Во дворе тихо. Пока мы сидели на физике, прошел дождь. Асфальт еще влажно блестит. Между зданиями гуляет холодный ветер. Половина второго. Ты вслушиваешься, прислонившись к стене учебного корпуса.

Ты один. Ты первым выходишь на большую перемену, первым уходишь домой. И первым приходишь сюда, в это ненавистное место. В конце концов, не все ли равно — здесь или дома.

Ты слышишь, как они идут, задолго до того, как увидишь их. Надо же, неделю за неделей всё смеются. Как ни в чем не бывало. Все-таки память у них короткая. Они все ближе, они уже здесь. Ржут и толкаются. Скоро их набьется полный двор. Тогда ты сможешь выбрать.

Как было в прошлый раз? На той неделе, помнишь? Тот высокий, который показывает во дворе приемчики карате. Красивое невозмутимое лицо, вытянутая нога, потрясающая техника. И ступня, замершая в сантиметре от подбородка его друга. Это длилось недолго. Ты ни секунды не сомневался в себе. Похоже, он тоже не сомневался. Расправил плечи, встал в стойку — сейчас как даст. Но твою сверхъестественную силу не остановить. Короче, каратист отвалил с разбитой губой, весь в крови.

Ну вот, теперь все они тут столпились. Полный двор. Они — косяк мелкой рыбешки, а ты — большая акула. Опасный хищник. Безжалостная машина. Ты сжимаешь и разжимаешь кулаки. Ощущаешь, как под свитером перекатываются мускулы. До чего приятно сознавать, что ты непобедим.

Ты распрямляешься, отлепляешь от стены широкие плечи. Сейчас ты войдешь в стайку мелкой рыбешки. Ты сразу поймешь, которую схватить. Ты доверяешь чутью. Знаешь, что можешь себе это позволить. Приближаясь к ним, ты чувствуешь, что они искоса на тебя поглядывают. Испуганно глянут — и тут же отводят глаза.

Их полно, и можно выбрать любого, но так было бы слишком просто. На пути тебе попадаются и те, с кем ты раньше дружил. И каждого из своих друзей ты хотя бы раз отметелил. Просто так. Ни за что. Смеха ради.

Ты идешь дальше, они изо всех сил делают вид, будто тебя не замечают. Всё, ты сделал выбор. Это заняло не так уж много времени. Вон он, возле баскетбольной корзины. Болтает с двумя девчонками. С твоими одноклассницами. Сам-то он из параллельного класса. Вечно ржет. Да еще выпендривается. А девчонки вроде хихикают.

Ты выбрал не самого крепкого. Но уж больно много он треплется. Всегда всем доволен. За словом в карман не лезет, и живется ему наверняка легко. Ты уже прямо у него за спиной, девчонки тебя заметили, а он нет. Пока нет. Потом он все-таки оборачивается. Ты внимательно следишь за тем, как меняется его лицо. Таким ты его еще не видел. Серьезное, встревоженное — от улыбки не осталось и следа.

Одного того, что ты стоишь перед ним, достаточно, чтобы он чувствовал: все, попался. Он уже понимает, что стоит ему открыть рот, сказать хоть слово — и ему не спастись. Он пропал. Теперь он в твоей власти.

— Чего тебе?

Прикольно, с этих слов чаще всего и начинается. «Чего тебе?»

Сегодня ты действуешь по-другому. Ты не отвечаешь. Ты оставляешь его наедине с самим собой. Ты хочешь посмотреть, куда он загонит себя словами. Словами, в которых обычно он черпает силу.

— В чем дело?

Ты легонько так его толкаешь. Упершись ладонью ему в плечо.

— Да ладно тебе!

Он изгибается, едва не падает, на шаг отступает. Девчонки что-то тебе говорят, но ты не слышишь, что именно. Вообще-то тебе плевать. Ты опять толкаешь его. Чуть посильнее. И он снова пятится.

Вот оно, начинается. Вы словно заключены внутри круга, видимого только вам. Впились друг в друга взглядами, которые уже не можете отвести. Кажется, будто кто-то накрыл двор плотным одеялом: оно не пропускает звуки и свет. И тот, другой, нападает, потому что у него не остается выбора. Так поступают дикие звери. Прерывисто дыша, развернуться, чтобы встретиться с хищником.

Ты навешиваешь ему по уху. Он падает, выставляя вперед ладонь, выпрямляется. Он бы рад уйти, но выхода уже нет. Теперь круг стал видимым. Все подтянулись поглазеть, любопытно же. Вы как на арене. И ты, само собой, победитель.

Девчонки кричат, но их вопли тебя не трогают. Тебе надо довести дело до конца. И вот ты делаешь шаг вперед и прорываешь его линию обороны. Запросто. Он машет руками, может, ему даже удается задеть тебя. Ерунда. Ты поставил себе цель. И ты идешь к ней, считая: «Раз! Два! Три! — Ды-ды-дыщ!», как ты частенько бубнишь про себя. Три удара под дых. Никто не бьет так быстро и так сильно, как ты. Это твой коронный приемчик. «Ды-ды-дыщ!» Когда ты в коллеже, лучше под дых. Чтобы не спалиться. Хотя вообще-то тебе пофиг.

Тот согнулся пополам. Он валится на землю, осторожно вытягивается, разевает рот. Глаза блестят, по щекам катятся слезы. Что, всё, что ли? Ага, на сегодня всё. Тебя накрывает полное спокойствие. Арена постепенно исчезает. Всё кончено, и тебе одиноко и грустно.

Ты слышишь, как у тебя за спиной кто-то кричит, и на этот раз оборачиваешься. Воспитатель. Новый, пришел в начале года. Ты смотришь, как он чешет к тебе. На пару секунд задумываешься, не вырубить ли его, как того болтливого придурка. Три удара под дых. По глазам видно, как он тебя боится. Ты видишь себя их глазами. Он уже подошел и орет на тебя. Ты, мол, плохо себя ведешь. У тебя, мол, будут проблемы.

А потом он ведет тебя в учительскую.

Ты входишь в класс, урок французского уже начался. Вваливаешься без стука, препод тебя тормозит. Ты протягиваешь ему справку, вы пару секунд оценивающе смотрите друг на друга, и ты идешь на свое место.

Взгляды никогда на тебе не задерживаются. Люди чувствуют опасность. Так что никто на тебя особо не пялится. Кроме разве что вот этого приехавшего из Алжира препода по французскому. Манера у него такая — во время разговора уставиться на человека. Будто насквозь видит. За кого этот козел себя принимает? Он что, совсем офигел? Вообще не въезжает, с кем связался? Нельзя смотреть в глаза злой собаке. Надо переводить взгляд куда-нибудь подальше, на ее спину и хвост. Не дразнить. Не нарываться.

Как раз в этом году ты осознал, что можешь наводить страх на взрослых. В смысле, на взрослых тоже. В их глазах ты приметил тот же проблеск испуга. Тот самый, который еще прежде появлялся у твоих товарищей при виде тебя. Началось с математички. Потом, очень скоро, этот испуг стал мелькать в глазах у всех, стоило только тебе появиться. Теперь они близко к тебе не подходят. Кроме физрука, может. Но этот-то, этот! Препод по френчу, с черной кудлатой башкой! Этот суслик, у которого только и есть, что его книжки и цитаты, больше прикрыться нечем. Если придется, ты легко с ним справишься. Тогда чего он так пялится на тебя и бубнит про Монтескье? Или про Хемингуэя втирает, или про Ромена Гари.

Ну и ты пристально его разглядываешь. Тоже держишь в напряжении. И уже не отпускаешь. Посмотрим, кто сильней.

Когда ваши взгляды скрещиваются, это похоже на настоящую драку — как во дворе.

Это может затянуться надолго, но тебе пофиг. Ты знаешь, что ты сильней. Он тоже должен это чувствовать. И, чтобы покончить с этим, он отводит глаза и выходит из боя, как последний трус.

Он понял.

Ты его одолел.

Ты можешь уйти с арены. Победителем. Снова победителем. Иначе и не бывает. Ты оборачиваешься, обводишь взглядом одноклассников. До них допёрло, что произошло. Все чувствуют напряжение в классе. Каждый смотрит прямо перед собой.

Чего? Это что, он к тебе обращается? Ты поворачиваешь голову к учительскому столу. Препод не просто уставился на тебя своими совиными глазами, он вдобавок еще что-то говорит. Задал тебе вопрос. Тебе! Вопрос!

— Чего? — спрашиваешь ты, обезумев от ярости.

Он повторяет свой вопрос. А его глаза снова уперлись в твои. Выходит, он ничего не понял? Вообще не въехал? Мало ему? Еще хочет? Хочет почувствовать твой кулак на своей роже? Что — вопрос? Понял ли ты вопрос? Да по барабану, не в этом дело. Дело в том, что он до тебя докапывается. А раз он до тебя докапывается…

Кто-то поднимает руку, и препод отворачивается от тебя.

— Да?

Правильный ответ.

Конец урока ты проводишь в попытках снова развязать бой. Чтобы уж покончить с этим раз и навсегда. Уничтожить его. Но глаза препода скользят с одного ученика на другого, а тебя будто не существует.

Он боится. Верняк, боится.

Когда ты приходишь домой, мать уже тебя поджидает. Ей звонили из коллежа. Ты снова подрался. На этот раз тебя выгнали на целую неделю. А в следующий раз вообще попрут из школы. Мать хочет поговорить с тобой.

Блин, как не вовремя. Тебе совершенно нечего ей сказать.

Она настаивает, так что ты попросту заруливаешь к себе в комнату. Но она хватает тебя за рукав и называет по имени:

— Блез!

Свое имя ты ненавидишь. А уж плаксивый тон, которым она к тебе обращается, вообще не выносишь. В нем вся эта жалостливая материнская любовь… Еще не хватало! Ее интонации возвращают тебя в те годы, когда ты был слабаком. Маменькиным сынком. Совершенно беззащитным.

— Блез!

Дернув плечом, вырываешься. Она что-то там бубнит в коридоре. Ты не въезжаешь, о чем она, ты уже не слушаешь. Но внезапно ты останавливаешься, разворачиваешься и возвращаешься к матери.

И там, в коридоре, принимаешься ее трясти. Ты кричишь. Ты хватаешь ее за плечи и трясешь. И в ее глазах впервые в жизни видишь страх. Ты уже сам не знаешь, что творишь. Ты орешь. Командуешь. Оскорбляешь.

Когда ты наконец отпускаешь ее, она безвольно сползает по стене коридора. По той стене, где красуются ваши с ней фотографии. Вы там улыбаетесь. Мать оседает на линолеум. Она плачет.

Смотреть противно, и бесит, ты просто вне себя от злости. Сейчас бы пятерых таких, как сегодня днем. Таких же бакланов-выпендрежников. Ты их просто уничтожил бы. Но их нет, и ты идешь в кухню, видишь сумку матери, роешься в ней, нащупываешь кошелек. Вытаскиваешь из него бабки и впервые в жизни даже не пытаешься как-нибудь замести следы. Более того, ты бросаешь раскрытый кошелек на стол, среди крошек, оставшихся после обеда.

Выйдя из кухни, ты краем глаза замечаешь в коридоре скорчившуюся на полу мать. Ревет. Ты ненавидишь то, что сейчас чувствуешь. Убить бы кого-нибудь. Или самому помереть. Ты не знаешь, что лучше.

Ты отпираешь дверь. Надо бы хлопнуть ею со всей силы, как обычно, но ты, наоборот, оставляешь ее открытой.

И скатываешься вниз по лестнице.

Теперь ты наконец можешь дышать. Выходит, так разволновался, что у тебя перехватило дыхание? Или это от страха? Да нет, фигня, страха ты не знаешь. А то, что накатывает ночью, то, отчего иногда намокают простыни и отчего ты часто просыпаешься в холодном поту, покрывающем твою широкую грудь, — совсем другое дело. Ты не хочешь об этом думать. Так же точно, как не хочешь думать о матери, свалившейся на пол в коридоре. Там, наверху.

Теперь, когда ты выскочил из дому, от всего этого легко избавиться. Ты знаешь как. Несколько звонков по телефону.

Ты встречаешься с ними на площади Фонтен.

Их трое, все постарше тебя. Уже совершеннолетние. У их ног начатая упаковка пива. Ты подходишь, и тебе тоже протягивают банку. С ними классно. Попадаешь в совсем другой мир. Более жестокий, более жесткий, но и прикольный тоже. Тебе это нравится. Вы решаете пошататься по округе, прихватив с собой остатки пива. На пешеходной улице вы цепляетесь к двум сидящим на скамейке девчонкам. Ты слегка приотстал и улыбаешься им. Красивые девчонки, может, чересчур размалеванные, но красивые. Они вас посылают. Сыплются оскорбления. С обеих сторон. Жалкие придурки. Грязные шлюхи. Вы следуете дальше. Громко ржете.

В парке вы натыкаетесь на другую компанию. Пять парней, все тоже старше тебя. Большинство из них ты знаешь в лицо. Но никогда ни с одним из них не общался. Твои новые дружки тебя с ними знакомят. Пожимаете руки, стукаетесь кулаками, толкаете друг друга плечами. Тебе это конкретно нравится. Тебе с ними в кайф.

Скручиваются косячки. Ты легонько затягиваешься. Вообще-то обычно тебя не вштыривает. Ты просто слабеешь. А главное, от этого просыпаются твои кошмары. И тут ты вспоминаешь про бабки у тебя в кармане. Идешь в мини-маркет — в тот, что работает до девяти вечера. И выходишь оттуда с двумя упаковками пива. Все ценят твою крутизну, благодарят. Вот только ты после этого чувствуешь себя маленьким мальчиком. Ты чего, понравиться, что ли, захотел?

Берешь новую банку, прикуриваешь сигарету. И молчишь, упрямо насупившись. Вы отделяетесь от старших парней и входите в парк. Уже совсем стемнело, но парк еще открыт.

Кругом полно свободных скамеек, но вы направляетесь к той, где тискается и целуется какая-то зеленая парочка. Все происходит очень быстро: словечко-другое, и они сваливают. Тебе как-то не по себе. Твои дружки отрываются по полной. Глядя на них, ты катаешься со смеху. Но и здесь тебя царапает ощущение, будто ты не на своем месте. В тебе видят просто мальчишку.

Ты-то знаешь, что достоин гораздо большего. Тебе бы очень хотелось доказать им это. Ты размышляешь. Замыкаешься в молчании, думаешь. Но в голову ничего не лезет. А потом вдруг решение проходит прямо перед тобой. Какой-то парень лет двадцати. Этакий модный хипстер, густая, аккуратно подстриженная борода, узкие брючки с заниженной талией, жилетка. Проходит такой мимо вас, покуривая. Ты его окликаешь. Он даже головы в вашу сторону не поворачивает.

— Алё!

От твоего окрика он останавливается. Ты резко вскакиваешь, догоняешь его. Ты хочешь сигаретку. Давай, по-быстрому! Тот говорит: «Извини, у меня мало осталось» — и продолжает свою прогулку. Он прекрасно видит, что ты намного младше. Но ты-то заметил, как в его глазах промелькнул страх. Парень твой. И вот ты хватаешь его за плечо. Заставляешь обернуться. И прежде, чем он успевает хоть как-нибудь среагировать, крепко отовариваешь его по роже. Ты вроде хотел сделать ему свой фирменный «Ды-ды-дыщ!» под дых, но как-то сама собой получилась оплеуха. Ты даже и не собирался.

— Гони давай! Сиги! Гони сиги! Быстро!

Он достает пачку и что-то лопочет, ты не слушаешь. Ты выхватываешь ее у него из рук и орешь, чтобы он валил отсюда.

Когда ты возвращаешься к вашей скамейке, твои друганы просто подыхают со смеху. Они подставляют тебе ладони, и ты в ответ даешь им пять. Когда ты прикуриваешь, рука с зажигалкой слегка подрагивает. Ты сердишься на себя. Того лоха ты не испугался. А вот взгляда этих троих на скамейке…

Пиво закончилось. Ты вызываешься сходить принести еще. Но у твоих друганов, у твоих новых корешей еще полно дел. У них забиты стрелки, надо раздобыть новую порцию дури. Вы прощаетесь и расходитесь.

Ты остаешься один. Выпитое пиво ударило тебе в голову. Ты не знаешь, чем заняться, домой неохота. Одиночество давит на тебя. Но тебе не к кому пойти. Те трое бросили тебя как-то неожиданно. Ты бы предпочел остаться с ними, на той скамейке. Вам было так круто вместе. Зачем ломать кайф? Ведь его так мало.

Ты поднимаешься и идешь слоняться по парку. Ты и сам не знаешь, чего ищешь. Внезапно ни с того ни с сего ты вспоминаешь мать, скорчившуюся на полу в коридоре. Ты стискиваешь кулаки.

Ты вышел из парка, так и не придумав, чем бы заняться. А правда, чего делать-то?

Пошатавшись по нескольким пешеходным улочкам в центре города, ты как-то бессознательно сворачиваешь к дому. Ты бредешь не торопясь, входишь в лабиринт переулков портового квартала. Путь дольше, зато не такой отвратный, как все остальное. Еще немного, и это могло бы потянуть на настоящее приключение. Пустынные мощеные переулки, желтые фонари, освещающие старую облезлую штукатурку и древние камни. В одном переулке, самом тесном, нет ничего, кроме глухих стен. Над ними колышутся плотные заостренные листья каких-то фруктовых деревьев. Здесь тихо и чисто. Все ухожено. От всего этого так и прет баблом, богатством. Тебе очень нравится этот переулок. Еще с тех пор, когда ты был маленьким и приходил сюда с матерью. Ты мог бы перелезть через ограду и посмотреть, что происходит по ту сторону. Пробраться по чужому роскошному саду, остановиться перед бассейном или еще чем-то красивым. Заглядывать в окна. Но, когда ты один, все это как-то совсем не прикольно.

Ты идешь дальше, уставившись на носы своих кроссовок. Скоро ты выйдешь из переулка. Дальше будет не так красиво. Некоторое время тебе придется идти вдоль речного порта. Ты даже не посмотришь в сторону пришвартованных судов. Они такие уродливые. А потом по мосту ты перейдешь на другую сторону города. На ту сторону, где мало фонарей и ни одного фруктового дерева.

А пока ты идешь по переулку, и деревья свешиваются из-за стен, чтобы поглядеть на тебя. Что-то ты размечтался.

Ты поднимаешь голову — там кто-то есть. В самом конце переулка. И этот кто-то приближается к тебе.

Ты не сразу въезжаешь, что не так с этим типом, который направляется в твою сторону. Волосы? Шапка? Черный, что ли, думаешь ты. А потом вдруг понимаешь. На нем черная балаклава, маска с прорезями для глаз.

Пока еще он далеко от тебя. Но ты уже чувствуешь — ты уже что-то чувствуешь. Дело не столько в маске, сколько в глазах под ней. Эти глаза сквозь щели уставились на тебя. Может, это из-за выпитого пива? Ты вообще не способен реагировать. Тот, в маске, все ближе и по-прежнему не сводит с тебя глаз. Вы почти поравнялись, а он все смотрит. Он будто хочет разгадать что-то в твоем лице. Как будто это ты в маске.

Разминулись. Позади себя ты слышишь его удаляющиеся шаги. Что же на самом деле произошло? Ты не знаешь. Ничего, конечно же, ничего. Просто ты только что покурил травку.

Ты идешь своим путем, выходишь из переулка.

Появляются мачты первых судов. Вода в порту черная, с желтыми кругами отражающихся в ней фонарей. Печальная картинка. Тебе вовсе неохота вот так заканчивать вечер.

Чем дальше, тем более тусклым и печальным становится все вокруг. Ты подходишь к своему дому. Поднимаешь голову. У тебя в квартире темно. Наконец ты входишь в подъезд. Забив на лифт, поднимаешься на пятый этаж пешком, не зажигая лампочек на площадках. Пусть это будет последним маленьким приключением сегодня вечером.

Дверь в квартиру по-прежнему широко распахнута. Как ты ее оставил. Ты нигде не включаешь свет. Достаточно того, что проникает через окна. В кухне на столе ты замечаешь материнский кошелек. Ты направляешься в свою комнату. Разумеется, матери на полу в коридоре уже нет. От этого тебе становится как-то полегче, и ты не хлопаешь дверью своей комнаты.

Не раздеваясь, ты заваливаешься на кровать. Завтра ты не пойдешь в коллеж. Тебя на неделю выгнали. Ты не представляешь себе, чем заниматься все это время.

Тебе снятся несуществующие улицы. И привычные ориентиры — парк, фонтан, школа, порт, пешеходные улицы, дом, в котором ты живешь, — находятся не там.

Тебе снится, что кругом темно. Поначалу тебе все это в кайф. Ты в компании каких-то людей, своих друзей. Они — и девчонки, и пацаны — просто офигенные и восхищаются тобой. Это лучшие друзья на свете. Среди них есть крутые приколисты. Обстановка клёвая, даже очень клёвая. Идти с ними по улице — самое клёвое дело на свете. Вы банда, но в вас нет ничего агрессивного. Даже в тебе. Ты ощущаешь полный расслабон и весело прикалываешься. Все прикалываются. В вашей банде собрались самые крутые люди на земле. И ты счастлив, что дружишь с ними. Со всеми.

Вы идете. Ты мог бы всю жизнь идти вот так. Никогда не расставаясь с этими людьми.

И вдруг какой-то полицейский все портит.

Он бежит за вами по улице, настигает вас и встает у вас на пути. Вы не имеете права идти вот так, целой толпой. Это запрещено.

Практически только ты один с ним и разговариваешь. Ты многословен. Ты не понимаешь. Вы не делаете ничего плохого, и у вас нет абсолютно никаких дурных намерений. Вы просто хотите прогуляться. Но полицейский уперся.

— Хотите гулять — идите на площадь Фонтен. И никаких проблем.

Ну что же, заметано. Сейчас вы разделитесь, а потом соберетесь на площади Фонтен.

Что может быть проще. Все расходятся небольшими группками, а ты остаешься один. Тебе смешно. Тебе так не терпится снова оказаться среди них.

Ты закуриваешь. Смотри-ка, ты же вытащил из кармана пачку того хипстера. Пора присоединяться к остальным, вперед!

С этого момента все усложняется. Ты углубляешься в незнакомые улицы в полной уверенности, что в конце упрешься в площадь Фонтен. Ты ускоряешь шаг, злишься на неожиданные препятствия. На все эти улицы, которых здесь и быть-то не должно. На улицы, которых ты в жизни не видал и которые и существовать-то не имеют права.

В конце концов тебе приходится перелезать через ограды, пробираться из сада в сад, снова лезть через ограды. Но у тебя нет выбора. И ты бежишь, бежишь… Но тебе кажется, что ты все больше запутываешься среди всех этих стен. В отчаянии ты открываешь какое-то окошко в садовой ограде. А там, за ним, — площадь. Тогда ты лезешь. Но окошко слишком узкое, твои бедра застревают. Ты изворачиваешься, стараешься изо всех сил. Ты кричишь. Ну, еще немножко. Получилось: ты протиснулся в окно. И ты падаешь на землю. А ведь окно было не так уж высоко. Ты поднимаешься с земли, и вот она, площадь, прямо перед тобой. Ты бежишь. Ты на месте, но что-то мешает тебе радоваться. Площадь какая-то огромная. Гораздо больше, чем тебе помнится. А главное — никого нет. Прикинь, ты у фонтана один. Где друганы-то?

Исчезли. Потеряны навсегда.

Лучше бы тебе вернуться домой. Тебе надо вернуться домой. Так чего же ты ждешь? Почему не двигаешься с места? И что это за штуковина, на которую ты пялишься, там, на другом конце площади? Ты не знаешь, тебе не удается разглядеть. Странно: всё вокруг тебя какое-то нерезкое, размытое. Ничего не различить. Но что-то такое там угадывается. И оно приближается. И от этого что-то меняется в атмосфере, и воздух дрожит — как марево от летнего зноя над раскаленным асфальтом.

Наконец ты даешь деру, но до чего же медленно! Ноги вообще не слушаются тебя. Они даже не помнят, что значит идти. Однако, если ты надеешься оторваться от того, кто тебя преследует, тебе стоит шевелиться. Потому что именно об этом идет речь. Тебя кто-то преследует.

Но что это с тобой? Бежишь так, будто весу в тебе в три раза больше, чем на самом деле! Ты жалок. Да беги же ты, черт возьми! Чего ждешь? Чтобы эта штука тебя догнала? Чтобы она на тебя набросилась?

Ты выскочил с площади и теперь бежишь по улицам, которые становятся все темнее. То, что тебя преследует, очень большое, оно так огромно, что закрывает все небо позади тебя.

Это тень. Ты и не оборачиваясь знаешь. Огромная разгневанная тень. Разгневанная на тебя. Ты по-прежнему бежишь чересчур медленно. Ты вообще не понимаешь, что надо сделать, чтобы мобилизовать весь имеющийся в тебе запас энергии. Ты сбился с пути. И утратил всю свою хваленую силу.

Теперь эта штука уже прямо за тобой. Ты ее ощущаешь. Она над тобой издевается. Она играет с тобой, как кошка с мышкой. Но ты все-таки ускорился, ты бежишь, ура, наконец получилось! Ты вырвался и мчишься вперед. У тебя есть шанс, возможно, ты выживешь. Ты бежишь все быстрее и быстрее — так вообще никто никогда не бегал. Ого, смотри-ка! Ты даже обгоняешь едущие по улице автомобили, а когда ты сворачиваешь направо или налево, твое тело накреняется, как входящий в вираж мотоцикл. А ведь ты и не знал, что способен так быстро бегать. Прикинь, когда пацаны узнают!.. Теперь ты уже бежишь не для того, чтобы ускользнуть, а ради удовольствия, от радости, что твой организм — такая совершенная машина. И именно в этот момент ты ощущаешь на своей шее что-то теплое и влажное, чье-то дыхание. Ты слегка поворачиваешь голову назад, тебе даже нет необходимости видеть — ты понимаешь, что эта штука не отпустила тебя, ни на секунду от тебя не отстала. Она здесь, прямо у тебя за спиной, и ее огромная пасть злобно ухмыляется. Она насмехается над тобой и радуется тому, какую шутку с тобой сыграла. И тогда в тебе разрастается чудовищный, отвратительный страх. Тебе никогда в жизни не было так страшно. И сейчас ты понимаешь, что лучше бы эта штука схватила тебя тогда — когда ноги отказывались повиноваться. И тут, поскольку все это не может продолжаться бесконечно, эта штука набрасывается на тебя и проглатывает.

Ты просыпаешься в поту и включаешь лампу у изголовья. Ты спал одетым. Ты взмок, сердце бешено колотится. Надо встать и раздеться. Но ты пока что лежишь, пытаясь прийти в себя после кошмарного сна. Ты не сводишь глаз с противоположной стены, с того места, куда несколько недель назад так саданул кулаком, что пробил гипсокартон. Ты проснулся, но еще не совсем успокоился. Эти кошмары начались несколько месяцев назад. И вот уже который месяц, стоит только уснуть, они на тебя наваливаются.

Они всегда идут по одному сценарию и неизменно одинаково заканчиваются. Ты не врубаешься. Ты же ничего и никого не боишься. Какого хрена кто-то или что-то командует в твоих снах? До чего же тебе хотелось бы одолеть эту штуку, которая преследует тебя. Раздавить ее собственными руками.

Только вот страх-то этот вполне реален. Ты пробуешь поразмыслить над всем этим, но не слишком заморачиваешься. Ты чувствуешь опасность.

Ты поднимаешься с кровати и раздеваешься. Голышом снова заваливаешься в постель с пачкой сигарет того хипстера в руке. Закурив, ты разглядываешь свое тело. Ты высокий. Сильный. Тебе нравится это абсолютно послушное тебе тело. Тело, с которым ты можешь побеждать. Ты вымахал очень быстро. Меньше чем за полтора года. Остальные пацаны из твоего окружения тоже как-то неожиданно выросли. Но большинство из них оказались длинными и нескладными. А тебе достался этот подарок. Совершенное тело, с которым ты делаешь все, что пожелаешь. Когда ты думаешь о матери, низкорослой толстушке…

Ясен перец, ты похож на нее. Но тебе не хочется об этом думать. Ты себе запрещаешь. Мысли об этом противоречат твоему представлению о себе самом.

Как о сильном человеке. Который ничего не боится.

Тут ты закуриваешь последнюю сигарету и пытаешься снова уснуть.

Звуки дома всегда были твоей неотъемлемой частью. Ты уже не обращаешь на них внимания. Ты фиксируешь их, сам того не зная и не замечая. От них тепло и уютно, как под одеялом.

Во-первых, есть звуки канализации — отдаленные и бодрящие. Одни краны открываются, другие закрываются. Где-то спускают воду. Это создает ощущение, что ты — часть целого. Часть механизма, часть города, живущего в неизменном ритме. Одни двери открываются, другие закрываются. Двери спален и кухонь, входные, бронированные — эти тяжело хлопают о металлическую раму. Дверные косяки вздрагивают от ударов. Стук бьет тебе по ушам, а ты и не моргнешь. Натягиваются тросы лифта, вызванного твоими самыми ранними соседями. Вращаются блоки. Лифт останавливается с характерным звуком — всегда одним и тем же. Со скрежетом разъезжаются двери. Сосед сверху у себя на кухне волочет по полу стул. Иногда ты слышишь, как он кашляет. Он курит с самого утра, и первая сигарета всегда вызывает у него приступ кашля. Потом начинают вопить дети. Непрерывно. Ты слышишь, как мать на них орет, поднимая с постели. Скоро включится телик, и ты услышишь отдаленные звуки мультиков, которые малыши смотрят за миской кукурузных хлопьев с молоком.

А после, когда ты готовишься снова погрузиться в сон, щелкает задвижка двери ванной. Мать только что встала. Ты слышишь, как течет вода, как стучат о кафельную полку флакончики. И, хотя в школу идти не надо и ты мог бы до обеда проваляться в постели, снова уснуть уже не получается. По звукам ты следишь за каждым движением матери. Утренний туалет, теперь она ставит на огонь чайник, режет хлеб, открывает дверцу посудомойки, чтобы поставить туда свою кружку, опять возвращается в ванную, чтобы накраситься.

И только когда входная дверь закрывается и ты слышишь в коридоре удаляющиеся шаги, ты осознаёшь, до чего напряжен был все это время.

Ты делаешь последнюю попытку уснуть. Натягиваешь на голову одеяло. Да нет, все без толку.

Позже ты выключаешь телик. Тебе скучно. Ты даже не знаешь, чего бы тебе хотелось. Сидеть на уроке? Вот уж точно нет. Около одиннадцати ты решаешь выйти из дома. У тебя еще остались бабки. Да и вообще, город принадлежит тебе. Ты свободен.

Так что сгоняй-ка в центр и побалуй себя кебабом.

В воздухе пахнет весной. Даже в твоем районе. По мере приближения к центру ты чувствуешь себя все более странно. В это время тебе следовало бы вместе с остальными сидеть на уроке английского. Жалеешь? Да ни грамма! Ты заказываешь кебаб и впервые заходишь внутрь, чтобы поесть. Ты ешь быстро. Слишком быстро. И около полудня выходишь из забегаловки. У тебя нет ни малейшего представления о том, куда девать время, которого у тебя навалом. Куда податься? Ты бродишь по центру города, шатаешься по пешеходным улицам, рынкам, заходишь в торговую галерею, где стараешься задержаться подольше. Но душа у тебя к этому не лежит. Ничего не происходит. Ты продолжаешь бесцельно шататься. Проходя через небольшой сквер в центре, ты замечаешь троих ребят из своего класса. Они тоже живут не в общаге, а дома — как и ты. Идут и болтают между собой. Один сильно размахивает руками. Что-то рассказывает двум другим. Похоже, что-то ржачное. Ты прячешься за стволом секвойи. Тебе совершенно неохота с ними встречаться. Неохота, чтобы кто-то видел тебя вот таким, одиноким, ничем не занятым.

После обеда время тянется совсем медленно. Просто мрак какой-то. Вообще некуда податься. Тебе подобные торчат в классе. Взаперти. Ты один на воле. Тогда с чего вдруг снова возвращается это назойливое ощущение полного отсутствия выбора?

Ты слоняешься до конца уроков. Как ты ни сопротивлялся, это оказалось сильнее тебя: в 16:15, к концу занятий, ты приперся к школе. Ждешь. Здесь полно родителей — тоже ждут. Ты видишь, как подъезжают школьные автобусы. Паркуются, звенит звонок. Вообще-то ты никого особенно не ждешь. Кого бы тебе ждать? С кем бы ты мог пойти прогуляться? К кому из одноклассников мог бы зарулить домой провести время?

Появляются первые ученики. Хихикают и толкаются. Как всегда. При виде тебя на мгновение замирают. Чего, испугались? Они думают, что ты здесь, чтобы сорвать злобу на ком-нибудь из них? Снова выбрать одного, наугад?

Да нифига. Ты об этом даже не думаешь.

Наконец выходит тот, кого ты крепко тряханул накануне. Ваши взгляды встречаются. Он останавливается. Но он тебя больше не интересует. Ты отворачиваешься. Тот в секунду испаряется.

Да, дурацкая затея. Не следовало тебе приходить сюда. Никому неохота тебя видеть.

Ты, не оглядываясь, бежишь по дороге, что проходит за школой и ведет на парковку для преподов и к спортплощадке.

Может, это вышло случайно? А может, как раз для этого ты и явился к школе? Хотя вообще-то ты ничего не замышлял. Ты не знаешь.

И никогда не узнаешь.

Ты идешь вдоль стены, даже не глядя за ограду. Просто идешь, и все. Злой и с каждой минутой все злее. Ты ощущаешь, как твоя злость растет. Растет просто так, без причины.

— Блез!

Ты оборачиваешься. Твой препод по французскому, с дурацким черным кожаным портфельчиком в руке. Другой рукой он придерживает открытой зеленую металлическую калитку. И вот он снова принимается пялиться на тебя, как всегда. Своим мерзким взглядом. Ты детально рассматриваешь его с головы до ног: его черные кудлатые волосы, бежевый пиджак, убогий свитерок, аккуратные брючата с застроченными складками. Потом возвращаешься к его глазам, которыми он все так же пялится на тебя.

Ты чувствуешь себя зажатым, загнанным в угол. И больше не раздумываешь. Твой препод так поражен, что не говорит ни слова, не делает ни одного движения, когда ты на него бросаешься. Ты хватаешь его за грудки, встряхиваешь два-три раза, потом слегка притягиваешь к себе и силой отшвыриваешь на металлическую сетку. Она ужасающе скрежещет. Спине препода прилично достается, а его башка отскакивает от ограды. Ты проделываешь это снова и снова. Ты вколачиваешь препода в ограду. Сетка каждой проволокой стонет под ударами. Ты вглядываешься в его лицо. Твое, должно быть, выглядит страшно. Он по-прежнему не произносит ни слова. Парализованный страхом, он только и может, что таращиться на тебя. И больше ничего.

— Ну? — произносишь ты. — Тебе чего, ублюдок? Я здесь делаю что хочу. Слышишь? И не докапывайся до меня. Иначе я тебя по стенке размажу. Въезжаешь? Я спрашиваю, ты меня понял?

Ты произнес это торопливо, слишком торопливо. И при этом брызгал слюной.

Ты сближаешь кулаки, которые по-прежнему крепко держат его за лацканы пиджака. Ты мог бы убить его. Да, ты мог бы сжимать вот так, пока он не завалится набок. Мертвый. А он все никак не может отвести взгляда от твоих глаз.

Ты с воплем в последний раз швыряешь его об ограду. И уходишь не оборачиваясь.

Ты идешь быстро. В жизни ты так быстро не ходил.

Ты у себя в комнате. Здесь тебе лучше всего. Ты валяешься на кровати. Ждешь часа два. Может, придут полицейские? Ты ждешь, прислушиваешься к звукам дома, и каждый раз, когда лифтовый механизм приходит в движение, у тебя сжимается сердце. Ты ждешь, но в конце концов приходит мать. Она только что вернулась с работы. Ты не высовываешься из своей комнаты. К чему? Ты и отсюда можешь догадаться, что происходит. Слышно, как она бросает на стол связку ключей, вешает на стул пальто. Как открывает кухонное окно, включает радио. Скоро она повернет кран, и в раковину потечет вода — мать примется готовить.

Однако вместо этого ты слышишь в коридоре ее шаги. Она стучится, открывает дверь твоей комнаты. Ты растянулся на кровати, подложив руку под голову.

— Блез, нам надо поговорить.

Голос у нее слабый, усталый.

— Не хочу разговаривать.

— Я не спрашиваю, хочешь ты или нет. Выходи, посидим в гостиной.

Деваться некуда, не прыгать же тебе в окно.

Ты говоришь:

— Иду.

Ты поднимаешься с кровати, а мать выходит из твоей комнаты и направляется в гостиную.

Ты идешь следом, но по пути сдергиваешь с вешалки свитер, затем открываешь входную дверь и скатываешься вниз по ступенькам. Ты бежишь так быстро, что даже не слышишь, как с лестничной площадки мать окликает тебя по имени.

Оказавшись на улице, ты продолжаешь бежать. Ты пробегаешь несколько кварталов и только потом, немного успокоившись, переходишь на шаг. Ты глубоко дышишь. В кармане звонит мобильник. Ты переводишь его в беззвучный режим. Тебе необходима свобода, а не разговоры с матерью.

Ты набираешь номер Майка. Скоро ты уже не будешь один.

За первым косяком последовали другие. Вы собрались у Майка. Завтра Майк не работает. Затарились пивом. Вы впятером сидите на стульях и раскладушке в крошечной квартирке. Сегодня вечером ты решил курнуть травы. И не жалеешь об этом. Ты чувствуешь себя легким, расслабленным. Ты больше не думаешь о том, как провел день. Ты ржешь. Вы все ржете. Вы снова и снова вспоминаете тот прикол с хипстером вчера в парке. И угораете.

Ты и правда классно себя чувствуешь, как в твоем сне прошлой ночью. Вокруг все твои друзья. Еще пивка — и будет в самый раз. Пора валить. Уже половина первого. На лестнице вы дурачитесь. На улице ты некоторое время идешь вместе со всеми, с воплями переворачиваешь мусорные баки, и наконец наступает момент, когда приходится расставаться.

Оставшись в одиночестве, ты осознаешь, до чего ты обдолбанный. Фонари горят ярче обыкновенного. Ты замечаешь, что ржешь просто так, один. Ты ищешь по карманам сигареты. Тебе требуется несколько минут, чтобы отыскать пачку, зажигалку и прикурить. Ты заходишь в переулки портового квартала, все еще возбужденный. Здесь очень спокойно. Тебе хорошо. Кажется, будто ты попал в декорации какого-то фильма. Черт возьми, ну до чего же тебе хорошо. Ты счастлив. Вот оно, счастье. В переулочке ты видишь котенка. Он сидит на крыльце дома с темными окнами. Ты опускаешься на корточки, и котенок прячется за мусорным баком. Ты ласково зовешь его, и он идет к тебе, мяукая и задрав хвост трубой. Минут пять ты гладишь котенка, который трется о твои ноги, его тощий хвост змеей обвивается вокруг твоего запястья.

Улыбаясь, ты распрямляешься и оборачиваешься.

Вчерашний чувак в балаклаве стоит прямо перед тобой.

Ты пятишься. Из твоего рта вырывается короткий крик. Ты испугался.

Ты ощущаешь огромную, необъятную пустоту. Чувак делает еще шаг и задевает тебя плечом. В точности как недавно со своим преподом, ты чувствуешь себя зажатым в угол. Ты вот-вот взорвешься. Тогда, чтобы взять себя в руки, чтобы не заорать, чтобы попытаться выровнять дыхание, ты переходишь в наступление.

Ты уже не знаешь, что говоришь, наверняка обычную лабуду, которую произносят в подобных случаях:

— Чего тебе? Какие-то проблемы?

Что-то вроде этого. Ничего особенного.

Но до чего же тебе не нравится твой голос сегодня вечером! Это не низкий голос, обычно звучащий из твоего горла, но какой-то резкий, высокий, напряженный. Заткнись, дай ему под дых. Вкати ему свой «дыщ-дыщ-дыщ!» А лучше — отоварь по кумполу. Чтобы кровь пошла!

Он стоит перед тобой, руки висят вдоль туловища. Он просто смотрит на тебя, и всё. Как вчера вечером.

Сам не зная почему, ты колеблешься — секунду, может, две. И теперь уже слишком поздно. Ты еще не понимаешь, но уже знаешь, что все пропало. Ты не сможешь ему вмазать. И весь твой стресс копится в тебе, а он по-прежнему на тебя пялится.

В конце концов он поворачивается к тебе спиной и продолжает свой путь. Сквозь стиснутые зубы тебе удается выдавить:

— У тебя не все дома, мужик!

Ты смотришь, как он удаляется. Ростом он пониже тебя, но плечи широкие. Он ни разу не оборачивается, а ты, не в силах двинуться с места, смотришь, как он спокойно уходит. Когда он исчезает в глубине переулка, ты наконец переводишь дух. Сердце сильно колотится. Нет, не от страха. Ты снова слишком обкурился травкой. Ты плетешься своей дорогой, ноги отяжелели. Очарование портового квартала рассеялось, и теперь переулки, по которым ты тащишься, залиты омерзительным желтым светом. Тебе бы хотелось, чтобы наступил день. И чтобы все снова стало нормальным.

Ты тихо входишь в квартиру. В ванной ты разглядываешь себя в зеркале. Лицо осунулось. В горле пересохло. Ты открываешь кран и пьешь до боли в животе. Прокравшись в свою комнату, ты ложишься в постель и закуриваешь.

Если ты хочешь оставаться сильным и контролировать себя, завязывай с травой, она тебя расслабляет. Ты принял решение. С этим покончено.

Погрузившись в старую мангу, которая валялась на полу у тебя в комнате, ты пытаешься забыть встречу с чуваком в маске. Так нет же, образы возвращаются, и ты ничего не можешь с этим поделать. Кто он? Почему ты уже дважды столкнулся с ним? Дело случая? Да, так могло получиться случайно. Случай все может.

Какое-то время ты убеждаешь себя, что это, наверное, старший брат. Брат того парня из коллежа, которого ты отделал. Вспомни, два месяца назад такое уже было. Возле выхода из школы тебя поджидал взрослый парень. Помнишь, как ты тогда с ним разобрался?

Нет, это все-таки из-за травы. Ты от нее становишься параноиком. Это наверняка граффитист. Граффитисты часто скрывают свои лица под масками. Граффитисты выходят ночью. Они таскаются по улицам, отпечатывают свои трафареты, ставят подписи или пишут на стенах какие-нибудь слоганы.

Точно. Успокойся. Погаси свет. Вот так.

Спи.

Тебе снится война. Кто-то подходит к тебе и говорит: «Это война!» Ты ржешь во все горло, а потом идешь дальше своей дорогой. На самом деле не похоже, чтобы что-то изменилось. Ты, во всяком случае, не имеешь ни малейшего желания что-то менять. У тебя встреча в квартире Майка. Только это имеет значение. Вы собираетесь как следует нажраться. Он сам позвонил, чтобы предложить тебе это, и его идея тебе сразу понравилась. Будет пьянка.

Ты идешь по пешеходным улицам. По пути решаешь прихватить пару кебабов. Торговец дает тебе два здоровенных кебаба, которые засовывает в пакет для хлеба. Они и правда огроменные. Гигантские лепешки, из которых так и вываливаются куски мяса и жареная картошка. Ты такого никогда не видал.

— Мы закрываемся, распродаем остатки, — говорит продавец кебабов. — Надо по-быстрому сматывать удочки.

Ты, довольный, шагаешь дальше. Вот Майк-то обрадуется. Такие здоровущие кебабы — невиданное дело! По улицам толпами бегут люди. Кричат. Ты идешь в противоположном направлении. Ты оказываешься в парке. Чтобы добраться до Майка, тебе надо пройти через него. Так короче. Вообще-то Майк живет совсем не в этом районе, но в твоем сне выходит так. Надо пересечь парк, чтобы добраться до Майка. В парке пусто. Он невелик — пройди через него, и ты сразу окажешься у своего другана.

Единственная проблема — страх. Парк пугает тебя.

Поначалу ты пытаешься идти спокойно. Ты едва сдерживаешься, чтобы не побежать. Это было бы смешно и несерьезно. Так что ты идешь себе, изо всех сил стараешься не торопиться. Но внутри ты вопишь. Ты вопишь, как ребенок, запертый в чулане. Ты явственно ощущаешь, что оно приближается и что оно снова попытается сожрать тебя. Ты спускаешься по ступенькам. Потом начинаешь семенить все быстрее. И наконец не выдерживаешь и несешься вниз по лестницам, хотя они довольно-таки крутые и опасные. Прыгаешь по ним как сумасшедший. Ты приземляешься десятком метров ниже. Едва встав на ноги, снова пускаешься бежать как ненормальный. Ты даже не уверен, что сумеешь сдержать завывания, рвущиеся из твоей глотки наружу.

Ты бежишь и бежишь, но все равно прекрасно понимаешь, что это бесполезно. Тебя снова схватят, эта огромная злобная штуковина снова раздавит тебя. Это чудовище с разинутой пастью, которое ты никогда не видел, но знаешь: худшее, что оно может показать, — не огромные когти, не гниющая кожа, не мертвые глаза, а его улыбка, его жуткая улыбка. Один раз ты уже ее видел, на фотографии, которую твоя мать прячет у себя в спальне.

Позади тебя колышутся деревья, трепещут кусты. Беги изо всех сил. Живым тебе из парка не выйти. Это точно.

Теперь вдобавок и земля дрожит. Эта штука — позади тебя. Это война. Она совсем близко, ты снова ощущаешь ее дыхание на своем затылке. Закрой глаза, чтобы не видеть, беги так быстро, как только можешь, выдай все, на что ты способен.

Ты смешон.

Ты просыпаешься с криком. А может, и нет. Может, это ты во сне кричал? Или ты донес этот крик сюда, в свою залитую светом комнату? Ты не знаешь. Ты совсем не в себе.

Простыни промокли насквозь, и покрывающий тебя пот на этот раз ни при чем.

Ты смотришь, сколько там на часах. Мать давно ушла. Можно вставать.

Душ очищает тебя, однако не приносит никакого облегчения.

В автоматической прачечной тебе стремно. К счастью, здесь никого нет, кроме маленькой старушки, которая не обращает на тебя никакого внимания. С чистыми и сухими простынями возвращаешься домой.

Тебе даже не удается поесть. Ничего в горло не лезет. Воздух — и тот еле проходит. Так больше нельзя. Ты знаешь, что должен сделать, давно знаешь. Но тебе неохота. Ты пока не можешь признаться себе, что это тебя пугает. Даже наводит на тебя ужас.

Пойти, что ли, к Фреду.

Фред живет на другом конце города. Ты садишься в автобус. От конечной остановки довольно долго идти пешком. Ты не приезжал сюда много лет. В последний раз ты еще шел с мамой за ручку. Тебе очень нравилось бывать у Фреда. Он такой приветливый, и у него была собачка, с которой ты играл, пока Фред с твоей матерью болтали в кухне, попивая кофеек и покуривая сигаретки.

Ты думал, этот путь навсегда впечатан в твою память. Однако сейчас ты почему-то сомневаешься. Неужели так далеко от конечной? Тогда эти места тоже были такими тоскливыми? Найдя нужную улицу, ты колеблешься между двумя стоящими бок о бок домами. Они одинаковые, но не совсем похожи на дом из твоих воспоминаний. Тот, что слева, более обшарпанный. Краска на ставнях облупилась. Сюда ты и звонишь.

И конечно, тебя потряхивает.

Он всего лишь приоткрыл дверь. Он смотрит на тебя равнодушными глазами, от которых расходится множество глубоких морщин. Ты выше него на целую голову, и тебе это кажется странным. Ты был таким маленьким, когда приходил сюда.

— Да?

Ты мог бы развернуться, сказать, что ошибся.

Но по его недоверчивым глазам ты видишь, что он смутно тебя признал. Если ты сейчас уйдешь, он окликнет тебя, спросит, кто ты. Хотя он не мог тебя узнать. Ты был таким маленьким!

— Я Блез. Сын Элианы.

Сперва ничего не происходит.

Потом дверь распахивается настежь, и Фред оглядывает тебя с головы до ног.

— Заходи, — говорит он, отодвигаясь, чтобы пропустить тебя.

Ты идешь за ним по узкому коридору. Он открывает дверь, и, спустившись на две ступеньки, вы оказываетесь в маленькой захламленной гостиной. Стол завален старыми газетами и журналами с пожелтевшими страницами. Здесь же раскрытая толстая тетрадь со скрепленными спиралью листами, ножницы, клей. Рядом початая бутылка дешевого вина и недопитый стакан. Фред убирает со стола металлическую пепельницу с горой окурков.

Он спрашивает тебя, хочешь ли ты чего-нибудь. Кофе? Пива?

Нет, спасибо.

Однако в горле у тебя пересохло. Надо бы попросить стакан воды.

Вы усаживаетесь на разномастные стулья. Не стоило тебе приходить. Ты чувствуешь, что тебе не хватит смелости.

Фред тянется за своим стаканом. Пьет и снова ставит его на стол. Ты чувствуешь себя все более и более хреново.

— Я помню, тут был песик, — говоришь ты, озираясь.

— Кропоткин, — отвечает он. — Умер в прошлом году. Ему было семнадцать лет.

— А…

Ты отвык разговаривать. Разучился. Если ты не с друганами, если не выпил и не курнул чуток, ты не умеешь говорить. Ты бы хотел, чтобы собачка была здесь. Ты наклонился бы, чтобы погладить ее и забыть, зачем пришел. Хотя бы на мгновение.

— Как мать? — спрашивает Фред, скручивая себе сигарету.

— Нормально, — врешь ты.

— Чего тебе надо, Блез? Чтобы я рассказал тебе о нем? Мне нечего рассказать. Во всяком случае, ничего нового.

Фред широкоплечий, но низкорослый. Гораздо ниже тебя. У него широкие ладони с короткими пальцами. Если придется драться, лучше тебе не попадать в эти ручищи. Потому что он сильнее тебя. Ты это сразу просек. Он не боится тебя. И ему не страшно задавать тебе вопросы.

А вот ты…

Воздух больше не поступает в твои легкие. Тебя переполняет тревога. Она заняла все место внутри. Ты раскрываешь рот, но ничего не выходит. Ты даже не пытаешься говорить. Впрочем, тебе нечего сказать.

В автобусе, везущем тебя домой, ты перебираешь в памяти подробности своей короткой встречи с Фредом. Ты пытаешься припомнить все слова.

Он сказал, что ты на него похож. Точная копия.

Фред спросил, видел ли ты его когда-нибудь.

— Нет, никогда.

Он спросил, что мать тебе о нем говорила.

— Ничего. Ни слова.

— Как это ни слова? Она ведь рассказывала тебе о нем, разве нет?

— Нет, никогда.

— Она не хочет говорить с тобой о нем?

— Нет, не в этом дело.

— Тогда в чем? В чем проблема-то?

У тебя возникло желание сказать ему, что вот она, проблема, прямо перед ним. Что ты и есть проблема. Что тебе не удается и слова из себя выдавить. Что они застревают у тебя в горле, когда ты оказываешься перед матерью. Что разговор с ней — единственное на свете, чего ты боишься.

Но и с Фредом ты поговорить не можешь. Вопросы застревают в горле. Вместе с другими. Тогда, словно поняв это, Фред начинает рассказывать тебе о человеке, на которого ты так похож. Настолько похож, что вот так видеть тебя перед собой ему даже странно. Как будто из них двоих постарел только один Фред. Он рассказывает тебе, что это был за человек, о том, какие приключения они пережили вместе. О том, как они развлекались и хулиганили. Бунтовали. Делали глупости — поначалу ерундовые, а потом все более и более серьезные.

Потом он рассказывает про тюрьму.

Об этом ты тоже не знал.

Ты ничего не знаешь. Ты все слышишь впервые.

На эту тему Фред не распространяется. Наливая себе вина, он говорит про впустую потраченную жизнь, которая утекает, как песок из дырявого мешка. А потом вдруг одним движением руки от всего этого отмахивается.

Морщинки вокруг его глаз оживают. Он улыбается и делится с тобой еще парой воспоминаний. Приключения. Да, заводила. И вдобавок здоровяк. Не такой высокий, как ты, но здоровенный. Несгибаемый. Скала — что бы ни случилось, он устоит. При любых обстоятельствах.

И все же один вопрос тебе удается задать. Это дико тяжело. Ты бы предпочел всадить нож себе в ляжку. Ты мнешься, никак не можешь это выдавить. А потом оно все-таки выползает. Ты больше не хочешь вспоминать, как именно это получилось. Главное, оно вылезло.

— Где он?

Фред смотрит на тебя. Его морщины замерли на своих местах. Сейчас он снова выглядит на свой возраст. Как раньше, когда он открыл тебе дверь.

— Я же тебе сказал, — отвечает он. — Я не знаю ничего нового. Мы поссорились, давно уже. Из-за твоей матери. Из-за нее, ну и еще из-за тебя. Я был против.

У меня больше нет от него вестей. Мы не видимся.

Но я знаю, что сейчас он где-то здесь.

Где-то в городе.

Сидя в автобусе, везущем тебя домой, ты сжимаешь кулаки. Так сильно, как только можешь. Ты стараешься удержаться и не раскиснуть. Не так-то это просто.

Тебе по силам все, разве что бетонную стенку не прошибешь, и есть вопросы, которые ты не осмеливаешься задать матери.

На хрен тебе твоя сила, если ты не смеешь задавать вопросы этой маленькой женщине? Побродив по городу, ты возвращаешься домой через парк. Ты звонил друзьям, но никто не ответил. Ты идешь среди деревьев с набухшими почками, среди проклюнувшихся листьев. Щебечут птички, насекомые замирают в лучах майского солнца. Но весна тебя не касается. Ты даже головы не поднимаешь.

Ты пока не знаешь, что сделаешь. В твоей башке бродят туда-сюда слова Фреда. «Он здесь, где-то поблизости. Что бы ни случилось, он устоит. Скала».

Тебе не хочется возвращаться домой. Потому что ты боишься того, что тебя там ждет. Даже если ты и сам, думаешь ты, скала. Здоровяк и несгибаемый. Весна тебя не касается, но, может, это она, несмотря ни на что, заставляет тебя болтаться здесь, в парке. В парке, где в этот вечер люди с удовольствием замедляют шаг.

К твоим ногам подкатывается мяч, ты пинком его отбрасываешь. А когда ты поднимаешь голову, видишь сидящую на скамейке мать. Свою мать, беседующую с каким-то мужчиной.

Ты парализован, дыхание перехватило, ноги подкашиваются. Ты разворачиваешься на сто восемьдесят градусов и уходишь. Как в твоем сне, все внезапно изменяется. Освещение, звуки вокруг. Ты проходишь по аллее несколько метров, потом сворачиваешь и прячешься за одним из растущих вдоль аллеи толстых платанов.

Ты привалился спиной к стволу. И прислушиваешься к биению собственного сердца.

Когда ты наконец осмеливаешься бросить взгляд туда, в сторону скамейки, ты снова видишь свою мать и того мужика. Они сидят на игровой площадке, окруженной низкой металлической оградой. Отсюда они ничем не отличаются от остальных родителей. Разве что чуток постарше. Должно быть, их ребенок играет с другими детьми, а они воспользовались минутой покоя, чтобы поболтать.

И тут ты осознаешь, что пытаешься отыскать себя на качелях, на горках, внутри веревочной паутины. Ты ищешь того ребенка с прелестными кудряшками, каким был еще десять-одиннадцать лет назад. Но очень скоро твой взгляд возвращается к этой паре. Мать сидит к тебе лицом, а вот мужик — спиной. Тебе уже не оторвать глаз от этой спины, от этих широких плеч.

«Скала».

Ты бы хотел, чтобы он развернулся к тебе, — если он вообще способен повернуть голову.

Но мужчина не двигается. Ты далеко от них, но даже на таком расстоянии ты можешь видеть, что лицо матери осунулось. Ты не можешь подойти ближе, не обнаружив себя. Стой где стоишь. Как знать. Не останутся же они там навеки. Хотя смотри-ка.

Мужик накрывает ладонью руку твоей матери. Она опускает голову. Наконец он поднимается и уходит. Тебе так и не удалось увидеть его лицо, только копну темных волос. Теперь твоя мать быстро вытирает глаза рукавом. Немного подождав, она тоже поднимается со скамейки.

Когда она толкает калитку, ты бросаешься бежать.

Тебе надо его найти. Надо, потому что от этого зависит твоя жизнь.

Ты пробегаешь половину парка. Он мог воспользоваться боковыми выходами. Ты впадаешь в панику. Что делать? Выйти? Продолжать прочесывать парк?

Ты остаешься. Вскоре ты обежишь весь парк.

Ты догоняешь его уже перед главным входом. Он здесь, метрах в пятидесяти от тебя. Теперь-то ты его не упустишь.

Внезапно страх увидеть, как он садится в машину, хватает тебя за горло. Но он по-прежнему идет пешком, пересекает проспект и углубляется в узкую улочку.

Ты следуешь за ним.

Ты сам не знаешь, как это случилось. Но это случилось.

Ты его потерял.

Ты шел за ним минут двадцать. Он свернул на перекрестке, в самом центре, недалеко от портового квартала. И, пока ты дошел до пересечения улиц, он исчез.

Ты еще добрых полчаса бродишь по улице туда-сюда. Сначала ты бросился бежать, потом остановился, развернулся, рванул в другую сторону. Вернулся в отправную точку. Все так же бегом. Сердце колотится часто-часто, но не от бега. Ты в панике.

Ты пытался проникнуть в ближайшие здания. Но домофоны не откликаются на твои призывы. Фамилий на дверях ты не нашел.

Он исчез.

Иди домой. Должно быть, мать ждет. Она беспокоится.

Это невозможно. Ты кипишь. Ты вот-вот взорвешься. Сейчас ты не можешь вернуться домой. В таком состоянии. Так что ты просто идешь дальше. Может, позвонить Майку? Он почти всегда дома. Но у Майка наверняка забивают косяк. Нет, тебе нужно совсем не это.

В конце концов ты заходишь в супермаркет возле парка. Покупаешь упаковку пива и возвращаешься в парк. Выбираешь себе скамейку. Ты еще никогда не пил в одиночку. Вроде это как-то глупо. Тебе почти стыдно. В компании было бы лучше, никто не обращал бы внимания. Но черт с ним, раз уж начал, надо идти до конца. Ты выпиваешь все шесть банок, куря сигарету за сигаретой. Ты не отдаешь себе отчета, насколько мрачная у тебя рожа, но несколько чуваков, подошедших, чтобы попросить пива или сигаретку, тут же разворачиваются и уходят. Им все ясно.

Ты сплющиваешь в ладонях последнюю банку и чувствуешь, что готов. Готов подраться. С первым встречным. Лучше со взрослым. И хорошо бы с высоким и крепким.

В парке ты не видишь никого подходящего. Тогда ты принимаешься рыскать по улицам. Здесь полно мужчин, но ни один не годится. Оно и понятно: тот, кого ты ищешь, исчез.

Ты меряешь улицы быстрыми нервными шагами. Напряжение внутри тебя нарастает. Хорошо бы уже закончить со всем этим, пойти домой и уснуть.

Тем более что уже поздно. Совсем стемнело. Твой мобильник несколько раз звонил. Это мать. Ты не ответил. Язык еле ворочается, ты раскис. Только что переполнявшая тебя ярость уступила место отчаянию. Ты не замечаешь, как оказался на пустынных улицах портового квартала. На улицах, которые никогда еще не выглядели так тоскливо и мрачно, как сегодня вечером. Ты настолько погрузился в мысли о себе и своих мелких неприятностях, выпитое пиво так расслабило тебя, что ты только теперь слышишь звук шагов.

Когда наконец ты оборачиваешься, он здесь, прямо перед тобой.

И он снова надел свою балаклаву.

Тебе кажется, что у тебя едет крыша, но ты должен сопротивляться, иначе сойдешь с ума. Ты смотришь в его глаза в прорезях черной ткани и понимаешь, почему тебе кажется, что ты их уже где-то видел. Эти глаза в каком-то смысле такие же, как у тебя. Холодные, жестокие.

Прежде чем кинуться на него, какую-то секунду, может, две ты колеблешься. Он спокойно отстраняется — почти неторопливо. И ты промахиваешься. Ты снова атакуешь, выбросив вперед кулак. А он снова просто немного сдвигается. Он увернулся, но даже не отошел, теперь он рядом с тобой, ваши тела соприкасаются.

И тут он хватает тебя за запястье.

Потом кладет свободную руку тебе на предплечье и, чуть пригнувшись, обеими руками его выкручивает.

И, несмотря на бесчувственное состояние, в которое тебя погрузил алкоголь, ты внезапно падаешь в океан боли.

Твой крик больше напоминает звериный вой, чем удивленный возглас.

Он снова выкручивает тебе руку, и ты вопишь, как не вопил никогда в жизни.

Он ослабляет хватку, и ты отскакиваешь, по-прежнему не спуская с него глаз.

Ты уже знаешь, что проиграл, но снова нападаешь.

Так поступают животные. Нападают снова и снова, даже когда все пропало.

На третий раз его рука каким-то образом оказывается у тебя под подбородком. Он делает едва заметный разворот — и ты грохаешься на землю.

Поднимаясь, ты чувствуешь его ладонь на своей. Ничего агрессивного. Даже почти нежно. Дружески? Но тут его пальцы сжимаются, и у тебя вырывается крик, твой звериный вой заполняет весь переулок, заставляя трепетать молодые листочки фруктовых деревьев.

Когда он ослабляет хватку, ты не чувствуешь ни локтя, ни запястья. Ты поднимаешься на ноги и отступаешь. Тебе следует быть внимательней. Сейчас ты дождешься, чтобы он приблизился, и отоваришь его своим коронным тройным под дых: «Дыщ-дыщ-дыщ!»

Ты смотришь на него, вот он, прямо перед тобой, руки опущены вдоль тела, стоит немного вполоборота. Словно бросает тебе вызов — что, слабо приблизиться? Спокойно. Пусть сам подойдет.

Когда ты видишь, что он наконец двинулся вперед, тебя охватывает бешеная радость. Он твой.

Ну, вперед! Давай!

Ты кидаешься на него, выбросив перед собой правый кулак. Левый тоже наготове. Он ударит через долю секунды, потом снова правый — напоследок.

Дыщ-дыщ-дыщ!

Ты хорошо знаешь этот глухой звук ударов в живот. Теперь тебе надо сделать шаг в сторону, потом еще один. Только вот почему ты не можешь вдохнуть? Блин! Что с тобой?

Прежде чем, прижав ладони к животу, рухнуть на землю, ты поднимаешь голову и с изумлением смотришь вокруг.

Пока по твоим щекам бурно текут слезы, а ты все еще пытаешься впустить в легкие хоть немного воздуха, до тебя доносится звук его удаляющихся по переулку шагов.

Ты возвращаешься домой, держась за стены. То и дело останавливаешься и пытаешься восстановить дыхание, затем ползешь дальше. Болит живот. Не так уж поздно, десять вечера. Только бы не столкнуться с матерью. Иначе будут неприятности. Ты втаскиваешь себя в лифт, затем выволакиваешь на лестничную площадку. Приникаешь ухом к двери.

Тишина.

Ты достаешь ключи. Ну, открывай же дверь. Чего ты боишься? Ты входишь. Обычно у вас горит свет в кухне, в коридоре, в гостиной, вовсю орет радио. Сейчас темно и тихо.

Ты запираешься в ванной, раздеваешься, пускаешь воду. Ты рассматриваешь себя в большом зеркале. На животе розовые отметины.

Ты лежишь почти час, по уши погрузившись в воду, не думая ни о чем. Когда ты выходишь из ванной, матери все еще нет. Ты укладываешься в постель без ужина. И вопреки всякому ожиданию засыпаешь.

Звуки дома всегда были твоей неотъемлемой частью. Ты фиксируешь их, сам того не зная и не замечая. Ты даже уже не обращаешь на них внимания.

Тогда с чего вдруг ты подскакиваешь на кровати, скривившись, как от боли?

Потому что их нет.

Сегодня утром куда-то пропало все это множество звуков. Ни стука задвижки на двери ванной, ни шума текущей воды, ни щелканья газовой горелки, когда она включается, ни скрежета хлебной пилы по зачерствевшей за несколько дней корке.

Матери нет дома.

Ты выходишь из своей комнаты, прижимая ладонь к животу. Смотришь на дверь ее спальни, там, в другом конце коридора. Делаешь шаг. Останавливаешься. Страх леденит и парализует тебя. Еще немного, и ты бегом ринешься по лестнице, чтобы никогда сюда не возвращаться. Теперь это не страх. Это ужас.

И все же ты находишь в себе силы дойти до двери в спальню и открыть ее.

Кровать застелена.

Тебе не удается сообразить, хороший это знак или плохой.

Вернувшись к себе, ты ищешь телефон. Никакого сообщения. Позвонить ей, что ли? Ты не решаешься. Ты оказываешься в кухне, возле холодильника. На дверце никакой закрепленной магнитиком записки. Раньше мать всегда их оставляла. Писала коротенькие послания, если уходила, когда ты еще спал. «Доброе утро, до вечера». «Не забудь, что тебе сегодня к зубному. Целую».

Да и ты тоже, помнишь? Ты тоже перед уходом в школу писал ей записочки. С корявыми, наспех нарисованными сердечками.

Остались только магнитики, веселенькие, разноцветные: фрукты, человечки, буквы. Сегодня они удерживают только списки покупок, рецепты, расписания приема врачей и часы назначенных встреч.

Ты не завтракаешь, уверенный, что все равно в тебя ничего не полезет. В гостиной ты, кривясь от боли, которую причиняет тебе живот, заваливаешься на диван. Включаешь телик и пытаешься забыться.

Когда ты встаешь, уже перевалило за полдень. Тебя подташнивает. В ванной ты разглядываешь живот, на котором начинают проявляться синяки. Обычно так болит, когда круто покачаешь пресс. Ты поскорее одергиваешь футболку, тебе не хочется это видеть, не хочется вспоминать о том, что случилось вчера вечером. О том, что он с тобой сделал.

В шестом часу ты наконец размораживаешь себе пиццу. Мать скоро должна вернуться с работы. Если она захочет поговорить с тобой, ты всегда можешь снова смыться или запереться у себя в комнате. С полным брюхом.

Но мать все не приходит. У тебя на мобиле по-прежнему никакого сообщения. Ты возвращаешься к ней в спальню, открываешь шкаф. Ее чемодана нет.

Ну вот, теперь ты спокоен. Она, наверное, поехала к какой-нибудь своей подружке. Чтобы дать себе передышку. Чтобы не видеть сынка, который грубо с ней обращается и обворовывает ее.

Так проходят еще несколько часов. Расслабляющий душ, чистая одежда. Одеваясь, ты осознаешь, что совершенно спокоен. Ты вспоминаешь одну мангу из тех, что читал за последнее время. Там герой медленно, не нарушая последовательности действий, надевает кимоно. После чего ему предстоит сразиться с врагом, который — он это знает — убьет его.

Одиннадцать вечера. Ты выходишь из дому.

Спокойный, расслабленный.

Ты начинаешь с переулков в районе порта. Затем выходишь на центральные пешеходные улицы.

Ты знаешь, что вряд ли где-то здесь его найдешь. Или он найдет тебя.

Именно он всегда тебя находит.

Тебе остается только идти.

Наконец ты входишь в парк.

На этот раз ты не ускоряешь шаг. Наоборот. Ты не торопишься. Аромат цветов и запах земли, крики птиц, перекликающихся между собой из кустов. Это самое темное место в городе. Редкие фонари, тень от листвы. Странное ощущение: смесь спокойствия и опасности.

Ты идешь медленными шагами, порой угадывая в полумраке парочку на скамейке или птицу на ветке. Ты замечаешь эстраду, поднимаешься по ступенькам, выходишь на середину. Там ничего нет, кроме стоящей на полу алюминиевой банки из-под пива. Опершись о перила, ты закуриваешь и внимательно всматриваешься в лужайки и высокие деревья, виднеющиеся в темноте перед тобой. Кроме крошечного свечения на кончике сигареты, придающего твоим пальцам красивый оранжевый оттенок, нигде больше ничего цветного. Ты мог бы провести здесь, под навесом на эстраде, всю ночь. Наконец-то тебе спокойно. Но ты давишь окурок, спускаешься и идешь дальше.

Немного погодя тебе навстречу попадается компания девушек и парней. У нескольких из них большие пластиковые пакеты, в которых брякают бутылки. На этот раз ты ничего не испытываешь: ни гнева, ни зависти. Пускай найдут себе тихое местечко, чтобы опустошить свои бутылки, поржать и потусить.

Сегодня вечером ты ищешь кое-что другое.

Ты попадаешь в еще более темную зону: листва двух разросшихся тисов поглощает весь свет. Ты входишь во тьму. Это очень круто. Ты мог бы часами идти вот так, в темноте. Впрочем, где-то там, подальше, ты замечаешь просвет. Игровая площадка.

Ты приближаешься.

Ура.

Горячо!

Ты догадался.

Он сидит на той же скамейке, где разговаривал с твоей матерью. Ты подходишь, даже не пытаясь приглушить звук своих шагов. Тебе бы хотелось оставаться спокойным и безмятежным, но сердце уже заколотилось сильнее.

До него метров тридцать или сорок, ты можешь различить его силуэт. Он как раз напяливает что-то на голову. Конечно, свою балаклаву. Какого черта? К чему скрываться? Он знает, что ты знаешь. Тогда что? Он тоже боится? Может, вы похожи не только внешне?

Ты останавливаешься.

Он поднимается со скамейки, толкает скрипнувшую в темноте калитку и спокойным шагом направляется к тебе.

Теперь вы стоите друг против друга.

И на этот раз ты не чувствуешь себя загнанным в угол, никакой спешки. Тебе некуда торопиться.

И вот вы стоите лицом к лицу, и каждый пытается различить черты другого, угадать его намерения.

Ты видишь только его глаза. Смутное свечение в темноте. Здесь есть небольшой фонарь, но слишком далеко. Ты бы хотел заговорить. Ты должен заговорить! Ну, давай! Говори, говори же!

Ты раскрываешь рот, делаешь усилие — но и на этот раз слово берет твой кулак.

Он уворачивается в последний момент и отталкивает тебя. Он мог бы сам ударить или сделать один из своих захватов. Ну, тех, которые заставляют тебя вопить как резаного. Но нет, он ограничивается тем, что просто отталкивает тебя. Тогда ты повторяешь свой прием. Финт правой, потом левой, которую ты выбрасываешь без предупреждения, снизу вверх. Сейчас его челюсть разлетится вдребезги.

Он нейтрализует тебя двумя сложенными ладонями. И снова отталкивает.

Чего? Что это с ним? Что на него нашло?

На сей раз ты бросаешься на него с разбегу, всем телом.

Ты толкаешь его плечом. Тебе так страшно, что кулаки выходят из-под контроля и не слушаются тебя. Они молотят, молотят… Но получается плохо. Ты чувствуешь, что сейчас он тебя грохнет.

Ты не понимаешь, удалось ли тебе его задеть, причинил ли ты ему боль. Он что, прикалывается над тобой?

Ты кричишь:

— Сволочь! Дерьмо! Пидор сраный!

Тебе страшно, тебе все страшнее. Но нет, он не отвечает. Он уворачивается от твоих ударов, он отступает. Без единого слова. Твоя грудь тяжело ходит вверх-вниз, вверх-вниз.

Ты снова набрасываешься на него, пока еще остались силы бить и орать.

— Дебил! Гребаный мудак! Ты где был? А? Сраный сукин сын! Почему ты нас бросил? Почему ни разу не пришел? Почему? И зачем ты явился теперь?

Зачем?

Зачем?

Зачем?

Ты вопишь! Воздух обжигает твои легкие. Ты вот-вот взорвешься. У тебя сердце лопнет.

Вдарь ему еще, давай, ты не все сказал.

Тебе бы хотелось найти слова, от которых по-настоящему больно, но ты бессилен отыскать их. Ты снова кричишь, наносишь удары. И ты чувствуешь, что попадаешь по нему.

Но ни твои кулаки, ни твои слова, похоже, не задевают его по-настоящему.

Как будто все это не имеет к нему отношения.

Он не проронил ни слова, но ты слышишь его дыхание.

Громкое, учащенное. Прерывистое.

Вы невольно приблизились к фонарю.

Теперь ты хорошо его видишь. Ты видишь его глаза, но не можешь понять. Ему страшно? Больно?

Он по-прежнему стоит открывшись, руки опущены вдоль тела. А ты уже не знаешь, что делать.

Ты ненавидишь его. Похоже, что до сих пор он просто позволял тебе осыпать его ударами.

А ты бы хотел вышибить из него душу. Убить его. Покончить с этим.

Давай. Вперед. Ты можешь.

Когда ты бросаешься на него, ты весь превращаешься в крик.

Ты сильно бьешь его в плечо. Он даже не пытался увернуться. От удара он пошатнулся, едва не упал. Самое время. Дыщ-дыщ-дыщ! — теперь у тебя получилось. Твои коронные три удара под дых. Он, рыча от боли и прижав ладонь к животу, складывается пополам. Ну же, кончай его! Да, пора. Удар ногой прямо в рожу.

Но твоя нога угодила в пустоту. Ты теряешь равновесие. Еще один его трюк. Ты оглядываешься по сторонам. Быстрее, быстрее, шевелись. Слишком поздно, он тебя зажал. Очень спокойно, будто никуда не торопится. Ты силишься освободиться от жесткого захвата, но теперь уже слишком поздно. Ноги у тебя подогнулись, ты не можешь вдохнуть. Он возвышается над тобой, пригибая тебе голову. Рукой обхватил твою шею.

Ты не можешь глотнуть воздуха.

Не можешь выругаться.

Перед глазами пляшут мушки. Они невидимы, но ты их видишь.

Посмотри на себя, идиот несчастный, ты ведь сейчас сдохнешь.

Он прямо-таки держит тебя в объятиях; твой затылок покоится на его груди. Твои руки зажаты в тиски у тебя за спиной. Вы дышите в унисон, хотя воздух не проникает в твои легкие. У тебя перед глазами маленькая детская площадка. Ты понимаешь, что, похоже, унесешь эту картинку с собой на тот свет. Вместе со скамейкой, на которой ты в последний раз видел мать. Ты пускаешь слюни, на губах пена, ты задыхаешься в его руках, как загнанная лошадь, как лошадь, которая вот-вот сдохнет.

И в этот момент ты слышишь над собой голос:

— Тихо. Тихо. Спокойненько.

Тогда ты понимаешь, хотя это не так-то просто, но ты понимаешь, что, если ты перестанешь вырываться, станет можно дышать.

«Тихо. Тихо. Спокойненько!»

Прикольно, ты знаешь этот голос. Этот совершенно особый голос.

Ты расслабляешься, воздух начинает проходить. От этого становится больно.

Ты расслабляешься и чувствуешь, как разжимается хватка, еще немного, еще.

Ну вот, теперь давай!

Ты выгибаешься дугой, вкладывая в это движение все, что можешь. Свои силы, свою молодость — ты отдаешь все. И встаешь на ноги. Одновременно ты разворачиваешься, подносишь руку к его лицу и вцепляешься в маску и в волосы. Стаскиваешь балаклаву.

Его хватка тут же усиливается. Ты по-прежнему в его объятиях, но теперь к нему лицом. Вы почти как двое влюбленных.

Перед тобой, в нескольких сантиметрах от твоих глаз, лицо твоего препода по французскому.

И ты так и остаешься с раскрытым ртом, неподвижный, ничего не понимая. И смотришь на своего препода, в его глаза с таким знакомым взглядом.

Твои мускулы наконец-то полностью расслаблены. Теперь уже окончательно.

— Ну все, иди сюда, иди сюда, дружище. Все хорошо, все кончилось, — говорит он, мягко притягивая тебя к себе.

Скоро ты выйдешь из парка и направишься к дому.

Ты пойдешь через портовый квартал, и все тебе будет казаться прекрасным, хотя ты и не обдолбался. И желтый свет фонарей, и облезлая штукатурка фасадов, и ветви фруктовых деревьев, которые склонятся к тебе через ограды. Может даже, если сильно повезет, ты повстречаешь того котенка?

Потом ты пойдешь вдоль порта, и вот увидишь — суда уже не покажутся тебе такими уродливыми. Ты перейдешь через мост и, прошагав еще чуть-чуть, окажешься в своем квартале. Ты наверняка встретишься с кем-то из соседей. И если ты пока еще не готов поздороваться с ними, по крайней мере, ты знаешь, что при встрече тебе больше не надо расправлять плечи и свирепо смотреть в глаза. Потому что ты больше не боишься.

А потом ты вернешься домой.

Там ты застанешь смертельно встревоженную мать.

Тогда ты подойдешь к ней и нежно обнимешь ее. Прикольно, вообще-то вы от такого совсем отвыкли. Но ты не отступишь.

Может, твой голос слегка дрогнет, на глаза навернутся слезы. Но ты не сбежишь. Прошли те времена, когда ты сматывался, перескакивая на лестнице через несколько ступенек, когда прятался от самого себя. Да, ты обнимешь мать и попросишь ее рассказать об отце. О том человеке, которого ты не знаешь. И тогда она возьмет тебя за руку, и вы вдвоем усядетесь на диванчик в гостиной. И она расскажет тебе все. Она расплачется, а потом встанет, пойдет к себе в спальню и вернется оттуда с фотографией. С фотографией, которую ты будешь долго-долго рассматривать.

Да, уже скоро.

А пока побудь еще немного в объятиях, оказавшихся не теми, которых ты ждал. В объятиях человека, которого ты не знаешь, но который тем не менее раскрыл их навстречу тебе. Ты еще ребенок. И это хорошо, ну до чего же хорошо — уткнуться в плечо человека, который ничего не просит взамен.

Ну давай, теперь можешь поплакать.

С утра торчу на кухне, пялюсь на небо, пока не проснется отец. Он, когда встает с постели, грохочет так, что кажется, будто дом вот-вот рухнет. Натыкается на стены, на ходу выхаркивая прокуренные легкие, иногда падает, если не проспался после вчерашнего, сплевывает в раковину, потом идет отлить, звучно, от души пёрнув. Тут уж я, сами понимаете, окончательно просыпаюсь.

Спустившись, он здоровается со мной и спрашивает, хорошо ли мне спалось. Папа очень мало со мной разговаривает, но каждое утро задает один и тот же вопрос: хочет узнать, выспался ли я. Ничего особенного, но мне это помогает продержаться до вечера.

Папа сидит напротив меня и курит, глядя в никуда. Мой папа — жалкая личность, его лицо потрепано жизнью и пьянством, и все же я считаю его красивым, по-моему, он невероятно красивый.

Он не работает, он с утра до ночи только и делает, что пьет, смотрит телевизор и спит. В депрессии на полную ставку.

Несколько месяцев назад я пригрозил ему, что уеду, если он не бросит пить, но на него это не подействовало. Он заныкивает свои бутылки или в духовке, или на старом стеллаже в сарае. Когда я на них натыкаюсь, выкидываю в лес за домом. Папа, конечно, заметил, что я нашел его нычки, но все равно в другие места вино не прячет. Почему — не понимаю. Я, может, даже развлекался бы, отыскивая его чертовы бутылки, но он меня ни разу не удивил, они всегда оказываются или в печке, или в сарае. Может, он думает, что мне надоест их выбрасывать. Но я не сдаюсь, и сейчас в лесу за нашим домом дозревает, наверное, сотня бутылок. Если бы кто-нибудь их нашел, у него получился бы хороший винный погреб.

Папа всегда встает через несколько минут после меня — только для того, чтобы немного побыть со мной перед тем, как я отправлюсь в ад. Он знает, до чего мне туго приходится в школе, и сочувствует. Есть две вещи, которые по утрам не дают мне подохнуть: вот эта возможность побыть с папой и мечта когда-нибудь стать бродягой. Я часто вспоминаю слова Боба Дилана: «Счастье не ждет в конце дороги, любой дороги, потому что оно — сама дорога». Я папу уже достал этой фразой. Я хочу, чтобы он уехал, чтобы пошел своим путем, я уверен, что от его болезни это единственное лекарство. А он мне на это: «Чтобы в конце концов стать таким, как этот старый хрен Дилан, — нет уж, спасибо». Нашел отмазку…

Четверть восьмого, мне уже пора; наконец-то показалось солнце, я седлаю свой мопед и еду в школу.

Минут десять качу по дороге через лес, потом сворачиваю на ухабистую тропинку, которая тянется вдоль потока до перевала, еще пять километров — и становится видно ближайших соседей, а там и город.

Я немного опаздываю на урок, а сегодня раздают дневники. Общий средний балл — шесть из двадцати. Общая аттестация — «Не занимается, пора проснуться». У меня уже много таких записей набралось, мне с детского сада говорят, что пора проснуться. Но почему-то мне кажется, что это они сами спят. Они думают о моем будущем, желают мне безопасности и удобства, хотят облегчить мне жизнь. Но я-то не хочу их безопасности, и легкой жизни не хочу, я хочу, чтобы мне не мешали во что-нибудь вляпываться. Может, мне нравится во что-нибудь вляпываться. Когда ты во что-нибудь вляпываешься, то хотя бы чувствуешь, что живешь.

Учитель истории, он же и мой классный руководитель, возвращая мне дневник, говорит, чтобы я зашел к нему после уроков.

— Ну, мальчик мой, что происходит? — снисходительно спрашивает он.

— Не знаю…

— Видишь ли, чтобы добиться в жизни успеха, надо упорно трудиться, а пока ты сидишь и рисуешь на задней парте, ты ничего не добьешься.

— Знаю…

— Давай поговорим о твоем будущем. Кем бы ты потом хотел работать?

— Бродягой.

— Бродягой?

— Бродягой.

— Спустись на землю, мальчик мой, этим ты на жизнь не заработаешь. На что ты будешь жить?

— Как-нибудь проживу…

Он молча смотрит на меня, но мне все равно. Его маленькие, пустые, симметричные глазки скучны, как задание по математике. Даже представить себе невозможно, чтобы такие глаза плакали. Я не могу выдержать его взгляд, это нестерпимо, мне кажется, что он сейчас украдет у меня мои чувства, украдет у меня мою душу. Мы с ним из разных миров, он не понимает меня, и наоборот. Мне кажется, у него зуб на меня за то, что я такой. А мне его только жалко.

— Я немного спешу, мсье, можно я пойду уже?

— Да, иди, поговорим об этом потом.

«Ты меня не поимеешь, — думаю я. — Тебе меня никогда не поиметь!»

На обратном пути я замечаю незнакомую тропинку, которая ведет к дороге через перевал. Останавливаюсь, вешаю замок на мопед и сворачиваю на тропинку, которая вьется по горе.

Слушаю собственные шаги по камням и улыбаюсь. От одного того, что я иду по этим камням, ко мне возвращается надежда. Это восхождение звучит забытой песней, которая понемногу вспоминается. Крики птиц, шорох листьев, треск деревьев, мелкие осыпи, полет насекомых… Из всех этих инструментов состоит мой оркестр, а мои шаги отбивают такт.

Я уже на полпути к вершине. Солнце скоро зайдет, и вокруг все меняется. Деревья скрипят вовсю, постепенно сгущается туман. Мне от этого делается тоскливо и одиноко, и я вдруг вспоминаю про папу, который, наверное, уже начинает беспокоиться. Я внезапно ощущаю себя полным ничтожеством и не знаю, куда деваться от стыда. Я представляю себе, как папа убитым взглядом высматривает меня через окно, глотая свое пойло, и дрожу от страха и злости на себя. Я пускаюсь бежать, сердце колотится, все, что меня окружает, движется вместе со мной. Полумрак сменяется непроглядной темнотой, и деревья ухмыляются, видя, что мальчишка, который хотел стать великим путешественником, боится темноты.

Когда я вхожу в дом, папа сидит в своем кресле и смотрит эстрадную передачу; он крепко надрался, но, похоже, не сердится на меня за то, что я вернулся так поздно. Он даже довольно веселый — сидит и поет. Я привык к тому, что с ним бывает нелегко. Если мелодия ему нравится, он включает звук в телевизоре на полную громкость и поет, глядя на меня в упор. Мне от этого делается не по себе. Но сейчас, после дурацкого опоздания, мне рядом с ним становится легче, возле него я себя чувствую как у огня. Я слушаю его хриплый голос, который словно века прожил, он отзывается во мне и согревает меня. Обычно мне и разговаривать не хочется. Слушать, как он дышит, кашляет, затягивается сигаретой, поет, — мне такого общения хватает, меня это успокаивает.

Когда мои родители расстались, я и обе мои сестры сначала жили с мамой. С папой мы виделись через выходные. Очень скоро мне стало его не хватать, и я решил перебраться к нему, в его домик, затерянный в горах. Мне недоставало не столько его любви, сколько его физического присутствия. Я думаю, к матери прикипаешь душой, а к отцу — всеми потрохами.

В конце концов он засыпает с горящей сигаретой в руке. Я ее забираю и давлю в пепельнице. Это, должно быть, Патрик Фиори на пару с Ларой Фабиан его добили. Выключаю телевизор и иду наверх спать.

Из своей комнаты я слушаю, как вокруг дома шарятся ночные звери. Наш дом стоит очень далеко от другого жилья и притягивает этих сумрачных тварей. Папа даже уверяет, будто однажды слышал волчий вой. Он в ту ночь, конечно, надрался, но мне нравится немножко в это верить. Каждый вечер я прислушиваюсь и загадываю, чтобы раздался вой.

Назавтра просыпаюсь в четверть седьмого, ноздри ласкает запах гашиша — это папин утренний косячок.

Его поставщик появляется у нас каждый месяц, с ним приходит восьмилетняя дочка. Девочка уверена, что ее папа торгует шоколадом, а мой — главный сладкоежка в наших местах. У нее большие глаза, зеленые, словно шотландские луга. Слышно, как она выкрикивает из-за двери: «Это мы, с шоколадом!» Очень гордится тем, что папа берет ее с собой. Так и вижу себя ребенком, когда папа еще был для меня героем.

В день, когда мы с ней познакомились, и я спросил, как ее зовут, она сказала:

— Сначала ты!

— Меня зовут Пьер.

— Тогда я буду называть тебя Пьеро-луна, потому что ты белый, как луна.

— Называй, если хочешь… А тебя-то как зовут?

— Меня — Лууууууууууула!

— Лула?

— Нет, Лууууууууууула!!!!

— Ладно, я понял! Лууууууууууула!

— На самом деле это потому, что я волк, вот почему.

— А знаешь, что мой папа говорит? Что у нас в горах есть волки.

— Ну да, есть, я же тоже волк.

— И правда…

Лууууууууууула — это как первая снежинка: когда ее видишь, думаешь, что зиму перетерпеть стоит.

Без двадцати семь, мне пора. Я уже внизу, смотрю на небо, ждущее света. И, как всегда, папа встает с оглушительным грохотом.

Мы с ним сидим в столовой, я слушаю, как он затягивается сигаретой, и это лучше любой утренней радиопередачи. Смотрю, как дым — синий, под цвет его глаз — медленно поднимается к потолку и в конце концов заматывает всю комнату в призрачный кокон. Это наш сумеречный кокон, где происходит переход из ночи в день, из мира снов в реальный мир. Мы с ним знаем, что, как только этот кокон прорвется, мы почувствуем себя одинокими и каждый будет брошен в свой ад.

Но за ночь выпал толстый слой снега, и папа решает отвезти меня в школу на машине. Хотя понятно, что сегодня утром ехать на мопеде было бы самоубийством, поездка с таким водителем, как он, не кажется мне намного безопаснее — он уже выкурил свой косячок и наверняка глотнул красного на дорожку. И потом, видели бы вы его тачку: чтобы двигаться по прямой, надо поворачивать руль влево, потому что ее тянет вправо. Чувствую, что папа слегка на взводе, наконец его ждет маленькое приключение. Я-то к этому отношусь прохладнее.

Первый поворот, машина начинает скользить, мы едва не врезаемся в дерево со стволом шириной с нашу колымагу, после чего нас начинает разворачивать на ходу. Папа ржет, а я думаю, что пришел мой последний час. В конце концов ему удается справиться с машиной, и, взглянув на мою физиономию, он начинает хохотать во все горло. Но это еще не все, он прибавляет скорость, даже не глядя на дорогу, и к тому же пытается закурить, не отпуская руля. Я ему ору, чтобы был осторожнее, но чем больше я его упрашиваю сбавить скорость, тем быстрее он гонит. Когда машину заносит на втором повороте, он пробует включить радио, попадает на Paint It Black «Роллинг Стоунз» — и тут вообще перестает соображать. Теперь он проходит повороты на ручном тормозе, качая головой вверх-вниз, а на прямых участках пути изображает гитариста.

Наконец мы добираемся до школы, и я весь сжимаюсь от страха, боюсь, что папа подкатит к воротам слишком заметно. Так и выходит, он едет слишком быстро и резко тормозит, увидев, что машина впереди замедляет ход. Мы встаем поперек дороги, перекрыв движение. А хуже всего то, что мотор заглох и не заводится, и я должен просить кого-нибудь, чтобы машину подтолкнули. Мне так стыдно, что вся школа видит моего папу, это пьяное животное. Несколько раз он едва не шлепается на лед. Я слышу смешки за спиной. Мне хочется исчезнуть, провалиться под снег. К счастью, у меня есть друг, мой единственный друг Омар, он старается нам помочь, зовет других. Через десять нескончаемо долгих минут машина наконец заводится, и папа, чересчур сильно газанув, отъезжает, в знак благодарности показывая большой палец.

Все утро я подыхаю от скуки, развалившись на задней парте. Мне стыдно, что я стыдился отца. Боюсь, он заметил, что мне из-за него было неловко. Я злюсь в своем углу, мне не по себе, я мысленно обзываю всех этих кретинов, которые надо мной ржали вместо того, чтобы помочь. Мне хочется крепко обнять папу и сказать ему, что я люблю его, так люблю, что спятить можно.

Омар сидит рядом со мной. Он понимает, что со мной что-то не так, и пытается меня разговорить.

Омар большой и черный, с глазами навыкате, которые мгновенно меняют выражение: только что взгляд у него был детский, кроткий, а через минуту — как у серийного убийцы. Омар — поэт, но он еще этого не знает. У него большие и очень красивые кисти рук, я смотрю, как они двигаются, когда он что-нибудь берет, и не могу оторваться, меня это завораживает. Он намного более прилежный ученик, чем я, и меня это бесит, мне бы хотелось, чтобы и он тоже бездельничал, но у него родители куда более строгие, с ними не разленишься.

Он старается понять, что меня мучает, но мне не хочется с ним разговаривать, не теперь, сейчас я ни с кем разговаривать не могу. Мне хочется свалить из класса, собственно, я это и делаю. Отпрашиваюсь в туалет, а сам сваливаю из школы. Перелезаю через ограду, чтобы никому на глаза не попасться, — как будто из тюрьмы бегу. Я знаю, они попытаются дозвониться папе, но домашний телефон у нас отключен, а мобильника ни у него, ни у меня нет.

Ухожу в холод и снег. Так бы шел и шел, пока не забудется это кошмарное утро, больше мне ничего не надо. Ветер дует в спину, снег под ногами скрипит, и меня постепенно отпускает. Смотрю на прыгающих по этой белизне совершенно черных ворон и вспоминаю, что мне говорил про них папа: это очень умные птицы, они иногда даже валяются в снегу — просто так, ради собственного удовольствия, они так развлекаются. Они могут себе это позволить, потому что никакие хищники на них не охотятся. А еще в одной греческой легенде говорится, что сначала оперение у ворон было белое, но потом стало черным, потому что Аполлон их проклял в наказание за болтливость. Некоторые утверждают, что они катаются по снегу, стараясь вернуть себе первоначальный цвет.

Я ворон люблю за то, что они такие свободные пофигистки, репутация у них паршивая, но им это по барабану.

Я уже почти два часа иду в сторону дома. Улицы пусты. А мне еще идти и идти. Я устал и замерз, пейзаж вокруг меня начинает меняться, как намокшая картинка. Снег растекается, вороны расплываются чернильными пятнами, дома размягчаются, как маршмеллоу, а потом… черная дыра.

Я постепенно прихожу в себя, лежа на диване у огня, закутанный в большое одеяло. Вижу пока не очень отчетливо, но чувствую папин запах — смесь табака, алкоголя и пота.

— Пьеро?

— Да, папа?

— Как ты там?

— Немного расклеился.

— Я сварил тебе шоколад, согреешься.

— Спасибо.

— Это Жюльен, пастух, тебя нашел и принес сюда, ты был без сознания. Что с тобой случилось? Почему ты был не на уроке?

— Я сбежал, плохо себя чувствовал и хотел домой.

— Я не хочу, чтобы ты вот так, никого не предупредив, уходил из школы; тебе надо было сказать им, что ты заболел, все могло закончиться куда хуже.

— Знаю, но они бы меня не отпустили, потому что телефон у нас отключен и они не смогли бы тебе дозвониться.

— Ладно, завтра куплю нам с тобой мобильники, и дело с концом… Я взял у Жюльена телефон и вызвал врача, он скоро будет. И еще я позвонил в школу, сказал, что ты здесь. У тебя явно сахар упал, как на прошлой неделе, но лучше пусть доктор это подтвердит.

Несколько минут спустя я, уже засыпая, слышу, как папа в сарае открывает бутылку вина, но мне пофиг, я рядом с ним, и только это имеет значение.

Потом в дверь стучит доктор, толстяк в крохотных очках. Он входит и машет рукой, разгоняя дым, — в комнате накурено, и он хочет показать, что ему это неприятно. Презрительно оглядывает нашу обстановку — гаже не придумаешь, что правда, то правда.

— Ничего серьезного, я бы вам посоветовал просто хорошенько отдохнуть и получше питаться, особенно по утрам, — осмотрев меня, говорит он.

— Ладно.

— И два дня побудете дома, я дам вам справку.

— Самое то, — говорю я и улыбаюсь.

А он не улыбается. Напоследок прибавляет, что надо бы проветрить комнату. Папа, не отвечая, захлопывает дверь у него перед носом.

После этого мы с ним вдвоем смотрим, как пляшет огонь, а за окном все становится синим, потом черным.

Мы слышим, что к дому подкатывает скутер, — это Омар приехал узнать, как я себя чувствую. Его, похоже, не смущает, что у нас грязно, совсем наоборот — мне кажется, ему нравится наш бардак, ничего общего с тем, что у него дома. Родители у него люди довольно-таки серьезные, с ними шутки плохи. Когда он приходит к нам, для него это все равно что на переменку выскочить. Мы включаем «Лед Зеппелин» на полную громкость и едим пиццу, переворачиваем мопед вверх тормашками посреди гостиной, чтобы прикрутить к нему что-нибудь еще, мастерим трамплины для наших велосипедов, папа помогает нам строить на деревьях хижины или натягивать между ними веревки. Иногда, надравшись в хлам, он даже дает нам посмотреть свои кассеты с порнушкой. У Омара точно сплошные плюсы от того, что он нас навещает.

Сегодня вечером у меня нет сил валять дурака, но нам все же удается немного развлечься — Омар рассказывает, что сделал учитель истории, когда заметил, что я долго не возвращаюсь из туалета. Он послал за мной одного, а когда тот вернулся ни с чем, прервал урок и отправил весь класс меня искать. Мне точно влепят предупреждение, и два часа придется проторчать в школе после занятий, но зато благодаря мне урок истории прошел чуть повеселее.

Мне нравится, как Омар смотрит на моего папу: в отличие от большинства людей, у него в глазах нет неприязни или страха. Вообще-то нам с папой не очень нравится, когда кто-нибудь влезает в наш кокон. Но Омар — это другое дело, он знает, как себя вести. Я думаю, что его притягивает наш странный мирок и ему хочется занять там вип-местечко.

Омару пора уходить, он не может засиживаться, ему, бедному, надо готовиться к завтрашнему опросу по истории… А я очень доволен, что проскочил.

Два дня отдыхал дома, а сегодня суббота. Просыпаюсь около десяти утра. Папа приготовил омлет с картошкой и грибами. Самое то, я оголодал. Несет мне на подносе тарелку, ломоть хлеба и апельсиновый сок. Королевский завтрак. Эта передышка мне сильно пошла на пользу, я прямо ожил. Снегопад закончился, и цвет у неба такой, будто оно зовет меня именно сегодня растворяться в этом воздухе и топтать этот снег. Я чувствую себя вулканом, который вот-вот взорвется.

— Как ты сегодня с утра? — спрашивает папа.

— Намного лучше!

— Во всяком случае, аппетит, как я вижу, у тебя хороший.

— Да, есть очень хотелось.

— Ну, я пошел, схожу в город.

— Ага. Меня, может, не будет дома, когда ты вернешься. Омар собирался зайти, мы сходим к руине.

(Руина — это старое здание посреди леса, которое мы уже несколько месяцев пытаемся ремонтировать.)

— Иди, только оденься потеплее, там все снегом завалило.

— Ага.

— Ну, до скорого.

— Пока.

Мне не терпится вдохнуть свежий ветер. Выйду, покручусь около дома, дождусь Омара снаружи. После того как два дня просидел взаперти, выйти на воздух, на только что выпавший снег — все равно что заново родиться. Я забираюсь на деревья и прыгаю вниз, приземляюсь на этот природный матрас. Ношусь до упаду, как ненормальный, кувыркаюсь, падаю на спину, закрыв глаза, заваливаю себя снегом, чтобы понять, как это бывает, когда попадешь под лавину, кидаюсь снежками в птиц, стряхиваю снег с веток (и тут же об этом жалею, потому что дерево теряет всю красоту).

Омар подъезжает, я слышу в долине его скутер.

До нашего сквота всего-то минут пятнадцать ходу, надо идти через лес к большой поляне. Мы случайно его нашли — шатаясь по лесу, набрели на заброшенный дом. Посередине этой поляны есть каменная скульптура в человеческий рост, странный персонаж с очень длинным лицом и двумя совершенно круглыми дырками вместо глаз, он сидит по-турецки, скрестив руки. Наверное, он там уже давно, потому что его оплели растения. Мы решили его не трогать. Там все как будто вращается вокруг него. Дом явно раньше принадлежал скульптору, потому что внутри мы нашли целую кучу инструментов для того, чтобы работать по камню. Эта развалюха, как и статуя, была сплошь увита растениями; каменные стены более или менее сохранились, но крыша была вся в дырках. Ее мы починили первым делом. Внутри сквота теперь довольно мило, мы притащили туда старый диван, и кресло, и ржавый бидон, чтобы разводить огонь, там есть низкий стол и даже барная стойка с двумя табуретами, чтобы строить из себя ковбоев. А еще мы нашли на свалке желоб для тобоггана и, когда выпадает снег, скатываемся по нему на санках с верха террасы — кто сумеет спуститься как можно ниже и при этом не врезаться в дерево. Несколько раз мы при этом слегка поцарапались.

Но больше всего мне нравится забираться на крышу, когда солнце садится и Омар достает свою губную гармошку. Он правда очень хорошо играет — слушая его, я и понял, что он поэт. С ума сойти, как далеко вас может унести такой маленький инструмент.

С этой губной гармошкой я облетел вокруг света.

Сегодня мы собираем хворост и разводим огонь, а потом, устроившись на диване, отогреваем руки.

— Слушай, Омар, я хотел тебя поблагодарить.

— Поблагодарить меня? С чего вдруг?

— Потому что в тот раз, когда папа заглох перед школой, ты нам очень помог.

— Ну и что тут такого, ты же мой друг. Разве я мог бросить тебя выкручиваться в одиночку?

— Я знаю, что ты мне друг, но все-таки. Мне так стыдно было, я выглядел придурком. А ты не задумываясь сразу стал нам помогать и даже других позвал. По-моему, это было круто.

— Да тут и говорить не о чем.

— А сыграй нам что-нибудь веселое? Хочу забыть о том, что в понедельник весь класс будет косо на меня смотреть.

Вечером сидим с папой за столом, на ужин у нас консервированная чечевица с солониной — мы насчет еды неприхотливы. У папы дрожат руки, ему бы сейчас выпить. А есть ему трудно, его так трясет, что он не может ничего до рта донести, все роняет с вилки. Три кусочка ему удается проглотить, как следует перед этим позанимавшись эквилибристикой, потом он бросает это дело. Говорит, что не голодный, и закуривает. Старается стряхивать пепел в пепельницу, но указательный палец его не слушается, у него такое бывает, палец на несколько секунд задубеет, потом снова начинает двигаться. Не знаю, отчего это происходит, может, как-то связано с алкоголем, может, это нервное торможение, примерно как когда пописать не можешь.

Я чувствую, что он сильно встревожен, не может усидеть на месте.

— Папа, все хорошо? Ты какой-то не такой.

— Все в порядке.

— Точно?

Пауза тянется несколько секунд.

— Ты по девочкам не скучаешь? — спрашивает папа.

(Девочками мы называем моих двух сестер.)

— Скучаю, потому и хожу с ними повидаться время от времени. Ты бы им позвонил — вот увидишь, они обрадуются.

Я все время говорю себе, что без сестер я бы спятил, они мне как два ангела-хранителя. А папа их вот-вот потеряет. Он знает, что винить ему некого, кроме как себя и свою несдержанность. Но он знает и другое — что может исправиться и моим сестрам снова захочется его навестить.

— Конечно, ты прав, надо бы им позвонить…

После ужина я лежу в ванне. Папа входит без стука, когда я уже засыпаю в горячей воде. Он успел здорово набраться. Топчется на месте, что-то бормочет, мельтешит, как мотылек около лампочки. Поначалу я ровно ничего не могу понять из его слов, потом до меня доходит. Он хочет мне сказать, что любит меня. Это требует от него немалых усилий. Он никогда мне такого не говорит, но умеет показать, обходясь без слов. Например, поет «Песню для Пьеро» Рено, глядя мне в глаза. А сейчас он хочет сказать это прямо, только у него не получается, он говорит все что угодно, кроме того, что любит меня. Но я все равно прекрасно вижу, что хотел он этого. В конце концов он говорит, что совсем вымотался и идет спать. Мне бы хотелось сделать как в кино, окликнуть его, когда он уже будет уходить:

— Папа!

— Что, сынок?

— Пап, я люблю тебя.

Но я, конечно, ничего такого не делаю, всего-навсего желаю ему спокойной ночи, а потом, сами понимаете, до утра себя за это грызу.

Еле проснулся. Сижу внизу, жду, пока папа встанет. Но сегодня он что-то разоспался. Пустой стул напротив меня выглядит ужасно, такое чувство, будто я завтракаю со смертью.

Ухожу в школу, как всегда, с камнем на душе, но на этот раз камень еще тяжелее. Такой огромный — боюсь, что дышать не смогу.

Сегодня утром мне хотелось бы затеряться. Свернуть бы на потайную дорогу и навсегда уйти к горизонту.

Чего я боялся, то и случилось. Когда я вхожу в класс, все на меня пялятся, а некоторые перешептываются. К тому же сейчас у нас урок классного руководителя, и я чувствую, что мне боком выйдет эта история с побегом.

Едва войдя, он находит меня глазами и с серьезным видом вручает желтую бумажку, означающую, что завтра меня оставят на два часа после уроков. Он смотрит на меня с таким осуждением, будто я убил кого. И даже не пытается узнать, почему я сбежал. Единственное, что удержалось у него в памяти от этого случая, — я нарушил правила внутреннего распорядка, а за это полагается оставлять на два часа после уроков.

Но я на пути, который уводит далеко, на пути, который ведет в забытые страны. Туда, где уже никого нет. Туда, где странные и печальные замки ждут героя. Туда, где, сталкиваясь, взрываются тучи. Туда, где острова в тумане оплакивают прежние времена. Туда, где заброшенные ветряные мельницы все еще крутятся от всей души. Туда, где учатся искусству скитаний.

— Пьер?

— …

— ПЬЕР!

— Да, мсье?

— Ну так что, можешь ли ты мне сказать, в каком году образовалась Пятая республика?

— М-м-м-м… в 1895-м?

— Нет, совсем в другом…

Уроки закончились, Омар катит впереди меня на своем скутере и дразнится, похлопывая себя по заднице, потому что на подъемах его двухколесная машина едет быстрее моей. Часть пути мы проделываем вместе, потом, незадолго до поворота к перевалу, расстаемся. На прощание я показываю ему средний палец.

Сегодня вечером у нас в гостях Лула и ее отец.

— Привет, Пьеро-луна!

— Привет, волк!

Наши папы при девочке забивают косячок и дуют вино, и я, злобно на них глянув, увожу ее во двор.

Она начинает лепить снеговика, небо над ней кроваво-красное. Я сижу на ограде и смотрю вдаль, из нашего сада очень далеко видно. Стараюсь представить себе, как выглядит пейзаж за горами. Солнце в очередной раз уходит, и я спрашиваю себя: что мне мешает последовать за ним? что меня здесь держит? И понимаю, что меня держит страх. Я боюсь, что папа загнется от безнадежности, если я его брошу, боюсь расстаться с мамой и сестрами, боюсь умереть с голоду, боюсь одиночества.

— Пьеро-луна! Посмотри на моего снеговика — это ты!

— Да ну?

— Он весь белый, как ты!

Лула садится рядом и пристально смотрит на меня.

— Что ты на меня так смотришь? — спрашиваю я.

— Ты какой-то грустный. Почему ты грустишь?

— Потому что мне хотелось бы уехать и долго путешествовать. Но я боюсь уезжать.

— Ты хочешь уехать насовсем?

— Нет, не насовсем, всего на год, может, на два.

— Почему ты хочешь уехать?

— Потому что здесь я топчусь на месте, хочу увидеть что-нибудь еще.

— А если ты уедешь, Пьеро-луна, мы с тобой еще увидимся?

— Само собой, волчишка.

Тут из дома вываливается Лулин папа и, поскользнувшись на льду, падает навзничь, а мой, выглянув из дверей, глупо смеется.

А мне не смешно. Я злюсь на них за то, что они надрались в хлам при ребенке.

И тут передо мной вспыхивает картинка: я вижу себя стариком, вижу, как выпиваю с другом, тоже проторчавшим все свои мечты, и даю себе обещание, что никогда до такого не дойду.

Как только Лула с отцом уходят, я беру со стола бутылку виски и выливаю ее в раковину. Папа смотрит на это, не вставая со стула и покуривая. Терпеть не могу вот так командовать, но на этот раз он зашел слишком далеко. Я не из породы экстравертов, так что, когда я приоткрываю свои чувства, у меня пульс учащается, челюсти сжимаются, колени дрожат и глаза на мокром месте.

Заглядываю в духовку, там еще две бутылки. Беру одну, на глазах у отца открываю и начинаю хлестать виски из горла. Он вскакивает со стула, бросается ко мне, хватает бутылку и грохает об пол. На несколько секунд мы замираем. Стоим лицом к лицу, у обоих слезы на глазах. Он протягивает руки, хочет прижать меня к себе, но я его отталкиваю и выбегаю из дома.

Мчусь через лес к руине и слышу, как папа кричит «Пьеро!» у меня за спиной. Ледяной воздух пытается заставить меня повернуть обратно, но мое тело горит, оно пронзает сумрак и холод, как пуля пронзает плоть. Ветер на меня злится, лупит прямо в лицо, слезы скользят по моим щекам горизонтально и в конце концов попадают в уши, но моя ярость сильнее ветра. Спящий во мне дикарь на мгновение пробуждается.

Поляна уже видна, и тут из моего тела вдруг улетучивается все тепло. Я не могу дышать и чувствую, что мне сейчас опять станет плохо. Осторожно укладываюсь на снег. Смотрю на звездное небо, которое приходит в движение. Звезды кружатся все быстрее, а мои глаза медленно закрываются. Мое тело взлетает. Оно уже не касается земли. Мне это не чудится, я на самом деле парю над землей.

Наверное, я умираю.

Я умер.

Прощайте, мои путешествия, прощай, дивная и печальная Шотландия, колыбель меланхолии.

Я никогда тебя не увижу, но никто не будет тебя любить так, как я.

Когда-нибудь я до тебя доберусь или вернусь к тебе, сам уже не знаю…

В другом обличье. Может быть — орла.

Да, вот это хорошо! Громадный и одинокий орел!

Я с криком пролечу над твоими землями цвета глаз Лулы, я прокричу обо всем, что меня здесь терзает, выплесну это, и пусть оно эхом отзовется в твоих долинах, и ветер его развеет.

Я понемногу прихожу в себя и понимаю, откуда взялось ощущение полета: это папа несет меня на руках. Он идет к дому со статуей, укладывает меня на старый диван, накрывает своим толстым кожаным пальто, быстро разводит огонь в бидоне и бежит домой за какой-нибудь едой для меня.

Я остаюсь один. За окном виднеется каменная статуя посреди поляны. Она оживает, начинает двигаться. Распрямляет руки и ноги, поворачивается ко мне. Ее глаза светятся белым. Она подходит к окну и несколько секунд стоит неподвижно, глядя на меня через стекло. Потом разбивает его своими каменными кулаками и забирается в дом. Я слишком слаб, даже пошевелиться не могу. Она медленно идет ко мне. Она уже совсем рядом, я вижу, как приближаются ко мне ее огромные горящие глаза. Ее рот широко раскрыт, но оттуда не выходит ни единого звука. Она хватает меня за плечи и яростно трясет.

— Пьеро! Просыпайся!

— Папа?!

— Да, это я, успокойся, тебе, наверное, кошмар приснился. Вот, поешь, тебе станет лучше, и пойдем домой.

— Мне жаль, что так вышло.

— Нет, это я во всем виноват. Я брошу пить, клянусь тебе.

— …Я это уже слышал, но каждый раз ты опять начинаешь.

Он дрожащими руками прикуривает.

— Я брошу…

Сколько же времени я еще буду в него верить. Он столько раз говорил мне, что бросит, и каждый раз часть меня в это верила. Хоть я и говорил ему, что сбегу, если он опять запьет, но все-таки оставался. Быть с моим отцом — отчасти так же, как жить: даже если жизнь делает тебе больно, тайный голос всегда говорит тебе, что не надо с ней расставаться. Но сегодня вечером это очень далекий голос.

Мы остаемся здесь, у огня, деревья вокруг нас шепчутся, а луна продолжает свое вечное кругосветное путешествие. Папа уснул в кресле. Я думаю про сестер — хотя сейчас они от него далеко, этот человек заразил и их тоже, он просочился в наши жилы, это что-то вроде отливающей синевой нефти, из-за которой мы плачем, но из-за нее же и разгораемся. И мама, которая от него ушла и спаслась, от него окончательно не отделалась, можете мне поверить. Бывает такая любовь, которая не умирает никогда, — она пронизывает время с силой кометы, вечно продолжающей светить.

А я вернулся к нему, живу рядом с ним, и в голове у меня звучат слова, которые он однажды сказал мне: «Когда ты здесь, это как лекарство».

Что делать, когда сердце переполнено? Где найти выход? Я стискиваю кулаки, словно пытаюсь ухватить решение.

И вот тогда я наконец его слышу…

Волчий вой.