неожиданно. Все впали в негодование. Даже планировался священный поход в Тундру, чтобы преподать безответственным соседям урок. Но как-то не срослось. Гнев остыл, а жители Селиреста отвлеклись на другие проблемы. Даже по истечению года маги все еще не закончили чинить все то, что повредили кислотные дожди. Каждого мага в Селиресте уже тошнило от заклинания починки. Но здания хотя бы можно было восстановить, а выжженный урожай — нет.

Этот год тоже был неспокойным. Тундра полнилась некромантами и чернокнижниками, они обнаглели и подходили совсем близко к границам королевства. Это был молодняк, который родился и вырос уже в Тундре. Неясно было, как в этом неприветливом месте люди умудрялись размножаться, но это, тем ни менее, происходило. Старшие маги не давали продохнуть молодым, забирая почти все доступные ресурсы себе. Молодые были вынуждены искать лучшей доли ближе к вражескому королевству. В ответ граница Селиреста ощетинилась фортами, но это мало помогало контролировать дурную и озлобленную молодежь чернокнижников. Правители и высшие сановники Селиреста начали подозревать, что согнать всех темных магов в одно место было скверной идеей. Но это уже случилось, и повернуть время вспять никак невозможно.

Одной из немногих хороших новостей было то, что список паладинов-клятвопреступников значительно поредел. Прошло много времени с момента пика их появления. Селирест научился на своих ошибках и старался сделать все возможное, чтобы не допускать их появления и впредь. Не более десятка осталось в летописях жрецов, да и то большая часть из них так давно не подавала признаков своего существования, что была признана пропавшими без вести.

Братья Фринрост и Солигост, к сожалению, напоминали о своем существовании чаще, чем жителям Селиреста того хотелось бы. Эти двое планомерно и неспешно двигались к своей цели — свержению Сельи с божественного престола. Они подспудно подрывали авторитет церкви Сельи, потакая и оказывая помощь любому культу и любой организации, которая была настроена враждебно по отношению к богине. Селирест наводнился чужеродными культами, которые поклонялись демонам или древним некромантам, надеясь возвысить их до состояния божеств.

У инквизиции было много работенки в последние годы. Она стала более агрессивной. Запретов стало больше, недовольства и возмущений — тоже, особенно в рядах магов. За ними следили с параноидальным рвением. Инквизиция в каждом волшебнике видела потенциального культиста, некроманта или чернокнижника. Если в прошлое столетие Селирест столкнулся с дефицитом паладинов, то теперь он столкнулся с дефицитом магов. Те бежали из королевства или просто отказывались заниматься магическим ремеслом, устав от подозрений в свою сторону.

Зато жрецов и паладинов нынче было предостаточно. Запугав всех страшными темными магами, церковь смогла нарастить число почитателей, на ее мощь все уповали в страхе перед древним злом, таящимся в Тундре и постепенно просачивающимся в Селирест. В монастырях отбоя не было от добровольцев. Взрослые паладины ворчали, считая, что в орден набирают всех подряд. Самые старшие видели в положении дел риск нового всплеска преступлений клятвы.

Один из таких старших из личного любопытства присутствовал сегодня на церемонии последней клятвы в Нершере. Уже около ста тридцати лет прошло с того дня, как Нершер пережил свою собственную трагедию. Было приятно видеть, что в этом монастыре снова кипела жизнь, он был полон послушников, и в этом году их было много.

Настоятелем Нершера был все тот же паладин, который когда-то принял в этих гостеприимных стенах Ронхельцев. Он был рад увидеть в числе свидетелей своего давнишнего ученика — Крэйвела. Наставник и ученик обменялись приветственными взглядами. Настоятель Нершера — Орних, коренастый косматый и седой, он уже был стар, когда на его голову свалилось непрошенное долголетие, но он принял эту участь и решил потратить остаток своей бесконечной жизни на воспитание последующих поколений паладинов. Он считался местной легендой. Его ученики светились гордостью и жаждой великих свершений.

Сейчас они стояли у большой купели с водой и готовились дать свою последнюю клятву. Она станет завершением их обучения, каждый из них возьмет в Храме Справедливости свое первое задание и отправится навстречу судьбе. Послушников было непривычно много, человек двадцать. Сколько же их было, прежде чем отсеялись все те, кто оказался непригоден, чтобы стать паладином?

На широких лавках в зале расселись свидетели. Среди них в обязательном порядке присутствовали некоторые местные сановники, чиновники, инквизиторы, наставники монастыря, но прийти мог любой желающий, это не запрещалось. Частенько на таких мероприятиях можно было увидеть детей, которые уговорили родителей свозить их поглазеть на церемонию. Не то чтобы это было шибко зрелищно, но детей не трудно впечатлить.

Среди прочих, настоятель Орних увидел женщину, судя по одеждам, волшебницу, она сидела рядом с Крэйвелом и непринужденно с ним общалась. Орних был рад видеть Крэйвела в чьей-то компании, а не в одиночестве. У древних паладинов часто возникали проблемы с этим, но похоже Крэйвелу удалось их решить.

Церемония прошла без сучка, без задоринки, каждый послушник опустил руки в святую воду произнес свою клятву, его озарил свет Сельи и он, довольный собой, отступил обратно в строй, давая дорогу следующему. Настоятель произнес напутственную речь, обнял каждого и отправил снаряжаться в поход. Свидетели стали расходиться.

Орних подошел к Крэйвелу, чтобы переброситься с учеником парой слов.

— Рад видеть тебя в добром здравии, дружище, — со всей искренностью сказал старик и заключил его в медвежьи объятия.

— Взаимно, — сказал Крэйвел, отвечая тем же.

Орних поздоровался и с волшебницей, более галантно, но не менее радостно.

— Фелисия Малафракт, — представилась женщина.

— Рад, что ты не один, одиночество сгубило многих из нас, — сказал Орних.

Крэйвел понимающе кивнул.

— Как ты? У вас все хорошо? — спросил паладин, окинув взглядом знакомые витражи монастыря.

— Да, все в порядке, — ответил Орних.

Он понимал, что имел в виду Крэйвел. Когда-то здесь на такой же церемонии дали свою клятву и Фринрост с Солигостом. Но спустя пару месяцев, когда в монастырь только запустили новых послушников, Фринрост вернулся и устроил резню. Орних тогда не смог его остановить, ренегат заручился поддержкой каких-то темных магов, которые были рады организовать клятвопреступнику зрелищную манифестацию. Нершер располагался на некотором отдалении от города, на противоположном берегу реки, так что подмога пришла с опозданием. Монастырь утопал в крови. Орних до сих пор с содроганием вспоминал тот злосчастный день, который ему чудом удалось пережить. И не то чтобы он был рад этому чуду. Груз вины за то, что он взял на себя ответственность вылечить больную душу Фринроста, и не справился с этим, упал на его и без того согбенные от тяжести лет плечи.

— Слышал, ты опять собираешь отряд за головами братьев, — сказал Орних. — Так и бегаешь за своими горемычными сослуживцами? Не надоело еще?

Крэйвел вздохнул — ему надоело.

— Но кто-то же должен, — ответил он. — Эта угроза никуда не делась, ее нельзя игнорировать.

Все сейчас были заняты тем, что выискивали чернокнижников за каждым углом, будь они реальные или мнимые. Ренегатам удалось выйти из поля зрения общественности. Они снова стали лишь страшной сказкой. Крэйвел был одним из немногих, кто помнил, что эта сказка — быль.

Он уже неоднократно пытался собрать отряд паладинов, чтобы попытать удачу снова. Но чаще всего ему не удавалось собрать хоть сколько-нибудь приличное количество бойцов. В последний раз, когда это удалось, они не застали братьев там, где ожидали, след был потерян, их победоносный поход провалился.

Поболтав еще немного, старые знакомые разошлись по своим делам. Крэйвел и Фелисия сели на лошадей и отправились с Ертаран — город, рядом с которым был основан Нершер. Волшебница научилась призывать своего собственного волшебного скакуна. Фелисии уже было далеко за тридцать. Десять лет она путешествовала вместе с Крэйвелом, набралась мудрости, улучшила свои магические навыки, многое повидала, привела свои жизненные приоритеты в порядок.

Ее любовь к своему спутнику все еще тихонечко тлела внутри, согревая их обоих в трудный час. Но Крэйвел так и не нашел в себе сил ответить ей тем же теплом. Фелисия не настаивала на этом, но все же она решила стать его верным компаньоном. Пусть их первое совместное путешествие и было неудачным, девушка нашла в себе смелость продолжить идти избранным путем. Ей и было страшно первое время, но она чувствовала, что нашла то, что искала. Это была та жизнь, которую она хотела.

После неудачной охоты за головой Фринроста они решили поубавить амбиции и брались за относительно простые задачи, чтобы волшебница могла набраться опыта. Крэйвелу было интересно наблюдать за тем, как она учится. Он чувствовал себя моложе рядом с ней, заново проходя все те трудности, которые встречал на своем пути в ее годы.

К его сожалению, Лирэй к ним тогда так и не присоединился. Когда Крэйвел в последний раз спускался в Катакомбы Вингриса, лич сообщил ему, что они с Лирэем поссорились, и ренегат покинул подземелье. Это очень опечалило Крэйвела, он боялся, что сделал что-то не так, в результате чего состояние Лирэя не только не улучшилось, но и усугубилось. Они с Вингрисом посокрушались по этому поводу и распрощались.

Фелисия и Крэйвел отправились в Храм Справедливости Ертарана. Крэйвел оставил там призыв в очередной поход по души братьев-ренегатов. Жрецы быстро обменялись этой информацией по всей сети храмов Сельи, и любой паладин, пришедший к капеллану за очередным заданием, мог узнать, что в Ертаране некий Крэйвел Кримариф Нершер собирает отряд с целью уничтожить клятвопреступников Солигоста и Фринроста.

Этот призыв оставался без ответа довольно долго. В конце концов, на него все же отозвались трое. Сегодня они уже должны были прибыть в Ертаран, Крэйвел с Фелисией готовились встречать своих новых соратников. Жрецы, на вопрос: «Не прибыло ли ожидаемое подкрепление?» — сопроводили их к гостевой. Аскетичная комната с парой кроватей, столом и парой стульев. Большего вечным странникам было и не нужно. Вновь прибывшие только успели сбросить вещи.

На запрос о боевой поддержке отозвалась паладинша по имени Миноста Сельвирестель Тассван. Могучая светлая женщина, ее глаза были преисполнены мудростью, она была сверстницей Крэйвела. Они с ним уже пересекались ранее, так что не стали растягивать свое приветствие. С ней было еще двое паладинов, совсем молодых: юноша и девушка — они едва закончили свое обучение. Те с гордостью представились:

— Хьола Иссвенишь Тассван! — девушка.

— Джессвел Зильверис! — юноша.

Крэйвел знал, что Зильверис — это название монастыря, у парня не было фамилии, стало быть, он из числа простолюдинов, и пришел в монастырь добровольно. Крэйвел заострил свое внимание на этом, а потом вдруг осознал, что не только название монастыря, но и это имя ему знакомо.

— Подожди-ка, да мы с тобой знакомы! — воскликнул он.

— Ага! — подтвердил Джессвел и широко улыбнулся.

Крэйвел ответил такой же лучезарной улыбкой. Оказывается, прошло столько лет! Тот мальчуган из Акрефа уже успел вырасти и выучиться! Но видит Селья, он совсем не изменился, все такой же бодрый и жизнерадостный, глаза его все еще искрились ребяческим восторгом. Крэйвел почувствовал, как сердце его сжалось.

— Не слишком ли они юны? — спросил Крэйвел, поняв, что Миноста собиралась взять юнцов в поход.

— Увы, это все, что мне удалось собрать, — сказала паладинша. — На границах неспокойно, большая часть паладинов занята подавлением волнений среди темных магов.

Мысль о том, что эти ребята, совсем еще дети в глазах Крэйвела, умрут от жестоких рук братьев-ренегатов, приносила ему страшные муки.

— У меня есть личные причины преследовать Солигоста, — заявил Джессвел, видя сомнение на лице Крэйвела. — Я буду искать его с вашей помощью или без нее.

Крэйвел удивился.

— И что же это за личные причины? — спросил он.

Первым его предположением была месть. Но за что там мстить-то? В Акрефе никто не умер в тот год, когда Солигост выкрал из города священный кристалл, горожанам просто пришлось затянуть пояса потуже на пару месяцев, да и все. К счастью, слаженная работа церкви, магов и торговой гильдии позволили свести к минимуму тот ущерб, который клятвопреступники причинили Селиресту в тот раз.

— Не могу точно сказать, — ответил Джессвел. — Но, как минимум, я хочу взглянуть ему в глаза, и поговорить с ним.

Крэйвел понял его. Джессвел был недостаточно красноречив, чтобы выразить свои мысли, но Крэйвелу не нужно было ничего объяснять. В тот роковой день, когда Джессвел еще мальчишкой встретил Солигоста впервые, он смог разглядеть робкий огонек, тлеющий в душе ренегата. Задушенный разочарованием от жизни, болью потерь и смертельной усталостью, он, тем ни менее, продолжал гореть, дразня надеждой на то, что Солигоста все еще можно спасти.

За последние десять лет братья наделали немало бед. Но все же, наблюдая за их деяниями, Крэйвел раз за разом отмечал, что Солигост никогда не причинял зла больше, чем было ему необходимо для завершения его дела. Если есть возможность пощадить — он пощадит, если есть возможность спасти — он спасет, если есть возможность помочь — он поможет. Было трудно понять, по какой причине он все еще таскался всюду за Фринростом, который кардинально отличался от брата по характеру. Крэйвел объяснял это личной привязанностью. Но это была явно какая-то нездоровая привязанность. Солигост был первым среди свидетелей злодеяний брата. Если бы Крэйвел оказался на его месте, он первым же попытался избавить мир от этого чудовища. Но Солигост до сих пор этого не сделал.

Представившись друг другу, они притащили еще стульев и, рассевшись за столом, принялись знакомиться. Рассказывать начали молодые, полные эмоций и энтузиазма. Джессвел добровольно отправился в ближайший монастырь и успешно прошел свое обучение. Он всегда был склонен к героизму, который в унылом городском быту был чаще всего неуместен. А встреча с Солигостом и Крэйвелом окончательно открыла ему глаза на то, кем он хочет стать, когда вырастет. Его родители были несколько расстроены тем, что их любимый первенец покидает отчий дом, и скорее всего, навсегда. Его провожали со слезами, но с гордостью.

Несколько иной была ситуация у Хьолы. Ей за возможность стать послушницей монастыря пришлось побороться со своей семьей. Именитый аристократический род предполагал для нее иную судьбу, планируя продвигать выше по иерархической лестнице, готовя к светской жизни, интригам и стратегиям длинной в поколения. Своим решением стать паладиншей она всех разочаровала. Настолько, что ее посадили под домашний арест, и Джессвелу пришлось вызволять подругу. В монастырь потом даже приходила ее родня с требованием вернуть их дочь, но оно не было удовлетворено.

Хьола и Джессвел проходили обучение в разных монастырях, так как послушников разделяли по полу, они страшно соскучились друг по другу за пять лет обучения, воссоединились буквально месяца два назад, не более, и теперь не переставали с горячим интересом рассказывать друг другу все, что накопилось у них на душе за это время.

Миносте же и Крэйвелу рассказать друг другу было особо нечего. Очередной убитый некромант или демон, вскрытое логово окультистов — все это перестало быть для них чем-то стоящим внимания. Их разговор уплыл в старческое ворчание на тему того, каким разнузданным нынче стал паладинский орден. Фелисия же в свою очередь жаловалась на инквизицию, которая не дает продохнуть магам, и поделилась планами организовать собственную академию магии.

Крэйвел был рад тому, что Фелисия решила осесть, ей для этого не хватало только ресурсов, как финансовых, так и административных, но это дело наживное. Амбициям волшебницы стало тесно в рамках походной жизни со сплошной неопределенностью впереди. И Фелисия, и Крэйвел понимали, что их путям пора расходиться, но пока еще они были не готовы к этому. Они провели вместе десять лет, ни с кем еще Крэйвел не дружил так долго. Рано или поздно все его друзья, найденные в походах, куда-то да терялись. Оседали в городах, покидали королевство, пропадали без вести, умирали. Как правило, на все эти процессы уходило от пары дней до пары лет.

Болтовня не утихала до глубокой ночи, а после нескольких часов сна наступило очередной утро. Хьола и Джессвил, все еще не отвыкшие от монастырского расписания встали очень рано, их уже не было в своих комнатах. Крэйвела из постели пришла выковыривать Фелисия. Каждое новое утро давалось паладину все тяжелее и тяжелее. Он лежал, глядя в потолок, и не мог найти в себе сил, чтобы встать. Сон больше не приносил ему прежнего отдохновения.

Волшебница заботливо принесла ему бодрящего чая.

— Может быть, тебе тоже стоит завязать со своими странствиями? Поселю тебя в своей академии, будешь моим студентам про демонов да темных магов рассказывать, — сказала волшебница, на что получила тяжелый вздох.

Они уже поднимали эту тему ранее. Крэйвел слишком отвык от оседлой жизни, и просто не мог привыкнуть к монотонно тянущимся дням в одном и том же месте. Он не видел себя в мирной обстановке. Зачастую паладины, дожившие до тех лет, когда продолжать свой извечный бой со злом уже здоровье не позволяло, где-то поселялись, получали от храма пенсию, и доживали свои дни в мире и покое. Но до старости доживали буквально единицы. Одним из таких был настоятель Орних. Он тоже предлагал Крэйвелу остаться в Нершере и стать одним из наставников, тот даже пробовал. Но его хватило ненадолго. Как только появились новости о братьях-ренегатах, он тут же сорвался с места и, извинившись перед Орнихом, отправился вдогонку.

— Нужно покончить с этими двумя! Я не упокоюсь с миром, пока они топчут эту землю, — сказал Крэйвел Фелисии.

Паладин сел на кровати и принялся пить чай. Вскоре за ним зашла Миноста. Увидев, что Фелисия уже разбудила его, она лишь понимающе улыбнулась этим двоим и пошла искать младших. Она понимала ту усталость, с которой Крэйвел просыпался каждое утро. Понимала она и стоическое терпение Фелисии, которая даже по истечении десяти лет находила в себе силы нянчится с застарелыми ранами своего спутника.

Разум человека не был приспособлен к столь долгой жизни. Прожитые года сводили Крэйвела с ума не меньше, чем травмы юности. Последние ослабли благодаря стараниям Фелисии, но порой все же давали о себе знать, особенно вблизи братьев-ренегатов. Стоило Крэйвелу выйти на след, и призраки Ронхеля снова начинали ворочаться в его душе.

Заветный браслет все еще был у него при себе. Это был, конечно, уже не тот экземпляр, который Фелисия подарила ему в Акрефе. В походах браслеты то терялись, то ломались, то воровались. Но это была незначительная потеря, Фелисия с легкостью создавала новый. В этот раз под подушкой Крейвела поблескивал скромный латунный браслет с осколком ароматный гальки, впаянной в него. Фелисия торопилась, когда его делала.

Крэйвел не спешил влезать в латы. Торопиться им было особо некуда. Как показала практика, спешка в поиске братьев-ренегатов ничего не давала. Они могли бесследно исчезнут с места последнего пребывания за считанные минуты. Если новая информация об их местоположении устарела или недостоверна, им просто придется с этим смириться. Как же неудобно, когда древнее зло не сидит в каком-нибудь подземелье веками, а шастает по всему миру!

Миноста встретила товарищей в молельном зале и сообщила, что Хьола и Джессвел на ристалище, коротают время за тренировкой. Крэйвелу было интересно посмотреть, каковы эти ребята в бою. Он знал, что это едва оперившиеся птенцы, и ждать от них какого бы то ни было мастерства не стоило, он просто хотел понять, как они будут вести себя в бою.

Крепкая дружба, которой годы были нипочем, сразу ощущалась между Хьолой и Джессвелом. Они бились друг с другом с азартом и восторгом, прямо как в детстве. Казалось, что если старшие сейчас позовут их в дорогу, то они в один голос попросят: «Ну еще пять минуточек!»

Друзья бились без доспехов деревянными мечами. Сейчас их можно было хорошо разглядеть. Хьола — высокая сухая и жилистая с густыми черными волосами и узкими глазами цвета обсидиана. Она была одновременно благородно воспитанной и по-мальчишески дерзкой. С такой действительно было интереснее проводить время в дуэли, чем на светском приеме. Она явно сделала правильный выбор, сбежав из дома и избрав путь воительницы.

Джессвел был чуть ниже ростом, у него были недлинные русые волосы, округлые щеки, крупный нос, его лицо не обладало той утонченностью черт, какими были наделены его высокородные сослуживцы. Впрочем, такие детали бросались в глаза лишь старшим, они еще не привыкли к тому потоку добровольцев из числа простолюдинов, с которым столкнулись монастыри в последние годы. Джессвела выдавало так же отсутствие какого-либо изящества в бою, он был суетлив и непоседлив, а также низкий обывательский говор, за который он порой получал нагоняй от наставников. Но сейчас помыть ему рот с мылом было некому, никто из его спутников не собирался брать на себя роль воспитателя. Сколько самоцвет не ограняй, цвета он от этого не поменяет.

Хоть наставники и стремились научить послушников из числа простолюдинов высоким манерам, это стремление было продиктовано лишь заботой о репутации ордена. Паладин должен был быть примером, к которому следовало стремиться, безупречным воплощением святости. По крайней мере так было в годы обучения Крэйвела и его сверстников. Год от года он наблюдал за тем, как ситуация менялась, давая послушникам больше свободы для проявления индивидуальности и меньше нагромождая их плечи лишними обетами, лишениями и рамками. К чему это в итоге приведет, было темой для пересудов среди ворчливых стариков уже много лет.

Распри на почве происхождения послушников, межклассовые розни и снобизм в монастырях пресекались на корню, как в годы юности Крэйвела, так и сейчас. Этот яд служители Сельи распознали уже давно. Орден паладинов должен был способствовать единению жителей королевства, а не потакать его расслоению. Междоусобиц в Селиресте и без того хватало. Достижение взаимоуважения между состоятельными и небогатыми гражданами было одним из предметов гордости королевства. А желательно было бы еще помирить инквизицию с магами да церковь с аристократами.

Крэйвел понаблюдал за спаррингом несколько минут. Хьола стремилась к идеальному исполнению техник, которым ее научили, а Джессвел пытался действовать нестандартно, чтобы тактика подруги сломалась об какую-нибудь неожиданность. Возможно, идея Джессвела и сработала бы, но только если бы работала и тактика Хьолы. Пока из идеального у девушки были только стремления.

Оба были невнимательны, и ворвись кто-то третий сейчас в битву, никто из них не смог бы на это правильно отреагировать. Они сражались по правилам и лекалами, словно отрабатывали театральную постановку, и эта практика была совершенно оторвана от реалий настоящего поединка, не говоря уже о масштабном побоище с множеством участников.

Крэйвел покачал головой, наблюдая за этим. Он припомнил искусных мечников, с которыми им предстояло сражаться. Даже не обладай они магией и ручными демонами, они зарезали бы этих ребятишек за пару секунд. «И вот с такими навыками сейчас выпускают паладинов?!» — возмутился Крэйвел. Он не представлял, как им предстояло выжить с таким уровнем подготовки. Что стало их первым заданием по выходу из монастыря? Выжить в барной потасовке — лучшее, что они могли!

К Ронхелю было много претензий. Но боевую подготовку своим послушникам он дал превосходную. На ристалище Ронхеля всегда дежурили первоклассные целители, потому что переломы, вывихи, вспоротые органы, выбитые зубы и выколотые глаза были в порядке вещей. Проигравшие оставались голодными, ослабевали, и их шансы на победу в следующем бою таяли, они проигрывали, оставались голодными вновь, и этот цикл продолжался до тех пор, пока послушник не попадал в лазарет совершенно истощенным. Там его лечили, откармливали, и он снова включался в этот мучительный круговорот, готовый пойти на все лишь бы не оказаться опять в лазарете.

Несмотря на все это на ристалище Ронхеля было лишь два смертельных случая. Убийство по неосторожности наказывалось так жестоко, что послушникам было достаточно увидеть это лишь однажды, чтобы впредь внимательнейшим образом следить за тем, не станет ли их удар смертельным. Один раз, правда, трагедия повторилась, но на фоне творящегося на ристалище кошмара, пара случаев все равно казалась невероятным достижением дисциплины.

Именно из-за этой специфики ронхельцы были знамениты своей любовью к болевым приемам и кровопусканиям. Болевой шок и кровопотеря были скорейшими способами вывести противника из строя. На одной чаше весов был голод, на другой — боль. И каждый сам решал, на какой размен он согласен, а на какой — уже нет.

Когда с такой школой ронхельцы пришли в Нершер, это всех шокировало. Орниху пришлось хорошенько постараться, чтобы адаптировать больных на голову бойцовских псов к более мирному существованию. Другие послушники, оказавшись не только младше по возрасту, но и значительно слабее по навыкам, долго возмущались и отказывались иметь дело с ронхельцами, писали жалобы во все инстанции. Но Орниху все же удалось примерить их, и в дальнейшем младшие были благодарны за этот болезненный опыт. Ведь он помог им в реальных боях.

Хьола и Джессвел же, очевидно, боли не знали. Они сражались легко и непринужденно, словно были бессмертны, их не беспокоили синяки от ударов, потому что они не видели за пропущенным ударом тяжелой травмы. Да, они могли легко вылечить ее магией Сельи, но, чтобы это сделать, нужно было сначала сконцентрироваться, превозмогая боль, которая порой была просто адской. Им так же была неведома паника, когда у тебя прямо из вскрытой глотки хлещет фонтан крови, или паника от паралича после удара в шею. А ведь враг не станет дожидаться, пока паладин прокричится и вылечится, также как и не станет этого ждать кровь, бурным потоком покидающая тело, оставляя бойцу считанные секунды до отключки.

Крэйвел взглянул на Миносту. Та смотрела на молодых с флегматичным выражением человека, который похоронил уже слишком многих, чтобы переживать из-за парочки очередных проходимцев.

— Нельзя брать их с собой, — сказал он ей едва слышно.

— Ну не бери, — пожала та плечами.

Крэйвел вздохнул. Опять его предприятие оказалось на грани срыва. Двое паладинов и волшебница — слишком маленький отряд, чтобы дать достойный бой двум древним одержимым клятвопреступникам. Но и Джессвел с Хьолой им особо не помогут, только будут путаться под ногами.

— Если я правильно поняла, они не собираются спрашивать у тебя разрешения, — заметила Фелисия.

Крэйвел припоминал, что Джессвел высказывал свое намеренье преследовать Солигоста, несмотря ни на что. Но парень просто не понимал во что ввязывается. Крэйвел уже сто лет гонялся за ренегатом — все без толку. На что рассчитывал Джессвел, было совершенно не понятно. Кроме того, он ведь понятия не имел, что за тварь такая этот ваш Фринрост.

Крэйвел поймал испытующий взгляд Фелисии. В ответ на его непонимание волшебница напомнила ему, как оказалась в его компании. Она была такой же бестолочью, но все равно полезла на рожон, и вопреки всему выжила. Хоть Крэйвел и переживал за нее, он не посмел запрещать ей следовать вместе с ним. Что же было иначе в этот раз? Лишь тот факт, что он помнил Джесси ребенком?

Паладин снова взглянул на Хьолу и Джессвела. Те уже завершили свой поединок и начали надевать латы, готовясь к выезду.

— Они умрут, — грустно подытожил он.

— Все умрут, — безразлично сказала, Миноста.

Как ни странно, Крэйвела эти слова немного успокоили. За долгие годы пришлось научиться принимать тот факт, что он переживет всех своих друзей, знакомых, и, возможно, учеников. Просто иногда приходилось напоминать себе об этом.

Подошедшие друзья заметили, что их спутники пребывают в весьма мрачном настроении. Ободряющие слова вызвали у Крэйвела и Миносты лишь горькие усмешки. Фелисия одним лишь взглядом намекнула молодым, что им следует проявить терпение, эти угрюмые старики теперь надолго станут их спутниками. Те приняли это испытание терпением с тем же рвением, что и любое другое.

Последним местом, где видели братьев-ренегатов, был заброшенный форт в нескольких днях езды отсюда. Туда уже отправляли разведчика не так давно, и тот подтвердил их пребывание там. Это было дня три назад. То, что братья были на территории Селиреста, тревожило. Крэйвел не мог смириться с тем, что только ему на это не наплевать. Будь его воля, он бы уже отправил туда армию. Но расправа над ренегатами было работой исключительно ордена паладинов, а тем было интереснее воевать с темными магами, чем с клятвопреступниками. Крэйвел жалел, что в отличие от королевской армии, в ордене паладинов не было как такового командования, он не мог просто взять и приказать кому-то примкнуть к своему отряду. Считалось, что святые рыцари должны справляться со своими обязанностями посредством самоуправления. Их мудрость была им командиром.

Крэйвел наблюдал за Джессвелом и Хьолой в дороге и не ощущал в них никакой мудрости, те дурачились и рассказывали друг другу нелепые истории, накопившиеся за годы своего обучения. Крэйвел диву давался и качал головой, за некоторые их выходки в его учебные годы вышвырнули бы из монастыря без права на возвращение. Фелисия веселилась, наблюдая за эмоциями паладина. Тот вел себя сдержанно, но волшебница читала его, как раскрытую книгу.

Неспешная дорога подталкивала к беседе. Спутники получше познакомились друг с другом. Джессвел то и дело просил рассказать больше о братьях-ренегатах, особенно о Солигосте, парня очень волновала его судьба. Джессвел словно боялся, что тот умрет раньше, чем он найдет его. Крэйвел предостерегал его от глупостей, объясняя, что тот Солигост, которого запомнил малыш Джесси, возможно, уже канул в лету. Братья были одержимы, и их одержимость прогрессировала, за десять лет они могли измениться до неузнаваемости. Но не было похоже, будто молодой паладин уловил суть сказанного.

Крэйвела так же раздражало полное отсутствие интереса к персоне Фринроста со стороны что Джессвела, что Хьолы, они словно уже списали его со счетов, воображая, будто это какой-то придаток их основной цели. А это было в корне не так.

Ничего особенно не ожидая от заброшенного форта, спутники осматривались довольно беспечно. Фелисия проверила местность на предмет обитателей, но нашла только живность, никаких людей. Их основной целью сейчас было понять, в каком направлении отсюда ушли братья. Нужно было выяснить хотя бы, отправились они вглубь Селиреста, или возвращались в Тундру. Здесь было только кострище недельной давности и немного следов, сильно пострадавших от времени.

Глубокие отметины от стальных сапог тяжелого латника сохранились лучше всего. Почва здесь была мягкая и податливая. К сожалению, легкие следы стирались с нее очень быстро, так что прочесть удалось только передвижения Солигоста. В этом форте братья остановились, судя по всему, на пару дней. Солигост, по своему обыкновению, большую часть времени сидел или лежал, видимо, спал. Уехали братья на лошадях. Уехали в сторону Тундры. Дальнейшие их передвижения скрыл бурелом.

Прямо в этом же форте решили разбить лагерь, не дожидаясь сумерек. Сейчас у них с собой было достаточно припасов, чтобы воздержаться от охоты. Миноста варила незамысловатый суп и делилась с Хьолой тонкостями походной кухни. Джессвелу это все было не интересно, он ползал в кустах, рассматривая следы ренегата.

За ужином Крэйвел рассказал подробности об их противнике. Он старался больше внимания уделить Фринросту, чтобы его молодые спутники поняли, что именно его нужно остерегаться в первую очередь. Солигост ввиду своей апатии был не заинтересован в битвах. Чтобы не выхватить от него, достаточно было просто к нему не лезть.

Солигост не демонстрировал признаков трансформации, так что убить его казалось относительно несложным делом. А вот что делать с Фринростом в его демонической форме, было задачкой посложнее. Фелисия специально для него выучила заклинание огненного шара, но не была уверена в его эффективности, учитывая невероятную регенерацию твари. Возможно, была бы эффективнее магия холода, но она была в разы сложнее магии огня, и требовала тренировок с раннего детства.

Были надежды, что удастся загнать Фринроста в какое-нибудь замкнутое пространство и заставить задохнуться в дыму. Если он не умел отращивать жабры, то можно было бы и утопить. Но устроить такую ловушку непросто, Фринрост безумен, но не глуп. Если не реализовать что-то подобное, то придется долго и мучительно его резать и жечь, пока вся его колоссальная масса плоти не обратится в прах. Но судя по размерам той твари, в которую превращался одержимый, на это потребуется несколько дней.

Фелисия могла метать огненные шары, но в ограниченном количестве. Паладины могли наделить свои мечи светом Сельи, проклятого богиней это обожжет, можно было засветить на полную мощность волшебный огонек, этот вариант мог покрыть большие площади, но его урон был незначительным. Сияющий меч же хоть и жег, как следует, по сравнению с гигантским чудовищем, был не более чем занозой.

Остаток дня спутники провели, обсуждая свою стратегию. Жребий определил, что первый ночной караул достанется Миносте. Остальные в эту ночь сладко спали, и ничего их не беспокоило. Она разбудила их, едва забрезжил рассвет. К лагерю кто-то приближался. Будь это кто-то, не представляющий угрозы, Миноста не стала бы прерывать сон спутников, так что все встревожились.

Заспанные они высыпались из форта. В доспехах был только Крэйвел, он позволял себе спать без них только в очень безопасных местах, таких как храм. Миноста была в полном снаряжении, так как дежурила. А вот Джессвел и Хьола были только в спальном да при оружии, полуторный меч у Джессвела и копье у Хьолы. При ней был и меч, но копьем она владела лучше, Тассван славился своими копейщицами. Фелисия зябко куталась в мантию, она была очень недовольна столь ранним пробуждением.

В нескольких метрах от форта верхом на обычной живой лошади был никто иной, как Лирэй. Его неопрятный вид и старые доспехи образца прошлого столетия выдавали в нем ренегата.

Новые спутники были готовы сорваться с цепи, особенно молодые, Джессвел и Хьола сделали несколько шагов в сторону предполагаемого врага, агрессивно помахивая оружием, Миноста готовилась их прикрывать.

— Отставить! — довольно резко одернул их Крэйвел.

Он подошел к Лирэю, выражая возмущение такой дерзости. Лирэй отвесил ему приветственный кивок.

— Да ты совсем обнаглел! — шикнул на него Крэйвел.

Клятвопреступник средь бела дня на территории Селиреста! Да еще и вот так в наглую прется прямо к отряду паладинов! Крэйвел был в некоторой степени рад его видеть, но он понятия не имел, чего сейчас от Лирэя ждать. И он был зол на него, ведь будь в отряде более непримиримые бойцы, у Крэйвела не было бы никакой возможности прикрыть его, Лирэя нашинковали бы раньше, чем Крэйвел успел продрать глаза.

— Я поеду с вами, — заявил Лирэй, продолжая поражать старого знакомого своей наглостью.

— Мы не собираемся прятаться по борам да дубравам из-за того, что ренегат в нашем отряде! — заявил Крэйвел рассержено.

«Хочешь с нами — иди и покайся!» — хотел добавить он, но не успел.

— Я поеду с вами. Фринрост умрет, — проскандировал Лирэй. — Я просто не буду следовать за вами в города вот и все.

Крэйвел выставил вперед указательный палец, жестом прося дать ему минутку. Паладин вернулся к отряду. Лирэй с недовольством наблюдал, как они шепчутся и удивленно поглядывают на клятвопреступника.

— Спокойно, товарищи, я его знаю, мы с ним как-то раз уже ходили на братьев. Это Лирэй, — заговорил Крэйвел негромко.

— Давильнис? — уточнила Миноста, она знала об этом ренегате, но лично никогда не встречала.

— Да, он самый, — подтвердил Крэйвел. — Я долго пытался вернуть его на службу Селье, но безуспешно. Он не опасен, но характер у него скверный. Я бы попросил вас, позволить ему поехать с нами, но не посмею настаивать.

Миноста была настроена скептически в то время, как паладины помоложе были очень заинтересованы. Они смотрели на Лирэя с интересом. Точку в обсуждении этого вопроса поставил Джессвил.

— Лошадка! — восторженно прошептал он. — Настоящая!

Дело было, конечно, не в лошади, но было видно, что Джессвел очень хотел видеть Лирэя в их отряде. По личным причинам он весьма проникся идеей Крэйвела привести Лирэя к покаянию. Для самого Джессвела это было очень важно. Ведь если получится с Лирэем, должно получиться и с Солигостом!

Паладины приняли решение, и Крэйвел махнул Лирэю рукой, приглашая в отряд. Тот спешился и так же кивком поздоровался со своими новыми соратниками. В числе прочих он увидел и Фелисию. Она больше не была той молоденькой избалованной комфортом и роскошью девицей, какой ее запомнил Лирэй. Он окинул ее грустным взглядом, Крэйвел уловил в нем угрюмое смирение и был рад этому, похоже, хотя бы своей ревностью Лирэй не будет их донимать.

Джессвел и Хьола не могли справиться с любопытством и пялились на дружественного ренегата. Не в силах снова уснуть, отряд решил начинать собираться. За завтраком всех, кто не знал про историю с Лирэем, посвятили в эту тайну. Для Хьолы и Джессвела оказалось очень неожиданным, что клятвопреступник мог быть их союзником. Они пока не знали, как на это реагировать. Крэйвел и Фелисия, очевидно, относились к нему вполне лояльно, а Миносте, похоже, было наплевать вообще на все в этой жизни.

От Лирэя, в свою очередь, тоже потребовали прояснить кое-какие вещи. И ему было что рассказать! Когда в очередной раз Лирэй пришел к Вингрису, поныть о том, как он скучает по Фелисии, лич имел неосторожность обмолвиться, что тому бы, и впрямь, сходить покаяться, а во всю эту заварушку с Фринростом его втянули исключительно из желания вправить ему мозги, и в первую очередь по инициативе самого Вингриса. Как не трудно догадаться, Лирэй распсиховался, узнав это. Он покинул Катакомбы Вингриса. Послонявшись по Селиресту какое-то время, едва не умерев от рук паладинов, инквизиторов, охотников за головами и просто бандитов, он решил, что ему нет места в этом королевстве, и отправился в Тундру.

В Тундре ему удалось познакомиться с группой темных магов из трех человек. Они сдружились на почве их общего знакомства с Фринростом. Как потом выяснил Лирэй, эти маги были как раз теми, кто помогал Фринросту в его манифестации в Нершере. Вот только в дальнейшем отношения с одержимым у них не заладились, и их пути разошлись. Пытаясь как-то устроить свою жизнь, маги организовали себе какой-никакой дом. Как это часто у магов водится — башню. В ходе своего рассказа Лирэй называл ее Башня Вторника. Вторник — именно так звали некроманта, который был лидером этой шайки. В Тундре не заморачивались с именами для рабов, а именно с этого тот и начинал.

Вторник же оказался и единственным выжившим, когда, спустя несколько лет, Фринрост разыскал старых знакомых, и, к их великому удивлению, заставил склониться перед ним, как перед новым богом этого мира, построить ему церковь и молиться. Получив отказ, он перебил всех, кто не смог убежать.

На этом моменте истории Лирэй прервался, похоже, эти события оставили на его душе болезненный шрам. Слушатели тоже молчали, шокированные информацией. Крэйвел сокрушался над тем, насколько глубоко в безумие впал Фринрост.

— А что Сол? — спросил он.

— Так и таскается за своим братом, кому он еще нужен? — с ноткой презрения ответил Лирэй.

Найдя в себе силы продолжить, он поведал, как вернулся к Вингрису и привел с собой Вторника. Двое магов быстро поладили, и Вторник затесался к древнему личу в ученики. Тут пришлось пояснять юным соратникам, что Вингрис так же их знакомый дружественный лич, который не представляет собой угрозы для Селиреста, так что убивать Лирэя за то, что снабжает того ученикам, не стоит.

Лирэй же от себя добавил, что маги, которые много лет назад помогали в Нершерской Резне, уже давно раскаялись и прежней ненависти к Селье не испытывают. Но в отличие от тех же паладинов, у них нет никакой возможности вернуться. Впрочем, даже если бы и была, никто бы не простил им ту кровавую баню. Джессвел и Хьола стали сомневаться, все ли они делают правильно, болтая тут с ренегатом, который дружил с темными магами, вырезавшими в свое время весь монастырь.

— Что поделаешь, всякое в жизни бывает, — только и нашелся что ответить Крэйвел. — Это было сто лет назад, в конце концов…

— Сто двадцать семь, — уточнил Лирэй.

Крэйвел и Фелисия рассмеялись, чего остальные не поняли. Однако к их большой радости, они увидели улыбку и на лице Лирэя, в кои-то веки, он говорил не всерьез, а с иронией.

Крэйвел оценил то, как Лирэй вырос в личностном плане с момента их последней встречи. Перестав прятаться в катакомбах лича и взяв собственную жизнь в свои руки, он наверстал за эти десять лет все то, что пропустил за сотню. Было видно, что он все еще злится из-за некоторых вещей и старые обиды по-прежнему терзали его душу, но все же, у него появились и другие приоритеты в жизни.

— Так почему ты так рьяно выискиваешь Фринроста? — спросил Крэйвел.

— Я очень подружился с теми магами, которых он поубивал, — ответил Лирэй. — Да и за прошлое унизительное поражение хотелось бы отыграться.

— А что потом?

Крэйвел и Лирэй встретились взглядами. Во взгляде Крэйвела блеснула надежда, во взгляде Лирэя — раздражение.

— Я вернусь к Вингрису и Вторнику, — ответил ренегат.

Крэйвел понимающе покивал головой. Он больше не смел настаивать на его покаянии. Но он дал понять, что принимает его выбор, и не станет охотиться за его головой, по крайней мере, пока тот не представляет угрозу для Селиреста.

Крэйвел не мог поручиться за Джессвела и Хьолу, кто знает, может быть, однажды они придут по душу Лирэя. Однако Лирэй не видел в их глазах ту жажду подвига любой ценой, на которую насмотрелся, пока удирал от молодых паладинов, когда еще слонялся по Селиресту. Это рьяное желание выслужиться перед церковью, проявить себя, заслужить славу… О как же все это было знакомо Лирэю! Но в конце концов, ты получаешь только километры дорог и одиночество. Лирэй знал, что сейчас в паладины все очень рвутся, но не понимал, почему.

— Ты из добровольцев, да? — спросил Лирэй Джессвела.

Для него это было очевидно, как ясный день. А вот Джессвел, кажется, удивился. Это был не первый раз, когда по нему моментально читали, что он доброволец, а не дань рода, но ему было непонятно что в нем такого, Хьола вот с таким не сталкивалась.

— Ну, да, — чуть смущенно ответил Джессвел.

— Почему ты принял это решение? — спросил Лирэй.

Джессвел пожал плечами.

— По зову сердца, — сказал он вполне искренне.

Лирэй смотрел на него пару секунд. Сейчас он не понимал. Но очень хотел вспомнить это чувство.

Башня Вторника пребывала в запустении. Никакой суеты, все магические процессы остановились, встало хозяйство. Рабы не убирали, не чинили, не готовили, маги не шелестели страницами книг и не ваяли своих чар.

На первом этаже башни, где когда-то был тронный зал некроманта, теперь пустовал наспех организованный храм, вылепленный из всякого хлама. Кто-то, вероятно, посмеялся бы над этой поделкой, но таков был самый первый храм нового бога этого мира. В нем был только один послушник. Все остальные умерли вчера.

В храме на грязном полу, опершись о стену сидел Солигост, он пребывал в подавленном расположении духа. Впрочем, как и всегда. Он уже и не помнил, когда в последний раз у него было хорошее настроение. Подразумевалось, что в этом убогом капище он должен был молиться. Но у него не получалось. Он чувствовал себя глупо, когда предпринимал попытки, ведь молитву нужно было возносить родному брату.

В компании других культистов это давалось проще, он старался вдохновить их своим примером, чтобы им было легче переносить тяготы, выпавшие на их долю. Ведь новый бог обещал только светлое будущее, настоящее же было ужасным, нищим и голодным. Все старания Солигоста пошли прахом, вчера новый бог перечеркнул свои обещания и в припадке чудовищного обжорства загрыз всю свою паству.

Теперь Солигост слонялся по башне в растерянности и одиночестве. На подземных этажах пировал Фринрост. Но Солигост не хотел к нему спускаться, он был зол на него. Как бы он ни злился, спустя какое-то время он услышал зов. Это был вкрадчивый лестный шепот, смысл слов было не разобрать, но Солигост понимал, что они значат — новый бог хочет видеть своего первого и единственного послушника. Он был вынужден спуститься.

Внизу грязи было еще больше. Обломки, обрывки, объедки, кровь и рвота, пахло затхлостью и кислятиной. Солигосту приходилось прилагать усилие, чтобы не морщиться. Перед богом он предстал невозмутимым.

Весь округлый зал, расположенный на нижнем этаже, был заполнен мясистой тушей, беспорядочно клацающей голодными ртами. У нее не было глаз или ушей, но Солигост точно знал, оно отлично видит и слышит его. В этом монстре уже невозможно было узнать того Фринроста, которого Солигост помнил. Почти все время одержимый пребывал в своей демонической форме. Солигост очень ценил те моменты, когда ему доводилось увидеть знакомое лицо, но эти моменты случались все реже.

— Ты чем-то недоволен? — услышал Солигост голос в своей голове, это был голос Фринроста, но паладин был готов поклясться, что это не он.

— Нет, все в порядке, — ответил Солигост, словно пытаясь убедить в этом в первую очередь самого себя.

Демон не только видел и слышал Солигоста, он мог проникать в его мысли, так что Солигосту пришлось научиться прятать от обидчивого бога все, что тому могло не понравится. В этот раз он, видимо, дал слабину, демон что-то заподозрил.

— Ты голоден? Я могу поделиться с тобой, только попроси, я щедр, — с наигранным великодушием сказал он.

Солигост все больше убеждался в том, что это больше не его брат.

— Ты ведь знаешь, что я не люблю такое, — ответил он.

Настрой чудовища сменился с натянуто любезного на сдержанно злобный.

— Ты презираешь меня за мои вкусы? — угрожающе вопрошал он.

— Нет.

— Тогда раздели со мной трапезу, я приглашаю тебя.

— Нет, спасибо.

— Ешь! — вскричал голос в голове Солигоста.

Паладин приложил усилие, чтобы вышвырнуть обнаглевшего демона из своего сознания. «Как мы дошли до этого?» — сокрушался он, пока чудовище не могло прочитать его мысли.

Плотская туша агрессивно заворочалась и заклацала зубами.

— Фрин! — позвал Солигост, пытаясь достучаться до брата.

Что-то внутри твари дрогнуло. Солигост услышал в голове какое-то невнятное шипение. Он не мог точно сказать, как это интерпретировать. Подозрение, угроза, одобрение, насмешка, что это? Так или иначе одержимый хотя бы отстал. Его внимание переключилось на остатки пищи. Он доел еще не все трупы, растягивал удовольствие. Он знал, что неизвестно, когда получит следующий паек.

Свалка из человеческих трупов, которые в климате Тундры хранились довольно долго, значительно поубавилась с тех пор, как Солигост спускался сюда в последний раз. Если Фринрост не умерит свои аппетиты, то этого хватит дня на два, не больше. А когда он снова проголодается…

Солигост понимал, что вот прямо сейчас ему нужно отправиться на поиски новой порции для этого чудовища. Но у него на это совершенно не было сил. Паладин сел у стены, игнорируя неописуемую грязищу на полу. Он наблюдал за тем, как Фринрост без какого-либо стеснения пожирает туши. Этих рабов Солигост отбил у незадачливого работорговца, которому не посчастливилось нанять недостаточно сильных телохранителей.

Солигост сказал этим рабам, что они освобождены, и он отведет их к новому богу, который скоро станет владыкой этого мира, и они, как первые его послушники, будут купаться в его великодушии. Рабы поверили, их даже уговаривать не пришлось, у них все равно не было никакой надежды. Большинство из них за всю свою жизнь не видели ничего, кроме грязного вонючего загона, куда иногда закидывали какую-нибудь ужасную еду, чтоб те не сдохли. Их даже не смутило отвратное состояние храма, в который их привел нежданный спаситель. Они были так счастливы, несмотря ни на что.

Они все вместе искали пищу для своего бога, чтобы он ел и становился сильнее. Охотником был Солигост, остальные — разведчиками. Но случился голодный месяц. И все эти несчастные, несмотря на всю свою самоотверженную преданность были сожраны, никто из них так и не увидел прекрасное будущее, которое им обещал Солигост. Он чувствовал себя обманщиком, и это было отвратительно.

Фринрост не чувствовал ничего подобного. У него все еще была еда, и он был счастлив. Даже ненависть к Селье, которая в свое время так сплотила их с братом и дала силы выстоять против всего мира, уже не могла сравниться по своей силе с тем ужасным голодом, который Фринрост испытывал постоянно. После Ронхеля у Фринроста возникли некоторые проблемы на почве голодания, но он пытался справиться с ними, он боролся за свое здравомыслие, ему помогали в этом стыд и ненависть. Когда ненависть иссякла, остался стыд. Но Солигост теперь не видел и его. Демон смачно чавкал и хрустел костями, не утруждая себя ни свежеванием, ни готовкой, ни даже раздеванием своих жертв. В последний раз, когда Фринрост поддался вот такому приступу обжорства, и был при этом все еще человеком, ему было стыдно за свое поведение.

Солигост хорошо помнил тот день. Они сцепились с какими-то местными головорезами и по итогу схватки разжились кое-каким добром, пленником и лошадью. В те времена, которые Солигосту теперь казались невероятно далекими, братья ехали к ближайшему месту, где можно было выторговать себе ценных припасов в обмен на тот хлам, который они отобрали у бродяг, а также в обмен на раба и коня. Главным образом они нуждались в еде. Их собственные запасы истощились пару дней назад, а у головорезов ничего съестного не оказалось.

Солигост всю дорогу смотрел, как брат то и дело кладет руку на живот, испытывая муки голода, и оценивающе смотрит на лошадь, везущую связанного пленника. До ближайшего базара оставался день пути. Братья были верхом на костяных лошадях, так что о них можно было не беспокоиться, а что там будет с пленником и его конем, было совершенно не важно, лишь бы их можно было продать по итогу, причем живые лошади в Тундре были значительно дороже рабов, так как считались роскошью.

Солигост видел, что Фринрост пытается справиться с наваждением, но он так же знал, что тот уже давно проиграл свой бой призракам Ронхеля и не дотянет до базара. Солигост не попытался его остановить, когда брат без предупреждения отрубил несчастной скотине голову и спешился, а затем припал к источающей пар еще дергающейся в конвульсиях плоти, словно это было божественное угощение. Пленник валялся связанным там, где упал и ошарашенно смотрел на него, как на психа.

Фринорост вгрызался в свежую конину с рвением, какому позавидовал бы молодой волк. Перепачкавшись в крови и злобно вращая озверевшими глазами, ренегат набивал себе брюхо до боли. Потом его вырвало, но едва отдышавшись, Фринрост снова вцепился в мясо и продолжил есть, вид собственной рвоты под ногами нисколько не перебил его аппетит. Все это мракобесие смотрелось еще более гротескно на фоне хладнокровного Солигоста, наблюдавшего за свихнувшимся братом с жалостью. Он много раз пытался ему помочь, но безуспешно.

Солигост переложил пленника на свою лошадь.

— Если ты попытаешься сожрать его, остаток пути проведешь скованным, — предупредил он Фринроста.

На лице пленника нарисовался ужас, он понял, что Солигост вполне серьезен, такое уже случалось раньше, ренегат говорил так буднично. Фринрост лишь скосил на брата виноватый взгляд, а потом снова зашелся приступом рвоты.

Поняв, что это надолго, Солигост начал разбивать лагерь неподалеку. Он развел костер, вскипятил воды, подготовил худо-бедные спальные места. Все это время Фринрост продолжал жрать и блевать. Он остановился лишь в тот момент, когда сломал об конскую тушу пару зубов. Солигост отреагировал на стон, донесшийся со стороны этого безобразного пиршества. Фринрост держался за рот, и брат сразу понял, что случилось. Он достал с пояса свиток исцеления. Да, он мог бы потратить его в бою, но зубная боль — это зубная боль, а Фринрост тогда еще не обладал своей сверхъестественной регенерацией.

Солигост подошел к брату, попытался успокоить. По крайней мере боль немного отрезвила его, и помешательство отступило. Ренегат занялся лечением, а когда зубы восстановились и раны на деснах затянулись, поспешил отвести Фринроста к костру. Одноразовый свиток стал бесполезен и отправился в топку.

Языки пламени убаюкивали, и Фринрост старался смотреть только на них. Стоило поднять глаза, и он натыкался на взгляд пленника, шокированного увиденной сценой. Фринрост ненавидел его за то, что тот стал свидетелем этого позорища.

Пленник же тоже был голоден, и он уже не единожды позволял себе робкую надежду на то, что его покормят — не пропадать же конине. Хотя скотину, конечно, жалко, ездовые животные очень ценились в бескрайней Тундре. Они были не только средством передвижения, но недосягаемой роскошью, говорящей о статусе. Тот факт, что Фринрост предпочел сожрать все же коня, а не человека, было отпечатком, наложенным происхождением из Селиреста. Но суровый уклад Тундры постепенно приучал ренегата и к каннибализму.

Надежды пленника наконец-то оправдались. Солигост нарубил из конины незамысловатых шашлыков и поставил жариться на костер. Фринрост сходил с ума от запаха, но есть больше не мог, живот болел так сильно, что хотелось умереть. Свиток вылечил травмы, но они были не единственной проблемой клятвопреступника, были и те, что такой простой магией не решались.

Солигост помнил тот последний раз, Фринрост был отзывчив и человечен, насколько ему позволяло безумие. Он был благодарен брату за утешение и заботу. Сейчас же он воспринимал это, как должное, а в Солигосте видел скорее прислужника, нежели родственника.

Демон отвлекся от своего пира и насторожился. Солигост вопросительно посмотрел на него.

— Сюда кто-то идет, — услышал паладин его голос, он звучал обрадованно.

Солигост подождал немного, надеясь, что Фринрост соизволит вернуться в человеческий облик. Демон выразил непонимание его бездействию. Солигост разочарованно вздохнул и пошел встречать гостей сам.

Тундра была окутана густым туманом. Это было частым явлением в весенние месяцы. Обычно в туманную погоду любили атаковать маги. Дальнобойные атаки — особенно морозная и электрическая магия — получали большое преимущество в туман. Солигост морально настраивался на сложную битву. Но, к его удивлению, незваными гостями оказалась вовсе не шайка магов-захватчиков.

К Башне Вторника приближались несколько всадников. Почти все лошади сияли магией Сельи, их вид был неприятен Солигосту, он чуть прищурился. Двое всадников были в шлемах, Солигост не мог разглядеть, кто это. Еще двое были молодыми паладинами, он их не знал. Одна из лошадей была призвана волшебницей, для Солигоста эта мелочь сразу бросалась в глаза, волшебницу Солигост тоже не узнавал. А вот всадник верхом на единственной живой лошади сразу же приковал к себе внимание Солигоста. Это был Лирэй.

«Опять…» — мысленно вздохнул ренегат. С каждым годом они с братом наживали себе все больше и больше врагов. Их ненавидели уже и в Селиресте, и в Тундре. Солигост был удивлен, не увидев поблизости Вторника. Он предположил, что темный маг сам сдох где-нибудь без его помощи.

Отряд подошел и остановился на расстоянии нескольких метров. Солигост устало опирался на меч, как и всегда. «Фрин, тут очередные мстители», — телепатически передал он брату. Демон начал протискиваться через тесные помещения башни на поверхность. Его туша вываливалась из ворот бесформенной массой, этот процесс все не прекращался и не прекращался. По мере того, как чудовище все наращивало свои размеры, глаза молодых паладинов все больше округлялись. Их предупредили, что сражаться придется с огромным демоном, но одно дело слушать и фантазировать о грандиозной победе над колоссальным врагом, и совсем другое встать прямо перед ним и ощутить, насколько ты мал и немощен на самом деле.

«Да это же сучка Крэйвела!» — Фринрост узнал волшебницу, которая в далеком прошлом свела его с ума одним простым заклинанием: «Да, точно, Крэйвел тоже здесь!» Солигост расстроился, услышав это. Крэйвел преследовал их с самой манифестации. Рыцарь рока, от которого братьям-ренегатам даже за сотню лет так и не удалось скрыться. Наверно, стоило бы уже наконец убить его, чтобы скрываться и не приходилось. Но когда Солигосту представлялась такая возможность, рука его не поднималась.

Пока брат предавался унынию, Фринрост готовился к атаке. Его массивная туша пульсировала и пучилась, а зубы щелкали. Отряд паладинов понял, что прелюдии не будет, и поспешил подготовиться к сражению. Как только они спешились, лошади обратились в грифонов и рванули в сторону демона. Фелисия взмыла на своем грифоне ввысь, скрываясь в тумане. Джессвел сразу же нацелился на Солигоста. Миноста буркнула ему:

— Шлем надень! — будто нерадивому внуку.

Но тот проигнорировал ее требование, оставив его болтаться на поясе. Юноша был признателен за заботу, но хотел, чтобы ренегат видел его лицо. Крэйвел не счел нужным настаивать на шлеме, он знал, что Солигост никогда не целится в голову. Сам Крэйвел не собирался сражаться с Солигостом, его основной целью был Фринрост. Всех такой расклад вполне устраивал. Джессвел хотел биться с Солигостом — пускай бьется. А старшие займутся основной задачей.

Хьола так же не стала надевать шлем, ей нужен был хороший обзор. Она придерживалась очень подвижной тактики боя, облаченная в более легкий доспех и вооруженная копьем. Паладинша лишь тревожно взглянула вслед излишне смелому другу, но решила оставить его наедине с призраком из детства.

Фринрост подготовил своим надоедливым преследователям сюрприз. Атакой, которую он готовил, был фонтан едкой густой кислоты. Ее тугой струей изрыгал каждый из ртов демона. Миносту и Крэйвела спас шлем. Вязкая кислота не прошла через узкие щели забрала, паладины обожглись, но хотя бы не ослепли. Сталь шипела и дымилась, но не пропускала кислоту, однако та местами затекла под доспех и пропитала подлатник. Фринросту удалось застать Крэйвела врасплох своей новой способностью, тот застонал от боли, когда кислота ошпарила уязвимые участки тела. К счастью, Фелисия быстро подоспела ему на помощь. Она не стала лечить его, чтобы не растрачивать силы и время, только смягчила боль, чтобы паладин смог сделать это сам, и он справился.

Миноста проявила несколько больше стойкости, она зашипела от боли и отступила на шаг. Очистка, починка, лечение, три секунды, и она как новенькая. Демон раздраженно защелкал зубами, а паладинша хорошенько приложила его булавой, переломав монстру клыки.

Джессвел сразу рванул к Солигосту, брызги кислоты до него не достали. Ренегат несколько удивился такому рвению, но был не против. Он знал, что брат справится с противниками, так что можно было позволить себе побездельничать, ковыряя одного. Он соизволил отойти на достаточное расстояние, чтобы демон не мешал их поединку.

Фринрост продолжал плеваться во врагов кислотой, она жгла и его, но демон был готов на эту жертву, главное, чтобы рыцари Сельи корчились в муках, он хотел видеть их страдания, он ненавидел их.

Хьола уворачивалась от брызг кислоты. Она была очень верткой. Соблюдая дистанцию, она колола демона копьем и на полную вливала божественный свет в его острие, выжигая чудовище изнутри. После нескольких таких уколов Фринросту это надоело. На месте очередной раны выросли зубы, за считанные секунды рана превратилась в новый рот. Челюсти сомкнулись, зажимая копье, у Хьолы не хватило сил выдернуть его. Плоть нарастала на ее оружие, игнорируя ожоги и приближаясь к рукам, когда туша чудовища подобралась опасно близко, паладинша была вынуждена оставить копье. При себе у нее был еще лишь короткий меч, но она не представляла, как будет биться с этим демоном таким маленьким оружием. Преимущество дистанции, в котором она нуждалась, больше не было в ее распоряжении. Девушка растерялась.

Лирэй сражался, как всегда осторожно и внимательно. Ему так же хватало ловкости и мастерства, чтобы не попасть под кислотный дождь. Все, от чего он не мог увернуться, он отбивал щитом. Шлема у него не было, он потерял его где-то уже очень-очень давно, а новым так и не разжился. Так что больше всего ренегат сейчас переживал за то, что кислота могла попасть ему в глаза. В отличие от паладинов Сельи, он не сможет просто взять и легко вылечить эти ожоги, не поможет и Фелисия, она была не настолько хороша в исцелении, чтобы восстановить зрение.

Зато выученный огненный шар значительно подсобил им в бою. Чудовище то и дело корчилось в муках, пылая огнем. Взрывы разносили его тушу на мелкие ошметки, которые моментально истлевали, оказавшись без магической подпитки демона. Но с учетом гигантских размеров противника, таких огненных шаров требовалось очень много, чтобы нанести хоть какой-то заметный урон, кроме того, бомбардировку приходилось вести безостановочно, чтобы демон не успевал восстанавливаться. Магические силы Фелисии очень быстро стали истощаться.

Пару раз схлестнувшись на мечах с молодым паладином, Солигост обратил внимание, какое воодушевление сияет в глазах его. Это озадачило и заставило задуматься, Солигост ненадолго притормозил, Джессвел тоже прекратил атаки. Присмотревшись повнимательнее к лицу юноши, довольно нестандартному для паладина, Солигост откопал в памяти воспоминание о храбром мальчишке, которого чуть менее храбрая подруга своим писклявым детским голоском назвала…

— Джесси? — произнес Солигост, все еще не вполне уверенный, что не ошибся.

Лицо его противника просияло счастливой улыбкой. Очевидно, ему было лестно, что его имя запомнили. Ренегат был настроен не так восторженно.

— Видимо умереть от моей руки — это твоя судьба, как жаль, — сказал он и поднял меч наизготовку.

Радость на лице Джессвела сменилась разочарованием.

— Почему нам обязательно драться? Мы можем поговорить? — спросил он.

— Ты не первый, кто пытался привести меня к покаянию. Не обольщайся, ты не особенный. Если я пощадил тебя однажды, потому что ты был глупым ребенком, это не значит, что я пощажу тебя сейчас, — сурово произнес Солигост.

Джессвел настороженно следил за мечом ренегата. Он помнил это ощущение, от которого мурашки бежали по спине. Он пытался предугадать, какой удар нанесет противник, и оценивал, сможет ли он выстоять. Джессвел сражался без щита, так же, как и Крэйвел, но в отличие от него, он умел сражаться как правой, так и левой рукой. Обеими сразу было слишком сложно. Но порой поменять руку в бою, чтобы сбить противника с толку было очень полезно.

Джессвел нервно перекидывал меч из одной руки в другую. Он знал, что не сможет парировать удар Солигоста, тот обладал чудовищной силой и чудовищно тяжелым мечом. Но если ему удастся увернуться от удара, то это даст возможность для контратаки. Паладин не собирался наносить Солигосту каких-то серьезных ран, он просто хотел засчитать себе этот удар. Джессвел все еще мысленно был на ристалище монастыря и измерял успех сражения количеством нанесенных ударов.

Джессвелу показалось, что подошел идеальный момент. Солигост прочитал его намерение за доли секунды и изменил свой первоначальный план. Джессвел с ужасом округлил глаза, когда понял, что не успевает увернуться, как рассчитывал. Его меч неглубоко воткнулся ренегату в подмышку, нанося поверхностное ранение, несерьезно и даже робко, Джессвелу словно было стыдно за то, что он пустил ренегату кровь. Но куда важнее было то, что он вступил с Солигостом в размен, к которому был совершенно не готов. Промахнувшись основным ударом, Солигост направил возвратный удар вниз, к ногам противника. Латы сдержали лезвие фламберга, но сила удара была такова, что обе ноги разом сломались.

Крик боли, который издал Джессвел, на секунду отвлек всех от битвы. Паладин повалился на камни и взвыл. Ему еще никогда в жизни не было так больно. Солигост смотрел на то, как тот корчится на земле. Он мог бы добить его прямо сейчас. Ему определенно следовало бы это сделать.

— Ты проиграл, — печально протянул он.

Джессвел посмотрел на противника, этот взгляд изобиловал эмоциями. Страх, боль, надежда, мольба и удивление. Солигост понял, что Джессвел был так серьезно ранен впервые. Он все еще был ребенком. Совсем чуточку старше, чем тот мальчик, который размахивал перед ренегатом деревянным мечом.

Где-то по ту сторону демонической туши разнесся не менее душераздирающий вопль Лирэя. Он все-таки пропустил одну атаку кислотой. Огненные шары прекратили сыпаться с неба — у Фелисии больше не было сил их колдовать. Хьола бросив сражение, неслась к своему раненному другу. Только Крэйвел и Миноста продолжали упрямо кромсать демона, подлечивая и прикрывая друг друга. Но как бы они ни старались, демон уже оттеснял их прочь от башни, он наседал, грозясь рано или поздно просто обрушиться на них сверху и поглотить своей безразмерной тушей.

Солигост понял, что рыцари Сельи проигрывают. Снова. Он понимал, что Фринрост жаждет их смерти, да и какой-никакой запас корма им был бы не лишним. Но мысль о том, что на соседнем этаже демон будет чавкать потрохами его старых знакомых, вызывала у него содрогание. Да и новых знакомых было жалко. Солигост смотрел на Джессвела, беспомощно валяющегося на спине, на Хьолу, несущуюся на выручку другу. Нет, они не заслуживали такой участи. Только не так!

Солигост растормошил сонного демона внутри себя, тот лениво заворочался и заворчал. В отличие от демона Фринроста, он был пассивен и уныл, он тянул Солигоста в это уныние, словно якорь. Но ренегат совсем не осуждал его, ведь этот демон был порожден им же самим.

Паладины замерли, с осторожностью наблюдая за тем, как за спиной Солигоста развернулись гигантские крылья, сформированные из цепей, это было зрелищно и шумно, они распростерлись далеко-далеко от своего хозяина, скрываясь в тумане, на фоне размаха этих крыльев Солигост выглядел маленькой мушкой. Крылья продолжали растягиваться с оглушительным звоном. Поняв, что это не закончится быстро, паладины продолжили свои дела. Но успели они немного. Длиннющие цепи обошли противников со спины, они настолько далеко разошлись по сторонам, что паладины даже не уследили за тем, как они сделали крюк. Цепи схватили противников, кого-то обвив целиком, кого-то схватив за ногу или руку, а затем с огромной скоростью понеслись в разные стороны и разбросали паладинов по Тундре.

Солигост специально раскидал их врассыпную, чтобы сбить Фринроста с толку. Тот раздосадовано защелкал зубами и побежал, было, вдогонку, еще не определившись с целью. Но на полпути демон сообразил, что Солигост сделал это нарочно, он не планировал обратить этих ненавистных прихвостней Сельи в его обед. Впав в ярость от этого осознания, демон ломанулся обратно к своему слуге. Но приблизившись максимально близко, он не решился причинить Солигосту вред, а лишь злобно оскалился и навис над ним, выражая угрозу и осуждение.

— Фринрост Фрайхрайт Ронхель! — требовательно позвал Солигост.

Правильнее было бы сказать Нершер, вместо Ронхеля, ведь именно там братья давали последнюю клятву. Но они не обманывали себя. Клеймо, которое выжег на их душах Ронхель, невозможно было прикрыть маленькой эмблемкой с названием другого монастыря.

Фринрост затрепыхался где-то в тенетах демонической сущности, заложником которой оказался. Он и сам не заметил, как это произошло. У демона становилось все больше и больше власти над ним. Сейчас ренегат предпринимал отчаянную попытку вернуть себе контроль над ситуацией, так как он чувствовал, что его брат не в безопасности. Фринрост корил себя за многие преступления, но, если в припадке одержимости он убьет Солигоста, простить себе этого он не сможет никогда.

Чудовище беспорядочно задергалось и закачалось, пребывая в состоянии внутренней борьбы. В конце концов оно пустилось в бегство. Не разбирая дороги, на огромной скорости, демон несся куда-то вглубь Тундры. Солигост неспешно пошел по тому следу, который оставил его брат. Мощные челюсти буквально пропололи каменистую землю Тундры. Потерять такой след было невозможно. Преследование врагами его не пугало, они были изранены и вымотаны, так что гнаться за ним не рискнули бы. Цепные крылья растресклись и обратились в прах, будто и не было их вовсе. Демон Солигоста снова впал в спячку, соблазняя носителя последовать его примеру. Но Солигост продолжил шагать. Ему предстоял куда более сложный бой. Бой за душу Фринроста.

Джессвел вскричал от боли, когда цепи обхватили его за плечи и грудь и стремительно поволокли по каменистому ландшафту тундры. Его сломанные ноги невыносимо болели все время, что демон тащил его. Джессвелу показалось, что прошла уже целая вечность, когда цепь наконец бросила его посреди тумана. Он отдышался и порадовался немного своему покою. Но потом он ощутил страх. Он лежал один одинешенек посреди туманной Тундры, он не видел своих товарищей, и не знал, что с ними. Повсюду разносился звон цепей. Ноги Джессвела были переломаны, он едва мог шевелиться, не то что встать. Предпринятая попытка вылечиться дала посредственный результат, кости не срослись. Джессвел боялся позвать на помощь, опасаясь привлечь внимание демона, он слышал, как тварь ползает где-то вдалеке и щелкает зубами.

Его нашла Фелисия. Волшебница выглядела уставшей и встревоженной. Но она не была ранена. Цепи не поймали ее в воздухе.

— Где остальные? — едва слышным шепотом спросил Джессвел, он побледнел до белизны от страха и боли. — Хьола? — спросил он, переживая больше всего за подругу, с которой только успел воссоединиться.

— Спокойно, спокойно, — успокоила его волшебница.

Она присела рядом и стала осматривать его ноги.

— Они сломаны, — пролепетал Джессвел, хотя для волшебницы это и так было очевидно.

Он говорил скорее сам себе, словно не веря в то, что произошло. Он не мог встать, его соратники были раскиданы по Тундре, а поблизости ползал плотоядный монстр. Фелисия прочитала на лице парня страх того, что его бросят здесь умирать.

Вообще-то он был не настолько низкого мнения о своих спутниках, но сейчас его паникующий мозг допускал любую ужасную мысль. Еще вчера молодой паладин и не подумал бы, что ему переломают ноги.

В не менее бедственном положении оказался Лирэй. Его лицо и глаза были выжжены кислотой. Фелисия смогла подлечить ожоги, насколько ей позволяли истощившиеся силы, но не более. Лирэй даже не понял, что его схватило. А когда цепь перестала волочить его по камням, он понятия не имел, где оказался. Вокруг было относительно тихо, так что он заключил, что находится в достаточно безопасном месте. Он взял с пояса манок и позвал свою лошадь. Обученный скакун все это время смирно стоял поодаль от сражения. Он был воспитан в осознании собственной ценности и неприкосновенности, так что не боялся сражений. Люди сами разберутся между собой, а потом снова пустятся в дорогу.

Когда послушное животное прискакало к Лирэю, тот от души обнял его. Хотелось дать коню что-нибудь вкусное, но у ренегата при себе были только мясные заготовки. Однако он пообещал, что отблагодарит коня при первой же возможности. Просто не оказаться сейчас в полном одиночестве было для Лирэя благословением. Он вцепился в гриву коня, словно утопающий в спасительную тростинку. Лирэй вскочил в седло, следуя годами выверенным рефлексам, и осторожно отправил скакуна в ту сторону, откуда доносился звон цепей.

Он понимал, что рискует. Но еще больше он рисковал, отколовшись от соратников. Вскоре ориентироваться стало не на что, все звуки стихли. Лирэю эта тишина показалась оглушительной. Он ничего не видел и ничего не слышал. Руки задрожали от подступающей паники. Так же как Джессвел, он боялся позвать кого-то, он и так нашумел своим лошадиным манком, и так же он боялся, что его, искалеченного, бросят здесь на произвол судьбы.

Ему на выручку также пришла Фелисия. Она была единственной, кто мог выследить разбросанных по всей округе паладинов сквозь густой туман. Теперь она приводила их всех к Башне Вторника. Здесь больше не было ни Солигоста, ни Фринроста. Они куда-то ушли. Фелисия не могла точно сказать, что произошло, она лишь видела, как Фринрост сначала ломанулся куда-то прочь, а за ним неспешно последовал брат.

Воссоединившиеся соратники выслушали ее краткий отчет обо всем, что они пропустили, пока пребывали в объятиях цепей. Упомянула она и о том, что Лирэй теперь слеп, а Джессвел не может ходить. Учитывая, что находились они в землях темных магов, это было довольно серьезно. Минус два бойца, плюс две обузы. Но к облегчению искалеченных, никто даже не заикнулся о том, чтобы кого-то бросить. Джессвелу организовали носилки из плащей и довезли до башни. О Лирэе так же заботились по мере надобности.

Башню Вторника они покидать не собирались, по крайней мере, пока. Здесь можно разведать немного информации об их врагах и найти укрытие. Был риск, что братья вернутся, но Фелисия могла определить их приближении издалека, так что в случае опасности паладины успеют сбежать.

Поживиться в башне было особо нечем. Вокруг находились только грязь и трупы. Лирэй расспрашивал спутников о том, что они видят, и все больше расстраивался. Место, некогда приютившее его на долгие годы, ставшее домом для него и его друзей-некромантов, ныне превратились в отвратительное логово культистов. Все, что их компания успела нажить и построить потом и кровью, было уничтожено или растаскано. Верхние этажи пустовали, хотя там когда-то была библиотека и рабочее место для магов, еще выше были спальни. Но теперь там был лишь голый пол, братья продали все, что могли из-за убийственной нищеты, в которой оказались. Они ничего не создавали, только разрушали и грабили.

Пришлось потратить некоторое время, чтобы сжечь трупы и очистить башню. Отвратительный храм был разобран до основания. Прибранные залы стали местом ночлега для группы. За ужином все обсуждали итоги очередного провального похода. Джессвел и Хьола диву давались, как буднично старшие обсуждают поражение. Для них, молодых, это была катастрофа! Они оказались изувеченными посреди земель врага в логове демона, который вот-вот мог вернуться! А Крэйвел с Миностой совершенно безмятежно уплетали свою похлебку и не выражали никаких признаков беспокойства. У них главной темой была новая способность Фринроста изрыгать кислоту, они раздумывали, уж не связано ли это как-то с кислотными дождями, которые в прошлом году прошлись по полям Селиреста. А Фелисия бдила за окрестностями и поддерживала костер, который, кроме магии, напитать здесь было особо нечем.

Лирэй грустил, поглаживая лошадь, от которой боялся отходить, он предавался ностальгическим воспоминаниям о счастливых годах, проведенных в этом месте. Он даже был рад, что собственными глазами не видит упадка, к которому пришел его былой дом.

Джессвел и Хьола молчали. Они пребывали в потрясении. Хьола сидела рядом с другом и помогала ему есть. Она искренне сочувствовала ему и выражала всю возможную поддержку. Джессвел же только и таращил глаза, не в силах оправиться от шока. Он совсем не так представлял себе встречу с Солигостом. Не то чтобы он ожидал чего-то конкретного, но уж точно он не ожидал, что добрый дядя-ренегат, которого он запомнил, будучи ребенком, переломает ему ноги. Он никак не мог в это поверить. В то, что такую тяжелую травму получил не кто-то там, а именно он, и в то, что эту травму нанес ему именно Солигост.

Молодой паладин затруднялся определиться со своим отношением к Солигосту. Неизгладимое впечатление, которое клятвопреступник произвел на него в их первую встречу, определило всю его дальнейшую жизнь. Свою лепту внес и Крэйвел, но все же именно встречи с Солигостом Джессвел искал все эти годы. И нашел. И теперь он не знал, как относится к тому, что произошло.

Джессвел так же не мог понять, как сам Солигост относится к нему. Он убил бы его, если бы не отвлекся на цепи? И что это вообще было? Крэйвел уже понял, что Солигост спас их таким образом. Он так же понял и то, что сегодня они впервые лицезрели демона, которым был одержим этот ренегат. Крэйвел находил это познавательным, но не более. А Джессвел все ломал голову, была ли это выходка Солигоста, действовали ли эти цепи по его воле или исключительно по воле демона, который и отвлек Солигоста от расправы над молодым паладином.

Старшие обсуждали цепи и одержимость Солигоста лишь вскользь, этой информации Джессвелу было недостаточно, чтобы разобраться в ситуации. Он опасался, что Солигост со временем превратится в такую же тварь, как Фринрост. И что делать, если до этого момента Джессвел не успеет? Не успеет что?..

Он так и не смог уснуть ночью, размышляя над всем этим. Никто не тревожил его навязчивой заботой или непрошенным утешением. Лишь Хьола была рядом, чтобы помочь раненому другу. Ему нужно было время, чтобы извлечь из ситуации уроки, старшие понимали это и тактично молчали, оставив свою вековую мудрость при себе.

Ночь была тревожной, утро — мучительным. Все были напряжены, ожидая, что вот-вот от Фелисии поступит сигнал о возвращении братьев. Разводить костер и готовить завтрак не стали, ограничившись скудным мясным пайком. Он был последним. Молодые едва успели привыкнуть к походной диете. Это значительно отличалось от щедрости монастыря, где настаивали на хорошем питании будущих паладинов, лишь изредка испытывая тех голодом. Сейчас же перед Хьолой и Джессвелом предстало осознание, что обратный путь до Селиреста они проведут голодными.

Ноги Джессвела нужно было обездвижить, чтобы обломки костей не травмировали его в движении. Для этого подошло бы копье Хьолы, но Фринрост забрал его с собой, что заставляло девушку злиться. Это было отличное стальное копье! Ей его лично вручил настоятель Тассвана, Хьола гордилась этим!

Пока думали, как транспортировать Джессвела, Фелисия заметила приближение каких-то незнакомцев. Она приказала своему грифону спустить ее к остальным.

— Приближается группа из трех человек, они — маги, — сообщила она своим спутникам.

Все насторожились. Фелисия попыталась выйти с магами на телепатический контакт, но, похоже, они не умели пользоваться телепатией. Пришлось дождаться пока они подойдут.

Гостей встретила Фелисия, Крэйвел и Миноста. Джессвел остался лежать в башне, оберегаемый своей подругой. Поближе к входу сел Лирэй, чтобы иметь возможность хотя бы слышать разговор.

Колдуны выглядели молодо, но их юный возраст выдавала не внешность, а посредственные магические навыки. Они не умели пользоваться телепатией, а судя по их гардеробу из грязной рванины, такие элементарные заклинания, как починка и очистка, им тоже были неведомы. Гости явно были удивлены, увидев паладинов, но они не спешили с выводами.

— А где Вторник? — спросил один из них, игнорируя формальности.

В башне встрепенулся Лирэй, услышав знакомое имя, он наощупь вышел из башни и осторожно подошел поближе. Гости узнали его.

— Лирэй? Что здесь произошло? Тебе нужна помощь?

Кажется, они подумали, что ренегат в плену. Его слепота была для них очевидна, а судя по его неуверенным движениям, наступила она совсем недавно.

— Без резких движений, хорошо? — попросил Лирэй примирительно выставив перед собой руку. — Почти всю нашу компанию в прошлом году перебила парочка ренегатов. Вторник жив, но он сейчас далеко отсюда.

— Далеко — это где? — тут же поинтересовался маг.

— Может, представишься? Я все еще не знаю, с кем говорю.

— Мы твои соседи с севера. До нас дошли слухи, что в Башне Вторника неспокойно. Мы решили проверить, что тут произошло.

Лирэй раздраженно вздохнул, выдавая свою нервозность.

— Нам всем лучше уйти отсюда, и поскорее, — сказал он. — Те ренегаты скоро вернутся сюда.

— А, так вы их не добили! — воскликнул маг.

Осознав, насколько здесь небезопасно, колдуны поспешили переместить переговоры. Они пригласили отряд в свою обитель чтобы там поговорить по душам.

О паладинах Сельи молодые маги знали только понаслышке, а слухам они особо не верили, так что не были склонны судить новых знакомых по одежке. А вот Хьола с Джессвелом окончательно запутались. Их тревога все больше нарастала. Приученные видеть в клятвопреступниках и темных магах заклятых врагов, они с трудом могли принять происходящее. Сначала к их отряду прибился ренегат, дружный с личем. Теперь они ехали в гости к каким-то незнакомым темным магам…

Эти маги поселились в старом подземелье. Оно выдавало себя лишь дырой в земле, строитель явно не отличался гордыней и стремился скрыться от посторонних глаз. Кто-то когда-то пытался благоустроить себе здесь убежище, но что-то пошло не так, и предыдущий владелец подземелья умер. Многие ветки подземелья так и остались недостроенными, где-то произошли обвалы, но по меркам Тунды это было вполне сносное жилище.

Фелисия сразу обратила внимание на потеки на стенах и на полу. Словно они были оплавлены. Она задумчиво провела ладонью по одной из изуродованных каменных стен. Одна из сопровождавших их чернокнижниц сказала, что не так давно по этой части Тундры прошлись кислотные дожди. Это доставило массу проблем обитателям, но они совладали с непривычной стихией.

Крэйвел припомнил сложную дренажную систему в катакомбах Вингриса, у него в свое время было достаточно времени, чтобы рассмотреть ее в деталях. Она была рассчитана на века и даже тысячелетия, подземелье должно было выстоять несмотря на любые потопы, будь то вода, кислота или лава. Кто знает, может быть, первое подземелье этого гения архитектурной мысли тоже было вот таким. Паладин порекомендовал магам выкопать хотя бы ров.

Дружелюбные темные маги были разочарованы тем, что соседствовать им теперь придется с одержимыми, а не с дипломатичными некромантами. Они очень охотно шли на контакт, узнав, что один из членов группы приятель Вторника, им хотелось оставить о себе положительное впечатление на случай, если Вторник отобьет свою башню обратно.

Группе удалось получить ночлег и пищу, у скромных обитателей убогой дыры в земле оказались недурственные запасы продовольствия, хватило даже коню Лирэя, за что тот был особенно признателен. Прожорливый божок, засевший в башне по соседству, удавился бы от жадности и уязвленной гордости от того, что у каких-то оборванцев дела шли в разы лучше, чем у него и его культа. В своих подземельях колдуны весьма успешно выращивали грибы и какие-то мхи, которые были основной частью рациона уроженцев Тундры. Эти припасы засушивались и хранились долгие годы, и в Тундре не было паразитов и грызунов, которые могли бы их попортить.

В качестве оплаты и благодарности за гостеприимство Лирэй отдал магам свою карту. Это был не вполне равноценный обмен, хорошая карта имела беспрецедентную ценность. А карта Лирэя была очень хороша, так как на ней были подробно размечены как часть, принадлежащая Селиресту, так и часть, принадлежащая Тундре. Это была та самая карта, по которой он когда-то в компании Крэйвела и Фелисии отправился к Ифельцио. Но теперь на ней добавилось несколько новых отметок, в том числе и Башня Вторника.

Увидев, как эта карта отправилась в сумку обомлевшего от щедрости чернокнижника, Хьола возмущенно выпучила глаза и поджала губы. Она взглянула на Крэйвела, надеясь, что он воспрепятствует сделке, но тот лишь махнул рукой.

— А мы-то как назад вернемся? — спросил Джессвел, так же озадаченный расточительностью их спутника.

— Я эту местность наизусть знаю, — заявил Лирэй.

— Ты слеп, — напомнил Джессвел.

— Просто иди на юг, и не ошибешься, даже слепой не заблудится, — ответил ренегат.

Крэйвел понял, что Лирэй не собирается идти с ними. Вероятно, он решил, что будет слишком большой обузой для отряда. Ренегат, да еще и слепой. Селирест будет к нему безжалостен так же, как Тундра к искалеченному Джессвелу. Но Крэйвел не планировал расставаться со старым знакомым вот так. Он хотел удостовериться, что тот найдет достаточно смышленого целителя, чтобы восстановить зрение, и присоединится к ним в следующем походе по души братьев. Он хотел намекнуть на это Лирэю, но разговор быстро ушел в другое русло, и Крэйвел решил выждать более подходящий момент.

Обсуждали одержимых братьев-ренегатов и кислотные дожди. Чернокнижники поделились информацией о том, что в прошлом году в Тундре кто-то проводил масштабный ритуал, как-то связанный с кислотой. После этого волна кислотных дождей прошлась на довольно обширных участках Тундры. Чернокнижникам поведали, что Селирест сильно пострадал от этого. А вот то, что темные маги пострадали от этого инцидента не меньше, для паладинов стало открытием. Фелисия заявила, что кислота, которой пользуется Фринрост и кислота, которая изъела поля и города Селиреста, одной и той же природы. Стало быть, этот кислотный ритуал как-то связан с братьями. Что именно их связывает никто так и не смог разгадать, информации было недостаточно.

Следующей темой для обсуждения стал Вторник. Лирэй рассказал немного больше о том, как познакомился с ним и что они прошли вместе. К этому некроманту то и дело прибивались темные маги помладше, ища защиты и стабильности. Кто-то из них задерживался, кто-то уходил, кто-то погибал. Так или иначе, единственным неизменным обитателем Башни Вторника был сам Вторник. А всех, кто в разные времена крутился рядом с ним, называли его шайкой. Вторник был довольно контактным, рассудительным и дальновидным. Умом и талантом он проложил себе путь от раба до уважаемого мага. Таких, как он, по всей Тундре было множество, но от этого его история была не менее вдохновляющей.

Лирэй прибился к нему так же, как и прочие. Они оказались сверстниками, но кардинально различались в личностном плане, однако это не помешало им выстроить дружеские отношения. Лирэй оказался для компании темных магов весьма ценным кадром, так как был воином ближнего боя. В Тундре встретить такого было редкостью. Обычно воинов воспитывали из рабов, но такое происхождение накладывало определенный отпечаток на здоровье, поведение и верность.

С темными магами, которые впустили паладинов к себе в логово, у Вторника и его компании сложились устойчивые партнерские отношения. Вторник стремился к этому со всеми, кто селился поблизости. Это давало определенную подушку безопасности на случай любых непредвиденных обстоятельств. Как выяснилось, исчезновение Вторника повлекло за собой и развал этого шаткого альянса. Башня Вторника была не единственным местом, куда группа колдунов выбиралась с разведкой, в остальных местах, связанных с Вторником дипломатическими связями, царила разруха. Но группа темных магов относилась к этому стоически. Это Тундра, здесь такая жизнь.

Проболтали до глубокой ночи. Хьола поразилась тому, как беззаботно все улеглись спать. Она все еще не доверяла гостеприимным чернокнижникам, так что решила не смыкать глаз всю ночь. Ее никто не упрекнул за это. Темные маги понимали ее опасения, их это нисколько не задело.

Утром группа стала собираться в обратный путь до Селиреста. Двигаться было решено в Акреф. Это ближайший город, до которого они могли добраться. Крэйвел отметил, что несмотря на отсутствие каких-либо пограничных фортов на отрезке границы рядом с этим городом, он никогда не страдал от попыток темных магов атаковать его. В этой части королевства всегда было удивительно спокойно. Можно было подумать, что это из-за соседства с владениями Вторника, но Крэйвелу было известно, что так было и задолго до появления этого некроманта. С самого основания Селиреста любые боевые стычки с темными магами происходили где-то в другом месте, не в окрестностях Акрефа. Уж не заслуга ли это Вингриса? Стало быть, древний лич считает эту территорию своей и защищает от других темных магов? Крэйвел решил спросить лича об этом как-нибудь на досуге.

Ну а пока он с интересом наблюдал за Лирэем. Тот не спешил со сборами и о чем-то мучительно раздумывал.

— Собирайся давай, — поторопил его Крэйвел. — Мы проводим тебя до Катакомб Вингриса, уверен, лич сможет вылечить тебя, — посвятил он его в их планы.

Лирэй выглядел заинтересованным. Похоже, он предполагал, что их пути разойдутся здесь. Лич мог бы вылечить и Джессвела гораздо быстрее, нежели жрецы Сельи, но Крэйвел подозревал, что это будет последней каплей в чаше терпения молодых паладинов, которые и так уже едва сдерживались, чтобы не накатать километровую кляузу в инквизицию, о той крамоле, которую позволяли себе старшие.

Хьола и Джессвел обсуждали предстоящее возвращение в родной город. Джессвел волновался и переживал, что травма сильно напугает родителей, а Хьола готовилась дать отпор тираничному семейству, не принявшему ее выбор податься в паладины. В их планы явно не входило посещение обители очередного подозрительно дружелюбного некроманта. Крэйвел задумался о том, как он выглядит в глазах этих двоих, и ужаснулся тому, что вообще-то ему уже до костра инквизиции недалеко, особенно учитывая дух времени, царивший в Селиресте.

Лирэю предложили оставить коня, чтобы животное не тормозило передвижение на грифонах. Но тот отказался, ренегат дорожил лошадью. Это накладывало определенные риски и увеличивало количество пищи, которое им придется взять в дорогу, хотя подаренная карта с лихвой покрывала любые расходы. Лирэй предпринял попытку вновь отказаться от совместного похода. Зашел разговор о том, чтобы разделиться. Джессвела Хьола и Миноста как можно скорее доставят в Акреф для лечения, а Крэйвел и Фелисия сопроводят Лирэя до Вингриса. Но все же было принято решение двигаться всем вместе, пусть и медленнее. Джессвел не настаивал на спешке, лечиться ему все равно предстояло долго. Кроме того, он хотел оставаться с Фелисией, ведь волшебница помогала ему справляться с болью, паладины так не умели.

Завершив все споры и сборы, группа отправилась в обратный путь в полном составе. Проезжая на безопасном расстоянии мимо Башни Вторника, Фелисию отправили на осторожную разведку. Волшебница подтвердила — братья снова там.

Едва уловив присутствие одержимых, Фелисия поспешила вернуться с известиями к отряду. Она не стала свидетельницей того, как братья угрюмо осматривают уничтоженный храм. Фринрост был подавлен этим зрелищем. Его демон злобно шипел где-то внутри него. Все вокруг провоняло присутствием ненавистного ему божества. Солигост печально осматривал остатки кострища и следы стоянки. Он скучал по таким вот походам в компании. И было приятно вспомнить, что такое чистота. В башне также приятно пахло.

Братья воссоединились после того, как Фринросту удалось совладать с демоном, захватившим полную власть над его телом. Это чудовище еесчитало, что все сделало правильно, а Фринрост снова наделает глупостей. Но те бесчинства, которые демон натворил, пока Фринрост пребывал в блаженном забвении, настроили ренегата на более жесткий лад.

Когда ему удалось наконец вернуться в свою человеческую форму, Фринрост обнаружил себя отощавшим, нагим и разбитым посреди Тундры, морозной и окутанной туманом. Рядом не было никого: ни верных культистов, ни любимого брата, ни даже врагов. Фринрост впал в бешенство, когда обнаружи бедственное положение, в которое привел его демон, которому он доверился. Но сильнее этой ненависти был страх. А еще холод. И голод. Невыносимый, болезненный, сводящий с ума.

Солигост застал своего брата голым и дрожащим, пожирающим лед. Хотелось сказать себе: «Ничего, бывало и хуже». Но Солигост не мог припомнить, когда было хуже. Фринрост все падал и падал в пропасть одержимости, и это приводило его к все более и более постыдному и унизительному положению.

Увидев, что Солигост все-таки нашел его, Фринрост спрятал лицо в ладонях, стыдясь своего вида и недавних поступков, он расплакался. Впервые за много лет. Солигост был рад это видеть. Хотелось обнять брата, который наконец-то вернулся к нему, вырвавшись из лап демона. Но Солигост был в ледяном латном доспехе, покрытом холодной росой. Вместо этого он передал Фринросту согревающий талисман. Магическая безделушка, зачарованная для согревания своего обладателя в стылой Тундре. Среди местных магов совершенно обычный бытовой предмет, без него было никуда. Но Фринрост принял скромный подарок, словно благословение и прижал к сердцу. Для него это был не просто необходимый источник тепла, а подтверждение того, что Солигост все еще на его стороне.

Фринросту больше нечем было спастись от холода. Все трупы, которые паладины нашли в Башне Вторника, были сожжены, а вместе с ними одежда. Солигост начал подмерзать. Он был закаленным человеком, но от морозов Тундры никакая закалка не спасет. До теплого лета было еще далеко. К тому же ночью доспех Солигоста начнет обледеневать, скажется и голод. В отличие от брата, Солигост не ел уже несколько дней. У него при себе был лишь пучок засушенных трав да кореньев, которые он запас во время их последней вылазки в Селирест. Это было его спасение от цинги. Однако ни желания, ни сил добывать себе еду у Солигоста не было. В отличие от брата он был совершенно безразличен к голоду. Иногда Фринросту приходилось напоминать ему поесть.

Хоть Солигост и голодал последние дни, этого было никак не заметить. А вот Фринрост выглядел настоящим дистрофиком. Все силы, которые ему удавалось скопить, тут же оказывались поглощены ненасытным демоном. Чудовище расщедрилось дать ему ровно столько, сколько нужно, чтобы вернуться в человеческое тело, но теперь это тело нужно было чем-то кормить. Демон упрямо отказывался поделиться силами, подстрекая Фринроста вернуться в более могущественную демоническую форму. Демон все еще был сыт и дразнил этим ощущением сытости своего хозяина, кроме того, в демоническом облике Фринрост совсем не мерз. Но ренегат был разгневан на своего демона и решительно пресекал его лестные уговоры.

Фринрост окинул последним печальным взглядом опустошенное капище. Здесь больше нечего было делать. Нужно было уходить. Им срочно требовалось разыскать пищу. Солигост достал с пояса свиток. В нем хранились их костяные лошади. Активация заклинания отняла у него силы, ренегат тяжело оперся о колени, сопротивляясь желанию прямо здесь лечь и уснуть. Усталость была невыносимой. Солигост смог уговорить себя, что это всего лишь такой же обман, как голод Фринроста, не более чем побочный эффект от присутствия демона. Но он уже давно подозревал, что дело все-таки не в демоне.

Братья определились с направлением и отправились в путь. Уже по дороге они более подробно обсуждали свои планы. Первым делом разыскать еду и одежду, а в дальнейшем им следовало разжиться новыми культистами. Фринрост заметил, как его брат сразу же поник, когда речь зашла об этом. Опять все начинать сначала!

— Сол, соберись! Ты забыл, зачем все это? — попытался он воодушевить брата. — Да, в этот раз не получилось. Признаю, это моя ошибка. Но нельзя переставать пытаться! Если я наберусь достаточно могущества и почитателей, я смогу отправить эту тварь в небытие! — он имел в виду Селью.

Солигост не ответил. Он смотрел на ледяную жижу, которую месил его конь. Туман осел и на краткий миг весенняя Тундра наполнилась стылой влагой, скоро она обратится в скользкий лед. Солигосту хотелось лечь в это месиво и замерзнуть насмерть. Ему было глубоко безразлично, кто будет богом этого мира.

Фринрост раздраженно зарычал, глядя на апатичного брата.

— Вспомни, по чьей вине все это происходит! Это все из-за нее! Как тебе удается оставаться таким спокойным, неужели бешенство не разрывает тебе ребра изнутри, тебе не хочется кричать, рвать и метать, убивать и мстить? — вопрошал он.

— Когда-то так и было, ты и сам помнишь… просто я устал, — ответил Солигост. — Ненависть — это очень утомительно…

Фринрост храбрился. Он пытался вдохнуть немного жизни в брата. На самом деле у него и у самого уже не было сил продолжать их бесплодную борьбу. От прежней ненависти, которая когда-то казалась братьям неиссякаемой, осталось только горькое отчаянье. Сколько бы они ни старались, сколько бы сил ни прикладывали, все, что им удавалось сделать, это слегка подгадить Селиресту. У них было недостаточно сил, чтобы тягаться с богиней и целым королевством. Своей жаждой мести они больше вредили себе, безоглядно стремясь к своей невыполнимой цели, отдавая этому все силы и ресурсы, игнорируя другие проблемы и нужды. И вот они здесь…

Солигост не всегда был таким. Когда-то и он тоже горел ненавистью. Ренегат попытался вспомнить. Попытался мысленно вернуться в тот момент, когда он впервые почувствовал ее невыносимый жар, от которого, казалось, плавилась сама его душа.

Через пару месяцев после последней клятвы в Нершере он решил отправиться домой на семейный праздник. Даже после Ронхеля и после ряда ссор с родственниками, настаивавшими на том, что Фринрост и Солигост должны стать паладинами Сельи, и несмотря на пять лет проведенных затем в Нершере, Солигост все еще испытывал привязанность к семье и дому. Братья родились в один день. Несколько дней семейство не могло решить, кого из братьев отправить в монастырь, а кого оставить. В итоге отправили обоих. Род Фрайхрайт очень гордился своим поступком.

Их гордость была омрачена Ронхельской Трагедией. Вернувшиеся домой сыновья были сломлены и безумны. Пришлось потратить массу времени и ресурсов, чтобы поставить их на ноги. Но все это было лишь ради того, чтобы заставить их пройти обучение заново. Семейство Фрайхрайт гордилось и этим своим решением.

Великолепное родовое поместье щеголяло старинной архитектурой и умеренной роскошью. Но атмосфера царила совсем не праздничная. Слишком тихо, никакой музыки, мало света, пустой двор. Слуга узнал Солигоста и сообщил, что праздник сорван, а все присутствующие члены семьи собрались в гостиной. Солигост поспешил туда.

Дед, бабушка, мать, отец, старший брат, несколько родственников по линии отца и по линии матери, дяди, да тети. Солигост сразу обратил внимание на то, что Фринроста не было. Хотя он собирался приехать раньше брата. Все взоры сразу же устремились к Солигосту. Тот удивился, уловив во взглядах укор.

На вопросы Солигоста последовал ужасный ответ. Фринрост солгал ему, он не планировал посещать семейное празднество. Вместо этого он отправился в Нершер. И целью его визита была манифестация предательства. Он собирался предать свою богиню. А для этого нужно было совершить преступление, нарушить клятву. И Фринрост хотел сделать это максимально эффектно, чтоб содрогнулись все, и даже сама Селья обратила внимание на его выходку.

Родичи рассказали Солигосту, что к ним пришла срочная весть о том, что Фринрост устроил резню в Нершере, перебив большую часть служителей монастыря, наставников, а также новых послушников. И ему в этом помогали каике-то темные маги. После расправы ренегат скрылся, и теперь его ищут всем королевством.

Солигост сел. Он хотел бы сказать, что это невозможно, это был кто-то другой под личиной Фринроста. Но он все прекрасно понимал. Фринрост никогда не хотел быть паладином. Солигост тоже, но он был более смирным и покладистым. Фринрост же затаил обиду и на семью, и на Селью еще в Ронхеле. Он кричал проклятья в адрес богини, когда вернулся домой, уродовал ее изображения и статуи. Его боялись выпускать из поместья около полугода, прежде чем наконец угомонили и заставили вести себя прилично.

У Фринроста была истерика, когда ему сообщили, что необходимо повторить попытку завершить обучение в монастыре. Он уже был завещан Селье, клятву необходимо выполнять. Хоть официально ронхельцев на одно поколение освободили от обязательств по клятве, для Фрайхрайтов это было делом чести. Они хотели гордиться своими сыновьями, которые смогли стать почетными паладинами, несмотря на все тяготы, выпавшие на их долю.

Выслушав все это, Солигост выразил сочувствие надломленной гордости семейства, это пятно на репутации теперь останется с ними навсегда. Но сделанного не воротишь, Солигоста куда больше волновало, где его брат теперь и что он собирался делать. Он бросился на его поиски, и первым делом отправился в Нершер.

В спешке Солигост добрался туда за неделю. Он застал монастырь уже чистым и починенным. Солигост никого из нового персонала не узнавал, но по их лицам было видно, что пришлось бедолагам непросто: оцепенение и ужас прослеживался и в их глазах, и в их движениях, и в съежившихся фигурах. Люди несколько дней оттирали кровь и потроха отовсюду и присматривали за немногими выжившими в этой мясорубке.

Среди множества незнакомцев Солигост узнал Крэйвела, тот тоже прибыл в Нершер, как только узнал, что произошло. В отличие от остальных, кто относился к Солигосту с опаской, всячески допрашивал о целях визита и требовал каких-то сведений о преступнике, с которым, он, как всем было достоверно известно, он был крайне близок, Кэйвел встретил Солигоста доброжелательно.

— Здравствуй. Как ты? — первым делом спросил он сослуживца.

Солигост в ответ лишь мотнул головой, демонстрируя потрясение и неверие. Затем Крэйвел рассказал Солигосту, что настоятель монастыря, старина Орних, выжил. Конечно, Солигост сразу же захотел повидаться с ним.

— Он не в себе после пережитого, будь терпелив, — сказал Крэйвел, провожая Солигоста в спальню настоятеля.

Горе подкосило старика, и он до сих пор не покидал постели, отлеживаясь и пытаясь справиться с надорванным сердцем. Он понимал, насколько это событие тяжелый удар для всего ордена паладинов. Сначала Ронхель, теперь Нершер. Два тяжелейших потрясения с разницей в пять лет сотрут репутацию ордена в порошок. И Орних не мог отрицать и своей вины в произошедшем. Он добровольно взял на себя ответственность за ронхельцев, хотя церковь официально забраковала их, как паладинов, он лично убеждал епископа дать молодым парням еще один шанс, раз уж они просят. Но на ряду с теми, кто искренне просил этого, были и те, кого заставили. И Орних счел, что совладает с затаенным злом в душе своего нового послушника. Орних был наставником большую часть своей жизни, и он был уверен, что справится с этим вызовом. Но он не справился. Множество смертей оказалось на его совести. Орних не смел винить в этом Фринроста, потому что это была исключительно его, как наставника, ошибка. Ему следовало признать Фринроста непригодным к исполнению паладинской службы. Скорее всего парень был бы даже благодарен ему за это. Но Орних принял иное решение и ошибся.

И вот уже который день он лежал в постели и рвал на себе волосы от досады, ужаса, вины и стыда. Таким его и застал Солигост. При виде его Орних горестно застонал. Солигост неуверенно приблизился, Крэйвел остался стоять у двери вместе со стражником. Он уже обсудил с Орнихом все, что хотел, сказал ему все, что мог. Но, увы, этого было недостаточно, чтобы скрасить страдания настоятеля.

Солигост сел на стул рядом с кроватью Орниха и какое-то время просто ждал, пока старик совладает с эмоциями.

— Он обманул меня, — с досадой сказал Солигост, когда понял, что Орних готов к разговору. — Сказал, что поедет домой, а оказалось, что…

— Это все моя вина! — в очередной раз взвыл Орних. — Как я мог допустить?! Мне следовало послушать епископа! Хватило же мне наглости спорить с ним!

Крэйвел уже пытался объяснить настоятелю, что его вины в этой трагедии нет. Из всех ронхельцев только Фринрост пошел на преступление, это было исключительно его решение, ответственность и вина. А Орниху остальные ронхельцы были благодарны за проявленную чуткость, за то, что он поборолся за их судьбы, за то, что нянчился с их болячками, набитыми в Ронхеле, вправлял мозги, возвращал в строй. Кем бы они были без него?

Солигост попытался донести это до старика снова. Орних винил себя, Солигост винил себя, но в их эмоциональном разговоре они совместно убедились, что никто из них не виноват в случившемся. Они обнялись, поплакались друг другу в плечо. А затем Солигост пообещал разыскать брата и разобраться в ситуации. Он не ручался за то, что казнит его или приведет в суд, Орних и не настаивал, он понимал, что Солигост физически не сможет произнести что-то подобное вслух. Солигост любил брата, и ему тяжело давались мысли о его дальнейшей судьбе. Но она была для всех очевидна. Ничего кроме казни общественность не примет. Пострадало слишком много людей, намного больше чем в Ронхельской Трагедии.

С Крэйвелом Солигост перекинулся еще парой слов, прежде чем отправиться на поиски ренегата. Было непривычно думать о родном брате в таком ключе. Клятвопреступник. Теперь они с ним были по разные стороны баррикад. И Солигост не знал, что с этим делать. Но сначала нужно было хотя бы найти Фринроста. Вместе с ним разыскивали и тех магов, что помогали ему. Их было трое. Все они были молодыми волшебниками, так или иначе обиженными на церковь. За несправедливые обвинения, за запреты на некоторые заклинания, за ложь и лицемерие. Но пока следствие искало преступников именно через магов, Солигост искал зацепки, которые брат мог бы намеренно оставить для него. Он был уверен, что Фринрост хочет, чтобы Солигост его нашел.

Нарочно или нет, но кое-какие наводки преступники оставили, Солигосту удалось по ним выйти на след и разыскать брата. Они прятались в глуши у подножия гор на востоке. Солигосту сразу не понравились маги, в компании которых оказался Фринрост. Злобные, обидчивые, мелочные. Но Фринрост почему-то выражал значительную привязанность по отношению к ним. Их объединяла ненависть. Все они до дрожи ненавидели Селью.

Фринрост пребывал в состоянии эйфории. Лохматый и заросший, все еще покрытый пятнами крови, судя по всему, еще с момента резни, он веселился и пританцовывал. Он поделился с братом своими эмоциями, он рассказал, что, убивая слуг Сельи, испытывал удовольствие, эта резня принесла ему удовлетворение, он был в восторге. Фринрост ощущал на губах сладкий вкус мести и хотел еще. Солигост ужасался тому, как глубоко в безумие впал его брат. Но он не винил его. Кого ему было винить?

Поиск обвиняемых в его голове вынес неутешительный вердикт — их собственная семья. Давление, которое она оказывала на своих сыновей, вынудило их снова сунуться в монастырь, пройти этот болезненный путь еще раз, хотя было очевидно, что им не следовало этого делать. Солигост не мог винить Орниха, ведь старик сделал все возможное для них двоих, и получил за свое великодушие такую страшную благодарность.

У Солигоста не хватило мужества призвать брата к ответу. Он видел в нем жертву и хотел защитить. Вот на кого он был искренне зол, так это на горделивых родственников, которые посмели поставить репутацию семьи выше благополучия родных детей. Попрощавшись с Фринростом и договорившись о месте и времени их следующей встречи, Солигост отправился обратно в родовое поместье, чтобы потребовать от семьи хотя бы объяснений за их возмутительное поведение.

Фрайхрайты переживали не лучшие времена, они старались лишний раз не покидать поместья, чтобы не слышать отвратительных шепотков за спиной. Почти все носители фамилии Фрайхрайт были дома в тот день, когда вернулся разгневанный Солигост. Но вместо того, чтобы успокоить и утешить сына, уговорить его привести брата на суд, они окатили его холодным осуждением. По их мнению, Солигост должен был присматривать за братом, и не справился с этим, на них двоих семья возлагала большие надежды, все уже грезили о том, как их подвиги внесут в семейную летопись, а вместо этого они стали позором рода.

Отповедь родственников стала последней каплей в чаше терпения Солигоста. Он, преисполненный праведного гнева, громогласно объявил, что обвиняет всех присутствующих в гордыне и тщеславии и немедленно очистит их фамилию от этой скверны. После чего последовал новая резня.

Гнев ослепил паладина, он начал терзать его душу уже давно, еще до Ронхеля, с каждым годом он постепенно и незаметно нарастал. И сейчас он прорвался наружу. Солигост был лучшим мечником из своего поколения паладинов, стражники, нанятые Фрайхрайтами скорее за безупречные манеры, нежели за боевое мастерство, не сумели дать отпор взбесившемуся ронхельцу. Солигост дал последнюю клятву лишь пару месяцев назад, но он уже был непреодолимой угрозой для ряженых рыцарей. Кроме того, Солигост был специалистом именно в битвах против людей, хотя вообще-то его целями должны были становиться различные представители нечисти. Что касалось самих Фрайхрайтов, то ни магов, ни воинов среди них не было, так что все они были перерезаны, как скот.

Это произошло так быстро, что городская стража не успела отреагировать. Солигост попытался привычно очистить себя от крови магией, но заклинание не сработало. Так Солигост понял, что теперь он с Фринростом в одной лодке. Хорошо это или плохо он подумать не успел, нужно было убираться поскорее, ечтобы не пролилось еще больше крови, Солигост и так был раздосадован тем, что под горячую руку попали рыцари, которые к их семейным дрязгам вообще никакого отношения не имели.

Ему удалось улизнуть из поместья незамеченным, пришлось немного отсидеться и извернуться, чтобы покинуть столицу, на это ушла пара дней. Все это время он пребывал в ступоре, он все никак не мог примириться с мыслью, что все это действительно произошло. Они с братом теперь ренегаты, а их семья мертва. Солигост с ужасом смотрел в будущее.

Когда он встретился с братом вновь, тому пришлось утешать Солигоста. Солигост долго плакал, вспоминая учиненную им мясорубку. В отличие от Фринроста, он не испытал никакого удовлетворения, только ужас и скорбь. Они с Фриностом стали сиротами. Солигост не мог выбросить из головы тот факт, что он убил мать своего любимого брата, убил и отца и всех остальных. Бремя вины словно копилось поколениями и теперь всем своим весом обрушилось на Солигсота. Потому что Фрайхрайты действительно не были невиновны, но из всех них теперь остался только он да безумный Фринрост, едва способный нести ответственность хоть за что-то.

Милость брата в минуту слабости приковала Солигоста к нему намертво, хотя связь между ними и так уже была очень прочна. Фринросту и его магам-подпевалам удалось убедить Солигоста в правильности их пути. Все, что создала Селья — порочно, лживо и отвратительно. Ее культ должен быть уничтожен, а люди — освобождены от егнета и безумных клятв. Солигост охотно поверил в каждое слово, потому что ему больше не во что было верить.

Путь до Акрефа группе паладинов удалось завершить без лишних приключений. Чернокнижники распрощались с ними на границе Тундры. Благодаря запасам никому не пришлось голодать в дороге. Щедрые земли Селиреста снабжали путников дичью остаток пути. Погода была к ним милостива, обошлось и без лишних свидетелей, которые могли бы придраться к ренегату в их компании.

Лирэй всю дорогу старался держаться уверено. Он неосознанно подражал Крэйвелу, который по своему обыкновению был молчалив и отстранен. Просить о помощи в случае нужды Лирэй не стеснялся, но в целом старался спутников не обременять. Джессвелу было сложнее в этом плане. Он всю дорогу либо летел на скате, либо болтался на носилках, ему постоянно требовался надзор Фелисии. Волшебница избавляла его от боли, благодаря своей магии иллюзий, но отойти от него далеко она из-за этого не могла. Хьола помогала приятелю справляться с другими проблемами.

Самой главной проблемой Джессвела в этом походе стала скука. Он старался занять себя беседой, но зачастую поддерживать разговор было трудно, особенно со старшими. Фелисия была более понимающей и терпеливой, она стремилась подхватывать разговор. Но все же наиболее желанными собеседниками для Джессвела были Крэйвел и Лирэй, а они оба отмалчивались.

Крэйвела и Фелисию удивило, что Лирэй не утопил молодых в своем нытье про Ронхель и ненависть к Селье, все-таки новые свободные уши. Как оказалось, он от души выговорился в компании темных магов, которые стали ему друзьями на несколько лет. Лирэй успел застать тех самых колдунов, которые помогали когда-то Фринросту в его манифестации. По словам Лирэя, те плохо кончили. И ему не было их жаль. «Отвратительные эгоцентричные люди», — так он их описывал. Не плакал по ним и Вторник, на их место вскоре пришли другие голодранцы, которые нуждались в его поддержке.

Лирэй собирался пройтись со своими спутниками до Акрефа, а потом с Крэйвелом до Катакомб Вингриса, там ренегат вновь встретится с другом некромантом. Фелисия так же хотела личной встречи с Вторником, но сначала ей нужно было передать Джессвела в Храм Милосердия. В Акрефе они задержатся надолго, так что времени познакомиться еебудет достаточно.

До Катакомб Вингриса Крэйвел и Лирэй ехали верхом на лошадях, это был долгий путь, но Крэйвелу удалось убедить Лирэя в том, что ему это совсем не в тягость. Остальные полетели в высокогорный город. В очередной раз задавшись вопросом, кому приспичило поселиться здесь, незнающие получили ответ от Хьолы, которая была осведомлена об истории этих мест лучше остальных. Когда-то здесь были очень богатые залежи драгоценных руд, но они истощились. А ювелиры, кузнецы и прочие ремесленники остались. Джессвел вспомнил про родителей и попросил Хьолу подготовить их к тому, что они увидят, если захотят навестить сына, а они захотят, Джессвел точно это знал.

Фелисия позаботилась о том, чтобы Джессвела разместили в местной лечебнице. Жрецы заявили, что восстановление костей с учетом того, как долго Джессвел пребывал в поломанном состоянии, займет около месяца. Джессвел едва сдерживался, чтобы не взвыть. Он умрет от скуки! От природы подвижный и неусидчивый, он оказался прикован к постели на целый месяц, это было невыносимо для него! В адрес безжалостного Солигоста посыпались проклятья.

В этот же день к нему пришли его родители. Фелисия все это время была рядом, чтобы составить парню компанию, она решила остаться и посмотреть на семейное воссоединение, ей было интересно. Здесь была и Хьола, приведшая родителей к блудному сыну.

Первое, что бросилось Джессвелу в глаза — ребенок лет двух, которого его отец нес на руках. Это была его родная сестра. Хоть родители и показались Джессвелу страшно постаревшими спустя пять лет разлуки, они оказались еще достаточно молодыми, чтобы родить нового ребенка взамен того, который покинул их по зову Сельи. Джессвел был очень рад услышать, что теперь он не единственный сын в семье, ему даже дышать стало легче.

Когда он заявил родителям, что уходит в монастырь, это практически разбило им сердце. Они рассчитывали, что Джессвел вырастет и будет помогать им с хозяйством, что они увидят, как он станет мастером в каком-то из ремесел, как найдет себе девушку, женится и наплодит им внуков, позаботится о своих стариках. А он выбрал судьбу паладина, и вот он в больнице с переломанными ногами.

Конечно, было много слез и даже просьб остаться дома и больше никуда не ходить. Это даже было осуществимо, нарушением клятвы это не являлось. Но все присутствующие знали, что Джессвел не сможет сидеть на месте и целыми днями клепать какие-нибудь браслетики, как его отец. Для тех, кто успел близко с ним познакомиться, было совершенно очевидно, что паладин — это его призвание.

Хоть появление на свет сестренки и стало для Джессвела отдушиной, он все равно чувствовал тревогу. Он храбрился перед родичами, заявляя, что травма пустяки, и вообще он легко отделался, что даже не было враньем. Но он понимал их чувства. У них не было никакой возможности защитить его в его походах, никакой возможности помочь, вылечить, накормить. В их глазах он все еще был ребенком. А в его глазах они выглядели уже стариками. «Меня не будет рядом, в их смертный час», — с горечью подумал Джессвел. Более того, велик был шанс, что они его еще и переживут. Однажды они просто зайдут в Храм Справедливости справиться о сыне и найдут скромную запись в некрологе о том, что он пал в каком-нибудь бою, несомненно, важном и может даже легендарном, но для них это будет не важно.

Насмотревшись на сентиментальную сцену, Фелисия распрощалась и покинула храм. Она с интересом заглянула в Храм Изобилия и обнаружила там усиленную охрану около божественного кристалла, тот уже вырос до нужного размера, и хозяйство благополучно питалось его силами. Кроме прочего в Акрефе организовали стратегический запас продовольствия и медикаментов, которого хватило бы городу на целый год. Утолив любопытство, Фелисия пошла в Храм Справедливости, встречать Крэйвела. Она не знала, когда он вернется, но скучать ей не пришлось, в храме была неплохая библиотека, так что Фелисия зарылась в книжки. Они оба остановятся здесь, видимо, на весь месяц, о чем волшебница оповестила квартирмейстера. Храм часто принимал в своих гостевых не только самих паладинов, но и их компаньонов, так что это было в порядке вещей.

Когда Крэйвел и Лирэй добрались до Катакомб Вингриса, Крэйвел осторожно подвел Лирэя ко входу в подземелье. Ренегат остановился. Он давненько был здесь в последний раз. Пахло сыростью, а темнота, которая тянулась глубоко вниз, в катакомбы, казалось, была осязаемой. Каждый раз, возвращаясь сюда, Лирэй чувствовал одновременно облегчение, словно он возвращался домой, но в то же время что-то тоскливо ныло внутри, словно он возвращался в тюрьму.

— Ну что, ты навестишь меня снова? — спросил Лирэй у Крэйвела, припоминая их прошлые встречи здесь.

— А что, мы уже прощаемся? — удивился Крэйвел, — Я думал тебя проводить. Ты там в ров не грохнешься?

— Это уже будет зависеть от того, насколько по мне здесь скучают, — с горькой усмешкой ответил Лирэй, он опасался, что двое темных магов нашли друг друга, и больше им никакие ренегаты не нужны. — Я хочу проверить, — сказал Лирэй, аккуратно оттолкнул от себя Крэйвела и шагнул в темноту.

Он знал это подземелье слишком хорошо, чтобы где-то упасть. Крэйвел крикнул ему на прощание, что заглянет на огонек через несколько дней. Лирэй кивнул, хоть Крэйвел в темноте этого уже и не увидел. Ренегат спускался наощупь, шагая медленно и осторожно, одной рукой держась за стену, чтобы не пропустить поворот, а другой ведя верного коня под уздцы, скакун, выращенный в Тундре, был приучен к подземельям. Медленно. Ужасно медленно. Спуск был так долог! Слепота растягивала время еще сильнее. Привыкнув к монотонному ритму, Лирэй позволил себе ускориться, пару раз запнулся обо что-то, но устоял на ногах. Он уже всерьез подумывал, не позвать ли ему кого-нибудь, настолько он замаялся спускаться в темноте и одиночестве, слушая только звук своих шагов да цокот копыт. Но вот наконец, пол стал ровным. Он вышел к тому самому фае со рвом. Он уверено пошел вперед, он знал, насколько широк мост, он знал, что не промахнется. А дальше — по памяти.

Лирэй не заметил, но его встречал Вторник. Вингрис сообщил магу, что в подземелье явился их общий знакомый. Вторник не сразу понял, что с Лирэем не так. Паладин не обратил внимания на мага и неуверенной походкой прошел мимо. Некромант, было, подумал, что Лирэй обижен на него за что-то и игнорирует, но заметив, что тот совсем не щурится, завидев волшебный огонек, зажженный некромантом, понял, что его друг ослеп.

— Лир, — негромко, чтобы не напугать, позвал он.

Тот повернулся на зов.

— Привет, как у вас дела? — поинтересовался Лирэй, непринужденно и буднично, по привычке подражая своему недавнему спутнику.

— Все спокойно, — ответил Вторник, поддерживая эту игру. — Вы добились своих целей? — спросил он.

— Нет, — Лирэй разочарованно поджал губы. — Но теперь мы знаем о братьях больше. Пойдем, расскажу.

Вторник наблюдал за тем, как Лирэй осторожно шагает в сторону трапезной. С тех пор, как здесь поселился Вторник, подземелье стало гораздо опрятнее, а помещения, рассчитанные на проживание в них людей, больше не выглядели настолько заброшенными. Хозяйственный некромант навел в подземелье порядок.

В трапезной Лирэй начал искать, чем бы поживиться, но Вторник все переставил. Паладин недовольно упер руки в боки.

— А есть что выпить? — спросил он, не найдя алкоголя на привычном месте.

Вторник был немного удивлен тем, что выбор ренегата пал именно на спиртное, Лирэй не любил пить, и делал это, как правило, только чтобы душу отвести.

— Я смотрю, тебе есть что рассказать, — заметил маг.

Он взял Лирэя под руку и усадил за стол, дал ему бутылку относительно свежей браги и незамысловатой снеди. В местном погребе таилось немало бутылок старинного алкоголя, но Вторник, понимая его ценность куда лучше Лирэя, запретил ренегату продолжать истреблять запасы. Для собственного пользования он делал брагу из местных ягод. В этом Вторник был новичком, так что особой изысканностью его поделки не отличались, но Лирэй и не был ценителем. Коня некромант передал скелетам-прислужникам, обученное животное безропотно последовало за мертвецами, понимая, что в потемках с виду страшного подземелья его ждет комфортное стойло и корм.

Разговор затянулся весьма надолго. Лирэй рассказал Вторнику о судьбе его башни, о соседях живых и мертвых. Рассказал о братьях-ренегатах. О новых кислотных способностях Фринроста и о цепном демоне Солигоста, Вторник этого демона не видел во время нападения братьев на башню, ему было интересно послушать. Он с досадой отметил, что если бы знал об этом, то даже не пытался бы противостоять одержимым. Справиться с одним у них еще была хоть какая-то надежда, а вот с двумя — без шансов. Лирэй помрачнел, вспомнив тот безнадежный бой и выпил кружку залпом.

— Эти черти должны умереть! — в гневе прошипел Лирэй. — Пойдем со мной в следующий раз, — предложил он некроманту. — В этот раз мы неплохо накостыляли Фринросту, нам не хватило чуть-чуть, его брат все испортил, — Лирэй приврал, но он очень хотел, чтобы Вторник подсобил им в следующем походе.

— Я так хорошо здесь устроился, — ответил Вторник. — Не хочу никуда уходить.

Они, конечно, считали друг друга друзьями, но у Вторника было специфическое представление о дружбе, как и у любого уроженца Тундры. Бежать на край света, чтобы помогать другу мстить он не собирался.

— Закиснешь тут, как я когда-то, — предостерег Лирэй.

— Я некромант, а не паладин, для меня это вполне нормально, — ответил Вторник.

Устав избегать темы своей слепоты, Лирэй попросил:

— Отведи меня к Вингрису.

Добраться до лежбища лича даже зрячему было непросто. Вторник повел ренегата лечиться.

Следующий месяц в Катакомбах Вингриса был непривычно оживленным. Здесь уже насчитывалось трое постоянных обитателей, а в гости регулярно захаживали Крэйвел и Фелисия. Фелисия почти все свое время проводилаздесь. Крэйвела это немного беспокоило, но он предпочел положиться на мудрость волшебницы, это была уже не та юная и амбициозная девушка, которую было легко свести с ума любой древней безделушкой, даже картой. Сейчас же она вела себя весьма сдержано и достойно, куда не звали нос не совала, только с горячим интересом обсуждала свое магическое ремесло со старшими коллегами.

Вторник выглядел моложе нее, но его наружность была весьма обманчива, что обычно для некромантов. В действительности его возраст уже перевалил за сотню, он был лишь чуть старше ронхельцев. Сдержанный и рассудительный, как его и описывал Лирэй. В Тундре он всегда выглядел оборванцем, не выделяясь на фоне других молодых магов, а по меркам Тундры сотня лет считалась молодостью, оказавшись же в более комфортных условиях, не требовавших от Вторника жесткой экономии ресурсов, маг приоделся и привел себя в более презентабельный вид. Он отрастил волосы, в Тундре это считалось своеобразной роскошью, ухоженные патлы позволить себе могли не многие. Волосы его были черны, глаза тоже. Он был в чем-то похож на Солигоста, только избравшего не путь воина, а путь магии. Из одежды он предпочитал мантии и балахоны, проявлял особую любовь к оттенкам красного, такие вкусы были естественны для обитателей тусклой и унылой Тундры, изголодавшихся по ярким краскам.

С Фелисией у него разговоры шли чаще всего о методах продления жизни. Хоть Фелисия и знала, что церковь запрещает интерес к этой теме, хотя бы в теоретическом плане, не угасал в ней никогда. Она активно училась у Вторника в том числе и боевой магии, понимая, что не за горами новая встреча с одержимыми братьями. В катакомбах имелся и тренировочный зал для магов — просторный купол, надежно огражденный магическими барьерами, чтобы не разнести во время тренировки остальную часть подземелья. Там эти двое учились сражаться. У Фелисии было не так много боевого опыта, а у Вторника — хоть отбавляй, он многому мог научить.

Фелисия же интересовала его больше в культурном плане. Селирест очаровал некроманта своей живостью и умиротворением. Здесь не нужно было каждый день цепляться за жизнь, вгрызаться в глотку всем прочим претендентам на лучшее место под солнцем, неустанно отстаивать свое право на свободу и существование. Здесь можно было жить, а не выживать. У Фелисии он хотел научиться разговорному языку, который был актуален в этой части света в данный момент времени. Хоть язык королевства и язык Тундры по сути был одинков, но имел два диалекта и с каждым новым поколением они все сильнее отдалялись друг от друга.

Традиции, обычаи, запреты и история так же интересовали некроманта. В то время, как Фелисия жадно впитывала в себя содержимое библиотеки Вингриса, Вторнику она приносила книги из библиотек Акрефа, содержащие исторические сведения. Вторник открыл такое явление, как художественная литература. С первого взгляда она показалась ему совершенно бесполезной, но Фелисии удалось донести до некроманта ее ценность и важность культурного фона для комфортного общения с другими жителями Селиреста. А Вторник не планировал всю жизнь провести под землей, он хотел жить как все нормальные граждане королевства. Пусть ему и придется многое держать в тайне. Просто получить возможность хотя бы войти в город, прикоснуться к цивилизации было для некроманта большой ценностью.

Наверно Хьола и Джессвел в очередной раз удивленно округлили бы глаза и недовольно нахмурили брови, если бы стали свидетелем того, как проводят евремя их старшие товарищи. Крэйвел напрочь игнорировал тот факт, что его верная спутница готовит векового некроманта к жизни в городах Селиреста и учится у него магии сомнительного происхождения. Не прекратил Крэйвел и своих регулярных визитов к ренегату.

Крэйвел поочередно навещал то Лирэя, то Джессвела, то Миносту, коротающую дни в местном кабаке, паладин относился к этим визитам со всей ответственностью, как к работе, понимая, что эти разговоры, на первый взгляд пустые и призванные скоротать дни ожидания, могли сыграть ключевую роль в судьбе каждого из них. Крэйвел старался тщательно подбирать слова, и грамотно комбинировать собеседников, чтобы одно неверное слово кого-то из них не перечеркнуло все его труды. Фелисию старался держать подальше от Лирэя, излишне законопослушную Хьолу не брал с собой в катакомбы, Миносту не звал в лечебницу к Джессвелу, чтобы та своим унынием не высосала из юноши все силы.

Миноста вообще вызывала у Крэйвела много опасений. Древняя паладинша, очевидно, была уже на последнем издыхании. В чем-то ее поведение напоминало Крэйвелу Солигоста. Вечно уставшая, циничная и безразличная ко всему. Она была жива только потому, что не нашла никого, кто оказался бы достаточно силен, чтобы убить ее. Но свет ее постепенно угасал. Это проявлялось даже в ее магии. Тусклый мерцающий свет заклинаний, порой даже не с первого раза срабатывающих, сигналил о слабеющей силе воле и почти полном иссушении внутренних сил. Сигналило об этом и количество алкоголя, которое Миноста вливала в себя каждый день, ее сдерживали только финансы, иначе она бы пила еще больше. По этой причине Крэйвел не брал ее и в катакомбы, Вторник наливал бесплатно.

Месяц спустя очередной визит в Катакомбы Вингриса Крэйвел нанес уже в компании Джессвела. С Хьолой Крэйвел пересекался мало, та чаще проводила время с Миностой, не давая ей окончательно спиться, или выясняла отношения со своей семьей. А вот с Джессвелом Крэйвел провел достаточно времени, чтобы убедить молодого паладина, что дружить с личами, некромантами Тундры и ренегатами совсем не зазорно, если те не строят козней против Селиреста. Он так же возлагал на парня надежды в вопросе переубеждения Лирэя. Джессвел этой идеей тоже загорелся, для него убедить Лирэя вернуться на службу Селье, было как тренировкой перед новым столкновением с Солигостом.

Очередной длиннющий спуск, Джессвел все еще ступал неуверенно и боязливо, ощущая слабость в ногах. Кости срослись, но месяц в постели сказался, парню требовалась реабилитация. Жрецы не могли точно сказать, сколько времени это займет, но расхаживаться нужно было, чтобы ускорить процесс.

Фелисия уже была в подземелье, Крэйвел и Джессвел застали волшебницу за чтением, она поздравила Джессвела с выздоровлением и сказала, что Вторник у Вингриса. Паладины отправились туда. Джессвел не мог поверить в то, что он вот так просто зашел в гости к древнему личу. Крэйвел призвал его ценить эту дружбу. Все было бы куда хуже, если бы Вингрис не был так дружелюбен. Ведь именно его стараниями и Лирэй, и Вторник столь же миролюбивы.

Покои Вингриса представляли собой просторный зал, похожий на тренировочный. В нем находилось много столов, книг и магических принадлежностей. Ничего с момента первого визита Крэйвела не изменилось, разве что пыли стало меньше. Вторник стоял неподалеку от лича. Золотой череп, однако, лежал на полу, словно предмет декора, случайно уроненный учеником, вокруг черепа так же безжизненно валялись десятки золотистых костяных рук. Крэйвел вопросительно посмотрел на Вторника.

— Он в эфире, — пояснил некромант.

— Надолго?

— Не знаю.

— Что он там делает?

— Изучает безвременье.

— Это что еще значит?

Некромант вздохнул и посмотрел на паладина скептически.

— Тебе действительно нужно это знать?

— Надеюсь, что нет.

Некромант не стал пояснять. Вместо этого он учтиво поздоровался и познакомился с Джессвелом. Однако с Вторником не оказалось Лирэя, как надеялся Крэйвел. На вопрос о нем, некромант сказал:

— Он в усыпальнице. По Весне убивается.

— Это чернокнижница, в которую он влюбился в Башне Вторника, — пояснил Крэйвел в ответ на вопросительный взгляд Джессвела, тот еще не слышал эту историю.

— Ищет он любви, вот и находит на свою голову, — сказал Вторник, явно не понимая романтических позывов своего приятеля. — Он очень тяжело переживал ее смерть, будь снисходителен, — сказал он Джессвелу в напутствие.

Но Крэйвел предпочел сначала сходить в усыпальницу один, оставив Джессвела с некромантом, чтобы потом посмотреть, как они поладят.

Усыпальница представляла собой длинный коридор с мемориалами, симметрично расставленными вдоль стен. В основном это были просто стелы с надписями, в редких случаях саркофаги, битвы между магами часто не оставляли от побежденного ни единого ошметка. Имена покоившихся людей были Крэйвелу незнакомы, это были какие-то давнишние друзья Вингриса, которых лич редко упоминал даже в общении с Лирэем.

Лирэй стоял перед одной из стел. На скромном постаменте горели свечи и лежали свежие цветы. Выгравированная на граните надпись гласила: «Пусть душа твоя будет вовеки свободна, прекраснейший цветок Тундры. Прости меня, Весна, я не смог тебя защитить».

Крэйвелу Лирэй уже рассказывал эту печальную историю. Когда компания Вторника отказалась преклонить колено перед Фринростом, возомнившим себя богом, между магами и ренегатами завязалась потасовка. Фринрост сожрал неверных, в том числе и Весну. Лирэй до последнего не хотел отпускать возлюбленную, намертво зажатую в челюстях демона. Когда Вторник понял, что пора спасаться бегством, он отстрелил чернокнижнице руку, чтобы заставить Лирэя сбежать вместе с ним. Когда у Лирэя от возлюбленной осталась в руках одна только кисть, у него случилась форменная истерика. Но сейчас он был спокоен, у него было достаточно времени, чтобы выплакать себе все глаза.

Крэйвел похлопал Лирэя по плечу в качестве приветствия. Тот благодарно улыбнулся в ответ. Вторник был далеко не самым чутким собеседником, так что, когда выдалась возможность излить душу Крэйвелу, Лирэй с радостью ею воспользовался. Крэйвел проявил сочувствие его боли.

— Я все стенаю о своих болячках, ты сам-то как? — решил Лирэй отплатить той же монетой.

— Не о чем беспокоиться, я в порядке, — ответил Крэйвел.

Лирэй присмотрелся к собеседнику, пытаясь понять, насколько он искренен. Но лицо паладина оставалось непроницаемым. Если его и терзали какие-то личные переживания, он оставил их за порогом подземелья.

— Позволь нескромный вопрос, вы с Фелисией любовники? — спросил Лирэй.

Крэйвел немного удивился, он горько улыбнулся в ответ.

— Ты будто не знаешь, что этот вопрос для меня закрыт, — сказал Крэйвел.

— Почему? — искренне недоумевая, спросил Лирэй.

— Мое сердце умерло в Ронхеле.

«В том самом Ронхеле, который по твоей милости до сих пор проклят», — подумал Крэйвел, но не стал говорить этого вслух.

— Ты про Арчи?

Крэйвел позволил себе немного посмеяться над этим предположением.

— Хватит распространять эти пошлые сплетни, — попросил он.

— Сплетни, говоришь? — удивился Лирэй. — Даже Нарвар был уверен, что это правда.

— Вот из-за таких болтунов как ты… Некоторые наказания, которые я совершенно не заслужил, случились со мной именно из-за того, что не все умеют держать язык за зубами, — едва скрывая гнев, произнес Крэйвел.

— И все же его призрак преследует тебя и по сей день.

— Лишь один из множества призраков Ронхеля, не он, так другой, — ответил Крэйвел. — Ты судишь по себе, Лир, видишь то, что ожидаешь увидеть. А я не настолько склонен к драме, чтобы сто лет убиваться по одному давно умершему человеку.

Лирэй вновь взглянул на мемориальную стелу Весны. Ему было трудно поверить, что он сможет забыть ее даже спустя года.

— Странно слышать это от человека, который уже сто лет гоняется за Солом, — шутливо заметил Лирэй.

— Сто двадцать семь, — так же шутливо поправил Крэйвел.

Это заставило Лирэя улыбнуться.

— И все же, почему ты не дашь ей то, что она хочет? — вернулся Лирэй к теме Фелисии. — Она ведь до сих пор тебя любит. Ее глаза сияют так же, как и десять лет назад, стоит ей взглянуть на тебя.

Крэйвел развел руками.

— Я с тем же успехом могу спросить тебя, почему ты просто не пойдешь и не покаешься.

Лирэй закатил глаза и поспешил свернуть разговор. Он счел, что Крэйвел нарочно перевел беседу в это русло, хотя тот действительно пытался объяснить — насильно мил не будешь.

Можно привести в пример нежелание Фелисии стать спутницей жизни для Лирэя, но тут все было предельно просто, она испытывала к ренегату неприязнь, он ее раздражал. Крэйвел же не мог сказать, что он плохо относится к Фелисии, но огня в его сердце не было совсем. Лирэй тоже едва ли мог объяснить, что за непростительные претензии у него были к Селье. Существенного вреда он богине и ее слугам не принес, она бы сняла с него проклятье по первой же просьбе, но Лирэй кобенился и цеплялся за обиду столетней давности, потому что другого оправдания быть ренегатом у него не имелось.

Лирэй все равно решил, что Крэйвел храбрится, ему трудно себе представлял, что он так легко говорит об этом, спокойно вспоминает об Арчи и его смерти, хотя, казалось бы, человек даже галлюцинирует об этом. Лирэй помнил, как завидовал двоим, ему самому в Ронхеле было одиноко. Его не объединяло с остальными общее горе подневольности, на него смотрели, как на дурачка из-за того, что он сунулся в монастырь добровольно. Лирэй помнил тот холодящий душу вой, который доносился из клетки Крэйвела. Лирэй сначала не понял, что произошло, а когда понял, ужаснулся. И тогда он перестал завидовать, напротив испытав облегчение от того, что хотя бы эта горькая чаша миновала его. Но вот они у мемориала Весны. Это неизбежно?

Несмотря на то, что они обсуждали болезненные для Крэйвела темы, тот не выказывал никаких признаков помутнения рассудка. Очевидно, ему стало значительно лучше с того момента, как они столкнулись с его безумием в последний раз. Лирэй заключил, что между ним и Фелисией все-таки что-то есть. Может быть, Крэйвел не признается, опасаясь ранить чувства Лирэя. Так или иначе улучшение самочувствия Крэйвела Лирэй связывал именно с волшебницей. И он снова завидовал. Но в этот раз светлой завистю.

— Джесси выздоровел, — сменил Крэйвел тему разговора. — Я привел его сюда. Думаю, вам будет полезно пообщаться, — он поманил Лирэя за собой на выход усыпальницы.

— Дай-ка угадаю, ты подговорил его, чтобы он тоже уговаривал меня покаяться, — с ноткой раздражения сказал Лирэй.

— Спросишь у него сам, — ответил Крэйвел.

Сам он собирался вернуться в Акреф, позволив этим двоим вдоволь поболтать. Судя по всему, с Вторником у Джессвела общения не получилось, паладин вернулся к Фелисии пока Крэйвел с Лирэем были в усыпальнице. Некромант и ренегат перекинулись парой слов, не более. В трапезной Джессвела застали уже одного, видимо, волшебница поспешила убраться подальше, поняв, что придет Лирэй.

Ренегат искренне поздравил Джессвела с выздоровлением, беседа между ними завязалась быстро, Крэйвел со спокойной душой отправился в город. Вся эта социальная работа, утомляла его сильнее, чем любые битвы. Когда, наконец, выдался свободный часик, Крэйвел уединился в келье храма и остаток вечера провел за молитвой.

Хьола с тех пор, как Джессвел встал на ноги, могла позволить себе больше времени, чтобы заняться интересующими ее вещами. В частности, она весьма увлеклась историей паладинского ордена. Их, конечно, в монастыре учили, но ровно настолько, насколько нужно было, чтобы не шокировать молодого паладина. Последнее приключение навело Хьолу на мысль, что от нее утаили слишком многое. Ее интересовало то, как часто паладинам приходится сотрудничать с клятвопреступниками и темными магами. Такие вещи не фиксировались в исторических летописях, но завуалированные упоминания прослеживались в легендах, балладах, а также в житиях наиболее известных паладинов и жрецов. Это было весьма интересное чтиво, Хьола поразилась тому, что в детские годы так не любила читать.

Ее времяпровождение в библиотеках прерывалось, как правило, на посиделки с Миностой или грызню с родичами, которые все не переставали напоминать ей, как она их всех подвела. Особенно горячо вспыхивали споры, если кто-то из родственников заставал ее в компании Миносты, пока паладинши выпивали.

Хьола не любила спиртное, но она так же, как и Крэйвел, осознавала важность этих, казалось бы, незначительных встреч. Иногда они с Миностой выпивали по чуть-чуть, а потом Хьола уходила по своим делам, иногда они вместе напивались вдрызг. Так или иначе, репутация у Хьолы создавалась сомнительная. С ней как-то раз даже поднял эту тему капеллан. Хьола была тронута его беспокойством, хоть и подозревала, что без вмешательства родителей не обошлось и тут, но она быстро объяснила ему ситуацию, и тот все понял.

Ясным днем, одним из множества, проводимых Хьолой в библиотеке Храма Справедливости, ее навестил Джессвел. В последние дни он запропастился где-то за городом, сам он заявлял, что отправился вместе с Крэйвелом в Катакомбы Вингриса, про которые они с Хьолой уже так много слышали. Джессвел хотел позвать подругу с собой в свой следующий визит туда. Катакомбы Вингриса не были нанесены на светские карты, по которым училась Хьола, так что она не знала, где расположено логово лича. Джессвел раскопал в храме карту ордена. Они развернули ее на столе и принялись с интересом рассматривать. На ней было много отметок, некоторые из них оказалсиь перечеркнутыми, некоторые — подписаны заново. Джессвел с удивлением обнаружил, что в названии «Катакомбы Вингриса», имя лича кем-то было зачеркнуто, и новая подпись гласила «Катакомбы Нытья». Подруга прыснула.

— Так вот чем вы там все занимаетесь! — смелась она.

Джессвел пребывал в недоумении. Но решил не исправлять, все-таки картография — не его ума дела. Хьолу весьма заинтересовало то, как много отметок сделано на территории Тундры. Она находила все больше подтверждений тому, что паладины выбирались в злачное место весьма часто. Нашли они и свеженькую отметку Башни Вторника. Сноска, прилагавшаяся к карте, информировала, что место занято ренегатами-культистами, требуется зачистка.

Хьола утонула в карте. Последние дни она изучала наиболее значимые деяния своих старших коллег, и как ей не приходило в голову заглянуть в карту ордена! С грузом всех недавно почерпнутых знаний Хьола могла отчетливо проследить перемещения почти каждого из героев древности, которые проходили через Акреф. В сносках даже было упомянуто, где какие имена не следует произносить, а какие могут спасти жизнь. Карта Тассвана, где Хьола проходила еобучение, была чистым листом по сравнению с картой, что хранилась в Храме Справедливости Акрефа.

Хьоле хотелось сверить кое-какие детали, поискать еще какие-нибудь примечательные карты, но она видела, что Джессвелу не терпится поболтать, так что она отложила книжки на потом. Визит в подземелье лича был для Джессвела очень волнительным опытом. Он полдня трещал без умолку.

Рассказал и про Вингриса, и про Вторника, но главным образом его взбудоражили россказни Лирэя. Лирэй ощущал на себе некоторое презрение, исходившее от Крэйвела и прочих его сверстников. Да, он оказался склонен к излишней чувствительности, ему не доставало суровости, поэтому Лирэй общался с ними весьма сдержанно, не желая показывать все свои переживания. Иногда они прорывались и били через край, как в случае с гибелью Весны, и тогда Лирэй чувствовал себя отвратительно. Он демонстрировал слабость и уязвимость, которую не позволяли себе другие паладины. Лирэй всегда хотел быть наилучшим примером для подражания, он всегда хотел иметь репутацию непоколебимого воина, на которого мог положиться кто угодно, хоть хрупкая девушка, хоть столетний товарищ, хоть древний лич. Но все получалось наоборот, он стал тем, кто вечно нуждался в поддержке.

С Джессвелом было гораздо легче общаться. У парня отсутсововало желание презирать ренегата, у него не было никаких ожидай касательно него, Лирэй мог расслабиться и говорить все, как на сердце лежит.

Лирэя несколько беспокоила одержимость Джессвела Солигостом. Ренегат напомнил ему, что они все еще имеют дело с крайне опасным человеком. В глазах Лирэя Солигост был ничуть не меньшим ублюдком, чем его брат. Он рассказал Джессвелу, как Солигост безучастно стоял и наблюдал за истерикой Лирэя, пока его возлюбленную пожирают живьем. Солигост не сделал ничего.

Крэйвел не так давно пояснил Джессвелу, что именно Солигост спас всех от ненасытного демона Фринроста. Но вот Лирэя это нисколько не впечатлило. Он был убежден, что Солигосту уже давно следовало бы убить Фринроста, не только потому что тот причинял вред всем, кто его окружал, но и просто из уважения к памяти о том человеке, которым Фринрост когда-то был. Фринрост опорочил себя настолько, насколько это вообще было возможно, смерть — лучшее на что одержимый мог рассчитывать. Защищая безумного брата, Солигост вовсе не совершал благое деяние. А его мимолетные добрые поступки совсем не искупляли всех тех преступлений, которые он совершил. Напомнил Лирэй и о том, каким образом Солигост сам стал клятвопреступником. Это было зафиксировано в перечне преступлений, который прилагался к делу каждого ренегата, список Солигоста был очень длинным. И пусть там почти каждая запись начиналась со слова «соучастие», Солигост от этого вовсе не становился меньшим преступником.

Джессвел не нашел, что ответить, когда после обвинительной тирады в адрес Солигоста, Лирэй спросил, почему же Джессвел так хочет покаяния для ренегата. Он рассказал Лирэю про их с Солгостом первую встречу десять лет назад. Джессвелу было трудно передать словами то впечатление, которое Солигост после себя оставил. Джессвел был не особо красноречив. Он осыпал ренегата такими эпитетами как «несокрушимый», «могучий», «величественный», но главным образом Джессвел выделял, что Солигост оставался «великодушным». С последним Лирэй бы поспорил, но его куда больше заинтересовали первые слова Джессвела.

Лирэй припомнил, как он сам принимал решение отправиться в монастырь, причем Ронхель он выбрал сам. Долго добивался, чтобы его приняли именно туда. Если бы Лирэй был мудрее и проницательнее в свои подростковые годы, то уже тогда мог бы заметить, что с настоятелем Ронхеля что-то не так. Но излишняя суровость, переходящая в садизм, казалась ему нормой. Его испытывают, и он обязан справиться с этим испытанием. Ведь наставник не стал бы давать заведомо невыполнимое испытание, так ведь?

Все кумиры Лирэя, на которых он засматривался во время турниров или церемоний, были именно из Ронхеля. Это был легендарный монастырь, который в каждом поколении дарил Селиресту все новых и новых героев. Если бы только Лирэй знал, что таится за их стойкостью и невозмутимостью. Ронхельцев невозможно было ни напугать, ни сломить. Казалось, они могли справиться с абсолютно любым вызовом. Ими восхищались, их ставили всем прочим паладинам в пример, о них слагали баллады и эпопеи.

Лирэй понял чувства Джессвела, охарактеризовав Соигоста как его кумира. С этого момента многие вещи стали Джессвелу гораздо понятнее. Но все же ему было трудно примириться с мыслью, что его кумир с самых юных лет отличался жестокостью, с которой мог бы потягаться разве что сам настоятель Ронхеля. Солигост использовал свою жестокость не в садистских целях, он использовал ее в назидание. За это Лирэй ненавидел Солигоста еще сильнее, слишком уж часто он становился жертвой этой жестокости, как будто без Солигоста Лирэю было недостаточно. Ничего не страшило Лирэя так, как встреча с Солигостом на ристалище Ронхеля. Может быть, Солигост из лучших побуждений вел себя подобным образом, пытаясь наделить сослуживца стойкостью и отвагой, которых Лирэю всегда не доставало. Но Лирэй не оценил этих непрошеных уроков. Куда больше ему нравился Фринрост, более мягкий и снисходительный. Увы, сейчас этого Фринроста уже и след простыл.

Изливая душу подруге, Джессвел и не заметил, как наступил вечер. Он обещал навестить родных, так что поспешил в родительскую мастерскую, оставив Хьолу с компании карт, книжек и новой пищи для размышлений. Она пыталась продумать план действий, которого им следовало придерживаться относительно братьев-ренегатов. Победить их было сложно, еще сложнее выйти из конфронтации с наименьшими потерями. Паладинша опасалась, что, убив Солигоста, они в некотором смысле потеряют Джессвела. И с этим нужно было что-то делать.

Вернувшись в отчий дом, Джессвел испытал прилив ностальгии. Уходя в монастырь, он не задумывался о том, что вернется в него вновь. Казалось, что впереди его ждут километры дорог, новые места и бесконечные грозные противники. Но мир оказался теснее, чем он думал. Впрочем, Джессвел нисколько не был разочарован. Было приятно воссоединиться с семьей после пятилетней разлуки, увидеть новоявленную сестру, убедиться, что там, откуда он ушел, жизнь продолжалась.

Его отец уже гораздо меньше проводил времени у верстака. Он сдавал мастерскую молодому ремесленнику и делился с ним опытом. Джессвел не заметил, но поодаль от мастерской стоял Крэйвел. Его позвал отец Джессвела, сказал, что хочет что-то подарить. Это была некая благодарность за то, что древний паладин присматривал за его сыном.

Крэйвел наблюдал, как Джессвел непринужденно болтает с дочерью нового мастера, пока сами ремесленники были заняты делом. Прекрасная цветущая молодка, о такой невесте только мечтать. Джессвел вел себя довольно уверенно, почти бесстыже. Судя по жестам, он рассказывал девушке о своей битве с Солигостом, не постеснялся рассказать и про полученную травму. Девушка ужаснувшись поднесла ладонь ко рту, а Джессвел бравировал и заливал дальше про тяготы паладинсокй жизни. Крэйвелу такое поведение казалось недостойным и бестактным, хотелось одернуть парня. Но он предпочел не лезть. Не всем же помирать девственниками, как ему.

Если бы наставники монастыря увидели Джессвела, то они сгорели бы от стыда. Почти все палладины выходили из благородного сословия, а там брачные игры были сложными, возвышенными и долгими. Флиртовать посреди рынка с незнакомкой казалось чем-то непозволительным, оскорбительным и возмутительным. Но Крэйвел в очередной раз напоминал себе, что его представления об ухаживаниях застряли в прошлом веке. Судя по реакции окружающих, никто ничего странного в поведении Джессвела не видел, Крэйвел тоже не решился что-то предпринять. Когда из лавки показался отец девушки, он недовольно зыркнул на Джессвела, но парня не смутило и это, он беззаботно улыбнулся мужчине и поздоровался. Вслед за молодым мастером на улицу вышел и отец Джессвела, он подозвал Крэйвела, чтобы передать ему новый браслет, который он для него сделал.

Красивый. Широкая полоска серебра была лаконично украшена переливающимися опалами. Джессвел с его юной слушательницей посмотрели на предмет с восторгом. Крэйвел выразил благодарность мастеру, но не стал упоминать, что носить украшение не будет. Его вполне устраивал браслет с галькой. А этот послужит для каких-нибудь других нужд, он был слишком ценным для такой ерунды, как восстановление поломанной психики Крэйвела в трудный час. Но сейчас паладин демонстративно надел его на руку, повертел, камешки поиграли светом, браслет идеально сел на латную перчатку, словно мастер навсегда запомнил размер, с самой первой встречи.

Крэйвел подумал, что такая красота могла бы понравиться Фелисии, но он не решился бы подарить его ей. Боялся, что подарок даст девушке ложную надежду. Подумав об этом, он даже позавидовал раскованности Джессвела. Сам Крэйвел никогда бы не позволил себе такого, ни из воспитания, ни из принципов, ни в связи с ограниченным опытом в сердечных делах.

Все обитатели и гости мастерской задержались на застолье, на которое их уговорила мать Джессвела. Это были очень трогательные посиделки. Первая паника у родителей уже прошла, Джессвел снова крепко стоял на ногах, и готовился к новым приключениям. Присутствие Крэйвела успокаивало стариков, они были уверены, что молодой паладин под надежным присмотром. Крэйвел делал все возможное, чтобы не разрушать эту веру.

Уже ночью паладины распрощались со всеми и отправились в Храм Справедливости. Крэйвел предложил Джессвелу со следующего дня начать тренироваться. Жрецы рекомендовали постепенно увеличивать нагрузки, чтобы кости не только срослись, но и укрепились. Пока что паладин только ходил, пора было сделать еще один шаг вперед. Джессвел настоял на тренировках с двуручным оружием, так как планировал снова сцепиться с Солигостом. Крэйвел понял его и лишь кивнул. На следующий день они сошлись на тренировочном поле.

Обучение двуручному оружию, будь то мечи или молоты, было затруднено из-за риска переломов. Никто из наставников не хотел, чтобы его послушники постоянно валялись в лазарете. Паладины, да и прочие воины Селиреста, были плохо обучены владению двуручным оружием и, соответственно, защите от него. Чем братья-ренегаты активно пользовались.

У Крэйвела был довольно богатый опыт противостояния тяжелым мечникам, так что ему было что рассказать и показать. Темные маги, прибегая к помощи мечников, живых или мертвых, часто использовали именно бойцов с двуручниками. Они внушительно и грозно выглядели, представляли собой опасного врага как для святых воинов Селиреста, наведавшихся в логово с целью зачистки, так и против коллег по цеху, которые могли позариться на чужое добро или напасть просто из личных обид или амбиций. Двуручник был довольно эффективен против нежити.

Джессвелу оставалось лишь поражаться тому, насколько военная школа его монастыря оказалась бесполезной на практике. Он не застал то золотое время, когда паладинов готовили к реальным проблемам, а не к выступлениям на каких-нибудь турнирах. Крэйвел же был из той школы, что готовила настоящих борцов со злом, он еще успел застать последние лучики расцвета могущества ордена паладинов.

За их спаррингом с интересом наблюдали друзья и незнакомцы. Когда Джессвел уставал или дежурившие жрецы-целители говорили ему о необходимости отдыха для ног, против Крэйвела выходили на спарринг другие паладины, заинтересовавшиеся его мастер-классом. Крэйвел не отказывал им. К концу дня Джессвел заметил, что Крэйвел устал, но он все еще был способен размахивать тяжелым оружием, оставалось только восхищаться его выносливостью, сам Джессвел едва ли мог соперничать с ним в этом.

Когда в очередной раз Джессвел пришел к Крэйвелу, чтобы потренироваться, тот отказался.

— Сходи к Лирэю, — сказал он. — Потренируйся с ним. Вы вроде бы неплохо поладили. Было бы здорово, если бы он вернулся под знамя Сельи прежде, чем мы снова пойдем на братьев.

Джессвел понимающе кивнул. Ему было лестно, что Крэйвел возлагал на него надежды в этом вопросе. Сам Крэйвел уже отчаялся вернуть Лирэя к свету собственными силами, само присутствие Крэйвела уже распаляло в Лирэе упрямство.

— Если честно, я уже пробовал говорить с ним об этом, но он сразу же пресекает мои попытки, — признался Джессвел.

— Попробуй использовать свое оружие вместо слов, — порекомендовал Крэйвел. — Знаешь, Солигост так делает, думаю, ты заметил.

Джессвел был настроен скептически. Даже если сравнивать искусство фехтования с красноречием, то у Джессвела были явные проблемы и с тем, и с другим.

— Почему ты так убежден, что Лирэй покается? — спросил Джессвел. — Кажется ему и так неплохо.

— Да покается он, — раздраженно отмахнулся Крэйвел. — Он в ренегаты подался, только потому что на братьев насмотрелся. А потом, когда понял, какую глупость сделал, в нем детское упрямство взыграло, ему стыдно признавать, что он просто хотел, чтобы его боялись так же, как и Сола с Фрином, — Джессвел был немного озадачен таким пренебрежительным отношением к Лирэю, он раньше не обращал внимания на то, как Крэйвел о нем отзывается. — Знал я одного молодого ренегата, — вспомнил Крэйвел, — ему для покаяния хватило один раз упасть в выгребную яму. Он прямо так, весь чумазый, в ближайший храм и пришел раскаиваться лишь бы вернуть себе заклинание очистки.

Джессвел хохотнул.

— И что, как он теперь? Верно служит? — спросил он.

— Да он умер уже, это когда было-то…

— А… — Джесси вспомнил, сколько лет собеседнику. — Ладно, я понял тебя. Придумаю что-нибудь. Может быть, Вингрис или Вторник что-то подскажут. Надеюсь, обойдется без выгребной ямы, это слишком жестоко.

Джессвел сделал, как Крэйвел его просил, он тренировался с Лирэем. Даже когда жрецы с полной уверенностью заявили, что он окончательно реабилитировался после переломов, Джессвел не торопился скорее гнаться за Солигостом. Судьба Лирэя его теперь волновала не меньше.

Джессвел подоспел как раз вовремя. Крэйвел и Фелисия уже порядком устали от Лирэя, Джессвел стал для него новой отдушиной, и они отлично проводили вместе время. Они были во многом похожи, и у них не иссякали темы для разговоров. Лирэй отличался от своих древних сверстников, сумев избежать участи превратиться в ворчливого усталого сноба. Насколько это было здоровой ситуацией для векового паладина — тема отдельного обсуждения, но главное, что Джессвелу было очень комфортно и интересно с ним общаться.

Лирэй, в свою очередь, был очень признателен новому приятелю за искренность и отсутствие постоянных попыток затащить его в храм. Джессвел очень серьезно отнесся к назиданию Крэйвела и старался научиться общаться с Лирэем через поединок, чтобы получить возможность донести до него то, что он не рисковал выразить словами. Но ему не хватало мастерства, и Лирэй оставался глух к его попыткам.

Джессвел и Лирэй свернули на тему покаяния еще не скоро. Как-то раз Джессвел обмолвился, что переживает по поводу предстоящей встречи с Солигостом.

— Если честно, я уже не уверен, стоит ли мне идти вместе с вами, — сказал парень. — Будем честны, мне не угнаться за тем мастерством, которым обладаете вы, и уж тем более Сол. Я ничего не смогу сделать, лишь опять покалечусь и вам придется со мной нянчиться. Но я боюсь, что не смогу просто стоять в стороне и смотреть, как вы его убиваете. Хьола уже предупреждала меня, что я хожу по чертовски тонкому льду. Она пообещала, что будет навещать меня, если однажды мне придется отсиживаться тут вместе с тобой.

В этот момент у Лирэя наконец-то что-то перемкнуло внутри. Он понял, что его юный друг впадает в отчаянье, теряя надежду примирить Солигоста с Сельей. Сам Лирэй был уверен в том, что Селья не сжалится над Солигостом и прикажет казнить его в любом случае, покается он или нет, и это, на его взгляд, было справедливо. Но вот душевное состояние Джессвела Лирэю было не безразлично. Он увидел для себя возможность через собственное покаяние вернуть прежнее воодушевление Джессвелу. Пусть эта надежда и не оправдается в будущем, но сейчас она была парню нужна.

Лирэя всегда пытались убедить покаяться, тыкая носом в то, что это в первую очередь нужно ему самому. Лирэй никогда не задумывался о том, что он мог бы сделать это не для себя, а ради кого-то другого.

— Ты боишься преступить клятву, напав на кого-то из нас? — уточнил Лирэй.

— Ну… наверно, или что-то в этом роде, — неуверенно ответил Джессвел.

— Ну напортачишь, с кем не бывает — иди да покайся, — на последних словах Лирэй передразнил Крэйвела.

Джессвел улыбнулся. Он не стал развивать тему покаяния, помня, что Лирэю она не приятна. Но ренегат сам это сделал.

— Джесси, сходи к Крэю, передай, что я на днях отправлюсь в Морицор, — сказал он, сокрушенно склонив голову.

Морицор был городом, в котором непосредственно располагался монастырь Ронхель. Если уж Лирэй туда собрался, то только с одной целью, снять с монастыря свое проклятье. И разумеется, если он не планировал покаяться, то живым он из города не выйдет.

Джессвел потрясенно взглянул на ренегата. Он боялся что-либо говорить, чтобы не спугнуть то чудо, которое и сам не знал, как сотворил. Лирэй счастливо улыбнулся, видя, как огонек загорелся в глазах Джессвела. Он легонько подтолкнул парня к выходу.

Джессвел влетел в Храм Справедливости прямо на грифоне. Он проигнорировал гневные оклики стражи и ворчание служащих. Крэйвел пытался занять Миносту спаррингом, Джессвел спешился, чуть не упав прямо перед ними.

— Лирэй поедет в Морицор! — восторженно вскричал Джессвел.

Миноста сдержанно зааплодировала. Крэйвел вскинул руки к небесам.

— Свершилось! — воскликнул он.

Кое-кто из паладинов, которые тренировались поблизости тоже поняли, о чем речь, но для них покаяние Лирэя не было многолетним трудом, так что они не могли в полной мере оценить, что такого потрясающего в этих известиях. Джессвела вежливо попросили убрать грифона с тренировочного поля.

Молодой паладин сиял от счастья и гордости.

— Что ты ему сказал? — полюбопытствовал Крэйвел.

Джессвел впал в ступор, пытаясь припомнить, что такого особенного он ляпнул Лирэю.

— Вроде бы, что я боюсь тоже стать ренегатом, но я не уверен, это ли подтолкнуло его, — ответил он, поразмыслив.

— А ты боишься стать ренегатом? — переспросил Крэйвел.

— Уже нет! — радостно воскликнул Джессвел.

Крэйвел добродушно засмеялся. Что бы Джессвел ни сделал, ему удалось довести до конца дело, над которым Крэйвел с переменным успехом корпел десять лет. Он был рад, что наконец-то смог подобрать Лирэю правильного человека.

Лирэй не упомянул, намерен ли поехать один или в компании. Этот вопрос был открыт. Конечно, Крэйвел ни за что не пропустил бы такое зрелище. На следующий день он отправился в Катакомбы Вингриса, чтобы обсудить с Лирэем его решение. По итогу короткого разговора они даже обнялись. У каждого из них одним камнем на сердце стало меньше.

До Морицора было около двух недель пути. Можно было бы добраться быстрее, если лететь над горными хребтами, но от этой идеи отказались. Лирэй хотел ехать на своем любимом коне, к которому он привязался пуще прежнего. А Крэйвел считал, что Лирэю будет полезно гордо проехаться по официальным трактам королевства, а не прятаться, как он привык. Ренегату будет приятно вспомнить, какого это путешествовать по родным землям, ничего не боясь и не стыдясь.

До Морицора ехали не таясь, наконец-то можно было путешествовать без страха нарваться на шибко принципиальных паладинов или инквизиторов. При встрече с кем-то из них, путники честно говорили, что ренегат едет в Морицор, чтобы совершить покаяние. Лирэй к своему облегчению слышал поздравления. Ожидал он скорее злорадства: — «Что не понравилось жить без благословения Сельи, просишься назад?» Но ничего подобного не случалось. И молодые паладины и старшие искренне радовались тому, что один из древних ренегатов вернется в орден. Наслушавшись множества обидных слов в свой адрес и пережив множество поражений, Лирэй позабыл, сколь ценным человеком он является для ордена.

Морицор был крупным городом, который располагался у истоков реки Морци. Морца протекала через весь Селирест с юга на север. На картах синяя полоска реки подходила дразняще близко к океану, но затем делала петлю и устремлялась на север в Тундру, где заканчивалась стылыми болотами. Так получалось из-за того, что южная окраина континента была рельефной и располагалась выше северной. Все крупные реки Селиреста текли на север. И это было к лучшему, иначе кроме кислотных дождей королевство натерпелось бы от нечистоплотных соседей еще и кислотных рек.

Именно в долине реки Морци располагались почти все наиважнейшие города Селиреста. В том числе и столица Сели-Ашт. Морицор был далек от размаха и роскоши столицы, но он был старше на несколько веков. Город стоял еще до воцарения Сельи. От темных магов, которые некогда обитали здесь, не осталось почти никакого наследия, кроме обширных катакомб под городом, которые зачищали столетиями. Сейчас же они представляли собой полноценную часть города, населенную незажиточными людьми, они размещали в себе производства и ремесленные мастерские, а на самых нижних этажах — канализацию.

Наземная часть города выглядела величественно и монументально. Большинство местных построек были каменными, массивными, выглядели сурово и аскетично. Этот город восстанавливался из пепла сразу после пришествия Сельи едва освободившимися рабами, они были не слишком искусны в архитектурном деле, но были очень упорны и терпеливы, вся архитектура города была грандиозным памятником тяжелейшему труду тысяч самых разных людей, объединенных общим желанием лучшего будущего.

Объяснившись со стражей у главных ворот города, дальнейший путь группа проделала, спешившись и под конвоем из нескольких паладинов, жрецов и инквизиторов. Кто-то из них был приставлен к ренегату в качестве охраны, чтобы тот не учудил какую-нибудь новую пакость или наоборот, чтобы не стал жертвой особо агрессивного фанатика, каких в современном Селиресте стало немало. Кто-то был назначен свидетелем, обязанным задокументировать грядущее событие. А кто-то просто из любопытства последовал за этим шествием.

Крэйвел давно не был в Морицоре, ему нравился этот город, и он наслаждался пребыванием в нем, но с приближением к Ронхелю он все больше хмурился и пользовался браслетом, подавляя нарастающую панику. Джессвел и Хьола в Морицоре никогда раньше не были, и они восхищенно вращали головами, разглядывая местные красоты. Фелисия и Миноста были менее восторженными зрителями.

Хоть весь город и был пропитан стариной и уважением к наследию трудолюбивых предков, многие детали выбивались из общего исторического фона: некоторые удобства или декорации, новенькая отделка, свежие краски и гобелены. Только одно место казалось на фоне прочих абсолютно неизменным. Монастырь Ронхель. Древний комплекс построек, включавших глухую каменную стену, высокую часовню, ныне обвалившуюся вовнутрь, казармы, ристалище, конюшни и прочие помещения необходимые для воспитания новых героев Селиреста.

Комплекс располагался в более-менее пологой части города, в то время как значительная его часть была выстроена на холмах и скалах, монастырь отделяла от остального города просторная площадь, выложенная брусчаткой. По брусчатке легко было отследить, куда рабочие могли подойти, а куда уже нет. Ближе к Ронхелю кладка была сплошь избитой, заросшей и грязной. Люди не могли подобраться ближе, одолеваемые ужасными видениями и иллюзиями.

Каждый видел свои собственные кошмары. Всех обуяла тревога, когда группа подошла к монастырю, но все вели себя сдержанно насколько это было возможно и поддерживали друг друга. Крэйвел погрузился в уже привычные ему галлюцинации, но стоически держался, не позволяя себе никаких глупостей. Фелисия позволила себе обнять его и тешила паладина ненавязчивыми приятными иллюзиями, впрочем, они мало помогали, не в силах тягаться с могуществом проклятья.

Паладины редко пользовались проклятьями, подразумевалось, что проклятье они будут использовать для сдерживания зла, с которым в текущий момент не в силах совладать. Но на практике паладины просто предпочитали не затягивать и добивать противника пусть даже и с большими потерями. Иногда они использовали проклятье, чтобы проучить того, кто, по их мнению, вел себя неподобающе. Так или иначе, возможность накладывать проклятье всегда была в распоряжении паладинов Сельи.

Лирэй все еще был верным паладином в тот момент, когда накладывал проклятье на Ронхель. Так вышло, что это проклятье сработало в первую очередь, а проклятье Сельи последовало сразу за ним, повинуясь отлаженному магическому алгоритму. Многие маги и жрецы пытались снять проклятье, но им это не удавалось. Сама природа заклинания подразумевала привязку к чему-либо, в данном случае это была жизнь Лирэя. Он мог быть хоть трижды проклят Сельей, но именно у нее он почерпнул силы наложить проклятье, она дала ему их прежде, чем запретить ими пользоваться. В итоге жителям Морицора пришлось мириться с проклятым монастырем в черте города. Возможно, Селья и могла избавиться от проклятья, но по каким-то причинам не захотела этого сделать, разговоры на эту тему в Морицоре никогда не утихали.

Фелисия могла бы поумничать и попытаться приоткрыть завесу тайны, над разгадкой которой целый век бились ее коллеги, но сейчас ей было не до интеллектуальных изысков. Она ощущала действие проклятья не меньше остальных. Пусть они были и на почтительном расстоянии, но все же достаточно близко, чтобы почувствовать первые признаки его воздействия.

Крэйвелу приходилось гораздо тяжелее из-за его личных проблем с этим местом. Фелисия лишь слегка скрашивала его переживания. Волшебница стала замечать, что ее магия совсем перестала действовать. Взглянув Крэйвелу в лицо, чтобы понять, как он себя чувствует, девушка ужаснулась, увидев вместо привычных прекрасных черт гниющий труп. Поняв, что это лишь видение, она тут же отвернулась. Крэйвел заметил это, как заметил и то, что она вцепилась в него мертвой хваткой, ранее пытаясь приободрить его, теперь она сама искала в объятиях опоры. Паладин не стал предпринимать попыток вразумить ее, понимая, что все его слова и жесты будут искажены эффектом проклятия.

Миноста, Хьола и Джессвел выглядели гораздо более сдержанными. Миноста, как всегда, была ко всему равнодушна, казалось, что она могла войти в монастырь, как в комнату страха, какими порой тешили ребятишек на ярмарках и фестивалях. Хьола и Джессвел переговаривались и показывали на что-то пальцами, делясь друг с другом тем, какие видения показывает им Ронхель.

Лирэй осторожно подошел к монастырю, словно боясь, что его ворота подобно пасти схватят его и затащат внутрь, чтобы больше никогда не выпустить обратно. В его голову даже закралась мысль, что Селья действительно запрет его в проклятом монастыре в наказание и в назидание прочим ренегатам. Лирэй испытал отчаянный ужас, подумав о том, что богиня не сжалится, а наоборот отыграется на нем за всех предавших ее ронхельцев. Захотелось немедленно пуститься в бегство. Сбежать и спрятаться, иначе случится что-то ужасное! Он сделал шаг назад, сопровождавшие его паладины заметили его замешательство и не дали сделать следующий. Лирэй почувствовал, как уперся спиной в шеренгу рыцарей позади. Нахлынула настоящая паника, он выискал среди толпы своих спутников, те улыбались ему, стараясь поддержать, но Лирэю их улыбки показались холодными и злорадным. «Они предали тебя! Что ты наделал! Отступать теперь некуда!» — был ли это внутренний голос Лирэя? Ренегат усомнился в этом. Он понял, что едва ощутимо в его душе проклевывается новорожденный демон. Припомнив чудовище Фринроста, Лирэй тут же пресек попытки чуждого голоса навязать ему мысли. Лирэй ужаснулся тому, сколь близко он подошел к точке невозврата.

Он в очередной раз взглянул на Джессвела, ради которого все это и затеял, парень смотрел на ренегата во все глаза, пытаясь понять, что с ним происходит. Лирэй знал, что Джессвел сейчас думает о Солигосте, прикидывает, каковы шансы убедить того покаяться.

«Я должен справиться», — решительно сказал себе Лирэй. Чем бы все ни закончилось, это было необходимо сделать. Когда трусливый шепоток в голове стих, а сам Лирэй пришел к готовности принять любую участь, какая бы его здесь ни ждала, он снова шагнул вперед, и еще раз, и еще. Встав вплотную к монастырю, он приложил руку к его вратам, руки тряслись от подспудной паники, за воротами он слышал отзвуки тренировки и недовольный голос настоятеля Нарвара. Хоть Лирэй и был создателем этого проклятья, на него оно тоже действовало в полной мере. Но ренегат держался.

Он нащупал те магические узы, которыми когда-то сковал монастырь. Теперь их предстояло расплести. Магия Сельи жглась и не давалась. Лирэй осознал, что сейчас у него нет власти над собственным проклятьем, если только он не собирался убить себя ради его снятия.

В этот момент он ощутил присутствие Сельи, она отправила одного из своих эмиссаров. Образ девы в скромной накидке и с сияющими крыльями за спиной возник рядом с ним. Такие обычно являлись жрецам, если нужно было чем-то им помочь или передать послание. Жрецы могли общаться между собой и посредством отлаженной телепатической связи между церквями, храмами и часовнями Сельи. Эмиссары были важны, как символ, когда слов было недостаточно.

Ее свет ощущался болезненно, словно гнев родной матери. Селья решила не затягивать с покаянием и дать Лирэю прощение прямо здесь и сейчас, не тратя время на суды и церемонии. Нечего было судить, Лирэй был виноват лишь в проклятье и оказании помощи другим ренегатам. Слова извинений встали колом в горле, но Селья не стала заставлять его произносить их вслух, эмиссар мягко обняла его, и спустя пару мгновений Лирэй перестал ощущать боль от ее света.

Присутствующие зрители завороженно наблюдали за этой сценой. Для кого-то это было просто интригующее зрелище, а для кого-то очень важный и знаковый момент. Эмиссар на прощание взяла руки Лирэя в свои, заглянула ему в глаза и растворилась в воздухе. Эффект проклятья наконец-то развеялся. Все вздохнули с облегчением.

Это было быстрее и проще, чем представлял себе Лирэй, да и вообще кто-либо еще. Он постоял у ворот монастыря еще пару секунд, а затем направился обратно к сопровождающим. Выслушал кипу поздравлений, пообнимался со всеми, выглядел он при этом очень счастливым. Было так приятно перестать чувствовать себя изгоем!

После того как Лирэй нанес официальный визит в Храм Справедливости, чтобы показаться перед местным руководством и засвидетельствовать свое возвращение в орден, он отправился на длительную прогулку по городу. Оживленные улицы, полные людей казались ему чем-то фантастическим. Он так давно не бывал в городах! Здесь было на что посмотреть, отовсюду чем-то интересным пахло, было множество интересных людей и мест.

Даже ночью Лирэй не дал себе передышки, продолжая блуждать по Морицору, он не мог насытится жизнью — старой, но одновременно новой. На следующий день они на пару с Крэйвелом целый день сидели на лавке на площади перед Ронхелем и смотрели, как его разбирают по кирпичикам. Местные не хотели больше видеть эту ветхую постройку. Она всем уже опостылела своим проклятьем, да и места занимала огромное количество. Дельцы и чиновники уже делили землю и раздумывали, чем они будут заполнять эту пустоту.

Паладинам было все равно, что будет вместо Ронхеля, пусть даже останется пустырь, для них разрушение монастыря было праздником само по себе.

— Я и сам не ожидал облегчения, которое мне это принесло, — сказал Крэйвел.

— Я бы сделал это гораздо раньше, если бы удосужился подумать не только о себе, — с легкой досадой сказал Лирэй, он горевал по целой сотне лет, потраченной почти в пустую.

Он сам себя отрезал от возможности сидеть посреди оживленного города со старым приятелем и безмятежно болтать, никуда не спеша, не переживая о том, что он будет есть и где он будет спать. Это было очень глупо. Лирэй корил себя за это, но принял решение просто извлечь урок и не зацикливаться. У него впереди была целая жизнь, избавленная от старости и, в отличие от Крэйвела, ему она было в радость.

Джессвел не находил себе места. Увидев столь благополучный исход затеи с покаянием, ему не терпелось притащить на покаяние и Солигоста. «Вот, видишь, иди сюда, ничего страшного, давай, у тебя получится, ты станешь одним из нас, мы сможем сражаться бок о бок по одну сторону баррикад!» — мысленно обращался он к ренегату. Но он не торопил события. Он понимал, что его древним товарищам нужно время, чтобы все эмоции улеглись и в душе наступил порядок, понимал, насколько важное событие они сейчас переживают.

Джессвел обсуждал свои мысли о братьях-ренегатах с подругой. Он переживал, что те покинули Башню Вторника, и теперь их днем с огнем не сыщешь. Крэйвел выслеживал их годами, а Джессвел не располагал теми запасами времени, которые мог себе позволить древний паладин. И даже когда клятвопреступников удастся разыскать, им предстоял крайне нелегкий бой, победа в котором не сводилась к убийству двух преступников.

— Их надо разлучить, — предложила Хьола. — Солигост гораздо сильнее и опаснее брата. Но у нас есть возможность вывести его из боя. Но тогда надо, чтобы он не видел, как мы убиваем Фринроста, иначе он не сможет оставаться спокойным.

«Амбициозная девочка, ничего не скажешь», — подумал Крэйвел, наблюдая за рассуждениями этих двоих. Они провели в Морицоре уже несколько дней и готовились к отъезду. Пока Лирэй гулял по городу, упиваясь этой возможностью, Крэйвел уже отвел душу и большую часть времени проводил в храме. Каким образом реализовать на практике предложение Хьолы он представлял себе с трудом. Солигост никогда не давал брата в обиду, представить себе, что тот будет терпеливо дожидаться его смерти, Крэйвел не мог.

— Надо хотя бы по очереди их убивать. Только кого первым? — выдал он свою идею. — Думаю, лучше Солигоста. Хьола права, он опаснее, на него надо идти со свежими силами.

Крэйвел с интересом взглянул на Джессвела после того, как произнес это. Парень выглядел встревоженным, он явно был категорически не согласен с такими кровожадными планами. Крэйвел вообще пришел к выводу, что молодой паладин подошел к той черте, за которую достаточно было сделать лишь шаг, чтобы пополнить список клятвопреступников. Крэйвел переживал в первую очередь за Лирэя, поэтому отправил Джессвела вправлять ему мозги. Древний ренегат был проблемой, даже такой безобидный, как Лирэй, теперь этот ренегат вновь был частью ордена. Если бы нужно было ради такого результата пожертвовать молодым паладином, Крэйвела такой расклад вполне устроил бы.

Хьола уловила недоверчивый взгляд Крэйвела, обращенный к ее другу. Паладиншу это насторожило. В разговор вмешалась Фелисия, сопровождавшая Крэйвела.

— Что бы мы тут ни планировали, уверена, все эти планы разобьются об обстоятельства, — сказала она. — Вспомни, Крэй, хоть раз у нас что-то шло по плану?

Крэйвел лишь тяжело вздохнул в ответ.

— Нам нужно хотя бы определиться с приоритетами, — ответил он и снова испытующе взглянул на Джессвела.

Тот поежился.

— Дайте мне еще один шанс, — попросил он. — Пожалуйста.

Крэйвел несколько удивился, что Джессвел просит этот шанс для себя. Не для Солигоста. Парень понимал, что это нужно в первую очередь ему самому. Зачем, Крэйвел не понимал. Но он понимал, что Джессвел метался в сумерках и вот-вот был готов сорваться во тьму на ровном месте по нелепым причинам. Был ли Крэйвел готов проиграть еще одну битву братьям, чтобы вправить мозги очередному балбесу?

Крэйвел невольно вспоминал их поход в Ифельцио по заданию Вингриса, целью которого была выгулка Лирэя и демонстрация ему возможного будущего. Пусть и не с первого раза, но с Лирэем справились. Но следующим на очереди оказался Джессвел. Крэйвел чувствовал себя нянькой, а не паладином. Это начало его порядком раздражать. Наставничество вообще никогда не было его хобби.

— У тебя есть план? — спросил он Джессвела. — Что ты собрался делать? Сломать себе ноги еще раз?

— Я попробую поговорить с ним. Прямо во время боя, если нужно. Раз уж по-хорошему он не хочет…

— И что ты ему скажешь? Он уже сто раз слышал все, что ты хочешь ему сказать.

— Ну, если он не захочет ко мне прислушаться, то будь, что будет. Но я не смогу жить спокойно, если хотя бы не попытаюсь.

«Для успокоения собственной совести», — понял его Крэйвел. Он вдруг поймал себя на мысли, что ему хочется убить Джессвела прямо сейчас. Можно просто никуда не ходить и ни с кем не драться, а неспокойного молодого паладина сразу же пришибить пока не поздно, чтобы избежать рисков. «Насколько же сильно я устал, — подумал Крэйвел, оценивая эту крамольную мысль. — Интересно, наставник Орних думал так же о ком-то из нас, Ронхельцах, о Фринросте, например?»

Хьола взглянула на Крэйвела с сочувствием, тот выглядел вымученным, словно гувернер, который уже двадцатый раз объяснял ученику очевидную вещь. Как ни странно, девушка понимала его раздражение. Но она так же понимала, что нельзя запретить Джессвелу идти с ними и делать свои глупости.

— Знаешь, тебе не обязательно идти с нами, — сказала Хьола Крэйвелу.

Фелисия не удержалась от смеха, увидев возмущение на лице паладина. Вот уж чего он ожидал меньше всего, так это того, что из отряда вычеркнут его самого.

Он покачал головой вместо ответа, а затем сказал:

— Мне нужно поспать.

Фелисияее улыбаясь сопроводила его до его комнаты, а Джессвел и Хьола остались вдвоем обсуждать грандиозные планы.

К тому времени, как отряду удалось вновь добраться до Башни Вторника, уже наступила осень. Братьев в ней уже не было. Башня пустовала, нового храма ренегаты не отстроили, очевидно, они не планировали возвращаться. Это было ожидаемое развитие событий, так что, не теряя времени, паладины приступили к обширной разведке, пытаясь обнаружить ренегатов или следы их присутствия. Разведкой занимались в основном Лирэй, Хьола и Фелисия. Они летали на грифонах по округе. Хьола после углубленного изучения карт местности сделала заметки, куда могли отправиться братья, так что россыпь местных руин, подземелий и крепостей стала отправными точками их поисков.

Крэйвел и Миноста разведкой заниматься не хотели, это было очень нудное, долгое и изматывающее занятие, а у них и так не было сил. У Крэйвела, однако, все еще находились силы тренировать Джессвела. Молодого паладина он на разведку не пустил, прямо заявив ему, что сомневается в нем. Джессвел не стал спорить, он и сам прекрасно понимал, что, если в ходе своих поисков ему посчастливится найти Солигоста, у ренегата будут все шансы завербовать его, и добром это не кончится.

Запасы еды были рассчитаны на то, что они застрянут в Тундре надолго, потому что осень в здешних местах зачастую преподносила неприятные сюрпризы, которые могли значительно замедлить продвижение отряда или вообще вынудить осесть на несколько дней. Благо Лирэй наконец-то согласился оставить своего ненаглядного скакуна в Акрефе, ведь теперь его пускали в город, и конюшня всегда была к его услугам. За время поисков паладины успели заглянуть и в жилище темных магов, которые выручили их в прошлый раз, но там было пусто, похоже те решили съехать из своей ямы. Это значило, что пополнить запасы будет негде. Походные мешки хоть и были непривычно большими, набитые припасами, все уменьшались и уменьшались в размерах.

Прошло не меньше недели, прежде чем их поиск увенчался успехом. Фелисия вернулась с разведки взволнованной. Она спешно подгоняла своих спутников выдвигаться.

— Они в Крепости Мучеников. Фрин внутри, а Сол на обрыве поодаль. Если успеем, то получится реализовать план Хьолы, — пояснила она.

Благо Лирэй и Хьола сейчас были на месте, отдыхали после очередной безуспешной вылазки, и их не пришлось дожидаться.

Крепость Мучеников представляла собой некогда огромный укрепленный комплекс к северо-западу от Башни Вторника, построенный местными работорговцами и предназначенный для содержания и охраны большого количества рабов. Но в ходе одной из битв крепость буквально разорвало пополам огромным каньоном, образовавшимся под ней. От крепости остались лишь побитые временем развалины на неровных краях этой глубокой раны в поверхности земли. Разлом уходил на сотни метров вниз, на дне виднелся лишь слой снега, но рассчитывать на то, что он спасет в случае падения не стоило, под ним, вероятно, скопилась талая вода, которая в осенние морозы обратилась в твердый лед.

Они успели. Фелисия указала спутникам на неплохо сохранившийся высокий зал, который некогда был призван встречать гостей и впечатлять своей роскошью и величием. Сейчас от постройки остался лишь растрескавшийся каменный остов. Окон не было, в Тундре окна редко где строили, да и то стремились сделать их маленькими, больше похожими на бойницы. Но паладины и волшебница отчетливо ощущали исходящий из здания ореол демона, он точно был внутри. И его аура была менее внушительной, чем в их прошлую встречу, Фринрост значительно ослабел.

Развалины высокого зала ютились в тени большого обрыва, который некогда вырос над ним и значительно повредил одну из стен. На вершине этого обрыва стоял Солигост, по своему обыкновению лениво опершись на фламберг, похоже, он просто любовался пейзажами.

— Ну что, Джесси, хватит смелости пофехтовать с ним снова? — серьезно спросил Крэйвел.

— Да, — решительно ответил тот.

— Береги себя. Помни, твоя задача заключается не в победе, тебе необходимо не дать ему воссоединиться с братом, — напомнил он, давая и остальным соратникам понять, что он согласен с избранной ими тактикой и намерен ей следовать, хотя изначально относился к плану скептически.

Джессвел кивнул и направил грифона напрямик к Солигосту. Ренегат неторопливо развернулся и взглянул на приближающегося вторженца. Ему потребовалось время, чтобы разглядеть, кто это к нему прилетел. По его невозмутимому лицу, выражавшему только усталость, невозможно было понять, рад он видеть Джессвела или наоборот.

Молодой паладин спешился и приказал грифону стоять в стороне и не вмешиваться в бой. Он подошел к Солигосту поближе и заметил, как ренегат переключил внимание на его соратников, которые свернули в сторону крепости. Солигост сделал несколько шагов в сторону руин, игнорируя Джессвела, но парень окликнул его.

— Стой! Ты будешь сражаться со мной! — крикнул он — погода была ветренная, так что приходилось прилагать усилие, чтобы быть услышанным.

В этот раз Солигост расщедрился на толику эмоций, выражая Джессвелу свой скепсис.

— Что тебе сломать в этот раз? — спросил он.

Джессвел в ответ лишь широко улыбнулся. Эта провокация моментально настроила его на драку и заставила сердце биться чаще, наполняя задором и азартом.

Солигост не стал протестовать, он рассчитывал быстро уложить Джессвела на лопатки и пойти помогать брату… или наоборот мешать? Солигост еще и сам не решил. Постоянные стычки с Крэйвелом и его компанией порядком надоели, возможно, следовало уже наконец покончить с этим? Кроме того, Фринрост был очень голоден. Солигост старался держаться от него подальше, чтобы не превратиться ненароком из прислужника в закуску.

В отличие от прошлого поединка, в этот раз Джессвел действовал более осмысленно и прилагал все усилия, чтобы не попасть под удар, он был осторожен и изворотлив, и не стремился атаковать ренегата. Солигост двигался лениво и постоянно отвлекался. Он начал догадываться, что что-то не так. Джессвел увидел, как Солигост озадаченно повернулся в сторону крепости. Ренегат был удивлен молчанием брата. Тот не бахвалялся своей мощью, не рассказывал брату, как и с кем разделался, но и не просил помощи. Просто тишина. Солигост не подозревал, что Фелисия заблокировала их возможность общения, создав иллюзорный маяк для братьев, каждый из них поддерживал телепатический контакт с ложным адресатом.

Солигост занервничал и попытался заново связаться с братом, но безуспешно. Джессвел привлекал к себе внимание, но Солигост отмахивался от него, как от ребенка.

— Бейся со мной! Твой противник я! — требовательно возопил парень.

Солигост окончательно понял, что здесь происходит…

Фринрост впал в ярость, как только понял, кто к нему наведался. Он почувствовал приближение незваных гостей задолго до того, как они спустились на землю, но даже отвратительный дух Сельи, исходящий от грифонов, не развеял его надежду на то, что это просто какие-то незадачливые путешественники, ищущие приют в руинах. Увидев своих старых врагов, он похоронил эти надежды. «Сол, не смей вмешиваться!» — проревел демон, не подозревая, что брат не слышит его.

Едва переступив порог, отряд сразу же вступил в битву. Грифоны, ринувшиеся к врагу, слегка затормозили его стремительное приближение. Огромная туша заполняла собой половину зала. И все же он был меньше, чем в их прошлую встречу. И в этот раз все уже прекрасно понимали, с чем им придется иметь дело, подготовились и вооружились соответствующе, Фринросту больше нечем было их удивить.

Крэйвел и Миноста действовали все так же, полагаясь на терпение и выносливость. Эта битва будет долгой. Хьола сменила копье на такую же булаву, как и у Миносты. Фелисия старалась экономить силы и больше внимания уделяла поддержанию блокады телепатического канала ренегатов. Паладины справятся и без ее огненных шаров, а вот если она позволит Фринросту докричаться до брата, бой будет проигран. Лирэй теперь мог себе позволить лечение и починку, а еще обзавелся новым комплектом доспехов, включая шлем. Он действовал увереннее и меньше беспокоился о своей безопасности. Фринрост не мог не обратить внимание на то, что Лирэй вновь обратился во служение Селье, это привело демона в бешенство и он сделал Лирэя своей основной целью, направляя на него свои самые жестокие атаки. Но паладин не давался, кроме того, его активно прикрывали соратники, и Фелисия, поняв настрой демона, внимательно присматривала за Лирэем.

Солигост принял правила игры, которую с ним затеяли. Но решил больше не спасать навязчивых преследователей от Фринроста. Если демон победит, то так тому и быть. Он не видел причин сомневаться в победе брата.

А вот Джессвел, похоже, нисколько не сомневался в победе над Фринростом. Хотя скорее он вообще об этом не думал. Все его внимание было приковано к Солигосту. Парень понимал, что у него нет права на ошибку.

Солигост неторопливо гонял парня по обрыву, полностью контролируя сражение. Ренегат прекратил попытки уйти от противника. И это быстро вымотало Джессвела. Просто бороться за то, чтобы сохранить на месте все свои конечности оказалось очень сложно. Парень уже не мог дождаться подмоги, он понимал, что силы его иссякают, а Солигост еще даже не размялся. Как долго еще предстояло держаться, не знал никто. А тем временем уже наступили сумерки, ветер усилился, пошел снег.

В какой-то момент Джессвелу все-таки пришлось обратиться за помощью к грифону, когда Солигост столкнул его с обрыва. В момент падения парню показалось, что его сердце вот-вот остановится. Ему теперь было страшно подходить к краю пропасти, а Солигост постоянно пытался загнать его туда. Грифон все время караулил внизу, готовый схватить хозяина, но Джессвел понимал, что грифон может не справиться с этой задачей. Можно было бы призвать ската, но несмотря на то, что это существо было волшебным, Джессвел все равно мог что-нибудь сломать от приземления на него. А этого нельзя было допустить.

Когда совсем стемнело, Джессвел зажег светлячка, так как света луны и звезд было недостаточно, чтобы внимательно следить за действиями Солигоста. Но ренегат потребовал, чтобы Джессвел погасил его.

— Убери, — услышал он.

Спокойный холодный тон полный угрозы, ясно давал понять, что Солигост не потерпит возражений. Джессвелу пришлось продолжать поединок почти в полной темноте.

Эта ночь стала испытанием для каждого в Крепости Мучеников. Затянувшееся сражение выжало из паладинов все силы. Им пришлось сменять друг друга, чтобы давать членам отряда по очереди немного отдохнуть. Фринрост все вокруг залил кислотой, местами в полу образовались дыры, воздух был пронизан едкими испарениями. Вероятно, сражаться с ним в замкнутом пространстве оказалось не лучшей идеей. Немного спасал усиливающийся ветер, в стенах было достаточно брешей, можно было подойти к одной из них, чтобы отдышаться.

К рассвету Фринрост заметно поубавился в размерах, а некоторые его раны перестали затягиваться. Битва приобрела очень вялый темп, даже демон устал, но он все еще был полон ненависти, которая заставляла его снова и снова бросаться на врага. А еще он сообразил, что их связь с Солигостом каким-то образом была нарушена. Осознав свою уязвимость, демон стал предпринимать попытки выбраться из зала, он нуждался в боевой поддержке брата. Но паладины не позволяли ему подойти к выходу. Фринрост бесился и хаотично кидался на всех подряд, но вновь и вновь сталкивался с организованным отпором.

Все были вымотаны и с трудом держали в руках оружие, Хьола больше не могла колдовать, ее грифон испарился, а сама паладинша при любом удобном случае приваливалась к стене и отдыхала. Сесть или лечь здесь было невозможно, слишком много было кислоты. Периодически приходилось выходить и наружу, чтобы подышать свежим воздухом. Фелисия в секунды передышки справлялась о состоянии Джессвела. Парень держался.

Солигост знал, что где-то там неподалеку его брата убивают. По крайней мере то, что он привык считать своим братом… Солигост уже ни в чем не был уверен. Судя по всему, Фринрост проигрывал, иначе паладины Сельи уже давно бы пали. Солигост знал, что Фринрост рвет и мечет, зовет его на помощь и осыпает то проклятиями, то мольбами. Но он предпочел сделать вид, что Джессвел достаточно серьезный противник, чтобы в одиночку удерживать его здесь. От этого было больно. Фринрост виделся ему последним отголоском той более-менее счастливой жизни, которая у Солигоста когда-то была.

Иногда, борясь с этой болью, ренегат прикрывал глаза и на несколько мгновений выпадал из боя, это давало Джессвелу шанс, чтобы выбить преимущество. Иногда Солигост поворачивался в ту сторону, где, он знал, за стеной в отчаянии боролся за свое существование Фринрост и то, что поселилось в нем. Солигост мог бы пробиться туда, у него были для этого силы и возможности. Но он вновь и вновь поворачивался обратно к Джессвелу.

Молодой и полный воли к жизни Джессвел был противоположностью Солигоста, вымотанного до изнеможения и совершенно разбитого. Несмотря на усталость, Джессвел бился с азартом, в его глазах сиял интерес, он находился в смертельной опасности, сражаясь с древним ренегатом один на один, но это лишь вдохновляло его еще сильнее. Джессвел был на своем месте. Солигост смотрел на юношу и понимал, что ему предстоит выбор между прошлым и будущим. Ренегат мог бы продолжить нянчится с Фринростом, который стал воплощением его отчаянного желания все вернуть: дом, родню и целую жизнь впереди. А мог бы уступить Джессвелу. Несмотря на значительное превосходство в опыте и мастерстве, всякий раз, когда Солигост пытался одолеть Джессвела, его обезоруживала неукротимая жизнеутверждающая сила юности. Она выбивала Солигоста из колеи, словно молодая кровь бурным потоком смывала с пути замшелые кости.

Ренегат сжалился, когда Джессвел выдохшись упал на четвереньки. От парня шел густой пар, несмотря на ветер и снег, ему было жарко. Он еще никогда так долго не сражался. Солигост вновь принял свою привычную позу, вонзив фламберг в стылую землю и используя вместо опоры. «Знал бы ты, как устал я», — мысленно сказал он Джессвелу, глядя, как молодой паладин жадно хватает ртом воздух.

Бой остановился, а волшебные предрассветные часы сделали Солигоста разговорчивым.

— Ну что, как тебе, нравится быть паладином? — спросил он Джессвела.

Джессвел все еще не мог отдышаться и лишь жестом продемонстрировал Солигосту, что все отлично, он всем доволен. Это заставило Солигоста искренне улыбнуться.

— Вижу твои наставники хорошо выполнили свою работу, — сказал он.

— Сол… — вслух, пусть и запыхавшись, заговорил Джессвел, — ты был моим первым наставником.

— Как трогательно, — саркастично ответил Солигост, но Джессвел видел, что в этих словах гораздо больше искренности, чем ренегату хотелось бы.

— Зачем вообще все это? Ты тратишь свою жизнь в пустую здесь, — заговорил Джессвел о более насущных вещах.

— Жизнь, которой вообще не должно было быть. Я должен был умереть еще лет сто назад, а то и раньше.

— Никто не запрещает тебе умирать. Но какой бы длинной или короткой твоя жизнь ни была, ты заслуживаешь большего, чем прозябать в этой глуши!

— А какие альтернативы? Служить Селье? Какой широкий ассортимент возможностей — смерть или рабство! Быть паладином никогда не было моим выбором. Даже если Селья решит простить меня за все, что я натворил, я не хочу ей служить. Она не заслуживает ни меня, ни каждого из вас.

— Почему бы вам не обсудить это с ней? Тебе ведь не обязательно ей служить, я лишь предлагаю помириться. Чтобы ты мог просто… вернуться.

— Вернуться куда? В Селиресте у меня ничего не осталось, кроме ненависти и позора.

Джессвел не нашел, что ответить. Он поджал губы от досады. Сейчас был самый подходящий момент, чтобы метким словом сразить ренегата в самую душу. Но Джессвел никогда не был мастером слова, и он лишь покосился в сторону крепости, сетуя на медлительных соратников.

Рассвет придал паладинам сил. В то время, как у них открылось второе дыхание, Фринрост уже беспорядочно метался, в попытках спасти свою шкуру. Лишь один из его противников был так же уязвим, как и он. Миноста билась до последнего, но в конце концов сдала позиции, оказавшись в полном окружении все нарастающих зубов. Может быть, Крэйвел и мог бы ее спасти. Но он видел, как каждый замах булавой давался ей все тяжелее, как гаснет свет в ее глазах и как слаба ее магия. Крэйвел не стал отнимать у нее долгожданную смерть. Это был хороший конец. Славная победа. Лучше, чем спиться в кабаке.

Дотянуть осталось совсем немного. Фринрост корчился и бился в отчаянии. Направив все свои силы против одного врага, он оголил себя в других местах, отряд паладинов резво добивал его. Лирэй и Хьола не сразу заметили, что их стало меньше, Миноста встретила свою смерть без единого вскрика.

Крэйвел и сам был бы рад умереть в этом бою, но очень уж хотел знать, что там с Солигостом, так что несмотря на отчаянные попытки Фринроста сожрать Крэйвела следующим, паладин с удивительным для него рвением боролся за жизнь.

В последней попытке спастись демон метнулся обратно в человеческое обличие. Фринрост предстал перед противниками нагим и дрожащим, он хватался за голову и, казалось, не понимал, что происходит.

Хьолу эта метаморфоза смутила, она отступила и устало припала к стене, наблюдая за безумным человеком перед ней, рука ее не поднималась и из жалости, и от усталости. А вот Лирэй с Крэйвелом, не стали давать Фринросту шанс на спасение, победа, за которой они так долго гнались, наконец-то на расстоянии вытянутой руки! Крэйвел позволил себе лишь поднять забрало шлема прежде, чем они с Лирэем одновременно вонзили свои мечи в его тщедушное тело, ренегат успел только вскинуть свой последний взгляд на Крэйвела. Рыцарь рока, преследовавший его целый век, все-таки настиг его. Крэйвел не мог припомнить ни одной победы, которая принесла бы ему такое же удовлетворение.

Лирэй, задыхающийся от кислотных паров сразу же поспешил на улицу. А Крэйвел глянул на Фелисию, без слов вопрошая ее о состоянии Джессвела. Она дала паладину знак, что все в порядке. Тогда Крэйвел позволил себе насладиться моментом. Наконец-то все жизни, что Фринрост погубил и судьбы, что он сломал, были отомщены. Орних, Тарих, Солигост и весь род Фрайхрайтов, множество прочих, чьих имен Крэйвел никогда не знал.

Хьола была слишком вымотана, чтобы радоваться, кроме того, к ней пришло осознание, что Миноста мертва. Девушка взглянула на Крэйвела, ища поддержки, она не представляла, что им следует с этим делать. Но Крэйвел не собирался ничего предпринимать. Хьола была не так близка с Крэйвелом, чтобы понять, что он вовсе не скорбит и не расстраивается из-за гибели сверстницы, он радовался за нее. Миноста нашла достойную смерть. Для Хьолы Миноста была гораздо более близким человеком, она довольно много времени провела с ней в дороге и за кружкой спиртного. От могучей женщины, которая казалась Хьоле непобедимой, пусть и уставшей, остались только ошметки лат и булава. Крэйвел молча указал Хьоле на эмблему Миносты, завалявшуюся среди прочего хлама, сожранного, но не переваренного демоном. Хьола подняла значок и забрала себе. Крэйвел пошел на выход, не выражая больше никакого интереса к останкам.

Паладин сделал глубокий вдох, наслаждаясь чистым морозным воздухом. Фелисия любовалась им все это время, редко Крэйвела можно было увидеть таким живым. Он окинул взглядом обрыв, на котором виднелись два маленьких силуэта на фоне рассвета. Судя по всему, Солигост и Джессвел просто разговаривали, беспокоиться было не о чем. Группа позволила себе передышку. Крэйвел припал на колено в молитве, спеша поделиться с богиней радостью от столь долгожданной победы. Фелисия была увлечена созерцанием. Лирэй же счел нужным уделить немного внимания скорби их младшей подруги. Хьола понимала, что рано или поздно столкнется с потерей друзей, но эта готовность едва ли приуменьшала горечь и боль. Лирэй похлопал девушку по плечу. Уставшая, она чуть не повалилась на землю от этого жеста, но Лирэй придержал ее.

— Отнесешь это в храм, — сказал он Хьоле, указав на эмблему Миносты. — Проститесь с ней, как полагается, и тебе станет легче.

Хьола грустно кивнула.

Когда соратники Джессвела пришли, чтобы помочь ему совладать с Солигостом, у последнего в глазах потемнело, от окончательного осознания того, что Фринрост повержен. На протяжении всего поединка надежда на то, что Фринрост одержит верх или хотя бы сбежит, не покидала его. Но сейчас ренегат отчетливо видел, что его брат мертв. Он видел это в тех мелких травмах, на которые его противники не стали растрачивать магические силы, по тому, как они были измотаны, в сколь скверном состоянии было их обмундирование. Он отчетливо читал по этим следам, как протекала битва. Как самоуверенно Фринрост вел себя в начале, и в какое безумство впал в конце, когда осознал, что последний родной человек в конечном счете предал его, оставив умирать.

Никакой из ударов, которые Солигосту приходилось встречать за свою жизнь, не был настолько тяжел, как чувство вины, которое навалилось на него невыносимым грузом, ни одна из болей не была настолько мучительной, как скорбь, пронзившая сердце и сковавшая дыхание. Мертв. Безвозвратно мертв. Как раньше уже никогда не будет. Рода Фрайхрайт больше не существует. Его гнездо разрушено, его идеалы попраны, память о нем сокрыта саваном позора, все носители этой фамилии погибли. Солигост тоже не чувствовал себя живым, хотя сердце его упрямо билось, повинуясь инстинктам.

Не в силах больше стоять на ногах, Солигост упал на колени, в согбенной позе продолжая цепляться за меч, который был для него последней и единственной опорой. Он чувствовал, как холодеет тело, как немеют мышцы, он больше не мог шевелиться, парализованный собственным горем. Абсолютно неподвижный, он напоминал о том, что все еще жив, лишь испуская едва заметные всполохи пара при дыхании.

Вымотанные и побитые соратники наслаждались полученной передышкой. Но время шло, а Солигост все не поднимался. Джессвел, забеспокоившись подошел к ренегату вплотную и попытался потрепать за плечо, после чего доложил, что тот словно камень, его не сдвинуть с места. Это вызвало некоторую растерянность. Затишье перед последней битвой? Солигост не выглядел так, будто был способен продолжать бой.

Следующим справиться о состоянии Солигоста подошел Крэйвел. Внимательно осмотрев страдальца, и припомнив их последние встречи и схватки, а также личный опыт, он заключил, что Солигост в данный момент пребывает в тяжелом противостоянии с собственным демоном. И если он проиграет, то им придется ввязаться в еще одну не менее сложную битву. Они кое-как справились с Фринростом, и у Крэйвела не было никакой уверенности, что справятся с демоном Солигоста.

— Необходимо привести его в чувство, — сказал Крэйвел.

Нервозный тон дал понять, насколько это важно.

— Может быть, все-таки убить его уже наконец? — предложил Лирэй.

— Не знаю, как он отреагирует на агрессию в свою сторону, — ответил Крэйвел. — Кроме того, это будет очень досадная потеря.

Он мог по достоинству оценить ценность Солигоста непосредственно, как бойца, как человека, а также мощь его души, которая могла бы стать настоящим бриллиантом в божественном венце Сельи. В лучшем случае, они смогут получить крайне ценного соратника, в случае похуже — просто потеряют его навсегда, при наихудшем раскладе, им придется сражаться с могущественным демоном прямо сейчас.

— Только через мой труп, — добавил Джессвел от себя.

Он так долго бился за Солигоста не для того, чтобы тому снесли голову, подло воспользовавшись мгновением слабости.

Фелисия предложила дать ренегату чая. Джессвел послушно отнес к окаменевшему Солигосту наколдованную чашку и поднес к его лицу. Не получив моментального результата, он запричитал:

— Ну давай, приходи в себя! Что с тобой такое?! Очнись!

То ли тепло и аромат чая, то ли слова Джессвела подействовали, но так или иначе, сковавшая тело судорога, наконец, отпустила. Солигост оскалился, когда вернулся в реальность, и вновь ощутил наплыв тяжелых переживаний, преодолев апогей агонии, он без сил повалился на землю, с облегчением погружаясь в беспамятство. Джессвел в недоумении повернулся к Крэйвелу — ему показалось, что только он понимает, что происходит.

Солигоста оттащили к наспех организованному лагерю в тени обрыва, защищавшего паладинов от пронизывающего ветра. Быстрая оценка состояния привела к выводу, что Солигост спит, судя по глубоким теням у него под глазами, ему это давно было необходимо. Остальные взялись за свои привычные дела, обустраивали лагерь, готовили еду, лечились, чистились и чинились. Как только им удалось справить все свои основные нужды, игнорируемые целые сутки, все улеглись спать. Нести караул решили по очереди короткими отрезками времени. Первым вызвался Крэйвел. Он пребывал в приподнятом настроении и не беспокоился о недосыпе и переутомлении. Даже галлюцинации не тревожили его в этот день, несмотря на то что он вполне ожидал их появления. А когда пришел его черед поспать, никакие кошмары не мучили его.

Прошел день, все отдохнули и отъелись. Ренегат не просыпался. Джессвел беспокоился. Он совершенно не понимал, что случилось с Солигостом. Человек, который казался ему несгибаемым, вдруг будто сломался. Он, конечно, не ждал, что одолеет древнего клятвопреступника в бою один на один, но такого завершения схватки он ни при каких обстоятельствах не мог вообразить. Солигост не соизволил проснуться даже, чтобы справить нужду, и за ним пришлось ухаживать так же, как когда-то за переломанным Джессвелом.

Крэйвел куда лучше понимал состояние Солигоста. Предельное истощение, усталость, накопившаяся за столетие, гора неразрешенных конфликтов и скорбь по семье, к истреблению которой он сам же приложил руку. Некуда возвращаться и не к кому, все силы растрачены впустую, больше никаких целей, никакого смысла. Полный крах.

Когда отряд собрался с силами, чтобы выдвинуться в обратную дорогу, Джессвел хотел забрать фламберг Солигоста, но Крэйвел запретил прикасаться к нему. Кто знает, каковы были результаты противостояния Солигоста и его демона, может быть, демон теперь внутри меча, Крэйвел не хотел проверять. Фламберг остался торчать в скале.

— Если он ему понадобится, сам за ним вернется, — хмуро заявил Крэйвел, хотя предпочел бы, чтобы этого никогда не случилось.

Везли Солигоста на призванном скате. Для удобства с ренегата было решено снять доспехи, эта рванина все равно уже ни на что не годилась. От холода Солигоста спасал согревающий талисман. Кроме прочего, у него нашелся зачарованный свисток, хранящий мертвых скакунов, его предстояло уничтожить, как артефакт некромантов. А также та самая карта, которую Лирэй отдал чернокнижникам в обмен на припасы. Вывод был неутешительным — маги никуда не переезжали, братья-ренегаты перебили жителей той скромной обители.

Всю дорогу Лирэй и Джессвел спорили о том, заслуживает Солигост прощения или нет. Лирэй настаивал на казни без компромиссов, он неустанно перечислял все преступления, которые Солигост совершил на его памяти, и напоминал, что это лишь список того, что известно. Хьола и Фелисия были полностью согласны с этим. Крэйвел предпочитал поддерживать нейтралитет в этом вопросе, но он отдавал себе отчет в том, что проявляет снисходительность к Солигосту только из жалости к его нелегкой судьбе.

Джессвел сокрушенно согласится, с тем, что защищает Солигоста лишь из нездорового фанатизма, в котором было больше эгоизма, чем искреннего сопереживания. Остаток пути молодой паладин пребывал в довольно мрачном расположении духа. Ему было что обдумать и о чем потревожиться. Зато отряд мог отдохнуть от его неугомонности.

Ренегата везли сразу в столицу. Там находился верховный суд, главный храм, королевский дворец, и когда-то — поместье Фрайхрайтов, которое давно снесли до основания так же, как недавно Ронхель. В столице жили и большинство прочих клятвенных родов, в том числе Кримарифы, выходцем из которого был Крэйвел, и Давильнисы, к которым принадлежал Лирэй.

Однако древние паладины совсем не испытывали воодушевления от посещения родных мест. Лирэю было безразлично. Его связь с семьей за долгие годы истлела совсем. Никого из ныне живущих Давильнисов он не знал лично и не имел ни малейшего желания знакомиться с ними. Возможно, родичам и было бы интересно взглянуть на древнего паладина из их рода, который прошел через покаяние и возвращался в родную гавань с легендарной победой, но Лирэю было все равно. Он испытывал больше родственных чувств к Вингрису и Вторнику.

Крэйвел был несколько более раздражен необходимостью посещения столицы. Здесь повсюду подстерегали призраки прошлого, а воодушевление, полученное от победы над Фринростом за месяц, проведенный в дороге, давно испарилось. В своих путешествиях они с Фелисией избегали этого города. Пару раз, конечно, им пришлось посетить его, но паладин настаивал на том, чтобы это были короткие визиты только по делу. Сейчас так легко отделаться не получится. Крэйвелу придется быть одним из главных свидетелей в судебном процессе, который предстоит вести над Солигостом.

Казалось бы, что здесь такого долгого и сложного? Казнить как можно скорее! Но светским бездельникам всегда нужно было все усложнять. Солигост был последним Фрайхрайтом, его нужно было в судебном порядке лишить всех притязаний, чтобы избежать юридических неурядиц в будущем, нужно было его подробно допросить, прежде чем казнить, и не упустить ничего из того, что он натворил, чтобы не столкнуться с неожиданными последствиями былых дел, а также повторения его трагедии в будущем. Все это будет происходить при свидетелях, которые соберутся со всех концов королевства.

У ворот столицы отряд встретила стража и подробно допросила путников. К ним тут же приставили многочисленный конвой, а жрецы и маги тщательнейшим образом проверили Солигоста на наличие одержимости. В том, что Солигост больше не таит в себе демона уже задолго до этого убедилась Фелисия. Волшебница попыталась подсмотреть его сон, она опасалась, что это демон ввел его в столь глубокую летаргию. Сон Солигоста был наполнен какими-то бессмысленными и бесконечными мытарствам по Тундре, изредка разбавлялся мимолетными воспоминаниями о родном доме. Фелисия с трудом могла понять содержимое его снов, люди, места и события были ей не знакомы. Но она, тем ни менее, могла заключить, что никакого магического или демонического вмешательства нет, это был очень глубокий сон человека, который смертельно устал и не хотел просыпаться.

К тому же выводу пришли и люди, досматривающие причудливый груз вновь прибывших. Солигоста передали инквизиции и унесли в темницу. А отряд спешился и направился в Храм Справедливости, чтобы доложить о совоем прибытии и отдохнуть.

Сели-Ашт — огромный красивый город на берегу Морци. Если Морицор воплощал в себе угрюмую целеустремленность людей, только что отвоевавших свою свободу в неравной борьбе с поработителями, то Сели-Ашт был воплощением их самых смелых мечтаний. Для тех, кто был в столице впервые, этот город мог показаться волшебным. Это был венец культуры Селиреста. Светлый, чистый, просторный, многолюдный и шумный, полный зелени, парков, клумб и фонтанов, пестрящий фресками и витражами, изобилующий скульптурами и памятниками.

Магия города отвлекла Джессвела от мрачных мыслей, он проводил все время, разгуливая. Компанию ему составлял Лирэй, пусть и не такой впечатлительный, но все же соскучившийся по столице. Через несколько дней после церемонии прощания с Миностой к ним присоединилась и Хьола.

Крэйвел же предпочитал проводить почти все время в Храме Справедливости, чаще всего за молитвой, тренировкой или попытками поспать. Здесь все было испещрено и пропитано знакомыми фамилиями, названиями, датами. Посторонние разговоры порой казались продолжением собственных галлюцинаций. Но все же было легче, чем Крэйвел ожидал, легче, чем было в прошлый раз, когда он был здесь. Фелисия всегда находилась рядом и целая армия жрецов, которые уже знали его проблемамы. За ним присматривали днем и ночью.

Солигост ожидал суда в темнице местной резиденции инквизиции. Со всего Селиреста слетались приглашенные присяжные. Они были богатыми людьми и могли позволить себе полет, но все равно это занимало много времени. Кроме того, у жрецов ушло не мало дней чтобы просто привести Солигоста в чувство. Крэйвел попросил, чтобы его оповестили, когда это произойдет. Но даже получив это известие, Крэйвел навестил старого сослуживца не сразу, так как первое время Солигост был заторможен и едва понимал, что происходит вокруг.

Когда они наконец встретились, Крэйвел увидел ренегата совершенно истощенным. Ни капли жира, да и мышц стало значительно меньше, казалось, что свой любимый фламберг Солигост уже не поднимет. Поредевшие и местами поседевшие волосы, а также нездоровый белесый оттенок кожи выдавали длительное недоедание.

В остальном Солигост выглядел вполне ухоженно, в его камере имелась кровать, стол и стул. На столе стояла тарелка со стандартным тюремным пайком. По сравнению с тем, чем он питался обычно, это был царский обед. Здесь были и овощи, и фрукты, и даже хлеб, всего понемногу, было, конечно, и мясо, но ему ренегат уже давно не был рад, даже самое изысканное мясо вызывало у него отвращение, годами он питался лишь им, изредка перебиваясь на какие-то сорняки.

Еда будила в нем воспоминания о вечно голодном брате, и ком в горле не давал ему даже прикоснуться к еде, аппетита не было совсем, несмотря на кусачий голод, засевший где-то под ребрами.

Крэйвел сел на стул и принялся непринужденно нарезать пищу на крошечные кусочки. Он нашел примечательным тот факт, что Солигосту услужливо принесли и вилку, и столовый нож. Несмотря на длинный перечень преступлений, которые ему приписывались, никто не сомневался, что в заключении Солигост будет вести себя порядочно.

— Ну что, как твои дела? Выспался? — спросил Крэйвел.

Солигост горько усмехнулся.

— Поверить не могу, что вы тащили меня все это время, не проще ли было казнить меня на месте?

— Чтобы в след за Фрином свихнулся и Джесси? Нет уж с меня хватит одержимых ренегатов.

При упоминании имени его последнего оппонента во взгляде Солигоста появилось чуть больше осмысленности, по нему Крэйвел так же понял, что Солигосту требуются кое-какие пояснения.

— Он души в тебе не чает, — сказал Крэйвел. — На днях я хочу привести его сюда, чтобы вы могли поговорить по душам. Пожалуйста, сделай так, чтобы мне не приходилось потом гоняться за ним еще одну сотню лет.

Солигост кивнул в ответ.

Крэйвел смешал все, что принесли Солигосту надсмотрщики в мелко порубленный салат и высыпал в кружку с чаем, вытерев пролившиеся излишки.

— На-ка, выпей, — сказал он, протягивая гастрономическое чудо ренегату, но тот сморщился и отвернулся. — Давай-давай, иначе ты не доживешь ни до суда, ни до визита Джесси. Думай об этом, как о лекарстве.

— Не хочу оскорбить твои кулинарные таланты, но ты впустую переводишь провизию, моих сил как раз хватит, чтобы дожить до суда, а большего и не требуется. Когда все вдоволь потыкают в меня пальцами, меня ждет казнь. Так к чему эта расточительность?

— О какой расточительности ты говоришь? — возразил Крэйвел. — Селирест не бедствует, еды хватает всем с лихвой.

— Я не хочу.

— Тогда воспринимай это, как наказание.

Солигост улыбнулся. Ему это казалось совершенно бессмысленным. Кормить смертника. Впрочем, смысл, должно быть, был не в этом, а просто в том, что Крэйвелу хотелось проявить немного заботы о сослуживце, как в старые добрые времена, когда они были готовы есть любую дрянь, лишь бы заглушить вечный голод, и по мере возможностей делились друг с другом всем, что могли найти или стащить.

— Что заставляет тебя заниматься всей этой чепухой? Тратить силы и время? — спросил Солигост. — Совесть? — Крэйвел не ответил, он продолжал настойчиво держать кружку перед лицом собеседника. — Совесть, как и любое другое чувство, имеет мало общего с рациональностью, не ставь ее превыше других. Совесть нам врет, Крэй, — продолжил Солигост. — Я ведь был совершенно убежден, что поступаю по совести, помогая родному брату. Он казался мне лучшим из нашей семьи, первым узревшим и ощутившим на себе гнилую природу божества, которому молится весь Селирест. Я думал, он станет спасителем, а он превратился в безумца. Именно глас совести не давал мне убить его. Именно глас совести сейчас не дает мне поесть. Если ты думаешь, что совесть не может обратиться в демона, ты ошибаешься. Лучше сосредоточиться на результате, даже если совесть придется запачкать.

— Впечатляющая речь, мои аплодисменты, — насмешливо ответил Крэйвел, выслушав этот монолог. — Обязательно расскажи все это Джесси. Но сначала поешь.

Ненадолго повисла пауза, заговорить Крэйвелу зубы не вышло, Солигост размышлял, как ему поступить, а Крэйвел ждал. В конце концов, Солигост поддался на его уговоры и, зажмурившись, выглотал все содержимое кружки в один присест.

— Ну как, вкусно? — с усмешкой поинтересовался Крэйвел.

— Для наказания сойдет.

Они посмеялись.

После этого визита Крэйвел настоял на том, чтобы Солигоста кормили какой-нибудь подобной мешаниной, которую ренегат мог бы залпом выпить и забыть. Это, конечно, выбивалось из привычного протокола содержания заключенных, но учитывая ситуацию, можно было сделать исключение.

Крэйвела пускали к Солигосту беспрепятственно по первому требованию, у Крэйвела, как у древнего паладина с безупречной репутацией, был уникальный статус, который открывал ему многие двери, даже в инквизиторскую темницу, где содержались самые опасные враги Селиреста. Не было никого, кто возразил бы, ведь после того, как Солигоста навещал Крэйвел, ренегат становился более сговорчивым и послушным. Это значительно облегчало работу дознавателям, которые допрашивали клятвопреступника обо всем, что он пережил за всю свою долгую жизнь. Летопись получилась гигантская. Только на создание черновика ушла пара недель.

А вот пропихнуть в темницу Джессвела оказалось сложнее. Крэйвел бодался с несколькими инквизиторскими чинами много дней, чтобы добиться их встречи. Но труды увенчались успехом. Джессвел был очень рад возможности навестить кумира. Хоть они и увидятся вновь на суде, это будет уже совершенно иной формат встречи, так что этот визит можно было бы назвать прощальным.

Солигост выполнил просьбу Крэйвела. Проведя целый день с Солигостом, обсудив с ним все, что давно хотелось, Джессвел успокоил свою душу и оставил этот якорь позади. Солигост убедил его отнестись к ситуации отстраненно, как к ценному уроку и использовать полученный опыт во благо. Крэйвел наблюдал за Джессвелом на протяжении всего судебного процесса и не заметил, чтобы парень нервничал или негодовал, тот был спокоен.

Суд проводился не в привычном судебном зале, где обычно проходили все судебные дела особой важности, а в театре — столь велико было число присяжных. Было очень много людей, которых это дело касалось лично, и они сочли бы за оскорбление, если бы их не пригласили, так что пришлось мириться с таким количеством народа.

В зале присяжных собралось много потомков семейства Фрайхрайт. Все, кого Солигост мог бы знать лично, уже давно были мертвы. Костяк семейства, обитателей родового поместья, непосредственных исполнителей клятвы перед Сельей, Солигост когда-то сам перебил. Те события похоронили репутацию фамилии. Обычно в Селиресте наследование фамилии было вопросом обсуждения супругов, порой бракосочетание срывалось уже на этом этапе, влюбленные не могли поступиться семейным тщеславием ради друг друга. Но от фамилии Фрайхрайт все открещивались при первой же возможности.

Присяжные имели самые разнообразные фамилии, но многие из них были дальними родственниками Солигоста. Им посчастливилось избежать его карающей длани, но тень ренегата преследовала их всю жизнь в виде шепотков за спиной и сплетен. В глазах присутствующих можно было увидеть волнение и даже ужас от вида этого древнего призрака во плоти. Им не верилось в то, что он действительно существует.

Впрочем, грозным и пугающим Солигост совсем не выглядел. Этому человеку доспехи явно шли больше, нежели светский наряд. Истощенный и удрученный, смиренно ожидающий неизбежной участи. Его умыли и причесали, прилично одели, Крэйвел уже и не помнил, когда видел его таким опрятным в последний раз, Джессвел так вообще видел его таким впервые. Но все это столичное изящество не могло утаить безысходности в его душе, которую ренегат даже не пытался скрывать.

Список его прегрешений был огромен. Но зачитали его целиком, смакуя каждую строчку. В каждом из этих обвинений Солигост признался и раскаялся, судя по всему, вполне искренне. Затем очень долго свидетели давали показания. Некоторым присяжным тоже позволили высказаться, а также тем, кто имел хоть какое-то отношение к наследию рода Фрайхрайт, Солигост публично отрекся от всего, что мог унаследовать хотя бы в теории. Затем инквизиторы, жрецы и судьи удалились на совещание. Солигост дремал, присяжные шептались.

Судья, готовая огласить вердикт, видела кровожадный огонек в глазах присутствующих паладинов, орден желал смерти Солигоста, он потерял немало бравых воинов, пытаясь покарать ренегата, многие из присутствующих потеряли друзей и любимых по прямой вине Солигоста, либо же по косвенно связанным с ним причинам. Но все же итоговым вердиктом была не казнь.

Сначала Солигосту дали последний шанс покаяться. Это вызвало тихую волну негодования в рядах присяжных, особенно паладинов. Пусть Солигоста и значительно ограничивали в возможностях и свободе передвижения, обязали всегда пребывать в компании инквизиторов-надсмотрщиков, но все же его были согласны вернуть на службу Селье.

Солигост был удивлен этим предложением не меньше. Вроде бы Селирест не претерпевал дефицита паладинов, как это было в молодости ренегата, с чего бы кому-то цепляться за его жизнь? Тем ни менее, он отказался.

— Я не хочу служить Селье, и вообще кому бы то ни было, — заявил он. — Я согласен с тем, что мне есть за что просить прощения, но даже если я буду прощен, я бы предпочел, чтобы меня просто освободили от уз, которые связывают меня с Сельей.

Последнее он сказал с ноткой угрозы. Слушатели поняли, что в случае возвращения в орден, он проведет манифестацию заново, предавая Селью вновь, лишь бы не служить ей.

Суду потребовалось еще одно совещание. После него в зал вернулись уже с эмиссаром Сельи. Появление крылатой девы вызвало небывалый ажиотаж. Люди бросились низко кланяться и с маниакальным подхалимством выражать эмиссару лояльность. Крэйвелу это показалось несколько странным. Он, конечно, понимал, что перед ними посланница богини, но к чему так унижаться?

Солигост видел сложившуюся ситуацию несколько лучше. Он окинул присутствующих презрительным взглядом и одарил эмиссара не менее презрительной усмешкой. Для паладинов и жрецов контакт с богиней был привычным делом, взаимовыгодным сотрудничеством ради общего блага. Для знати же Селья была социальным лифтом. И любой контакт с ней аристократы стремились обратить в преимущество в их бесконечных крысиных войнах. Солигост знал это слишком хорошо, его семья была самым отвратительным воплощением этого порока.

— Нравится? — спросил Солигост, обращаясь к эмиссару и кивая в сторону пресмыкающихся аристократов.

Судья гневно рявкнула на него, но эмиссар поспешила примирительно выставить перед собой ладони, призывая собравшихся к порядку.

— Солигост Фрайхрайт Нершер, — мягко обратился к ренегату эмиссар.

Крэйвел понял, что ему пора выбираться из этого серпентария, когда услышал вместо Нершера название Ронхеля, хотя он точно знал, что эмиссар не могла так оговориться. Паладин и так страдал весь суд от нездоровых мыслей и необъяснимой тревоги, а сейчас это состояние достигло апогея. Среди прочих голосов ему все чаще слышался голос настоятеля Нарвара или Арчибальда, а последнего он то и дело замечал в толпе присяжных, благо тот хотя бы не болтался в петле, а просто тихонько сидел и даже улыбался Крэйвелу. Свой спасительный браслет Крэйвел забыл, так как надел городскую одежду, а украшение осталлсь на латной перчатке.

Тем временем эмиссар продолжила:

— Своей смертью ты не искупишь того зла, которое причинил Селиресту. Селья велела погрузить тебя в сон, и когда выдастся возможность для тебя послужить правому делу, ты будешь разбужен. Селья отпустит твой дух, когда сочтет это заслуженным.

— Я сказал, что не буду ей служить, — напомнил Солигост.

— Не ей. Селиресту. Ты причинил его жителям много боли и хлопот. Находишь ли ты справедливым загладить свою вину перед ними? — Солигост замешкался с ответом, а эмиссар добавила, — Ты будешь освобожден от клятвы перед Сельей, а также вычеркнут из ордена паладинов.

— Справедливо, — после недолгого раздумья согласился ренегат.

Эмиссар сдержанно улыбнулась ему и растворилась в воздухе. В зале суда пару минут царило потрясенное молчание. Судьи и инквизиторы немного пошептались, после чего провозгласили, что отныне содержание Солигоста и его «использование по назначению» находится в юрисдикции инквизиции. Поднялся гам, но высшие чины поспешили покинуть зал суда, оставив присяжных в компании их многочисленных мнений по этому поводу, ясно дав понять, что решение не подлежит дальнейшему обсуждению. Свою роль присяжные уже сыграли, все остальное было не их ума дело.

Солигоста сопроводили обратно в темницу. Джессвел и Хьола остались в этом круговороте хаоса, паладинша проявляла особый интерес к перепалкам аристократов, более отчетливо видя ниточки, которые их связывали, а также интересы и выгоды, которые настраивали их друг против друга. Она наблюдала. Джессвел же просто размышлял над произошедшим, совершенно отстранившись от окружающего беспорядка.

Фелисия и Крэйвел поспешили покинуть театр, временно реквизированный под нужды суда. Лирэй последовал за ними. Он на пару с Фелисией пытался вернуть товарища в здравый рассудок. В родном городе Крэйвелу было почти негде спрятаться от навязчивых воспоминаний. Галлюцинации усиливались, он не мог понять, кто есть кто, и где он находится. Пришлось тащить его до Храма Милосердия, где его быстро подхватили жрецы и принялись успокаивать. Кое-какие заклинания, кое-какие травы, немного уже знакомого колдовства Фелисии.

В этот вечер Крэйвел ночевал здесь. Ему выделили крошечную аскетичную комнатушку, в каких обычно содержали душевно больных. Крэйвел был совсем не против, в ней не было ничего, что могло бы спровоцировать новое помутнение рассудка, а окошко было маленьким и располагалось выше линии обзора. Ему полегчало, но все же сны его были полны кошмаров.

Глубокой ночью Крэйвел проснулся от того, что ощутил, как кто-то сидит на его кровати. Он сначала подумал, что это Фелисия, но взглянув на гостя увидел Арчибальда. Паладин вздрогнул и сел, сердце тут же забилось паническим ритмом, но это быстро прошло. Арчи все такой же юный, каким Крэйвел его и запомнил, спокойно сидел, не дергался и не кряхтел, как это чаще бывало. Но Крэйвел все равно был не рад ему.

— Оставь меня уже в покое, пожалуйста! — взмолился он, хотя и понимал, что говорит либо сам с собой, либо с волшебницей, которую не мог разглядеть под покровом безумия.

— Я пытаюсь, — с виду вполне искренне ответила галлюцинация.

Крэйвел, конечно, понимал, что Арчибальд никогда бы не стал намерено донимать его десятилетиями, но это и не был он, а лишь нездоровая фантазия, от которой Крэйвел никак не мог избавиться.

— Мне нужно поспать, — вздохнул Крэйвел, укладываясь обратно в постель.

Арчи посидел на кровати еще немного, потом услужливо открыл окно, чтобы проветрить, и вышел из комнаты. Крэйвел убедился, что это была Фелисия и в очередной раз мысленно поблагодарил ее за понимание.

На следующий день все разговоры были о древнем ренегате, который теперь будет спать в казематах под дворцом, куда его намеревалась поместить инквизиция. Сплетен развелось немерено и на любой вкус. Нигде было не спрятаться от них. Это событие потрясло всю столицу. Для местных холеных горожан это была совершенно невероятная сенсация. Историяюс Солигостом и ее итог обсасывали со всех сторон. Виноват он или нет, справедливым ли был суд, простили его все-таки или прокляли, паладин он теперь или не паладин, а если не паладин, то кто? Почему его передали именно инквизиции? Почему его поместили в казематы под дворцом? Почему, если он будет погребен под дворцом, то заниматься им будет инквизиция, а не знать? А главное, чем это и кому грозит, и кто какие выгоды мог из-за этого приобрести или потерять?

Лирэй открыто насмехался над всем этим жужжанием и продолжал наслаждаться своей беспечной жизнью в оживленном городе. Хьола с интересом изучала сплетни и в целом ситуацию в столице и местную расстановку сил. А Джессвел большую часть времени проводил в Храме Справедливости, беседуя со жрецами, тренируясь и общаясь со старшими паладинами. Ему все еще требовалось время, чтобы принять то, что произошло.

Крэйвел явно был недоволен итогами судебного процесса. Фелисия видела, как он ворчит в компании других паладинов. Он поделился этим ворчанием и с ней.

— И что это было? Наказание такое? Ни покаяния, ни правосудия, я ради чего столько лет за ним гонялся, чтобы спать уложить?! Я, между прочим, тоже не отказался бы вздремнуть сотню-другую лет!

Большинство паладинов разделяли его негодование. В рядах ордена нарастал ропот. Но Селья не опасалась их гнева. Солигост будет спать. По ее замыслу он проснется, когда все эти ропчущие будут уже мертвы.

Инквизицию винили в том, что они повлияли на решение суда. Не мало пересудов было посвящено тому, что Солигоста будут использовать для устранения еретиков или тех, кого таковыми клеймит инквизиция. И ситуация с ней все накалялась. Знать негодовала из-за того, что инквизиция якобы не давала ей свободно дышать и слишком часто злоупотребляла полномочиями для собственной выгоды. Церковь сетовала на то, что инквизиция стала слишком часто соваться в дела церкви и то и дело зарилась на ее привилегии. Орден паладинов также был недоволен самодурством инквизиции, с последствиями которого паладинам не редко приходилось сталкиваться.

Больше всего от инквизиции доставалось магам. Но они не возмущались, им это было опасно делать. Если они и выражали недовольство, то только дома на кухне, очень-очень тихо и только в компании самых доверенных людей. Именно магов инквизиция обвиняла во всех смертных грехах и призывала запрещать то одно, то другое, то третье, будь то заклинания или права.

Теперь маги боялись, что по их души будут присылать ренегата, который по местным легендам в одиночку истреблял чуть ли не целые армии. Репутация у Солигоста была поистине дьявольская. Фринрост был менее яркой личностью, он мерк на его фоне, так что все его ужасающие достижения были благополучно приписаны Солигосту. И этот страшный древний монстр теперь был карманным карателем инквизиции.

Более здравомыслящие люди, конечно, понимали, что все эти россказни сильно преувеличивают реальное положение дел. Склонные к драме люди верили в это весьма охотно, потому что так было страшнее и интереснее. Но все же эта дискуссия вскрыла на всеобщее обозрение тот факт, что инквизиции никто не доверяет и все ее боятся. Даже Его Величество. Собственно, поэтому Солигоста и было решено поместить в казематы под дворцом, а не в темницу под резиденцией инквизиции, на этом настоял сам король.

Фелисия весьма заинтересовалась процедурой, через которую предстояло пройти Солигосту. Его собирались погрузить в сон, чтобы пробудить через много лет. Это было так похоже на то, чего хотела бы Фелисия. По крайней мере из того ассортимента возможностей, которые были разрешены церковью. Не вечная молодость, конечно, но тоже неплохо. Глядишь, проснешься лет через пятьсот, а тут уже и запрет на омоложение отменили.

Крэйвела было трудно расшевелить, чтобы заручиться помощью, которая требовалась Фелисии. Волшебница очень хотела присутствовать на проведении процедуры усыпления ренегата. Она даже пообещала Крэйвелу, что в случае успеха она могла бы попробовать погрузить в такой же сон и его. Он ведь сам заявил, что не отказался бы так же долго поспать.

Но паладин остался безучастен. После того, как в деле Солигоста поставили точку, он совсем раскис. Словно потерял последнюю цель в жизни. В его воображаемом списке дел стало пусто. Свои дни он проводил в Храме Милосердия, окруженный жрецами, которые описывали его ментальное состояние, как тяжелое. Хоть раньше Крэйвел и стоял на принципиальной позиции, что его жизнь, уникальную в своей продолжительности, нельзя растрачивать впустую, в последнее время он все чаще задумывался о том, чтобы попросить о милосердной казни. Но после того, какой вердикт вынес суд Солигосту, он подумывал о том, что его просьбу попросту не удовлетворят. Возможно, усыпят так же, как и Солигоста, и будут доставать, как чертика из табакерки в трудный час. Едва ли Крэйвел мог назвать такую участь желанной.

Все эти мысли и одолевающее безумие приковали Крэйвела к постели насовсем. Джессвел и Лирэй регулярно навещали его, но зачастую он их даже не узнавал, принимая за каких-то других людей, которых он встречал в далеком прошлом. Друзья не знали, как ему помочь.

Фелисия была настроена более практично и решительно. Она прихватила с собой эмблему Крэйвела и отправилась в его родовое поместье, чтобы заручиться связями семейства Кримарифов и проникнуть на ритуал усыпления Солигоста. Времени у нее оставалось немного, пусть для процедуры и требовалась подготовка, но это было делом нескольких дней. Вопросы сна были в ее компетенции, она даже могла затребовать разрешение у академии, где когда-то училась, но все это было очень долго, а ей требовалось проскочить через все капканы бюрократии, чтобы успеть вовремя.

Фелисия без труда разыскала среди изысканных особняков родной дом Крэйвела. Она уже бывала в нем раньше. Древний белокаменный комплекс, взрастивший в своих стенах множество поколений Кримарифов. Волшебница пару минут разглядывала фасад, увитый декоративным плющом, лаконичные гобелены, небольшие башни. Это семейство весьма чтило скромность, что в определенной степени отражалось и в их нравах. Ничего лишнего, никаких излишне ярких красок и золотых вензелей. Бело-серая гамма, изредка разбавляемая оттенками желтого, была визитной карточкой Кримарифов.

Фелисия улыбалась, фантазируя о детстве Крэйвела, проведенном здесь. Сам Крэйвел не любил говорить о своих детских годах, да и помнил-то он их уже с трудом, но, судя по всему, из детства он вынес больше плохих воспоминаний, чем хороших. Годы его детства и юности были суровым временем для аристократов, в особенности для клятвенных родов. Сейчас все было куда проще.

В поместье Кримарифов достаточно было блеснуть эмблемой Крэйвела, чтобы Фелисию приняли, как почетного гостя. Все члены семейства прекрасно знали биографию их главного героя. Они так же знали и о его личных особенностях, из-за которых тот слег на больничную койку, так что они не удивились тому, что Фелисия пришла с его эмблемой одна.

Ожидая старших членов семейства в гостиной, Фелисия с интересом прошлась взглядом по книжным полкам. Среди прочего она увидела житие Крэйвела, все тома от первого до последнего. Ей и раньше попадались образцы этой книги, но экземпляр, хранившийся в гостиной Кримарифов, был просто роскошным. Украшенный платиной, опалами и жемчугом, символичными для этого рода, выполненный на превосходной бумаге, с красочными иллюстрациями. На одной из них Фелисия замерла, полюбовно разглядывая рисунок, изображавший Крэйвела у алтаря. Крэйвел был красив от природы, а рука художника приукрасила его сверх того.

Фелисия долго не могла оторвать взгляд от рисунка, а когда она все-таки взглянула в другую сторону, чтобы проверить не идут ли обитатели поместья, на глаза ей попалось зеркало. Улыбка сразу померкла. Фелисия уже была совсем не той молоденькой и прекрасной девицей, какой была в день их первой встречи. Сейчас она выглядела значительно старше своего возлюбленного. Законы Селиреста запрещали ей как-либо повлиять на это. Волшебница знала, что Крэйвела не волнует ее возраст и ее внешность, но все же это беспокоило ее саму. Она хотела быть своему спутнику под стать, и с каждым годом это становилось все труднее. Настанет тот день, когда она будет выглядеть как его мать, а когда-нибудь и как бабушка.

Волшебница положила книгу на место и взяла с полки последний том жития. В этом томе уже упоминалась и она сама, как верная и надежная спутница паладина. Жители Селиреста с удовольствием читали жития своих любимых героев, и отношения Фелисии и Крэйвела часто становились темой для пересудов. Но Кримарифы настояли на том, чтобы житие недвусмысленно описывало их взаимоотношения исключительно, как отношения напарников.

Фелисия открыла иллюстрацию, на которой они с Крэйвелом были изображены стоящими спиной к спине. Девушка на картинке была прекрасной и свежей, ее молодость хотелось пить, словно амброзию. Волшебница вновь взглянула в зеркало и недовольно поджала губы. Уже совсем не та тонкая-звонкая красотка, достойная внимания лучших мужчин Селиреста. Ей еще не было сорока, ее волосы все еще не тронула седина, а лицо — морщины, но все же играть в любовь в ее возрасте уже считалось неприемлемым. Свои лучшие годы она потратила на ледяного рыцаря, который слепо исполнял свой долг, не замечая вокруг больше ничего.

В молодости, когда казалось, что впереди еще бесконечное количество времени, Фелисия не испытывала никаких тревог по этому поводу. Она была уверена, что найдет способ обмануть старость и смерть, весьма высоко оценивая свои таланты в магии. Но церковные запреты пресекали все возможности для реализации ее мечтаний о вечной молодости. Ее амбициям становилось тесно в рамках нравственной парадигмы, которую диктовала церковь Селиреста. Она существовала не просто так, не потому что верховные сановники были злорадными дедами, ненавидящими молодежь, а потому что последствия злоупотреблений вечной жизнью и молодостью значительно превышали пользу от них.

Фелисия все ближе подходила к тому рубежу, когда ей придется выбирать: остаться законопослушным магом Селиреста, состариться, умереть и истлеть или же принять участь мага-ренегата, нарушить запреты и обрести вечную жизнь, как древние некроманты, личи и чернокнижники, за которым денно и нощно гонялась инквизиция. Решение давалось особенно тяжело из-за личной привязанности к паладину. Пусть Крэйвел и не отличался принципиальностью, Фелисия едва ли могла предугадать, каким образом ее решение предать законы церкви скажется на их отношениях. Готова ли она отказаться от любви всей своей жизни ради вечной молодости? Или все-таки стоит понадеяться на то, что Крэйвел простит ей эту слабость?

Хозяева поместья, муж и жена в летах, застали Фелисию в глубокой задумчивости. Книга, столь больно задевшая волшебницу за живое, отправилась обратно на полку. Переиздавать житие своих героев чаще раза в десять лет считалось моветоном. События с Солигостом скорее всего вынудят Кримарифов издать новый том жития вне очереди, хоть семейство и чтит скромность и обычно таких выходок себе не позволяет. Кримарифы были очень рады визиту Фелисии, ведь это давало им возможность расспросить ее во всех подробностях об их с Крэйвелом последних приключениях.

Будь здесь кто-то из молодежи семейства они бы, наверно, не смогли удержаться от расспросов о том, являются ли все-таки Крэйвел с Фелисией любовниками или нет. Но старшие были сдержаны и игнорировали упоминания их особых отношений. Они предпочли сначала выслушать, что хотела сказать им гостья, а уже потом попросить ее ответить на все их вопросы, а их было много, они даже привели с собой писца, чтобы тот все фиксировал.

— Я хочу посмотреть, как это делается и научиться, — сказала Фелисия после того, как объяснила Кримарифам ситуацию с Солигостом. — Но академия не успеет выдать мне разрешение в нужный срок. Я бы хотела попросить вас обратиться к вашим связям, чтобы меня пропустили на ритуал.

— Если не секрет, зачем вам это? — позволил себе поинтересоваться патриарх рода.

— Как вам известно, Крэйвел тяжело переносит свое долголетие. Я боюсь, что его настигнет такая же участь, что и Солигоста. Позже расскажу, — дразняще сказала волшебница, стараясь перевести внимание собеседников на более интересные для них вещи. — Я смогу погрузить Крэйвела в долгий приятный сон, чтобы он мог отдохнуть от тяжести прожитых лет. Думаю, это благотворно скажется на его рассудке.

— Почему не доверить это церкви? — последовал закономерный вопрос.

— Я хочу сама. Это ценная практика для меня. Крэйвел с радостью предложил бы мне свою кандидатуру для эксперимента, мы уже обсуждали этот вопрос.

— А если у вас не получится?

— Я приложу все силы, чтобы обеспечить его безопасность. Но даже если что-то пойдет не так, Крэйвел не обидится, он уже давно мечтает о смерти и просто хочет использовать ее с пользой.

Энтузиазма на лицах собеседников Фелисия не увидела. Оно и не мудрено. Они рисковали потерять своего героя раз и навсегда, а это было значительной потерей для клятвенного рода, ведь репутация их героев была для них почти всем.

Заключая клятву крови, семья обязалась предоставлять монастырям кадры для подготовки паладинов, причем — превосходные, иначе не было даже смысла. В обмен клятвенный род получал гору привилегий. Только те привилегии, которые они получали напрямую от церкви, от богини — это лучшие земли, множество льгот, освобождение от церковной десятины. Но было множество выгод не столь очевидных, проистекающих из репутации фамилии, на которую напрямую влияли герои, выращенные в семье.

Крэйвел Кримариф Нершер — легенда. Само его существование приносило роду огромные репутационные выгоды, он был живой демонстрацией семейного престижа. Кримарифы считались образцом для подражания, на них равнялись, им доверяли, они считались истинными аристократами, одними из тех, кто напрямую влиял на судьбу Селиреста. Хоть Кримарифы и отличались скромностью, склонности к расточительности у них также не было. Отдавать своего любимца какой-то колдунье на экспериментальное лечение им совсем не хотелось.

— А без этого никак нельзя? — спросили у Фелисии.

— Боюсь текущие возможности магии и медицины Селиреста исчерпали себя, — таким был ее ответ.

Он был одновременно и тревожным, и уклончивым, и многообещающим. Фелисия, словно опытный шарлатан, уговаривала семью в том, что только она могла им помочь.

— Я добьюсь для вас пропуска, — на удивление решительно заявил патриарх. — Думаю, если Крэйвел долгие годы всецело полагался на вас и доверял вам самые сокровенные вещи, то у нас так же нет поводов сомневаться в вас. Я искренне верю, что вы распорядитесь полученными знаниями с мудростью и достоинством.

Фелисия отвесила главе семьи глубокий поклон полный благодарности.

— Я не предам вашего доверия, — ответила волшебница, хоть и не могла с полной уверенностью сказать, будет ли это обещание актуально лет через десять.

Матриарх относилась к Фелисии более насторожено. Она лучше понимала ее, как женщина. Волшебница читала в прищуре ее глаз недоверие и досаду от того, что героя Кримарифов угораздило связаться с подозрительной колдуньей.

Остаток дня Фелисия отвечала на вопросы и пополняла семейную летопись. Она рассказывала все как есть, не считая нужным врать, приукрашать или преуменьшать их с Крэйвелом подвиги. Все, что нужно, летописцы сами переврут и отцензурируют. Надо ли говорить, что житие Крэйвела, описанное в книге, значительно отличалось от реальности, начиная с того, что некоторые весомые личности, такие, как например Вингрис, там вообще не упоминались.

В нужный день Фелисию без лишних проволочек сопроводил во дворец сам патриарх Кримарифов и потребовал допустить ее до ритуала усыпления Солигоста. Волшебница спустилась в обширные казематы, включающие в себя королевскую тюрьму, убежище и тайный туннель, ведущий прочь из темницы. Здесь так же располагались помещения религиозного характера, тайные святилища и храмы, назначение которых было для Фелисии загадкой.

Посвящать ее в эти тайны никто не собирался. Жрецы и так с недоверием и раздражением отнеслись к присутствию мага в их вотчине, ее любопытный нос совался туда, где было не место выпускникам академий. А репутация Фелисии в церковных кругах была далека от безупречной. К тому же она открыто злоупотребляла доверием клятвенного рода. И куда только куда смотрит инквизиция?!

Волшебница наблюдала, как высокопоставленные жрецы трудятся над специальным саркофагом, в котором будет покоиться Солигост. Они наносили на него особые руны, покрывали их специальными красками, читали таинственные молитвы и заклинания. Фелисия запоминала все, что происходило до последних мелочей. Она фиксировала воспоминание особым магическим образом, чтобы потом воспроизвести в трансе и вспомнить каждую мелочь. Для нее было крайне важно освоить эту практику, ведь в случае необходимости она собиралась применить это не только к Крэйвелу, но и к себе самой.

Все ее труды, вся ее нажитая мудрость, вся ее магическая мощь станет пеплом, когда она умрет. Фелисия не хотела, чтобы это произошло. И близкое знакомство с древними обитателями этого мира, такими как Крэйвел, Лирэй, тот же Солигост, и уж тем более Вингрис, лишь укрепили ее жажду вечной жизни. Жрецы могли прочесть эту жажду в ее глазах, они разве что не шипели на нее, всем своим нутром ощущая присутствие еретических мыслей.

Солигост был смирен. Его одели в одежды, предназначенные для сна, и уложили в саркофаг. Жрецы приступили к сотворению нужного заклинания, Фелисия нашла примечательным тот факт, что эта магия не имела никакого отношения к Селье, жрецы не отсылались к своей богине ни за знаниями, ни за силами, саркофаг даже не содержал в себе никаких магических кристаллов, которые, как волшебнице казалось, обязательно потребовались бы для столь длительных чар. Солигост чуть поморщился от неприятных ощущений, вызванных заклинанием, но его готовили к этому, подробно разъясняя, что с ним будет происходить, и как ему себя вести. Он успешно справлялся, занимаясь любимым делом — лежал пластом.

Затем саркофаг закрыли крышкой, испещренной множеством магических узоров, они вспыхнули и причудливый гроб запечатался. Фелисия мысленно сфотографировала узоры на усыпальнице Солигоста. Она займется их расшифровкой позже.

После суда Джессвел, Лирэй и Хьола частенько проводили время вместе, гуляя по Сели-Ашту и любуясь красотами столицы. Все хотелось посмотреть да попробовать. Каждого из них интересовали разные вещи. Джессвел представлял собой образцового туриста, которого в первую очередь привлекало все, что можно съесть и на что можно поглазеть. Кроме того, он обнаружил, что в столь большом городе девушки оказались значительно сговорчивее, нежели в Акрефе, где все друг друга знали и страшно боялись сплетен, так что пару раз молодого паладина пришлось разыскивать в девичьих спальнях. Хьола открыто осудила друга за эту низость, но ничего страшнее дружеской перепалки не случилось. Хоть Хьола и стремилась максимально отдалиться от своей семьи, которая приучила ее блюсти честь смолоду, не позволяющие никаких случайных связей, светское воспитание все равно оставило на паладинше неизгладимый след. Это проявлялось некоторым ханжеством, над которым Джессвел частенько смеялся. Но все же их дружба была достаточно крепка, чтобы выдержать это.

Хьола проявляла интерес к жизни местной знати, с большим любопытством находя сходства и различия между Сели-Аштом и Акрефом. Девушка все глубже вникала в хитросплетения местных интриг. Лирэй значительно помог ей в этом, рассказав важные аспекты прошлого, которые привели события к текущему положению дел. А сам он с удовольствием открывал изменения и новшества, которые произошли в столице за время его отсутствия.

Кардинально ничего не поменялось. Все грызлись со всеми за лучшее место под солнцем. Это была очень цивилизованная грызня, солдатами в которой были клерки и юристы, но оттого она была не менее ожесточенной, ведь на кон было поставлено нечто очень ценное — будущее.

Лирэй, поддавшись уговорам друзей, все-таки решил проверить свое поместье и навесить родственников, но друзья обнаружили, что поместья Давильнисов уже лет как пятьдесят не существует. Семейство разорвало контракт с Сельей, а потеряв привилегии клятвенного рода, не смогло удержаться на плаву и распалось. На том месте, где когда-то стоял его отчий дом, Лирэй обнаружил незнакомые знамена и гобелены чужих расцветок. Какой-то новый знатный род занял место не только в земельном плане, но и в политическом. Впрочем, он не расстраивался по этому поводу. Это стало лишь одним из множества интересных открытий, которые он совершил за время посещения столицы.

Если Крэйвел не покидал храма, в том числе, и чтобы не стать жертвой навязчивого внимания горожан, некоторые из которых узнавали его из числа прочих рыцарей, то Лирэя никто не узнавал, а его фамилия мало кому что-либо говорила. Порой, представляясь кому-то, он с усмешкой наблюдал, как человек мучительно вспоминает, что это за незнакомая фамилия такая — Давильнис. Уж не притворяется ли этот странный рыцарь паладином? Мошенники такие аферы порой проворачивали, злоупотребляя доверительным отношением к членам ордена и выбивая себе бесплатные припасы, скидки, льготы и услуги.

Паразитировали на светлой репутации ордена не только мошенники, но и бабники, охмурявшие наивных девиц россказнями о своих подвигах и не упоминая, что стянули доспехи и эмблему у какого-нибудь умершего в глуши паладина. Но такой обман чаще работал где-то в провинции, где людей не трудно было впечатлить просто опрятным внешним видом, характерным для паладинов. Джессвела, к его великому удивлению, зачастую принимали именно за такого обманщика из-за того, что он имел довольно простецкую наружность и частенько пренебрегал уходом за собой.

Магическая чистка поддерживала в чистоте, тело, зубы, волосы, одежду. Но были детали, за которыми паладину все равно приходилось следить самостоятельно: ногти, стрижка, бритье. Жрецам даже удалось адаптировать заклинание чистки таким образом, чтобы оно могло избавить рыцаря от необходимости расплетать колтуны на голове, но вот длина растительности поддавалась контролю только с помощью ножниц и бритвы. Лирэй особенно негодовал по этому поводу, ему приходилось бриться каждый день, иначе он очень быстро зарастал. Он весьма завидовал в этом плане Крэйвелу, в его роду у мужчин была очень хилая борода, а порой отсутствовала вовсе. Джессвел слегка зарастал, но не беспокоился по этому поводу, не понимая, почему аристократы так одержимы гладко выбритым лицом. У его отца была роскошная густая борода, и он знал, что, став чуть старше, будет щеголять такой же. Ну а пока он просто откровенно ленился сбривать неровную поросль у себя на подбородке.

Хьола хоть и была воспитана в лучших аристократических традициях, все равно не могла соревноваться в лоске ни со столичными красотками, ни со светскими дамами, ни с рыцаршами. Столичные паладины вообще казались каким-то отдельным ответвлением ордена. Они практически сияли абсолютной красотой, чистотой и величием. Словно в храме их обучали не боевому искусству, а исключительно поддержанию красоты, этикету и красноречию.

Троица друзей на ряду с другими паладинами, являвшимися лишь гостями города, на фоне столичных паладинов выглядели заморышами, обладавшими речью и повадками сапожника. Монастырь близ Сели-Ашта, что находился на противоположном берегу Морци, носил название Афелеш. Все, кто с гордостью произносил его в составе своего имени, отличались исключительно столичным происхождением и безупречностью во всем, начиная с внешности, манер и речи и заканчивая репутацией с самого младенчества.

Лирэй отметил, что афелешцы и раньше отличались от остальных рыцарей ордена, так как туда стремились отдать отпрысков те представители знати, которые не были согласны потерять своих детей в каком-нибудь безвестном бою в полувымершей деревеньке где-то у границы Тундры. Но все же сейчас эта разница была настолько явственной, что становилось очевидно, Афелеш готовит паладинов по совершенно другим методикам и для совершенно других целей, нежели остальные монастыри. Невозможно было представить, что эти холеные куклы будут успешно бороться за очищение Селиреста от зла темной магии или даже банального беззакония.

Поговорить с кем-то из столичных паладинов не представлялось возможным. Афелешцы не посещали никаких увеселительных заведений вообще никогда. Они грациозно курсировали между поместьями, храмами и муниципальными зданиями, словно живые иконы, и, видимо, выполняли более светскую и вдохновительную работу, нежели коллеги из других монастырей. Джессвел порой предпринимал попытки поговорить с ними, прилипнув где-нибудь на улице или у ворот. Но те лишь с холодной сдержанностью односложно отвечали на его вопросы, а то и просто молчали под аккомпанемент стыдливого смеха его приятелей. Джессвел лишь ворчал и обзывал столичных пижонов зазнавшимися нобелями и ругался на друзей, которые не поддерживали его в эти неловкие моменты.

Внимательный взгляд Хьолы заприметил существенную разницу в поведении между старшими афелешцами и более молодым поколением. Хоть и те, и другие прикладывали массу усилий, чтобы максимально соответствовать эстетическим и культурным идеалам Селиреста, молодые позволяли себе гораздо больше высокомерия и снобизма, в то время как старшие были строже к себе и поощряли снисходительность и великодушие. Сопоставив это наблюдение с информацией, почерпнутой в разговорах и в мешанине слухов, паладинша пришла к выводу, что и Афелеш не миновал какого-то всеобщего тлетворного влияния, поселившегося в сердце Селиреста. И это чувствовала не только она. Все были в ажиотажном поиске источников этой порчи. Аристократы больше не были столь неподкупны, жрецы не — столь святы, паладины не — столь благородны, и ситуация усугублялась с каждым поколением. Проводя время в компании древних паладинов Хьола ощущала это наиболее отчетливо.

Казалось, что инквизиция мечется по всему Селиресту с сумасшедшим количеством проверок, чтобы выяснить, где засело зло. Но Хьола видела иное. Инквизиция не ставила перед собой задачу что-либо найти, они терроризировали знать и церковь своими бесконечными проверками с какими-то иными целями.

Это в очередной раз стало темой для разговора, когда они дожидались Фелисию и Крэйвела у Храма Милосердия. Древний паладин в сопровождении верной волшебницы собирался наконец-то покинуть столицу.

— Ты знаешь, — говорил Лирэй Хьоле, — в моем поколении обучение в монастыре было ужасной процедурой, которая ломала многих. Но что еще страшнее — старшие, с которыми мне доводилось общаться сразу после выпуска, говорили, что мне еще повезло, и сейчас времена куда мягче. Боюсь даже представить, что пришлось пройти им. Раньше инквизиция могла вообще пропустить плановую ежегодную проверку, им было плевать. А сейчас они скорее лишний раз наведаются с внеплановой лишь бы уличить настоятеля в чем-либо. Я еще не упоминал, что трагедия подобная ронхельской никогда не произошла бы в женском монастыре, потому что их проверяли чаще и ответственнее, а что там творится с парнями всем было наплевать. Это из-за того, что клятвенные роды́ страшно трясутся над честью своих дев. В каком же я был гневе, когда узнал об этом, словами не передать!

— И все же люди оставались в ордене и становились кем-то вроде Крэя, — заметила Хьола. — Поразительно! Почему? У него были все основания превратиться в очередного древнего ренегата, напоминающего ордену о его бесчеловечности.

Сбежать из монастыря было непростой задачкой. Как правило, без помощи извне это было практически неосуществимо. Послушников стерегли денно и нощно, зная, что они склонны к бегству, стены монастырей были высоки, ворота тяжелы и почти всегда заперты, и к тому же повсюду была расставлена стража.

Упорхнуть верхом на грифоне ученики не могли, потому что возможность летать предоставлялась им лишь в конце третьего года обучения, когда они давали одну из нескольких промежуточных клятв, что постепенно открывали им магические возможности. И до тех пор, пока они не дадут свою последнюю клятву, они не могли призвать грифона без одобрения наставника, и лишить их этого грифона наставник тоже мог в любой момент, даже в полете.

Но вот что заставляло молодых паладинов оставаться верными ордену после обучения, когда была дана последняя клятва и они могли отправиться куда вздумается? Хьола считала, что клятвопреступников и дезертиров должно быть гораздо больше, чем на самом деле, ее удивляло реальное положение вещей.

— Ненавидеть всегда легко. Это любой дурак сможет, я тебе со всей ответственностью заявляю, — с усмешкой ответил Лирэй. — К счастью, монастыри выпустили достаточно людей, которые понимали, что они не изменят ситуацию постоянно злясь на судьбу. Если хочешь что-то в этой жизни поменять, то нужен холодный ум и решимость. Если честно, это то, чего мне всегда недоставало. Рад, что вы, ребята, решили поделиться этим со мной.

— Всегда пожалуйста, — Хьола панибратски толкнула Лирэя в плечо. — И все-таки что у нас творится с инквизицией? Это просто кошмар какой-то! Наставники жалуются, что инквизиция принуждает орден все смягчать и смягчать условия обучения. При этом требования к кандидатам в инквизицию только ужесточаются. Выглядит так, будто они пытаются ослабить орден паладинов и укрепить себя. Они что готовятся к войне?

— Мы в столице, Хьола, тут постоянно идет война. На первый взгляд незаметно, но это настоящее поле боя.

Джессвел в дискуссии не участвовал, ему было не интересно. Он рассматривал столичных коллег, к которым теперь испытывал легкую неприязнь. Он больше не пытался с ними заговорить, уж очень неприятный опыт он получил ранее. Джессвел не мог избавиться от чувства презрения, которое испытывал к ним, а они платили ему в ответ тем же.

Местным бросалось в глаза то, что Джессвел был простолюдином. В монастырях грызню между аристократами и простолюдинами пресекали наставники. Но за его пределами не было никого, кто приструнил бы дворянских выкормышей. Джессвелу было обидно и в какой-то степени одиноко. Хьола погрязла в странных столичных разборках, которые Джессвел вообще не считал работой для паладина. Крэйвел сошел с ума, Фелисия нянчилась с Крэйвелом, Солигост сидел в тюрьме. Чаще всего компанию Джессвелу составлял Лирэй, но в те моменты, когда его не было рядом, Джессвелу становилось тоскливо. Столица не принимала его — простачка из семьи ремесленников. Казалось, все пыталось выдавить его прочь.

Он особенно тяжело переживал кризис из-за последней встречи с Солигостом, которую им так любезно организовал Крэйвел. Пожалуй, самое ценное, что он вынес из нее — его похвала. Джессвел и не осознавал даже, как сильно желал этого с момента их первой встречи. В своих детских фантазиях он часто видел, как они сражаются бок о бок, и Солигост высоко оценивает его храбрость. Сражаться вместе им теперь уже, увы, не доведется, об этом Джессвел очень жалел, но все же Солигост, как Джессвел давно и мечтал, выразил восхищение его упорству и смелости, а главное — оценил его самоотверженность. Парню было особенно приятно за последнее. Упорство и смелость-то в нем было видно с первого взгляда, он и сам знал. Правда Солигост так же пожурил его за наивность, от которой пора было уже избавиться. Солигост сказал Джессвелу, что теперь его черед быть примером для подражания последующим поколениям, и он был рад стать в свое время этим примером для него. Джессвел почувствовал, что он на правильном пути, хоть его путеводная звезда и закатилась за горизонт, теперь ее огонь был у него в руках, и он собирался использовать его достойно.

Вот только на практике это оказалось гораздо сложнее, чем в фантазиях. Жизнь была полна множеством вещей, на которые Джессвел привык не обращать внимания. В то время как битвы и подвиги, почти целиком захватывающие его ум, случались на деле не так уж и часто.

Джессвел почувствовал, что детство вдруг закончилось. На него навалилась ответственность. Количество требований к себе резко возросло. Ему важно было следить за тем, каковы последствия его поступков, за тем, как он выглядит со стороны, за тем, что говорит, как влияет на репутацию ордена. Он был теперь его полноценной частью, а не сыном полка, которому многое спускали с рук. И Джессвелу это удивительно трудно давалось. Сначала родителей ему заменили наставники, потом его древние спутники, а теперь он оказался один в большом шумном городе и не знал куда себя приткнуть. Зато каждый паладин, солдат, гвардеец и даже обычный обыватель казался в сто крат лучше него. Джессвел чувствовал себя не в своей тарелке, словно осел в стойле с декоративными жеребцами.

Понимая, что скоро им всем пора будет выдвигаться в дорогу, Джессвел пошел одеваться, Храм Справедливости был совсем рядом, его отделяла от Храма Милосердия лишь широкая площадь. Все уже были в полной экипировке, кроме него и Хьолы, они вдвоем были в простой повседневной одежде, лишь плащи накинули на плечи, чтобы осенний ветер не доставлял дискомфорт.

В Храме Милосердия же Фелисия готовила Крэйвела к отъезду.

— Ты еще здесь? Почему ты все не уходишь? — едва слышно прошептал Крэйвел волшебнице.

— А ты хочешь, чтобы я ушла? — невозмутимо ответила Фелисия, несмотря на то, что это был первый раз за последнюю неделю, когда Крэйвел узнал ее.

— Я просто не могу понять, зачем ты продолжаешь приходить? Тебе здесь больше нечего делать.

— Ну так я и бездельничаю, — усмехнулась она.

Крэйвел вымученно улыбнулся.

— Я правда благодарен тебе за все, что ты для меня сделала. Надеюсь, я не слишком больно ранил тебя.

Фелисия села на кровать и ласково погладила Крэйвела по голове. Ее тревожило то, какой оборот принимал их разговор. Словно Крэйвел прощался с ней. Но Фелисия была не готова его отпустить.

— Я в порядке, Крэй, — сказала волшебница. — А ты очень поможешь мне сейчас, если соизволишь подняться на ноги и дойти до ворот своим ходом.

— Я не хочу никуда идти, Фелисия. Боюсь. наши пути разойдутся здесь, прости.

— Крэй, все, о чем я прошу, это несколько шагов…

Феллисия вывела Крэйвела из храма под руку. Они шли медленно и осторожно, Крэйвел, судя по всему, был ослеплен ее иллюзией, он так же ничего не слышал. Друзья потрясенно уставились на него, не в силах поверить в столь упадническое состояние паладина, он был совершенно сломлен. Фелисия одела его, закутала в плащ, а латы и прочее снаряжение завернутым в ткани вынесли жрецы. Крэйвела усадили на лавку во дворе храма. Он совершенно не осознавал происходящего.

Джессвел подошел как раз в этот момент. Он с грустью наблюдал за безумным паладином. Кумиры его детства пали в борьбе с противником, от которого нет спасения. Никакие заклинания, чары и молитвы не спасли их от разрушительного воздействия времени. Но как-то же людям удается преодолевать пределы своей естественной жизни! Возможно, некроманты и чернокнижники прибегают к каким-то магическим практикам, чтобы облегчить свое бремя долголетия. Но как насчет Лирэя, например? Джессвел взглянул на древнего приятеля.

— Как тебе удается не сойти с ума так же, как это произошло с ними?

Лирэй пожал плечами.

— Если честно, я совсем не чувствую себя на тот же возраст. Возможно, ты торопишься с выводами, и мне все это еще только предстоит. Полагаю, мне следует подготовиться…

В его голосе была слышна тревога. Ему события, произошедшие с Солигостом и Крэйвелом, тоже были совсем не в радость. Не только потому, что это были его старые сослуживцы, но и потому что в их трагедии он видел предостережение.

— И куда вы сейчас? — поинтересовался Джессвел у Фелисии.

— В катакомбы, — уклончиво ответила волшебница.

— Катакомбы Нытья? — усмехнувшись спросил Джессвел, Хьола тоже улыбнулась.

— Что? — не поняла Фелисия.

— Извини, ты не в курсе… — смутился Джессвел. — Но я понял тебя.

Было нежелательно упоминать Вингриса в Сели-Аште.

— И какие планы? — спросил Лирэй махнув в сторону Крэйвела рукой, очевидно намекая, что при таком состоянии у них не так много вариантов.

— Попробую поставить его на ноги, но это займет много времени, — грустно улыбнувшись ответила Фелисия.

— А ты куда? — спросил Джессвел Лирэя.

— Да туда же. Покажусь, чтоб знали, что я жив.

Фелисия запросила у храма транспорт и им предоставили крытую повозку. В ней им предстояло везти Крэйвела до Акрефа, а оттуда уже в Катакомбы Вингриса. Если обстоятельства сложатся наилучшем образом, то Крэйвел хоть немного оклемается к моменту прибытия в город и до подземелья дойдет своим ходом. Сейчас же он не мог перемещаться без поводыря, видя перед собой вместо храмового двора благоухающий сад, вечно цветущий и бесконечный. Кто-то безликий вел его куда-то вперед, просил присесть или подождать, он послушно выполнял, не утруждая себя анализом ситуации.

Когда подъехала повозка, и Крэйвела уложили в нее, Джессвел направился к ней же, намереваясь запрыгнуть следом, но на полпути он заметил, что его подруга, как была в домашнем, так и осталась.

— Хьола? — обратился он к ней с удивлением.

— Я остаюсь здесь, — сказала она, мотнув головой.

Джессвел замер, как вкопанный, и какое-то время вертел головой, поворачиваясь, то к повозке, то к Хьоле. Его замешательство заставило Лирэя негромко засмеяться.

— Почему ты останешься? Нам тут нечего делать! — сказал подруге Джессвел.

— Ну, это на твой взгляд, — возразила паладинша. — Я вот вижу, что здесь куча проблем, требующих разрешения.

— Ты лезешь не в свое дело! — заявил Джессвел, понимая, что девушка имеет в виду вовсе не боевые задания, а аристократическую грызню.

— Я сама решу, что здесь мое дело, а что — нет. Я знаю свои полномочия, Джесси.

Парень разочаровано всплеснул руками. Он не ожидал такого подвоха от верной подруги. Он злился на нее за то, что она вынуждала его выбирать. Он даже не потрудился спросить ее о предполагаемых планах, ведь был предельно уверен, что они будут неразлучны. Он еще раз взглянул на Хьолу с мольбой и укором одновременно, но та упорно мотала головой, продолжая стоять на своем.

— Джесси, — окликнул его Лирэй, — тебе нет смысла ехать с нами, мы будем тухнуть в подземелье как минимум всю зиму. Думаю, настало время найти свою судьбу.

Разбитый образ Крэйвела на лавке у монастыря сменился не менее разбитым Джессвелом. Тот осел, раскидав пожитки, всем своим видом выражая разочарование. Лирэй попытался приободрить его улыбкой, но это не помогло. Джессвел тоскливо смотрел вслед уезжающей телеге. Он хотел плюнуть Хьоле под ноги и запрыгнуть в повозку к своим новым друзьям, но понимал, что Лирэй прав, настало время прощаться и каждому искать свою дорогу.

Хьола присела с Джессвелом рядом и по-дружески ударила кулаком в плечо.

— Я польщена, — шуточно сказала она, хотя понимала, что Джессвел остался не ради нее, он просто пытался поступать правильно, как его и учили. — Сходи к капеллану, даст тебе задание, займет тебя чем-нибудь полезным, — посоветовала паладинша.

— Ты поедешь со мной?

— Неа.

— Хьола! — гневно вскричал Джессвел. — Что за предательство?!

— Ой, не драматизируй! Мы будем с тобой регулярно видеться, если ты не помрешь, конечно. Соберешь новую компанию, найдешь новых друзей и верных соратников, все будет хорошо!

Джессвел вздохнул. Их предупреждали в монастыре, что так вот и будет. Паладины не были некой регулярной армией, разбитой на военные части, привязанной к какому-то конкретному месту. В большинстве своем паладины были странниками, за редким исключением. Если паладину удавалось дожить до старости, то тогда он мог себе позволить где-то осесть, занимаясь в основном наставничеством. Но гораздо чаще судьба паладина заключалась в бесконечных мытарствах по Селиресту, редких стычках, одна из которых рано или поздно приводила к смерти. При лучшем раскладе паладины находили себе постоянную компанию, вместе с которой странствовали по королевству, если же судьба складывалась менее удачно, то этот путь был полон одиночества.

Джессвел почувствовал себя брошенным в тот момент, когда компания, к которой он уже привык и привязался, оставила его позади, а верная подруга, в которой он видел своего основного компаньона, вдруг решила засесть в ненавистном ему городе. Ему трудно было понять, чем руководствовалась девушка, влезая в местные светские разборки, но он был уверен, что она вовсе не спасовала перед судьбой, которую сама же выбрала, променяв бесконечные дороги и сражения на столичные интриги. Просто по какой-то причине она решила, что ее вмешательство требуется здесь и сейчас.

Джессвел бросил на Хьолу последний тоскливый и обиженный взгляд, а потом пошел в Храм Справедливости. Он еще не решил, что конкретно он собрался делать. У него не было плана. В отличие от Акрефа или Морицора в местном Храме Справедливости Джессвел не нашел открытых заданий на доске объявлений. Широкая, выполненная из мягкого дерева, окаймленная изысканной резьбой, она покрывала целую стену и была полупустой. Здесь болтались приколотыми лишь устаревшие новости о том, что то или иное место было зачищено, тот или иной преступник был убит или пойман, было и упоминание о Солигосте, а также очерки о погибших.

Последних было удивительно много. Джессвел решил присмотреться к ним повнимательнее. Он понял, что все это молодые паладины, его сверстники. Было много знакомых имен из Зильвериса, от чего сердце Джессвела сжалось, многих из этих ребят он знал лично. Не мало было и имен из Тассвана, и заметив это, Джессвел даже порадовался, что подруга решила остаться в безопасности Сели-Ашта. Им обоим следовало бы гордиться, что они все еще живы. Большая часть молодняка, взращиваемого орденом, умирала в первый год или два после выпуска.

Поняв, что это не то место, где он найдет свою новую цель, Джессвел последовал совету подруги и пошел напрямик к капеллану. Местный капеллан был крайне занятым человеком. Когда к нему в кабинет с вежливым стуком, но все же без приглашения, протиснулся какой-то молодой паладин сомнительного происхождения, капеллан нахмурился и без лишних формальностей произнес:

— Что надо?

— Не знаю, чем себя занять, — честно ответил Джессвел. — Может быть, у вас будет какое-то персональное поручение?

Капеллан закатил глаза и что-то гневно проворчал себе под нос. Но все же Джессвел застал его в достаточно хорошем настроении, чтобы его не вышвырнули прочь взашей.

— Прокатись по юго-западному тракту, прошел слушок, что у афелешцев какая-то проблема с ренегатом, проверь все ли в порядке.

Джессвел рассыпался в благодарностях и выскочил из кабинета, чтобы не донимать раздраженного капеллана еще больше.

Информации было мало. Но это даже не формальное задание, а просто слух, который его попросили проверить, так что ничего удивительного. Вполне возможно, Джессвел ничего не найдет. Парень даже допускал мысль, что капеллан наврал ему, лишь бы отделаться.

Так или иначе, он пребывал в полной растерянности, ему требовалась хотя бы иллюзия цели, чтобы просто получить небольшую отсрочку перед открытым столкновением с экзистенциальным кризисом, который уже дышал парню в спину. Он пока не знал, как ему с этим быть, он надеялся, что в поездке найдет какую-нибудь зацепку к решению своей проблемы.

Его задача заключалась лишь в том, чтобы ехать по указанному тракту и присматриваться ко всему, что могло бы показаться подозрительным. И это убийственно скучное занятие. Не прошло и часа, как он перестал обращать внимание на окружающие его пейзажи и полностью погрузился в свои мысли.

Здесь было не на что смотреть. Обычный городской пригород. Обширные поля, на которых уже все убрали, ипподромы, конюшни, иногда попадались просторные фермы, где разводили несушек. Осень окрасила все в депрессивные тона, по крайней мере, Джессвелу в его подавленном настроении так казалось, прежде он ничего против осени не имел. Окончательно ему испортил настроение грянувший дождь. Паладин переждал его, остановившись в придорожном трактире, коих на крупном тракте было в избытке. Погода улучшилась лишь к середине следующего дня, тогда-то Джессвел и продолжил дорогу.

Он подумывал, что такими темпами он дотащится до океана. Может быть, в одном из прибрежных городов он окажется полезнее, чем в столице? Он все еще не мог поверить в то, что они с Хьолой разминулись. Преодолеть такой путь в одиночку казалось невозможным. Присматриваясь к проезжающим по дороге людям, он надеялся найти нового попутчика. Но все, кого он видел были либо ростовщиками, либо фермерами, либо курьерами, ничего интересного.

Что-то примечательное Джессвелу повстречалось только поздно вечером. Он думал доплестись до следующего кабака и лечь спать, но вечерние сумерки разбавило теплое свечение, исходящее откуда-то из зарослей поодаль от дороги. Свернув с мощеного тракта на проселочную дорогу, Джессвел подобрался к маленькому дорожному святилищу.

Здесь было целое столпотворение паладинов. И все это были паладины Афелеша. Джессвел скривился от злости и презрения. Все же переборов свою неприязнь, он подъехал ближе. У святилища толпились верхом на волшебных грифонах более дюжины паладинов. При этом их грифоны широко расправили крылья, препятствуя обзору, именно от волшебных зверей исходил свет, что привлек внимание Джессвела. Попытавшись подобраться ближе, парень столкнулся с тремя афелешцами, которые преградили ему путь. Он направлял скакуна направо, они верхом на грифонах тоже шли направо, он — налево, и они — налево, при этом не уступая ни пяди земли.

— Что вы делаете?! — возмутился Джессвел. — Меня сюда направил капеллан по заданию!

Его тон демонстрировал гнев, афелешцы же остались абсолютно бесстрастным. Их маскообразные выражения лиц были настолько одинаковыми, что казалось, будто это единый рой, управляемый общим разумом, на те же мысли наталкивала и синхронность их движений.

Разозлившись, Джессвел выхватил меч из ножен. Паладины могли себе позволить сражаться друг с другом, лишь бы обошлось без убийств, иначе проклятье. Но все же Джессвел блефовал, он не рискнул бы сражаться с тремя паладинами, у которых неизвестно что было на уме, к тому же за их спинами был целый отряд соратников. Джессвел рассчитывал, что холеные столичные щеголи не рискнут ввязываться в драку с кем-то злым и дерзким вроде него. Но он ошибся. Трое афелешцев абсолютно синхронно достали из ножен свои мечи, полностью отзеркаливая движения Джессвела. Вкупе с их каменными лицами это выглядело предельно жутко. Джессвел невольно отступил, обводя этих безумцев взглядом полным отвращения и ужаса.

— Вы сумасшедшие, вы знаете об этом?! — крикнул он им.

Никаких эмоций в ответ. Полное молчание. Джессвел крикнул им еще пару ругательств и отошел на почтительное расстояние. Он провел остаток вечера, наблюдая за ситуацией.

Это было крайне унылое занятие. Паладины, очевидно, что-то прятали за крыльями своих грифонов, но что у святилища происходило — было неясно, Джессвел мог различить лишь непонятную возню. В середине ночи афелешцы пересели с грифонов на коней и ровным грациозным строем двинулись в столицу. Эта процессия могла бы вызвать благоговение у кого угодно, но только не у Джессвела, он испытывал лишь гнев и отвращение. Здесь было что-то сильно не так на очень глубоком уровне, и он не знал, что именно и что с этим делать.

Если подозрения о нарушении клятвы кем-то из паладинов верны, то один из этих афелешцев им и являлся. Если, конечно, сослуживцы не испепелили его без суда и следствия ради сохранения репутации. Или они наоборот дали ему возможность сбежать без лишних свидетелей? Ничего не было понятно.

Афелешцы не прервали своего шествия на сон. Джессвел доплелся до столицы, следуя за ними и порядком вымотался. К его удивлению, отряд афелешцев у ворот разделился, и каждый паладин отправился своей дорогой, но ни один из них не поехал в храм, как ожидал Джессвел. Он потерял их из виду и рассердился еще сильнее.

Явившись с докладом к капеллану, Джессвел, уставший, голодный и злой, устроил скандал, выговаривая все, что думает о столичных паладинах. Он злился, что его направили на такое бессмысленное задание, а вместе с ним еще и свору других паладинов. Старый капеллан, замученный за день бумажной волокитой, послушал его пять минут, а потом выгнал прочь, в напутствие сказав емучтобы тот катился к чертовой матери из столицы, раз не умеет себя вести, а еще, что в орден стали набирать всякое отребье.

Недовольный итогами задания, уязвленный превосходством афелешцев и больно задетый словами капеллана, Джессвел пошел жаловаться Хьоле. Подруга не редко видела его в гневе, но в этот раз даже она была удивлена. Настолько взбешенным она не видела его уже очень давно, возможно, никогда.

Он долго изливал ей душу, привлекая к себе внимание посторонних своими громкими возмущениями.

— Ты вообще видела этих чокнутых?! Да у них с головой не в порядке! Они живые вообще?! Мне кажется, это какая-то нежить, а не живые люди! — так Джессвел описывал ненавистных ему афелешцев.

Слишком громко, чтобы оставаться в рамках вежливости. Они были в Храме Справедливости, и здесь, к слову, были, в том числе, и выходцы их Афелеша. Сами они игнорировали вопли невоспитанного коллеги, но Хьола сочла необходимым осадить друга, чтобы он себя не позорил.

Джессвел выдохнул и устало потер глаза. Он сутки не спал и не ел, пытаясь не отставать от тех паладинов, за которыми наблюдал в дороге.

— А у тебя как дела? Что делаешь? — спросил он вымученно, пытаясь сделать вид, что скучные дела подруги интересуют его.

Хьола засмеялась от такой резкой перемены. Но потом ее смех резко прекратился и сменился печалью. Она посмотрела на огромную книгу, которая лежала на постаменте в одном из альковов храма в его парадном помещении. Это был некролог. Любой желающий мог в любой момент прийти и справиться о погибших. Так люди могли своевременно узнать о гибели друзей и родственников.

Джессвел заглянул в книгу и пролистнул пару страниц назад. Знакомые имена и фамилии, все повторяющиеся названия монастырей, схожие возраста погибших. Хьола открыла ту же трагедию, которую недавно заприметил Джессвел. Молодняк ордена обладал катастрофически низким уровнем выживаемости.

Джессвела заинтересовала и еще одна особенность. В упоминаниях места смерти то и дело мелькали одни и те же названия. Это все были приграничные городки и форты, соседствующие с Тундрой. Именно в этой области в большинстве своем и находили смерть молодые паладины. Этот регион был самым проблемным, что ожидаемо. Джессвел понял, что здесь он занимается совсем не тем, чем должен. Вот куда ему нужно отправляться!

Увидев огонек решимости в глазах друга, Хьола заулыбалась.

— Ты поедешь к границе? — спросила она с ноткой грусти в голосе.

— Да, — твердо ответил Джессвел.

Хьола понимающе покивала головой. Где-то в глубине души она надеялась, что он останется. Пусть проблемы и не минуют их стороной, учитывая его вздорных нрав, но все же в Сели-Аште у них был шанс дожить до преклонных лет, и ей не пришлось бы однажды увидеть строчку в некрологе с его именем. Но разумом она понимала, что для Джессвела столица — это персональный ад.

Хьола позвала его на прощальные посиделки в кабаке. Джессвел наконец-то поел, они вместе с подругой выпили и обменялись всем, что хотели друг другу сказать, но еще не успели. Они прощались и не знали, встретятся ли вновь. Когда они прощались в прошлый раз, прежде чем разбежаться по разным монастырям, сердце так не сводило от чувства безысходности. Они были уверены, что это не последняя их встреча. А вот сейчас они прощались, возможно, навсегда.

Отоспавшись перед долгой дорогой, на утро Джессвел никак не мог решиться сесть наконец-то на своего скакуна и отправиться на север. Он слонялся по Храму Справедливости и надеялся, что к нему снизойдет какой-нибудь знак, что поставит точку в принятии решения уезжать или остаться. И того и другого он желал с одинаковой силой, поэтому никак не мог сделать первый шаг.

Джессвел припомнил, что Крэйвел часто молился, хоть это и не оказывало никакого особого эффекта. Парень подошел к стеллажу, где хранились увесистые книги с молитвами. Вообще-то Джессвел должен был знать их наизусть, хотя бы большую часть, но он никогда не выделялся интересом к старым пыльным книжкам.

Молитвы о храбрости, смирении, напутствия в последний бой, утешительные молитвы — здесь было все на все случаи жизни. Паладины могли зачитывать их для себя или для людей, которые нуждались в их поддержке. Эти тексты были очень красиво и вдохновенно написаны, над ними работали не жрецы и не паладины, а лучшие менестрели прошлого. Джессвел выбрал молитву с просьбой указать его заблудшей душе путь, взял книгу и уединился в келье, там он встал на колени лицом на восход и принялся читать длинную вереницу красивых слов страницу за страницей. Он старался подражать Крэйвелу и думал именно о нем, пытаясь понять, что такого особенного древний паладин находил в молитве.

Ничего примечательного не произошло пока Джессвел читал молитву, только разноцветные отблески витража, поменяли свое расположение вслед за солнцем, намекая паладину, что тот впустую потратил время. Он вышел из кельи с молитвенником и встретился нос к носу с капелланом. Это была неловкая встреча, учитывая то, как они распрощались в прошлый раз. Джессвел стыдливо потупил взгляд.

— Извините за вчерашнее, — сказал он.

Капеллан кивнул в ответ, выражая уважение. На его памяти таких истеричек, как Джессвел, было не счесть, а вот тех из них, кто соизволил извиниться за неподобающее поведение можно было пересчитать по пальцам. Обратив внимание на то, что за книгу Джессвел держал в руках, капеллан сказал:

— Езжай в Парахраст, парень, там нужны такие, как ты.

Джессвел тут же оживился и вскинул на капеллана взгляд полный благодарности. Казалось, будто молитва, каким-то причудливым образом все-таки сработала. То, как моментально просиял молодой паладин, заставило капеллана улыбнуться. Он по-отечески потрепал Джессвела по голове и пошел по своим делам.

Джессвел знал, о каком месте идет речь. Парахраст — северный форт на реке Морце, где бдили за неприкосновенностью границы Седиреста. Бедовое место, которое не редко мелькало в некрологе. Добираться туда было довольно долго. Не меньше месяца, если лететь на грифоне, и при этом погода будет милостива. Но на носу была зима, и двигаясь на север, путник шел ей прямо навстречу. Джессвелу требовалась кое-какая дополнительная подготовка перед поездкой.

Последние приготовления Джессвел делал в компании Хьолы. Она была не в восторге от избранного пункта назначения и мысленно похоронила друга, но вслух она высказывала только слова поддержки, заявляя, что верит в его силы. Джессвел же пообещал, что будет осторожен и не будет лезть на рожон.

Приобретя некоторое количество походной снеди, кое-каких лекарств, теплой одежды, согревающий талисман и посредственную карту, Джессвел выдвинулся в путь на следующее утро. Хьола даже всплакнула, обняв друга в последний раз, она провожала его взглядом, стоя у ворот Сели-Ашта до тех пор, пока он не скрылся из виду.

Это был долгий, холодный, одинокий путь. Зимой мало кто совершал путешествия, так что тракт пустовал, Джессвел изредка встречал курьеров и гонцов на своем пути, но они были не заинтересованы в попутчиках. Разок ему пришлось застрять на постоялом дворе, пережидая простуду, еще раз — снежную бурю. Чем ближе он подбирался к северной границе, тем сильнее зверствовала погода.

Очередная буря застала его уже на подступах к городу, но он даже не понял этого из-за нулевой видимости. Когда пограничный патруль остановил его и сказал, что он отклонился от курса и промахнулся мимо города, Джессвел с трудом в это поверил. Как можно промахнуться мимо целого города? Но долетев, наконец, до Парахраста, он все понял. Назвать это городом язык не поворачивался. Просто большой укрепленный форт, окруженный кое-какими пристройками предприимчивых дельцов. Джессвел, конечно, знал, что столичного размаха здесь ждать не стоит, но он все же ожидал увидеть нечто похожее хотя бы на Акреф, однако даже его родной город казался пиком цивилизации по сравнению с этим убожеством.

Сам форт представлял собой две невысокие, но очень широкие башни на противоположных берегах Морцы, они соединялись пряслом, под ним располагалась массивная металлическая решетка, сквозь которую текла река. От башен так же расходились высокие каменные стены, обхватывающие город в своих оберегающих объятьях и смыкающиеся на противоположной от форта стороне, образуя массивные укрепленные ворота с такой же решеткой для пропуска воды.

Все остальное Джессвел смог разглядеть лишь, когда буря успокоилась. Паладин навернул несколько кругов верхом на грифоне, чтобы осмотреться. Со стороны Селиреста, в тени башен, как бы срастаясь с одной из них находился объединенный храм, не разбитый на Храм Справделивости, Храм Милосердия и Храм Изобилия. А уже далее под стенами и у берегов Морцы, ютились магазинчики, гостиницы, трактиры, конюшни, кузницы. Здесь не было частных домов, только общаги. Никто не хотел вить гнездо по соседству с опасным врагом, люди, которых так или иначе судьба забрасывала в Парахраст, снимали жилье в общагах, они приходили и уходили, не задерживаясь в городе-форте надолго. К западу и к востоку от Парахраста расходилась россыпь фортов, башен и дозорных пунктов, их вереница становилась все более редкой по мере удаления от Парахраста, но на ближайших территориях оборонительные пункты встречались с достаточной частотой, чтобы хотя бы один из них всегда был в поле зрения.

Углубленное изучение самого городка демонстрировало, что наиболие многочисленной категорией населения здесь были солдаты. Почти все в городе вертелось вокруг обеспечения пограничной стражи всем необходимым. Солдаты, решившиеся нести свою службу в Парахрасте, получали впечатляющее жалование и пользовались рядом существенных льгот и привилегий, так как занимались действительно опасным делом.

Открытой войны между Селирестом и Тундрой не было, но темные маги периодически устраивали налеты на населенные пункты, до которых могли дотянуться, в основном с целью грабежа и угона рабов. Добыча с территории Селиреста очень ценилась в Тундре, так как сама Тундра была крайне скупа не ресурсы. Примечательным было то, что в Парахрасте, в отличие от фортов на северо-восточной и северо-западной границах Селиреста, вовсе не было контрабанды. Так сложилось, что темные маги в этом регионе были совершенно несговорчивыми и предпочитали брать все, что им может потребоваться, силой.

Казармы для солдат располагались в подземной части форта, там же располагались обширные запасы на случай осады и подземные пути для отступления. Город был почти целиком каменным, так как леса поблизости не было, зато хорошего камня было в избытке. Да и огнеупорность для города была важна, ведь стычки с агрессивными магами редко обходилась без огня.

Дружественных магов в Парахрасте было так же много, как боевых магов, проходивших обучение в соответствующей академии. Но это по меркам столь маленького города их количество казалось впечатляющим, а фактически их было человек пятнадцать. Смешная цифра, учитывая, что вражеские рейды порой объединяли в себе до пятидесяти магов. К счастью, кроме магов, здесь имелся целый батальон солдат, а также паладины и жрецы.

В настоящее время Парахраст был еще и наводнен инквизицией. Она следила за магами, доводя тех почти до паранойи. Многие, не вынеся бесконечных подозрений в измене, покинули форт. В лучшем случае маги отправлялись в другие части Селиреста. В худшем — становили магами-ренегатами и отправлялись в Тундру.

Джессвела расквартировали в храме, и он был рад, что ему нашлось место в его стенах, потому что местные общаги являли собой ужасное зрелище, Джессвел предпочел бы ночевать под открытым небом, даже несмотря на зиму, чем жить в конуре. Ему приходилось соседствовать с инквизицией, представителей которой поселили здесь же.

По приезду ему устроили настоящий допрос. Цели прибытия, предполагаемая длительность пребывания в Парахрасте, информация о родителях, личная репутация, связи, детали биографии. У Джессвела досконально выспросили все, что только он мог рассказать. Но будучи человеком искренним и ничего не таящим, он без проблем еответил на все вопросы.

Первое впечатление о Парахрасте у Джессвела сложилось несколько разочаровывающим. И с каждым днем, все больше углубляясь в особенности этого места, Джессвел разочаровывался все сильнее. При поверхностном рассмотрении Парахраст вызывал впечатление отлично организованной оборонительной точки, но копнув чуть глубже, выяснялось, что царил полный бардак. Только специфика людей, осмелившихся остаться здесь, позволяла форту держаться, несмотря ни на что.

В форте присутствовало несколько паладинов разных возрастов и полов, все они были несколько старше Джессвела, но не на много, по крайней мере, по сравнению с его предыдущими спутниками. И все они были максимально далеки от представлений Джессвела о паладинах. Они сидели в форте, целые дни убивая на пустые разговоры, пили, шатались по местным кабакам и борделям. Их тут уже все знали и с безразличием относились к их времяпровождению. Это были даже не воины, а обычные пропойцы, которые требовали к себе особого уважения, хотя все, что они делали — это тянули пятилетнюю лямку в монастыре.

Джессвел поражался тому, какие вольности позволяли себе эти паладины. Крэйвел порой не мог удержаться от колкости в его адрес, даже если он по привычке вытирался рукавом. А тут сквернословие мешалось с пьяным бредом и нижайшим флиртом, а по ночам все это запросто могло перерасти в оргию или пьяную потасовку, а то и все сразу.

Джессвел неоднократно ловил себя на мысли, что этому месту очень не хватает кого-то вроде Хьолы, она взялась бы за наведение порядка, возможно даже успешно, но Хьола с ним не поехала. И Джессвелу пришлось адаптироваться к той среде, в которой он оказался. Хоть он и осуждал местных за многое, он был достаточно приземленным и коммуникабельным, чтобы с ними ладить.

Джессвел был свежей кровью, так что к нему проявляли живой интерес, выспрашивали новости из столицы, интересовались подробностями его сотрудничества с Крэйвелом и заварушкой с братьями-ренегатами.

Джессвел рассказывал эту историю всем желающим целую зиму. Он пока ни во что не лез, просто знакомился с людьми и осматривался на местности. Работы для паладина тут пока тоже не было. Темные маги не горели желанием выбираться зимой из своих берлог.

Кроме прочего, от паладинского долга Джессвела отвлекла женщина. Странная лавочница, для которой паладины были фетишем. Джессвел пришелся ей по вкусу. Открытый, негордый, не зашоренный манерами, такой же скучающий, как и она. Она была старше на несколько лет и лишенной романтических иллюзий, так что они просто хорошо проводили вместе время, не углубляясь в чувства.

Местные сильно отличались от людей, которых Джессвел знал прежде. Ленивые, циничные, живущие сегодняшним днем. Это касалось и солдат, и торгашей, и магов, и даже жрецов. Не обошло это растление и паладинов. Джессвел невольно обратил внимание на то, что все паладины являлись безродными добровольцами. Они были в каком-то смысле такими же, как он. Но видя в них себя, Джессвел содрогался от отвращения. Неужели в глазах высокородных паладинов он выглядел вот так?

Выходцы из благородных семей не позволяли себе тунеядства просто из гордости и чувства собственного достоинства, эти ценности воспитывались в их семьях из поколения в поколение, в то время как у добровольцев простолюдинов устроиться так, чтобы получать доход и ничего при этом не делать считалось хитростью и находчивостью достойной подражания. Они не считали, что позорятся, они считали себя вполне успешными, перехитрившими систему, удальцами. Они видели некое достижение в том, что получали пожизненное жалование и просиживали штаны в кабаках. Их приоритеты кардинально отличались от аристократических, а классовое сознание отсутствовало напрочь.

Джессвел поддерживал приятельские отношения с местными коллегами лишь из вежливости, но старался не сближаться с ними. Ему такие нравы были чужды. Ему всегда казалось, что люди везде одинаковые. Но теперь он сомневался в этом. Родной Акреф был полон трудолюбивыми, креативными и деятельными людьми, которые хотели создавать. Это был город ремесленников и людей искусства, что накладывало определенный отпечаток на каждого, кто родился и вырос там. В Сели-Аште люди показались Джессвелу испорченными своим тщеславием и высокомерием. Здесь же, в Парахрасте, в жителях смешивались воедино безрассудность и безответственность. Ему было решительно непонятно, как город еще не развалился. В монастыре всегда учили, что для успешного противостояния врагу необходима дисциплина и сплоченность, но в Парахресте ими и не пахло.

Через пару месяцев интерес к Джессвелу поутих, и он вздохнул с облегчением, его это порядком утомило. А еще через месяц начало теплеть. Джессвел только задумался о том, что ему не мешало бы уже взяться за дело, как работа сама напомнила о себе. В один из дней Джессвел стал свидетелем того, как люди, завидев что-то в небе бросились по домам. Они искали любого укрытия, стремясь спрятаться от кислотных потоков, неравномерным дождем обрушившихся с неба. Джессвел ужаснулся, увидев знакомую зеленую жижу, чуть вязкую и чадящую. Первой его мыслью было, что Фринрост каким-то образом выжил. Джессвел присматривался к небу, в которое указывали пальцами горожане, они не выглядели напуганными, скорее раздраженными.

— Вон он, вон он, стреляй по нему, ребята!

Это ввело Джессвела в замешательство. Из своего укрытия он не видел на кого показывали люди. К счастью, Джессвел был в полной амуниции. Он снял шлем с пояса, надел и вышел под дождь. Было неприятно и больновато, но он активно чередовал очистку с лечением, так что не особо страдал. Теперь он увидел, как над городом летает верхом на костяном змее какой-то колдун и, веселясь и хохоча, поливает заклинанием окрестности. По взмаху его руки на город проливался кислотный ливень, и это веселило мага. Казалось, будто это был его извращенный способ отпраздновать весну. Пережить зиму в Тундре было тяжело, так что его эйфорию можно было понять.

С такого расстояния плохо видно, но можно было заключить, что это совсем молодой парень, судя по обноскам, в которые он одет, не шибко процветающий. Он ловко маневрировал верхом на змее, уворачиваясь от стрел и заклинаний. Порой попадало по своим же, но всем было все равно. Все были так увлечены, пытаясь подстрелить колдуна, будто это какая-то азартная игра.

Джессвел ни разу не видел Фринроста в человеческом облике, как тот выглядит, он знал только по картинкам столетней давности, представленным в списке ренегатов, что можно было найти в любом Храме Справедливости. Но присмотревшись к магу, паладин все же убедился, что никакой это не Фринрост. Слишком молодой, слишком тощий, слишком… тупой. Да, темный маг не вызывал впечатление умника. Скорее безалаберного придурка, который выучил одно хорошее заклинание и использовал его, чтобы покошмарить соседей.

Джессвел вызвал грифона и попытался сблизиться с темным магом. Тот увидел погоню и ускорился. Его ездовое животное было небольшим, чрезвычайно быстрым и подвижным. И даже если от какого-то снаряда он не успевал увернуться, то отбивал его, подставив собственную же костяную змею, ей были ни по чем и стрелы, и копья, и некоторые заклинания.

Джессвел гонялся за магом пока еще не вполне представляя себе, что собрался делать. Он просто проявлял любопытство. Судя по тому, как колдуна чихвостили люди внизу, этот поганец заявлялся в форт уже не впервые. Когда маг наигрался и полетел в родную Тундру, Джессвел предпочел не преследовать его. Он вернулся в город. Здесь все грязно ругались и чинили поврежденные постройки, одежду, припасы, кое-кому потребовался целитель.

Джессвел подлетел к храму и спешился рядом с другими паладинами, которые безучастно наблюдали за всем этим действом.

— А чего стоите? — спросил Джессвел. — Вместе мы могли бы загнать его.

— Да ну его! — отмахнулся один из паладинов. — Рано или поздно какой-нибудь маг его подстрелит. Я не хочу получить кислотой в лицо.

Джессвел криво усмехнулся, явно недовольный такой позицией своих коллег.

Решив собрать чуть больше информации об этом безобразнике, Джессвел порасспрашивал местных. Узнал, что этого мага прозвали Кислотником из-за его магических пристрастий. Он всегда появлялся один, его появление было абсолютно случайным, в любое время года, в любое время суток. Судя по его поведению, ему было скучно. Иногда он что-то воровал. Но это были совершенно бессмысленные кражи. Полотенца, посуда, продукты — ничего ценного.

Выслеживать его в Тундре никто не решался. Местные вообще в Тундру старались не высовываться, шанс вернуться был уж очень мал. Все те покойники, что были записаны погибшими или пропавшими без вести в Парахрасте сложили свои головы именно так — отправились в Тундру и не вернулись.

Джессвел, конечно, сразу же загорелся желанием слетать на разведку и выяснить, что же это такое губит паладинов в землях темных магов с такой регулярностью. Он ожидал, что ответ будет весьма банален — холод, голод, неожиданные стычки. Но он считал, что сможет справиться с этим, ведь он уже прошел свое крещение Тундрой и был уверен в своих силах.

Его активно отговаривала его новая любовница. Джессвел ей понравился, и она совсем не хотела, чтобы он сгинул, как и многие до него. Но молодой паладин был непреклонен. Он сделал несколько вылазок в Тундру с перерывами в несколько дней, но ничего особенного не нашел. Местность была каменистой и обледенелой, весна здесь наступала с задержкой. Никаких построек, кое-какие развалины, непригодные даже, чтобы укрыться от дождя, заваленные или затопленные остатки подземелий. Ни души вокруг. Вполне ожидаемо. С каждой новой разведкой Джессвел все углублялся в Тундру, но так ничего и не нашел. Разочаровавшись, он в очередной раз вернулся в город и доложил о провальной разведке.

Карта ордена, хранящаяся в местном храме, была довольно подробной, но близ Парахраста на ней была самая что ни на есть мертвая зона. Джессвел надеялся, что эти данные не слишком актуальны или, что кто-то из темных магов повстречается ему в пути случайно, но ничего подобного не произошло. Это удивляло его, ведь местные рассказывали про Тундру такие страшные байки, будто под каждым камнем сидит древний лич, стоит только сделать шаг за стену. Заявления Джессвела о том, что там ни души, сочли либо враньем, либо невероятной удачей.

Вранье здесь не было редкостью, в том числе среди паладинов, они рассказывали небылицы, хотя на самом деле в Тундру выбирались крайне редко и только по прямому приказу капеллана, когда требовалась оборона города. Так что россказням паладинов не доверяли. Но все же у Джессвела была репутация довольно честного человека, к тому же его активное участие в инциденте с братьями-ренегатами было зафиксировано в документации ордена, что наталкивало на определенные выводы. А выводом стало то, что Джессвела спасла удача. Надо ли говорить, что молодой паладин был крайне недоволен таким умозаключением своих коллег.

Желая драки с кем-то из местных чернокнижников, Джессвел дневал и ночевал, не снимая доспехов. В любой момент в город могли заявиться вторженцы, и это будет его единственным шансом вступить с ними в бой. Как бы он ни старался, но целенаправленно выследить кого-то в Тундре ему не удавалось. Это несколько удивляло остальных паладинов, чьи латы уже покрылись пылью, зато было в радость его любовнице, которая обожала броню ордена. Эта броня не выделялась какой-то особой презентабельностью, она была рассчитана на долгие походы, но она была по-своему уникальна, отлично выполнена и на ключевых ее элементах красовался символ Сельи — звезда в обрамлении пернатых крыльев.

Капеллан жажду битвы, с каждым днем нарастающую в Джессвеле, не одобрял. Он предрекал ему скорейшую кончину либо в битве с темным магом, с которым Джессвел сцепится, позабыв об осторожности, либо вообще в пьяной драке с солдатней. Но проходили дни и недели, а предсказание капеллана все не сбывалось. А Джессвел заскучал.

Удача улыбнулась ему в начале лета, когда в город опять прилетел Кислотник. Колдун прервал своим появлением выигрышную партию в карты, на что оппонент Джессвела вздохнул с облегчением и окрестил Кислотника своим спасителем. Джессвел же рванул к темному магу, искрясь боевым азартом. Маг только вошел в раж, разбрызгивая повсюду кислоту и наблюдая, как людишки прячутся по домам, как к нему смертоносной молнией ринулся Джессвел.

Настрой Кислотника сразу же сменился. Он не узнал в Джессвеле паладина, который преследовал его в прошлый раз, они ему и так были все на одно лицо, а этот был еще и в доспехах. К тому же по сравнению с прошлым разом, Джессвел был куда более серьезно настроен. Решив не рисковать, Кислотник тут же дал деру из города. Джессвел погнал его прочь под ликующие возгласы горожан и оскорбительные насмешки патрульных в адрес трусливого чернокнижника.

Темный маг думал, что, отлетев от города на почтительное расстояние, он избавится от преследования, но к его удивлению, Джессвел все не отставал. Костяная змея, верхом на которой летел маг, была очень быстрой, но оторваться от Джессвела не удавалось. Разницу в дистанции грифон быстро наверстывал, когда маг был вынужден сделать остановку для передышки. Мертвый зверь под ним нуждался в подпитке магическими силами для движения, и они все иссякали. Погоня заставила колдуна понервничать, он уже понял, что в этот раз легко не отделается. Доигрался.

Его сил хватило продержаться до ночи. Он понадеялся, что с наступлением темноты ему удастся спрятаться, но Джессвел зажег волшебный огонек, который теперь преследовал Кислотника, и тот не знал, как от него избавиться. Кислотник не был опытным боевым магом, просто пакостником, и сейчас он впервые столкнулся с кем-то, кто всерьез охотился на него. Он растерялся.

Когда поддерживать движение своего ездового зверя не осталось сил, маг спустился на землю и бросился бежать на своих двоих. Целый день погони вымотал его. А Джессвел хоть и был утомлен монотонной гонкой, по сути не тратил силы ни на что, его заклинание обращалось к силе божества, которая в сравнении с запасом, имевшимся у затрапезного мага-недоучки, была практически неиссякаемой.

Когда маг выдохся окончательно и упал на четвереньки, пытаясь отдышаться, Джессвел приземлился рядом с ним. Паладин просто наблюдал за своим врагом, думая, как ему поступить дальше. Он понимал, что ему нужно сделать. Но это осознание сталкивалось с отрицанием внутри него. Чернокнижник был миниатюрный, хрупкий и куцый, явно вечно недоедающий и больной. Неравномерный свет волшебного огонька еще отчетливее подчеркивал все это. Джессвел никогда не выделялся габаритами, но на фоне этого дистрофика выглядел стальным великаном.

«Насколько справедливо то, что я сейчас делаю? — задался он вопросом. — Возможно, мне следует пощадить его?» Но в монастыре паладинов готовили к подобным терзаниям. Джессвел знал, что, если отпустит этого молодого чернокнижника, тот с большой вероятностью окрепнет и в будущем станет куда более серьезной угрозой для Селиреста. Джессвел должен был убить Кислотника.

Молодой паладин никогда раньше никого не убивал. Его неоднократно предупреждали, что сделать это в первый раз будет очень тяжело, но это горькая пилюля, которую нужно принять, чтобы рука не дрогнула в другой раз, когда будет действительно необходимо. Врага может быть жалко, ему можно сочувствовать, его можно уважать и даже любить, это никак не возбранялось. Но ничего из этого не является оправданием для того, чтобы отпустить врага на волю.

— У меня есть к тебе вопросы, — заявил Джессвел, стараясь выглядеть уверенно.

Он решил допросить колдуна. Едва ли у него могла быть какая-то ценная информация, но Джессвел просто хотел отсрочить тот момент, когда ему придется оборвать жизнь человека.

Паладин ошибся, думая, что загнанный маг не располагал никакой ценной информацией. Допрос оказался крайне информативен. Правда диалект, на котором говорил маг, Джессвелу было трудно понять. У жителей Селиреста и жителей Тундры изначально был общий язык. Но с течением времени диалекты менялись, и понимать друг друга становилось все труднее. Джессвел помнил, как разговаривали маги, с которыми они контактировали в Тундре, когда он еще был в составе отряда Крэйвела и остальных. В их речи проскальзывали незнакомые слова, термины и обороты, но они также знали, как общаться с жителями Селиреста и использовали понятные паладинам изречения. А вот Кислотник не общался с жителями королевства совсем, так что понятия не имел, как выразить свои мысли, чтобы его поняли.

Продираясь через языковой барьер, Джессвелу все же удалось узнать кое-какие важне вещи. Заклинание, которое использовал маг, действительно имело определенную связь с теми способностями, которые проявлял Фринрост. Где-то относительно недалеко отсюда, недалеко по меркам Тундры, конечно, располагалось жилище чернокнижника, который организовал в подземельях своей обители огромный кислотный резервуар. Он научился хранить огромные количества кислоты и, если можно так выразиться, сдавал в аренду запас в пользование другим магам. Они налаживали магическую связь, которая позволяла магу, заключившему договор, телепортировать определенное количество кислоты по требованию. В сущности, заклинание, которое использовал Кислотник, было примитивнейшим порталом, который отправлял немного кислоты жителям Парахраста на головы. И, как и подтвердилось предположение Джессвела, братья-ренегаты тоже заключали контракт с владельцем кислотного резервуара. Кислотник даже узнавал их имена. Он сказал, что Фринрост и Солигост на просторах Тундры являются желанной добычей для охотников за головами, так как попортили нервы многим местным жителям.

Куда более важным сообщением стало то, что кислотный резервуар планируют значительно расширить. И, как бы это ни звучало невероятно, это делалось для предстоящей войны с Селирестом. Услышав это, Джессвел опешил. У них война на носу, а они ни слухом, ни духом, хотя источник ценнейшей информации летает прямо под носом!

Судя по всему, Кислотник не врал, у него вообще не было никакого желания врать или утаивать информацию, это не было каким-то особым секретом. В Тундре все знали, что грядет война, просто никто у них не спрашивал об этом. На эффект неожиданности они не полагались, так что всем было все равно, узнает Селирест о планах или нет. Магам даже не нужна победа, как таковая. То, что Кислотник называл войной, представляло собой не более, чем масштабный набег на королевство с целью массового грабежа.

Молодые темные маги, которых успело в больших количествах наплодиться в Тундре, оказались между молотом и наковальней. К океану их не подпускали более могущественные маги-лорды, которые оккупировали самые ценные земли и успешно удерживали их сотни лет, а более комфортные для проживания территории Селиреста были заняты фанатиками Сельи, которых тоже было нереально выбить с их позиций, но можно было хотя бы ограбить. Молодежь Тундры просто решала свои ресурсные проблемы посредством войны, не более.

Кое-как вызнав приблизительное местоположение кислотного резервуара, что было затруднительно, учитывая почти полное отсутствие ориентиров в этой морозной пустоши, Джессвел понял, что допрос подошел к концу. Пора решаться.

Кислотник был так же молод, как и Джессвел и так же неопытен. Он смотрел на паладина с мрачным ожиданием, понимая, что это конец, и шансов спастись нет никаких. Джессвел понимал, что убивать ему так или иначе придется и сейчас был самый подходящий момент, чтобы впервые омыть свои руки в крови. Возможно, если он затянет с этим, то следующий бой из-за его секундной слабости станет для него последним.

Кислотник не просил сжалиться, у него вообще едва ли имелось хоть какое-то представление о жалости, трудно было научиться этому в Тундре, где все рвали друг друга на части во имя выживания. Молодой маг просто принимал тот факт, что облажался. На его лице можно было увидеть лишь расстройство и досаду. И Джессвел был крайне признателен ему за эту сдержанность, вряд ли он смог бы устоять, если бы Кислотник взмолился о пощаде.

— Это будет быстро, — пробормотал Джессвел, готовясь к смертоносному выпаду.

Такое себе утешение, но другого у него было.

После того, как Джессвел пронзил магу сердце, он бросил меч на камни, ощутив некоторую неприязнь к своему оружию. Хотелось, чтобы рядом был кто-нибудь, с кем можно поговорить, кто-нибудь, кто заверит его в том, что он все сделал правильно. Но рядом был только волшебный грифон, которому неведома эмпатия. Зверь безучастно смотрел на происходящее и ждал команды от паладина. Джессвел таскался в потемках Тундры какое-то время и вытирал с щек слезы, непроизвольно навернувшиеся на глаза. Каждый раз, когда он поворачивался обратно к свету, то видел, как его волшебный огонек подсвечивал окровавленный труп.

В какой-то момент Джессвел предпочел побыть в темноте и отозвал и огонек, и грифона. Стало чуть спокойнее. Паладин лег на камни и уставился в звездное небо. Он думал о том, что ему могли сказать друзья и наставники в этой ситуации. Они все, как один, поддержали бы его, кто-нибудь, может быть, даже похвалил. Но Джессвел не мог справиться с ощущением того, что совершил ошибку. Ужасную ошибку, которую теперь не исправить. «Надо было пощадить его», — сокрушался он. Но теперь уже поздно.

Не дожидаясь рассвета, Джессвел отправился в обратную дорогу. Он призвал грифона, в его тусклом свете нашарил свой брошенный меч, очистил от крови, и полетел по той же траектории, по которой гнался за магом целый день. Они никуда не сворачивали, так что было не трудно сориентироваться. Джессвелу следовало прихватить с собой какое-нибудь доказательство того, что с Кислотником покончено. Но Джессвелу было все равно поверят ему или нет. Кто-то из вояк Парахраста, будь то паладин, маг или солдат, раздул бы из этого убийства целую легенду, назвал бы подвигом. Но Джессвел чувствовал лишь грязь в душе и мучительное чувство вины. Определенно не тот поступок, которым он гордился.

Грифон выдавал себя исходящим от него светом и в ночи привлекал к себе постороннее внимание, так что Джессвел рисковал, так нагло пролетая по территории врага, совсем не таясь. Но он был так утомлен долгой погоней и опустошен неприятными эмоциями, что ему было совершенно не до предосторожностей. Все, чего он хотел — это добраться до города и лечь спать.

Долетел он только на следующий день. Глаза слипались, от голода кружилась голова, но аппетита совсем не было. Его встретили поздравлениями, просили рассказать, как он слетал, догнал ли засранца, и чего он такой измученный. Но Джессвел на все расспросы лишь мотал головой, говорил, что очень устал и расскажет все завтра. Завалившись в лавку к своей любовнице, он сразу же утонул в заботе обрадованной девушки. Она помогла ему снять доспехи и уложила спать.

Сны были отвратительными. Конечно, ему снился Кислотник. Где-то там в ночной Тундре его призрак смотрел вслед улетающему паладину, который прикончил его за сущую шалость.

Джессвел проснулся совершенно разбитым. Девушка принесла ему завтрак, Джессвел вяло его пожевал, а потом еще долго валялся в постели.

— Так ты догнал его или нет? — спросила лавочница.

В ее лавке продавалась всякая домашняя утварь, спрос на нее здесь был не шибко велик. Она выходила в торговый зал, только когда слышала звон дверного колокольчика, а все остальное время проводила с Джессвелом в соседней комнате, где располагалась ее спальня.

— Догнал, — неохотно ответил паладин.

— Убил?

— Убил.

Он относился к ее расспросам, как к тренировке перед более подробным отчетом, который ему предстояло предоставить капеллану. Информацию, которую Джессвелу удалось получить, определенно следовало донести до его сведения. Паладин корил себя за то, что тратит время, пролеживая матрац, когда ему следовало немедленно оповестить все инстанции, что грядет война.

— Я тобой горжусь, Джесси! — попыталась любовница выразить свою поддержку.

Тот в ответ горько улыбнулся.

— Это впервые для меня, — признался он.

— Что? — не поняла девушка.

— Убивать кого-то.

— Ох…

Теперь ей стало ясно, чего ее фаворит так уныл. Она приобняла его и высказала несколько слов утешения. Джессвел был рад оказаться в ее компании. Если бы его единственной поддержкой были местные отморозки, которые едва ли могли в полной мере понять его переживания, это свело бы его с ума.

Набравшись сил, Джессвел, наконец, покинул лавку. Первым делом он отправился в храм. В церемониальном зале один из местных паладинов скандалил с капелланом и за всем этим наблюдали остальные паладины, жрецы и прихожане.

— Если вы не верите, что Подкаменника убил именно я, то я прямо сейчас отправлюсь и убью вам еще одного темного мага! Я не позволю своре спившийся выродков сомневаться в моей доблести! — кричал рыцарь.

Джессвел нахмурился. Капеллан, раздражительный возрастной мужчина, поймал осуждающий взгляд парня. Прямо сейчас некий паладин Сельи грозился отправиться в Тундру и убить какого-нибудь ничего не подозревающего мага просто в доказательство своего мастерства. Джессвел еще не отошел от своих впечатлений, а тут такие кровожадные заявления. Да, Кислотник доставил форту проблем, но это был просто глупый молодой отщепенец, который был виноват лишь в излишней самоуверенности. Джессвел совсем не гордился этой «добычей». Он даже опасался, что призрак мага будет преследовать его до самой смерти. Припоминая, после близкого знакомства с Крэйвелом, какие неприятности могли доставить призраки, Джессвел боялся подобного помешательства, причем мнимые призраки оказывается были куда опаснее настоящих, которых не трудно было отправить обратно в эфир.

Джессвел осуждал коллегу. Мериться количеством убитых темных магов — это определенно не то, чем должен заниматься паладин.

— Сэр Рафель, — обратился капеллан к скандалисту. — Позвольте отправить вместе с вами нашего молодого. Поучите его, поделитесь мудростью, а главное, получите в распоряжение свидетеля своих подвигов.

Капеллан указал на Джессвела.

— А? — опешил парень. — Я просто доложить зашел… — залепетал он, это был слишком неожиданный для него поворот событий.

Пока Рафель оценивающе осматривал Джессвела, Капеллан взглядом попросил Джессвела подыграть ему. Тот не вполне понимал, что происходит, но дал свое молчаливое согласие на эту игру.

— А если молодой не переживет этот поход, спрос с меня будет? — настороженно поинтересовался Рефель.

— Нет, но если он выживет, для вас это будет отдельной почестью, — заверил капеллан.

Рафель явно был заинтересован, но пребывал в сомнении. Капеллан знал, что хвастун врет, такой уж он лживый человек, а Рафель понимал, что капеллан видит его насквозь. На самом деле темных магов он ни разу не убивал, просто бравировал перед младшими коллегами и прихожанами.

Рафель пообещал подумать и принять решение к утру. Джессвела же капеллан отвел в свой личный кабинет.

— И зачем это было? — без лишних формальностей спросил Джессвел, не скрывая своего скепсиса.

— Достал он меня, брешит, как дышит, а пользы никакой, только воздух переводит, — честно ответил капеллан. — Позорное пятно в истории ордена. В последнее время их стало слишком много. Не хочу тебя обидеть, малыш, я знаю, что ты из добровольцев, но впускать в монастыри всякое отребье определенно было ошибкой.

Да, Рафель тоже был безродным добровольцем. Джессвел понурился, молча признавая, что ему все же обидно это слышать.

— Ну-ну, выше нос, — поспешил подбодрить его капеллан. — Ты на их фоне настоящее сокровище. Просто ради одного такого бриллианта мы не можем себе позволить набивать монастыри дерьмом.

— Я не хочу никуда ехать с этим пустозвоном. И вообще, мне кажется, он попытается меня убить, — признался Джессвел.

Он знал этого паладина, ни для кого в Парахрасте не было секретом, что от Рафеля можно ожидать любой подлости. Если бы этому прохвосту взбрело в голову убить своего компаньона, чтобы тот не рассказал всем вокруг о его трусости, никакие принципы и моральные нормы не остановили бы его.

— Не убьет, если умрет раньше, — сказал капеллан.

Джессвел не мог поверить, что слышит это. Он начал догадываться, чего капеллан от него хочет, но пока отказывался допускать эту мысль. Он устал и слишком много времени провел в Тундре, еще и первая казнь…

— Джесси, я ни о чем тебя не прошу. Но если Рафель не вернется из похода, весь орден вздохнет с облегчением, — подтвердил капеллан его страшную догадку.

Джессвел сел на стул и обхватил голову руками. Все было так понятно и легко, пока он путешествовал в компании Крэйвела и остальных. Пусть они и состояли в дружбе с некоторыми ренегатам и темными магами, но эта дружба была заслуженной, и ничья жизнь не была ими отнята напрасно. Сейчас же все встало с ног на голову.

— Не этого я ожидал от славной паладинской службы, — сокрушенно простонал Джессвел.

— Всякое бывает, малыш, чистить ряды собственного ордена от всякого мусора — тоже важная работа. В общем, до утра у тебя есть время подумать, я пойму, если ты откажешься. Ну и конечно, ты должен понимать, что будет лучше для всех, если этот разговор останется между нами. А теперь докладывай.

Дар речи вернулся к Джессвелу не сразу. Капеллан даже предложил парню выпить, тот не стал отказываться. По Джессвелу было видно, что у него тяжело на душе, и ему есть, что рассказать.

Доклад весьма впечатлил капеллана. Он немедленно принялся писать экстренное послание, которое было необходимо отправить в столицу. Этим займутся жрецы, а пока он счел необходимым побеседовать с молодым паладином, чтобы тот ненароком не слетел с катушек.

Джессвел поделился с капелланом своими переживаниями по поводу убийства Кислотника, рассказал и о страхе обзавестись личным призраком, и даже поныл о том, какой недружелюбной была к нему столица, из-за чего, собственно, он и прибыл в Парахраст. Но в конце концов разговор все равно вернулся к теме убитого мага.

— Это было не сложно, почему вы раньше с ним не разобрались? — спросил Джессвел, уже порядком захмелев.

— Толку то! Со всеми не разберешься. Одного убьешь, другой придет. Мы тут на посту стоим, чтобы они там сидели в своей Тундре и не вякали, — не церемонясь ответил капеллан.

Джессвел в очередной раз поразился тому, насколько другими были люди в Парахрасте. Припомнив столичных ханжей и снобов, которые были не менее противными, но по-другому, Джессвел подумал о том, сколь уникален его родной город. Маленький, дружелюбный, домашний. Мало ему было печалей, теперь на него свалилась еще и тоска по дому.

— Я хочу помолиться, — неожиданно даже для самого себя заявил Джессвел.

Капеллан посмотрел на него с некоторым удивлением, но отговаривать не стал. Джессвел не знал, насколько приемлемо молиться пьяным, в кодексе об этом ничего не было сказано. Но если уж считалось приемлемым убивать своих по наводке капеллана, то пьяная молитва и вовсе не могла считаться за проступок. Его выбор пал на молитву о прощении. Это было странно, просить прощения у Сельи в то время, как виноватым он себя чувствовал перед Кислотником. Но ничего более подходящего Джессвел не нашел. Возможно, плохо искал, он не был подкован в словоблудии, к которому относил и молитвы. Но сейчас, к своему удивлению, он в этом нуждался.

Проведя остаток дня за молитвой, а ночью отправившись спать, на утро он, как и договаривались, явился в храм. Рафель уже был там. Крупный смуглый мужчина, старше Джессвела на восемь лет, но мудрости как-то не нажил за годы, или же эта мудрость заключалась в трусости и лжи. Рафель был по натуре своей приспособленцем. Джессвелу он был неприятен. Но не настолько, чтобы бросить умирать в Тундре и уж тем более — убивать. Он еще не решил, как разрешить сложившуюся ситуацию.

Они не разговаривали друг с другом пока ожидали капеллана. А когда тот вышел к ним, то огласил задание, которое поручал этим двоим.

— Ваша задача разыскать кислотный резервуар, который готовят к предстоящей войне с Селирестом, собрать о нем как можно…

— Войне с Селирестом?! — поразился Рафель, он был еще не в курсе.

— Тишина! — рявкнул капеллан. — Собрать о резервуаре подробные разведданные, — продолжил он, — если подвернется удобная возможность, то уничтожить.

— Отказываюсь! — немедленно заявил Рафель.

— Либо ты отправишься на это задание, брехун чертов, либо я сегодня же вышвырну тебя из ордена! — закричал ему в ответ капеллан.

Повисла тишина. Рафель был потрясен таким ультиматумом. Очевидно, он достал капеллана своим разгильдяйством настолько, что тот всерьез был готов исключить Рафеля из ордена. Капеллан не мог принимать подобное решение собственнолично, но никто не сомневался, что его решение поддержат на всех уровнях.

А для паладина вылететь из ордена было существенным ударом. Привычка жить на жалование, которое, если тратить его не по назначению, могло показаться весьма внушительным, оказывало серьезное влияние на образ жизни. Вот ты всем доволен, ни в чем себе не отказываешь, с гордостью блистаешь эмблемой паладина, все тебя уважают и ценят. А вот ты уже опозоренный и нищий, никому не нужный, и все, что умеешь — это сражаться, да и то, если не растерял навыки за годы пьянства и безделия.

Рафель с трудом себе представлял, как будет жить, если орден вычеркнет его из своих рядов. Угроза капеллана серьезно напугала его. Не менее потрясен был и Джессвел. Никто его не готовил к подобного рода драмам.

— Как-нибудь справимся, — не вполне уверено сказал Джессвел Рафелю.

Тот в очередной раз смерил молодого паладина оценивающим взглядом. Ему было непонятно, может ли он полагаться на Джессвела. Он был недоволен его возрастом, в такой ситуации хотелось оказаться в компании кого-то более умудренного жизненным опытом, но в то же время Джессвел имел в Парахрасте репутацию отличного бойца, отважного и самоотверженного. И все же задание, которое поручил им капеллан, казалось Рафелю непосильным.

— Может включите в отряд кого-нибудь еще? — начал торговаться Рафель.

— Это в первую очередь разведка, большая численность отряда станет для вас проблемой, — возразил капеллан.

— Ну не вдвоем же в Тундру переться!

— Джесси буквально позавчера туда летал! Один! И пришиб этого засранца, с которым вы кретины не могли справиться два года! Один, мать вашу!

Капеллан терял терпение, и его слова все-таки убедили Рафеля в том, что с таким напарником, как Джессвел, у него есть шансы вернуться в Селирест живым, так что он вздохнул и пошел отмечаться в журнале о том, что принял задание.

Вслед за ним там оставил свою отметку и Джессвел. Он на время застрял у журнала, разглядывая строчки с именами и названиями. Он думал о том, что когда-нибудь они станут единственным напоминанием о его существовании в этом мире. Он почувствовал, как в сердце закрадывается страх, когда увидел в журнале имена, которые, как он помнил, недавно видел в некрологе. Похоже настал момент показать, чего он действительно стоит, будет ли он легендой, как Солигост или Крэйвел, или станет скучной строчкой на бумаге.

— Чего встал, писать разучился? — окликнул его Рафель.

Джессвел вышел из задумчивости и последовал за напарником. Им следовало сделать кое-какие приготовления, прежде чем выдвигаться. Любовница из бытовой лавки снова прощалась с ним, как в последний раз. Рафель отпустил пару пошлых шуточек по поводу их отношений. Джессвел не стал осуждать его за это, он понимал, что старшему коллеге сейчас гораздо тяжелее и страшнее, чем ему. Он не смел усугублять его состояние неосторожным словом или бестактным поступком.

Они отправились сегодня же, капеллан настоял на этом. Все-таки война близится, они и так запоздали с подготовкой. Стоило форту скрыться из виду, как Рафель тут же напрягся. Он все время озирался, боясь чернокнижника за каждым камнем, он посматривал на Джессвела, но тот был спокоен и отстранен. В Парахрасте ходили байки, что в Тундре идет бесконечная ужасная бойня между темными магами, нежитью и демонами, разрастанию этих легенд немало поспособствовал сам Рафель. Но Джессвел знал, что Тундра по большому счету просто пуста. Здесь было трудно встретить хоть кого-нибудь, если не знать, где искать.

Сведения о местонахождении кислотного резервуара были весьма расплывчатыми. Джессвел нанес на свою карту область, где приблизительно этот резервуар должен был находиться. Благо это должна была быть башня, а не какая-нибудь дыра в земле. Они летели на грифонах, опять же пренебрегая безопасностью, но зато имели лучший обзор. На грифонах настоял Джессвел. Рафель хотел ехать на лошади, но в страхе отстать от компаньона тоже пересел на грифона.

Джессвел в их скромном отряде сразу же занял лидерскую позицию. У него была конкретная цель найти кислотный резервуар, собрать о нем всю доступную информацию, по возможности уничтожить. И он собирался сделать это с Рафелем или без него. У Рафеля же была лишь одна цель — выжить. И он боялся остаться в Тундре один, ведь тогда вероятность того, что он сдохнет многократно возрастала. И вернуться в форт он не мог, ведь разъяренный капеллан сразу же с позором его изгонит. Приходилось смиренно следовать за Джессвелом.

Поглощенный собственными мыслями и тревогами, Джессвел долгое время отмалчивался, хотя Рафель неоднократно предпринимал попытки завязать разговор, дабы хоть как-то отвлечься от страхов и разбавить скуку их монотонного полета. Вечером ему все-таки удалось развязать своему спутнику язык, и они разговорились.

Джессвел заинтересовался тем, что Рафель был родом из восточной области Селиреста, где Джессвел никогда не бывал. Рафель обучался в монастыре под названием Гизокс. У этого монастыря была довольно скверная репутация, казалось, настоятелю Гизокса было глубоко наплевать на свои обязанности, ученики валяли дурака и зря проедали церковный бюджет. Рафель описывал жизнь на востоке страны, как небогатую, убогую и скучную. За горным хребтом, что отделял центральный Селирест от восточного, распростерлась пустыня, переходящая в пологое побережье океана. Родина парящих скатов, образ которых так часто использовали паладины. По словам Рафеля, кроме этих скатов смотреть там было больше не на что. В орден он подался ради денег, других причин у него не было.

Рафель расспрашивал Джессвела о его причинах вступления в орден. Он был удивлен, когда Джессвел признался в своих чистосердечных порывах. Без упоминания Солигоста, конечно, не обошлось, и после этого разговор снова зашел о деле братьев-ренегатов. Рафель слушал с интересом и восторгом, не веря в то, что подобные чудеса реально могут случиться с кем-то из его окружения. Он всегда был уверен, что все эти сказки существуют лишь на страницах сильно приукрашенных книг.

— Ну да, кабаки и бордели — не то место, где стоит их искать, — сказал Джессвел к слову о чудесах.

Он хотел поддеть собеседника, но тот, похоже, не понял и перевел русло разговора в область кабаков и борделей. Джессвел пожалел о своей неосторожности. Ему было совершенно не интересно слушать у какой из проституток Парахраста самая сочная грудь. Благо к тому времени, как беседа обрела такой окрас, уже наступила ночь, и паладины стали готовиться ко сну. В этот раз можно было позволить себе привал, они никого не преследовали.

Джессвел потребовал избавиться от любых источников света, чтобы не привлечь ненароком лишнего внимания. Рафелю было очень страшно спать посреди Тундры в полной темноте, полагаясь лишь на бдительность своего молодого напарника, но выбора ему не предоставили. Он завернулся в плащ с головой, пытаясь отгородиться от непроглядной темени. Он поражался тому, как Джессвел не боится нести караул в таких обстоятельствах, и высказал это вслух. Джессвел в ответ постарался успокоить коллегу и заверить, что Тундра не так страшна, как ее описывают в байках. Но он лукавил. Ему тоже было очень страшно.

Он взялся дежурить первым вовсе не потому, что его напарник устал сильнее, а потому что спать сейчас казалось ему страшнее, чем бодрствовать. Но он не показывал Рафелю своих настоящих эмоций, опасаясь, что трус впадет в панику. Всю ночь он не мог перестать думать о Кислотнике. Сейчас они находились где-то недалеко от места его смерти. Порой Джессвелу казалось, что он чувствует запах разлагающегося трупа, но раз за разом напоминал себе, что в Тундре еще недостаточно тепло, чтобы труп завонял. В кромешной тьме постоянно что-то мерещилось. Особенно нервным Джессвела делали знакомые отзвуки смеха, хоть он и знал, что это не может быть по-настоящему, менее пугающим эти ощущения не становились.

Утром Рафель застал напарника вымотанным и с дергающимся глазом. Джессвел отмахнулся от расспросов и сказал, что с недосыпу всегда так выглядит. В этот день он был менее разговорчивым.

Следующий день так же прошел в полете. Они уже добрались до области, которая была обведена на карте Джессвела широким кругом, оставалось только найти башню. Паладины диву давались, как магам Тундры удается ориентироваться в этих пустошах. Возможно, они так же блуждают пока не найдут то, что ищут, кто знает.

Зубчатое навершие, похожее на описание Килостника, наконец-то показалось на горизонте к вечеру третьего дня поисков. Паладины снова устроили привал и принялись обсуждать, как им поступить дальше.

— Что ты еще собрался делать здесь, полетели домой скорее! — уговаривал Рафель.

Он наблюдал, как Джессвел отмечает на карте более подробные координаты башни, и ему казалось, что этого было более чем достаточно. Они нашли башню, пусть капеллан теперь отправляет сюда ударный отряд, штурмуют ее, или что они собрались с ней делать. Рафель в любом случае не собирался в этом участвовать.

— Может, это не та башня. Или Кислотник вообще обманул меня. Надо попасть внутрь и проверить, — ответил Джессвел.

— Да нас моментально убьют! — возразил Рафель.

— Мы этого не знаем. А надо узнать.

— Слушай, парень, не знаю, что ты о себе возомнил, но давай дальше без меня, я не собираюсь подыхать здесь, как дурак!

— Что ж, значит наши пути расходятся, — вполне уверено ответил Джессвел.

— Ты пойдешь туда один?!

Рафель не верил своим ушам.

— Почему нет? Это же просто разведка, помнишь? — сказал Джессвел.

Рафель матерился и сетовал на судьбу, забросившую его в этот стылый край. Они собирались переждать ночь, а утром пойти в башню. До утра еще было время, чтобы переубедить Джессвела. И Рафель прилагал к этому довольно много усилий, ведь если он не преуспеет, то возвращаться в Парахраст придется в одиночестве. А эта перспектива до дрожи пугала его.

— Может, хоть проводишь меня обратно?

Джессвел засмеялся.

— Сам справишься, герой форта, — усмехнулся он. — Ты ведь только что убедился, что здесь нет ничего страшного, — Джессвел демонстративно обвел рукой пустынные просторы Тундры.

Джессвел остался непреклонен. Им удалось договориться лишь о том, что Рафель не пойдет вместе с ним в башню, а останется здесь и подождет. Если в течение суток Джессвел не вернется, то Рафелю придется все-таки лететь в Парахраст одному, чтобы доложиться.

Рафель смотрел вслед удаляющейся фигуре Джессвела верхом на грифоне и грязно ругался. Тот благополучно долетел до башни, приземлился на террасе и, судя по всему, безцеремонно вошел внутрь, как к себе домой. Большего Рафель не видел.

В башне совсем отсутствовали двери. Так что ничто не препятствовало проникновению Джессвела. Это порядком удивило его. Все дверные проемы были очень узкими, только один человек мог протиснуться. Башня была выполнена словно из одного монолитного куска породы, чуть оплавленного от кислотных дождей, но очевидно более устойчивого к ее воздействию, чем другие материалы, с которыми был знаком Джессвел. На полу были вымыты целые русла множества ручейков. Основатель башни не беспокоился о затоплении, более того, кажется, он был заинтересован в том, чтобы кислота вместе с дождем поступала в башню. Вогнутые террасы, на одну из которых приземлился Джессвел, были похожи на воронки, а двери представляли собой их устья.

На первый взгляд в башне было пусто. Ни звука, ни блика, ни души. Джессвел бесцельно слонялся по ней, изучая планировку и тщательно запоминая, как его всегда и учили. Ему было интересно, как маги возводят подобные сооружения. Но он был не сведущ в строительстве, так что не имел даже приблизительного представления о том, возможно ли осуществить нечто подобное без вмешательства темной магии.

Пройдя по всем этажам башни, Джессвел не нашел ничего интересного. Здесь отсутствовала даже мебель. Словно вся башня предназначалась только для сбора дождя. Все самое интересное находилось внизу, так что паладин принялся спускаться на подземные этажи.

Десяток лестничных пролетов спустя, паладин попал в узкий коридор, из которого вело несколько проходов. Пройдясь по комнатам, Джессвел обнаружил рабочий кабинет мага, несколько впечатляющих своими масштабами бассейнов с кислотой, а также комнату, в которой находились кристаллы, питающие всю магическую инфраструктуру башни. Он с потрясением узнал среди этих кристаллов и тот, что был похищен Солигостом из Акрефа. Но сейчас он был искажен вмешательством темной магии. Золотистый свет сменился ядовито-зеленым и казался враждебным. Помимо этого кристалла в башне находилось еще с дюжину таких же. Все это были оскверненные кристаллы Сельи. Вероятно, именно ими Фринрост расплачивался за возможность использовать силу кислотного источника.

Почувствовав присутствие поблизости чар, Джессвел насторожился. Рядом кто-то колдовал. Паладин призвал грифона и отправил его вперед себя. Зверь спокойно прошел по коридору, не столкнувшись с какими-либо проблемами. Выглянув, Джессвел обнаружил, что выход наверх теперь заблокирован магическим барьером. Хозяин башни осознал, что он больше не один, но встречать гостей лично, кажется, не торопился.

Джессвел обратил внимание, что проходы в другие комнаты тоже заблокированы, кроме прохода в комнату с кристаллами, из которой высунулся Джессвел, и еще одного, ведущего к самому большому бассейну с кислотой. Маг, очевидно, хотел начать бой на своих условиях. Джессвел нервничал. Он предполагал, что противник будет крайне опасен, ведь маг, сумевший в одиночку создать такое архитектурное чудо, вряд ли стоял на одной планке с кем-то вроде Кислотника.

Первым в комнату с бассейном протиснулся грифон. На него сразу же вылился целый ушат кислоты. Но волшебному зверю она была ни по чем. Джессвел отдал приказ атаковать любого, кто находился в комнате и оттуда донеслись звуки сражения. Джессвел прислушивался. Колдун явно избегал прямых столкновений с грифоном, пресекая его атаки при помощи магических барьеров. Атаковать врага кислотой маг перестал, понимая бессмысленность попыток.

Стоя в дверном проеме и следя за ходом сражения, ориентируясь лишь на звук, Джессвел вдруг понял, что ему стало неприятно дышать. Он осмотрелся и заметил, что вентиляционные шахты, благодаря которым кислотные испарения не застаивались в башне, так же заблокированы барьерами. Посему выходило, что бой становился игрой на скорость. Если Джессвел будет просто отсиживаться, то маг продолжит играть с грифоном в пятнашки до тех пор, пока Джессвел не задохнется.

Сражаться с магом, у которого в запасе более десятка магических кристаллов, подпитывающих его силы, было довольно безрассудно. Джессвел и Кислотника-то смог одолеть только благодаря тому, что тот выдохся, растратив все свои силы на бегство, вместо того чтобы принять бой. Поняв это, Джессвел предпочел вернуться в комнату с кристаллами пока вход в нее еще не запер маг.

Джессвел потратил некоторое время на то, чтобы решить, как ему поступить с кристаллами. Кое-чему его учили в монастыре, но только в теории. Никто не станет тащить в монастырь оскверненный магический кристалл только для того, чтобы послушники потренировались. Определиться с решением ему помог опыт Лирэя. Джессвел решил наложить на кристаллы проклятье.

Это оказалось не такой легкой задачей, как ожидал Джессвел. Обратившись к божественным силам с запросом на это заклинание, он почувствовал, как в его тело начинает поступать то, что было принято называть светом Сельи. По сути, это была одна из множества форм магической энергии. И она не была безвредной.

Разные существа обладали разной сопротивляемостью разным магическим силам. Существа, чье происхождение было неразрывно связано с эфиром, как правило, имели очень высокую уязвимость к свету Сельи, что давало богине большое преимущество в ее борьбе с другими божествами и демонами, имеющими притязания на подвластный ей мир. Уроженцы материального мира имели довольно высокую сопротивляемость разрушительному действию света Сельи, но что куда важнее, они могли укреплять ее посредством тренировок. Паладины и жрецы, проходя свое обучение, конечно же проходили эти тренировки, ведь без них, попытка использовать свет богини могла просто выжечь их изнутри.

Джессвел столкнулся с тем, что ему приходилось колдовать на пределе своих возможностей. Он ощущал, как сама его душа корчится от жгучей боли, проводя предельно возможное количество божественной энергии через себя. Эта боль была лишь похожа на физическую, но тело было в порядке. Пока. Если условная магическая емкость, которая была доступна паладину исчерпает свои возможности, то гореть начнет уже его тело.

Чтобы наложить проклятье на один кристалл, Джессвелу приходилось приближаться к этой опасной черте. Он шипел от боли и подлечивался, когда торопился и перебарщивал. Чем медленнее он накладывал свое заклинание, тем легче он его переносил. Но Джессвел торопился, так что обжигался и то и дело со стоном обхватывал себя руками, не вполне понимая, где именно ему больно, казалось, что везде и сразу.

Эту процедуру пришлось провести двенадцать раз. Закончив с последним кристаллом, Джессвел устало осел на пол. Легкие жгло от паров кислоты, но их все еще можно было терпеть. Очистка, к сожалению, не помогала освежить воздух. Стоило заклинанию обратить испарения в сухой порошок, опадающий на пол невесомой пылью, как освободившееся пространство вновь моментально заполнялось отравленным воздухом.

Едва оклемавшись после изматывающего колдовства, Джессвел направился в коридор. Он еле волочил ноги, испытывая на себе то, что в обиходе называлось магической усталостью. Несмотря на свое состояние, ему предстояло сразиться с чернокнижником в соседней комнате. Времени оставалось совсем немного. И если он проиграет бой, то своей смертью, позволит магу вновь использовать силу кристаллов, ведь привязать проклятье в пустой башне было больше не к кому, только к себе.

Сила кристаллов никуда не делась, он просто заблокировал возможность извлекать ее. Будь он существенно более выносливым в магическом плане, у него, может быть, даже хватило бы энергии уничтожить кристаллы. Но он бы не рискнул, слишком велика была вероятность, что результатом этого действия будет масштабный магический взрыв.

Подойдя ко входу в комнату с магом, Джессвел вновь прислушался. Тот все еще боролся за жизнь в противостоянии с волшебным грифоном. Судя по тому, что стоическое молчание разбавилось гневной руганью, маг был крайне недоволен тем, что его отсекли от основного источника магии. Но у него все еще было достаточно собственных сил, чтобы вести бой.

Подгадав удобный момент, Джессвел вошел в комнату. Вся она являла собой бассейн, наполненный густой зеленой жижей. Провалиться в него не давала крупноячеистая металлическая решетка, по которой приходилось передвигаться. Ситуация складывалась крайне опасная. Шанс оступиться был велик, при этом и медлить было нельзя. Нужно было покончить со всем как можно скорее. «Его необходимо убить. Убить. Никак иначе. И убить быстро», — думал Джессвел, набираясь решимости.

Хозяин башни парил в воздухе, используя преимущество левитации, чтобы уворачиваться от атак грифона. Он чем-то напомнил Джессвелу Вторника. Невысокий, бледный, по его виду было невозможно оценить возраст. Чернокнижник вызывал впечатление безумного гения. Встрепанный, с мешками под глазами, одетый в естарую мантию, из карманов которой торчали какие-то записи, а за ухо было заткнуто писчее перо. Похоже, Джессвел застал его в разгар работы. И маг был этим очень рассержен.

Дабы избежать недоразумения, Джессвел отстегнул свой плащ и оставил лежать у входа в комнату, в качестве подстраховки паладин призвал парящего ската, понимая, что его будут пытаться сбросить в кислоту, он видел это в полном предвкушения садистском оскале врага. Скат тайком следовал за Джессвелом сквозь толщу отравы, не высовываясь на поверхность, он был готов подхватить паладина в любой момент.

Колдун же, вздохнув с облегчением, насколько это было возможно, когда грифон исчез, приземлился на металлическую решетку. Теперь, когда у него не было доступа к ресурсам магических кристаллов, энергию нужно было экономить. Перед ним стоял латник в полном облачении, он не вызывал впечатление ловкого бойца, чернокнижник надеялся, что ему удастся просто столкнуть рыцаря в бассейн и насладиться его мучительной агонией.

Но маг ошибся. Джессвел был достаточно ловким и соображал молниеносно. В случае неизбежного падения он перескакивал на своего волшебного ската, которого темный маг заметил не сразу. Джессвел мог себе позволить пролететь на нем верхом над решеткой, под решеткой и сквозь нее, благо размеры пробелов в металлическом покрытии это позволяли. Маг и паладин охотились друг за другом на непростом боевом поле и пытались утопить друг друга. Маг пытался соорудить незамысловатую ловушку для своего противника, используя магические барьеры, но Джессвелу удавалось избегать их.

Настал момент, когда им обоим стало невыносимо тяжело дышать. Каждый вздох отзывался огнем в груди и давал все меньше кислорода. Но никто из них не собирался сдаваться, надеясь пережить своего оппонента в этой гонке, призом в которой станет глоток свежего воздуха.

Поняв, что шансов выжить становится все меньше, темный маг изменил свои приоритеты и вместо того, чтобы пытаться убить незваного гостя, начал предпринимать попытки сбежать. Но Джессвел преграждал собой узкий выход или приказывал сделать это волшебному зверю.

У мага оставалось все меньше сил, чтобы поддерживать барьеры на проходах и вентиляции. Он мог бы убрать их и использовать сэкономленную энергию для боя, но вот наконец-то он увидел, как паладин, надрывно кашляя, припал на колено, а его зверь померк и исчез. Решив, что враг наконец-то начал задыхаться, маг воодушевился и отложил свои попытки бегства. Он не понял, что Джессвел притворяется.

Когда Джессвел развалился на перекрестье решетки, маг убрал магические барьеры и использовал их для создания волшебной клетки, в которую намеревался посадить Джессвела. Паладин довольно успешно изобразил обморок. Маг поверил, он не планировал убивать его сиюминутно, сначала он хотел запереть бесчувственного рыцаря в магической клетке, проветрить помещение, а когда паладин отдышится, спустить клетку в кислоту. Он захотел снять с Джессвела шлем, чтобы посмотреть, как тот будет кричать от боли, пока его плоть плавится.

И это стало его роковой ошибкой. Стоило магу приблизиться, как Джессвел вцепился в противника мертвой хваткой. Чернокнижник еще не успел запереть клетку окончательно. Из его рта полилась ругань, но это продолжалось недолго, латные перчатки сомкнулись на его горле. Он без разбору стал поливать паладина потоками кислоты, но Джессвел не собирался отпускать врага, за которым он так долго гонялся.

В конце концов Джессвел просто придушил колдуна. Он чуть не упал в бассейн, когда магические барьеры, образующие его клетку, померкли. Не собираясь совершать ту же ошибку, что и кислотный садист, Джессвел поспешил отрубить магу голову, а затем сбросил в кислоту.

В этот раз у Джессвела не было ни сил, ни времени, ни желания предаваться рефлексии по поводу убийства. Ситуация была совсем иной, нежели с Кислотником. Каждый из противников боролся за свою жизнь, Джессвел одержал верх, и был этому несказанно рад.

Следующим своим действием он вызвал ската и подлетел на нем к вентиляции. Если он сейчас не подышит, то умрет здесь вместе с колдуном. Потратив некоторое время на то, чтобы восстановить дыхание и вылечить ожоги, Джессвел направился в комнату, где располагался кабинет мага. Беглый взгляд заприметил немало интересных вещиц, которые сошли бы за ценную добычу. Но он решил, что стоит вернуться к Рафелю и позвать его сюда, бедолага заслужил небольшую награду за потраченные нервы.

Летя обратно к напарнику, Джессвел гадал, сбежал тот или остался дожидаться его. Паладин решил, что если тот сбежал, то вернувшись в Парахраст с удовольствием подразнит его раздобытым добром в наказание за трусость. Найденную добычу, согласно кодексу, следовало передавать в церковь, но это был тот пункт кодекса, который нарушался чаще всего, по негласной договоренности все закрывали на это глаза.

Рафель остался на том же месте, где они с Джессвелом и распрощались. Это было так же неожиданно, как и ожидаемо. Рафель не верил своим глазам, Джессвел вернулся из башни живым!

— Ну что там? — в нетерпении спросил он, в глубине души он надеялся, что это оказалась не та башня и теперь они полетят домой.

Но новости, которые принес ему компаньон оказались лучше всех его ожиданий.

— Там был один маг, теперь там никого. Но нам надо подумать, как разрушить кислотный резервуар, мне может понадобиться твоя помощь. А еще там есть чем поживиться, — на последних словах Джессвел подмигнул Рафелю.

— Ты серьезно!? Хах! — не скрывая своего восхищения воскликнул Рафель. — А я уже отпел тебя в своих мыслях!

Джессвел поманил напарника за собой, и они вместе вернулись в башню. Джессвел сразу сказал ему, что в самой башне ничего нет, им нужно спуститься ниже. Здесь уже стало значительно легче дышать и ничего не затрудняло их обыск.

— А где труп? — насторожено спросил Рафель.

— Я сбросил его в кислоту, — ответил Джессвел.

Он поймал на себе взгляд полный подозрения. Джессвел прошел в комнату, где проходил бой между ним и магом. Он указал на следы крови на решетке в качестве доказательства того, что башня зачищена, и Рафелю некого здесь бояться. Рафель не вошел в комнату вслед за напарником.

— Верю-верю, — поспешил сказать он.

Джессвел почувствовал, как паладин проверяет его на предмет чар.

— Разумно, — оценил Джессвел.

Он действительно не подумал о том, как это выглядит со стороны. Рафель, видать, решил, что на самом деле это чернокнижник прикинулся Джессвелом, чтобы заманить Рафеля сюда и утопить в кислоте.

— Но не в этот раз, — поспешил Джессвел успокоить коллегу. — Это правда я.

Рафель покивал головой, соглашаясь с ним, но в комнату с кислотой не зашел. Джессвелу было интересно, боится ли неуклюжий паладин оступиться или он подозревает что-то о задумке капеллана на его счет. Но вслух он ничего не сказал, боясь брякнуть лишнего.

Джессвел не планировал убивать Рафеля. Он осознал, что просто не может позволить себе его смерть. Иначе во сне ему будут являться уже два призрака. Так что решил вступиться за нерадивого коллегу. Скверный характер не был поводом убивать человека. Возможно принимать его в ряды ордена было ошибкой, но она уже свершилась, и не Рафелю было за нее расплачиваться.

Роясь в кабинете мага, Джессвел нашел много интересного. Особое внимание привлекла к себе книга, в которой велся учет партнеров, с которыми этот чернокнижник заключил договор об использовании резервуара. Пролистнув несколько страниц назад, Джессвел нашел имена Фринроста и Солигоста, что подтвердило все его догадки. Фринрост получал кислотные способности, а расплатился за них несколькими кристаллами Сельи, здесь так и было записано.

Страницы этой книги, к слову, были выполнены из материала, который ранее Джессвелу не попадался. Какая-то тонкая шелковистая ткань белого цвета. На ней писали особыми чернилами. Джессвел чувствовал себя дикарем, разглядывая эти, казалось бы, обыкновенные вещи. Наверно так же чувствовал себя Кислотник, воруя всякую утварь и интересуясь жизнью Селиреста.

В очередной раз взгрустнув по поводу его смерти, Джессвел застопорился. Его вывел из ступора Рафель. Напарник протягивал шкатулку с драгоценными камнями.

— Ты посмотри! Никогда такого богатства не видел! — воскликнул он.

В его глазах сияла чистейшая жадность. Джессвел усмехнулся этому и вернулся к просмотру записей в книге учета, но заметил, что Рафель продолжает протягивать ему шкатулку. Он не мог поверить, что этот человек нижайших моральных принципов хочет поделиться с ним. Джессвел осторожно взял себе один камешек, опасаясь, что неправильно понял его.

— Да не скромничай! Ты, черт возьми, заслужил! — развеял его сомнения Рафель и от души сыпанул ему самоцветов в ладонь.

— Спасибо, — искренне поблагодарил Джессвел.

Он был благодарен Рафелю не столько за щедрость, сколько за то, что с ее помощью Рафель подтвердил убеждения Джессвела. Нет, этот человек определенно не заслуживал смерти!

Следующей интересной находкой стало несколько паладинских эмблем. Джессвел прочитал выгравированные на них имена и среди прочих незнакомцев нашел имя одного из своих сослуживцев. Рафель наблюдал за тем, как Джессвел сокрушенно свалился на стул и уткнулся лицом в столешницу. Ему не составило труда понять, что подкосило напарника. Джессвел обучался в Зильверисе и на одной из эмблем так же красовалось это название.

Джессвела со всех сторон окружала смерть, и он не справлялся с этим удушающим чувством тревоги и беспомощности. Только сейчас он осознал, как сильно устал. Он сутки не спал и почти не ел, исчерпал свою магическую выносливость до предела и чуть не умер в ожесточенной схватке с чернокнижником. Груз вины и скорби стал последней каплей его терпения. Парня затрясло, а из глаз потекли слезы. Рафель не ожидал такой истерики. Джессвел, конечно, старался держать себя в руках, но все равно выглядел со стороны ужасно.

— Всего год прошел с того дня, как я дал последнюю клятву, а я уже по колено в трупах… — простонал Джессвел.

Рафель не нашелся что сказать, он лишь по-дружески потрепал его по плечу. Затем он вернулся к обшариванию комнаты. Ничего особенно примечательного больше не нашлось. Они взяли с собой лишь самоцветы, эмблемы и книгу учета. Пока Джессвел пытался справиться с эмоциями, Рафель ломал голову над тем, как им уничтожить резервуар. И следовало поторопиться с размышлениями. Эта башня была относительно часто посещаемым местом, по крайней мере, если судить по записям в учетной книге, а значит в любой момент сюда могли заявиться темные маги. И будут ли это растяпы вроде Кислотника или ребята помогущественнее хозяина башни, никто не мог сказать наверняка.

— Значит, слушай, — начал излагать Рафель план, который пришел к нему в голову. — Мы вызовем волшебных скатов, сложим на них оскверненные кристаллы, подгоним к бассейнам с кислотой, отойдем от башни на приличное расстояние, развеем зверей, а кристаллы упадут в кислоту!

— И что произойдет, когда кристаллы упадут в кислоту? — спросил Джессвел.

— Ну… я надеюсь, что они взорвутся, — неуверенно ответил Рафель.

— Ладно, давай попробуем. Если не получится, мы всегда можем поручить грифонам вытащить кристаллы обратно и доставить их в Парахраст, а там уже жрецы разберутся, что с ними делать. Резервуар, конечно, не уничтожим, но хотя бы оставим без магической подпитки.

На том и порешили. План приводили в исполнение до глубокой ночи. Самым длительным его этапом было отойти на почтительное расстояние собственным ходом. Учитывая, что предполагался взрыв дюжины магических кристаллов, лучше было хорошенько подстраховаться.

Рафель интуитивно предположил, что кислота, повредив кристаллы должна была спровоцировать детонацию. И он не ошибся. Что это был за взрыв! Земля вокруг башни вздыбилась и комьями подлетела в воздух. Булыжники, которые казались неподъемными, вспорхнули в воздух, словно жалкие песчинки. Даже на таком большом расстоянии паладины не смогли устоять на ногах от мощнейшего подземного толчка. В завершении шоу неподалеку от башни рванул целый фонтан кислоты, оросивший округу едкой зеленой жижей, благо она до напарников не долетела. Сама башня накренилась, но осталась стоять вертикально, впиваясь в землю, словно жало.

— Вот это мы пошалили! — с восторгом воскликнул Рафель, поднимаясь на ноги.

— Да уж… теперь нужно вернуться в Парахраст, — отозвался Джессвел.

В этот раз выбор пал на лошадей. Широкий обзор не требовался, спешка была излишней, а вот скрытность имела куда больший приоритет. Масштабный взрыв мог привлечь нежелательных любопытствующих, паладинам не следовало попадаться им на глаза.

Они отъехали недалеко от башни и сделали привал. Двигаться дальше без подсветки было невозможно, а подсветку они себе позволить больше не могли. Джессвел был на пределе. Чудовищная усталость и недавний нервный срыв опустошили его. Он просто упал на камни и уснул.

К счастью, ночь прошла спокойно. Как и весь их путь до Парахраста. Джессвел всю дорогу вял, он почти не разговаривал, лениво пожевывал сухпаек и, когда настала его очередь караулить, позорно заснул на посту. Благо, они уже были очень близко к Селиресту, и вероятность нарваться на врага была минимальной, но он все равно выслушал от Рафеля гневную отповедь, пришлось извиняться.

Они оба страшно устали за время дороги. Хотелось поскорее оказаться в комфортной кровати, глотнуть чего-нибудь покрепче, съесть что-нибудь повкуснее да поделиться пережитым с приятелями. В Парахрасте их встретили, как героев. По их вымученному виду всем стало понятно, что ребята натерпелись. А результаты их вылазки, о которых Рафель немедленно оповестил кого только мог, ввели всех в неистовый восторг.

Капеллан не стал принимать их отчет сегодня, решив дать ребятам выболтать все хвастовство и хорошенько отдохнуть. Рафеля просто прорвало, он до самого рассвета, позабыв про усталость, заседал в трактире, рассказывая всем о своем невероятном приключении. Это было, пожалуй, самое яркое событие в его заурядной жизни, так что удивляться было нечему.

Джессвел же по своему обыкновению направился к знакомой лавочнице. Он с удивлением обнаружил, что лавка закрыта, а девушка пакует вещи.

— Ты уезжаешь? — удивился он.

— Все уже знают, что скоро сюда придет война, — пояснила она.

Джессвел понимающе кивнул. Отъезжать она собиралась только завтра, так что ночью они еще могли себе позволить провести время в компании друг друга. Девушка позаботилась о паладине, он со всей искренностью сказал ей, что ему будет не хватать ее. Но он не просил любовницу остаться с ним. Если бы ей даже пришло это в голову, он скорее взялся бы ее отговаривать.

На следующий день капеллан позвал к себе Джессвела, чтобы тот без лишних преувеличений рассказал ему обо всем, что произошло. Джессвел передал капеллану учетную книгу и эмблемы павших паладинов, подробно доложил о том, что задание успешно выполнено в полном объеме. А также он замолвил словечко за Рафеля и попросил капеллана быть снисходительнее к этому оболтусу. Получив в ответ горячую похвалу, Джессвел покинул его кабинет.

После доклада он отправился провожать любовницу из города. Она еще не решила точно, куда отправится, но из Парахраста определенно нужно было выбираться. Она вместе со многими другими беженцами стояла в небольшой очереди к воротам. Всех, кто входил в город или покидал его, досконально проверяли, в первую очередь, опасаясь диверсий.

— Эх, свою лавку я теперь никому не смогу продать, — сокрушалась девушка. — Какие убытки!

Это была действительно существенная потеря. Бытовая лавка была всем, что у нее есть. Она корила себя за то, что пошла на риск и поселилась именно в Парахрасте. Она позарилась на дешевизну проживания.

Джессвел осторожно, стараясь не привлекать внимания, протянул девушке замшевый мешочек, в который завернул самоцветы, раздобытые в башне.

— Держи, — шепнул он ей, давая понять, что это действительно для нее, ей не показалось.

Лавочница развернула мешочек и опешила.

— Ах! Это мне!? — прошептала она, едва удерживаясь, чтобы не закричать.

— Тсс… — шикнул на нее паладин.

— Джесси, я не могу это взять! Это же целое… — она не договорила, Джессвел закрыл ей рот рукой.

— Тебе нужнее, — сказал он и, убедившись, что та справилась с эмоциями, отпустил.

Девушка подняла на него влюбленный взгляд.

— Святая Селья, Джесси, встреча с тобой — лучшее, что случалось со мной в этой жизни! — выпалила она.

Джессвел смущенно засмеялся. Он поспешил утрамбовать самоцветы поплотнее в мешочек и засунуть его в сумку девушки.

— Не прокляты? — насмешливо спросила она.

— Нет, я проверял, — ответил Джессвел в тон ей.

Они больше не говорили, пока не дошли до самых ворот. Там они сказали друг другу последние слова прощания, лавочницу небрежно досмотрели и выпустили из города.

— Джесси! А ты чего пришел? Ты свалить хочешь, что ли? — спросил паладина один из стражников.

— Я попрощаться пришел, — пояснил тот несообразительному вояке.

— А! Понял. Ты смотри мне! Сегодня утром поступил приказ боевые единицы из города не выпускать, — сообщил он, чем порядком удивил Джессвела.

Решив, что он подумает над этим позже, Джессвел лишь еще раз заверил стражу, что никуда сваливать не собирается. Он постоял несколько минут, глядя вслед уходящей подруге и наслаждаясь этим светлым прощанием. Потом он решил не занимать больше место, здесь и так было не протолкнуться.

В городе его выловил Рафель. Тот отныне считал, что они с Джессвелом друзья не разлей вода. Джессвел не стал переубеждать его. Они засели в трактире до глубокого вечера, там они обсуждали последние события, предстоящую войну, Рафель размышлял о том, на что потратит деньги, вырученные с продажи самоцветов.

Ничего грандиозного в его планах не было. Рафель планировал все прогулять в разных местах. Особенно его интересовала столица, где он никогда не был. Он пытался зазывать Джессвела с собой, но тот наотрез отказывался, осыпая Сели-Ашт пренеприятнейшими эпитетами. Рафель не верил, что столица настолько плоха, что его новоявленный приятель сбежал оттуда в Парахраст, и собирался проверить это собственнолично.

Джессвел признался, что отдал свои сокровища любовнице, сбежавшей из города. Рафель в очередной раз подивился своему странному приятелю. Отец Джессвела был мастером ювелиром, драгоценные камни и металлы были для парня настолько обыденной вещью, он даже играл с ними, будучи ребенком. Его глаза не загорались при виде сокровищ. Он ценил другие вещи.

В разговоре о ценностях Рафель снова отпустил парочку шуток о любовнице Джессвела.

— А чего не уехал вместе с ней? — спросил он, когда его юмористический запас иссяк.

— А ты еще не знаешь? — удивился Джессвел. — С этого дня боевые единицы запрещено выпускать из города.

Ему было больно видеть, как лицо его приятеля омертвело, когда он услышал эту новость. Он так смело рассуждал о планах на будущее, планировал поездку в столицу, рекомендовал другу плюнуть на все и свалить отсюда вместе со своей избранницей. И тут, как гром среди ясного неба, поступили такие страшные известия и перечеркнули планы.

Джессвелу было досадно, что донести до Рафеля эту информацию выпало именно ему. Казалось, что об указе уже все в городе знают, это он один, как дурак, случайно узнал все от стражника. Но он ошибся. В трактире повисла тишина. Многие начали оборачиваться на Джессвела. Паладин пояснил, что получил эти сведения от стражи на воротах. Кое-кто поспешил выйти из заведения в поисках более достоверного источника информации.

— Боевые единицы… термин-то какой отвратный, — угрюмо протянул Рафель, наливая себе полную кружку выпивки. — Ну и что нам теперь делать?

— Сражаться, — просто ответил Джессвел.

— Ты рехнулся что ли? А чего я… ты с самого начала был отбитым! Ты вообще представляешь себе, что такое война с темными магами?

Джессвел был вынужден признать, что не знает. Конечно, монастыри предоставляли кое-какие исторические сведения о войнах прошлого, но это были сухие исторические справки, а наставники обращали внимание послушников в первую очередь на тактические детали. Последняя война между Селирестом и магами Тундры была лет двести назад. Даже Крэйвел ее не застал. С тех пор маги позволяли себе лишь рейды, пусть и довольно массивные. Но речи не шло о полномасштабной войне. Сведения же полученные от Кислотника, говорили о том, что темные маги планируют отбить себе часть территорий королевства, и для этих целей организовали довольно устойчивый альянс.

— Джесси, нам надо выбираться отсюда, — тихонько проговорил Рафель. Наклонившись к приятелю.

Джессвел не счел нужным объяснять, насколько попытки Рафеля уговорить его безнадежны, один лишь взгляд молодого паладина был красноречивее любых слов. Рафель только махнул рукой и с досадой проворчал что-то нецензурное.

— Помоги тогда выбраться хотя бы мне, — попросил он.

— И что потом? Все знают, что ты сейчас в Парахрасте. Если на первом же построении тебя не будет. Тебя запишут в дезертиры. Для паладина дезертирство — это казнь. Ты знаешь это не хуже меня.

В глазах Рафеля начала проступать паника. Он проклинал все и вся за то, что оказался именно в этом месте именно в это время. Война виделась ему неминуемой мучительной смертью. Джессвел был настроен куда более оптимистично, хотя он тоже осознавал риски. Он больше переживал за родных и за друзей, нежели за себя.

— Знаешь что? Я, пожалуй, пойду в храм, отправлю весточку семье и друзьям. Я еще хотел успеть на отпевание сегодня, — сказал Джессвел вставая из-за стола и оставляя Рафеля наедине с его трусостью.

Отпевали паладинов, чьи эмблемы он принес из кислотной башни. Он хотел проститься с павшим сослуживцем. Он уже бывал на поминальных службах прежде. В детстве, когда завершали свой жизненный путь его бабушки и дедушки. Что по материнской линии, что по отцовской у него больше не осталось родственников. Только родители, он, да маленькая сестра. Джессвел вдруг ощутил, что ему страшно за них. Война могла коснуться и Акрефа.

Джессвел надеялся, что ему удастся связаться с кем-то из своих прежних спутников. Может быть, у них есть какая-то обнадеживающая информация по поводу ситуации на западной границе Селиреста. Акреф был ближе всего к этой границе. Если темным магам приспичит нанести свой разрушительный визит на западе, его семья может не пережить вторжения. От этой мысли кровь холодела в жилах. Ему казалось, что в последнее время он и так смотрит в лицо смерти слишком часто и не был готов к новым потерям.

В следующий раз, когда ему доводилось участвовать в отпевании, прощались с Миностой. Джессвел был не особо привязан к ней, но он отчетливо ощущал боль своей подруги. Хьола даже плакала в тот день, а Джессвел на пару с Лирэем утешали ее.

В скромном храме сегодня было траурное убранство. Джессвел занял место на скамье и присоединился к прощанию. Жрецы красиво пели, восхваляя отважные души усопших. О каждом было сказано несколько слов. После формальных фраз о том, каким замечательным человеком был погибший, обычно зачитывался список его достижений. К сожалению, о сослуживце Джессвела было нечего сказать. Он сразу после своего первого задания, которое едва ли можно было назвать настоящим, сунулся в Парахраст, и погиб здесь, ничего не успев в этой жизни. Не оказалось рядом с ним древних наставников, которые уберегли бы его от скоропостижной смерти.

Джессвел задался вопросом, почему же ему так повезло, и почувствовал укол вины. Ему казалось, он не заслуживает той удачи, которая сопутствовала ему все это время. На глаза снова навернулись слезы. Он попытался совладать с собой, но внимательная жрица подсела рядом и посоветовала ему поддаться слабости, в конце концов, для этого и нужна была поминальная служба.

Капеллан, тоже присутствующий на отпевании, напряженно наблюдал за Джессвелом, захлебывающимся слезами. Ему было тревожно за молодого паладина. Он планировал выпить с ним в ближайшие дни, если представится такая возможность. Очевидно, парень нуждался в поддержке. Впереди война, капеллану нужно было следить за тем, чтобы рыцари ордена были в боеспособном состоянии. А с той братией тунеядцев, которая свалилась на его голову, это было довольно трудно реализовать.

Приказ не выпускать из города бойцов свалился на трусов, как снег на голову. Но запереть их в городе было недостаточно, нужно было добиться того, чтобы они выполняли свою паладинскую работу. Вдохновляли, воодушевляли, поднимали моральный дух войска, а не выли от паники, в полной уверенности, что темные маги сотрут их всех в порошок.

На следующий день Парахраст закрыли окончательно. Въезд и выезд из города был возможен только по специальному разрешению. Нескольким дезертирам все же удалось выкарабкаться ночью, среди них не оказалось Рафеля, по поводу чего тот не перестал убиваться, сетуя на приятелей, которые не взяли его с собой. Но Рафелю довольно быстро заткнули рот инквизиторы, намекнув, что любые упоминания дезертиров не приветствуются.

Инквизиция изматывала всех горожан. И солдат, и жрецов, и паладинов, и особо смелых обывателей, рискнувших остаться, но больше всех, как обычно, доставалось магам. Было забавно наблюдать за тем, как инквизиция разрывается между двумя крайностями. Им хотелось как следует приструнить магов, практически посадить их на цепь, чтобы те не переметнулись на сторону врага. Но в то же время они предпринимали попытки подлизываться к ним, понимая, что уже и так порядочно потрепали им нервы. К счастью, все, кого инквизиция могла бы свести с ума своим параноидальным поиском предателей, уже давно покинули Парахраст. Остались лишь те люди, на которых определенно можно было положиться. Каждый из них был безумен по-своему, но им было простительно, лишь бы они помогли Парахрасту выстоять.

К Джессвелу тоже периодически цеплялись, но быстро понимали, что ему невозможно предъявить никаких претензий. Он по возможности помогал капеллану в организации обороны. Пытался он и воодушевить коллег. Но капеллан, впав в безнадегу по поводу их трусости, просто-напросто запер их в храме. Они не сидели в тюрьме, а находились под домашним арестом в выделенных им комнатах, чтобы не вносили панику и сумятицу в армию.

Лорд города, оценив такой маневр, повторил то же и с другими паникерами. По улицам Парахраста теперь ходили лишь те, кто был преисполнен лютой ненависти к темным магам и готов был сражаться с ними насмерть, а также альтруисты вроде Джессвела и те, кто просто хотел воевать.

Последние были преимущественно магами. Джессвел ничего не знал о том, каким образом Селирест взращивал своих боевых магов. Судя по тому, что он видел, это был не менее болезненный процесс, чем подготовка паладинов. Кровожадные и коварные, они ждали битвы с нетерпением. Они желали померяться силами с магами Тундры, доказать свое превосходство, самоутвердиться и обвешаться с ног до головы почетными регалиями. Казалось, они даже не рассматривали вариант собственной гибели.

Еще через пару дней в город стали стягиваться силы со всего Селиреста. Стало известно, что основной удар темных магов придется именно на Парахраст. Первая партия подкрепления представляла собой полсотни паладинов. Их прибытие совпало с кислотным дождем, так что их поспешили завести в форт и расквартировать. Кислотные дожди стали частенько проходить в Парахрасте. Это связывали с разрушением кислотного резервуара неподалеку. Ядовитые испарения поднимались в небо и опадали в окрестностях жгучим дождем.

У многих вызывала существенную тревогу вероятность таких проблемных осадков прямо во время битвы. Паладины могли себе позволить вылечить поверхностные ожоги совсем без труда. Но этого же нельзя было сказать об обычных солдатах. Основная масса армейского подкрепления была вынуждена затормозить свое продвижение именно потому, что не могла пройти по территории, покрываемой кислотным дождем, о чем сообщили паладины, проезжавшие мимо их лагеря.

И это была лишь малая часть тех проблем, с которыми стали сталкиваться силы обороны. Капеллан, генерал и лорд города сбились с ног, утопая в непредвиденных проблемах, которые требовали срочного решения, будь то борьба с дезертирством, защита от кислоты или нехватка выгребных ям. Парахраст был рассчитан на пребывание в нем внушительного количество военного контингента. На поверхности город казался почти вымершим, но жизнь кипела под землей, где располагались казармы, запасы, убежища и пути отступления.

Парахраст все готовился, готовился и готовился. Все были на нервах. Лето подходило к концу, а вторжения все никак не происходило. Можно было бы подумать, что произошла ошибка, и коварные чернокнижники просто дезинформировали Селирест смеха ради. Но нет, разведка со всех краев Селиреста подтверждала наличие в Тундре активности, сигнализирующей о планируемом вторжении.

Джессвел так и не получил ни единой весточки из Арефа, и это сводило его с ума. Он не мог понять, почему родня не откликается на его послания, неужели за несколько месяцев они ни разу не зашли в храм справиться о сыне? А что касалось его недавних соратников? Он мог понять, почему Крэйвела с ними нет. Но где Лирэй и Фелисия? Они обязаны были принимать участие в обороне, и Хьола тоже! Но никого из них не было в Парахрасте. Джессвел чувствовал себя преданным. Если бы они были на каких-то других оборонительных точках, то он бы смог узнать об этом. Но попытки найти кого-то из друзей не увенчались успехом. Куда бы он ни обращался с вопросом о том, не прибывал ли к ним кто-то из перечисленных, все отзывались уверенным «нет».

Капеллан старался помогать ему справляться с нервозностью, как мог. За время пребывания в Парахрасте Джессвел заработал себе отличную репутацию, и капеллан не без оснований считал его одним из своих лучших паладинов. Но даже столь дружественные отношения с капелланом не помогли Джессвелу получить какие-либо ценные сведения о происходящем на западе Селиреста.

Единственная информация, которой располагали в Парахрасте, это отсутствие какой-либо информации. Акреф сообщал, что у них нет достоверных сведений о надвигающемся вторжении, но и опровержений этого события тоже не имеется. Западный фронт погрузился в полную неопределенность.

В начале осени ударили заморозки. Все чихвостили ненавистных темных магов, которые, по всей видимости, решили атаковать Селирест в холодное время года. Никто не был рад этому. А если на город налетит буря, то это может обернуться для обороны настоящей катастрофой.

Надежды на то, что разведка ошиблась, не оправдались. В один из дней на башню приземлился грифон с вымотанным паладином на спине, одним из тех, кто патрулировал Тундру на существенном отдалении от Парахраста, чтобы загодя заметить приближение врага.

Паладина встречал Джессвел и радостно поздравил его с благополучным возвращением. Тот узнал в парне правую руку капеллана и передал ему неаккуратные записи.

— Капеллану. Очень важно, — кратко сказал паладин.

Джессвел кивнул и немедленно отправился с донесением, не смея задерживать уставшего разведчика дольше нужного.

Капеллан почти все время проводил в зале, выделенном под нужды военного совета. В него был включен собственно капеллан, генерал, Лорд Парахраста, архимаг, представитель инквизиции, кое-кто из высокопоставленных членов ордена паладинов, в основном древние его представители. А также на этом совете присутствовал сам кронпринц Селиреста.

Он прибыл совсем недавно по собственной инициативе. Джессвелу еще не довелось с ним пересечься. Когда он вошел в зал, чтобы передать капеллану разведданные, то сразу заприметил представителя королевской династии. Его можно было отличить по характерному венцу, который был символом его статуса. Это был молодой темнокожий мужчина с очень решительной манерой поведения. Сейчас он выслушивал от собравшихся всю информацию, которую они считали важным ему сообщить.

Джессвел никогда раньше не видел никого из королевской семьи, так что ему было трудно побороть любопытство и он, откровенно говоря, пялился на наследника престола. Но все были слишком заняты обсуждением положения дел, и никто не заметил, что у одного из паладинов хромает воспитание.

Среди представителей ордена паладинов, включенных в военный совет, присутствовали некоторые настоятели монастырей, включая Орниха из Нершера. Они с Джессвелом уже успели познакомиться. Древний наставник порядком помог капеллану в его попытках удержать Джессвела в рамках здравого рассудка. Они поговорили о старых спутниках Джессвела, о Крэйвеле, и о Солигосте, обменялись новостями. Обсудили предыдущую войну Селиреста с Тундрой, которая пришлась как раз на юные годы Орниха. Увы, но никаких свежих сведений о своих потерянных соратниках Джессвел не получил, но все равно был крайне воодушевлен такой примечательной встречей. Орних был тем, кто обучал его кумиров детства, самого его присутствия было достаточно, чтобы Джессвел вновь воссиял, как волшебный огонек.

На совете отсутствовал настоятель Афелеша. Вроде бы, его вместе со всеми афелешцами отправили защищать западный фронт, чтобы под удар не попал Акреф, хотя достоверных данных о присутствии там угрозы не поступало. Также не удалось выяснить, кто отдал распоряжение отправить всех афелешцев в другую часть королевства. Это вызвало немало гнева среди представителей совета, шли разговоры о том, чтобы обвинить афелешцев в массовом дезертирстве.

Удивил восточный фронт. Из-за горного хребта на востоке поступила информация, что там удалось урегулировать конфликт с магами, готовившими там вторжение. Каким образом между сторонами было достигнуто примирение, не разглашалось. Все, кому довелось узнать об этом, включая Джессвела, получили строгий наказ молчать. Видимо, методы достижения мира были за гранью церковной доктрины.

От Джессвела в Парахрасте не скрывали вообще ничего. Он был надежен, предельно верен и умел держать язык за зубами. Когда он принес капеллану записи разведчика, то позволил себе остаться в зале совета, никто не собирался его выгонять.

Капеллан просмотрел записи, криво написанные прямо в полете, и переменился в лице.

— Идут, — сказал он.

Сказал совсем негромко, но в зале моментально повисла тишина, все взоры обратились к капеллану. Тот зачитал содержимое письма. Разведчики насчитали по меньшей мере полсотни вражеских магов, в числе которых были боевые маги, некроманты и чернокнижники. Они вели объединенную армию, исчисляющуюся тысячами поднятых мертвецов, рабов, химер и даже демонов. Разведчик счел необходимым в конце письма обнадежить читателя тем, что несмотря на внушительную численность, армия имеет весьма посредственные боевые качества, являя собой смесь безмозглого мяса и магов-недоучек, которых на эту войну подтолкнуло отчаянье.

Лица слушателей были мрачны, в комнате царила гнетущая тишина. Известия подкосили всех. Многотысячная армия и полсотни магов во главе. Самые смелые решения по поводу ведения этой войны сразу же отправились на дальнюю полку. Если раньше совет старался сконцентрировать внимание на сохранении жизней своих бойцов, то теперь они столкнулись с осознанием, что их первостепенной задачей становится ни в коем случае не пропустить эту армаду вглубь Селиреста, даже если каждый защитник Парахраста до последнего будет вынужден отдать за это свою жизнь.

А защитников было не так уж много. Вдвое меньшее количество магов, нежели у врага, около двух тысяч солдат и всего двести паладинов. Всего двести.

О том, что орден паладинов буквально вымирает трубили отовсюду из года в год, но только перед лицом войны стал предельно ясен масштаб трагедии. Многие роды́ клятвы после Ронхельской Трагедии разорвали свою клятву с Сельей, и обратно в строй они не вернулись, даже когда орден восстановил свою репутацию. Восстановленная репутация привлекла в орден массу людей, которые не относились к каким-либо благородным семействам, это были обычные простолюдины. И сколько бы борцы за классовое равенство, к которому всегда стремился Селирест, ни трубили о том, что аристократы и простолюдины одинаковы во всем, практика показывала, что выживаемость среднестатистического паладина-добровольца из семьи простых обывателей, не превышала двух лет. Почти все добровольцы последних лет уже были мертвы.

Роды́ клятвы с самого рождения клятвенного ребенка знали, что тому предстоит стать паладином. И дабы не опорочить род посредственным вложением в общее дело, кандидата готовили с самых ранних лет, детей готовили к их участи, едва они становились на ноги. Уже на первой клятве при вступлении в ряды послушников, каждый из таких бойцов мог похвастаться блестящей подготовкой. Чего нельзя было сказать о добровольцах из числа простолюдинов, которым могло внезапно в голову прийти уйти в монастырь. Огромное количество этих недоучек гибли в первые годы после последней клятвы. Те, кто пережил свои первые столкновения со злом, которое им следовало выслеживать и искоренять, зачастую стремились спрятаться и найти какой-нибудь тихий уголок где-то подальше от ордена, в страхе, что с них спросят за безделие. В уставе ордена даже не было пункта, который подразумевал кару за то, что паладин не следовал избранному им пути. С такой проблемой орден столкнулся впервые.

Пять лет бесплатно иметь крышу над головой, питаться и одеваться, получать образование взамен на следование распорядку монастыря некоторым нагрузкам и испытаниям, которые закончатся через пять лет, а по истечению этого срока купаться в почете и получать жалование от церкви — таким видели ушлые обыватели перспективу пойти в монастырь ордена. При том у ордена не было никакой возможности отследить, занят паладин делом или просто болтается в каких-нибудь придорожных кабаках.

Подразумевалось, что паладин будет следовать заветам, которые оставили ему потомки. Идеалистические представления о людях, какими страдали многие древние паладины, которые еще помнили старые времена, расшиблись о практичные и даже приспособленческие представления о жизни людей, которые не планировали ничего, не то что на поколения вперед, а даже на один год. Эти люди не понимали и не хотели понимать, какой груз ответственности лежит на их плечах, им было плевать. Они искали себе лучшее место под солнцем. Они не задумывались о том, что они губят репутацию ордена, не задумывали и о том, что вообще-то могли бы принести Селиресту хоть какую-то пользу, не обязательно нужно было выискивать самых страшных врагов королевства и биться с ними насмерть, было много других задач, с которыми паладинам регулярно приходилось сталкиваться. Но жалования церкви оказывалось достаточно, чтобы отказаться от любых полезных занятий.

Были, конечно, добровольцы, такие как Джессвел, искренние, принципиальные, горящие идеей. Смертность среди них все еще была высока из-за недостаточной подготовки, а также из-за некоторой наивности, которую в клятвенных детях искореняли с младых ногтей. Но они хотя бы не дезертировали, не прятались по периферии королевства, не игнорировали призыв явиться на фронт. Но таких было катастрофически мало.

— Двести, — констатировал глава ордена, сокрушенно склонившись над бумагами с подсчетами. — На фронт явилось всего двести паладинов. Из тысячи числящихся на службе.

И это он еще умолчал, что половина от этой цифры хоть и числилась в списках ордена, но с пометкой пропавших без вести. Около сотни человек должен был предоставить Афелеш, но они отсутствовали. Часть из оставшихся, вероятно, просто не успели добраться, но большая их часть, очевидно, дезертировала. Орден разваливался на куски. И скоро это станет ясно не только членам военного совета.

Справившись с первым шоком и похоронив надежды на наилучший исход противостояния, совет принялся обсуждать, каким образом им отбить столь массивную атаку. Среди присутствующих только Орних и глава ордена паладинов застали предыдущую масштабную войну. Они донесли до собравшихся специфику боев с магами Тундры.

Тундра была скупа на ресурсы, а это значило, что затяжной войны ожидать не стоит. Вражеская армада предпримет попытку нанести один единственный удар, который сокрушит противника, а уже после этого, используя местные припасы, маги будут окапываться на захваченных землях.

Если до этого дойдет, то отбивать потерянные территории придется максимально быстро, потому что если чернокнижники успеют понастроить своих чудовищных башен и подземелий, которые они возводили очень быстро, то шансы вернуть себе утраченное, устремятся к нулю с головокружительной скоростью.

Наивысшим приоритетом в ходе сражения было истребление вражеских магов. Убийство даже одного некроманта может немедленно сократить численность армии нежити в разы. Убийство каждого чернокнижника выводило из боя и всех демонов, которых он вел за собой. Но маги были целями магов. Это будет ужасающая в своей жестокости и коварстве борьба, в которую всем прочим участникам баталии соваться не следовало.

Солдатам и паладинам следовало сдерживать неисчислимые потоки нежити, рабов и демонов, которые наводнят местность и будут осаждать Парахраст. Штурмовать эта армия не умела, ее к этому не готовили. Ее цель заключалась лишь в том, чтобы контролировать землю, отвлекать на себя всех, кого только было возможно, ну и, конечно, деморализовать врага.

Это будет один затяжной бой, который продолжится либо до те пор, пока форт не будет взят вторженцами, либо пока большая часть темных магов не падет в битве. Даже если некоторое количество из них выживет, они не станут рисковать своей жизнью, увидев, что проигрывают.

Но до тех пор, пока большая часть вражеских магов жива, бойцам у стен города придется несладко. А защищать стены было необходимо. Природа чудовищной армии, надвигавшейся на Парахраст, была такова, что она могла буквально засыпать весь город с горкой, выстроив из собственных трупов пологие подъемы на стены.

Паладины были готовы к затяжным боям с нежитью и демонами, но их было катастрофически мало. А вот обыкновенные солдаты, которые не застали ни единой войны в своей жизни, едва ли смогут продержаться долго.

В момент обсуждения этого вопроса, в разговор вклинился кронпринц. Он предложил разбить армию защитников на два отряда, которые двумя широкими шеренгами будет выстроен перед Парахрастом. По сигналу одна шеренга будет сменять другую, давая воинам по очереди отдохнуть. Принц сравнил это с вальсом. Очевидно, опыт у него имелся только бальный, не умудренный войнами наследник пытался применить те знания, которые имел. К его предложению отнеслись скептически, но за неимением никаких других интересных предложений, решили попробовать.

Так же было внесено предложение снарядить бойцов легким оружием, чтобы те меньше уставали. Сначала думали выстроить солдат таким образом, чтобы в первых рядах стояли бойцы с тяжелым оружием и выкашивали первые волны вражеской армии. Но потом от этой идеи отказались, так как выносливость армии была в наивысшем приоритете. Все должно было работать на то, чтобы выиграть как можно больше времени для боевых магов, чтобы те успели сделать свою работу, прежде чем Парахраст падет.

Джессвел наблюдал за Орнихом, старику не нравилось ни одно из предложений, он просто угрюмо смотрел на карту и, похоже, не питал никаких надежд по поводу участи Парахраста. Джессвел так же безошибочно уловил в его понуром взгляде ту же усталость, что он видел в глазах своих древних соратников. Орних был предельно близок к той черте, за которую уже шагнули Крэйвел, Солигост и Миноста. К его чести, он продержался значительно дольше своих учеников, несмотря на пожизненную старость, на которую обрекло его заклятье Сельи.

Задача паладинов несколько отличалась от той, что поставили перед солдатами. Им предстояло выполнять роль грифоньего десанта, который будет нарезать вражескую армаду, порционно пропуская к станам города, где ее уже будут встречать солдаты. Паладины будут спускаться в гущу вражеских полчищ, чтобы затормозить их продвижение не небольшой промежуток времени, а затем снова взлетать, пропуская новую волну к Парахрасту, снова спускаться и так покуда достанет сил. К своему ужасающему прискорбию, совет был вынужден признать, что в ходе этого сражения паладины понесут критические потери, которые поставят под вопрос само существование ордена.

По завершении последнего совещания кронпринца попросили немедленно покинуть Парахраст. Все остальные, включая самых высокопоставленных представителей совета, остались. Даже инквизиторы, которые не ожидали такого подвоха. Все должны были принимать активное участие в предстоящей битве.

Удержать защитников форта от паники позволяло только полное молчание о реальном положении дел. Всех трусов позапирали по комнатам и тюремным камерам. Каждый раз, когда Джессвел навещал Рафеля в его домашнем заключении, тот молил его найти способ сбежать из города, но Джессвел был непреклонен. Он пытался убедить приятеля, что с таким настроем у него куда больше шансов пасть в бою, нежели, если он наберется уверенности и отваги.

Паладины много времени тратили на поддержание морального духа в форте, и это даже работало. Все те, кто не был склонен к паникерству, успешно заразились отчаянной самоотверженностью и уже с нетерпением ждали своего заклятого врага.

Их уверенность порядком поиссякла в тот момент, когда они впервые увидели вражескую армию на горизонте. Бесчисленный рой живых и мертвых с вкраплениями огромных туш химер и демонов. Над этой чудовищной сворой возвышались темные маги верхом на своих летучих змеях. Даже паладины, несмотря на свою показную уверенность, порядком струхнули.

Джессвел мысленно прощался с жизнью. Он, как и прочие его коллеги, находился в первых рядах этого ужасающего шоу. Тонкая линия из паладинов парила в воздухе на грифонах и им было лучше всех видно, насколько враг превосходит их скромные силы сопротивления. Трусящих паладинов насильно удерживали на местах соратники. Чтобы не дать солдатам разбежаться восвояси, инквизиция выстроилась позади города в заградительные отряды, в очередной раз принимая в свой адрес бесчисленные проклятья и обвинения.

Пожалуй, только маги сейчас были на подъеме. С одной стороны, им было несколько легче переносить тяготы этой войны, ведь они не сражались на земле, им не придется бороться за свою жизнь в отвратительной свалке из трупов. Но в то же время, зная, какими чудовищными способами убивали друг друга маги, им тоже нельзя было позавидовать.

По правую руку от Джессвела находился незнакомый паладин постарше, а по левую — паладинша из Тассвана, не сослуживица Хьолы, она была из предыдущего выпуска. Тем ни менее, Джессвел испытывал желание защищать ее, словно видя в ней потерянную подругу. Но было нельзя. У него была своя работа, и очень тяжелая.

Армия врага появилась в поле зрения в полдень, погода была благоприятная. Маги и жрецы начали сражение задолго до того, как силы вторжения и силы обороны столкнулись друг с другом. Они перебрасывались магическими снарядами, пробуя друг друга на зуб и оценивая, кто из магов кем является.

Приблизившись к паладинам, темные маги попытались их атаковать, но рыцари ордена избегали боя, игнорируя атаки и не давая сдачи. Поняв, что паладины намерены сосредоточиться на наземной армии, чернокнижники оставили их в покое и, сравнявшись с облаками, пролетели мимо, сближаясь с боевыми магами Парахраста.

Джессвел пронаблюдал за тем, как армия нечисти прошла под их парящим строем по направлению к двум параллельным шеренгам солдат. Те встретили бой и даже неплохо держались несмотря на обуявший их ужас и отчаянье. Затем послышался телепатический свисток, который давал паладинам команду спускаться. Грифоны пикировали на землю, и шеренга паладинов отсекла кусок вражеской армии от ее основной части.

Джессвел моментально захлебнулся в агрессивных атаках многочисленных противников. Он спрятался за своего грифона, чтобы не умереть на месте, будучи пронзенным дюжиной мечей и копий. Кое-как подгадав момент, чтобы удачно вступить в бой он успел неловко поколотить несколько скелетов, прежде чем свисток вновь заставил его подняться в воздух.

С нежитью было трудно сражаться из-за того, что у нее не было каких-то конкретных слабых точек, в которые можно разок ударить и убить. Приходилось каждого скелета и каждого зомби доводить до состояния, когда он физически неспособен сражаться. Отрубать все конечности, забивать до состояния фарша, рубить на части. Но перед паладинами и не стояло задачи уничтожать каждого отдельного мертвеца, они должны были задерживать бесконечный поток врагов, чтобы воины позади имели хоть какие-то пробелы в бесконечной мясорубке.

Очередной свисток оповестил о том, что пора спускаться. В этот раз Джессвел действовал чуть осмысленнее, тщательнее выбирая место приземления и заранее планируя свои следующие действия. Кого ударить, от кого увернуться, на кого натравить грифона.

Свисток — воздух! Свисток — земля! По началу было трудновато влиться в этот ритм, но спустя три-четыре таких маневра паладины добились нужной синхронности и отсекали от армии слой за слоем, подобно ножу. Апатичное воинство из нежити, химер, демонов и рабов было податливо, как пудинг.

Темные маги не предпринимали попыток сломать этот ритм, казалось, им совершенно все равно, что происходит там внизу. Их главные битвы происходили в воздухе, где им противостояли маги и жрецы, наземная армия оттягивала на себя воинов и паладинов, о ее сохранности никто не думал.

В ходе сражения Джессвелу приходилось бороться с желанием вмешаться в дела соратников. Он неоднократно видел, как его коллега из Тассвана едва удерживалась на ногах под натиском врага. Но, к счастью, она раз за разом возвращала себе превосходство в этом противостоянии, позволяя Джессвелу сосредоточиться на его проблемах. А их было не мало. Его часто ранили, иногда очень больно. Порой ему приходилось подолгу прятаться за грифоном, справляясь с болью и залечивая раны. Впрочем, можно ли было сказать, что несколько секунд — это долго? В аду каждая секунда казалось вечностью.

Во время очередного взлета Джессвел заметил внушительные проплешины в бескрайних нестройных рядах армии Тундры. Кто-то из темных магов был убит и унес с собой часть армии. Это чуть приободрило паладина. Жаль, что солдатам внизу было не видно. Выкроив момент, чтобы обернуться назад, Дежссвел заметил, что построение защитников уже давно сломано, все сражались как могли, даже не пытаясь вернуться к изначально задуманному плану. Паладин так же заметил несколько убегающих солдат, которых благополучно подстрелили инквизиторы, используя свои магические свитки.

Еще один маг Тундры был повержен, и в этот раз это стало большой радостью для солдат, потому что колдун руководил значительным куском армии, которая прямо сейчас стояла у стен Парахраста, воины получили короткую передышку. А вот Джессвела чуть не зашибло трупом этого мага, который свалился буквально в метре от него, а еще подальше упал его ездовой зверь. Паладин просто порадовался, что это вражеский маг и еще мысленно наказал себе внимательнее следить за тем, что творится над головой.

Джессвел сбился со счета, сколько раз уже взлетал и спускался, голова кружилась от этого вальса, выносливости едва хватало, чтобы продолжать держать оборону, атаковать он даже не пытался, это было бессмысленно, да и задача его заключалась не в том, чтобы одолеть противника. Он выступал лишь в роли заслона. Когда наступил закат, Джессвел поразился тому, что еще способен стоять на ногах — невероятно, какие нагрузки человек способен вынести, когда у него нет выбора!

Армия нечисти все не иссякала, из-за спины продолжали вспыхивать разноцветные всполохи, создаваемые магами. Этих всполохов было какое-то время достаточно, чтобы освещать наступившие сумерки. Но когда ночь вступила в свои права, воинство Селиреста с ужасом обнаружило, что врага это совсем не остановило. Нежить не нуждалась в свете. Все рабы уже были перебиты, демоны тоже попадались все реже, зато огромной волной повалили восставшие мертвецы. Скелеты, зомби, химеры, они все слепы, от их ударов было не трудно увернуться, но их было слишком много. Стоять на поле боя стало трудно, оно было завалено костями и трупами, было сложно балансировать и не спотыкаться.

Небольшие пробелы в бескрайнем потоке нежити давали воинам позади короткую передышку. Свисток — воздух! Сияющее лезвие из грифонов и их ездоков взмывало вверх, давая передышку паладинам. Каждой такой передышки Джессвел дожидался со все большим отчаяньем. Уставшие бойцы все чаще вязли в бесчисленных костях и горах потрохов. Линия паладинов растянулась и поредела. Это было еще и потому, что армия нежити постепенно окружала город, вынуждая растягивать фронт. Нежити не нужны были ворота, они могли вскарабкаться прямо на стену друг по другу, численность им это позволяла. Пока маги не разберутся с некромантами, этот бой придется продолжать.

Свисток — земля! Джессвел снова окунулся в круговорот костей и лезвий, в котором у него остался только один союзник — его грифон, до паладинов по левую и правую сторону от него расстояние уже было несколько метров. Сквозь бреши в заслоне нежить просачивалась за спину. Свисток — воздух! Джессвел молился Селье о стойкости и выносливости, он был поражен, что вспомнил слова этой молитвы, хотя повторял ее в последний раз в монастыре. Свисток — земля! По крайней мере все еще было кому подавать сигналы. Еще одна ожесточенная схватка. Удар в голову. Забрало вогнулось вовнутрь. Больно. Свисток — воздух! Починка, лечение. Джессвел жадно припал к фляге с водой. Голова закружилась от притока свежей воды, паладин со стоном повалился на грифона. Отдышался. Свисток — земля! Джессвел заподозрил, что ритм ускорился, или ему так казалось из-за усталости?

Грифоны паладинов излучали свет, по его интенсивности можно было определить, кто еще держался бодро, а кто был на последнем издыхании. Грифон Джессвела едва светился и мерцал, парень бился почти вслепую, засветить светлячок у него уже не было сил. Очередной взлет, паладин по правую руку от Джессвела уже не воспарил вместе с ним. И Джессвел ничем не мог ему помочь, он и сам нуждался в помощи и гадал, не станет ли следующий спуск последним и для него.

Павшие соратники словно манили своей безучастностью, хотелось так же лечь и не шевелиться. В голову закралась предательская мысль притвориться мертвым. Но Джессвел отбросил ее прочь, это бы все равно не сработало, когда твой враг нежить, они безошибочно определяли живых. Кроме того, за его спиной стоят солдаты, которым гораздо тяжелее, чем ему. В отличие от него, их не готовили к битвам с ордами нежити в ночной темноте без возможности сделать передышку, перевязать раны, хлебнуть воды, они стоят там у стен города и никакой волшебный грифон не вытащит их из этого кошмара хотя бы на секунду. Джессвел должен стоять на своей позиции, чтобы хоть немного облегчить участь тем, кто позади.

В какой-то момент Джессвел заметил, что шеренга паладинов взлетела в воздух без сигнала, он поспешил следом. Похоже тех, кто управлял телепатическими свистками убили. А это были лидеры ордена. Какая потеря!

В дальнейшем паладинам пришлось ориентироваться исключительно на собственные ощущения и интуитивно кооперироваться друг с другом. Но спустя несколько взлетов и последующих спусков все поняли, что это уже стало бессмысленно. Все окрестности были наводнены нежитью. Шеренга паладинов была слишком малочисленной, чтобы удерживать натиск врага. Теперь каждый был сам за себя.

Взлетев, чтобы осмотреться, Джессвел глянул в сторону паладинши из Тассвана, но не обнаружил ее на прежнем месте. Он был слишком вымотанным, чтобы испытывать какие-либо эмоции по этому поводу. Последние боевые маги Парахраста сражались ожесточенно и с остервенением, пытаясь прикончить ведущих некромантов воинства Тундры. В свете их заклинаний Джессвел, с ужасом наблюдал инфернальный театр теней — по пологой горке из трупов в город валились скелеты и зомби. Джессвел понял, что сейчас необходимо прикрывать именно магов, потому что, если падут они, всему конец.

Но попытавшись заставить своего грифона подлететь к стене Парахраста, Джессвел понял, что у него просто нет на это сил. Необходимость заставила его в срочном порядке спуститься на землю, иначе грифон просто исчезнет, и Джессвел упадет и разобьется. Благо он был не единственным, кому пришла в голову эта светлая мысль о защите магов. Спускаясь, краем глаза он заметил, как его более стойкие коллеги направились на подмогу волшебникам.

Джессвел не представлял себе, как будет вести бой без света, без грифона и без возможности вылечиться. Спустившись на землю, он истратил остатки сил на то, чтобы грифон прикрыл его, пока он в отчаянной попытке спастись закапывался в трупы. Он понятия не имел, каков будет итог битвы, но повлиять на него он больше не мог, израсходовав личные ресурсы до предела.

Даже лежать под толстым щитом из покойников оказалось небезопасно. В его укрытии то и дело попадались остатки нежити, неспособной к самостоятельному передвижению, но все еще агрессивные. Дышать было почти нечем и приходилось периодически отодвигать некоторые туши, чтобы сделать глоток воздуха. Но в такие моменты на него реагировали вражеские скелеты и пытались убить. Джессвел был скован в движениях и отбивался из последних сил, барахтаясь в окровавленной свалке из туш. Он получил несколько ран, благо, несмертельных, но все же кровотечение медленно убивало его, и не было никаких сомнений, что даже если он выживет, заражение крови станет для него неизбежной проблемой и не факт, что в разгромленном форте он сможет получить надлежащее лечение.

Этот ад закончился только с первыми лучами солнца. Нежить резко повалилась на землю. Некромант, которому она подчинялась, либо погиб, либо истощил свои силы. Смертельная усталость утягивала Джессвела в дрему, мысль о бесконечном забвении сейчас казалась такой соблазнительной, но он зачем-то продолжал бороться. Он понял, что нежить пала, потому что по нему перестали топтаться скелеты и зомби. Но он не спешил выбираться из своего отвратительного кокона, вдруг все эти павшие сейчас снова поднимутся?

Опасения Джессвела развеялись, когда трубный глас разнесся по всей округе с башен города — победа! Темные маги отступали. Джессвел поборол очередной приступ сонливости. Сама смерть шептала ему, что сейчас подходящий момент, чтобы отойти в мир иной. Парахраст выстоял, дело сделано, он может позволить себе заслуженный отдых.

Паладина вытянули их этих самоубийственных мыслей воспоминания о друзьях и семье. Он все еще не знал, что с ними и где они. Отлежавшись чуть-чуть, Джессвел восстановил немного сил и на дрожащих конечностях выполз из свалки трупов. Он был истощен и изранен, подняться на ноги не было никаких сил, так что он просто полз пока в неизвестном направлении.

На контрасте между относительно свежим воздухом и затхлым смрадом его укрытия Джессвел зашелся в приступе рвоты. Пришлось снимать заблеванный шлем, забрало он поднять не успел. Подступила невыносимая слабость, он был на грани того, чтобы упасть в обморок, но держался до последнего, понимая, что если позволит себе это, то уже не проснется. Неуклюже ползая по полю битвы, Джессвел пытался понять, что ему делать дальше. До Парахраста было меньше километра, но это расстояние казалось Джессвелу непреодолимым.

Завидев, как жрецы, не менее замученные, чем он сам, выискивают в свалках мертвецов выживших, Джессвел захотел позвать их, но голос сел от жажды и слабости. Этот жалкий зов едва ли мог долететь до целителей, окруженных сотнями воплей о помощи и лязгом разгребаемых завалов.

На миг потеряв надежду, Джессвел повалился на спину и решил просто полюбоваться своим последним рассветом. В этот момент он придумал использовать свою паладинскую эмблему в качестве зеркала и пустил назойливый солнечный зайчик в лицо ближайшего жреца. Этот солнечный зайчик судорожно метался, пускаемый дрожащей рукой паладина. К счастью, жрец заметил, что преследующий его лучик не случайный, он обратил внимание на Джессвела и поспешил к нему.

Первым делом жрец подлечил его, но ровно настолько, чтобы паладин не умер. Раненых было бесчисленное множество, жрецы расходовали свои силы максимально экономно. Закончив с лечением, жрец дал Джессвелу воды, тот жадно припал к фляге и на миг потерял связь с реальностью, но целитель привел его в чувство и похлопал по чумазым щекам.

— Послушай меня! — сказал он требовательно, пытаясь заставить паладина побыть внимательным хотя бы пару секунд. — Я вылечил тебя, ты не умрешь. Оставайся здесь и отдыхай. За тобой вернутся позже.

Джессвел сделал неловкий кивок и снова провалился во тьму.

Пробуждение было мучительным. Он лежал на том же месте, был все тот же день, похоже Джессвел спал всего несколько часов. Все вокруг было завалено трупами, воняло так, что слезились глаза, несмотря на невыносимый голод, отвращение не давало ни единого шанса аппетиту. Тело ужасно болело, шевелиться не хотелось, даже самое незначительное движение было болезненным. Страшно хотелось пить. А еще отлить, и желательно не под себя, потому что на заклинание очистки сил не было. А она бы не помешала, Джессвел был с ног до головы покрыт кровью и ошметками потрохов. Решив, что стесняться в таком бедственном положении ему нечего, Джессвел не стал утруждать себя приличиями. Учитывая безумную грязищу вокруг, моча может сделать это место только чище.

Джессвел попытался сесть, плавно, не торопясь. Но даже несмотря на его осторожность, голову тут же пронзила боль. Тело ныло без остановки, но боль, которая запульсировала у него в голове была явно не из-за травмы и не из-за усталости. Джессвел понял, что уже умирает от заражения. Прошло совсем немного времени, но истощенное тело, множество раз проткнутое грязными лезвиями, стало очень легкой добычей для инфекции.

Немного отдохнув во время сна, Джессвел набрался достаточно сил, чтобы добраться до Парахраста хотя бы ползком. На полпути его подхватили жрецы, уложили на носилки и потащили в город. Они быстро поняли, что у паладина сепсис, он был такой не единственный. Антисанитария на поле боя царила чудовищная.

Пока его проносили за спасительные стены города, Джессвели взглянул, что там творится в рядах солдат. Даже дилетанту в вопросах военного ремесла с первого взгляда стало бы ясно, что план кронпринца ничего не принес. Под стенами города была настоящая свалка. Мешанина из костей, трупов, потрохов и тухлятины с редкими вкраплениями погребенных живых и полуживых людей. Они стенали и кричали, молили о глотке воды или о смерти. Завал разгребали почти вручную, до предела вымотанные маги не могли помочь. Эта ужасная картина навсегда запечатлелась в памяти Джессвела, от увиденного у него кровь застыла в жилах, а волосы на голове зашевелились. В этот момент ему показалось, что вклад ордена паладинов, и его в частности, был катастрофически мал. Но размышлять об этом у него не было сил.

А в городе картина была не менее бедственной, хоть враг не смог его захватить. Опаленные дома стояли затопленные водой. Морца вышла из берегов из-за того, что свалка из трупов забила решетку, сквозь которую протекала река. В воде плавали покойники и испускали невыносимый смрад. Живые же были вынуждены ходить по пояс в воде, а местами и вовсе плавать на плотах.

Подземной части форта удалось избежать затопления, потому что она была выстроена таким образом, что сначала нужно было подняться на башню и только потом спускаться в подземелье. А на пути воды вставала внушительная каменная кладка, надежно зацементированная ответственными строителями.

Джессвел наблюдал все эти ужасы до тех пор, пока его не пронесли в форт. За неимением места его уложили на собственный изодранный и грязный плащ прямо в туннеле, который вообще-то предназначался для тайного отступления, а не для больничных целей. Лазарета как такового в Парахрасте не было. Этот город если и вступал в войну, то никакие лазареты не смогли бы принять то количество раненых, которое оказывались в его стенах. Всех страждущих раскладывали, где придется.

Целители были перегружены. Они были нервными и жесткими. Приоритет отдавали только тем, кого было реально спасти, многих раненых попросту бросили на поле боя. Кажется, Джессвела тоже хотели оставить умирать, сочтя что его заражение уже слишком тяжелым, чтобы с ним бороться. С тех пор, как его уложили в туннеле, к нему больше никто из целителей не подошел, ни чтобы накормить, ни чтобы принести воды, ни чтобы справиться о его состоянии. А поблизости один за другим умирали другие раненые, позабытые жрецами.

К счастью, за жизнь Джессвела был готов бороться его орден. Те из паладинов, кто не слег на больничную койку от ран, болезней и истощения, тратили последние силы, чтобы помочь менее удачливым коллегам. За Джессвелом взялся присматривать лично Орних. Старик лечил его какими-то травами, отпаивал бульонами и потихоньку очищал кровь от заразы. Заклинание очистки плохо работало на кровь живых людей, приходилось преодолевать естественное магическое сопротивление, так что процесс шел медленно.

Джессвел провел в полутемном туннеле так много времени, что уже и забыл, что за его пределами есть целый большой мир. Его вытащили из этой дыры лишь через несколько дней, когда форт привели хоть в сколько-то приемлемое состояние. Его уложили на кровать в комнате Орниха на ряду с несколькими другими паладинами, старик же спал на полу, как и все, кто не нуждался сейчас в особом уходе. Джессвел видел, как древний наставник вымотан, как осунулось его лицо, какие глубокие тени залегли под его глазами от недосыпа. Но все же Орних выглядел очень решительно и совершенно отчетливо понимал, что делать. Джессвел в очередной раз задумался, чем он заслужил такую удачу. Всякий раз, когда он оказывался в беде, рядом был кто-то достаточно мудрый и стойкий, чтобы позаботиться о нем.

Лечение шло с переменным успехом. В форте закончились лекарства. Помощь от других городов должна была добраться в Парахраст со дня на день, но в случае с Джессвелом счет шел не на дни, а на часы. В какой-то момент Орниху пришлось дежурить у его постели, почти не отходя. Все остальные паладины под его надзором встали на ноги, и только Джессвел оставался на грани смерти.

Переломным моментом в его неравной схватке с заражением стало столь долгожданное письмо из дома. Джессвел не поверил своим глазам, когда Орних принес его ему. Родные объяснили свое молчание тем, что были в отъезде, а случайно узнав о войне, не стали торопиться с возвращением в родной город. Только когда поступили достоверные сведения о том, что западному фронту ничего не угрожает, они решились вернуться домой. Конечно, они сразу же направились в храм и обнаружили целую стопку писем от Джессвела, который просил, умолял и требовал выйти с ним на связь.

Акреф оказался нетронут войной. Хотя слухи о том, что на западной границе Селиреста все-таки происходили какие-то военные действия гуляли по городу. Инквизиция и церковь пытались эти слухи искоренить, так что с полной уверенностью сказать, что же там все-таки произошло никто не мог.

К сожалению, родня ничего не могла сообщить Джессвелу о судьбе его друзей. Хьола в Акреф не приезжала, Фелисия, Крэйвел и Лирэй тоже не появлялись с тех пор, как они все вместе отправились на их последнюю вылазку по душу Фринроста.

Джессвелу было достаточно знать, что его родители и сестра в порядке и не бедствуют. Он плакал и смеялся, прижимая письмо к груди, проявляя поразительную живость. Орних был крайне рад это видеть. А дальнейшее лечение пошло бодрее.

Хоть спустя несколько дней Джессвел и встал на ноги, он все еще был очень слаб и выглядел, как покойник. Исхудавший, бледный и куцый. Он блуждал по форту и делал все то же, что и остальные паладины, помогал справиться с последствиями вторжения.

Форт был в столь бедственном состоянии, что даже по прошествии пары недель, проще было построить новый, чем убираться в разгромленном. Под стенами все еще валялось несметное количество трупов, расчистили только затор у решетки, чтобы хотя бы устранить затопление. Вся вода ниже Парахраста по течению была отравлена трупным ядом. У выживших то и дело заболевали легкие из-за гнилого воздуха.

Остальные части Селиреста не пострадали, кажется, всю мощь армады чернокнижников впитал в себя Парахраст. Все вздохнули с облегчением, удостоверившись, что на этом все закончилось. Полномасштабная война не удалась, темные маги Тундры спешно свернули наступление. Предыдущая война не прошла для королевства так же легко и продлилась гораздо дольше, а часть территорий пришлось отвоевывать обратно в том числе и тот же Парахраст.

Капеллан сказал Джессвелу, что их с Рафелем вылазка и уничтожение кислотного резервуара сыграли решающую роль в их победе. Если бы темные маги использовали еще и кислоту, то не осталось бы шансов выстоять. Джессвел взгрустнул при упоминании трусливого напарника. Тот не пережил эту битву.

Отпевали усопших всех разом, не церемонясь с каждым отдельным покойником. Джессвел тоже явился на отпевание, чтобы проститься с Рафелем, а также настоятелем Зильвериса, который тоже пал в бою. Снова плакал. Корил себя за то, что в последнее время слишком часто это делает. Но учитывая обстоятельства, он еще неплохо держался. Многие солдаты и даже некоторые паладины получили неизгладимые душевные травмы от пережитого, были и те, кто вовсе выжил из ума.

Из боевых магов, что обороняли Парахраст, выжило только двое. Превосходные мастера, которые бились до последнего, несмотря на небольшие шансы выиграть. Они были из тех волшебников, что всей душой ненавидели темных магов. Вероятно, у них были с ними какие-то личные счеты, Джессвел ничего толком о них не знал. Хоть эти герои и заслуживали всех тех похвал, которыми их осыпали с утра до ночи, высокомерие, которым они страдали, было крайне отталкивающим, и общение с ними виделось Джессвелу изощренной пыткой.

Город наконец-то открыли. Убедившись в благополучии своей семьи, Джессвел притормозил свои планы по немедленному выдвижению в Акреф. Теперь он мог со спокойной душой восстанавливать силы и помогал в этом остальным. Его реабилитация порядком затянулась. Если верить лекарям, то он вообще не должен был выжить. Чтобы не рисковать и без того подкошенным здоровьем Джессвел решил отложить свой отъезд до самой весны.

Капеллан был весьма благодарен ему за это, так как остро нуждался в ком-то вроде Джессвела. В Парахрасте царил хаос. Наводить порядок было очень трудно. В первую очередь из-за большого количества обезумевших и озлобившихся вояк, многие из которых считали, что их предали, бросили, использовали, погнали на убой.

Джессвел предпринимал попытки объяснить им важность тех жертв, которые Селирест понес в Парахрасте, но все было без толку. Морально покалеченные солдаты не внимали его вдохновенным речам о подвигах. В чем-то они были правы, их отправили сюда в качестве живого щита, даже не рассчитывая, что кто-то выживет. Можно было бы сказать, что они знали на что шли, но это было лукавством. После двухсот лет мира, никто из солдат даже и не задумывался о том, что лично ему доведется схлестнутся с некромантами в битве, ужасающее безумие которой превзойдет самые страшные кошмары.

Даже Джессвел, несмотря на неугасаемый энтузиазм, регулярно просыпался в холодном поту. Иногда ему снилось, что он снова погребен под кучей вонючих окровавленных трупов, а победа ему лишь приснилась, пока он пребывал в беспамятстве от кровопотери. Бывало снилось, что к Парахрасту внезапно подошла армия еще пострашнее той, с которой они бились в прошлый раз. Иногда ему снилось, что в ходе недавней баталии среди прочих зомби, он встречает своих друзей и родных. Не перестал ему сниться и Кислотник, воспоминания о котором заставляли его просыпаться посреди ночи с мыслью о том, что ему следовало пощадить этого мага.

Большинство бойцов, переживших вторжение темных магов, поспешили покинуть Парахраст. Но были и те, кто остались. Большинству из них было просто некуда пойти. Джессвел часто проводил с ними время, их объединяли общие переживания, которые они активно заливали алкоголем. Те паладины, которых Джессвел в свое время корил за распутство в большинстве своем погибли, за исключением единичных счастливчиков, которые покинули форт в числе первых, как только ворота открыли. А паладины, прибывшие в город вместе с подкреплением и оставшиеся в Парахрасте, были порядочными пуританами, которым пьянки с солдатней казались неприемлемыми. Они относились к Джессвелу со сдержанным уважением, но выпить с ним отказывались, так что парень нашел себе компанию попроще.

Проснувшись в очередной раз незнамо где после попойки, Джессвел обратил внимание на зеленые травинки, пробивающиеся сквозь бреши в каменной кладке. «Уже весна?» — удивился Джессвел. Эта зима пролетела для него в мгновение ока.

Ревизия имущества выявила, что ничего из личных вещей потеряно не было, но Джессвел просадил все свои деньги. А до следующего жалования было далековато. Орден, конечно, не даст ему умереть с голоду, но никаких покупок Джессвел позволить себе теперь не мог. В том числе и припасы.

Было раннее утро и город еще спал. Доковыляв до храма, Джессвел выпил воды прямо из священной купели. Он думал, что в столь ранний час его никто не увидит, но ошибся. Один из паладинов посмотрел на него с укором и презрением. Джессвел непроизвольно заострил внимание на том, что этот паладин был из клятвенного рода. Тогда он умыл свою опухшую рожу в этой купели, назло чувствительному нобелю.

— Сэр Джессвел! — строго одернул его паладин.

— Это просто вода, успокойся, — фыркнул ему Джессвел и толкнул плечом, проходя мимо.

У более воспитанных коллег заканчивалось терпение, его выходки возмущали и оскорбляли их. Джессвел даже поймал себя на мысли, что трусливые бездельники, которых он застал в Парахрасте изначально, нравились ему больше. И вовсе не потому, что на их фоне он чувствовал себя настоящим героем, просто он не любил напыщенность и лицемерие.

«Ничего, скоро я избавлю вас от своего присутствия», — мысленно пообещал Джессвел своим коллегам. Приведя себя в презентабельный вид, он направился к капеллану, чтобы оповестить о планируемом отбытии в ближайшие дни. Тот отнесся с пониманием. Джессвела теперь было кем заменить, так что капеллан мог отпустить его со спокойной душой. Он поблагодарил Джессвела за все, что тот сделал для Парахраста и распорядился, чтобы его без вопросов снарядили в дорогу.

Путь от Парахраста до Акрефа был примерно вдвое короче, чем до Сели-Ашта. Но Джессвелу одинокое путешествие все равно было в тягость. Чтобы не заскучать, он распевал песни, выученные им у пьяных солдат. Большинство из них были нецензурными, но кто мог упрекнуть его на высоте грифоньего полета? Временами приходилось делать стоянки, чтобы отдохнуть и поесть, сухпайков ему дали столько, чтобы дотянуть до ближайшего леса, более щедрого на дичь.

Джессвел чуть не расплакался, когда на горизонте замаячили знакомые колонны из скал, возвышающиеся над густыми хвойными лесами, и постепенно объединяющиеся в слоистые западные горы. К ночи Джессвел подлетел на достаточное расстояние, чтобы увидеть Акреф. Россыпь высоких домиков с внушительным каменным фундаментом и резным деревянным верхом расположилась на большой высокой горе, к которой, петляя между скал тянулась узкая дорога. У Джессвела защемило в груди от мысли, что с его малой родиной могло случиться что-то ужасное. Он никогда прежде не осознавал, насколько сильно дорожит этим местом.

Решив не тревожить близких ночным визитом, Джессвел устроил себе ночлег прямо на пике скалы, с которой обозревал местность. Довольно рискованно, но он чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы позволить себе это. Казалось, что в родном краю сами горы будут оберегать его.

В Акреф он прибыл утром. Первым делом, минуя храм, он направился домой. Семья была в сборе. Седой косматый отец семейства, тревожная мать, прятавшая худобу под множеством тканей, крошка-сестра, не понимающая происходящего.

— Джесси! — взвизгнула мать, увидев своего ненаглядного первенца, шагающего к отчему дому.

Она поспешила к сыну, вслед за ней направился и отец, семья крепко обнялась. И вот уже сейчас Джессвел не смог удержаться от слез. Увидев, что сестренка опасается приближаться к этому непонятному действу, он попытался подманить ее жестом, но девочка испугалась и спряталась за дверным косяком. Она подросла и уже резво бегала на своих ножках. Хоть Джессвел и видел ее всего несколько раз в жизни, он был преисполнен безграничной любви к этой крохе.

Здесь же был и подмастерье его отца со своей дочерью, они тоже были рады видеть паладина, как-то раз присутствовавшего на застолье вместе с ними и еще одним своим товарищем. Эта семья была более сдержана в эмоциях, но, когда Джессвела отпустили из семейных объятий, тоже тепло поздоровались с ним.

В Акрефе Джессвела уже все знали, как героя Парахраста. В документации ордена это было прямо так и написано. Его чествовали пару дней, устроив целый праздник, посвященный его возвращению в город. Акреф едва ли мог похвастаться знаменитыми героями, так что для города это было довольно значимое событие.

Семейство Иссвениш не разделяло всеобщего восторга. Их можно было понять, они беспокоились за дочь. Джессвел и Хьола были известны в Акрефе, как неразлучные друзья, но вот Джессвел вернулся домой один. Паладин довольно быстро получил письмо из родного поместья Хьолы с приглашением на беседу.

Хьоле никогда не разрешали приводить Джессвела в гости, так что он никогда не был внутри. Впервые оказаться в доме своей лучшей подруги при таких обстоятельствах было довольно болезненно. Он надеялся, что у ее родни есть какая-то информация по поводу того, куда подевалась паладинша, но, увы, они позвали его, чтобы задать все те же вопросы, что и он хотел задать им.

— Ничего не понимаю. Я никогда не поверю в то, что она пополнила список дезертиров. Это совершенно не в ее природе, — говорил Джессвел. — Неужели столичные снобы все-таки сожрали ее? Я разберусь с этим. Закончу кое-какие дела в окрестностях и отправлюсь в Сели-Ашт. Как только что-то прояснится я обязательно дам вам знать.

На этом он и оставил поместье Иссвениш. Сойдя с крутой лестницы, ведущей к парадному входу в поместье, Джессвел обернулся и на прощание кивнул патриарху и матриарху дома, что с печалью провожали паладина взглядами. Они одиноко стояли в темном дверном проеме, на фоне черно-золотистых панелей и гобеленов, которые должны были подчеркивать гордость и превосходство их семейства, но вся эта мишура совершенно не отражала реальность, семья Хьолы пребывала в упадке. Все их дети разбежались кто куда и, кажется, не планировали возвращаться в родную гавань. Вряд ли Иссвенишам когда-либо доведется обрести опыт такого же радостного семейного воссоединения, как семье Джессвела. В погоне за престижем аристократы совсем забыли о любви к отпрыскам, Джессвелу оставалось только пожалеть их.

Расположиться Джессвел предпочел в родном доме, а не в храме, уж очень он соскучился по своему гнезду. Он много времени уделял сестре, находя ее милой и забавной. А также много общался с дочкой подмастерья. Девушка была очарована настоящим героем, но она была неглупой и понимала, что связь с паладином едва ли может быть серьезной. Вечно в дороге, в постоянном риске для жизни, паладины были не самыми желанными мужьями. Хотя бывали исключения. Джессвелу то и дело приходилось отбиваться от упреков и даже угроз ее отца, а девушке извиняться за ревностного родителя.

Джессвел не претендовал на ее непорочность, понимая, что сплетники Акрефа сотрут ее репутацию в порошок, если выяснится, что она все-таки отдалась ему. Он никогда не понимал этого маниакального рвения заполучить в жены девственницу, которое было, можно сказать, традиционным для Акрефа. Эти странные манеры спускались из кругов местной аристократии и дотягивались до простых трудяг, стремившихся подражать им.

Близкая дружба со свободолюбивой Хьолой не дала и шанса подобным взглядам прорасти в душе Джессвела. Но он был бессилен изменить устои целого города, будь он хоть сто раз герой. Джессвел со своей новой приятельницей позволяли себе лишь поупражняться во флирте и поперемывать косточки ее потенциальным женихам.

В храме Джессвел практически не появлялся. Он лишь отметился о прибытии и просмотрел записи посещений за прошлую осень. Никто из его друзей, покинувших Сели-Ашт в прошлом году, так и не появился в Акрефе. Ни разу.

Поняв, что пора навестить старого лича в его берлоге, Джессвел собрался отправляться в Катакомбы Вингриса. Насколько он помнил, именно туда планировала отправиться Фелисия вместе с обезумевшим Крэйвелом. Джессвел пообещал семье, что еще не прощается. Хотя, если его друзей не окажется в подземелье, то следующим местом, где их придется искать была Башня Вторника, а это уже было довольно далеко.

За сутки добравшись до катакомб, Джессвел обнаружил вход в древнее подземелье заросшим многочисленными красными цветами. Крупные, пышные цветки качались на ветру, они выглядели одновременно красиво и зловеще. В прошлый раз Джессвел ничего подобного не видел, хотя был здесь так же весной. Подобных цветов в окрестностях Акрефа не водилось, паладин знал местную флору, как свои пять пальцев.

Незнакомые цветы насторожили Джессвела. Он даже проверил местность на наличие чар и проклятий, но обнаружил только антимагический щит, скрывающий от посторонних глаз многочисленные чары, таящиеся в катакомбах. Осторожно спешившись, Джессвел повнимательнее осмотрел цветы и убедился, что это обычные растения, на них без страха садились пчелы и бабочки и пили нектар. Вся поляна благоухала благодаря этим цветам, это был приятный благородный аромат, который мог бы представлять интерес для парфюмеров.

Убедившись, что здесь безопасно, Джессвел еначал спускаться, он помнил, сколь долог этот спуск, так что преодолевал его верхом на скате. Он был не так быстр, как грифон, но зато очень легко и аккуратно преодолевал крутые повороты, позволяя не тормозить между пролетами и не терять скорость.

Войдя в знакомое фойе и подсветив себе огоньком, Джессвел обнаружил, пыль и запустение. Одно можно было сказать наверняка: Вторник где угодно, только не здесь. Джессвел плохо помнил планировку катакомб, и его никто не встречал на входе, так что пришлось поблуждать. Он уже начал опасаться, что никого нет, даже самого Вингриса, но все же древний некромант вышел на связь.

Один из барельефов дал Джессвелу знать, что за ним наблюдают, когда глаза каменной гримассы засветились красным светом.

— Здравствуй, — поздоровался Джессвел. — Я заблудился, — тут же признался он.

Никакого ответа не последовало, каменное изваяние не умело издавать звуки. Но вскоре к Джессвелу вышла Фелисия. И паладин едва узнал ее. Она была молода. Моложе Джессвела!

— Фелисия… — насторожено обратился он к ней, опасаясь того, что обознался.

Волшебница подошла поближе и мило улыбнулась ему. По лицу Джессвела она прочитала все, что тот хотел сказать. И ей было интересно, ведь когда-нибудь ей предстоит явиться в таком же виде и перед Крэйвелом.

Теперь Джессвел понял, почему Фелисия не посещала храм. Ее бы моментально скрутила инквизиция. Нарушение, которое позволила себе волшебница было непростительным. Теперь ее со всей ответственностью можно было считать магом-ренегатом, и кодекс паладина велел Джессвелу если не убить ее на месте, то как минимум донести на нее. Он, конечно, не стал бы этого делать. Но все же ему было тяжело принять такое положение вещей. Сказывалась и недавно пережитая бойня, учиненная темными магами, некоторые из которых не были рождены в Тундре, а предали Селирест.

— Ты ищешь Крэйвела? — спросила Фелисия.

— Я всех ищу, — ответил Джессвел. — Где вас черти носили?! Мы ждали вас в Парахрасте!

Он непроизвольно сорвался на крик, злясь на друзей, бросивших его в том аду. Но Фелисия отнеслась к его гневу с пониманием. Волшебница повела его вглубь подземелья, а по дороге приоткрыла завесу тайны их исчезновения.

Крэйвел и сопровождающие его друзья отправились сначала в Катакомбы Вингриса. Здесь они переждали зиму, а весной Вторник отправился в свою башню. Некромантам удалось наладить между катакомбами и башней связь, так что довольно скоро Фелисия и Лирэй получили из Тундры известия о надвигающейся войне.

Они не могли игнорировать такую угрозу, но понимали, что если данные разведки верны, то армада темных магов, которая на западном фронте была не менее внушительной, чем на центральном, сотрет Акреф и все близлежащие поселения в порошок. Поломав голову над тем, как справиться с этим вызовом, было решено не запрашивать подкрепления у центрального и восточного фронта. А вместо этого Лирэй распинал Вигриса, призывая апатичного лича отдать долг их дружбе.

И Вингрис согласился.

— О, если бы ты это видел! — с неприкрытым восхищением отзывалась Фелисия о могуществе некроманта. — Невероятное зрелище! С таким союзником Акреф под надежной защитой!

— Благодарю, Фелисия, — послышалось откуда-то из темноты коридоров.

Волшебница усмехнулась в ответ. Конечно, Вингрис слушал их разговор, она и не сомневалась в этом.

— А что я разглагольствую? Я же могу показать тебе! — сказала волшебница и остановилась, поворачиваясь к Джессвелу.

Она протянула руку к его голове, намереваясь показать видение. Джессвел нерешительно потоптался на месте, но все же сделал шаг вперед, утыкаясь лбом в ее ладонь. Хоть Фелисия и нарушила один из самых строгих запретов церкви, она оставласьее другом, и бояться было нечего.

Джессвел увидел бесконечное полотно вражеской армии и ему поплохело уже от собственных воспоминаний. Но он сумел удержать подступившую панику под контролем, хотя руки ощутимо затряслись. События в этом видении происходили в окрестностях Башни Вторника, и Джессвел был несказанно рад, что там, а не здесь, рядом с Акрефом. Увидеть, как темные маги вторгаются в родные земли, пусть даже в чужом воспоминании, было бы очень болезненно для него.

Паладин видел происходящее глазами Фелисии. Она вместе с Вторником и Лирэем стояли на вершине башни и готовились охотится на вражеских магов. Они перебрасывались какими-то тактическими деталями по телепатическим каналам. Лирэй и Вторник действовали весьма уверено, как настоящие боевые братья, давали Фелисии советы и объясняли некоторые нюансы их парных приемов, чтобы она ненароком не поломала им планы.

Когда враг приблизился, чернокнижники вступили в бой первыми, но троица защитников успешно оборонялась и пыталась выявить, кто из их противников контролирует наземную армию. А когда эта самая армия подошла опасно близко к башне, на поле боя показался Вингрис. Это был не тот его аватар, который скромно болтался в одном из залов подземелья, являвший собой череп в окружении рук. Это была целая огромная река из позолоченных скелетных рук, которая не уступала по размерам Морце. Она вырвалась из-под земли, чудовищным фонтаном и принялась крушить армию противника. Это нечто являлось гигантской химерой, которую Вингрис составлял, наверное, всю свою продолжительную жизнь! При этом сам некромант не подставлялся под удар, маги Тундры даже не могли понять, чья это химера, и они думали, что ее контролирует либо Вторник, либо Фелисия. Вингрис был хорош в том, чтобы скрываться от непрошенных наблюдателей, несмотря на свою обескураживающую мощь.

Не став перегружать и без того нервозного Джессвела, Фелисия перенесла его сразу к тому воспоминанию, где они уже смотрели вслед удирающим вторженцам. Вторник откачивал Лирэя, особенно пострадавшего в битве, Фелисия едва дышала от бессилия, пострадав лишь чуточку меньше. А химера Вингриса только уменьшилась в размерах, но быстро возвращала себе утерянное, пожирая поверженную нечисть.

Джессвел вырвался из иллюзии, не в силах выносить знакомого зрелища. Горы трупов везде, вонища, стенающие соратники, смертельная усталость и боль по всему телу. Фелисия наблюдала, как Джессвел упал на колени, его вырвало, он весь дрожал.

— Ох, прости, пожалуйста, — сказала волшебница, решив, что совершила ошибку, и лучше было просто рассказать Джессвелу обо всем в двух словах.

Она присела рядом и попыталась успокоить паладина. По привычке используя иллюзию для успокоения, волшебница внушила Джессвелу аромат тех самых цветов, что росли на входе в катакомбы. Он узнал его и повернулся к Фелисии с немым вопросом. Но, прежде чем произнести что-то вслух, решил прополоскать рот.

— Извини за это, — сказал Джессвел, указывая на учиненный им беспорядок.

Волшебница махнула рукой. Такие мелочи было не трудно убрать.

Цветочный вопрос, конечно, интересовал Джессвела, но поразмыслив, он предпочел поинтересоваться более существенной деталью.

— А где Крэйвел? — спросил он.

На лице Фелисии показалась чуть грустная улыбка, и Джессвел уже испугался, что древний паладин все-таки встретил долгожданную смерть.

— Пойдем покажу кое-что, — загадочно произнесла волшебница и повела Джессвела дальше по подземелью.

Фелисия отвела Джессвела очень глубоко под землю. В небольшом укрепленном зале, звенящем от множества чар, находилась усыпальница. Посреди него в свете магического огонька располагался огромный хрустальный саркофаг, испещренный мерцающими магическими рунами. Этот саркофаг был полон знакомых красных цветов, а на перине из них покоился Крэйвел. Он спал. Спал беспробудно. Можно было подумать, что он мертв, но его тело нисколько не изменилось за время погребения. Все такой же молодой и красивый, как оживший церковный витраж, безмятежное лицо паладина не было тронуто ни печалью, ни радостью, на светлых ресницах осели невесомые крупинки багровой пыльцы. Он был одет в новенький комплект паладинских доспехов, в руках, сложенных на груди он сжимал такой же новенький полуторный меч, Джессвел узнал на его запястье отцовский браслет с опалами.

Джессвел разглядывал это зрелище около минуты, а затем посмотрел на Фелисию. Ее полюбовный взгляд сразу же подвел Джессвела к мысли, которая раньше как-то не приходила ему в голову. «Да она же любит его!» — осознал вдруг он. Волшебница поймала потрясенный взгляд Джессвела и грустно улыбнулась в ответ, подтверждая его догадку.

Джессвел провел в Катакомбах Вингриса два дня. Все это время он беседовал с Фелисией и Вингрисом. В честь их воссоединения было решено устроить чаепитие. Это была идея Вингриса. Лич скучал по своему другу, Лирэю, и поскольку тот не особо любил спиртное, они на пару с Вингрисом выпивали вместе чай, а не алкоголь.

Это было очень странное застолье. В довольно мрачном подземелье на грубом каменном столе, покрытом праздничной кружевной скатертью, были расставлены фарфоровые чайные пары и разложены в декоративных вазочках какие-то сладкие угощения. С одной стороны стола сидела Фелисия, с противоположной — Джессвел, а сбоку между ними парил древний лич и вроде бы даже действительно пил чай. Хотя каким образом мертвый череп это делал — оставалось загадкой, но складывалось впечатление, что Вингрис наслаждался процессом и даже мог оценить вкус и аромат чая и угощений, которые периодически брал со стола.

Ситуация выглядела настолько сюрреалистичной, что Джессвелу поплохело, он подумал, что сошел с ума. У него снова начались флэшбеки, и в какой-то момент ему показалось, что он вот-вот снова очнется в горе трупов с осознанием того, что все, что он пережил после войны было лишь сном.

Фелисии быстро удалось его успокоить. Ее опыт в вопросах нездоровой психики был довольно обширным, так что Джессвел был в надежных руках. Фелисию заинтересовало, отчего это паладина так клинит. И он рассказал ей, что вообще-то он не так давно участвовал в ужасной битве, которая оставила неизгладимый след в его душе. Потому он и был рассержен на покинувших его соратников, он нуждался в их помощи и поддержке в Парахрасте, а они куда-то все испарились!

Фелисия знала, что Парахраст был атакован темными магами, и эта атака тяжело далась городу-форту, но она не знала, что Джессвел был там. Хотя можно было и догадаться. Ведь где еон мог находиться в этот момент?

— А где Хьола? — поинтересовалась волшебница, задумавшись о судьбе двух молодых паладинов, с которыми ее путь разминулся.

Джессвел рассказал, что потерял подругу. Ее ищет и семья, и орден, на призыв к оружию она не явилась, нигде ее не было видно с тех самых пор, как они распрощались у ворот Сели-Ашта.

— Похоже на работу инквизиции… — задумчиво протянула волшебница, однако не стала спешить с выводами, дабы не пугать Джессвела.

— Я надеюсь на лучшее, — сокрушенно отозвался Джессвел. — Она не единственная, кто потерялся во время этой войны. Орден умудрился прозевать сотню афелешцев! Они вам не попадались?

Ни Фелиссия, ни кто-либо из ее соратников ничего не знали об этой ситуации. Паладинов Афелеша отправили на западный фронт на помощь Акрефу, но в городе Джессвелу сказали, что даже не подозревали об этом и не готовились размещать у себя целую сотню паладинов. В итоге исчезновение афелешцев так и осталось тайной, покрытой мраком. Они пропали полным составом вместе с настоятелем своего монастыря. Их дезертирство было под вопросом до выяснения обстоятельств.

В перерывах между обсуждением насущных вопросов Джессвел нахваливал печенье и конфеты, которыми его угощали. Конфеты были роскошью, которую мало кто мог себе позволить. Мед и сахар были очень дорогими. Вторник позаботился о том, чтобы этих запасов было в катакомбах в достатке. Они долго хранились, и он счел их идеальными пищевыми ресурсами. Некромант выторговал у контрабандистов целый склад в обмен на раритетную выпивку, хранившуюся в подземелье лича с незапамятных времен.

Когда речь зашла о Вторнике, Фелисия рассказала Джессвелу, что тот увлекся ботаникой и кулинарией, что немало позабавило паладина. Вся эта стряпня была делом рук Вторника, красные цветы так же были выведены им. Друзья так и называли их — красные вторники.

Именно Вторник был главным помощником Фелисии в ее изысканиях, когда она пыталась уложить Крэйвела в лечебный сон. Он же помог ей добиться омоложения. От Вингриса, склонного к капризам, помощи было не дождаться, а вот Вторник всегда был на подхвате. Они использовали для омоложения Фелисии запрещенную в Селиресте магию времени. Это была довольно тяжкая процедура, которую невозможно было провести самостоятельно. Суть заключалась в том, чтобы буквально отмотать время назад для выбранного объекта, в данном случае — человека. При этом объект заклинания претерпевал в ходе процесса все те изменения, которым подвергался за отмотанный срок. Маги Тундры обычно не пользовались этим методом, так как им было трудно найти достаточно доверенного человека, который мог бы провести над ними этот ритуал и помочь оклематься после него. Фелисия приходила в себя несколько дней и чуть не сошла с ума, но она была довольна результатом.

— Как думаешь, как он отреагирует? — спросила она Джессвела, говоря о Крэйвеле.

— Поворчит и угомонится. Дружба с личами и ренегатами его не беспокоит, как я вижу, — ответил Джессвел. — Если мне не изменяет память, вы вместе более десяти лет. Не представляю, каково это безответно любить целых десять лет! — поразился он.

— Да, это нелегко, — признала волшебница. — Не ожидала, что нечто подобное может случиться со мной. В молодости я считала себя хозяйкой своего сердца. Когда я потеряла надежду добиться от Крэя взаимности, я подумала, что это чувство просто пройдет. Но оно все не проходило и не проходило… и вот я здесь. Готова ждать сколько потребуется, пока он выспится…

— А как ты поймешь, что он выспался?

— Я могу просматривать и корректировать его сны. Стараюсь, чтобы он видел что-нибудь приятное. Безмятежные сады, прекрасные парки, умиротворенные пейзажи. Когда он наберется сил, чтобы жить дальше, я пойму. Но пока он спит даже во сне.

— Ого! Вот это я понимаю усталость!

Вингрис в дискуссии практически не участвовал, подавая голос лишь тогда, когда речь заходила о чае, печенье или убранстве. Он, подобно Вторнику, был поглощен бытовыми хлопотами, и они казались ему крайне приятными. Он объяснял это тем, что столь могущественным магам нужно было как-то развеиваться после длительных и кропотливых исследований, которым они уделяли годы, а порой целые десятилетия.

Древний лич был убежден в том, что Крэйвела сгубили не пережитые трагедии, и не долголетие, к которому тот был не готов, а трудоголизм. Крэйвел не умел отдыхать и расслабляться, всегда был занят исполнением своего паладинского долга. Конечно, тут впору было свихнуться. Древние маги находили время и делу, и потехе, в этом и заключался секрет их устойчивости к разрушительному воздействию времени.

Вингрис так же посвятил Джессвела в дальнейшие планы своего друга-паладина. Лирэй отправился в Тундру, чтобы лучше изучить то, что там вообще творится. Эту попытку отвоевать себе немного хорошей земли темные маги с треском провалили. Но следующая может оказаться более успешной. Лирэй счел, что Селирест больше не может себе позволить игнорировать проблемы своих соседей.

Лирэй и его друзья смогли выйти из бойни без потерь, но в следующий раз им может повезти меньше. Желанной славы и почестей, правда, Лирэй не получил. Никто бы не поверил, что он удержал фронт в одиночку, а его сотрудничество с некромантом, древним личем и волшебницей сомнительной репутации было информацией не для широкой огласки.

Множество других тем было так же поднято за этим чайным столом. Столь же много вещей они так и не успели обсудить. Но Джессвел обещал, что еще вернется в Акреф, так что решил, что пора прощаться, пока его не потеряли близкие. В Катакомбах Вингриса он узнал все, что хотел. Оставалось только разобраться с пропажей Хьолы.

В Акрефе он провел еще один день, после чего, попрощавшись с домочадцами, отправился в Сели-Ашт. Еще один долгий одинокий полет. Джессвел понял, что ему совсем не нравится странствовать без компании. Он с тоской вспоминал те времена, когда их отряд насчитывал пятерых человек и коня, хотелось вновь обрести интересных спутников. Но пока никто не подворачивался. Месяц дороги Джессвел развлекал себя похабными песенками, а по ночам страдал от дурных снов и панических атак, с которыми некому было помочь справиться.

В Храме Справедливости Сели-Ашта Джессвел сразу же спросил про Хьолу. Квартирмейстер сказал, что освободил ее комнату еще в середине зимы, в связи с тем, что паладинша перестала приходить. Ее латы и походное снаряжение так и осталось храниться в оружейной. Джессвел пришел в ужас. Никто во всем храме не знал, куда подевалась его подруга. Многие ассоциировали ее исчезновение с вмешательством инквизиции или заказным убийством, так как девушка многим в столице встала поперек горла. Вот так вот, Джессвел уехал в Парахраст на верную смерть и выжил, а Хьола сгинула в этом с виду комфортабельном серпентарии.

Эти новости подкосили и без того тревожного паладина. Он устал после длительного пренеприятнейшего перелета, скорбь по погибшим все еще душила его, а тут еще и исчезновение лучшей подруги. Завидев паладина в столь подавленном состоянии, жрецы поспешили напоить его успокоительным и уложить спать. На утро ему стало лишь чуточку лучше.

Пока Джессвел болтался по храму и предавался печали, пытаясь придумать, что ему делать дальше, его заприметил паладин, который явно большую часть жизни проводил по уши в административной работе, а не в боях. Он подошел к Джессвелу и поздоровался. Тот сморщился при виде пижона. Он был одет не в латы, а в светский наряд, по мнению Джессвела, чрезмерно вычурный для паладина, кроме того, от него пахло дорогими духами.

Узнать в приставале представителя ордена можно было только по эмблеме, которую мужчина гордо носил на груди, на ней была выгравирована фамилия одной из аристократических семей Селиреста. Кажется, он пытался подражать афелешцам, но ему это едва ли удавалось. Он выглядел оборванцем, дорвавшимся до денег, на фоне сдержанных, строгих и элегантных кумиров. Джессвел не хотел с ним говорить.

Этот щеголь вызывал впечатление ушлого типа, и Джессвел даже подумал, что это притворщик. Он уделил ему немного больше внимания, пытаясь понять, мошенник перед ним или нет.

— Ты ведь тот самый герой Парахраста, верно? Наслышан, наслышан…

Джессвел закатил глаза, недолго он гордился своим новым прозвищем, и года не прошло, а оно ему уже опостылело.

— Твое-то какое дело? — буркнул он, понимая, что его собеседнику нет дела до регалий какого-то простолюдина, который возомнил себя героем.

— Рад, что ты наконец-то спросил! — воодушевившись отозвался паладин. — Видишь ли, Его Величеству заблагорассудилось объявить паладинский турнир! Я один из его организаторов. И у нас катастрофически не хватает участников. Понимаешь, афелешцы куда-то пропали, а главными звездами турниров обычно были они, и что теперь…

Он не договорил. Стоило ему сказать последнее, как Джессвел немедленно согласился. Он даже не мог понять, что именно так его зацепило. Он хотел воспользоваться шансом и поучаствовать в турнире, пока там не было отвратительных ему афелешцев? Или он хотел стать новой звездой в глазах зрителей? Или он хотел показать всем, что его безродное происхождение не делает его хуже тех же афелешцев?

Так или иначе он клюнул на эту наживку и был готов сворачивать горы ради победы в турнире.

— Что мне нужно знать? — прямо спросил Джессвел.

— Сразу к делу, мне нравится! Ты когда-нибудь раньше принимал участие в турнирах?

— Нет. Даже не посещал, — признался Джессвел.

В гористой местности близ Акрефа было не разгуляться, так что турниры там никогда не проводились. А вот неподалеку от Сели-Ашта красовалось роскошное турнирное ристалище, где проводились и паладинский турниры, и рыцарские, и магические.

— Ох, тогда нам с тобой предстоит много работы! — вздохнул организатор.

Обучить участников элементарным вещам и базовому этикету входило в перечень его задач. Обычно с этим не было проблем, ведь в турнирах принимали участие только высокородные паладины. Но сейчас их было трудно заставить участвовать. Ряды ордена значительно поредели, а пережившие войну паладины были либо заняты выслеживанием и истреблением нечисти, которая все-таки просочилась в Селирест, минуя Парахраст, либо были слишком подавлены, чтобы даже думать о турнире.

Организатор был уверен, что паладинский турнир сейчас — это хорошая идея. Людям нужно было развлечься, а ордену напомнить о своем величии. Джессвел не преминул спросить, где во время войны был сам организатор, на что тот ответил, что на востоке. Джессвел заинтересовался.

— А как восточному Селиресту удалось избежать вторжения? — с живым интересом спросил Джессвел.

Собеседник отошел вместе с Джессвелом в уголок потише и шепотом сказал:

— Откупились.

Джессвел какое-то время оценивал полученную информацию. Торговать с Тундрой было запрещено, но контрабанда не дремлет. Он понимающе покивал. По его виду организатор турнира понял, что Джессвел скорее одобряет принятое востоком решение, а не осуждает.

— Сработаемся, парень! — деловито заявил организатор и повел паладина готовиться к турниру.

Турнир планировался в начале лета. На подготовку было предостаточно времени. Участники тренировались, изучали турнирный протокол, этикет, последовательность испытаний и спаррингов, правила учета побед и поражений. С Джессвелом было тяжело. Если раньше он пренебрегал некоторыми нормами этикета и безразлично относился к формальностям просто из личных привычек, то теперь он игнорировал их целенаправленно.

Его глубоко оскорбляло предвзятое отношение к нему связанное с происхождением. И напряжение между безродными и высокородными паладинами все нарастало. Джессвел проходил свою подготовку в Храме Справедливости, а затем репетировал на ристалище вместе с остальными участниками, и отношения с ними у него складывались не особо дружеские. Кроме него из пятидесяти паладинов безродными были лишь двое. Даже они считали, что Джессвел перегибает, и дискриминация по происхождению вовсе не такая страшная, какой он ее видел.

Джессвел был нацелен на победу. Пока остальные участники изучали, как им себя вести в тех или иных ситуациях, включая разного рода форс-мажоры, Джессвел присматривался к будущим оппонентам и уже на этапе подготовки задумывался о том, как с ними расправляться. Он не рассчитывал на награду, деньги были ему безразличны. Он жаждал этой победы исключительно из личных амбиций. Ему даже не нужно было чужое признание, он просто хотел доказать сам себе, что достоин носить свой титул героя.

Приз за победу в турнире и не должен был достаться победителю. Он уходил его монастырю. Это создавало соревновательный эффект между монастырями. Хоть те и не бедствовали, но все же навести марафет в месте, которое многие считали вторым домом было приятно, не говоря уже о той гордости, которую настоятели испытывали за учеников-чемпионов. Долгое время первенство удерживал Ронхель, после его падения этой чести удостоился Афелеш, и он долго не сдавал свои позиции, в этом году и другие монастыри получат свой шанс.

В этот раз орден нервничал. Сейчас он как никогда нуждался в поддержании своей репутации, а претенденты на победу являли собой довольно посредственное зрелище. Лучшие из лучших, выжившие после войны с Тундрой, считали турнир неуместным и предпочитали тратить свое время на нечто более полезное. Донести до них важность мероприятия оказалось непростой задачей.

Турнир организовывал не орден, и не церковь, а знать, все было на их деньги и призовой фонд был из их кармана. Это было не только зрелищем, но и демонстрацией того, что церковь не зря собирает десятину с дворян, а монастыри не просто так занимают землю. Аристократы таким образом могли воочию видеть героев, взращенных на их деньги.

Турнир проводился со всей помпезностью, свойственной столице. В роскошных ложах вольготно расселись сливки общества и наблюдали за происходящим на ристалище в маленькие бинокли. Трибуны же были заняты менее состоятельными гражданами Селиреста.

Ристалище при Сели-Аште было огромным. Оно вмещало в себе несметное количество людей. Джессвел вертел головой, разглядывая это столпотворение, ему было интересно и весело присутствовать здесь в роли участника. Кое-кто из претендентов плохо переносил повышенное внимание к своей персоне, но Джессвел не относился к их числу.

Он присматривался к зрителям, ища знакомые лица. Но не увидел никого, кого хотел бы здесь встретить. Не было здесь настоятеля, у которого он учился, по понятным причинам. Вместо него был незнакомый Джессвелу мужчина. Орних был в числе тех, кто считал этот турнир неприемлемым в данное время, так что тоже не явился. Столичный капеллан также не стал тратить время на посещения этого мероприятия. Хьола, понятное дело, внезапно не нашлась.

Слегка разочаровавшись оттого, что здесь не было людей, перед которыми Джессвелу особенно хотелось покрасоваться, он устремил свой взор на ложи, занятые светскими дамами. Он шептались и присматривались к паладинам, выбирали любимчиков, делали ставки, сплетничали. Джессвел позволил себе пофантазировать о любви одной из этих красавиц, но недолго. Как только объявили начало турнира, все его внимание переключилось на поставленную задачу.

Перед антрактом прошел ряд боев, целью которых было отсеять наиболее слабых претендентов, чтобы они не тратили зрительское время в дальнейшем. К большому сожалению и гневу Джессвела, уже на этом этапе его безродные коллеги были бесславно вычеркнуты. Это еще сильнее подстегнуло его бороться за победу.

Следующими были групповые испытания, в которых паладинов разбили на отряды по пять человек. После первого отсева таких групп набралось всего шесть. Этим группам предстояло продержаться три раунда. Проигравшие группы отсеивались целиком.

Джессвелу тяжело дались эти испытания, но желание добраться до финальных боев вынудило его заткнуть обиженного ребенка внутри себя и работать в команде, полагаясь на лидерские и тактические способности своих соратников. Ему повезло в этом вопросе и несмотря на напряжение между ним и остальными участниками, группе удалось выстоять. Джессвела, правда, при этом пустили в расход, жертвуя им ради победы группы, но он был согласен на эту жертву. Несколько травм, которые, согласно правилам турнира, вывели его из боя, он счел незначительной ценой за победу.

После этого объявили антракт, чтобы подлечить паладинов, а зрителям дать возможность отдохнуть, перекусить и посудачить. За время перерыва к Джессвелу подошли его соратники и выразили ему свою благодарность за проявленную сдержанность и самоотверженность, они ожидали, что с ним будет куда больше проблем и даже не надеялись на победу в групповом испытании. Как только Джессвела определили в их группу, им показалось, что они обречены на проигрыш. Джессвел честно заявил им, что обижен их отношением, но вдаваться в разборки не имел никакого желания.

Первым состязанием после антракта стали воздушные поединки. Паладины бились друг с другом верхом на грифонах. Маги ограждали область спарринга, чтобы зрителям ненароком не досталось, а снизу устанавливали барьер, который играл роль мягкой подушки для тех, кто свалится, прикосновение к этой подушке считалось поражением.

Противником Джессвела в этом поединке был сверстник из Нершера, вооруженный копьем. Копье было традиционным оружием в этом виде состязаний, оно считалось наиболее эффективным. Но Джессвел плохо сражался копьем, как и любым двуручным оружием. Беря в руки древко, будучи амбидекстером, он чувствовал, будто его руки борются друг с другом за ведущую роль. Поэтому он проигнорировал рекомендации и вооружился привычным коротким мечом.

Противник был удивлен, он ожидал, что ему предстоит сражаться против копейщика и выстраивал свою тактику вокруг этого предположения. Джессвел разрушил все его планы, внеся в поединок элемент непредсказуемости. Паладины несколько минут просто гонялись друг за другом, пытаясь приноровиться к разнице в вооружении. Джессвел, несмотря на то что плохо сражался копьем, отлично сражался против него, так как имел весьма обширный опыт противостояния Хьоле, превосходной копейщице.

Оппонент Джессвела пытался воспользоваться преимуществом дистанции, которую ему обеспечивало копье, но ему не доставало мастерства. Каждое действие Джессвела было для него новым шоком. Незадачливый паладин растерялся и не смог придумать, как ему выиграть этот бой. Джессвел же уже давно все решил. Он все время пытался подобраться к противнику как можно ближе, чтобы провернуть один ловкий маневр. Когда Джессвел подлетел на подходящую дистанцию, он перепрыгнул со своего грифона на чужого, чем окончательно выбил из колеи своего противника.

— А это разрешено? — удивленно пролепетал он, оказавшись лицом к лицу с Джессвелом.

— Не запрещено! — с задором ответил тот, прежде чем вырубить своего оппонента несколькими грубыми ударами по голове.

Грифон под паладинами испарился, но Джессвела подхватил его собственный, а вот противник полетел вниз в объятия предохранительного барьера.

Это было довольно изобретательно и зрелищно, публика веселилась и ревела от восторга. Поддавшись общему настроению, Джессвел пролетел вдоль магической стены, отделяющей зрителей от участников турнира, и раздал всем воздушные поцелуи. Он уделил особое внимание дамам, рассевшимся в роскошных ложах, но те ответили ему убийственным холодом.

Дальнейшие бои проходили исключительно парно. Претендентов на победу осталось всего восемь и с каждым раундом уменьшалось вдвое.

Джессвел уверенно шел к победе, находя к каждому оппоненту индивидуальный подход. Он отличался находчивостью и считал это заслугой своего происхождения. Высокородные паладины были слишком скованы рамками привычного, слишком зашорены правилами. Дело было не в том, что они находили какие-то вещи неприемлемыми, просто их никто не учил мыслить нестандартно. Никому из них не пришло бы в голову спрятаться в горе трупов во имя выживания, притвориться мертвым ради сближения с врагом, воспользоваться неоднозначностью или брешью в правилах. Джессвел придерживался здорового оппортунизма в бою, не гнушался уловками и блефом. А его оппоненты пытались соблюдать турнирный протокол. Они были здесь ради публики, Джессвел — ради победы.

Разгоряченный духом соперничества и воодушевленный успехами, Джессвел пришел к финальному поединку полным сил и азарта, несмотря на то что турнир продолжался весь день и уже был вечер. Его глаза горели, он вызывал впечатление удалого и неутомимого бойца. В это же врем его противник был вымотан и пессимистичен. Да, он был одним из лучших на этом турнире, но это никак не помогало ему в противостоянии кому-то вроде Джессвела, сообразительного и целеустремленного.

Хоть это и был непростой бой для Джессвела, он нисколько не сомневался в своей победе. Он уже знал, с кем имеет дело, противник был для него совершенно понятен. Кроме того, за все время подготовки к турниру и самого турнира Джессвел так и не раскрыл свой маленький козырь, который припрятал специально для финалиста.

Поиграв с оппонентом несколько минут в поддавки, Джессвел сменил руку. Противник переменился в лице и раздосадовано вздохнул, он не умел сражаться с левшами, не довелось научиться. Будь на его месте афелешец, копейщица из Тассвана или кто-то с выучкой подобной ронхельской, такой трюк не прошел бы, ведь эти паладины были натасканы на поединки именно с людьми. Впрочем, Джессвел и не стал бы рассчитывать на смену руки, будь так. Но он знал своего противника и без стыда использовал свои преимущества против его слабостей. Ему, конечно, попытались оказать сопротивление, но это было безнадежно, Джессвел закончил сражение тремя ударами меча, которые его противник не сумел отразить и моментально потерял все очки, отчитывающие его приближение к поражению.

Джессвела торжественно объявили победителем турнира. Это вскружило ему голову. Кто бы мог подумать, что впервые на турнире ему доведется побывать, не зрителем, а участником, да еще и выйти победителем! Он с удовольствием купался в овациях и принимал поздравления. Он не стал прибедняться, из вежливости заявляя, что его оппоненты, несмотря ни на что, были впечатляющими противниками и достойно сражались, он признавал свое превосходство и не собирался подвергать этот факт сомнению.

Когда закончили с церемониями и люди стали разбредаться и кучковаться, чтобы обсудить турнир, Джессвел увидел, что заприметившаяся ему красавица, как и прочие знатные снобки, занята утешением его проигравшего оппонента. Дамы поглядывали на Джессвела с укором, осуждая за эту непрошенную победу, словно он нарушил какой-то негласный этикет, в соответствии с которым благородный рыцарь не мог проиграть простолюдину. Джессвел должен был уступить, но не понял этого, будучи несведущим в порядках местной знати. Он был пришлым чудаком по их представлениям и ненароком поломал им правила игры.

Поняв, что ему стало неприятно здесь находиться, Джессвел решил не портить себе настроение и отправился в Сели-Ашт. Там он отпраздновал свою победу в трактире с обычными выпивохами, гвардейцами и парочкой тех безродных паладинов, которые не прошли даже в полуфинал. А ночью он нашел свой дамский приз с девушкой попроще.

Обычно победителей после турнира чествовали еще довольно долго, и те, кто был близок к победе, но не дотянул лишь чуть-чуть были лишь на малую толику обделены вниманием. Клятвенные роды́ с гордостью вносили эти славные достижения в семейную летопись. Но не было такой летописи, в которую можно было бы занести победу Джессвела. Об этом турнире все поспешили забыть, словно это было какое-то недоразумение.

Первое время после турнира Джессвел пребывал в некоторой эйфории, но затем приподнятое настроение пошло на спад, и он в полной мере смог оценить то, насколько оскорбительным было поведение окружающих. Он сталкивался с предвзятым отношением к себе и раньше, но с каждым новым столкновением становилось все больнее и больнее. Ему становилось трудно игнорировать пренебрежение, с которым к нему относились из-за неблагородного происхождения.

Немало поспособствовало усугублению дискриминации и скотское поведение паладинов-добровольцев, которыми орден захлебывался последние годы. Никто не собирался разбираться в том искренне ли Джессвел желал стать паладином или его мотивы вступления в орден были иными. Челядь была для дворян на одно лицо. С каждым годом разрыв между знатью и простолюдинами все нарастал, и Джессвел ощущал этот процесс особенно остро. Но совершенно не представлял, что с этим делать, так что оставалось только терпеть. Он решил сосредоточиться на более насущных вещах и занялся тем, ради чего изначально прибыл в столицу — принялся искать Хьолу.

Помощь в этом вопросе пришла откуда он не ждал. После очередной бурной ночи Джессвела разыскал в съемной комнате трактира организатор турнира, который и втянул его в это мероприятие. Он уже знал достаточно о привычках молодого паладина и не удивился, обнаружив его в питейном заведении в обнимку со сладострастной простушкой.

— Чего тебе? — недовольно проворчал Джессвел, не желая покидать уютную кровать.

Девушка встревожилась, когда в комнату зашел незнакомец, но Джессвел поспешил успокоить ее и не выпустил из своих объятий, намекая, что этот незваный гость вовсе не повод прерывать их нежности.

— Это был… интересный турнир, — сказал организатор.

Под этим вежливым термином он скрывал иное слово — провальный. Джессвелу было невдомек, что цели турнира несколько отличались от тех, которые он себе представлял. Покрасоваться, развлечь толпу, напомнить, что орден все еще жив и кое-что может. В действительности же дворянство узрело тот факт, что какой-то проходимец из семьи ремесленников может задать трепку клятвенным детям, которых готовили с рождения. И чем только в монастырях занимаются? На что идут баснословные суммы, которые знать вливает в поддержание ордена? Стоит ли его восстанавливать, если можно просто набрать мальчишек с улицы и отправить бороться со злом?

— У меня не так много свободного времени, дружище, уделишь минутку? — попросил организатор, мотнув головой в сторону двери.

— Все, что ты хочешь мне сказать, ты можешь сказать в ее присутствии, — вполне уверено заявил Джессвел, на что девушка польщенно хихикнула.

— Ты искал кое-кого с фамилией Иссвениш, верно? — аккуратно сказал организатор, дабы не испортить Джессвелу малину упоминанием женского имени.

Вся дерзость тут же облезла с Джессвела, а глаза засияли надеждой. Но собеседник поспешил поубавить этот оптимизм.

— Не спеши радоваться, — сказал он. — У меня кое-какие тревожные новости. Так что… давай не будем портить настроение даме.

Организатор отвесил девушке учтивый кивок и вышел из комнаты.

Джессвел был вынужден спешно одеться, попутно заверяя фаворитку, что все в порядке и это просто обычные рабочие вопросы. Девушка лишь проводила героя влюбленным взглядом. Это была славная ночь, но она понимала, что Джессвела больше не увидит. Паладины!

— Она в инквизиторской тюрьме, — без лишних проволочек сообщил организатор Джессвелу, когда они встретились в трапезной.

Ожидаемо. Джессвел даже не был шокирован.

— Почему орден молчит? — спросил он.

— Это неофициальное заточение, — пояснил организатор. — Кто-то ушлый воспользовался связями в инквизиции, чтобы убрать Хьолу с пути. Я выторговал эти сведения у контрабандистов. Надеюсь, ты все правильно понимаешь? — спросил он и демонстративно приложил палец ко рту, призывая к тишине.

Джессвел понимающе покивал, давая понять, что несмотря на некоторые личные особенности, он все еще оставался вполне вменяемым и приземленным реалистом, с которым можно было без опаски обсуждать такие вещи.

— Что же делать? Надо вытаскивать ее как-то, — напряженно произнес Джессвел.

— Боюсь я помог тебе всем, чем мог, — с печалью ответил организатор. — Дальнейшее мне не по плечу. Могу только вывести тебя на своих осведомителей. Но они не полезут в сердце инквизиторской вотчины, чтобы вытащить твою подругу, это я тебе точно могу сказать.

Джессвелу снова оставалось только кивать. Он записал себе, где искать дружественных контрабандистов и распрощался с организатором турнира, от всего сердца поблагодарив его за все, что тот сделал для него. Джессвел поймал себя на том, что грешит тем же, за что упрекает ненавистных ему аристократов — предвзятостью. Может его неожиданный благодетель и не укладывался в его привычные представления о паладинах, но он оставался благородным человеком, на которого можно было положиться.

Медлить паладин не стал. Позавтракав в этом же трактире и тепло распрощавшись со своей ночной гостьей, он поспешил на поиски информаторов, с которыми мог обсудить детали.

Разыскать их оказалось сложнее, чем Джессвел ожидал. На словах все было предельно просто. Спуститься в подземную часть города, по вполне конкретным указаниям прийти к месту, где должен был быть тайник, там оставить записку. В этой записке Джессвел объяснил кто он, кого ищет, и кто его направил. Но куда ее положить, он так и не нашел.

Подземелье Сели-Ашта было довольно просторным. Сюда не редко спускались ремонтники, чтобы починить вышедшие из строя элементы инфраструктуры города. Чаще всего здесь встречались молодые маги, которые набивали руку на простых задачах по починке или расчистке заторов да завалов. Но Джессвел не рисковал спрашивать у них дорогу, он уже понял, что в столице царила очень нездоровая атмосфера взаимного недоверия и доносительства. Не хватало еще самому присоседиться к плененной подруге!

Придя к нужному месту, Джессвел долго блуждал кругами и рассматривал стены, не понимая, что ему делать дальше. То, что он здесь видел, не совпадало с описанием организатора.

— Что ты тут шаришься и шаришься? Ты по первому заданию или что? — услышал Джессвел недовольный женский голос откуда-то сверху.

Паладин задрал голову. Он долго всматривался и, наконец, увидел в потемках выглядывающего из вентиляции человека. Было видно только лицо, частично скрытое решеткой. Говорившая приняла Джессвела за паладина, только покинувшего монастырь. Такие порой посещали подземелья Сели-Ашта, чтобы выполнить свое первое задание, выданное им настоятелем.

— Нет, я ищу кое-что… кое-кого… — Джессвел замялся, он не был уверен, можно ли доверять этой особе.

Заботливая тетенька какими-то окольными путями спустилась к нему и натыкала носом, где тайник, о котором говорил Джессвелу организатор. Тот немного смутился, но принял помощь с благодарностью и положил записку, куда было нужно. Женщина сразу же взяла записку и развернула. Видимо, она и была тем человеком, которому Джессвел должен был написать. Конспирация нарушилась из-за его невнимательности, но к счастью, никто от этого не пострадал.

Внезапная благодетельница провела паладина по тайным туннелям к какому-то убежищу, где им повстречалось несколько людей, буднично что-то обсуждавших. Она усадила гостя в каком-то закутке за столом и налила выпивки, правда Джессвел не рискнул к ней прикоснуться.

— Я поняла, кто ты. Хьола рассказывала о тебе, — с этих слов женщина начала разговор, и Джессвел сразу проникся доверием. — Она ждала твоего возвращения и надеялась на помощь. Но не дождалась…

Джессвел почувствовал болезненный укол совести. Ему следовало остаться здесь, каким бы ненавистным ни было для него это место. Парахраст справился бы и без него… наверное.

Дальнейший рассказ пролил не очень много света на интересовавшие Джессвела события. Хьола докопалась до такого клубка заговоров, что волосы встали дыбом абсолютно у всех, с кем паладинша поделилась добытой информацией. Единственные, кого она предусмотрительно оставила в неведении, был орден инквизиции. Видимо, это и стало причиной ее заточения.

Но ситуация вовсе не была безнадежной. Хьола нажила себе не только опасных врагов, но и могущественных союзников. Те, за чью жизнь и благополучие паладинша долгое время боролась изо всех сил, сейчас пытались найти способы вызволить ее.

К сожалению, Джессвел не мог присоединиться к спасательной операции, так как был паладином. А участия ордена паладинов в этом процессе нельзя было допустить. И паладины, и инквизиторы тщательно скрывали, что вступили в подпольную конфронтацию. Все все понимали, но делали вид, что все по-прежнему хорошо, чтобы от потрясений Селирест на развалился на куски за пару-тройку дней. Хоть все фракции королевства и пересобачились между собой, никто из них не желал краха Селиресту, и как могли отстаивали свои интересы в рамках цивильности.

— Но кто же тогда, если не орден? Разве это не наша работа, как паладинов? — вопрошал Джессвел.

— Я уже объяснила. Ваша или не ваша, нельзя допустить открытого противостояния, иначе другие враждующие классы сочтут это разрешением для открытой войны друг с другом, — ответила собеседница. — Что до спасения. Мы обратились за этим к культистам Ондру. Они искусные алхимики и сказали, что смогут провести эту диверсию.

— Культисты?! — возмутился Джессвел.

Женщина шикнула на него.

— Повежливее, молодой человек, ты сейчас находишься в их доме! — прошипела она.

Джессвел в ужасе осмотрелся. Заподозрить этот тихий закуток в том, что это логово культистов, было совершенно невозможно. Ухоженное подземелье, обставленное неплохой мебелью и даже украшенное растениями. Люди, которые были здесь помимо Джессвела с его осведомительницей, вызывали впечатление обычных горожан, решающих свои бытовые и рабочие вопросы. Джессвел ожидал от логова культистов чего-то более похожего на Башню Вторника, до того, как оттуда изгнали Фринроста.

— Я думал, вы контрабандисты, — проворчал Джессвел, он был недоволен тем, что организатор даже не намекнул ему про культ.

— Мы и то, и другое, — пояснила женщина. — Мы ведем торговые отношения с сепаратистами.

— С кем, прости?

— С сепаратистами. Знаешь… Селирест на грани гражданской войны.

Джессвел выставил вперед ладони, словно пытаясь защититься от наплыва информации, к которой был совершенно не готов. Его собеседница отреагировала на это с пониманием и притормозила разговор. Джессвел залпом выпил содержимое предложенной чашки, и ему тут же налили еще.

Селирест претерпевал гражданские войны лишь на заре своего становления, когда все делили между собой с боем добытую свободу. Этот кошмар казался чем-то настолько далеким, присущим темной эпохе королевства, совершенно нереальным в нынешние дни. Джессвел был уверен, что единственной угрозой для Селиреста были маги Тундры, демоны и внешние захватчики из эфира. Он никогда даже не задумывался о том, что одни жители королевства могли вдруг ополчиться на других. Он не понимал, зачем это кому-то делать.

— Подожди… вы помогаете тем, кто пытается расколоть Селирест, — хоть и с задержкой, но все-таки понял Джессвел. — Почему вы помогаете Хьоле, разве она с вами заодно?

— Она порядком разочаровалась в богине и недовольна ее бездействием. Как и многие, кто разделяет взгляды сепаратистов. Мы убеждены, что если Селья не намерена помогать нам в решении наших проблем, то зачем она нам вообще нужна? Пусть катится в куда-нибудь в эфир и там себе дальше властвует чем хочет. Ее культ когда-то спас нас от власти темных магов, но теперь он причиняет людям вред. От него пора избавиться.

— И что, Хьола ударилась в эту ересь? — все еще не веря в выбор подруги, спросил Джессвел, он вполне однозначно демонстрировал свое несогласие с этой точкой зрения.

— Много кто ударился. И для этого есть множество причин. Это долгий разговор, и я думаю, что тебе лучше поговорить об этом с Хьолой. У нее язык подвешен лучше, чем у меня…

— Даже не надейся меня завербовать! — возмущенно заявил Джессвел, почувствовав ее гадкие поползновения. — Я приложу все усилия, чтобы вернуть Хьолу на путь истинный! То, что тут творится, это просто безумие! Мне следовало бы немедленно донести на вас!

Джессвел заговорил значительно громче, и на него стали обращать внимание. Собеседница же осталась спокойной.

— Тогда ты больше никогда не увидишь свою подругу живой, — напомнила она.

— А с чего вы вообще взяли, что у вас получится? Может быть, мне стоит поискать другой способ вытащить ее? — парировал Джессвел.

— Ты можешь рискнуть. Надеюсь, ты понимаешь, что стоит на кону? Твоя принципиальность стоит ее жизни, как ты считаешь?

Джессвел стушевался. Он был совершенно сбит с толку всем услышанным. Ему было необходимо пообщаться с Хьолой лично. И он действительно не был готов рисковать ее жизнью ради соблюдения паладинского долга. Культисты и культисты, пусть живут. Пока.

На том и порешили. Джессвел регулярно наведывался в это тайное местечко, чтобы справиться о новостях. Его встречала не только эта женщина, но и другие члены культа. Джессвел неоднократно пытался узнать, что это за Ондру такой, но его в подробности никто посвящать не спешил. Он зарекомендовал себя, как ненадежный человек. Иногда, когда Джессвел был на поверхности, он замечал в толпе наблюдателей. За ним следили.

Культисты не особо-то и прятались. Только сейчас в томительном ожидании спасения подруги, Джессвел стал подмечать детали, которые невольно игнорировал раньше. Столица полнилась тайными сообществами, культами и заговорщиками. Все они порядком обнаглели, и инквизиция, словно разгневанный бык неуклюже носилась, сбивая всех подряд, и виновных, и невиновных. Законы все ужесточались, но это не приносило пользы, только еще сильнее злило людей.

Проявив больше интереса к общению с людьми на тему культов, Джессвел стал замечать, что чуть ли не каждый третий его собеседник был частью какого-нибудь еретического сообщества. Не все из них были так радикально настроены, как секта Ондру, не все из них в целом были заняты какой-то деятельностью, существовали и такие, которые имели лишь одну цель — дать людям ощущение опасного приключения и какого-то невероятного таинства, которым можно щеголять перед друзьями, удовольствие, конечно, было не бесплатное. Так даже среди культистов произошел раскол. Культисты реально существующих богов или идей клеймили сектантов мошенниками и вредителями, что забирали себе людей, которые могли бы стать частью более ценных и деятельных культов. В глазах же Джессвела это выглядело, как возня паразитов.

Но паладин не предпринимал попыток пресечь все это мракобесие. Его сковывал страх за Хьолу. Он даже начал подозревать, что его подруга, могла быть уже мертвой, а его просто дурят, чтобы он не делал глупостей, и пока он регулярно посещает логово культистов, его будут медленно, но верно склонять на их сторону. Проверить свою гипотезу он никак не мог, так что продолжал терпеть это безобразие.

Терпел он около месяца. За это время он весь изнервничался и за Селирест, и за орден, и за Хьолу. Когда же к нему наконец-то пришло известие, что его подругу вытащили из плена, он просиял и помчался к ней. Но эта встреча была далеко на такой радостной, как Джессвел себе представлял.

Он ожидал, что Хьолу держали в плену порядочные люди, которым она просто мешалась, и они заперли ее в комнате, словно провинившегося ребенка. Но явившись в логово культистов, куда доставили паладиншу, он увидел в постели замученную и истощенную девушку, которую нельзя было оставить без надзора целителя.

Джессвел упал на колени у ее кровати, сокрушенный сожалением о ее участи. Хьола была рада видеть его, но смогла выразить это лишь взглядом. Джессвел же заплакал, склонившись над ее постелью.

Ему не верилось, что люди, которых он считал союзниками, сделали подобное с близким для него человеком. Не суд, не официальное тюремное заключение, ее просто похитили и пытали где-то в застенках инквизиторской резиденции. Зачем, почему?! Все эти вопросы Джессвел начал задавать лишь после того, как Хьола начала поправляться.

Целители и алхимики из секты Ондру были выдающимися мастерами, хоть порой и преступали законы церкви в своих методах, за пару недель они вернули Хьолу к прежнему виду, какой и запомнился Джессвелу в день их последней встречи. Но шрамы, оставшиеся на ее душе, лечению, увы, не подлежали, и Джессвел, как лучший друг, знавший Хьолу с детства, видел их, и от них было никак не отвернуться.

Поправившись, Хьола поведала другу, насколько на самом деле в Селиресте все плохо. Она начала с того, что пыталась понять, почему орден паладинов вымирает, и никто, казалось, не собирался его спасать, даже Селья. Она выяснила, что вымирание ордена паладинов, это сущая мелочь и лишь следствие всеобщего гниения, которое, как это водится, началось с головы.

Главой ордена паладинов внезапно стал древний маразматик, который грезил о временах былого величия. Это произошло буквально сразу после отъезда Джессвела из Сели-Ашта. Джессвел даже не был в курсе, потому что никогда не интересовалсяделами высших чинов. А полубезумный старик пришел к главенствующему месту в ордене, грубо сместив с этой должности предыдущего человека, который был, по сути, ставленником инквизиции.

Хьола узнала, что ей вовсе не померещилось, будто инквизиция постепенно расшатывает орден. Они действительно делали это целенаправленно на протяжении уже многих лет. Хьола была не первой и не единственной, кто доставлял инквизиции проблемы. Паладины стали одной из самых неприятных заноз, которая мешала инквизиции в их восхождении к тотальной власти в Селиресте.

Что самое страшное, инквизиция делала это не из каких-то приземленных шкурных интересов. Эти фанатики были абсолютно искренними в своих стремлениях. Они были глубоко убеждены в том, что Селирест наводнен культистами, ренегатами и диверсантами, и только жесточайшая диктатура церкви спасет королевство от неминуемой гибели. Все, кто придерживался более умеренных взглядов и предпринимал попытки обуздать разбушевавшуюся инквизицию, подозрительно часто исчезали, оказывались предателями родины или страшными коррупционерами. Даже в самой инквизиции были те, кто осознавал, что их организация свернула куда-то не туда, но просто не могли ничего поделать. Любое отклонение от избранного курса грозило смертью им и зачастую их родным и близким.

Жрецы и паладины неоднократно пытались воззвать к самой Селье, чтобы она вмешалась. Но епископ заявил, что богиня собственнолично считает, что каждому следует действовать в рамках своих возможностей, для этого власть в королевстве и была изначально разбита на несколько институтов. Согласно убеждениям самой богини, у нее не было полномочий, чтобы повлиять на ситуацию. В конце концов, какое ей дело до того, будет ли Селирест жить в условиях диктатуры или нет, для нее, как для божества-покровителя главным было, чтобы души поклонников продолжали питать ее силы. А уж если эти самые поклонники решили, что хотят жить при диктатуре инквизиции, это сугубо их личное дело.

Многие сочли это предательством и в Селиресте начался разброд и шатание. Люди в тихом ужасе перед тревожным будущим искали способы избежать его. И как это ни было иронично, именно это и поспособствовало расцвету множества культов и сект, за которыми так рьяно гонялась инквизиция. Получился замкнутый круг. Инквизиция гонялась за несогласными, люди роптали и присоединялись к несогласным, подкрепляя аргументы инквизиции о том, что враги повсюду.

Хьола, казалось, знала, что делать, но у нее было недостаточно могущества, чтобы реализовать свои планы. А планы были сверхамбициозными. Паладинша была уверена в том, что реорганизовать орден инквизиции или даже упразднить его полностью было недостаточно, недостаточно было и перемен во власти, включая королевскую семью. Она целилась еще выше, строя планы по свержению самой Сельи.

Джессвел продолжал сомневаться. Он не был уверен в том, все ли хорошо у Хьолы с головой, все-таки она долгое время пребывала в плену у инквизиции, Свержение Сельи звучало для него как полное безумие.

Хьола не относила себя к культистам Ондру, но была в довольно дружеских отношениях с ними, она относила себя к сепаратистам. Она хотела если не изгнать Селью совсем, то хотя бы загнать ее и самых фанатичных ее прислужников куда-нибудь, где они не будут мешать всем остальным жить их размеренной жизнью. При этом в культе находилось немало тех, кто разделял ее взгляды, а вместе с ними и тех, кто напротив считал, что это не Селью надо изгнать, а сектантам Ондру, как и прочим культистам отправиться куда-нибудь на поиски лучшей доли.

В отличие от поклонников Сельи, культисты Ондру не казнили на площадях всех тех, кто был с ними несогласен. Хьола часто приводила это в качестве аргумента своей лояльности культистам и неприязни к Селье. При этом Джессвел не мог перестать удивляться тому, что паладинша все еще была благословлена богиней, она не сделала ничего, что могло бы спровоцировать проклятье. Хьола считала, что это является одним из наиболее наглядных подтверждений преступного безразличия богини к своим поклонникам.

Хьола уговаривала Джессвела помочь ей, обращаясь к нему и как к верному защитнику королевства, и как к другу. Но паладин отказывался. Он продолжал поддерживать с ней контакт, опасаясь, что если отвернется от нее, то сделает хуже всем. В разговорах он пытался убедить ее отказаться от радикальных намерений и просто затаиться где-нибудь да жить себе спокойно.

Но все же медленно-медленно, день за днем подруга подтачивала Джессвела и убеждала в своей правоте. Вмешаться в происходящее, несомненно, надо было. Просто Джессвел был не силен в интригах и расследованиях, он боялся, что его могут просто обвести вокруг пальца, как дурачка, а потом он окажется во всем виноват.

Джессвел не планировал задерживаться в Сели-Аште надолго, он думал, что быстренько слетает в столицу, разберется с пропажей подруги, а потом они вместе отправятся куда-нибудь, где нужен разящий меч паладина. Парень никак не ожидал столкнуться с такими сложностями. Их с Хьолой борьба друг за друга продлилась целый год.

За этот год грызня в королевстве достигла своего апогея. Церковные законы все ужесточались. Под запрет попадало все больше магических инструментов. Рассматривалась даже возможность запрета таких элементарных вещей, как обезболивание при помощи магии, а кое-кто из радикальных инквизиторов призывал запретить магическое целительство совсем. Маги массово бежали из Селиреста, кто-то в Тундру, кто-то на восток, надеясь, что рассказы о создании фронта сопротивления там — не просто сказки.

Джессвел знал, что это не сказки. Хьола и ее подельники активно в этом участвовали. Они многое недоговаривали их сомнительному союзнику, так что детали были ему неведомы. Но он отчетливо видел, что восточный Селирест готовится отколоться. Паладин считал это катастрофой, ему хотелось выть от бессилия, он не знал, что с этим делать. Он даже не мог никому рассказать об этом. Джессвел не донес о ячейке культистов сразу, а значит, его приговорят к казни вместе с остальными, если раскроют. Он уже был готов встать с Хьолой на одну сторону, но вовсе не потому, что считал ее правой, это было просто вопросом выживания. Умирать ему как-то совсем не хотелось, на чьей бы стороне он ни был.

Точку в его метаниях поставил визит в их логово человека, который представился, как Талвий Танторел. Джессвел знал его, он даже видел его однажды. Это был кронпринц Селиреста. И он искал убежища в логове культистов. Он заявил, что ему стало предельно опасно оставаться в столице. Он был очень весомой фигурой во всех этих игрищах и его раздирали на части представители знати, инквизиция, церковные сановники, культисты всех мастей, архимаги и, конечно же, паладины.

Кронпринц, как выяснилось, так же запомнил Джессвела. Он знал его по событиям в Парахрасте, где Джессвел активно помогал капеллану, а также имел удовольствие наблюдать успехи молодого паладина на турнире. Джессвелу польстило, что его запомнил наследник престола, будь они в несколько иных обстоятельствах, он бы сиял от счастья. Но с учетом ситуации, Джессвел совсем не обрадовался. Насколько все должно быть плохо, если Его Высочество вынужден был обращаться к культистам за защитой?

Наследник отзывался о Джессвеле, как об очень надежном человеке, на которого он хотел бы полагаться в эти смутные времена. Он порадовал паладина тем, что не придерживался какой-то крайней позиции во всеобщей грызне. Его цель была такой же, как и всегда — не дать Селиресту кануть в лету. И он не стеснялся в средствах ее достижения. Порой Джессвел наблюдал, как Талвий спорил с Хьолой, но эти двое никогда не переступали черту, относясь к взглядам друг друга с уважением.

Именно Талвию удалось то, чего долгое время не удавалось Хьоле, он наконец-то склонил Джессвела на их сторону. Их странный альянс из культистов, сепаратистов, магов-ренегатов, контрабандистов и прочих отщепенцев собирался вступить в полноценную партизанскую войну против инквизиции и диктатуры, которую та пытались построить.

К слову, Его Величество король знал, где находится его сын и чего добивается. Он не выдавал сына и продолжал умело удерживать нейтралитет между всеми участниками грызни. По легенде, Талвий был похищен культистами, а какими именно — тщательно умалчивалось.

Но из-за этого «похищения» проблем у всех прибавилось. Кто-то потерял ценного игрока, на которого рассчитывал, а кто-то оказался в крайне опасном положении из-за того, что укрывал этого беглеца. Почти весь год Джессвел был вынужден прятаться по подземельям и подворотням, как и прочие нашедшие себе пристанище в их убежище.

Когда и в подземных тайниках стало небезопасно, их партизанская братия отправилась на восток Селиреста, где активно помогала снабжать сепаратистов информацией и ресурсами. Около года Джессвел вместе с подругой участвовал в этом странном сопротивлении, цель которого была ему не до конца ясна. Талвий и Хьола имели более цельную картину происходящего, и паладин понятия не имел, они искренне делятся с ним всем, что знают, или утаивают какие-то важные вещи. Ему оставалось только доверять. Неоднократно он становился их защитником и оружием, он так же был полезен для поиска информации, так как орден все еще считал его своим.

Но все же даже восток Селиреста, полный революционных настроений, стал небезопасен. И Джессвел предложил в качестве укрытия место, которое считал самым безопасным в мире. Катакомбы Вингриса. Не обошлось без шуток про Катакомбы Нытья, но Хьола и Талвий согласились с этим предложением.

Им добираться туда через весь Селирест, и это было сложное путешествие. Длительность этого пути стала не единственной проблемой. В Селиресте значительно участились кислотные дожди. Иногда они были обильными, но менее едкими, а порой кислоты с неба накрапывало немного, но ее концентрация была убийственной.

Все, что успело вырасти на полях, в тот год погибло. Леса сбросили обожженную листву. Морца местами была отравлена. Люди испугались голода, так как вырастить новый урожай к заморозкам они не успеют, а Храмы Изобилия не располагали достаточными ресурсами, чтобы всю зиму кормить население Селиреста. Кое-какой стратегический запас провизии у Селиреста был, но на него сразу же наложили свои лапы спекулянты из числа продажных дворян, жадных до власти инквизиторов и откровенных воров.

В более бедственном положении королевство видал разве что Вингрис. Всем остальным же казалось, что наступает конец света.