Религиозные фанатики всегда меня пугали и, когда я слышу, как они поддерживают какие-то дурацкие эсхатологические теории (теории о конце мира и человека, — прим. перев.) или предлагают своё извращённое толкование Библии, мне становится интересно: как же они живут у себя дома? Какая у них мебель? Какую еду они едят? Как относятся к соседям и домашним животным?

«Святилище» — это моя версия той жизни, которую мог бы вести ребёнок, растущий в такой семье.

Шторы были полностью закрыты. Кэл заметил это, когда после школы подошёл к дому, и ещё до того как подняться на крыльцо, понял: произошло нечто ужасное. Шторы днём не закрывались с тех пор… с тех пор, как пришлось заплатить Отцу.

Перед тем как открыть дверь, облизнув пересохшие губы, он переложил учебники под мышки. Внутри, в гостиной, было темно, тяжёлые коричневые шторы не пропускали практически ничего, кроме самого тусклого света. Он едва заметил мать, которая свернулась калачиком в углу дивана.

— Мама? — нервно произнёс он.

Она не ответила и, положив книжки на кофейный столик, он подошёл к ней. Приблизившись, разглядел слёзы на её щеках.

— Мама?

Она бросилась к нему, схватила за плечи и, прижавшись всем телом, обняла. От её домашнего платья шёл незнакомый запах, который ему не понравился.

— Ах, Кэл, — зарыдала она. — Я не хотела этого делать! Не хотела!

Кэл вдруг заметил, какая стояла тишина. Из глубины дома не доносилось ни звука и у него заныло под ложечкой.

— Где Крисси? — спросил он.

её руки, обнимая, сильнее стиснули его.

— Я не могла с собой справиться, — причитала она. Слёзы градом катились по её пухлым щекам. — Мне пришлось убить его.

— Убить кого? — спросил Кэл, еле сдерживая страх. — Кого ты убила?

— Я шла домой из магазина и увидела мужчину, гулявшего с собакой, и тут Гнев охватил меня. Я не смогла с собой совладать.

— Что случилось?

— Я сказала ему, что у меня не заводится машина, и мы пошли в гараж, чтобы посмотреть, что с ней не так. Затем я закрыла дверь и схватила топор. Мне… мне было не справиться с собой. Я не понимала что происходит, и делала это снова. Не хотела делать это опять, но Гнев переполнял меня.

Она провела рукой по волосам Кэла, и голос её вдруг стал бесстрастным.

— Я согрешила, — сказала она. — Но моей вины в этом нет.

— Где Крисси? — задал вопрос Кэл.

— Крисси пришлось умереть за мои грехи.

Кэл вырвался от матери и побежал по коридору, через дальнюю спальню, в Святилище. Там, рядом с крестом Отца, он нашёл распятую фигуру своей сестры. Она была обнажена, её руки и ноги были распростёрты и прибиты гвоздями к дереву, голова бессильно поникла вниз.

— Крисси? — позвал он.

Она не шевельнулась и не ответила, но когда он нерешительно дотронулся до её ноги, кожа была ещё тёплой.

Позади него закрылась дверь Святилища. В комнате не было окон, и Крисси освещали только свечи, мерцавшие перед алтарём. Кэл уставился на неподвижное тело сестры, на маленькие ручейки крови, стекавшие из её пронзённых рук и ног. Сильные руки матери схватили его за плечи.

— Она воскреснет, — сказала она, и, обернувшись, Кэл увидел слёзы на её глазах. — её воскресят, и она взойдёт на престол Господа, и мы будет молиться ей и почитать, как и твоего отца.

Она упала на колени и жестом показала, чтобы он присоединился к ней. Он увидел бледные красные узоры, которые перекрещивались на её ладонях. Линия жизни, заметил он, была полностью заполнена тонкими следами крови.

— Молись, — попросила она и сложила руки вместе.

Кэл преклонил колени перед отцовским крестом и воздел руки в молитве.

— Дорогой Джим, — начала мать. — Да святится имя твоё. Мы благодарим тебя за защиту и поддержку ближних твоих. Не введи нас во искушение, и избавь нас от лукавого. Мы молим тебя, Джим, огради нас от зла. Ты велик, ты добр, и мы благодарим тебя за еду нашу. Аминь.

Кэл понимал, что молитвы матери были не вполне правильными. Он помнил кое-что из того, что учил в воскресной школе, когда они ходили в церковь, и мог сказать, что текст молитвы был немного не тот. Но промолчал. Если бы он что-то сказал по этому поводу, она била бы его до тех пор, пока он не раскается в своём богохульстве, а затем бы надолго поставила на колени молиться отцу, поэтому он держал рот на замке.

Рядом с ним мать бормотала свою молитву, и хотя он знал, что это ожидается и от него, вместо этого он украдкой разглядывал Святилище. Под руками и ногами Крисси находились священные чаши, в которые собиралась кровь мученицы. Позже им придётся испить из них для Причастия. От этой мысли Кэл содрогнулся. Он тут же представил себе тошнотворно-солёный, отдающий травой, вкус крови, и его чуть не вырвало. В тёмном углу комнаты, куда не проникал свет свечей, он разглядел очертания окровавленного топора, прислонённого к стене. На полу, перед топором, лежал молоток, которым она распинала Крисси, рядом были рассыпаны гвозди.

Мать поднялась.

— Можешь идти, — сказала она. — Сейчас я хочу побыть одна.

Он молча кивнул и покинул Святилище. Хотелось кричать, но он не мог. Вместо этого он сел за кухонный стол и тупо уставился в пустоту перед собой.

«В лесу будет темно» я написал в середине 80-ых для курсов писательского творчества. В то время я вдохновлялся работами Уильяма Фолкнера и выпустил множество связанных между собой готических рассказов, события которых происходят на юге в сельской местности. Я жил в Калифорнии и никогда не ездил на юг, у меня даже ни одного знакомого южанина не было. Но того самоуверенного и чванливого сопляка, каким я был, это не остановило.

Мама не стала, как обычно, мыть тарелки после ужина, а вместе с нами вышла на крыльцо. Она прогнала Юниора из кресла-качалки, села вместо него и стала смотреть на траулер старого Крофорда, плывущего по озеру. Это была одна из тех влажных июльских ночей, когда вокруг летали стрекозы и комары, ища куда бы им приземлиться. Рядом бегал Пити, убивая журналом насекомых.

Мама вышла на крыльцо вместе с нами, потому что Роберт не вернулся домой засветло, как обещал. Она притворялась, что не произошло ничего особенного. Она сидела рядом с нами, смеялась, шутила и рассказывала интересные истории из своего детства, но по выражению её лица я понимал, что она не прекращает думать о папе.

Я стояла возле перил недалеко от двери и пыталась освободить платье, которым зацепилась за гвоздь. Мама рассказывала историю о том, как у нее отказали тормоза на велосипеде и она была вынуждена свалиться в реку, чтобы не врезаться в дерево, когда я услышала низкий шёлестящий звук, исходящий со стороны дорожки возле дома. Я подбежала к маме.

— Что случилось, Бет? — спросила она.

Я ничего не сказала. Звук раздался снова, но на этот раз его услышали все. Мама встала. её лицо побелело. Она подошла к перилам, возле которых я стояла раньше, и посмотрела на тропинку. Мы стояли возле мамы, держась за её юбку.

Пити увидел это первым.

— Это Роберт! — закричал он. Пити указал туда, где тропинка выходила из леса.

Из леса, как и сказал Пити, уверенной походкой выходил Роберт. Я услышала, что дыхание мамы, когда она увидела его, начало успокаиваться, но потом прервалось, как будто её что-то сильно удивило. Роберт шёл, сильно покачиваясь, как будто был пьян или ещё по какой причине.

Но мы знали, что он не брал в рот ни капли.

— Принесите дробовик, — спокойным голосом сказала мама.

Я побежала домой и достала оружие из папиного шкафа, потом побежала обратно и отдала его маме. Та зарядила дробовик и без малейшего сомнения на лице навела на Роберта.

Теперь мы ясно видели его. Он был на полпути к ограде, и огни дома освещали его лицо. Он нёс веревку с нанизанной на нее рыбой и по-прежнему шатался. Его лицо выглядело таким же белым, как у папы, и, казалось, он даже не замечал, что мы стоим на крыльце. Пити кричал Роберту и хотел бежать ему навстречу, но он был ещё мал, чтобы знать, что происходит и поэтому Джуниор сдерживал его.

Роберт остановился, не дойдя до дома примерно ярдов десят, и помахал рукой. Движение получилось вялым и каким-то странным.

— Эй, мама! — его голос тоже был необычным, — посмотри, что я принес!

Мама держала дробовик, направленным на него.

— Не вздумай подойти ближе!

Роберт тряхнул головой:

— Мама…

— Если я по-прежнему твоя мать, то ты дождешься рассвета и придешь домой только утром, а пока не рассчитывай, что я позволю тебе войти в дом. Оставайся, где стоишь.

Роберт сделал шаг вперёд:

— Но, мама…

Грянул выстрел, и его голова исчезла. Во все стороны брызнула кровь и осколки костей. Пити начал кричать, а остальные наблюдали, как Роберт упал на траву. Его рука все ещё сжимала веревку с рыбой. Мама перезарядила оружие и на всякий случай нацелила его на лежащее тело, но оно больше не шевелилось, а из того, что осталось от головы, на траву текла кровь.

Мы оставались на крыльце всю ночь. Пити, Джуниор и Сиси заснули почти сразу, я ближе к середине ночи. Мама спать не ложилась совсем.

После восхода солнца мы пошли на луг.

Там ничего не было. Тело Роберта ушло.

Мама все утро объясняла Пити, что произошло.

В этот вечер мы поужинали очень рано и вышли на крыльцо, когда ещё не стемнело. Роберт появился в то же время, что и вчера. Он вновь уверенно шёл по тропинке. На этот раз мы просто стояли, прижавшись друг к другу, и смотрели, как он идет к дому.

— Роберт Пол вернулся домой, — произнес он. Его голос звучал так, как будто Роберт был сильно чему-то рад. — Роберт Пол снова вернулся домой.

Даже с крыльца мы видели усмешку на его лице.

Когда Роберт дошёл до того места, где мама застрелила его, он остановился.

А потом взорвалась его голова.

Он упал на траву, а утром вновь ушёл.

Мы подошли к тому месту. Трава была примятой, коричневого цвета и выглядела, как будто её подожгли.

— Теперь все, — сказала мама, пнув землю, — теперь все закончено.

Но я знала, что это не так. Я чувствовала это. Я знала, что мы должны были сделать тоже, что и для папы. И я боялась.

Сильно боялась.

Это был один из тех дней, когда все становилось неправильным. Дом оказался повернут на юг, тогда как всегда смотрел на запад. Когда мама заходила на минутку к нам в гостиную, а потом возвращалась на кухню, то оказывалось, что все столовое серебро валялось на полу, или находила свою любимую тарелку разбитой, или случалось что-то ещё. Мама пыталась на происходящее не обращать внимания, но один раз я видела, как она молится, когда никто этого не видел.

После ужина мы просто сидели без дела и ждали прихода ночи, чтобы лечь спать. На крыльцо в этот раз мы не вышли. Мы остались внутри. Сиси закрыла все окна и шторы, а Джуниор выключил во всех комнатах свет.

Я уже почти уснула, как что-то громыхнуло возле северной стены дома. Я сразу же проснулась. Это было похоже на выстрел. Все остальные тоже проснулись, а маленький Пити заплакал. Мама собрала нас всех возле себя.

— Оставайтесь здесь, — сказала она. — Не подходите к окнам.

После этого она больше ничего не говорила, я посмотрела не нее. её глаза были закрыты и, похоже, что она молилась про себя.

Что-то снова громыхнуло возле дома, да так, что тот даже затрясся.

Я услышала голоса снаружи. Казалось, что их, по крайней мере, шесть или семь. Голоса накладывались друг на друга, и понять, о чем они говорили, было невозможно. Я заткнула уши ватой и закрыла глаза, но голоса по-прежнему звучали в моей голове.

Я почувствовала, как громыхнуло опять.

Я так и уснула с ватой в ушах.

Мне приснился папа.

На следующий день мы пошли к миссис Каффрей. Все вместе. Мы вошли в её небольшой трейлер на краю озера и ждали в крошечной комнатке. Наконец, она вышла. Мама рассказала ей, что произошло. Миссис Каффрей помолилась и бросила на стол горстку палочек. Потом обхватила свою голову руками, закрыла глаза и начала что-то напевать про себя. Когда я взглянула на нее, миссис Каффрей пристально посмотрела на меня.

Я попыталась, но не могла отвести взгляд.

Миссис Каффрей схватила меня за руку, и я почувствовала, как её ногти врезались в мою кожу.

— Ты должна пойти в Плохое Место, — сказала она. — Ты должна провести обряд. Но будь осторожна. Есть много опасностей. В лесу будет темно.

Она отпустила меня, и я выбежала из трейлера. Я плакала. Я знала, что это случится, но не знала, смогу ли совершить обряд.

Через несколько минут миссис Каффрей подошла ко мне. Она открыла свою Библию, закрыла глаза, ткнула наугад пальцем в страницу и попросила меня прочитать.

— Идите пока светло, — читала я, — чтобы темнота не настигла вас.

Она закрыла Библию, улыбнулась и погладила меня по голове.

— Все будет в порядке, малыш, — сказала она и вернулась в трейлер, чтобы поговорить с мамой.

По пути домой никто не произнес ни слова.

Когда мы вернулись, был уже полдень. Мама сказала, что мне не хватит времени сделать то, что я должна, и лучше подождать до завтра.

Я была рада.

ОНИ вернулись ночью, вновь была слышна канонада выстрелов возле стен, а их голоса звучали в наших головах. Мы все сидели на кушетке, крепко обнявшись и держась друг за друга. Мама притворилась, что ничего не слышит и собирала мне сумку для завтрашнего похода.

Я заснула, слушая выстрелы и голоса.

Мама разбудила меня ещё до восхода солнца и сказала, чтобы я перед тем, как пойти, должна принять ванну.

— Ты должна очистить себя, — так она сказала.

Когда я искупалась, было уже светло. Мама отдала мне сумку и сказала быть осторожной, а я на всякий случай со всеми попрощалась. Я не тратила много времени на прощание, потому что должна была вернуться засветло.

На улице снова было пасмурно, небо затянуто серыми тучами, и поэтому солнца совсем не было видно. Я пошла по тропинке в лес, мимо того места, где мама застрелила Роберта. Мама положила мне в сумку фонарик, и мне пришлось достать его, потому что в лесу было темно, по-настоящему темно, намного темнее, чем когда я заходила в него из-за случившегося с папой. И стояла абсолютная тишина. Обычно, сюда доносятся звуки озера или проезжающего автомобиля, но сегодня я ничего не слышала. Даже птиц. Мои шаги казались ужасно громкими, и я боялась, что кто-нибудь услышит, как стучит моё сердце.

Я боялась.

Мне потребовалось полчаса, чтобы добраться до хижины. Я почувствовала её прежде, чем увидела, а когда бежала мимо, старалась не смотреть в её сторону. Я не хотела видеть её открытые окна и черный дверной проем. И тем более я не хотела знать, что там внутри. Последний раз я сделала эту ошибку и не прошла дальше этого места, поэтому сейчас я смотрела в другую сторону и бежала.

Но внутри хижины все же что-то было.

Я чувствовала это.

И мне показалось, что я услышала то, что внутри.

На порядочном расстоянии от хижины я запыхалась и остановилась. Хижина была на полпути к плохому месту, но вторая половина пути была намного более трудной и занимала больше времени. Скоро тропинка закончилась, дальше дорогу я должна была найти самостоятельно.

Потому что к Плохому Месту не идет ни одна тропинка.

Здесь была настоящая темень и, чем дальше я шла, тем темнее становилось. Краем глаза я видела странные тени, мелькавшие между деревьев, но притворялась будто их нет.

Я не ведала, куда шла, но точно знала, что двигалась в правильном направлении. Тонны мха свисали с вершин деревьев и касались моего лица и кофты, когда я проходила мимо. Я пробиралась через старые поваленные деревья и сквозь заросли кустарников. Потом я проголодалась, но останавливаться не стала. На ходу съела один из маминых бутербродов, которые она дала мне в дорогу.

Наконец, я подошла к руинам, до цели было уже близко.

Я помню, что когда мы были поменьше, мама часто пугала нас руинами, когда мы не слушались. Она говорила, что отведет нас сюда и оставит, но в действительности их видела только я. Во время войны они были частью каменного форта. Здесь была размещёна группа солдат, а потом с ними что-то случилось. Сюда приезжали разные люди из правительства, но так и не выяснили, что же произошло.

Местные же все прекрасно знали.

Солдаты построили форт слишком близко к Плохому Месту.

Теперь форт стал всего лишь грудой каменных блоков и остатков стен, увитых плющом. Несколько зданий все ещё стояли, и возле них я испытала тоже чувство, что и у хижины, и поэтому побежала.

После руин деревья стали жуткими, и я вновь потеряла направление. Я шла на юг, а потом оказалось, что на запад, хотя я никуда не сворачивала. Деревья становились шишковатыми и искривленными, а мох начал образовывать странные формы.

Стало ещё темнее.

А потом я пришла.

Плохое место не изменилось. Листья на деревьях были черными и коричневыми, ветви переплетались между собой, образовывая крышу, которая заслоняла небо. Здесь всегда царствовала ночь. По бокам росли деревья, из которых получились непроходимые стены. В этих стенах был только единственный проход, через который я и вошла. Середина была покрыта костями, черепами и зубами крыс, которые лежали небольшими рядами, словно пшеница на поле. На потертых старых веревках с веток свешивались скелеты опоссумов, они раскачивались, несмотря на то, что не было даже легкого ветерка.

В центре ничего не росло, растения боялись там появляться.

В центре была раскрытая могила.

Я с трудом сглотнула и достала из пакета мамину Библию. Я боялась даже больше, чем в случае с папой, мне внезапно захотелось убежать, убежать домой к маме. Теперь выстрелы и голоса по ночам не казались такими плохими. Им далеко до этого. Я смогу жить с ними.

Но я не могла убежать. Я должна была провести ритуал.

Я медленно прошла в середину участка к открытой могиле, крепко сжимая в руках Библию. Небольшой белый деревянный крест в голове могилы сильно наклонился и почти упал. Я остановила свой взгляд на нем и не смотрела на дыру в земле. Мое сердце бешено колотилось, и я едва могла дышать.

Я простояла так несколько минут, глядя на крест и набираясь храбрости. А потом заглянула в могилу.

Там лежал Роберт. Его кожа была белоснежной, а лицо изящным и прекрасным, и я не могла сказать, что мама в него стреляла. Он держал свои руки поднятыми и медленно двигал ими по кругу.

Внезапно он открыл глаза и улыбнулся. Глаз Роберта были красными и злыми. Я вздрогнула.

— Роберт Пол пришёл домой, — сказал он. — Роберт Пол снова пришёл домой.

Это все, что он говорил. Это все, что он мог сказать.

И только шёпотом.

Я снова взяла свой пакет и вынула из него листок со Словами. Могила была глубокой, глубже, чем в прошлый раз, глубиной примерно десять футов. Я положила Слова на Библию.

— Господи, помоги мне в этом обряде, — читала я. — Огради меня от вреда. Суди мои помыслы, не действия. Огради меня от вреда. Дай покой этой измученной душе. Огради меня от вреда. Проведи меня сквозь это и защити. Огради меня от вреда.

Я положила листок в Библию.

Роберт стал двигаться быстрее. Его голова каталась от стенки к стенке, руки все ещё вращались, а ухмыляться он стал ещё страшнее. Я могла видеть все его зубы. Они сверкали.

Я глубоко вздохнула, помолилась и, прижав Библию груди, прыгнула в могилу.

С тихим глухим стуком я упала на тело Роберта. Его усмешка стала ещё больше, глаза покраснели ещё сильнее, и я могла видеть их возле своего лица.

Он начал смеяться и голос его сильно изменился.

Он больше не был Робертом.

И он схватил меня.

Я очнулась в руинах. Пакет с Библией исчезли, одежда на мне была разорвана и висела лохмотьями. Я все ещё чувствовала себя одурманенной, но независимо от этого, должна была выйти из леса засветло. Я не знала, сколько прошло времени, и поэтому побежала как можно быстрее. Я пробежала руины и каким-то образом нашла тропинку, ведущую к дому.

Когда пробегала мимо хижины, в дверном проеме кто-то стоял, но я не обратила на него внимания. Я бежала.

Когда я вышла из леса, было светло. Облака разошлись, и на небе сияло солнце. Все было хорошо. Мама ждала меня, она подбежала ко мне и обняла. Я видела, что она плакала.

— Ты выполнила обряд? — спросила она.

Я ответила, что все сделала.

Она провела меня в дом, где я проспала целых два дня.

Две недели спустя мой живот начал расти.

Сначала это было едва заметно, но через месяц не заметить этого было нельзя.

Люди не волновались по этому поводу. Здешние прекрасно знали Плохое Место, и многие женщины в моем возрасте забеременели так же, как я. Об этом никто не говорил со мной.

Два месяца спустя я была готова рожать.

Мама отвела меня к миссис Каффрей. Она не сказала об этом никому из других детей, наказав Джуниору присмотреть за малышами.

Все было точно так же, как в прошлый раз. Вещь была склизкой, розовой и похожей на червя, она все время пыталась схватить миссис Каффрей, поскольку именно она держала это существо.

У него было лицо Роберта.

— Ты хочешь сначала на него посмотреть? — спросила миссис Каффрей.

Я отказалась. Я видела достаточно, и мне больше не хотелось смотреть на что-нибудь подобное. Я точно не хотела дотрагиваться до него.

— Тогда я вынесу его на улицу.

— Нет, — сказала я, — подождите минутку. Я сделаю это сама.

Мама покачала головой:

— Ты ещё слишком слаба.

— Все в порядке, — успокоила её миссис Каффрей.

Мама помогла мне встать с кровати, а госпожа Каффрей вынесла ребенка наружу. Она положила его на землю перед трейлером, он начал орать и махать руками.

Я подняла с земли камень, подняла его как можно выше.

Я разбила ему голову.

Он дергался ещё целую минуту.

Я смотрела, как миссис Каффрей понесла эту мертвую вещь в трейлер. Затем она разрезала его и сожгла, а пеплом посыпала тушеное мясо. Я съела кусочек и помолилась.

Мама отвела меня домой.

Этой ночью мама была дома и мыла посуду, а дети играли на крыльце. Пити опять гонялся с журналом за комарами и стрекозами, а Джуниор и Сиси боролись на полу. Я же просто стояла возле перил. Внезапно со стороны луга раздался шёлестящий звук, но, кроме меня, его никто не услышал. Я задержала дыхание и произнесла про себя молитву. Но это был всего лишь небольшой испуганный заяц. Он остановился, посмотрел на меня, а потом скрылся в кустах и траве, росших возле дома.

В течение некоторого времени я работал разносчиком телефонных справочников. Эта работа позволяла мне заходить в городе куда угодно: от адвокатских контор до магазинов, торгующих алкоголем, и от стрип-клубов до моргов. Как-то раз, шагая по улице с кучей телефонных книг под мышкой, я начал размышлять о том, чем могло бы заниматься на такой работе сверхъестественное существо, если бы оно каким-то абсурдным образом было страстно увлечено делом доставки телефонных книг. Из этих размышлений и родился «Человек с телефонными книгами».

Нина читала утреннюю газету и медленно потягивала кофе, когда услышала стук в дверь. Она только что проснулась, даже глаза до конца не открылись, ничто её не тревожило, и сначала она решила, что ей показалось. Джим уже ушёл на работу, а Эрин давным-давно уехала в школу с миссис Блуминштейн, вернуться никто из них ещё не мог, так что она не знала, кто бы мог прийти в такую рань. Тут стук раздался снова, она быстро вскочила, едва не опрокинув кофе, и пошла открывать дверь.

Она собралась отпереть засов, когда внезапно придумала кое-что получше. В конце концов, кто знает, что за псих там может быть, в наши-то дни? Поэтому вместо этого она встала на цыпочки и попыталась заглянуть через окошко, расположенное почти на самом верху массивной дубовой двери. Она смогла разглядеть только макушку головы какого-то шатена.

— Кто там? — спросила она.

— Разносчик телефонных книг.

Разносчик телефонных книг? Она отодвинула засов и слегка приоткрыла дверь. На ступеньках крыльца сгорбился ничем не примечательный молодой человек лет двадцати с кипами телефонных справочников под мышками. Когда она открыла дверь, он улыбнулся.

— Доброе утро, мэм. Я разношу в вашем районе телефонные книги. Сколько штук вам угодно?

Нина запахнула плотнее халат на груди, чтобы удостовериться в том, что ничего лишнего не видно, и протянула другую руку.

— Одной будет достаточно.

— Одной.

Молодой человек вытащил книгу из-под мышки и, театрально взмахнув, протянул ей.

— Спасибо.

— Пожалуйста, мэм.

Он повернулся и собрался уходить, когда вдруг замер, будто что-то вспомнил.

— Мэм? — спросил он.

Нина стояла в дверях, по-прежнему одной рукой запахивая халат.

— Да?

— Простите, что беспокою вас, — он застенчиво глядел на нее. — Можно мне воспользоваться вашей уборной?

Она четко осознавала, что находится в доме одна, что Джим и Эрин уехали, и на секунду замялась. Он заметил её замешательство и начал пятиться назад.

— Всё в порядке, — сказал он. — Извините, что беспокою вас. Я понимаю.

Нина внутренне пнула себя. Что она за человек такой?

— Конечно, заходите, — она полностью зашла в дом и придержала открытую дверь. — Это по коридору. Последняя дверь справа.

Разносчик прошёл мимо нее, не выпуская книги, и заторопился вглубь коридора. Нина закрыла дверь и вернулась к газете и к кофе. Для фона она включила телевизор — шла программа «Сегодня».

Прочитав три статьи, она спохватилась, что разносчик ещё не ушёл. её сердце екнуло от страха. Надо было лучше соображать. Ей не следовало пускать в дом незнакомца. Она положила газету и встала, двигаясь в сторону коридора. Заглянула за угол. Дверь ванной комнаты была закрыта. Он до сих пор был там.

И принимал душ.

За шумом телевизора ей были слышны хорошо знакомые звуки бегущей по трубам воды и работающего душа. её первой реакцией была ярость — как он посмел? — но её тотчас сменил страх, и она прокралась обратно на кухню и схватила телефон, набирая 911.

Телефон не работал.

Она услышала, как выключился душ.

Она заторопилась в спальню, схватила джинсы с блузкой и побежала обратно. На кухне она оделась так быстро, как только смогла.

Он вошёл, как только она застегнула на блузке верхнюю пуговицу.

Волосы его стали черными. Появилась бородка. По меньшей мере фунтов шестьдесят он прибавил в весе.

Нина потрясенно ахнула:

— Кто вы такой?

Тот выставил напоказ кипу телефонных справочников у себя под мышками и улыбнулся:

— Разносчик телефонных книг.

Он с восхищением осмотрел кухню.

— Прекрасная кухня. А что на завтрак?

— Н-не делайте мне больно, — она поняла, что голос её явственно дрожит от страха, но ничего не могла с этим поделать. Ноги её ослабели, словно больше не хотели её держать. — Я сделаю всё, что вы хотите.

Курьер оторопело смотрел на нее:

— О чем вы говорите?

Она уставилась на него, пытаясь сохранить спокойствие в голосе:

— Вы повредили телефонную линию. Я не могла позвонить.

Он хмыкнул:

— Вы с ума сошли.

— Я разрешила вам пройти в ванную комнату, а вы воспользовались этим, чтобы принять душ, и сейчас у вас другие волосы и борода появилась, и теперь вы… вы… — она отрицательно замотала головой. — Вы уже не тот человек.

Он недоуменно смотрел на нее:

— Я разносчик телефонных книг.

Его глаза прошлись по её телу, словно оценивая выбранную ей одежду, и он улыбнулся:

— Отличная одежда.

— Что вы хотите от меня?

Он выглядел удивленным, застигнутый врасплох этой вспышкой, и продемонстрировал справочники в своих руках.

— Я здесь, чтобы разносить в вашей округе телефонные книги.

— Вы их доставили! Теперь убирайтесь отсюда к дьяволу!

Он закивал.

— Хорошо-хорошо, леди. Простите меня, — он начал выходить из кухни, как вдруг обернулся. — Нельзя ли получить хотя бы кусочек тоста? Этим утром я ничего не ел.

Нина проскочила мимо него и оказалась за дверью, оставив позади себя раскачивающуюся занавесь. Она больше не могла это выдерживать. Не могла справиться с этим, не могла совладать. Она поняла, что всё время кричала, пока не добежала до соседского дома МакФарлендов, и заставила себя успокоиться. Тяжело дыша, она заколотила в дверь и позвонила.

Прошла минута. Никто не отвечал.

Она сообразила, что МакФарленды уже ушли на работу, и в страхе оглянулась на свой дом. С крыльца МакФарлендов ей было видно, что происходит за окном её собственной кухни.

Курьер готовил себе яйца.

Она побежала по тротуару в другую сторону, к дому Адамсов. Она стучала в дверь, нажимала звонок, но снова никто не ответил. Адамсы, наверное, куда-то уехали.

Нина оглянулась вокруг. Они переехали сюда всего пару месяцев назад и ещё не знали многих соседей. Ей было неудобно ходить к дверям каких-то незнакомцев. Но только не в этом диком случае.

Это была чрезвычайная ситуация…

Машина!

Машина. Странно, что она не вспомнила о ней раньше. Запасной комплект ключей находился в небольшой магнитной коробочке, прикрепленной к колесу. Ей нужно добраться до ключей и убраться отсюда. Двигаясь медленно и бесшумно, она протиснулась через стену кустарников, отделявших дом Адамсов от её собственного. Низко нагнувшись, она побежала вдоль стены дома к гаражу.

Разносчик телефонных книг сидел на водительском месте её машины.

Когда она подбежала, он улыбнулся.

— Мы должны ехать в магазин, — сказал он.

Ей было видно, что справочники были свалены на сиденье рядом.

Ярость прорвалась сквозь страх и шок.

— Это моя машина! Убирайся оттуда!

Он в замешательстве смотрел на нее.

— Если вы не хотите, чтобы машину вел я, то ничего страшного. Можете вести её сами.

Нина села прямо на пол гаража, её ягодицы жестко опустились на бетон. Слезы — слезы гнева, обиды, отчаяния, страха текли вниз по её лицу. Из носа обильно хлынули сопли. Она разрыдалась.

Смутно, сквозь слёзы, сквозь плач, она услышала, как захлопнулась дверь автомобиля, и раздались звуки шагов по цементу. Она почувствовала лёгкое прикосновение руки к своему плечу:

— Не хотите ли телефонную книгу?

Она посмотрела вверх. Курьер склонился над ней, касаясь лицом. Подавив крик, она замотала головой и вытерла слёзы на щеках.

— Просто уходи отсюда, — сказала она. — Пожалуйста.

Он кивнул.

— Вам точно не нужна ещё одна телефонная книга?

Она мотнула головой.

— Просто уйди.

Он поправил кипу книг у себя под мышками, посмотрел на нее и начал что-то говорить, потом передумал, и молча пошёл по дорожке к тротуару. На улице он направился к МакФарлендам.

Снова хлынули слезы — на этот раз облегчения — и Нина всем телом почувствовала облегчение, напряжение покидало её мускулы. Когда плач прекратился, и отзвучал последний всхлип, она поднялась и через боковую дверь пошла на кухню. Там царил кавардак. Он разлил по всему столу молоко и кофе, оставил яйца и скорлупу от них на сковородке, которая была на плите. Повсюду были соль и сахар.

Она принялась за уборку.

Когда она мыла дно раковины, раздался телефонный звонок. Поразившись, она вскочила. Она помнила, что телефон не работал, и приблизилась к нему с некоторой опаской, боясь поднять телефонную трубку. Звонки продолжались — пятый, шестой, седьмой раз — и медленно, с неохотой, она подняла трубку.

— Разносчик телефонных книг.

Голос был низким и вкрадчивым.

Закричав, она бросила трубку.

В этот момент она заметила записку. Та была прикреплена липкой лентой к двери кладовки рядом с холодильником. Она находилась в самом низу двери, ниже линии зрения, и, словно детской рукой, была написана каракулями:

Подписи не было, но она поняла от кого это. Она побежала в спальню, схватила ключи, и понеслась к машине. При выезде на улицу автомобиль врезался в бордюр, но Нина не обратила на это внимания. Она врубила режим «драйв» в коробке передач и полетела к школе.

Надо было лучше соображать. Следовало бы понять, что он не оставит её в покое. Машина проскочила перекресток на желтый свет. Она собиралась забрать Эрин и ехать прямиком в полицию. Он был где-то поблизости, в районе между домом и школой, и они, вероятно, могли бы его поймать.

Но откуда же он звонил?

Наверное, из другого дома, мучал теперь другого беднягу.

Она свернула машину на школьную стоянку, как раз когда выпускали начальные классы. Толпы малышей вываливались из школьных дверей. Она оставила ключи в машине и наперерез бросилась по асфальту к детям. Она всматривалась в поток лиц, разыскивая Эрин (во что она сегодня одета? в красное?), и, наконец, увидела её, весело болтавшую с подругой.

Она подбежала и восторженно, с облегчением схватила дочь на руки.

Эрин выронила телефонный справочник, который держала в руках.

Нина уставилась на нее, не веря своим глазам.

— Где ты это взяла?

— Мне дал его разносчик телефонных книг. Эрин невинно смотрела на нее.

— Где он сейчас?

Эрин указала на улицу, где дети начинали расходиться по домам. Нина ничего не видела, кроме моря голов и цветных рубашек: подпрыгивающих, скачущих, бегущих, шагающих.

— Он сказал, что ты выпрашивала у него телефонные книги. А он мог дать только две, — Эрин показала на валявшуюся на земле книгу. — Это второй экземпляр. Он сказал, что больше не придет. Вот так.

Вот так.

Нина крепко держала дочь и внимательно осматривала улицу. Ей показалось, что она увидела поверх детских голов каштановую копну волос над чисто выбритым неприметным лицом. Однако видение сразу исчезло, и больше у нее не получилось его отыскать.

Дети волной двигались вперёд, разбившись на группки по двое, трое или больше, разговаривая, смеясь и хихикая.

А где-то впереди, в одиночестве, шёл разносчик телефонных книг.

«Эстоппель» — это юридический термин, который означает «то что сказано, так оно и есть». Это относится в первую очередь к порнографии, позволяя прокурорам легче доказать в суде, что журнал является «непристойным» или «порнографическим», если он специально рекламируется как таковой. Я узнал об эстоппеле на курсах по коммуникационному праву, и так как в тот день мне было скучно на занятиях, я придумал эту историю вместо того, чтобы слушать лекцию.

Большинство людей считают, что я немой, не спрашивая. Я их никогда не переубеждаю. Если кто-нибудь спросит, я просто вручаю им одну из «немых карточек», которые я распечатал именно по этой причине и которые я всегда ношу с собой. «Мир!» говорят карты. «Улыбочка. Я глухонемой».

Также большинство людей считают меня бродягой. Я одеваюсь в старую, грязную, рваную одежду, редко умываюсь и никогда не подстригаю волосы и бороду. Я заметил за многие годы, что люди обычно не разговаривают с бродягами, и поэтому я стал одним из них.

Я сделал все возможное, чтобы свести к минимуму мои контакты с людьми, удержать людей от разговора со мной или обращения ко мне каким-либо образом.

С 1960 года я не произнес ни одного вразумительного слова.

Я знаю, что, во всех смыслах, я немой, но я никогда не мог и не хотел заявить об этом официально. Я воздержался от высказывания этих слов. Я должен был возвестить «Я немой» много лет назад. Но это будет навсегда. Это было бы необратимо.

Наверное, мне было страшно.

Честно говоря, есть очень мало того, чего я не боюсь. Я провел половину своей жизни в страхе. Почти десять лет я боялся что-либо записывать. Я не хотел ни говорить, ни писать. Что, если, подумал я, это произошло как с речью, так и с письмом?

Но эти годы, эти десять долгих лет почти полной изоляции были сущим адом. Я не понимал, насколько важно для меня общение, пока не отказался от него. И после десятилетия такой изоляции, я буквально не мог больше этого выносить. Это сводило меня с ума. И вот однажды ночью, когда моя кровь кипела адреналином и наполняла меня храбростью, я решил рискнуть. Я запер дверь своего номера в мотеле, закрыл шторы, сел перед столом и написал на чистом листе бумаги: «Я негр».

Моя рука не изменила цвет, когда я закончил писать последнюю букву р. Как и моя другая рука. Я бросился к зеркалу: как и моё лицо. Боже, это простое предложение наполнило меня радостью, чистым изящным восторг! Я танцевал по комнате, как сумасшедший. Я писал всю ночь напролет.

Я и по сей день активно и много пишу, у меня есть несколько художественных произведений, опубликованных в различных литературных журналах под разными псевдонимами. У меня в ящике стола лежат шесть неопубликованных романов.

Но я не сноб. Я пишу что угодно и кому угодно. Один раз в день я считаю своим долгом написать торговым компаниям и пожаловаться на один из их продуктов. Вы удивитесь ответам, которые я получаю. Бесплатные билеты в кино, бесплатные купоны на гамбургеры, несколько чеков на скидки и огромное количество писем с извинениями.

И конечно, у меня есть несколько друзей по переписке. Самые близкие друзья, что у меня есть. Мой лучший друг, Фил — заключенный в Сан-Квентине. Он убил своего шурина и был приговорен к пожизненному заключению. Я бы никогда не захотел встретиться с этим человеком на улице, но я узнал из его писем, что он может быть очень чувствительным человеком. Из всех моих друзей по переписке он лучше всех понимает, что значит быть изолированным, отчужденным, одиноким. Я также пишу женщине средних лет по имени Джоан во Францию, молодой незамужней девушке по имени Николь в Бельгию и маленькому мальчику по имени Руфус в Вашингтон, округ Колумбия.

Я не написал ни одному из них правду.

Но как я могу? Я действительно не знаю, что такое «правда».

Во время войны в персидском заливе меня поразило, как быстро народ принял сторону правительства. Убили сто двадцать тысяч иракцев, наверняка не все они были солдатами или потенциальными Саддамами Хусейнами, среди них было немало женщин и детей, которым не повезло проживать там, где сбрасывали бомбы. Но службы новостей тщательно контролировались, информацию на пресс-конференциях фильтровали. Мы не видели на экранах телевизоров ни трупов, ни крови. Люди верили каждому слову СМИ. Я задумался, а что если вся наша история построена на лжи? Что если все, что мы учили в школе политически ангажировано? Из этих сомнений и выросла идея «Вашингтонцев».

− Это подлинник, − сказал Дэвис. — Это написал Джордж Вашингтон.

Он выключил свет, надел перчатки и вытащил манускрипт из-под лупы. Дэвис покачал головой.

− Где вы это нашли? Я давно в этом бизнесе и никогда не сталкивался ни с чем подобным.

Майк покачал головой.

− Я вам уже говорил. Это валялось в сундуке моей прапрабабки среди прочего хлама, мы его нашли в сарае.

− Могу я поинтересоваться, что вы собираетесь с этим делать?

− Что ж, если это подлинник, я думаю, мы могли бы пожертвовать его Смитсоновскому институту. Или продать письмо ему же, если получится. Сколько он может стоить?

Дэвис развел руками.

− Он бесценен.

− Хотя бы примерно.

Дэвис наклонился поближе к собеседнику.

− Мне кажется, вы не понимаете, что у вас в руках, мистер Фрэнкс. С помощью этого клочка бумаги, вы можете переписать всю историю нашей страны.

Он демонстративно выдержал паузу, желая подчеркнуть важность своих слов.

− История это миф, мистер Фрэнкс. Это не просто набор имен, дат и фактов. Она похожа на религию, она больше повествует о взглядах тех, кто её формировал, чем о реальных участниках тех событий. Что мы знаем из школьных уроков о Джордже Вашингтоне? А Аврааме Линкольне? Впечатление, которое они произвели на очевидцев. Вашингтон был отцом страны. Линкольн освободил рабов. Мы сформировались как нация, благодаря вере в этих исторических личностей. Это письмо разрушит эту веру и навсегда изменит образ Вашингтона, а, возможно, и всех отцов основателей. Это большая ответственность, вам следует подумать об этом.

− Подумать об этом?

− Решить, что будете делать с полученными знаниями.

Майк пристально смотрел на Дэвиса.

− Скрывать это? Зачем? Если это правда, люди должны знать.

− Людям не нужна правда. Им нужен образ.

− Верно. Сколько я вам должен?

− Около пятидесяти долларов.

Дэвис начал выписывать чек. Но вдруг поднял глаза на Майка.

− Я знаю одного коллекционера, − сказал он. — Он уже очень давно собирает такие диковинки. Может мне позвонить ему? Он очень осторожный, очень влиятельный и, я уверен, очень щедрый.

− Нет, спасибо.

− Я сообщу ему о вас и все организую…

− Меня это не интересует, − сказал Майк.

− Хорошо.

Дэвис вернулся к чеку. Он закончил писать, оторвал краешек бумаги и вручил Майку копию.

− На вашем месте, мистер Фрэнкс, я бы что-нибудь предпринял.

− Что именно? — спросил Майк, взяв чек.

− Отложим до утра.

Всю дорогу домой Майк думал о письме Вашингтона. Оно лежало на пассажирском сидении рядом с ним в пластиковом конверте, который дал ему Дэвис. Каждый раз, поворачивая на север, Майк видел в конверте отражение медленно заходящего солнца. В его машине ещё ни разу не было столь ценной вещи. Он нервничал. Ему следует все обдумать, прежде чем брать письмо с собой. Что если он разобьется на машине? Что если письмо сгорит? Майк сжимал руль вспотевшими ладонями.

Но не от осознания ответственности у него вспотели руки. Не это его нервировало. Нет. Причина была в самом письме.

Я сдеру кожу с ваших детей и съем их.

То, что эти слова написал реальный человек, а не персонаж какой-нибудь новеллы, уже пугало Майка. Джордж Вашингтон написал такое… Трудно принять столь ужасную мысль. В этом было что-то жуткое. Каждый раз, когда Майк смотрел на пластиковый пакет, его затылок покрывался гусиной кожей. Казалось бы, он должен восхищаться, гордиться своей находкой, но вместо этого он чувствовал себя испачканным, оскверненным. Майк вдруг подумал, что лучше бы ему никогда не видеть этого письма.

Впереди, над винным магазином Майк увидел рекламный щит, карикатура на Джорджа Вашингтона. Отец основатель, точно такой же, как на долларовой банкноте, подмигивал Майку, казалось, одним своим видом он повышал курс казначейского векселя в Федеральном Резервном Банке Нью-Йорка.

Майк отвернулся от рекламного щита и свернул на Линкольн авеню, которая вела прямо к дому.

Я написал «Жизнь с отцом» и «Пруд» для экологического сборника ужасов «Земля наносит ответный удар». Обе работы были отклонены. Судя по названию книги, я предположил, что большинство, если не все содержащиеся в ней рассказы, будут относиться к негативному эффекту загрязнения, перенаселения, уничтожения лесных массивов и пр.

Поэтому, я решил написать нечто другое.

Моя жена — убежденный приверженец вторичной переработки сырья. Консервные банки, бутылки, газеты, пакеты — она сохраняет все. Даже во время путешествий она привозит с собой пластиковые сумки, заполненные емкостями от газировки.

Для этого рассказа я преувеличил её одержимость.

Все можно довести до крайности.

Шари никогда не видела рабочий унитаз. Ситуация изменится — в следующем году она должна пойти в детский сад, и я уверена, что у них есть нормальные уборные. Но пока она знакома только с нашими туалетами. Или емкостями, которые были ими, пока Отец не превратил их в стационарные контейнеры для хранения соевых кур.

Я не знаю, почему подумала об этом. Наверно, потому что сейчас Шари присела над емкостью для биологических отходов, в которые Отец заставляет нас мочиться. Для нас предусмотрены две емкости. Голубая — для мочи, красная — для экскрементов.

Я не знаю, как Шари справится в школе. Как по мне, она несколько медлительная. Отец никогда ничего не говорил, но я знаю, что он тоже это заметил. Шари не воспринимает действительность так, как должна, или так, как это делала я. Ей исполнилось три года, когда она смогла понять разницу между красной и голубой емкостью. В четыре года она сказала своё первое слово.

Иногда мне хочется сказать отцу, что, возможно, его семя не стоит использовать повторно, в нем может иметься дефект. Взгляни на Шари, хочу сказать я, взгляни на Зверюшек. Но, я люблю Шари и их тоже. Я не хочу ранить чувства ни одного из них.

Я также не хочу злить Отца.

Поэтому я и молчу.

Месячные у меня закончились несколько дней назад, и я должна постирать прокладки в недельной воде после мытья, а потом полить ей растительность во дворе. Но мысли о собственной крови вызывают у меня тошноту, так что я не могу заставить себя сделать это.

Прокладки хранились под матрасом, и завтра я планирую набить ими белье и принести в школу. Здесь я выброшу их в женском туалете, как делают все.

Чувствую злость и отвращение.

Надеюсь, Отец не узнает о моем плане.

Но он все выяснит во время Инвентаризации.

Я пыталась предложить Отцу отдавать мою старую одежду на благотворительность или в Армию Спасения. Так мы могли бы вторично использовать её, предлагая другим людям. Я подсказала, что можно покупать мне ношенные брюки и рубашки в тех же организациях. Так у меня бы появлялась новая одежда, и при этом мы бы не прерывали цикл вторичной переработки. Но он не слышал. «Одежда, которая у нас есть, будет у нас всегда», — говорил он, — «и только после нашей смерти она перейдет другим».

И он отрезал ткань, распарывал старые швы и перешивал наши вещи, делая новые рубашки и штаны.

В школу я ходила как клоун, регулярно подвергаясь насмешкам одноклассников.

Возвращаясь домой, я кормила Зверюшек. Они располагаются в загоне, в центре заднего двора. Их место обитания огораживает невысокий забор из переделанных консервных банок и картона. Я кормлю питомцев остатками вчерашней трапезы, смешанными с компостом из наших собственных экскрементов. Мне это кажется неправильным, но Отец говорит, что наши тела не настолько эффективны, как могли бы быть. И наши жидкие и твердые отходы содержат неиспользованные питательные вещёства, которые и будут полностью переработаны Зверюшками.

Я стою за пределами их загона, наблюдая, как они кормятся и играют. Если отца точно нет рядом, я беру на руки одного из питомцев. Их тела холодные, кожа склизкая, а крылья — жесткие. Один раз я дала им имена и иногда даже пытаюсь звать по ним, но, к своему стыду, не всегда могу понять, кто откликнулся. Как и остальные, я не могу различить Зверюшек по виду.

Не знаю, почему Отец держит и заставляет меня кормить их. Он никогда не делает ничего без причины.

Иногда, давая им пищу, я отчетливо понимаю, что их место обитания напоминает загон.

Периодически я пытаюсь рассказать одноклассникам об ужасах переработки отходов. Но, похоже, мне никогда не удается подобрать правильные слова, чтобы описать ситуацию. Они говорят, как им нравится вместе с родителями посещать пункт приема вторсырья по субботам, распределяя по отдельным контейнерам консервные банки, бутылки и газеты.

Ха.

Однажды, во время экологической недели, я сказала учителю, что любая идея может зайти слишком далеко, даже переработка вторсырья. Она попыталась объяснить мне важность этого процесса, что он помогает сохранить планету для будущих поколений. Я ответила, что, возможно, вместо вторичной переработки, мы могли бы использовать вещи, которым она не требуется. Учительница сказала, что я не поняла концепцию движения в защиту окружающей среды, но, после того, как я сдала задание и пересмотрела все видео, она изменила мнение.

В этот вечер я пришла домой, помочилась в голубое ведро и покакала в красное.

Сегодня четверг, и я знаю, что это значит.

Я тихо сижу на диване, разрывая на части сегодняшнюю газету, которую мы потом помоем и высушим, чтобы сделать бумагу для моих домашних заданий. Я ничего не сказала, когда Отец вошёл в комнату, хотя и заметила, что его темный силуэт заслонил свет из кухни.

Он пошёл прямо ко мне.

— Я чувствую Потребность, — сказал он.

Желудок скрутило и было трудно дышать, но я заставила себя улыбнуться, потому что понимала, что, не получив меня, он возьмется за Шари. Его семя в действительности нельзя было использовать для вторичной переработки. Хотя Отец пытался замораживать его и греть в микроволновке, используя как лосьон и зубную пасту. Но, несмотря на провал, он не хочет выбрасывать семя и, чувствуя Потребность, старается быть уверенным, что нашёл подходящий сосуд. По его мнению, оплодотворить меня лучше, чем оставить семя неиспользованным.

Именно так появились Зверюшки.

Я сняла штаны, трусики и согнулась на диване, стараясь не плакать, когда Отец пристроился сзади.

— О, Боже, — сказала я, перерабатывая слова, которым он научил. — Ты так хорош!

Он застонал.

Прошло четыре дня с того момента, как Шари в последний раз говорила. Я волнуюсь. Отцу все равно, но он не счастлив из-за меня. Вчера он чувствовал Потребность, и я дала поиметь себя, но не смогла притвориться, что мне это нравиться, как делала это обычно. Он рассердился, так как это значило, что его эмоции не были переработаны. Он не хочет, чтобы что-то оставалось вне этого цикла. Отец считает, что, удовольствие, которое он испытывает во время секса, должно передаваться мне. Я должна радоваться тому, что он меня поимел как минимум день (хотя на самом деле обычно я чувствую себя несчастной, больной и грязной) и передавать эти эмоции Шари. Она же переработает их, поделившись со Зверюшками.

Но я не чувствую себя счастливой и в этот раз не смогла притвориться.

Я сказала Шари, чтобы она заперла дверь, когда пойдет спать.

Придя со школы, я увидела, что Шари плачет, привязанная к детскому стульчику возле обеденного стола, а Отец готовит еду на кухне. Я знала, что что-то не так, но ничего не сказала. Я просто помыла руки в воде из-под посуды недельной давности и села к столу возле сестры. Уже чувствовался запах пищи. Это было какое-то мясо, и я надеялась, что Отец не решил переработать умершую собаку или кошку.

Независимо от типа подаваемого животного, потом мне придется чистить и разделывать кости, чтобы сделать из них вилки, ножи и зубочистки.

Я пыталась не смотреть на Шари, но заметила, что её плач за это время не прекратился и не ослабился, что меня обеспокоило.

Отец вышел с едой, размещённой на одной большой тарелке, которую мы делили, чтобы не тратить лишнюю воду на мытье посуды. Он принес нечто вроде запеканки. Отец улыбался, и я узнала это выражение — он гордился собой. Я внимательнее взглянула на мясо в запеканке. Кусочек, оказавшийся на вилке, был странно белым и эластичным. Взглянув на обратную сторону, я заметила более темный участок кожи.

Склизкой шкуры рептилии.

Я отбросила вилку и уставилась на него, а Шари заплакала ещё сильнее.

— Ты убил одну из Зверюшек, — закричала я.

Он с энтузиазмом кивнул.

— В будущем мы сможем стать полностью самодостаточными. Нам не нужно будет выходить за пределы семьи за пропитанием. Мы сможем создавать собственное мясо, выращивая его на своих же отходах. Мы станем прототипом семьи будущего. — Он ухмыльнулся, указывая на запеканку. — Попробуй её. — Отец взял вилку с куском мяса и отправил её в рот, прожевал, проглотил и улыбнулся. — Вкусно и питательно.

Я уставилась на еду, понимая, что она вышла из моего тела, отправится обратно и покинет его снова. Неожиданно пришла тошнота. Я стала кашлять и выбежала из комнаты.

— Желтый контейнер! — закричал Отец, — желтый контейнер для блевотины!

Я могла слышать, что Шари начала плакать сильнее, а её стул заскрипел, так как она начала раскачиваться, пытаясь высвободиться.

Проблевавшись в желтое ведро, я подумала, а была ли Зверюшка, ставшая нашим обедом из тех, которым я успела дать имена.

Отец стал грубее. Он ведет себя более жестоко и я думаю, мог ли он измениться из-за моего неподчинения.

Я бы убежала, если бы не Шари.

В школе нас учат нести ответственность за собственные поступки и убирать собственный беспорядок без напоминания родителей.

Мне сложно не смеяться.

Отец говорит, что я принесла ему много боли и моральных страданий, так что он побил меня, пока готовился поиметь сзади. Мои штаны и трусики спущены, а я сама стою согнутой над диваном, пока он вырывает мне волосы и хлещёт рукой по спине и ягодицам. Отец заставляет Шари смотреть, и она начинает плакать, как только начинается половой акт.

Я кричу, чтобы он остановился, что мне больно, даже не пытаясь претворяться довольной в этот раз, но кажется, что такая ситуация удовлетворяет Отца. Мне кажется, он думает, что таким образом перерабатывает свои отрицательные эмоции, передавая их мне.

Закончив, он бьет меня по лицу, пока не появляется кровь, после чего выходит из комнаты.

Шари подбирается ко мне, когда он уходит. Она смотрит на меня с расширенными глазами и бледным лицом, напуганная произошедшим, а я пытаюсь улыбнуться и сказать, что мне не так уж и больно.

— Отец ударил тебя, — говорит Шари. Задумавшись, она хмурится и садиться рядом со мной на корточки. — Он вампир? — шепчет она.

— Да, — отвечаю я. — Он вампир.

Я не знаю, посему так сказала. Даже не знаю, почему Шари об этом подумала, но, как по мне, звучит это хорошо.

её глаза расширяются ещё больше.

— Тогда, лучше нам убить его, — говорит Шари.

Убить его.

Я улыбаюсь и заставляю себя сесть.

— Да, — киваю я, вытирая кровь со рта и носа, — нам лучше убить его.

Я сделала кол из повторно используемого куска сломанной рукоятки метлы, найденной в ящике с инструментами возле ведра для мытья. Отец хранил его для каких-то целей, зная, что он пригодится. Теперь я точно представляла, как использовать эту вещь. Я затачивала рукоятку, стоя возле загона со Зверюшками.

Мы убили его, пока он спал. Шари спросила, почему он спит ночью, если он вампир, но я объяснила, что это для того, чтобы обмануть нас. Она поверила.

Так как я сильнее, именно я держала подушку на лице Отца, пока Шари вбивала кол в сердце. Крови было больше, чем ожидалось. Намного больше. Она разбрызгивалась повсюду, пока он кричал и брыкался руками и ногами. Я и Шари были покрыты кровью, но мы сталкивались с ней раньше и я думаю, что это лучше, чем видеть собственную кровь.

Я продолжала держать подушку, пока он не успокоился, а кровь не перестала течь.

После смерти Отец стал выглядеть меньше и безобиднее. Я вспомнила все хорошее, что он делал для нас и совместное веселое времяпрепровождение. Я подумала, что, возможно, мы совершили ошибку.

Шари медленно моргнула, глядя на кол.

— Он действительно был вампиром, правда?

Я кивнула.

— Что будем делать теперь?

Я сказала ей взять нашу одежду, простыни и наволочки и помыть их в воде для растений. Мы разделись и скатали белье. Голой я оттащила тело Отца в часть гаража, предназначенную для обработки.

Я расположила биоразлагаемые пакеты возле разделочного стола, достала из ящика нож и начала планировать, где делать разрезы, как поступить с кожей, кровью и волосами. Попыталась решить, как лучше утилизировать кости.

От старых привычек сложно избавиться.

Кажется, теперь разъездных торговцев уже не так много. Продавцы косметики «Avon» и бытовой химии «Fuller Brush» принадлежат другому времени, более старшему поколению. Но, как ни странно, пару лет назад в мою дверь постучал коммивояжер. Вот только я не знал, что это продавец. Он вез покупку заказчику на соседней улице и случайно перепутал дом. Я подумал, что он предлагает мне бесплатный товар. Выяснение неразберихи заняло несколько минут, и к тому времени, когда я наконец-то закрыл дверь, у меня появился замысел «Боба».

— Я так рада, что застала вас дома!

Стоявшая на пороге вызывающе полная женщина перехватила маленькую черную сумочку из правой руки в левую и жизнерадостно улыбнулась Брендону. Тот все ещё придерживал полуоткрытую дверь, но она схватила и встряхнула его свободную руку.

— Меня зовут Ида Кимболл.

— Извините, но… — начал он говорить.

— А это подруги Либби. — Ида показала на группу женщин позади себя. Те ободряюще ему улыбались.

Поправив на голове небольшую шляпку, подобающую замужней женщине, Ида наклонилась вперёд и понизила голос:

— Можно я воспользуюсь вашим туалетом?

Он был готов отправить женщину на шёлловскую автозаправку на Линкольн, но увидел почти отчаянную мольбу в её глазах.

— Э… конечно.

Неуклюже шагнув в сторону, Брэндон открыл дверь пошире.

Протолкнувшись мимо, Ида подарила ему ещё одну ослепительную улыбку:

— Я вам так благодарна.

— Девочки, чувствуйте себя как дома! — обратилась она к женщинам позади. — Я уверена, Боб не будет против. Вернусь через минутку!

Боб?

— Меня зовут Брендон, — сказал он, но Ида уже шагала через гостиную в коридор. — Первая дверь налево! — сказал он ей. Она махнула рукой, дав понять что услышала его.

— Это какая-то ошибка, — говорил Брендон другим женщинам, проходящим мимо него.

Худая пожилая леди, улыбаясь, кивнула:

— Конечно.

— Понятия не имею, что вы обо мне возомнили…

— Все в порядке. Мы все лучшие подруги Либби.

— Я не знаю Либби.

— Конечно же, нет, — сказала старая леди.

Он сосчитал их, пока они проходили мимо него в гостиную. Всего их было шесть; семь — вместе с Идой. Брендон тупо стоял, чувствуя странную непричастность к происходящему. Он будто видел все со стороны, словно смотрел фильм или наблюдал за событием, случившимся с кем-то другим.

Брендон не хотел закрывать дверь, чтобы было ясно, что имеет место какая-то ошибка, и после того как Ида закончит свои дела в туалете, им придется уйти, но снаружи было жарко и влажно, запускать внутрь мух не хотелось, поэтому он прикрыл дверь и прошёл в гостиную.

Две женщины, старая леди с которой он уже разговаривал и похожая на мышку дама в розовых очках «кошачий глаз», рыскали возле книжного шкафа, пытаясь прочитать названия на корешках. Остальные тихо, вежливо и терпеливо ждали, рассевшись на кушетке и на диванчике.

Когда в туалете сработал слив, снизу раздался шум воды и дребезжание труб; через несколько секунд, в гостиной появилась Ида.

Она не помыла руки, подумал он, и почему-то это ещё больше усилило его намерение выдворить их из дома.

— Что ж, Боб… — начала Ида.

— Меня зовут не Боб, — перебил он её, — а Брендон.

— Пожалуй, так и есть. Но причина, по которой мы сегодня зашли — Либби…

— Я не знаю никакой Либби.

— Конечно, нет. Но у Либби нынче тяжелые времена, если можно так выразиться. Как вы можете представить, она сама не своя, и мы, эээ… просто хотели увидеть вас первыми. Вы знаете, как это бывает. Мы просто хотим убедиться, что она поступает правильно и не делает большой ошибки. — Она глядела комнату, моргнула и просияла: — Простите, я забыла всех представить! Где мои манеры?

— Все в порядке. Я думаю…

— Девочки! — сказала Ида. — Все смотрим сюда!

Женщины повернулись к нему, выпрямились и заулыбались, действуя синхронно, словно были какой-то гражданской версией военного отряда, а Ида была их командиром.

— Это Ширли, — сказала Ида, указывая на женщину-мышку в очках, все ещё стоящую возле книжного шкафа.

— Приятно познакомиться, — Ширли сделала неловкий реверанс.

— Рядом с ней — Франсина.

Пожилая леди улыбнулась, кивнула и положила книгу, которую изучала обратно.

— Алисия и Барбара, — сказала Ида, кивнув в сторону двух неприметных женщин, сидящих на диванчике. — Элейн и Натали. — Неулыбчивые женщины на кушетке пристально на него посмотрели.

— Полагаю, это все.

Видимо, ожидая, что он заговорит, дамы продолжали смотреть на его, и Брендон быстро перебрал в уме варианты ответов: Спасибо, что зашли, но я думаю, что вам пора уходить. Было приятно с вами познакомиться, но сегодня я ужасно занят. Мне нужно на прием к зубному и мне пора уходить. Вы кто такие? Валите нахер из моего дома.

Но, естественно, первой заговорила Ида. Она положила на его руку свою, сухую и припудренную.

— Так вот, Боб, мы не хотим быть назойливыми. Я понимаю, что ты наверняка очень занятой человек и тебе нужно многое подготовить, поэтому мы отнимем лишь пару секунд твоего времени.

Он перевел взгляд с Иды на других женщин. Они чем-то напомнили ему мать и её подруг, хотя он не знал точно чем. Что-то в происходящем казалось знакомым, несмотря на то, что внешнего сходства не было, и его мать, определенно, не была такой нахальной, как Ида.

Та улыбалась.

— Как я уже говорила, мы — подруги Либби, поэтому, вполне естественно, что мы за нее переживаем.

— …не знаю Либби, — закончила она за него. — Я знаю, как эти дела делаются.

— Какие дела?

— Либби нам все объяснила. — Ида мимикой показала, как запирает рот и выбрасывает ключ. — Не волнуйтесь. Ни одна живая душа не узнает.

Брендон уже был не только раздражен, но и начал злиться. Вторжение было достаточно неприятным, но эти постоянные упоминания об отношениях, которые предполагались между ним и Либби начинали действительно доставать его.

Ида доверительно склонилась к нему:

— Вы знаете, так было не всегда. Либби и Эдвард были самой счастливой парочкой в мире, когда поженились. Она его обожала. Эдвард и в самом деле был мужем её мечты. Либби, наверно, вам говорила: медовый месяц они провели в Париже. Потом, после возвращения, они все ещё были бесконечно счастливы и только со временем начали… ну вы понимаете.

— Что?

— Отдаляться друг от друга, играть на нервах, называйте, как хотите. Именно тогда он и начал дурно с ней обращаться.

Ширли покачала головой.

— Я тысячу раз говорила, что ей нужно развестись; уйти от него. Детей же у них нет. — Она оглядела комнату. — Думаю, мы все ей говорили. — Согласные кивки. — Но она просто не понимала этого. Всегда его оправдывала, притворялась, что виновата сама, говорила, что, если бы она не облажалась и не приготовила на воскресный обед курицу вместо индейки или если бы она не забыла правильно сложить его белье, ничего бы не случилось.

Брендон не удержался:

— Что он с ней сделал? Избил её?

— Хотите сказать, что она вам не рассказывала? — неодобрительно хмыкнула Ида. — Ей следовало хотя бы намекнуть, из-за чего вы ей понадобились.

Ширли подалась вперёд.

— Мне кажется, вам просто не захотелось слишком много знать об этом, верно?

Элейн казалась разгневанной:

— Вы хотите сказать, что даже не спрашивали? Просто сделаете это за деньги? Для вас не имеет значения, почему кому-то… — она с отвращением скривила лицо… — понадобились ваши услуги?

Ида их утихомирила.

— Мы здесь не для того чтобы осуждать вас, — сказала она Брендону. — Мы здесь, чтобы поддержать Либби.

— Я ещё раз говорю вам…

— Да, мы знаем. Это все уже начинает утомлять.

— Тогда, может вам лучше уйти?

— Поймите меня правильно, — быстро сказала Ида. — Я, мы все, испытываем к вам только глубочайшее уважение. И я не думаю, что кто-либо из нас дал повод предполагать обратное.

Элейн промолчала.

— Вы нужны ей. Либби. Действительно нужны.

Остальные женщины закивали.

— И мы целиком и полностью на вашей стороне. Мы всё понимаем. Просто мы волнуемся, вот и всё.

— Эдвард — чудовище, — сказала Барбара.

Сидящая рядом Алиса кивала.

— Вы не поверите, что он делал с этой бедной женщиной, сколько ей пришлось вынести и как долго она терпела.

— О, он ужасно относился к ней, — согласилась с ней Ида. — Он поступал с ней… грязно… грубо. — Она взмахнула рукой как платочком. — Вы понимаете, о чем я.

Брендон не был уверен, что понял, но в сознании у него были образы, которые эти дамочки наверняка не одобрили бы.

— Лучше бы он умер, — как ни в чем не бывало заявила Ида.

У него пересохло во рту, когда он вдруг понял, чего они добиваются, что, по их мнению, он сделает. Брендон оглядел комнату и каждую женщину поочередно. Взгляды — плоские, непроницаемые — сфокусировались на нем.

Брендон стоял, качая головой.

— Нет, — сказал он. — И, не зная, что сказать, повторил ещё раз. — Нет.

— Нет, что? — спросила Ширли.

Он посмотрел на пожилую леди и увидел на её лице лишь любопытство.

— Это я виновата, — быстро сказала Ида. — Это я захотела прийти и… посмотреть на вас. Не то чтобы я не доверяла мнению Либби, имейте это в виду, но… ну, такая уж я есть.

— Он чудовище, — повторила Барбара. — Однажды, когда она была в блузке с открытыми рукавами, я увидела ожоги у нее на руках. Либби думала, что я не замечу, но я видела.

— Я видела их у нее на ногах, — призналась шёпотом Натали. — В примерочной «Мервинс».

Элейн глубоко вздохнула:

— Прошлым летом мы водили детей в бассейн, и сзади у нее на купальнике я увидела кровавое пятно. Она кровоточила там. Либби была в фиолетовом и, кажется, думала, что купальник достаточно темный, но я видела пятно. Кровь просочилась наружу.

— Он настоящее чудовище, — сказала Ида.

— Может ей стоит просто развестись с ним, — предложил Брендон.

— Нет, она этого не сделает, — покачала головой Ширли.

— И все зашло слишком далеко, — сказала Элейн.

Ида кивнула.

— Либби знает, что нужно сделать. Знает, с некоторых пор, но просто не хочет признаться в этом самой себе.

— Помните кровь у нее на кухне, в тот раз, когда мы пришли? — Барбара оглядела подруг. — Как она стекала у нее по ногам, а мы притворялись, что ничего не видим. Либби продолжала вытирать кровавые следы, но каждый раз, когда она подходила к раковине, чтобы выжать тряпку, их становилось ещё больше.

— Мы помним, — тихо сказала Элейн.

Ида закрыла глаза, кивнула, затем снова открыла.

— Как я уже говорила, с некоторых пор Либби знает что делать. Она просто не знает, как это сделать. Естественно, она понимает, что не сможет сделать это сама. Прежде всего, она не знает как. И, конечно, она сразу же попадет под подозрение. Поэтому, это должен быть кто-то другой: кто-то неизвестный; кто-то никак с ней не связанный; кого нельзя будет отследить и на чье молчание можно рассчитывать. — Она улыбнулась. — Не знаю, как Либби вышла на вас, Боб, но, должна признать, я думаю, что она сделала правильный выбор.

Брендон сел, не зная, что сказать.

— Я слышала, как она говорила, что в следующий раз он вырежет это из нее. — Голос Ширли был приглушённым.

— В следующий раз он её убьет, — сказала Барбара.

— Будет пытать, а потом убьет, — поправила Элейн.

Все закивали.

— Там, на кухне было очень много крови. — Натали закрыла глаза. — Слишком много.

— Так вот, а настоящая причина, по которой мы сегодня пришли, — сказала Ида, снова перехватив контроль, — это то, что мы не можем позволить Либби платить за это самой. Ей понадобится все деньги, что у нее есть, особенно впоследствии, и раз уж мы её подруги… ну, мы не думаем что это справедливо. Поэтому, Боб, мы пришли заплатить за ваши услуги. — Она глянула на остальных. — Вы не могли бы ненадолго оставить нас с Бобом наедине? Увидимся в фургоне.

Остальные женщины встали, попрощались, помахали, Брендон кивал, пока они, проходя мимо него, выходили из гостиной и из дома.

— Я не хотела ничего говорить при девочках, потому что они не знают, сколько стоят услуги подобного рода, а некоторые из них и так едва сводят концы с концами. Поэтому я взяла с каждой по пятьдесят долларов и позволила им думать, что этого будет достаточно. Остальное я добавила сама.

Ида вытащила из сумочки сложенный чек. Брендон развернул его и посмотрел на сумму.

Пятьдесят тысяч долларов.

Он попытался вложить чек обратно ей в руку.

— В чем дело? Этого недостаточно? — Ида посмотрела на него. — Шестьдесят? Семьдесят пять? Сто? Скажите, сколько. — Она полезла в сумочку.

— Нет, — сказал он. — Это… этого слишком много.

— Оно того стоит. — Ида положила на его руку свою, холодную.

— Я не могу…

— Она никогда не вылечится, после того что он натворил, То есть, в прошлый раз он уложил её в больницу. Два дня она была в реанимации. Боюсь, в следующий раз он зайдет ещё дальше.

— Ида…

— Боб…

Брендон посмотрел ей в глаза и почувствовал, что она с самого начала знала, что он не тот, кем они упорно его считали. Снова посмотрел на чек.

— Я… я, кажется, потерял её адрес, — сказал он.

— Ничего страшного. — Ида залезла в сумочку, достала сложенный клочок бумаги, на котором уже были записаны имя и адрес Либби.

Брендон прочистил горло.

— И когда она хочет, чтобы я… сделал это? Кажется, это я тоже забыл.

— Завтра ночью. После одиннадцати.

Он кивнул, нашёл ручку и записал это ниже на бумажке.

Ида застегнула сумочку, и он молча проследовал за ней из гостиной. В дверях она повернулась к нему. Многозначительно посмотрела.

— Спасибо тебе, Боб.

Брендон кивнул и ответил:

— Пожалуйста.

Ида улыбнулась ему, затем повернулась и помахала подругам, направляясь по дорожке к припаркованному на улице синему минивэну.

Брендон закрыл за ней дверь.

Это была моя первая попытка написать антологию, связанную единой сюжетной линией. Вообще, мне трудно писать рассказы, где нужно следовать особой сюжетной линии, обычно они получаются неестественными и довольно слабыми. Тем не менее, «Шмеля» я написал быстро, и вышел он совсем не плохим.

Кстати, Шмель существует на самом деле, это город-призрак, расположенный на Шоссе Черного Каньона, между Фениксом и Прескоттом. Когда я был маленьким, в домах ещё была мебель, но со временем её всю растащили, а город превратили в некое подобие туристического места. На шоссе даже есть указатель на него. Я решил восстановить его славу города-призрака и перенес его в юго-западную часть штата для нужд рассказа.

Тринидад был ещё жив, когда я его нашёл. Едва-едва. Хулио сказал мне, что видел пикап реднека, который ехал по пустыне на север Кейв Крика. Машина мчалась во весь опор по старой грязной дороге, ведущей в Блади Бейсин. Хулио не относился к числу самых надежных певчих птичек, но на этот раз я ему поверил и решил разобраться.

Я нашёл Тринидада в дренажной канаве, он лежал ничком. Его было нетрудно заметить. Канава тянулась параллельно дороге. Красная фланелевая рубашка койота на фоне бледного песка напоминала сигнальный огонь. Я выпрыгнул из «Джипа» не заглушив мотор, и спустился вниз по стенке канавы. Реднек даже не пытался скрыть следы преступления и спрятать тело. Это навело меня на мысль, что он не собирался убивать койота, а только припугнуть, но Тринидад сильно пострадал. Его покрытое синяками лицо распухло, из носа, рта и ушей текла кровь. Судя по тому, что его руки и ноги торчали под неестественными углами, Тринидаду явно сломали много костей.

Я присел рядом с койотом. Его глаза были закрыты, он не открыл их, даже когда я назвал его по имени. Я коснулся рукой его окровавленной щеки, он застонал и попытался отстраниться.

− Ты в порядке? — спросил я.

− Шмель, − прошептал он с закрытыми глазами.

Он явно находился где-то далеко и нёс бред, я проклял себя за то, что у меня не было «Си-би» рации в «Джипе». Кейв Крик находился в десяти минутах езды отсюда, а до ближайшей больницы в Скоттсдейле ехать около часа. В мемориальной больнице Феникса был вертолет, теоретически они могли бы прилететь и забрать его, но я не мог с ними связаться.

Я боялся двигать Тринидада, но оставить его так пугало даже больше. Так что я быстро взбежал по стенке канавы, открыл дверь багажника «Джипа», развернул там одеяло, и спустился обратно к телу койота. Тринидад оказался тяжелее, чем я думал, вообще в жизни люди гораздо тяжелее, чем в кино. Но адреналин придал мне сил, я смог тащить его в слегка согнутом положении. Я осторожно положил его на одеяла, у меня руки намокли от его горячей крови. Я закрыл дверь багажника.

− Не волнуйся, − сказал я. — Я тебя домой довезу.

Тринидад стонал в агонии.

− Шмель, − повторил он.

Когда мы приехали в Кейв Крик, бедняга уже умер.

Солнце взошло ровно в пять сорок пять. В шесть тридцать температура уже перевалила за девяносто. Пока я пил свой кофе, телеведущий в утренних новостях сказал, что грядет «ещё один великолепный день». Но тем, у кого не было кондиционеров в машинах и тем, кому придется работать не в прохладных офисах, это звучало как ещё один срок в аду.

Я допил кофе и бегло просмотрел газету, не попала ли смерть Тринидада на последнюю страницу или в некролог. Ничего. Совсем. Полный ноль. Я не удивился. Место в аризонской газете всегда было занято людьми английского происхождения. Даже латиносы, добившиеся успеха, получали лишь пару строк. А смерть такого человека, как Тринидад, известного только в иммигрантском подполье, вообще не удостаивалась внимания.

Иногда я даже стыдился своей белой кожи.

Прошлой ночью я рассказал полиции все, что знал. Они все тщательно запротоколировали, но дело против реднека будет в лучшем случае слабым, ведь свидетельства основаны только на слухах людей, пользующихся дурной славой. Я знал, расследование смерти Тринидада попадет в папку «Особое расследование Феникса», с которой копы поработают два дня, особо никуда не выезжая, и поставят на ней штамп «нераскрыто». Все было бы совсем по-другому, будь Тринидад уважаемым белым, но это не так. Жара у многих отбивала охоту работать, особенно у полицейских.

Шмель.

Я ломал голову над этим словом всю ночь. Значило ли оно что-нибудь или умирающий мозг Тринидада просто вытащил его из своих глубин, пытаясь что-то сообщить мне. Я все же был ему должен. Кроме того, люди при смерти часто бормочут, значит оно что-нибудь или нет.

Я допил кофе и закончил возню с бумагами.

После восьми утра я позвонил Хогу Сантуччи, моему другу, который работал с документами в деловой части города и назвал ему это слово. Звон поднять не удалось, но получился хотя бы выстрел во тьме. Даже если Тринидад хотел мне чего-то сказать, я понятия не имел, «Шмель» это кликуха, кодовое слово, жаргонное наименование процесса или предмета, о котором знал только он сам.

Я решил навестить Хулио, посмотреть, знает ли он значение этого слова, или сталкивался ли Тринидад с реднеком.

Реднек.

Этот сукин сын начинал меня уже раздражать. Обычно, когда я брал новое дело или включался в расследование, то легко держал дистанцию и сохранял профессионализм. Я никогда не давал моральных оценок, а просто делал то, для чего меня наняли, брался за работу, если она укладывалась в рамки закона. Весь этот мусор Реймонда Чандлера, где много лишних сюжетных линий, или киношки Богарта и Митчема, где детектив постоянно влюбляется в юную милашку и потом сражается за её честь, просто чушь. Чистый вымысел. Но реднеки часто бывали злодеями в кино, и я ненавидел этих сукиных сынов. Особенно теперь, когда я не мог нарыть на него улик.

ещё сильно раздражало, что реднек, казалось, стал почти народным героем для тощих дурней, которые походили на людей из офисов службы миграции, расположенных в деловой части города. В определенных кругах знали, что это он приложил руку к пожару, который уничтожил одно из больших конспиративных убежищ нелегалов в Каса Гранде. ещё он разобрался с четырнадцатью нелегалами, что поджарились на смерть в заброшенном многоквартирном доме неподалеку от Таксона. Федералы и местные устраивали здесь большое шоу, чтобы завершить борьбу за попадание этих мест под государственную юрисдикцию, обе службы предпринимали лишь формальные попытки добыть улики. С их точки зрения, реднек просто делал за них всю работу, только по-своему, грубо и жестоко. На него не накладывались такие ограничения, как на обычного преступника, в какой-то мере они скрыто и извращенно восхищались его расистской изобретательностью.

Довольно странно, чтобы разобраться в проблеме, меня нанял отец Лопез, священник, состоявший в подпольном движении. Он устал иметь дело с упертыми людьми в синей форме, серых костюмах, и с красной полосой. Отец Лопез боялся за судьбу дюжин беженцев из Сальвадора, которых он прятал в подвале церкви. Он попросил меня посмотреть, могу ли я нарыть на реднека улики, которые помогут упрятать его в тюрьму навсегда. Отцу Лопезу угрожали не один раз, и он знал, это лишь вопрос времени, до того, как угрозы приведут в исполнение.

Пока мои поиски ни к чему не привели, но я подбирался к нему, и реднек об этом знал. Именно поэтому он и забил до смерти Тринидада. Потому что дело и вышло из-под контроля. Я не думаю, что он собирался убивать койота, но убил. Он запаниковал, зашёл слишком далеко, и теперь петля начала затягиваться. Это лишь вопрос времени, когда он проколется, совершит ошибку, и я затяну веревку. Законно сажать реднека может и не захотят, но они не смогут отвертеться от улик, да и не станут выгораживать его, если попадется. Главное дело в синей толстой папке будет закрыто.

Я остановился возле дома Хулио, его не было дома. Старая жена мексиканца, казалось, знала, куда он ушёл. Но явно не хотела сообщать гринго в ковбойских ботинках где муж, так что я решил зайти повидать отца Лопеза.

В церкви царил ад. Отец Лопез допустил ошибку, рассказав прихожанам, что Тринидад отправился к богу. Он надеялся, что они помогут ему помолиться за койота, но в результате только посеял панику среди иммигрантов. Почти всех их привез сюда Тринидад, он был их символом силы и стабильности в этой стране, его убийство сильно их напугало. Они и правда подумали, что его убийство совершил «эскадрон смерти», который направили против них. Когда я приехал, отец Лопез пытался объяснить, что койота убил американец, который действовал сам по себе, его не нанимало правительство. Но даже мне было ясно, что многие этому не поверят. Казалось, они собирались уже уйти из церкви, идти своей дорогой, и рискнуть жить на улице.

− Отец, − сказал я. — Мне нужно поговорить с тобой минутку.

− Подожди.

Он быстро поговорил на испанском с взволнованными людьми в подвале, пытаясь развеять их страхи.

Мой испанский был далек от идеального, но я подошёл к священнику, жестом приказал ему затихнуть, и выложил иммигрантам свою версию происшедшего. Поскольку я был белым американцем, мои слова имели больший вес, чем у священника. Хотя прихожане и говорили запинаясь. Думаю, я имел в их глазах немного авторитетности.

Отец Лопез посмотрел на меня с благодарностью, затем подробнее объяснил все сказанное мной. Он говорил быстро и уверенно. Вроде бы сработало. Я поднялся наверх и стал ждать.

После того, как все улеглось, отец Лопез вышел из подвала, теперь я мог поговорить со священником наедине. Мы находились у него в офисе, который располагался рядом с прихожей. Я сидел в низком удобном кресле, наклонившись вперёд.

− Слово «Шмель» тебе о чем-нибудь говорит? — спросил я.

Вдруг отец Лопез резко наклонился вперёд, и снова сел прямо. Его лицо побледнело.

− Кто рассказал тебе о «Шмеле»?

− Тринидад, − сказал я. — Но не прямо. Это было последнее слово, которое он сказал перед смертью.

Священник перекрестился.

− Нет, − сказал он.

− Да.

Я встал. Я сунул руки в задние карманы и начал расхаживать по комнате.

− Слушай, − сказал я. — Если есть нечто, что мне следует знать, лучше скажи. Когда я работаю на клиента, то рассчитываю на его честность, что он сразу выложит все карты на стол. Мне наплевать, священник ты или нет, расскажи все. Я на твоей стороне. И я не смогу отстаивать твои интересы, если не буду знать все факты.

Отец Лопез, казалось, успокоился. Он медленно кивнул.

− Хорошо, − сказал священник. — Хорошо.

Я снова сел.

− Так что такое «Шмель»?

− Это город. Старый город-призрак в пустыне Сонора, за Таксоном. Удивлен, что ты о нем не слышал. Там была великая битва в конце девятнадцатого века между солдатами Соединенных Штатов и маленькой группой мексиканских ренегатов. Ренегаты не присоединились к Мексиканскому правительству, но сражались против американцев в той битве. Жители Шмеля не проиграли свою битву, хотя мексиканцы, в конце концов, проиграли войну. Семнадцать необученных бойцов успешно держали оборону, и убили свыше ста американских солдат. Американцы продолжали атаковать, а их убивали. Наконец, они сдались, решили обойти город и сражаться в другом месте. Думаю, они вычеркнули это поражение из своей истории. Но когда сражения закончились, границы передвинули, Шмель стал частью Аризоны. Политики уничтожили то, что не смогла уничтожить война.

− Интересная история, − сказал я. — Но какое отношение это имеет к Тринидаду?

− Не знаю, − сказал священник, посмотрев мне в глаза.

Он лгал. Я знал, что он врет, и он знал, что я об этом знал. Я сидел неподвижно. Отец Лопез не был ни глупцом, ни трусом. Он не стал бы разыгрывать из себя лейкопата и креститься, если бы что-то не тяготило его рассудок. «Шмель», чтобы ни было с этим связано, пугало его до святых усрачек, но я знал, если начну давить дальше, он перестанет мне доверять. Так что я решил сбавить обороты. Я чувствовал, что работы мне хватит.

Настало время прокатиться.

В пустыне, неподалеку от Тонопы, жил переплетчик Бейкер. Его жилище окружали останки машин, которые он покупал и ремонтировал уже сорок лет. Проданные «Торино», брошенные «Ауди» и разбитые «Рамблеры» лежали очищенные и проржавевшие. Они утопали в песке, окружающем его трехкомнатную лачугу. Его территория представляла собой около двадцати акров самой отвратительной местности, известной человечеству. И сам Тонопа лишь формально назывался городом: круглосуточная заправка и закусочная с гамбургерами, расположенная между Фениксом и границей Калифорнии. Там обслуживали в основном дальнобойщиков, а лачуга Бейкера располагалась в пятнадцати милях вниз по грязной дороге в другую сторону, прямо посередине заросших полынью земель. Но ему здесь нравилось. Всегда.

Когда я приехал, Бейкера нигде не было. Он не ответил, ни когда я просигналил, ни когда позвал его, но я знал, рано или поздно, он вернется. Я зашёл в его лачугу, как к себе домой. Парадная дверь была, как всегда, открыта, а сетчатая не заперта. Я просто вошёл в гостиную и сел на продавленный диван. За время с нашей последней встречи, Бейкер положил ещё несколько дисков от колес на стену. Я внимательно осмотрел их, пока ждал его. Было время, когда Бейкер был своего рода учителем, историком. Он по-прежнему знал об истории юго-запада больше, чем все, кого я когда-либо встречал. Одна стена его спальни была заставлена книгами и журналами на различные исторические темы. Его работа стала хобби. Вместо того чтобы работать учителем, который копается в автомобиле по выходным, он завладел целым автопарком и в свободное время изучал историю. Я так и не смог выяснить, где он находил клиентов для своих утилизированных автомобилей.

Я услышал фырчанье мотора Бейкера спустя пять минут. Я вышел встретить его. К входу в хижину подъехал пустой эвакуатор.

− Эй! — крикнул он. — Давненько не виделись!

Я показал Бейкеру средний палец, он засмеялся. Мы обменялись любезностями, он открыл пиво, и мы, наконец, заговорили о деле. Я спросил, слышал ли он когда-нибудь о городке Шмель. И рассказал ему историю отца Лопеза.

Бейкер хихикнул.

− Черт, да, помню, Шмель. Но это не настоящее название. Это мы, американцы его так назвали, нас там здорово ужалили. Испанское название длиннее. Оно переводится «волшебные пески», или что-то вроде того.

Он глотнул пива.

− Да, бывал там много раз, фотографировал, исследовал. Он похож на наш Аламо, знаешь? Только никогда не был столь известным, потому как там никто из знаменитостей не умирал. Что ж, я думаю, техасцы лучше нас умеют хвастаться.

− Но почему тогда священник так испугался?

− Что ж, Шмель, это что-то вроде, я не знаю, священной земли, не совсем так, но что-то вроде того. Хотел бы я иметь какое-то документальное подтверждение, я бы поискал, но никто ничего такого не писал. Я просто знаю, что эта территория важна для мексиканцев, там обитают какие-то магические силы. Как ты знаешь, по первоначальному договору границы штата были другими. Мексика хотела сохранить Шмеля и отдать нам Ногалес. Но мы хотели получить миловидную квадратную границу и конечно, спорить с нами они не могли.

Бейкер хихикнул.

− Согласно легенде, сдерживать американских солдат мексиканцам помогла магия, даже когда в них стреляли, они не умирали.

Я посмотрел на него, у меня вдруг все похолодело внутри.

Они не умирали?

− Как я уже говорил, я бывал там, − сказал Бейкер. — И я не верю во всякие фокусы-покусы. Но, черт возьми, и не могу полностью исключить зловещие слухи.

Когда я вернулся в Феникс, уже почти стемнело, я решил направиться прямиком домой.

Меня поджидала полиция.

Лейтенант Армстронг стоял, склонившись над капотом автомобиля. Когда я подъехал, он выпрямился. Лейтенант что-то жевал, я пошёл к нему, он плюнул на землю у моих ног.

− И сколько ты уже здесь? — спросил я.

− Не долго. Пять-десять минут.

Армстронг улыбнулся во весь рот, но его поросячьи глазки остались напряженными.

− Чего тебе от меня надо?

− Хочу, чтобы ты прокатился со мной.

Лейтенант кивнул головой, офицер в штатском открыл дверь машины. Армстронг снова сплюнул.

Я перешагнул коричневое пятно на тротуаре и забрался на заднее сидение.

Вскоре я стоял у края местного кладбища и смотрел, куда указывает Армстронг. Десять или пятнадцать могил были раскопаны, гробы и все прочая утварь исчезли, остались только залитые грязью дыры в земле. В одной из могил, как сказали мне в машине, похоронили Тринидада.

В Аризоне не тратили время, когда хоронили «нищих».

− Ты что-нибудь об этом знаешь? — спросил лейтенант.

Я покачал головой.

− Да ну, это же твои люди.

− Мои люди?

Он сплюнул.

− Ты ведь понимаешь, о чем я. Пожиратели чили. Месикенс. Гонзалес. Все эти парни. Я же знаю, ты в курсе, что происходит.

− Не в курсе, − сказал я. — Правда, не в курсе.

Армстронг посмотрел на меня. Я видел в его глазах ненависть.

− Знаешь кто ты? Ты предатель. Ты…

Он замолчал, посмотрел на меня, не мог подобрать слово.

− Снаружи белый, а внутри смуглый? Внешняя сторона кокосового ореха?

− Я не знаю, − сказал я ему. — Но я знаю, что ты снаружи круглый, и говно внутри.

− Что?

− Ты ублюдок.

Он ударил меня, я свалился с ног. Удар был не слишком сильным, но я оказался не готов. Он попал мне прямо в живот. Я постарался вдохнуть, судорожно глотал воздух, но у меня словно легкие атрофировались.

Армстронг пристально смотрел на меня, смотрел, как я лежу на земле, схватившись за живот. Его лицо было бесстрастным, но я знал, что внутри он улыбался.

− Можешь идти домой, − сказал он, и отвернулся.

Потом я встал, восстановил дыхание, назвал его горбатым мешком протухшего расистского дерьма, и пошёл домой.

Лейтенант плюнул в мою сторону ещё раз. Когда я прошёл уже полквартала, он промчался мимо меня на машине.

На следующее утро я проснулся вспотевшим. Почему-то ночью иногда барахлил вентилятор, тем самым лишая мою спальню и слабого дуновения воздуха. Тогда оделяло, которым я накрывался, прилипало к моей липкой коже. Я чувствовал себя уставшим, но не настолько, чтобы оставаться в постели и терпеть жару. Я встал и пошёл в ванную принять прохладный душ.

Заглавной утренней новостью было убийство отца Лопеза.

Я стоял на кухне, все ещё мокрый после душа, с пустой чашкой кофе в руке. И тупо смотрел телевизор, стоявший в гостиной. Съемка велась прямо с места происшествия. Блондинка-репортер стояла посреди группы людей перед церковью, оператор хорошо подчеркнул фон. На парадной лестнице лежало лицом вниз тело отца Лопеза. Даже по телевизору я разглядел темную кровь, что текла по лестнице маленькими водопадами.

Я слышал имя Лопез, слова «убит» и «подпольное движение», но я не слушал журналистку. Я уже оделся, бросил металлическую чашку в раковину, на ходу схватил ключи, и побежал к двери.

Когда я приехал, санитары коронера грузили тело, закутанное в мешок священника, в автомобиль скорой помощи. Армстронг и ещё один офицер тихо беседовали с полицейским фотографом. Команда из теленовостей упаковывала вещи и готовилась к отъезду.

Я не настолько близко знал отца Лопеза, чтобы сильно горевать о его смерти. Обычно такие сильные чувства, мы оставляем для людей, потеря которых отразится на всей нашей жизни. Но я испытывал боль, отвращение и сильную злобу. Я подошёл к Армстронгу.

− Что случилось? — спросил я.

Он посмотрел на меня, но ничего не сказал. Лейтенант отвернулся и продолжил беседовать с фотографом.

− Кто это сделал? — спросил я.

Лейтенант даже не посмотрел в мою сторону.

− Пристрелили из проезжавшей мимо машины, − сказал он.

Я пошёл по церковной лестнице. Я знал, что иммигранты давно ушли, наверняка убежали как только послышались выстрелы, но мне хотелось осмотреть место преступления самому.

− Убирайся отсюда! — сказал Армстронг.

Теперь он смотрел на меня. Громкость его голоса не уступала злобности, написанной на лице. Он тыкал в меня пальцем, произнося каждое слово:

− Это место преступления и тебе не положено тут находиться. Не хочу, чтобы ты испортил улики.

Я мог бы с ним сцепиться, имел на то право — я детектив, у меня есть лицензия, моего клиента только что убили — но у меня не было настроения. Кроме того, я знал, что наверняка не найду, чего не запротоколировала бы полиция. Я осматривал толпу, искал знакомые лица. Увидел Хулио и пошёл к нему.

Певчая пташка выглядел нездорово, но когда я подошёл ближе, то увидел, что у него просто лицо перекосило от злости. Злости с легким налетом страха. Я подошёл к Хулио.

− Что случилось? — спросил я.

Он на секунду уставился на меня, словно не понял, кто я, но потом сосредоточился и узнал.

− Это был реднек, − сказал Хулио.

Я кивнул. Тоже подумал на него.

Хулио огляделся, желая убедиться, что никто в толпе нас не подслушивает.

− Мы его схватили, − сказал он.

− Что?

Хулио подошёл ко мне, и начал шептать на ухо. Я чувствовал жуткий запах у него изо рта.

− Он в потаенном месте.

− О чем ты говоришь? Реднек?

Хулио кивнул.

− Они вооружились и поймали его у светофора, окликнули и окружили.

− И ты не…

− Никаких копов, − ответил он, не дав договорить вопрос.

− Знаешь, я не могу…

− Мы отвезем его в Шмель.

Я стоял и смотрел на Хулио, следующая фраза застряла у меня в горле. Шмель. Я не знал, почему певчая птица говорил мне это, как он вообще узнал о том, что мне известно о Шмеле. Мне вдруг стало холодно, очень холодно, хотя утреннее солнце палило нещадно.

− Я подберу тебя, − сказал Хулио. — Ночью.

Я не был уверен, что хотел с ним поехать. Я не был уверен, что хочу скрывать это от полиции. Я вообще ни в чем не был уверен.

Но затем я подумал о Тринидаде, об отце Лопезе, о нелегалах в той лачуге, о других иммигрантах.

− Хорошо, − согласился я.

Хулио кивнул и затерялся в толпе.

Я увидел, как на меня смотрит Армстронг и отвернулся.

Певчая птица подъехал к моему дому после восьми часов, когда уже стемнело. Он подъехал к обочине и просигналил. Я вышел к открытому пассажирскому окну.

− Выходи один, − сказал он, кивнув головой в сторону заднего сидения. — Захватили с собой багаж.

Я внимательно посмотрел в заднее окно.

На подушке на заднем сидении лежало тело отца Лопеза, завернутое в мешок.

− Время идет, − сказал Хулио, хихикнув. — Следуй за мной.

Не знаю, почему я не возразил, почему ничего не сказал, почему ничего не спросил, но я поступил именно так. Я просто тупо кивнул, отправился к навесу, где стояла машина, сел в «Джип» и поехал за автомобилем Хулио по улице, мы ехали в направлении шоссе. Я вообще не помню, что чувствовал и думал.

Ехали мы долго. Сначала на шоссе было много машин, но чем дальше от долины, тем меньше движения становилось на дороге. Вскоре на дороге остались только задние огни «Шевроле» Хулио.

Уже близилась полночь, мы уже проехали Таксон, я увидел, как Хулио свернул с шоссе на неотмеченную на карте грязную дорогу. В первый раз за всю поездку, я подумал о теле отца Лопеза, лежавшем на заднем сидении. Подумал о реднеке.

Мы его поймали.

Эти слова казались мне мрачнее темной залитой лунным светом пустыни. Я понял, что понятия не имею, что происходит, что задумали Хулио и его дружки, кто они вообще такие. Тогда я ещё мог повернуть назад. Я думал об том, но не сделал. Я уже зашёл слишком далеко. Я должен увидеть все.

Дорога извивалась и кружилась, она заползала в невидимые овраги, пересекала высохшие русла рек и ущелья, у меня окончательно сбилось чувство ориентировки.

И вот мы приехали.

Шмель оказался не таким большим, как я думал, он даже близко не был похож на крепость. После рассказа Бейкера я представлял себе нечто вроде Аламо, но вид, что открылся мне, был совсем другим. Два одинаковых ряда домов тянулись с обеих сторон грязной дороги, которая заканчивалась в дальнем конце города, там стояло нечто похожее на церковь. Здания были старые, заброшенные, как и в любом городе-призраке, но почти все они были сделаны из самана. Однако среди них мне попались: парочка разваливающихся деревянных домов, однокомнатная парикмахерская, перед которой стоял разукрашенный столб, салун с длинной верандой и разрушенной крышей. Большинство зданий выцвели, и истерлись под смертоносными песчаными бурями.

Тут я заметил, что город вовсе не безлюдный. В дальнем конце дороги, перед церковью собралась большая толпа людей, около шестидесяти или семидесяти человек. Осмотревшись, я увидел тени их автомобилей, смешивающихся с тенью сагуаро и тополя.

Хулио вышел из машины.

Открылась задняя дверь, и вышел отец Лопез.

Не могу сказать, что удивился. Я представил себе подобное ещё тогда, когда Хулио сказал мне этим утром, что они отвезут реднека в Шмель. Но я испугался. И куда сильнее, чем ожидал. Мне доводилось сталкиваться со смертью, я видел много трупов. Ни реки крови, ни расчлененка меня не пугали. Я видел, как тело священника, сгорбившись, слезло с заднего сидения машины, выбралось из пластикового мешка, все это напугало меня. Мне казалось это неправильным, нечестивым.

Я вышел из машины. Городок окутала тьма, нигде не горел свет, но луна светила достаточно ярко. Отец Лопез шёл медленно и неуклюже, как Франкенштейн, но постепенно его шаги становились все быстрее, сильнее, увереннее. Он шёл следом за Хулио по пустой грязной дороге. Певчая птица казалось, забыл обо мне, или у него на уме были более важные дела, чем гостеприимство. Поэтому я сам последовал за ними, интуиция поборола страх.

Мы шли по грязной улице. Боковым зрением я видел дома слева и справа, они напоминали огромных диковинных зверей. Но я сосредоточился на звере, идущем передо мной, ожившем трупе отца Лопеза. Магия.

Бейкер сказал, что он испытывал здесь странные чувства, присутствие чего-то сверхъестественного. Может, все это было игрой моего воображения, но я, казалось, тоже ощущал эту силу. Нечто похожее на гул в воздухе, вибрацию. Она шла вверх через подошвы моих туфлей. По мере того, как я приближался к толпе у церкви, гул нарастал. Я подошёл ближе и теперь увидел, что большинство собравшихся были женщины. Мексиканки, одетые в традиционные похоронные крестьянские одежды: черные платья и кружевные мантильи.

С ними были мертвецы, каждого из которых держали две или три женщины. Эти люди, явно умерли насильственной смертью. Их глаза моргали, конечности двигались, рты открывались и закрывались. Я разглядел обескровленные дыры от пуль, чистые ножевые раны на их бледной плоти.

Мы подошли, вся толпа повернулась к нам. Я увидел, что у мертвых и живых были схожие черты лица. Они были родственниками.

Теперь Хулио обратил на меня внимание. Отец Лопез шёл дальше, две старых женщины вышли вперёд и взяли мертвого священника за руки. Певчая птица обернулся и сказал мне: − Не говори ничего, − предупредил он. — Чтобы ни случилось, просто смотри.

− Но…

− Это все женщины, − сказал он. — Это их вера. Они устанавливают правила.

Я может и не самый смышленый парень на свете, но знаю, когда надо заткнуться и просто плыть по течению. И когда стоишь в полночь посреди пустыни в городе-призраке, в окружении мертвецов, а также их жен и матерей, думаю, это как раз тот самый момент.

Возглавляемая женщинами толпа пошла в церковь без дверей.

Я последовал за ними.

Внутри здание освещалось двумя рядами свечей, что стояли на зубчатых полках обеих стен. Католическая атрибутика, которую я ожидал увидеть, отсутствовала. Напротив, кроме свечей, в церкви не было никаких украшений или религиозных декораций. Грязные крошащиеся стены были совершенно голыми. Никаких церковных скамей. Я посмотрел на фасад помещёния. На высоком пьедестале, где обычно расположена кафедра, стоял голый реднек, привязанный к столбу.

Хотел бы я сказать, что испытал чувство свершившейся справедливости. Пусть это произойдет мистическим первобытным способом, но все получат по заслугам. Но боже помоги мне, я пожалел реднека. Он рыдал, слезы ужаса катились по его распухшему лицу, на ляжках высыхала моча. Я понимал, что оплакивал он только себя, извинялся за свои действия только потому, что обстоятельства сложились таким образом. Его схватили. Но мне вдруг захотелось, чтобы все получилось так, как я сказал жирному ублюдку Армстронгу, а реднек сидел в безопасности в камере в Южном Фениксе. Он заслужил наказание, но не заслужил такого.

Никто такого не заслужил.

Но сколько ни кричи «халва» во рту слаще не станет. Реднек был не в тюрьме Южного Феникса. Он был привязан к столбу в пустой церкви.

И мертвецы с женщинами приближались к нему.

Реднек кричал, жалкий женоподобный крик, который должен был бы доставлять удовольствие, но почему-то не доставлял. Перед входом в комнату живые и мертвые разделились, женщины отошли влево, мертвые мужчины вправо. Я смотрел, как женщины опустились на колени и начали молиться. Их бормотание наполнило комнату. У меня мороз бежал по коже, но при этом я ещё и потел. Я неподвижно стоял рядом с Хулио.

Женщины пели церковный гимн, в минорной тональности, я не понял этот диалект испанского, он был мне не знаком.

Они вышли из церкви через боковую дверь, расположенную за пьедесталом. Они снова выстроились в одну колонну, словно это было частью какого-то ритуала. Остался только один мертвец.

Церковь затихла, осталось только жалкое хныканье привязанного убийцы и гулкий стук моего перепуганного сердца. Один из мертвецов отделился от толпы, он вышел из строя и пошёл вперёд. Я узнал знакомый профиль Тринидада. Кровь с головы койота смыли, но его кожа осталась серой, тело стало худым, как у больного анорексией. Он двигался легко, абсолютно нормально, как живой. Тринидад подошёл к реднеку.

Он развязал веревки, привязывающие руки и ступни убийцы к столбу.

ещё один мертвец пошёл вперёд и дал Тринидаду пистолет, койот вложил ствол в руку реднека.

И секунды не прошло.

− Сдохните мрази!

Реднек принялся стрелять, стоило его пальцам коснуться курка. Его руки с ужасом сжимали пистолет, он истерично смеялся. Пули прострелили мертвецов, и попали в стены. Но воскресшие мертвецы не упали. Пули в пистолете закончились почти сразу, и реднек спрыгнул с пьедестала. Он попытался прорваться, используя пистолет как дубинку. Реднек бил по головам людей, которых убил до этого. Теперь они не умерли, однако, и убийца понял, что не может прорваться сквозь защитный строй.

Я услышал его крик, звук ломающейся кости, напоминающий свист кнута. А потом мокрый хлюпающий звук разрываемого мяса.

Мертвецы разрывали своего убийцу пополам.

Я вышел из церкви. Для меня это было слишком. Я не мог смотреть. Хулио и двое других, кого я не знаю, стояли в дальнем углу церкви и смотрели. Они даже не дрогнули.

Выйдя наружу, я восстановил дыхание. Я все ещё слышал крики, но другие более отвратительные и мерзкие звуки смерти к счастью стихли. Теплый ночной воздух обдувал плоть, так здорово после промозглой духоты церкви.

Женщины стояли перед церковью вместе со мной и ждали. Мы молчали. Сказать было нечего.

Хулио и двое других мужчин появились через десять минут. Спустя ещё десять минут, из церкви единой колонной молча вышли мертвецы. Я не хотел заглядывать в церковь и смотреть, что осталось от реднека.

Хулио подошёл ко мне. Певчая птица выглядел счастливее, чем раньше, менее напряженным, более уверенным.

− Все кончилось, − сказал он. — Мы можем идти.

Я посмотрел на него.

− Кончилось?

Он улыбнулся.

− А чего тебе ещё надо?

Я посмотрел на мертвецов, теперь держащихся вместе со своими возлюбленными. Женщины обнимали своих покойных мужей, целовали своих потерянных возлюбленных, держали мертвецов на руках. Священник посмотрел на меня и кивнул головой. Молодая женщина, которую я не знал, крепко держала его за руку.

Я отвернулся.

Что будет теперь? Думал я. Куда они пойдут? Что будут делать? Жертвы реднека были живы после смерти своего убийцы. Им не нужно будет даже воскресать для мести. Они будут бродить по пустыне, пока, наконец, не умрут? Или будут жить здесь, вернее нет, существовать здесь, в городке с названием Шмель. Что-то вроде сообщества мертвецов. Будут притворяться, что ничего не случилось, словно они никогда не давали дуба, и до сих пор живы?

Я собирался спросить Хулио, проверить, ответит ли он мне, но вдруг понял, что не хочу ничего знать.

− Идем, − сказал певчая птица. Двое других мужчин уже направились к машинам. — Теперь время женщин.

Я не знал, что он имел в виду, но и не спрашивал. Я последовал за Хулио вниз по пустой грязной улице. Я хотел поговорить об этом с Бейкером. Представил, как мы сядем возле его лачуги, выпьем немного пива, и я расскажу ему, что произошло. Мы напьемся, он объяснит мне, что все это значит, почему женщины устроили это шоу, какие тут параллели с прошлым. Мы бы обсудили эту тему досконально, и все бы уже не выглядело бы таким пугающим, злым и чертовски ужасным, как сейчас. Дистанция смягчила бы ощущения. Время бы превратило это в историю. Я наделся. Молил об этом бога.

Я сел в машину и завел мотор, затем выглянул в окно. Я увидел женщин, держащих за руки мужей, любимых, сыновей и вели их по улице к церкви. Они шли через прогалину между двумя домами из самана. Мне показалось, что я разглядел большую кучу высохшей толокнянки и полыни.

Я тронулся в путь. Я проехал мимо Хулио и не помахал ему рукой. Я поехал обратно той же дорогой.

Я включил радио. И не смог поймать ничего кроме мексиканских голосов. Я вдавил педаль газа в пол.

Через полчаса я выехал на шоссе. Я один раз посмотрел в зеркало заднего вида и посреди огромного моря тьмы, я примерно разглядел, где расположен Шмель. Мне показалось, я увидел тихий свет далеких огней.

Я свернул на обочину. Мне не хотелось об этом думать. Я выключил радио.

ещё один свет, который я увидел, были огни Феникса, когда подъезжал к нему. Я ехал лицом к рассвету.

«Сны Леты» был моей первой значительной продажей. Моя проза публиковалась в журналах «маленькой прессы» (в основном, в новаторском «The Horror Show», который напечатал ранние работы очень многих писателей), но никогда не попадала в большие журналы вроде «The Twilight Zone». Но, несмотря ни на что, я продолжал попытки, и, наконец-то, в 1987-м, «Сны Леты» был принят в «Night Cry», журнал-компаньон «The Twilight Zone». Это был поворотный момент моей карьеры.

Согласно греческой мифологии, Лета — река забвения в подземном мире. Сначала я придумал название для этого рассказа, а затем выстроил вокруг него сюжет.

— Детям необходимо спать, — сказала Синди. — Где это видано — позволять ребёнку ложиться в то же время, что и родители?

— Но это значит, что она проснётся и заплачет уже через два часа после того, как они улягутся сами, — возразил Марк. — Это значит, что нужно будет встать, покормить её, уложить, а затем опять попытаться заснуть, прежде чем проснуться снова для утреннего кормления. Почему мы не укладываем её в то же время, когда ложимся сами? — спросил он. — Так она не проснётся до четырёх или пяти часов утра. Гораздо проще проснуться в пять утра, а не в час ночи.

— Она ребёнок, — покачивая головой, медленно сказала Синди, словно Марк был слишком тупой или ограниченный, чтобы понять её точку зрения. — Детям нужен их сон.

— Так же как и взрослым. Тебе не надоело вставать среди ночи, чтобы покормить её? Каждую ночь?

— Это одна из родительских обязанностей, — ответила она, поджав губы. — Попробуй хоть раз думать не только о себе.

— Послушай, она в любом случае всё время спит. Днём она спит или ночью — какая разница? Как может ей повредить смещёние режима на несколько часов?

Синди отвернулась от него.

— Я даже обсуждать это больше не хочу.

Синди ушла на кухню, и он услышал, как она гремит шкафами, громко давая ему понять, что готовит смесь для ребёнка.

Марк откинулся в кресло, осторожно помассировал виски большим и указательным пальцами правой руки. Головная боль вернулась, становясь просто невыносимой. Действие тайленола, который он принял менее получаса назад, уже прошло. Либо таблетки стали слабее, а его головная боль усилилась, либо он начал становиться невосприимчивым к их действию.

— Твоя очередь, но сегодня об Энни позабочусь я, — крикнула Синди из кухни. — Как ты на это смотришь?

Он даже не ответил. Боже, голова…

Он был уверен, что головная боль как-то связана с неестественным времяпровождением в течение последних двух месяцев. Организм Марка просто не привык к тому, что его сон прерывается каждую ночь. Его разуму тоже было трудно приспособиться. Последнюю неделю детский плач вырывал его из глубокого сна, оставляя в просыпающемся сознании остаточные образы причудливо искривлённой реальности. Они искажали его восприятие в полусонных промежутках кормления, хотя поутру он никогда эти сны не помнил. Прищурившись, в тщетной надежде, что это облегчит боль, он встал и медленно пошёл на кухню. Незаметно прошёл мимо Синди, помешивающей «Симилак» в кастрюльке на плите, и взял бутылек «Тайленола» с его места в круглом держателе специй на полке с пряностями. Без труда снял красную крышечку с защитой от детей, сунул две кислые таблетки в рот и проглотил их, не запивая водой.

— У тебя снова мигрень? — Все следы ругани из голоса Синди пропали, он был нежным и обеспокоенным.

Несмотря на мучительно пульсирующую в висках кровь, он отмахнулся, словно волноваться было не о чем.

— Со мной всё в порядке.

Синди перестала помешивать «Симилак», выключила горелку и переставила кастрюльку со смесью на холодную часть плиты. Взяла его за руку:

— Пойдём. Давай, ложись в кровать.

— Давай?

— Ты знаешь, о чём я. — Она решительно вела его по коридору в спальню. — Тебе нужно записаться на приём. Это слишком далеко зашло. Ты за неделю выпиваешь полпузырька аспирина.

— Тайленола, — поправил он.

— Неважно. — Синди выпустила его руку и указала на покрытую одеялом кованую кровать. — Ложись.

Марк ухмыльнулся.

— Отличная идея.

Выражение её лица оставалось серьёзным.

— Я не шучу. Тебе нужно сходить к врачу и выяснить в чём дело.

— Я знаю в чём дело.

Синди закачала головой, прежде чем он закончил фразу:

— Я устала это слушать. Просто сходи к врачу. Хотя бы раз, сделай это.

Марк уступил. Синди ещё некоторое время хлопотала в комнате, бездумно повторяя лечебные советы своей матери, затем ушла на кухню доваривать смесь. После её ухода он сел, оперевшись на спинку кровати. Головная боль уже немного утихла. Тайленол действовал быстро.

Он разглядывал стену напротив кровати, подборку репродукций импрессионистов, которую Синди, в приступе украшательского безумия, сделала и развесила прошлой зимой. Также она (или они под её руководством) перекрасила гостиную, сменив стерильно белый цвет на белый с тёплым оттенком, и насверлила дырок в потолке каждой комнаты, чтобы разместить её новую menagerie[5] ампельных растений. Всего лишь за выходные почти весь дом был преобразован.

Он услышал звук быстрых шагов Синди по деревянному полу коридора, от кухни к детской, где Энни энергично ползала по манежу в ожидании ужина. Первого ужина, если быть более точным. Ещё два только предстояли.

Марк улыбнулся. Дети это сущее наказание. Они крадут время сна и время отдыха. Но они того стоят. Он на секунду закрыл глаза… и открыл их в темноте. Рядом крепко спала Синди, её обнажённая спина прижималась к его груди. На спинке кресла в стиле ретро была аккуратно сложена одежда, которую Синди каким-то образом сняла с него, пока он спал. Боль прошла, но в голове ещё не прояснилось. В глазах стояли демонические призраки невероятно ярких ночных кошмаров. Даже осознав незыблемую суть реальности, Марк видел, как они бесконтрольно кружат по комнате. Там была женщина неотличимая от Синди, но с оскаленной, кривой ухмылкой и всклокоченными волосами, которая, вроде бы, каким-то образом пыталась убить сбегающего от нее невысокого уродца.

Видения пугали Марка — он боялся вылезти из кровати, он хотел снова лечь спать, но не мог этого сделать. Марк видел их или чувствовал, как они крадутся по краям комнаты, прячутся в тенях вне досягаемости его бокового зрения. Он хотел разбудить Синди, чтобы она развеяла ночные кошмары, как это делала его сестра, но что-то его сдерживало. Вместо этого, Марк потянулся и пробежал пальцами по её шёлковистым каштановым волосам, там где, даже растрепавшись во сне, они оставались идеально прямыми и нетронутыми. От его прикосновений Синди зашевелилась, ещё ближе прижалась к нему спиной, и он провёл рукой по мягкой плоти её тонкого предплечья. Дежавю.

Он убрал руку так быстро, что Синди повернулась с бока на живот и невнятно что-то пробурчала, прежде чем вновь погрузиться в глубокий сон. Марк лежал, рассматривая её. Чувство было столь сильным, таким мощным и спонтанным, что он испытал приступ паники, интуитивного страха. Он уже делал это раньше. Точно также лежал здесь ночью, в этой же позе, и точно также поглаживал её обнажённую руку. Марк понимал, что определённое количество дежавю в браке неизбежно. Количество вещёй, которые два человека могут проделать в кровати, ограничено. Но это было другим. Это было… пугающим. Но почему? Что было?.. Ответ пришёл немедленно и неопровержимо: это всё ему приснилось. Марк почувствовал, как в задней части головы пробудилась мигрень. Он бездумно закрыл глаза, размышляя о тьме, размышляя о пустоте. Попытался заснуть.

Он знал, что утром ничего из произошедшего не вспомнит.

Марка разбудил будильник. Но часы показывали не половину седьмого; на них было восемь часов. Над ним, улыбаясь, стояла Синди со стаканом апельсинового сока в одной руке и наполовину съеденным тостом в другой.

— Я решила дать тебе поспать, — сказала она. — Как голова?

Он покачал ей, проверяя, нет ли боли. её не было.

— Нормально, — ответил он.

Синди села на кровать рядом с ним.

— Она так хорошо себя вела этой ночью, ты бы никогда не поверил, что это она. Даже не плакала. Я дала ей смесь, и она сразу же заснула. Прямо как маленький ангел.

— Представляю, — Марк улыбнулся. — Теперь, когда настанет моя очередь, она наверняка будет плакать всю ночь.

Синди засмеялась:

— Наверное. — Она наклонилась, чтобы поцеловать его, у её губ был едва заметный привкус апельсинового сока и арахисового масла. — Ты пойдёшь сегодня на работу?

— Ни за что. — Потягиваясь, Марк откинулся на подушку. — Сегодня ещё одно занятие по повышению квалификации. Последнее, что мне нужно — ввязываться в это дерьмо.

— Отлично. Тогда пойдём на пикник. Ты, я и Энни. Наш первый семейный выход.

— Мы были у врача. Мы ходили в магазин.

— Это не семейные прогулки.

— А что же это?

Она игриво шлёпнула его по руке:

— Просто одевайся.

День они провели в зоопарке, и хотя к полудню его головная боль возвратилась, Марк ничего не сказал. Он продолжал улыбаться, игнорируя её, и в течение часа мигрень почти полностью прошла. Был один неудачный момент в павильоне рептилий — кратковременное воспоминание несуществующего дремотного сновидения, поднявшее пушок волос на его шее дыбом, но оно прошло, когда они перешли к следующей выставке.

Они вернулись ко времени дневного кормления Энни. Малышка проспала все три-четыре часа хождения по зоопарку, проспала в машине дорогу туда и обратно и снова заснула почти сразу же после бутылочки. Синди уложила Энни в колыбельку в их спальне и в гостиной на полу занялась с Марком любовью, не закрывая занавесок, как они привыкли.

После обеда Марк заявил, что идёт спать. Синди спросила: не заболел ли он или не вернулась ли головная боль; но он улыбнулся и сказал нет, он просто хочет как следует выспаться перед работой. Марк не стал говорить, что хочет поспать хотя бы четыре или пять часов, прежде чем встать и позаботиться о ребёнке. Он не стал напоминать о режиме сна Энни. Марк не хотел подвергать угрозе возникший между ними мир.

Синди сказала, что пока не будет ложиться — она хотела посмотреть старый бондовский фильм, один из тех в котором Бонда играет Шон Коннери. Она разбудит Марка, когда нужно будет покормить ребёнка.

Он прошёл по коридору в спальню, кучей бросил одежду на пол и залез в кровать. Он слышал лёгкое дыхание Энни в колыбели в футе от кровати, низкий свист под ритмичной болтовнёй телевизора Синди. Марк выключил лампу орехового дерева на тумбочке у изголовья и закрыл глаза, позволяя детскому дыханию и бормотанию телевизора убаюкать его.

Сон был странным. Что-то происходило в маленькой, тёмной, запертой комнате и на широком просторе нетронутой равнины. Комнату заполняли таинственные тени, темноту которых время от времени нарушали красные и синие огни. Песчаная поверхность безжизненной равнины была поочерёдно то жёлтой, то белой. Каким-то образом, всё соединялось, было связано с телодвижениями и поступками внушающего ужас злобного клоуна.

Синди разбудила его ко времени кормления ребёнка, как и обещала. Почувствовав её руки, грубо трясущие его, Марк перекатился на бок и посмотрел на нее полузакрытыми глазами.

— Ты уже встала, — сказал он. — Покорми её.

— Я не вставала, — её голос был таким же сонным, как и его. — И сейчас твоя очередь.

— Но ты меня разбудила.

— А меня разбудил будильник. Всё по-честному.

Его полусонный мозг не уловил логики, но всё-таки Марк поднялся с кровати, накинул халат и, пошатываясь, побрёл по коридору на кухню. Оказавшись там, он взял бутылочку из стерилизатора, соску из сушилки и разогрел на плите смесь. Простые движения, само нахождение на ногах в течение тех минут, что он помешивал «Симилак» на плите, заставили его немного проснуться. Направляясь обратно в спальню, он был если не полностью проснувшийся, то, по крайней мере, в сознании.

Естественно, ко времени его возвращения Синди крепко спала и Марк не стал включать свет в спальне, чтобы не побеспокоить её. Она сдвинула колыбель от изножья кровати, поставив её рядом с собой, и Марк прошёл на сторону Синди, крепко сжимая тёплую бутылочку. Поставив смесь на тумбочку, он потянулся к колыбельке за Энни. Взял дочь на руки.

Подающие сквозь приоткрытые занавески вертикальные полосы лунного света, осветили лицо ребёнка, и Марк увидел красный рот, аляповато нарисованный на марле её головы. Один глаз потерялся, но другой — пришитая чёрная пуговица — осознанно уставился на него. Набитые тряпьём ручки ребёнка безвольно свисали по бокам, кукольные ноги свободно покачивались в воздухе.

Марк с любовью держал ребёнка на руках. Он взял с тумбочки бутылочку и прижал её к нарисованным губам. Смесь стекала ей на лицо, частично проливаясь на пол, но по большей части впитываясь в материал тела. Отложив опустевшую бутылочку в сторону, напевая, он медленно укачивал ребёнка на руках.

— Милый?

Он посмотрел на кровать. Синди сидела улыбаясь и протягивая ему руки.

— Дай мне её подержать, — с нежностью сказала она.

Марк протянул ребёнка жене. Она умело приложила маленькую тряпичную куклу к плечу. Единственная полоска лунного света, достигшая кровати, легла поперёк тряпичного лица ребёнка, и Марк увидел, как уголки её красного похожего на рану рта медленно поползли вверх.

— Смотри, — сказал он. — Энни улыбается.

— Она счастлива, — кивнула Синди.

И ножки малышки потихоньку начали пинаться.

Мне всегда казалось, что в небольших городах, на так называемых «синих автострадах», в вымирающих поселениях, расположенных на старых государственных дорогах, которыми после постройки федеральных магистралей стали пренебрегать, больше гонимого ветром мусора, чем должно быть. Даже в практически безлюдных городах всегда есть газеты, листки блокнотов, фантики и чеки, пойманные колючей проволокой изгородей, сбившиеся кучей у бордюров, облепившие снизу заброшенные дома.

Откуда берётся весь этот бумажный мусор?

И что, если его существование не столь безобидно, как думают путешественники?

Невидимый в неподвижных ветвях пустынных растений ветер сотрясал машину на протяжении всего их пути через пустыню. Джош чувствовал это, когда крепко сжимал руль. Других машин на шоссе не было, и Джош не мог определиться: стоит ли съехать на обочину и переждать ветер или попытаться продолжить путь. Он не очень разбирался во всех этих автомобильных делах и, чтобы определять своё поведение в похожих ситуациях, полагался обычно на окружающих. Когда особенно настырный порыв ветра толкнул «Блейзер» и автомобиль слегка вильнул влево, Джош стиснул руль сильнее. Он не хотел оказаться на обочине перевёрнутым, тем более на этом заброшенном отрезке шоссе, но и останавливаться тоже не собирался. Они и так уже опаздывали: не успевали в Тусон ко времени заезда в отель.

Словно прочитав его мысли, Лидия выключила кассетный плейер и повернулась.

— Может нам стоит притормозить? — спросила она. — Ветер снаружи довольно сильный.

Джош покачал головой:

— Всё не так плохо.

Некоторое время они ехали молча. В этой поездке было довольно много молчания, но было оно не расслабляющим и комфортным, а неловким и напряжённым. Чтобы восстановить былую близость в общении, Джош много раз хотел поговорить с Лидией, откровенно поговорить, но не знал, как это сделать, не знал, что сказать. Сейчас он снова ощущал прежнюю необходимость пообщаться, но, как всегда, хотел он одно, а говорил — другое.

— В следующем городе нужно подзаправиться, — смущённо сказал Джош. — Бензин почти кончился.

Лидия промолчала, но снова включила плеер, словно это и был ответ; отвернулась и уставилась в окно.

Через четверть часа они достигли города. Небольшой бело-зелёный знак гласил: Кларк, население 1298 человек. Основан в 1943 году.

Как и большинство городков в пустыне, которые они миновали с тех пор как покинули Калифорнию, грязный и захудалый Кларк был чуть больше скопища растянувшихся вдоль шоссе заправок, кафешек и магазинов; позади них — несколько ветхих домов и трейлеров, которые придавали городу объём.

Джордж притормозил у «Тексако», первой же заправки, которую увидел. Станция выглядела заброшенной. Там, где краска со здания не облезла, чернели большие пятна сажи или гнили. В окна конторы, тоже покрытые пылью и въевшейся грязью, заглянуть было невозможно; с наветренной стороны старых насосов скопились холмики бумажного мусора, но заправка всё ещё работала: на это указывали актуальные цены на покачивающемся металлическом знаке и открытая дверь гаража.

Здесь не было зон обслуживания или самообслуживания — лишь две одинокие колонки, и, проехав по резиновому кабелю, который активировал звонок на станции, Джош притормозил перед колонкой с неэтилированным бензином.

Дул сильный ветер. Джош посмотрел на здание. Человек, который появился из офиса сначала огляделся сквозь непрозрачное окно и лишь потом боязливо вышел наружу. На карманах его старой униформы Тексако были нашивки с устаревшими слоганами, он машинально вытирал руки замасленной красной тряпкой. Седой ёжик волос венчал угрюмое и худое лицо, и хотя издали его выражение не читалось, когда мужчина подошёл Джош понял, что заправщик до смерти перепуган.

Такой неприкрытый страх вызвал в Джоше что-то вроде ответной реакции, и первым его побуждением было взять и свалить отсюда к чёртовой матери. Мужчина был испуган не без причины: возможно преступник держал в конторе заложников, или возле бензоколонок была заложена бомба. Но, осознав нелепость этого побуждения, Джош вышел из машины и размялся после долгой поездки: потянулся, поднял верх руки и посгибал колени, прежде чем двинуться вперёд. Вежливо кивнул оператору:

— Привет.

Мужчина ничего не ответил, но постоянно следил за шоссе, бегая туда-сюда взглядом. Он схватил раздаточный кран прежде, чем Джош смог до него дотянуться и поднял захват дрожащими руками.

— Я займусь этим, — сказал Джош.

— Нет, я сам, — старый и надтреснутый, хриплый от возраста голос мужчины дрожал.

Джош открутил крышку бензобака, в который заправщик вставил наконечник крана.

— Уезжайте отсюда побыстрее, — прошептал старик. — Пока можете. Пока они вам позволяют.

Джон нахмурился. Инстинктивно оглянулся на Лидию, сидящую на переднем сиденье.

— Что?

Заправщик глянул поверх плеча Джоша, его глаза расширились.

— Одна уже появилась.

Джош оглянулся, но увидел лишь пустынную улицу, пыль и обёртки от жевательной резинки, гонимые ветром вдоль тротуара. Повернулся обратно. На ногу заправщику надуло шальной обрывок салфетки Клинекс: смятый кусок белой бумаги прильнул к носку, и неожиданно мужчина с криком отпрыгнул, уронив на бетон кран, выплюнувший перед остановкой струйку бензина.

Когда мужчина подскочил, салфетка отлепилась от ноги и покатилась по земле в сторону открытой двери гаража, но заправщик не перестал кричать. В паническом танце он продолжал прыгать вверх-вниз, дико размахивая руками и сильно топая по земле поношенными ботинками.

Джош медленно попятился, пока не оказался возле дверцы автомобиля, быстро в него забрался и заперся.

— Давай сваливать отсюда, — сказала Лидия. Побледневшая, она разглядывала заправщика через окно.

Джош кивнул, вставляя ключ в замок зажигания. Заправщик стучал в окно.

— Я вышлю деньги, которые мы должны, — прокричал Джош сквозь закрытое стекло.

— Бумажки! — кричал мужчина.

Джош повернул ключ в замке, нажал педаль газа и мотор завёлся. Заправщик всё ещё бешено стучал по окну, и Джош медленно сдал назад, опасаясь проехать по ногам старика. Как бы там ни было, вопреки его ожиданиям, заправщик не последовал за ними к дороге. Вместо этого, он тут же вернулся в контору и захлопнул дверь.

— Что это было, чёрт возьми? — Джош посмотрел на Лидию.

— Давай просто уедем отсюда.

Он кивнул:

— Это заправка «Тексако». Я напишу им, расскажу, что случилось и вышлю деньги. Там всего лишь доллар, или около того. Найдём другую заправку.

По хайвею они медленно поехали через город: миновали закрытый кинотеатр, проехали мимо пустого магазина. Постоянно дующий ветер неожиданно усилился, и сопровождающие его тяжёлые облака пыли скрыли дорогу как коричневый туман. Было слышно, как негромко шуршат крупинки грязи на лобовом стекле. Джош включил фары и сбросил скорость с тридцати до двадцати, а потом до десяти миль в час.

— Надеюсь, краску нам не поцарапает, — сказал он.

Они двигались против ветра, и Джош чувствовал, как «Блейзер» преодолевает давление. Здания были тёмными силуэтами на фоне потускневшего солнца. По мере приближения к окраине, несмотря на продолжающийся сильный ветер, облака пыли немного рассеялись. Газетный лист вспорхнул на лобовое стекло и распластался напротив лица Джоша. Не видя ничего, он притормозил, надеясь, что бумагу сдует, но она продолжала липнуть к стеклу. Джош открыл дверь, вышел наружу, снял листок, скомкал и пустил лететь.

Именно тогда он заметил тела на земле. Их было четыре, и они лежали на тротуаре лицами вниз, словно просто упали там, когда шли по улице. Три ближайшие к нему тела были неподвижны: по бокам и возле обуви ветер нагромоздил наносы мусора и обрывков, но дальнее тело — принадлежащее девушке — вроде бы пыталось подняться. Джош быстро шагнул вперёд.

— Нет! — крикнула ему из машины Лидия.

Он оглянулся на жену. её побледневшее лицо было испуганным, в глазах дикий страх.

— Давай вызовем полицию!

Джош покачал головой:

— Она жива!

— Давай уедем отсюда!

Он отмахнулся от её протестов и поспешил к попавшей в беду женщине. Но она не попала в беду. Она вообще не двигалась. Голова, которая, как ему показалось, пытается подняться, оказалась всего лишь трепыхающимся бумажным пакетом, застрявшим у девушки в волосах. Руки, которые пытались приподнять тело, были кружившейся на ветру обёрточной бумагой, которую прибило к бокам туловища.

Джош остановился. В какой-то странный момент он увидел всю ситуацию со стороны — заброшенный городок, безумец на автозаправке, трупы на тротуаре — и внезапно испугался до чёртиков. Он медленно попятился, затем спешно обернулся.

Хлопая по ногам, Лидия с криком выскочила из «Блейзера». Сердце Джоша заколотилось в груди, когда он рванулся вперёд.

— В чём дело? — спросил он. — Что случилось?

Но Джош уже заметил прильнувшие к её ногам обрывки испачканной в губной помаде салфетки. Через открытую дверцу он заглянул в машину. Тихо шурша, на полу двигались и извивались пустые макдональдсовские пакеты. Сквозь мусор, наверх вкрадчиво проталкивалась согнутая соломинка для коктейля.

Джош захлопнул дверцу.

— Нам нужно убираться отсюда. — Он убрал с ног Лидии салфетку, чувствуя, как тошнотворно извивается в руках тонкая бумага. Бросил обрывки по ветру, который унёс их прочь; затем скривившись, вытер руки о штаны. — Пойдём.

Он схватил жену за руку и повёл по улице. Лидия всё ещё плакала, и Джош ощущал, как дрожат её мышцы под его пальцами. Они перешли дорогу. Остановились.

Двигаясь против ветра, к ним медленно приближался вал бумажного мусора: обёртки от зубочисток, оседлавшие мешки из-под обедов, смятые конверты и выброшенные ксерокопии, ползущие друг за другом по земле. Джош развернулся. Позади него ветер перекатывал журнальные страницы, использованные чайные пакетики, окурки, ценники и хозяйственные мешки. В небе над ними порхали гигиенические салфетки и бумажные полотенца, которые пролетали низко над головами, а затем делали петлю вверх, чтобы совершить ещё один нырок. Пульс Джоша участился.

— Сюда! — он перевёл Лидию на другую сторону улицы и, перейдя тротуар, завёл в магазин. Или в то, что от него осталось. Все полки и стеллажи были перевёрнуты, опрокинуты в узкие проходы. На полу — гниющая пища, раздавленные банки консервов и разлитая газировка, высохшая на белой плитке до состояния клея. Было темно — свет проникал только через витрину магазина, но безумный вой ветра снаружи не доносился, и за эту тишину они оба были благодарны.

Джош посмотрел на жену. Она уже не плакала. её лицо выражало решительность, в глазах появилась целеустремлённость, и он почувствовал, что они близки как никогда раньше. Спонтанно двинувшись навстречу друг другу, они обнялись. Джош поцеловал её волосы, не обращая внимания на привкус пыли и лака для волос. Лидия уткнулась ему в плечо.

Затем они молча разомкнули объятия, Джош схватил и придвинул ближайший прилавок к двери. Затем подтащил и плотно прижал к стеклу ещё одну небольшую подставку. Импровизированная баррикада долго не продержится, но даст им немного времени, позволит подумать. В окружающее безумие сложно поверить, но, как следует поразмыслив, они смогут отсюда выбраться.

— Думай! — сказал он. — Нам нужно подумать! Что мы можем…

Огонь.

— Огонь, — воскликнул Джош. — Мы можем сжечь их! Это всего лишь бумага.

— Должно сработать, — воодушевлённо закивала Лидия. — Мы сможем их уничтожить. Я поищу спички. Ты поищи на витрине зажигалки.

— Постарайся найти уголь или жидкость для розжига.

Пробираясь по мусору и через мусор, Лидия двинулась в заднюю часть магазина. Перепрыгнув через прилавок, Джош тщательно обыскивал кучу сброшенных на пол предметов. Он обратил внимание, что бумажного мусора позади прилавка нет.

Джош рылся в куче сваленных брелков, когда на задах магазина закричала Лидия. Пронзительный истеричный крик, был так непохож на всё, что он раньше от нее слышал, что его озабоченному мозгу пришлось напрячься, чтобы понять, в чём дело. Затем Джош очнулся и побежал: перепрыгнул через стойку и бросился по ближайшему проходу в заднюю часть здания.

Открыв рот, но не издавая ни звука, Лидия стояла перед рядом холодильников выстроившихся вдоль дальней стены магазина. Джош проследил за взглядом жены. За стеклянными дверцами холодильников, там, где раньше хранились пиво, молоко и безалкогольные напитки, находилось восемь или девять мёртвых обнажённых тел, втиснутых как сардины. Их лица смотрели наружу, широко раскрыв глаза. Рты, запястья и щиколотки каждого трупа были туго обмотаны туалетной бумагой, что делало их похожими на заложников.

Джош тут же взял Лидию за талию и развернул, чтобы избавить от этого зрелища. Глядя сквозь заиндевевшее стекло на трупы, Джош сжал руки в кулаки, впиваясь ногтями в ладони и концентрируясь на боли, чтобы очистить разум от страха. В глазах каждого смотрящего на него мертвеца был ужас, ужас и обречённость, которая пугала ещё больше, словно в последний момент каждая жертва осознала неизбежность смерти.

Джош пригляделся и лишь тогда разглядел порезы. Порезы от бумаги — некоторые длинные и прямые, некоторые короткие и изогнутые, пересекающие грудь, ноги и лица обнажённых мужчин и женщин. Крови не было и порезы были видны лишь под определённым углом, но узор, который они образовывали, выглядел слишком упорядоченным, чтобы быть случайным, слишком аккуратным, чтобы быть неосознанным.

Порезы выглядели как письмена.

Джош уверенно положил руки на податливые плечи Лидии и повёл её по проходу, прочь от холодильников, в переднюю часть магазина, всё время оглядываясь и опасаясь заметить краем глаза случайное движение. Но трупы продолжали лежать, а обмотавшая их туалетная бумага оставалась неподвижной.

— Побудь здесь, — сказал Джош, оставив Лидию у витрины магазина. Он торопливо пробежался по хаосу проходов, отыскав, в итоге, коробок спичек и банку с жидкостью для розжига, погребённую под пакетами с углём. Бегом вернулся обратно. Увидел, как скопившийся у двери и возле окна бумажный мусор колышется на ветру.

И колышется против ветра.

Джош снял с жидкости для розжига красную пластиковую крышку с защитой от детей. Он не знал точно, что делать, но будь он проклят, если позволит бумагам добраться до него или до Лидии. Джош окинул её взглядом. Кажется, она немного пришла в себя и, вопреки опасениям, не была в ступоре от шока. Она, вроде бы, осознавала происходящее, и Джош подумал, что Лидия намного сильнее, чем он предполагал.

Джош убрал прилавки, которыми заблокировал дверь.

— Мы уходим отсюда, — сказал он. — Ты справишься?

Лидия резко кивнула.

Джош отошёл от полок. Как раз вовремя, подметил он. Под дверью в магазин пробралась вереница грязных, использованных ватных палочек, которые одна за другой потихоньку скользили по полу, подобно гигантскому червю.

Это была возможность опробовать оружие. Джош вытащил спичку, зажёг её, затем брызнул на палочки горючкой и бросил спичку. Маленькие тампончики занялись огнём, скручиваясь в чёрные угольки. Агония их предсмертных движений была беззвучной и от этого противоестественного зрелища у Джоша мурашки побежали по рукам. Он сделал глубокий вдох.

— Пойдём.

Джош открыл дверь и отпрянул, ожидая залетающий в магазин поток бумажного мусора, но там ничего не было, лишь ветер и пыль и он понял, что должно быть, бумаги увидели огненное представление. Посмотрел на Лидию:

— Подержишь горючку?

— Да, — ответила она.

Джош подал ей ёмкость, достал спичку и взял Лидию за руку. Они вышли наружу. Пока они шли через улицу к машине, на сильном ветру летал и порхал бумажный мусор, оставляя вокруг них и над ними пустой круг, сохраняющий свой размер. Когда они приблизились к «Блейзеру», накрывшие газеты его разлетелись, Джош и Лидия забрались через сторону водителя и быстро захлопнули дверь. Макдональдсовский мусор исчез с пола.

Джош потянулся к замку зажигания за ключами, но их там не оказалось. Он поискал на полу, похлопал себя по карманам, глянул на Лидию:

— Ключи у тебя?

Она покачала головой:

— Разве ты не забирал их с собой?

— Я оставлял их здесь. Чёрт! — Он хлопнул ладонями по рулевому колесу, отчего громко прогудел клаксон. Они оба подпрыгнули.

Мусор снаружи кружился всё ближе — по земле к ним медленно подкрадывались обёртки от фастфуда, рядом ползли рваные постеры.

— Давай вернёмся на заправку, — сказала Лидия.

Джош кивнул:

— Я думаю, им всё-таки нужна ещё одна демонстрация, чтобы они наверняка оставили нас в покое. Вылезай.

Они выбрались из машины, и Джош облил переднее сиденье жидкостью для розжига.

— Что ты делаешь? — возмутилась Лидия. — Это же наша машина. Она нам нужна! Без нее мы никогда отсюда не выберемся.

— Выберемся! — Джош зажёг спичку и бросил её на переднее сиденье. Вспыхнув, ткань чехлов занялась огнём, и бумаги на улице явно заволновались, закружились в бессвязном неистовстве, расширяя круг вокруг них.

Джош снова схватил жену за руку, и они направились обратно, в сторону заправки. Пыль задувала и жалила им глаза. На полпути, они увидели на шоссе машину, едущую в их направлении.

— Машина! — взволнованно крикнул Джош.

Он быстро вышел на разделительную полосу и замахал руками вверх-вниз в классическом сигнале бедствия.

Автомобиль приближался.

— Помогите! — завопил Джош. — Помогите!

Просигналив, машина проехала мимо.

— Говнюк! — раздосадованно прокричал Джош, выставив средний палец. — Грёбаный сукин сын…

— Давай дойдём до заправки, — успокаивая, Лидия положила руку ему на плечо. — Может, тот старик нам поможет.

— Он даже себе помочь не может. Если бы мог, его бы там не было.

— Будут и другие машины. Это же магистральное шоссе. Кто-нибудь непременно остановится.

— Если мы устроим аварию, — кивнул Джош и угрюмо улыбнулся. — Пойдём.

Заправка была пустынной. Они обыскали контору, гараж, мужской и женский туалеты, но никаких признаков заправщика не нашли. Уже было около пяти, и, хотя никто из них не произнёс ни слова, оба понимали, что скоро стемнеет. Несмотря на то, что за исключением нескольких обрывков блуждающих на ветру шоссе было чистым, пустыню окружающую заправку покрывал бумажный мусор, количество которого росло с каждой минутой.

— Что будем делать? — спросила Лидия.

— Будем жечь. — Джош снял с крюка один из заправочных шлангов.

— А вдруг?..

— Не волнуйся, — сказал он.

Нажав ручку пистолета, Джош начал заливать бензином землю и бетон вокруг бензоколонок. Остановился, подал Лидии спички, оставив несколько штук себе.

— Выйди на дорогу, когда будет проезжать машина — скажешь мне. Если что-нибудь двинется в твоем направлении, воспользуйся горючкой и подпали это.

Лидия начала что-то говорить, но увидев почти фанатичную решимость на его лице, решила не возражать. Через тротуар она медленно пошла к шоссе.

Увлажняя территорию вокруг колонок, Джош продолжал заливать землю бензином. Шланг был коротковат, но Джош подошёл к зданию как можно ближе и полил бетон перед ним. Окружающий бензозаправку бумажный мусор безумно и лихорадочно кружился.

— Машина! — крикнула Лидия. — Машина!

Джош бросил шланг, подбежал к краю бензиновой лужи и чиркнул спичкой об тротуар. Та загорелась и погасла на ветру.

— Машина! — кричала Лидия.

Он зажёг другую спичку, бросил её, и земля взорвалась вспышкой огня, опалив ему лицо. Чувствуя за спиной жар, Джош побежал к Лидии и когда он достигнул обочины шоссе, заправочные колонки с оглушительным грохотом взорвались. Землю тряхнуло, а чуть позже с неба посыпались куски металла. Небольшой раскалённый обломок приземлился рядом с ногой Джоша, другой упал рядом с Лидией, но ни один из фрагментов их не задел.

— Давай! — Джош выбежал на шоссе.

Машина ехала с юга, а не с севера, и он стоял посреди полосы северного направления, размахивая руками, отчаянно кивая в сторону горящей бензозаправки.

Примерно в ярде перед ним машина остановилась. Усатый мужчина средних лет с чёрными с проседью волосами высунул голову в окно:

— Что случилось?

— Взрыв! — сказал Джош, пока он и Лидия бежали вперёд. — Нам нужна помощь.

— Запрыгивайте быстрее, — распорядился мужчина. — Моя жена рожает, и мы не можем терять время.

Они забрались на заднее сиденье автомобиля. Глядя в окно отъезжающей машины, Джош увидел, как над местом где они стояли кишит разъяренный бумажный мусор. Остальной летал вокруг поднимавшейся от огня спирали дыма.

Джош надеялся, что весь этот чёртов город сгорит. Он взял Лидию за руку, сжал её и улыбнулся. Но она, нахмурившись, смотрела вперёд. На передних сиденьях молчали водитель и его жена. Мужчина сосредоточился на дороге. Жена рядом с ним была укутана в плотное покрывало, хотя в машине, не оборудованной кондиционером, было очень жарко, почти душно.

— У вас будет ребёнок? — спросила Лидия.

— Да.

— А где больница?

— В Финиксе.

— Разве Тусон не ближе?

Мужчина не ответил.

Лидия сдвинулась вперёд.

— Миссис… — начала она.

— Она спит. — Голос мужчины был резким, слишком резким, и пристыженная Лидия отодвинулась.

Сердце Джоша сделало предупреждающий скачок в груди. Сидя возле окна, прямо за пассажирским сиденьем и прекрасно видя пространство между женой и дверью, он вытянул шею вперёд, чтобы приглядеться получше. Напрягся, когда увидел под одеялом рукав, свисающий с края сиденья; увидел упаковки от жвачки на пальцах; обернутую в туалетную бумагу ладонь.

Но он ничего не сказал, лишь сильнее сжал руку жены.

— Надеюсь, мы успеем вовремя, — сказал водитель.

— Да уж, — согласился Джош.

С пересохшим ртом он посмотрел на Лидию. Машина мчалась через пустыню к Финиксу.

Будучи подростками, каждый раз, когда мы смотрели «Бунтарь без причины», мой брат неизменно предлагал нам найти баллонный ключ Джеймса Дина. Мы жили в Южной Калифорнии, поэтому мы знали, что сцена, в которой Дин отправляется на экскурсию, ссорится с одним из своих одноклассников и бросает этот ключ через стену в кусты, была снята в обсерватории Гриффит-парка. «Он все ещё должен быть там», каждый раз убеждал мой брат. «После съемок этой сцены, люди, которые сняли фильм не спускались с холма и не копались в кустах. Сколько тогда стоили баллонные ключи ключи? Доллар?»

Он не мог быть единственным, кто до этого додумался, подумал я. Наверняка, за прошедшие годы многие люди думали о том же.

Но что это были за люди?

— Там! Ты видел?

Мэтт остановил видеомагнитофон и перемотал кассету на секунду назад.

— Смотри внимательно.

Джеймс Дин, круче крутого в своей красной куртке, отошёл от группы юнцов. «Я не хочу никаких проблем», сказал он. Понимая, что баллонный ключ в его руке может быть воспринят как оружие, он поднял его и швырнул за скалу.

Мэтт нажал кнопку «Пауза» на пульте, и видео остановилось. Дин и банда неподвижно смотрели на баллонный ключ, застывший в ясном голубом небе. Мэтт нажал кнопку «Покадровый просмотр», и баллонный ключ очень медленно начал падать. Он остановил изображение как раз перед тем, как камера переключилась на другой ракурс.

— Видишь. Вон туда. Прямо в те кусты.

Я покачал головой:

— Это глупо.

— А вот и нет. Черт, мы разбогатеем, если сможем его найти. Ты представляешь, сколько такая хрень может стоить?

Вчера вечером Мэтт записал на кассету «Бунтаря без причины», а теперь пытался убедить меня шариться в кустах у подножья холма обсерватории Гриффит-парка, в поисках баллонного ключа, который Дин бросил в фильме.

— Хорошо — сказал Мэтт. — Давай размышлять логически. Сколько людей знают, что эта сцена была снята в Гриффит-парке? Лишь жители Южной Калифорнии, верно?

— Какие-то два-три миллиона.

— Да, но как ты думаешь, сколько из них когда-либо пробовали найти его?

— Много кто пытался.

— Да ты спятил.

— Слушай, после смерти Дина фанаты обыскивали страну, пытаясь найти хоть что-нибудь из памятных вещёй. Они даже продавали салфетки, к которым он прикасался.

— Ты действительно думаешь, что люди шарились по кустам, пытаясь найти этот кусок металла?

— Да.

— Ну, а я так не думаю. Мне кажется, что он все ещё там, ржавеет в земле.

— Отлично. Иди ищи. Тебя никто не держит.

— Ты же знаешь, мне не нравиться ездить в Голливуд одному. — Мэтт выключил видеомагнитофон. — Все что от тебя требуется, это оказать мне моральную поддержку. Просто поехали со мной. Я все сделаю сам. А если найду баллонник, поделим все пополам.

— Ни за что.

— Да ладно тебе.

— Ты глухой, или просто тупой? Я сказал нет!

Придумав кое-что, Мэтт неожиданно заулыбался:

— Мы можем пригласить девчонок. Проведем день вместе: посмотрим на обсерваторию, устроим небольшой пикник…

Стоит признать, звучало неплохо. Стеф уже на протяжении нескольких недель пилила меня, чтобы я куда-нибудь её сводил, придумал что-нибудь новое и захватывающее, взамен надоевшему «ужин-и-киношка» времяпровождению, так что эта идея была как нельзя кстати.

— Хорошо — согласился я. — Но я не собираюсь помогать тебе копать. А если тебя арестуют за вандализм или что-нибудь подобное, то я тебя не знаю.

Мэтт улыбнулся:

— Вот это друг так друг.

Он вышел из комнаты, чтобы позвонить Джули, а я взял пульт и переключил канал на MTV.

Мэтт вернулся через несколько минут.

— Она не сможет пойти. В эти выходные приезжает её дедушка из Сент-Луиса, и она должна быть дома.

— Ну… — начал я.

— Ты обещал. — Мэтт встал перед диваном на колени в позе пародирующей мольбу. — Я не буду мешать. Вы меня даже не заметите. Я просто осмотрю кусты, а вы двое сможете делать все, что пожелают ваши маленькие сердца. Все, что вам нужно сделать, это отвезти меня туда и обратно.

— А ты ведь действительно серьезно настроен? — засмеялся я.

— Это великолепная идея. Даже если кто-то додумался до этого раньше, в чем я лично сильно сомневаюсь, он вряд ли шарился в кустах целый день, пытаясь найти эту штуковину.

— Возможно ты прав.

От Мэтта я позвонил Стефани, но она тоже отказалась. Приближались экзамены, и ей нужно было серьезно подготовиться. Она и так многое пропустила из-за меня.

— Хорошо, — сказал Мэтт. — Значит, только мы двое.

— Я только за рулем. Не собираюсь тратить своё время пытаясь найти что-то в этих кустах.

— Я в курсе.

Мы стояли на маленькой парковке, прямо возле обсерватории, на том же самом месте, где около сорока лет тому назад стоял Джеймс Дин, и разглядывали низкую каменную стену. Мэтт внимательно изучал собственноручно нарисованную карту, пытаясь выяснить, куда именно упал тот баллонный ключ. Мэтт отошёл от стены на три шага и сделал вид, будто что-то бросил через нее. Его взгляд последовал за дугой и, в итоге, нацелился на заросли высоких кустов на полпути к подножью холма.

— Вот оно где, — указал Мэтт. — Это находится вон там.

Я кивнул.

— Запомни это место. Приметь, где находятся эти кусты. Нам нужно будет распознать их снизу.

Я кивнул ещё раз:

— Конечно.

Мэтт засмеялся, пытаясь изобразить смех скупердяя:

— Мы разбогатеем.

— Ага. Конечно.

Он сделал пометку на своей карте.

— Давай. Пошли.

Мы вернулись на стоянку перед обсерваторией и по извилистой дороге поехали к парку внизу. Скинулись на долларовый взнос и припарковались возле игровой площадки.

Мэтт посмотрел вверх по склону холма, затем на свою карту.

— Как я понимаю, мы идем прямо отсюда, поворачиваем налево, может быть, в тридцати ярдах, и продолжаем идти вверх, пока не натолкнемся на большую пальму.

— Верно.

Мы вышли из машины, взяли лопаты из багажника, осмотрелись, чтобы убедиться, что никто на нас не смотрит, и поспешили в кусты.

Я действительно не собирался помогать ему, но все-таки передумал. Что бы я делал? Сидел весь день в машине, пока он шастает по лесу? Кроме того, это может быть забавно. И мы на самом деле можем что-нибудь найти. Пока мы поднимались, Мэтт продолжал говорить, и, стоит признать, его азарт был заразительным. Он был настолько уверен в себе, так доверял своим расчетам, что я начал думать, что, да, может мы действительно первые, кто пытается найти эту вещицу.

— Уверен, что киношники его потом не забирали, — сказал Мэтт, перепрыгивая через небольшой куст репейника. — Думаешь, они будут тратить время, обыскивая акры зарослей в поисках стремного, дешевого куска металла?

А в этом был смысл.

Мы взбирались больше часа. На машине мы бы добрались до вершины холма за пять или десять минут. Но пешком… это другая история. Я где-то читал, что Гриффит-Парк покрывает несколько квадратных миль, и теперь в это верилось легко.

Ужасно уставшие, мы добрались до пальмы Мэтта, остановились и немного посидели под деревом.

— Черт возьми, почему мы не взяли с собой попить? — спросил я. — Как можно быть настолько тупыми?

Мэтт сверялся с картой.

— Тут недалеко. ещё пятнадцать, может двадцать минут ходьбы. Полчаса — максимум.

— Полчаса? — застонал я.

Мэтт встал, смахивая со штанов палые листья.

— Пошли. Чем скорее доберемся, тем скорее закончим.

— Что если это даже не то место?

— Это то место. Я просмотрел эту видеозапись двадцать раз.

Я заставил себя встать.

— Хорошо. Пошли.

Как оказалось, участок где, по мнению Мэтта, лежал баллонный ключ, был окружен густыми, почти непроходимыми кустами, многие из которых были усеяны шипами. Через одни мы перепрыгивали, под другими проползали, и через некоторые — просто продирались. Мои рубашка и брюки теперь были в рваных дырах.

— Ты мой должник, — сказал я, когда мы пересекли особенно сложное место. Я перешагнул через чудовищного жука, который словно вылез со страниц какого-нибудь писателя-фантаста. — Ты у меня в огромном долгу.

Мэтт засмеялся:

— Я тебя услышал.

Он схватился за низко висящую ветвь дерева и перемахнул через несколько спутавшихся кустов манзаниты. Я последовал примеру.

— Черт!

Крик Мэтта я услышал раньше, чем приземлился. Промахнувшись, я упал на бок, затем встал, отряхивая грязь.

Мы оказались на небольшой поляне, окруженной со всех сторон стеной зарослей. Посреди прогала стоял самодельный деревянный сарай.

А на стене сарая, белыми печатными буквами было аккуратно выведено слово:

ГИГАНТ[6]

— Они нашли его. Какие-то долбоебы уже нашли его. — Мэтт кинул лопату. Он выглядел так, словно его только что ударили в живот. — Я был абсолютно уверен, что мы будем здесь первыми.

Не хотелось лишний раз напоминать, но я должен был сказать:

— Я тебя предупреждал.

Мэтт неподвижно стоял в тишине.

Я посмотрел на сарай, на белые буквы слова — ГИГАНТ — и хотя от жары я вспотел как слон, мне вдруг стало холодно. В этой маленькой корявой постройке, в самом факте её существования, было нечто жуткое; нечто, отчего хотелось перепрыгнуть через стену кустов и направиться вниз по склону прямиком к машине. Фанатичный интерес и посмертное поклонение, которые окружали людей вроде Джеймса Дина, Мэрилин Монро и Элвиса, всегда беспокоили меня, всегда заставляли чувствовать себя немного неловко, и сарай передо мной усиливал это чувство в десять раз. Это не было частью музея или коллекции, это был какой-то… храм.

И тот факт, что он явно было самодельным и находился в глуши, спрятанный в труднодоступном месте, лишь усиливал моё беспокойство.

Я не хотел встречаться с фанатиками, которые его создали.

Мэтт все ещё молча стоял, и пялился на сарай.

— Давай проверим что там, — я изобразил храбрость, которой не чувствовал. — Давай посмотрим.

— Хорошо. — Мэтт устало кивнул. — Почему бы и нет.

Пройдя по поляне покрытой короткой травой, мы шагнули в открытые двери. Нам потребовалось время, чтобы после дневного света снаружи приспособиться к темноте внутри.

Глаза Мэтта привыкли быстрее.

— О Боже… — вздохнул он.

Стены сарая были обклеены сотнями, или даже тысячами фотографий. На снимках были женщины: некоторые молодые, некоторые среднего возраста, некоторые старые.

Все они были голыми.

Женщины располагались в разных позах, и внизу на каждой фотографии была подпись.

Но это ещё не все.

В центре комнаты, из большого квадратной глыбы камня, торчал баллонный ключ. Тот самый баллонный ключ, который бросил Джеймс Дин. Нижняя половина с изогнутым долотом застряла в скале. Верхняя половина с закругленным торцом баллонного ключа прямо вверх. Металл был безупречно отполирован, на нем не было и намека на ржавчину.

Было очевидно, что об этом инструменте кто-то заботился.

Озноб, который я почувствовал снаружи домика, вернулся, и стал ещё больше.

— Боже, — снова прошептал Мэтт. Он прошёл в центр комнаты и осторожно потрогал железный баллонный ключ. — Что это, черт подери, такое?

Я старался, чтобы мой голос звучал не слишком серьезно:

— Это то, что ты искал все утро.

— Я в курсе, мудила. Я имею в виду, вот это что? — Мэтт обвел рукой комнату.

Я покачал головой. Ответа у меня не было.

Мэтт взобрался на каменную плиту и расставил ноги над баллонным ключом. Ухватился обеими руками и попытался его вытащить. От усилий лицо Мэтта покраснело, вены на шее и руках взбухли, но инструмент не сдвинулся.

— Знаешь, что это мне напоминает? — спросил я.

— Что?

— Меч в камне. Помнишь, как те рыцари годами пытались вытащить меч из камня, но так никто и не смог? А потом Артур вытащил его и стал королем Англии?

— Ага.

— Может ты станешь следующим Джеймсом Дином, если вытащишь этот ключ.

— Мы оба станем богатыми, если я его вытащу.

Мэтт снова напрягся, пытаясь вытащить этот неподвижный кусок металла. Дотянулся до лопаты и начал вырубать железку у основания.

Я глянул на нее, а затем мой взгляд вернулся к фотографиям на стене.

Обнаженным фото.

Я повернулся. Передо мной, на уровне глаз, была фотография великолепной рыжеволосой девушки лежавшей на кровати с раздвинутыми ногами. её груди были маленькими, но с огромными сосками. Волосы на лобке доказывали, что рыжий цвет волос — её натуральный. Поперек нижней части фотографии нацарапано имя — какая-то Ким.

На фото рядом был вид сзади. Огромная лысая вагина и маленький, розовый анус отчетливо видневшийся между раздвинутых ягодиц женщины. Но не так отчетливо, как её лицо на заднем плане, заглядывающее между ног. её звали Дебби.

Дальше была фотография Джули.

На какое-то мгновение, я уставился на фото, не в силах поверить в то, что вижу. Джули, девушка Мэта, стояла держа руки на боках, расставив ноги и улыбаясь в камеру.

Я отвел взгляд. Не скажу что поза была интимной или многое показывала. Все, что я мог видеть это её чрезмерно пышные груди и треугольник темно-коричневых лобковых волос между ног. Но мне не нравилось видеть девушку моего друга обнаженной. Лицезрение этого фото, каким-то образом казалось непристойным вторжением в их личную жизнь.

Мэтт все ещё пытался достать баллонный ключ.

А я все размышлял, стоит ли ему говорить об этом. С одной стороны, он был моим другом, лучшим другом, и я не хотел делать ему больно. С другой стороны, Мэтту стоило об этом знать, и он хотел бы это знать, неважно насколько неприятно это будет; и если я действительно его друг, я ему расскажу. Я откашлялся.

— Мэтт?

— Что?

Он даже не удосужился поднять взгляд.

— Тебе надо бы глянуть на кое-что.

— На что именно?

Я сделал глубокий вздох.

— Джули.

Он перестал дергать баллонный ключ и спрыгнул с камня. Его хорошее настроение как рукой сняло:

— О чем ты…? Ты ведь не серьезно.

Я указал на фото.

Мэтт уставился на фото, затем осмотрел снимки вокруг. Он сделал глубокий вздох, затем сорвал фотографию со стены. За ней была другая — фото голой женщины с прической «улей» в стиле 60-х.

— Пиздец — сказал тихо Мэтт. Он начал рвать фотографию Джули на маленькие кусочки, роняя их в грязь. На глазах у него выступили слезы. — Пиздец — повторил он.

Я прекрасно понимал что Мэтт сейчас чувствует, и хотел как-то сгладить ситуацию.

— Может она…

Он повернулся ко мне.

— Может она, что?! Как ты это можешь объяснить, а? Какие рациональные объяснения могут быть вот этому?

Я покачал головой. Я ничего не мог сказать на это. По щеке Мэтта скатилась слеза.

— Просто пиздец, — слова застряли у него в горле.

Теперь я чувствовал себя ещё хуже. Я никогда раньше не видел как Мэтт плачет, и каким-то образом это беспокоило и задевало больше, чем вид его голой девушки. Мне казалось, что я должен как-то поддержать Мэтта: коснуться плеча, похлопать по спине… сделать хоть что-нибудь. Но раньше я никогда этого не делал и понятия не имел, как сделать это правильно, поэтому просто вышел из сарая, оставив Мэтта один на один со своей болью. Если я не могу утешить его, то хотя бы дам возможность побыть одному.

Я подумал о Стефани, о первой встрече на которой мы познакомились. Я был рад, что она истинная христианка. Раньше меня очень злили и раздражали её пуританские взгляды на жизнь, и мы много раз были на грани расставания из-за того, что она стойко хранила девственность, но на этот раз я был рад что Стефани не представляет секса до замужества. Может я и не получал ничего, и снимал сексуальное напряжение мастурбацией, но, по крайней мере, я знал, что обнаженного фото Стеф на этой стене не было.

А как же Джули?

Понятия не имею. Может, фото на стену прикрепил её бывший. А может…

— Это прямо здесь!

Я повернул голову в сторону кустов.

— Боже! Я с десяти лет ждала этого момента!

Два голоса, женские, приближались в нашу сторону.

У меня засосало под ложечкой. Я поспешил назад в постройку.

— Мэтт! — прошипел я. — Кто-то идет!

— Что?

— Две женщины идут сюда!

Он взял лопаты лежавшие посреди комнаты и улыбнулся. Что-то в этой улыбке привело меня в ярость.

— Ты хочешь сказать, что мы поймаем их с поличным?

Я жестом велел ему замолчать и прошептал:

— Нам надо спрятаться!

— Зачем?

Я понятия не имел зачем, но чувствовал что так нужно, был уверен в этом. Я быстро осмотрел комнату. В дальнем углу стояла небольшая стопка коробок и упаковочных ящиков.

— Пошли! — прошептал я.

Подойдя к коробкам я залез в одну из них, и порадовался, что Мэтт последовал моему примеру. Голоса уже звучали очень близко, прямо за дверями.

— Ты принесла свою фотографию?

— Конечно.

Мы пригнулись. Я услышал как они вошли в сарай. Голосов слышно не было, но шарканье шагов было громким. По звукам казалось, что женщин было гораздо больше, чем две.

Меня одолело любопытство, и я выглянул за край коробки. Их было больше, чем две, скорее пятнадцать, или двадцать. Там были две шестнадцати-, или семнадцатилетние девушки, разговор которых я слышал; и кучка других девчонок-подростков. Компанию им составляли четыре или пять женщин, которым было за тридцать.

Я быстро спрятался, пока меня не заметили.

Слышались шёпот и шарканье, кто-то прочистил горло, кто-то нервно покашливал. Одна из женщин среднего возраста заговорила:

— Ты знаешь что делать?

— Мне мама все объяснила — ответила одна из девочек.

— Ты девственница?

— Да.

— Хорошо. Когда закончишь, можешь разместить своё фото, рядом с фотографией матери.

Матери?

Господи.

В комнате стало тихо. Слишком тихо. Я слышал, глубокое дышит Мэтт в коробке рядом, и моё собственное дыхание казалось невероятно громким. Я был в ужасе, что нас могут найти, хоть и не мог сказать, почему перспектива раскрытия так пугала меня.

Стало слышно как расстегивается ремень, звук молнии. Что-то упало на грязь, что-то мягкое, и за этим последовал тихий шорох. Кто-то прошёл в центр сарая.

Затем снова наступила тишина.

Внезапно я услышал резкий вздох. Небольшой болезненный стон и выдох. ещё один вздох.

Хотелось узнать что там происходит. Я ещё раз рискнул выглянуть из коробки.

И сразу же присел.

Одна из девушек помоложе, самая красивая, насаживалась на железку. Она сидела над камнем на корточках, совершенно голая, закругленный конец баллонного ключа уже был внутри нее. Лицо девушки исказилось, казалось, что она испытывает физическую боль вперемешку с божественным экстазом.

Остальные девушки и женщины сидели перед ней в таком же положении, на корточках, и пристально наблюли за каждым её движением.

Что, черт возьми, здесь происходит? Глубоко дыша я уставился на выцветший коричневый картон своей коробки. Эти женщины одержимые фанатки клуба Джеймса Дина, или это какой-то странный культ?

А как насчет Джули?

Девушка громко ахнула, затем застонала.

Это был не стон боли.

Стоны усилились, громкие и безудержные, дыхание девушки звучало как короткие и страстные вздохи.

Я подумал о тех фото на стенах, о тысячах фотографий. Неужели все те женщины это делали? Видимо, да.

По словам девочки, мать рассказала ей что и как надо делать. А насчет остальных, как они об этом узнали? Тоже мама рассказала?

Сколько женщин знали об этой лачуге?

Все женщины Южной Калифорнии?

У меня выступили мурашки на руках и на шее. Это было неправильно, это было неестественно, и я испугался вместо того, чтобы возбудиться. Я не понимал, что происходит, и не хотел понимать.

Джули

Я поймал себя на мысли, что думаю о загадочных тайных сообществах, о фильмах ужасов и о романах про извечные тайны женщин и про их секреты, которыми они никогда не смогут поделиться с мужчинами. Вспомнил…

Стефани

… что мужчин, пытавшихся вторгнуться в эти тайны, всегда убивали.

Если Джули знает, значит и Стефани знает. Они же лучшие подруги.

Мои мысли пронзило понимание. Я был уверен, что Стефани во всем этом не участвует, но, может, я ошибаюсь. Может, она уже сделала это. Может, её фотография тоже где-то здесь. Или, возможно, здесь была её мать. Ведь Стефани и её мать родились в Лос-Анджелесе.

Но Стефани была религиозной. Она была христианка. И девственница.

Хотя девушка на камне тоже была девственницей. Видимо, это необходимое условие.

Наверное Джули тоже была девственницей, до того как пришла сюда.

Я засел в коробку ещё глубже.

Девушка на камне простонала в последний раз. Я услышал, как она спрыгнула на землю, а затем сарай наполнился смехом и разговорами, когда девушку начали поздравлять.

— Как ты себя чувствуешь?

— Я никогда не забуду, как это происходило. Величайший момент в моей жизни.

— Разве это не было чудесно?

— Ты почувствовала Его присутствие?

Девушка торжественно подписала своё фото и повесила где-то на одной из стен.

В итоге, примерно через треть часа все ушли.

Я просидел в коробке ещё минут пять, чтобы увериться в безопасности, затем медленно и с трудом поднялся. Дотянулся до коробки Мэтта и стукнул:

— Вылазь, — сказал я. — Давай валить нахрен отсюда.

Я глянул на баллонный ключ. Даже в тусклом свете сарая, он влажно и поблескивал.

Мне было интересно, куда девушка прикрепила своё фото. Мэтт молча вылез из коробки. Взяв лопаты, он вышел за дверь. Я недолго постоял в одиночестве, оглядывая стены со слоями перекрывающих друг друга фотографий. Интересно, Стефани тоже где-то здесь?

Она трахнула себя баллонным ключом Джеймса Дина? По спине пробежал холодок; я вдруг понял, что остался в маленькой постройке совсем один и поспешил на улицу.

К машине мы шли молча. Когда мы добрались до парковки, я открыл багажник и Мэтт бросил лопаты внутрь. По дороге домой мы не разговаривали.

Увидев Стефани на следующий день, я размышлял: стоит ли спрашивать её о сарае. Знает ли Стеф о нем, или нет: этот вопрос мучил, заставляя разум рисовать всевозможные сцены ужасов и извращений. Но в итоге я ничего не спросил. Я решил, что не хочу этого знать. Неделю спустя я обнаружил у нее в комоде обнаженное фото.

Стефани была в ванной, готовилась к нашему свиданию; ну, а я, как обычно, лазил в её вещах. Фото лежало прямо на трусиках. Я осторожно взял его. До сих пор я ни разу не видел Стеф обнаженной; хотя несколько дней назад, на заднем сиденье машины, мне удалось оголить её грудь. Я тщательно изучал фотографию. Стефани сидела вытянув ноги и согнув их в коленях: розовые губки её влагалища были отлично видны.

Она была побрита.

Я услышал, как дверь в ванную открылась и на мгновение задумался: стоит ли показать ей фото. Кто её фотографировал? Она сделала это сама, с помощью таймера на камере? Это сделал какой-то парень? Или девушка? Но я почти инстинктивно бросил фото поверх её трусиков, поспешил обратно на кровать и быстро схватил журнал, притворяясь будто читаю.

Дверь открылась, я поднял взгляд.

Комод все ещё был открыт.

Я забыл закрыть его.

Стеф сразу же это заметила. Она посмотрела на комод, затем на меня, я улыбнулся ей, изображая абсолютную невинность, делая вид, что ничего не видел. Она улыбнулась мне в ответ и невзначай закрыла комод.

Стефани прошла по комнате и присела ко мне на кровать.

— Я забыла тебе сказать, — начала она. — Свидание в следующую субботу отменяется.

— Почему?

— Кое-кто приедет.

Я отбросил журнал в сторону:

— Но мы же давно собирались поехать в Диснейленд.

Она приобняла меня.

— Я знаю, но моя мама и несколько её подруг хотят устроить нечто вроде пикника, и я должна пойти с ними.

У меня во рту внезапно пересохло. Я попытался облизнуть мои губы.

— Куда?

— В Гриффит-Парк.

— Можно я тоже поеду?

Она покачала головой.

— Боюсь, что нет. Это только для нас, для девочек.

— Я не буду…

— Нет. — она улыбнулась и ущипнула меня за нос. — Ревнуешь?

Я посмотрел на нее, посмотрел на закрытый комод, задумался на секунду и покачал головой.

— Нет. — медленно сказал я. — Думаю, нет.

— На следующей неделе мы с тобой совершим нечто особенное. Только ты и я.

— Это что же?

— Увидишь.

— Ты уже что-то задумала?

Стефани кивнула.

— Хорошо. — сказал я.

Мы поцеловались.

Я очень любил придорожные аттракционы, вышедшие в обилии из Южной пустыни в шестидесятые. В детстве родители иногда возили меня в такие места имеющие историческую ценность, но только в самые крупные, минуя захудалые.

Я же запасался брошюрами и проспектами всех-всех туристических точек в проезжих отелях. Планировал, что когда вырасту, обязательно посещу их самостоятельно.

Но по прошествии лет, многие из них просто исчезли. «Кожа» — это моя дань уважения тем несбывшимся поездкам. И все же, я не сержусь на родителей. Дом в «Коже» тоже имеет очень важное историческое значение. И семье из рассказа не следовало в него заходить.

Бежево-белый указатель на краю дороги казался крошечным и хоть Эд и был в контактных линзах, ничего разобрать так и не смог. Поэтому он притормозил, поравнявшись с указателем.

— Что там? — обратился к Бобетт.

— Пишут: «Историко-архитектурный памятник. Дом Чапмэнов. Одна миля.»

Эд обернулся к детям.

— Остановимся?

— Ага — сказала Пэм.

Эда неопределенно пожала плечами.

— Значит сделаем остановку.

Эд ехал медленно, позволяя другим легковушкам и грузовикам идти на обгон, пока не заметил следующий бежево-белый указатель. Шоссе свернуло на неприметную узкую дорогу, идущую по прямой через луг к лесу на другой стороне.

— Вот мы и приехали! — воскликнула Пэм. Она отстегнула свой ремень безопасности и начала подпрыгивать на сидении. Бобетт, услышав щелчок ремня, строго взглянула на дочь поверх подголовника.

— Юная леди, верни все как было.

— Я лишь…

— Быстро.

Пэм снова пристегнулась.

Дорога вошла в лес и вскорости вывела на поляну, где расположилась приземистая коричневатая хижина. Она не была сложена из бревен, но походила на деревянную, крышу покрывал дерн. Спереди были распахнутые окно и дверь.

— Ладно, — произнес Эд, — выгружаемся. Приехали.

Прошло уже несколько часов после обеда в «Бургер Кинге» в Шайенне и их ноги затекли от неподвижности. Пэм и Эда выпрыгнули, затопав по гравию своими теннисными туфлями, пока Эд со стоном выбирался наружу. Бобетт вышла и потянулась. В машине работал кондиционер, и они не чувствовали, как жарко снаружи. Было явно больше тридцати по Цельсию и безветренно. На голубом небе — ни облачка, а из кустарников слышалось монотонное гудение цикад.

— Надеюсь тут есть где освежиться, — сказала Бобетт.

Эд улыбнулся.

— Ага, вон там, в кустах.

— Очень смешно.

— Та чего? У нас остались бумажные стаканчики из под колы.

Бобетт покачала головой.

— Фантазер.

Они обогнули небольшую засохшую лужу и приблизились к хижине, остановившись рядом с табличкой, вмонтированной в цементное основание.

— Дом Чапмэнов, — громко прочитал он. — Построен в 1896. Дом Чапмэнов является самым старым из сохранившихся домов из кожи в Вайоминге.

Он нахмурился.

— Дом из кожи?

Подойдя ближе к хижине, Эд рассмотрел, что она не деревянная, как показалось сначала, а сделана из потемневших коричневатых кож животных. Кожу натянули на деревянные рамы, причем в некоторых местах так сильно, что солнечный свет вырисовывал паутину вен внутри.

Бобетт передернуло.

— Мерзость.

Эд пожал плечами.

— Думаю ресурсы на строительство в те времена были весьма скудные. Кто знает? Может у них не хватало нужных инструментов чтоб использовать традиционные материалы.

— Тут деревянные рамы, — язвительно произнесла она. — И я не вижу вокруг недостатка в древесине и камнях.

— Ладно, заходим.

— Я, пожалуй, останусь тут.

— Да идем.

— Нет.

— Как знаешь.

Он обернулся к девочкам.

— Ну а вы?

— Идем! — воскликнула Пэм взволновано. Они с Эдой последовали за ним сквозь низкий дверной проем в хижину. Внутри было темно. Вероятно, дверь и окно с востока давали достаточно света утром, но сейчас освещёния недоставало. Вдоль стены шла низкая скамья, тоже из кожи, а в центре находилась яма для разведения костра. Пол был в грязи.

Наверно, они должны были прийти в восхищение, восторг или хоть как-то проявить интерес, но все эмоции будто остались снаружи. Оживленные разговоры Пэм и Эды смокли, к удивлению любопытство переросло в страх. Что-то неопределимое и болезненное внутри хижины заставляло чувствовать себя неуютно. Его внимание привлекла небольшая круглая заплатка из кусочка светлой кожи на стене у окна.

— Эд! — позвала Боббетт снаружи. её голос звучал слишком громко с явным намеком на панику.

Это стало хорошим предлогом чтобы покинуть хижину, и они ретировались на свет. Бобетт все ещё стояла возле таблички.

— Что такое?

— Хижина сделана из кожи людей, — сказала она. — А не из кожи животных. Читай.

Он снова принялся читать. Согласно табличке, дом Чапмэнов был одним из нескольких домов, сделанных из человеческой кожи в Вайоминге в конце девятнадцатого века. Кто их построил так и осталось загадкой.

Он взглянул на Бобетт. её трясло.

— Уезжаем прочь, — сказала она.

Он кивнул и указал девочкам садиться в машину. Перед тем как самому захлопнуть дверь сделал фотографию хижины. Не слишком и хотел этого, но ведь обычно они всегда фотографировали на память посещённые места.

По шоссе ехали в тишине. Эд пытался сфокусировать на дороге, но в мыслях снова и снова возвращался к небольшому круглому кусочку кожи у окна хижины. Не мог выбросить из головы, что кусочек кожи мог быть с головы ребенка. Это угнетало и заставляло гнать по шоссе, чтобы как можно скорее увеличить расстояние от хижины.

Спустя какое-то время он увидел ещё один бежевый указатель.

— Костяной дом, одна миля, — прочитала Пэм.

— Остановимся? — поинтересовалась Эда.

— Не сегодня, — ответила Бобетт. — Найдите себе с сестрой какое-нибудь занятие.

Костяной дом, подумал Эд. Не трудно догадаться, что за материалы использовались для постройки. По шее поползли мурашки.

Их универсал мчался вперёд. Полдень давно миновал и по подсчетам в Синглтон они должны были прибыть к пяти часам. Они забронировали номер в «Бэст Вестерн» и надеялись, что его придержат, несмотря на небольшую задержку.

А от Синглтона было уже где-то часов пять до Йеллоустона, где на четыре ночи был заказан номер в «Олд Фейтфул Инне».

Он чувствовал себя выжатым и разбитым и не мог дождаться, когда сможет завалиться на гостиничную кровать. Мечтал лишь о сне. И чтобы этот день наконец закончился. Около пяти въехали в предместье Синглтона. Город был крошечным, пара домов, немного деревьев, заправка Экссон, заправка шёлл, ресторан, их отель, несколько магазинчиков. Один из тех колоритных городков, где они мечтали остановиться, когда составляли маршрут, штудируя дорожные гиды.

Но было тут что не то со зданиями, Эд ощутил это когда въезжал на стоянку. Что-то неправильное. Взглянув на стену отеля он понял что именно.

Дома были сделаны из кожи и костей, постройки имели кровавый оттенок.

Он повернул в ту же секунду, выруливая обратно к шоссе.

— Что ты творишь? — воскликнула Бобетт, ухватившись за сиденье и пытаясь сохранить равновесие. — Ты же угробишь нас.

— Мы уезжаем.

— Но у нас же бронь!

Он бросил взгляд на девочек на заднем сидении.

— Глянь на здания, — прошептал он жене. — Взгляни из чего они.

Всмотревшись в окно Бобетт стала бледной.

— Это не возможно.

Им помахал идущий по тротуару мужчина, одетый в рабочие фермерские штаны и клетчатую рубашку.

— Мы убираемся отсюда. — Произнес Эд. — Мне плевать, даже если потребуется ехать всю ночь.

Их отпуск завершился раньше запланированного. Гейзеры, медведи и природные красоты Йеллоустона не особо их воодушевили и через пару дней они вернулись домой, сократив каникулы вдвое.

Дорогу обратно специально выбрали в объезд Синглтона.

Ранее возвращаться домой было не в радость. Дом после поездок выглядел крошечным, а соседи скучными. Но сейчас вернуться было неплохо и даже соседи казались по-своему приветливыми. Путешествие рядом друг с другом в комфортабельной машине соединяло их воедино, но возвращение заставило разойтись по своим углам. Эд и Бобетт подались в гостиную и на кухню, а Пэм и Эда в свои спальни.

Обычно они без умолку делились впечатлениями о минувшем отпуске, Пэм особенно, но сейчас никто о поездке и не заикался, что только радовало Эд. Он по традиции сдал пленки в печать и спустя несколько дней сидя в машине перебирал проявленные снимки. И там было оно.

Он уставился на фото. Дом Чапмэнов притаился в темноте окружающих его деревьев, коричневая кожа на снимке казалась обычным деревом. Можно было различить небольшую дверь и окно, а разум дополнял картину крошечным кусочком детской кожи. Он порвал и выкинул фото на аптечной парковке, перед тем как ехать домой.

Девочки были необычно пассивными после возвращения, Эда больше чем Пэм. Бобетт пыталась разговорить их за едой, но в ответ получила лишь скупые односложные ответы. После обеда те снова спрятались по комнатам.

— Я не знаю, что с ними происходит, — сказала Бобетт моя посуду. — Без тебя я пыталась разговорить их, но они игнорировали меня. Я подумала, может ты попробуешь. В смысле, я понимаю, это был не самый удачный отпуск. И в дороге приключились странные и пугающие вещи, но ведь по-настоящему то ничего плохого не произошло. Это же не конец света.

Эд медленно кивнул поднявшись на ноги.

— Я попробую.

Оторвавшись от мытья посуды, она оглянулась.

— Спасибо, я…

Но он уже вышел из кухни.

Приблизившись к закрытой двери Эды, прислушался, но не различил ни музыки, ни звуков ТВ, ни разговоров, ничего. Переместился по коридору к двери Пэм, из-за нее доносился шёпот.

Шепот и непонятный скребущий звук.

Он открыл дверь.

Обе девочки сидели на кровати Пэм. Каждая держала по столовому ножу, которые очевидно позаимствовали на кухне. Листы газеты, раскрытые на разделе личных объявлений, были расстелены между ними на кровати, а сверху лежал частично освежеванный кот. Эд вытаращился на него. Большая часть черно-белого меха животного была счищена, оголив светло-розовую кожу. Он опознал Джейка, любимца миссис Миллер.

Пойманные за своим занятием девочки взирали на него, их руки были перепачканы в кошачьей крови.

Хотелось заорать на них, задать им трепку, сказать, что завтра всей семьей они идут на прием к психиатру, но его голос прозвучал на удивление тихо и спокойно.

— Девочки, а что вы делаете?

— Строим кукольный домик, — сказала Эда.

Он кивнул.

— Приберитесь только тут перед сном.

Притворив за собой дверь, он услышал, как сестры закрылись на щеколду, и направился на кухню заверить Бобетт, что опасаться нечего.

Спустя два дня, он застал в гараже Пэм с собакой Джансеков. Животное было огромным и у дочки были проблемы с ножом. У нее за спиной стоял кукольный домик, взятый сестрами за основу, поверх его пластиковых рам они натянули ещё до не конца высохшую кожу кота миссис Миллер.

— Как движется? — спросил он.

Пэм испугано дернулась. И то ли ужас, то ли отвращение промелькнуло на её лице, но потом она вернулась к своему занятию.

— Мы ещё учимся, — сказала она.

— А где Эда?

Пэм хихикнула.

— Пошла за дополнительным строительным материалом. Она такая копуша.

— Вы, девочки, будьте осмотрительны.

— Будем, пап, — сказала она.

Эд вышел из гаража и прикрыл за собой дверь. Его терзало чувство, что что-то было неправильным. Он ощущал это, но не мог вникнуть в суть.

Вернувшись домой он застал в гостиной Бобетт, она занималась на велотренажере и смотрела Опру. Это выглядело так обыденно, что даже ввело его в ступор. На мгновение у него в голове почти прояснилось, и он почти смог докопаться до истины, что ускользала от него в гараже. ещё чуть-чуть и все стало бы на свои места, но все снова затянулось пеленой. Тут он с досадой осознал, что все ещё таращится на тренировку жены.

Та обернулась и слегка нахмурилась.

— Что-то не так?

Внезапно его наполнило яростью, что она так быстро смогла вернуться к нормальной жизни после поездки, будто ничего и не произошло. Как же она легкомысленна и невыносима тупа. Ведь, определенно, что-то шло не так. Он просто не мог понять что.

— Я схожу в магазин, — сказал он.

— Отлично. — Она продолжила крутить педали. — Захвати по дороге молока.

Он рассеянно кивнул и вышел за порог, сунув в карман ключи.

Вернулся спустя несколько часов, когда уже стемнело и время ужина прошло. Он бродил по магазинам торгового центра с трудом пытаясь вспомнить что ему надо купить. Когда глаза выхватили это на прилавке, все сомнения пропали.

Теперь в руках он сжимал пакет и шёл по подъездной дороге к дому. Ему навстречу из мрака вышли Пэм и Эда, что особо не стало сюрпризом. Каждой он вручил по свертку.

— Это вам, — сказал он.

Достал сверток и себе, бросив пакет наземь.

Они вскрыли упаковку.

Бобетт мыла посуду, когда они вошли. её лицо изображало недовольство из-за того, что остывший ужин так и остался нетронутым на столе. Она развернулась на шум за спиной, но нравоучения так и не сорвались с губ, потому что заметила ножи для разделки мяса у них в руках. её взгляд скользил от мужа к дочкам.

— Что вы делаете? — спросила она тихо и испугано.

— Дом нуждается в смене внутреннего оформления, — ответил он ей.

Бобетт попятилась, но бежать было некуда. Слишком потрясенная она вжалась в раковину и даже не пыталась закричать, когда они втроем двинулись на нее.

Эд ухмыльнулся.

— Пора поменять обои в гостиной.

Он первым использовал свой нож по назначению, а девочки присоединились.

Была у меня работа, которую я ненавидел. Однажды утром, по пути на работу, я остановился, чтобы снять немного денег в банкомате моего банка. Сняв деньги, я пошёл обратно к машине и обнаружил, что забыл закрыть двери. На задворках парковки рыскал бомж, и я начал размышлять — что бы я делал, если бы этот мужик открыл пассажирскую дверь, сел и пристегнулся? Как бы я выдворял его из машины? А что, если бы он похитил меня, заставил отвезти его куда-нибудь?

Проблем бы не было, подумал я, до тех пор, пока он не собрался бы причинить мне вред, или убить меня.

По крайней мере, я бы на день избавился от работы.

Брайан уже опаздывал на работу, но знал, что если этим утром не положит зарплату на счёт, то уйдёт в овердрафт. Его кредитная история и так уже была не выше ободка унитаза, и ещё один отклонённый чек он себе позволить не мог.

Бросив взгляд на часы на приборной панели, он въехал на парковочную стоянку Первой Федеральной трассы. Взяв с соседнего сиденья ручку, чек и депозитную карточку, Брайан рванул по асфальту к банкомату. Он услышал за спиной звук хлопнувшей дверцы автомобиля и, доставая банковскую карточку, оглянулся на свой «Блейзер».

На пассажирском сиденье машины кто-то сидел.

Сердце в груди ёкнуло. Долю секунды Брайан подумывал положить деньги на счёт, а затем вернуться, чтобы разобраться с чужаком — Кендрикс в любом случае взгреет его задницу за опоздание, — но тут же поняв, что тот, кто влез в автомобиль может попытаться угнать его, засунул карточку в карман и поспешил в «Блейзеру».

Какого чёрта он не закрыл машину?

Брайан открыл дверь со стороны водителя. Напротив него, на пассажирском сиденье, положив руки на колени, расположился чудовищно толстый мужик в запачканных полиэстеровых штанах и в маленькой женской блузке. На его плечи ниспадали сальные колтуны длинных чёрных волос. Машину наполняла отвратительная, тошнотворная вонь тухлятины.

Брайан посмотрел на мужика:

— Это моя машина, — сказал он, нагнетая крутости, которой не чувствовал.

Мужик ухмыльнулся, обнажая гнилые пеньки зубов:

— Отсоси мой член с брюссельской капустой.

Брайана окатило холодной волной. Это нереально. Это не взаправду. Это похоже на сон, или на плохой фильм. Он разглядывал человека, не зная, что сказать, или как отреагировать. Брайан обратил внимание, что часы приборной панели показывают пять минут девятого. Он уже опоздал, и с каждой секундой опаздывал всё больше.

— Вылезай из моей машины сейчас же! — приказал Брайан. — Проваливай, иначе я вызову полицию!

— Садись, — сказал мужик. — И поехали.

Брайан знал, что должен убежать. Он должен уносить ноги, свалить к чертям подальше, позволить мужику украсть машину, и дать заняться этим полиции и страховой компании. В «Блейзере» не было ничего, что стоило бы его жизни.

Но у мужика может быть пистолет и он может выстрелить ему в спину, когда он попытается сбежать.

Брайан сел в автомобиль.

Зловоние внутри было почти невыносимым. От мужика несло несвежим дыханьем и брокколи, старой грязью и засохшим потом. Садясь в кресло, Брайан осторожно оглядел мужика. Никаких признаков оружия не было.

— Поехали, — сказал мужик.

Брайан кивнул. Да, чёрт возьми, он поедет. Он поедет прямо в гребаный полицейский участок и пусть копы возьмут этого чокнутого ублюдка за жопу.

Он выехал на Евклид и начал перестраиваться в левую полосу, но мужик сказал:

— Поверни направо.

Брайан не знал: стоит ли выполнять его приказы, или нет. До полиции было всего три квартала, и никаких признаков какого-либо оружия у странного мужика не наблюдалось, но было нечто в его голосе: нотка опасности, аура власти, которая заставляла бояться неподчинения.

Он вывернул направо, на Джексон.

— Автострада, — сказал мужик.

Брайан почувствовал, как пульс участился, биение в грудной полости ускорилось. Он понял, что уже слишком поздно. Брайан сделал огромную ошибку. Нужно было сбежать, когда у него был шанс. Нужно было гнать в полицейский участок, когда у него был шанс. Нужно было…

Он выехал на автостраду.

За последние два года Брайан, по пути на работу, несколько раз мечтал сделать это: представлял, что вместо того, чтобы продолжать ехать прямо в офис, свернёт налево, на шоссе; что вырулит на автостраду и просто поедет в сторону Аризоны, Нью-Мексико и тех штатов, что за ними. Но даже в самых диких мечтах Брайан не мог представить, что в действительности сделает это будучи похищенным, в угнанной машине и по воле явно ненормального человека.

И всё же, даже сейчас, даже в этих обстоятельствах, он не мог не почувствовать небольшое подсознательное воодушевление, когда автомобиль выехал на съезд и влился в стремительный поток машин. Не ощущение свободы — как это было возможно в таких обстоятельствах? — но, скорее, запретное удовольствие школьника-прогульщика, услышавшего звонок на урок. Брайан столько раз хотел забить на работу и увильнуть от ответственности, и теперь, наконец-то, сделал это. Он посмотрел на человека, сидевшего на пассажирском сиденье.

Тот улыбнулся, покручивая прядь волос между пальцами:

— Раз, два, поешь моего говна. Три, четыре, открывай рот шире.

Брайан стиснул руль, уставился прямо вперёд и поехал.

Машин не было, либо они попадались редко. Они ехали на восток, в направлении противоположном большинству, и город постепенно превратился в пригород, пригород — в открытую местность. Примерно через час, Брайан достаточно осмелел для беседы и несколько раз попытался заговорить с мужиком и спросить куда они направляются, и почему всё это произошло, но тот либо не отвечал, либо нёс ахинею и бессмысленную пошлятину.

Прошёл ещё час.

И ещё один.

Сейчас они ехали сквозь пустыню, плоскую землю с щетиной кустарников, и Брайан посмотрел на часы приборной панели. Обычно в это время он брал перерыв и в комнате отдыха встречался за кофе с Джо и Дэвидом. Сейчас он думал о них. Брайан знал, что на самом деле, никто из них не будет по нему скучать. Они, как обычно, пройдут в комнату отдыха, нальют кофе из кофе-машины, усядутся за стол, за которым сидят всегда, и когда увидят, что его там нет, то просто пожмут плечами и начнут свои обычные разговоры.

Если задуматься, никто в компании скучать по нему не будет. По-настоящему. Отсутствие Брайана создаст для них временные неудобства, его проклянут за то, что он не здесь, чтобы выполнит свою повседневную работу, но скучать по нему не будут.

Никто не обеспокоится настолько, чтобы позвонить и узнать всё ли с ним в порядке.

Именно это Брайана действительно волновало. Факт того, что никто даже не узнает о его похищении. Кто-нибудь из персонала может позвонить ему домой — бюрократии машина автоматически придёт в движение и будет предпринята формальная попытка узнать, почему его нет на работе — но никаких причин подозревать, что с ним случилось нечто плохое, не будет. Никто не заподозрит нечестную игру. И Брайан недостаточно близок с кем либо из коллег, чтобы кто-то из них предпринял достаточные усилия для выяснения того, что же с ним случилось. Он просто исчезнет и будет позабыт. Брайан глянул на мужика на пассажирском сиденье. Тот ухмыльнулся, схватился за пах:

— Вот твой обед. Я зову его Ральфом.

В пустыне показались очертания. Знаки. А за знаками — здания. Рекламный щит зазывал: «Макдональдс в двух милях отсюда, съезд на Стейт-стрит». Другой, с названием отеля на нём, демонстрировал фотографию грудастой женщины в бикини, отдыхающей возле бассейна.

Зелёный знак оповестил, что они въехали в Хейес, население 15 000, высота над уровнем моря 3 000.

Брайан посмотрел на пассажира. Из глубин живота мужика раздалось бурчание; он указал на высокий знакомый знак фастфуд-кафе прямо возле шоссе и сказал:

— Жрать.

Брайан съехал с автострады и вырулил на узкую стоянку возле кафешки. Он начал парковать машину в одну из ячеек, но мужик яростно покачал головой и Брайан подъехал к микрофонному меню у автокафе.

— Что будем брать? — спросил он.

Мужик не ответил.

Диамика хрипло проскрипел:

— Могу я принять ваш заказ?

Брайан прочистил горло:

— Двойной чизбургер, большую картошку фри, яблочный пирог и гигантскую Коку.

Он вопросительно посмотрел на человека на пассажирском сиденье, но тот ничего не сказал.

— С вас четыре-пятнадцать в окно.

Брайан проехал вперёд, остановился, когда его окно приблизилось к ресторанному.

Подросток-продавец начал говорить:

— Четыре…

— Яйца! — выкрикнул мужик. — Яйца большие и маленькие!

Он потянулся через Брайана и схватил с прилавка пакет с едой. Прежде чем продавец смог возразить, мужик упал на пол и свободной рукой надавил на педаль газа. Машина рыскнула вперёд, а Брайан лихорадочно пытался рулить, пока они выезжали со стоянки и дальше, на улицу.

Мужик сел, вывалил содержимое пакета Брайану на колени. Машина замедлилась и, когда грузовичок-пикап за ними попытался избежать столкновения, раздался скрип тормозов.

— Говнюк! — крикнул водитель пикапа проезжая мимо них, и высунул средний палец.

Мужик схватил с коленей Брайана пригоршню картошки фри и сказал.

— Поехали.

— Слушай… — начал Брайан.

— Поехали.

Они выехали обратно на автостраду. Получасом позже они догнали пикап. Брайан, возможно, не заметил бы его и проехал мимо без происшествий, но мужик на пассажирском сиденье без предупреждения опустил окно, выхватил их руки Брайана полупустой стакан Коки, и выбросил его наружу. Прицелился идеально — стакан пролетел через дорогу точно в открытое окно пикапа и ударил водителя прямо в лицо. Водитель закричал от боли и удивления и потерял контроль. Пикап выехал на обочину, скатился по насыпи и врезался в деревце паловерде.

— Говнюк, — сказал мужик.

Он хихикнул, его смешок был высоким и женственным. Брайан оглядел мужчину. Несмотря на метательные способности, пассажир был отвратительно толстым и в ужасной физической форме, в отличие от Брайана. Он снова вернул внимание к дороге. Скоро, в следующем городке, если не свернут раньше, им нужно будет остановиться для дозаправки, и он понимал, что тогда у него появится возможность сбежать. Он сможет либо свалить, либо выбить дерьмо из этого жирного ублюдка.

Но хотя Брайан отчаянно хотел надрать зад этому чокнутому кретину, он не был уверен, что действительно хочет сбежать. Сейчас, по крайней мере. Никакая физическая опасность ему вроде бы не угрожала и, если быть предельно честным, ему было, в каком-то смысле, почти прикольно. Брайан каким-то странным, почти извращённым способом наслаждался происходящим, и знал, что если позволить ситуации оставаться как есть, он не вернётся работу, пока их не поймают и его даже не накажут: он сможет всё свалить на похищение.

Но это было безумием. Он мыслил неправильно. Пока он ездил с мужиком ему промыли мозги, или вроде того. Как Патти Хёрст.

Лишь за несколько часов?

— Срань господня! — сказал мужик и рассмеялся сам себе пронзительно-высоким голосом.

Брайан не отреагировал.

Мужик достал из кармана штанов маленький, округлый, странно неровный коричневый камень.

— Я купил это у чувака в Сиэттле. Это окаменевшая какашка Христа. Срань господня. — Мужик хихикнул. — Они нашли её в Ливане.

Сосредоточившись на дороге, Брайан его проигнорировал. Если поразмыслить, прикольно не было. Это было слишком, мать его, безумным, чтобы быть забавным.

Но мужик наконец-то разговаривал с ним, произнося связные предложения.

— Нам нужен бензин, — сказал он. — Давай заправимся в следующем городе.

На заправке Брайан не сбежал, хотя возможностей было достаточно. Он мог выскочить из машины и убежать. Он мог сказать что-нибудь заправщику. Он мог уйти в туалет и не вернуться.

Но Брайан остался в машине и карточкой расплатился за бензин.

Они отъехали.

На протяжении следующего часа, или около того, они оба молчали; тем не менее, Брайан был в раздумьях, пытаясь угадать, что с ним случится, пытаясь предсказать будущую концовку этой ситуации. Поэтому он частенько поглядывал на своего пассажира. Он заметил что здесь, на шоссе, этот человек уже не казался таким странным. При открытом окне, он даже пах не так плохо. То, что на парковке банка, в городском мире деловых костюмов казалось таким аномальными и пугающим здесь, на шоссе, выглядело лишь немного странным. Они проезжали мимо здоровяков-байкеров, взъерошенных водителей пикапов, туристов в гавайках, и Брайан понял — здесь не было стандартов в одежде и не было норм, которые измеряли бы отклонения. Манеры и мораль не действовали. Были лишь правила дорожного движения и водительский этикет, предусмотренный дорожной разметкой.

В закрытом мирке каждой отдельной машины, происходило всё что угодно.

Рядом с эти мужиком Брайан чувствовал дискомфорт. Пока ещё. Но он начал к нему привыкать и, возможно, доверие к мужику станет лишь вопросом времени. Это ужасало по-настоящему.

Брайан прищурился. Впереди, на обочине была припаркована машина — «Мерседес» с поднятым капотом. Рядом с ней, прислонившись к багажнику, стояла привлекательная блондинка с короткой стрижкой, очевидно успешная деловая женщина, в голубом костюме-тройке, который говорил о профессии.

— Притормози, — сказал мужик.

Брайан замедлился и притормозил рядом с «Мерседесом».

— Всё в порядке, — начала женщина. — Мой друг уже ушёл, чтобы найти телефон и дозвониться в Три-А…

— Садись в машину! — Голос мужика уже не был высоким и женственным, а низким и грубым, наполненным властью подкреплённой скрытой угрозой насилия.

Брайан увидел, как взгляд женщины метнулся из стороны в сторону, оценивая возможности. В открытой пустыне некуда было бежать, но она, очевидно, пыталась решить: сможет ли забраться в Мерседес и успеть закрыть окна и двери. И поможет ли это.

Он хотел сказать ей «Беги», чтобы она свалила подальше от дороги, потому что они не съедут с дороги, чтобы её искать, а мужик никогда не выйдет из машины. Брайан хотел газануть и уехать, оставив её целой и невредимой.

Но он остался на месте и не сделал ничего.

— Садись в машину, сучка! — Насилие в голосе мужика уже не было столь скрытым.

Словно в поисках помощи, женщина встретилась взглядом с Брайаном, но он пристыжённо отвёл глаза.

— Садись… — начал говорить мужик.

Она открыла дверь и села на заднее сиденье «Блейзера».

— Поехали, — сказал мужик.

Брайан поехал.

Долгое время никто из них не произнёс ни слова. Пейзаж менялся, становясь менее песчаным и более каменистым, перекатывающие дюны сменились на холмистые ущелья. Брайан посмотрел на часы приборной панели. Сейчас он только вышел бы с обеденного перерыва, и шёл бы по коридору из комнаты отдыха к рабочему столу.

— Трусики, — сказал мужик на пассажирском сиденье.

Брайан повернул голову.

Напуганная женщина перевела взгляд с него на мужика, который уже ухмылялся.

— Что?

— Трусики.

Женщина облизнула губы.

— Хорошо, — дрожащим голосом сказала она. — Хорошо. Я их сниму. Только не делайте мне больно.

Он потянулась под юбку, выгнула спину и сняла бельё. В зеркале заднего вида Брайан уловил мелькнувшее загорелое бедро и чёрные лобковые волосы. А затем трусики протянули вперёд, чистые, шёлковые, белые.

— Останови, — сказал мужик.

Брайан притормозил и остановил машину. Мужик достал чёрный маркер из кармана своей блузки. Он распластал трусики на колене и начал рисовать на них, пряча свою работу засаленной рукой. Закончив, он опустил окно, потянулся вперёд, схватил радиоантенну, отогнул её.

Быстро и умело протолкнул металлическую антенну сквозь белый шёлк и позволил ей отпрыгнуть.

Трусики на макушке антенны развевались как флаг.

На них мужик коряво нарисовал череп и скрещённые кости.

— Теперь мы банда. — Он ухмыльнулся. — Поехали.

Проигрывая борьбу вторгающейся ночи, день медленно умирал, заливая небо оранжевым. Мышцы Брайана устали, утомлённые от напряжения и от целого дня за рулём. Он потянулся, зевнул, покрутился на сиденье, пытаясь взбодриться, и сказал:

— Мне нужен кофе.

— Тормози.

Брайан вырулил на песчаную обочину.

Мужик повернулся к женщине:

— Твоя очередь.

Та в ужасе кивнула:

— Ладно. Только не причиняйте мне вреда.

Они поменялись местами, женщина села за руль, а Брайан пересел на заднее сиденье.

— Поехали.

Брайан заснул. Ему снилась автострада ведущая сквозь ничто, чёрная полоса асфальта, которая бесконечно тянулась сквозь безлюдную и безликую пустоту. Пустота была безлюдной, но он не чувствовал себя одиноким. Брайан был один, но он вёл машину и чувствовал себя хорошо.

Когда он проснулся, женщина была голой.

Водительское окно было открыто, и женщину трясло, она стучала зубами. Ничего из её одежды в машине не было, кроме лифчика, который был растянут над ногами мужика, между дверной ручкой и отделением для перчаток, и удержал две крышки термоса, наполненные кофе. С этого угла, Брайан мог видеть эрегированные соски женщины и он нашёл это странно возбуждающим.

С тех пор, как он видел голую женщину, прошло много времени.

Слишком много.

Брайан посмотрел на нее. Наверняка, женщина думала, что он и мужик на пассажирском сиденье оба преступники, оба сообщники, приятели-похитители. С тех пор как она здесь оказалась, Брайан не вёл себя как пленник, или заложник, и к нему так не относились. Не зная толком почему, Брайан также не пытался дать женщине понять, что он на её стороне, что они в равном положении. Возможно, Брайан, в каком-то смысле, наслаждался ложным восприятием; в извращённом смысле, гордился тем, что его ассоциировали с мужиком на пассажирском сиденье.

Но этого не могло быть.

Или могло?

Его взгляд задержался на сосках женщины. Могло. Странным образом, Брайан был рад, что его похитили. И не только потому, что ему выдался шанс увидеть голую женщину, но и потому, что переживание этого экстрима меняло точку зрения на всё остальное. Теперь он знал, что до того случая на банковской парковке, он не жил. Просто существовал. Ходил на работу, ел, ложился спать, снова шёл на работу. Плыть по течению было удобно, но всё это было ненастоящим, это была не жизнь, а её имитация.

Вот сейчас была жизнь.

Она была ужасной, она была пугающей, она была опасной, она была безумной, и Брайан не знал, что может случиться в следующий момент но, впервые на своей памяти, он чувствовал себя по-настоящему живым. Ему не было удобно, и он не просто лишь существовал. В компании безумца он путешествовал сквозь тьму в неизвестном направлении; он опасался за свою безопасность, боялся за своё здоровье.

Но он был живой.

— Сначала мы убьём Отца, — сказал мужик на пассажирском сиденье. Его голос был тихим, серьёзным, почти неслышным, и звучал так, будто он либо говорил сам собой, либо не хотел, чтобы его услышал кто-то ещё. — Мы ампутируем его конечности ножовкой из костей Матери, и продадим для замены. Затем мы убьём Сестру: распотрошим её на колоде как трепыхающуюся рыбину…

Эти слова, их ритм убаюкали Брайана. Он снова заснул.

Когда он проснулся, мужик и женщина стояли перед машиной. Был день, и они были на окраине большого города. Возможно, Хьюстона, или Альбукерка. Женщина всё ещё была голой и от мужчин из проезжающих мимо машин слышались гудки и возбуждённые возгласы.

Брайан смотрел через лобовое стекло. Мужик держал в одной руке половину разорванного бюстгальтера, и когда женщина встала на колени, он обмакнул палец во вставленную термокружку. Влажный от кофе палец он приложил ко лбу женщины, словно благословляя.

К машине он вернулся один.

Брайан смотрел как голая женщина, не оглядываясь, бежит на другую сторону шоссе и вниз по небольшой насыпи.

Мужик сел на пассажирское сиденье и закрыл дверь.

— Куда мы едем? — спросил Брайан. Говоря это, он понял, что задаёт вопрос не как пленник, не как похищенный, а как приятель-попутчик… как компаньон. Он не боялся ответа, ему было просто любопытно.

Кажется, мужик это почувствовал, потому что он улыбался, и в его улыбке была насмешка:

— Это имеет значение?

Брайан на секунду задумался и, наконец, ответил:

— Нет.

— Тогда поехали.

Брайан посмотрел на часы и понял, что не знает, чем он обычно занимался в это время.

Мужик широко и понимающе улыбнулся:

— Поехали.

— Хорошо, — Брайан улыбнулся в ответ. — Хорошо.

Он завёл «Блейзер».

Они поехали на восток.

Рассказ «Грядут плохие времена» был вдохновлён очертаниями, которые, как мне кажется, я разглядел в ломтике томата. Это было не лицо, как в рассказе. Они больше походили на предмет. На вазу, может быть. Я был уверен, что видел эти очертания раньше, хотя не помнил где и когда, и на протяжении нескольких следующих дней я обнаруживал, что не только смотрю на сам предмет, но и выискиваю везде его форму и силуэт. Из этого и вырос рассказ.

Никогда раньше этого не замечал, но если задуматься, похоже, что некоторые мои рассказы связаны с боязнью овощей. Понятия не имею почему.

Я понял, что это началось снова, когда разрезал томат и увидел лицо Елены. Дженни была в саду, подкармливала свои посадки, и я быстро покрошил томат на мелкие кусочки, сложил их в пакетик и выкинул всё в мешок с мусором. Очень скоро она узнает, но я хотел как можно дальше отсрочить неизбежное.

В порыве, я открыл холодильник и достал из него два оставшихся томата. Разрезал первый пополам и он оказался нормальным. Я оттолкнул куски в сторону.

Каждая половинка второго образовывала пугающе точную пародию на лицо Елены.

Внутри меня нарастал страх. Я смотрел на половинки томата и видел неестественное взаимопроникновение красных перегородок, прозрачного желе и семян. В ответ на меня смотрели черты удвоенного лица Елены, вплоть до её кривой улыбки. Порезав половинки на мелкие кусочки, я смял их ладонью и тоже выкинул в пакет для мусора. Кусочки мякоти прилипшие к зазубренному лезвию напоминали губы Елены.

Вытерев нож, я выбросил бумажное полотенце как раз в ту минуту, когда в дверь вошла Дженни. Она была разгорячённой, вспотевшей, но довольной. В руках у нее был маленький зелёный цуккини.

— Смотри, — сказала она. — Наш первый урожай в этом году.

Я попытался улыбнуться, но гримаса на моём лице казалась вымученной и неестественной. С ужасом я смотрел, как Дженни берёт нож со столешницы.

— Подожди, — сказал я, пытаясь звучать естественно. — Ты же не будешь есть его сырым.

— Я просто хочу посмотреть, как он выглядит.

Дженни разрезала кабачок и закричала.

Когда Елена подошла к нашим дверям и спросила, может ли она переночевать в сарае, мы были не против. Времена тогда были другие, люди более открытые и мы немедленно признали её, как одну из нас. Волосы у нее были длинными, светлыми и свалявшимися, а «тай-дай» платье — грязным. Елена была одна, без денег и босоногая. Похоже, что она шла уже несколько дней.

Я посмотрел на Дженни, она посмотрела на меня, и между нами пролегло безмолвное взаимопонимание. Мы хотели помочь этой девушке.

Мой взгляд вернулся к Елене. Она казалась нервной и испуганной, и я подумал, что возможно она от чего-то бежит. От родителей, может быть. От родственников. Сложно было сказать. В те дни многие люди убегали.

Опасаясь встретиться с нами взглядом, она стояла на пороге и оглядывала ферму. Елена сказала, что ищет лишь место для ночёвки. Ей не нужно было ни еды, ни особой заботы. Лишь место прилечь и поспать. Естественно, мы сказали, что она может остаться. Что вместо сарая она может расположиться на кушетке в гостиной и, кажется, Елена была благодарна за это.

Она улыбнулась своей кривой улыбкой, и я ощутил удовлетворение. Ужин тем вечером был приятным, но обычным. Елена не была блестящей собеседницей, и все вопросы пришлось задавать нам. Она односложно отвечала. Возможно, отчасти дело было в том, что Елене было всего лишь семнадцать, хотя выглядела она старше.

Мы видели что она устала, поэтому после ужина застелили диван и удалились в спальню. Уже через несколько минут из гостиной не доносилось ни звука, и мы предположили, что она легла и тут же уснула.

Несколько часов спустя, я проснулся от крика. Тут же уселся и почувствовал, что Дженни возле меня сделала то же самое. Крики — громкие, высокие и пронзительные — взрывались короткими очередями стаккато. Надевая халат, я побежал в гостиную, следом — Дженни.

На полу в конвульсиях билась Елена. Падая с дивана, она опрокинула кофейный столик и всё что на нём лежало. её тело безумно дёргалось на полу, спазматично подёргивающиеся руки сновали по осколкам вазы, и из образовавшихся порезов струилась кровь. При каждой судороге Елена кричала от боли — короткие, грубые вопли невыносимого страдания, а на её лице было выражение какого-то безумного помешательства.

Я не знал что делать. Стоял неподвижно, в то время как Дженни рванулась вперёд и положила под голову конвульсирующей девушки подушку.

— Вызывай скорую! — отчаянно вопила Дженни. — Быстрее!

Я побежал к телефону и взял трубку. Не зная номера скорой или полиции, набрал оператора.

— Постой! — крикнула Дженни.

Я обернулся. Поднимаясь вверх, тело Елены парило в воздухе. Конвульсии всё ещё продолжались, и вид её парящего над полом, судорожно дёргающегося тела и льющейся из израненных рук крови, сильно меня испугал.

Не уверенная в том, что нужно делать, Дженни отшагнула назад, прочь от Елены. Я обхватил Дженни и крепко обнимал её, пока тело девушки не приземлилось в очередной раз и судороги не прекратились. её выпученные глаза закрылись, затем открылись вновь, уже нормальные. Елена облизнула губы и вздрогнула, когда вернувшийся в сознание разум ощутил боль в руках.

— Я в порядке, — сказала она слабым и надломленным голосом. — Со мной всё хорошо.

— Ты не в порядке, — твёрдо сказала Дженни. — Я вызову врача. И ты не уйдёшь из этого дома пока не полностью выздоровеешь.

Елена пробыла с нами месяц.

Пока не умерла.

Пока Дженни сидела в гостиной, я порубил цуккини и выбросил. Когда я подошёл взглянуть на нее она, выпрямив спину и положив руки на колени, сидела на диване боясь пошевелиться.

— Она снова здесь, — сказала Дженни.

Я кивнул.

— Что ей от нас нужно? Какого чёрта она от нас хочет? — Дженни внезапно расплакалась, её стиснутые в кулаки руки на коленях дрожали от отчаяния. Я поспешил обнять её и утешить. Она положила голову мне на плечо.

— Может, на этом всё, — сказал я. — Может этим всё закончится.

— Ты знаешь, что на этом не закончится! — Дженни посмотрела на меня с яростью.

Удерживая её в объятьях я ничего не ответил, и так мы просидели очень долго.

В доме вокруг нас, мы слышали шум.

Она умерла внезапно. Елена уверенно выздоравливала и повторных эпизодов не было. Она помогала Дженни по дому: мыла посуду, убиралась, работала в саду. Она немного раскрылась, хоть и не была особо разговорчивой, и мы узнали её. Елена была доброй, честной, умной девушкой, с большим потенциалом. Нам обоим, Дженни и мне, она очень нравилась.

Вот почему её смерть была таким потрясением. Мы ездили в город за продуктами, и Елена поехала с нами. Мы купили всё что нужно и почти доехали до дома, когда я услышал с заднего сиденья тихое рычание. Посмотрев в зеркало заднего вида, я ничего не увидел. Краем глаза заметил, что Дженни обернулась.

— Елена? — спросила она.

— Всё нормально, — ответила девушка. — Ничего не случилось. — её голос казался слабым и неестественным, и я подумал о ночи, когда у нее были судороги.

И когда она парила в воздухе.

Врачу об этом мы так и не сказали. Не знаю точно почему. Мы даже между собой это не обсуждали, и я думаю, что возможно Дженни пыталась притвориться самой себе, что на самом деле этого не было. Я понимал больше и внезапно почувствовал, как во мне нарастает страх.

Свернув на длинную, грязную, подъездную дорогу ведущую к нашей ферме, я услышал, что задняя дверь открылась.

— Останови машину! — крикнула Дженни.

Я нажал на тормоз, резко припарковал автомобиль и выскочил наружу. Елена лежала на земле. Дженни и я побежали туда, где она лежала.

— Елена! — сказал я, и склонился над ней.

её глаза безумно расширились, и черты лица исказило то самое выражение бессмысленного помешательства.

— Я достану тебя, ублюдок, — сказала она, и голос её мало отличался от шипения. — Я всех вас достану, засранцы.

её напряжённое тело было неподвижным. Дженни потянулась проверить пульс. Она схватила Елену за руку и покачала мне головой. её лицо было белым от потрясения.

Я был озадачен и сбит с толку, но сказал Дженни подогнать машину к дому и вызвать полицию, пока я побуду с Еленой. Она запрыгнула в машину и уехала, скользя шинами в облаке пыли. Я разглядывал девушку. Отчасти, я ожидал, что она взлетит и распадётся перед моими глазами, сделает что-нибудь странное и ужасающее, но её безжизненное тело неподвижно лежало на земле.

Приехала полиция и коронёр, тело Елены кремировали. Ни её семью, ни друзей, мы найти не смогли, полиция — тоже; и мы развеяли прах Елены позади фермы, на холме, где она любила лежать и разглядывать облака.

Я знал, Дженни права. На овощах это не прекратится. Это не прекратится никогда. Меня тоже переполняли чувства страха и ужаса, но Дженни нуждалась в поддержке, и я изо всех сил старался их скрывать.

В первый раз это случилось через несколько лет после смерти Елены. В тот день мы могли видеть ветер. Он был прозрачным, но видимым и закручивался в небе, следуя извилистыми путями в никуда. Мы, с изумлением наблюдая за ним, сидели на улице.

Движимые видимым ветром, над нами быстро двигались несколько облаков, вращаясь и сближаясь.

Они приобрели очертания. Лицо. Лицо Елены.

Я увидел это, но не прокомментировал; мой разум отметил этот факт, но не осознал его. Ветер рассеялся, прекратился, облака разлетелись. Мы посидели там ещё немного, а затем пошли в дом. Вместе приготовили ужин, поели, почитали наши книги и отправились в спальню.

Простыни и одеяло были скручены и скомканы, образуя фигуру девушки в муках судорожного припадка.

Мы оба увидели это проявление, и оба закричали. Дженни в панике выбежала из комнаты, а я схватил угол одеяла и потянул. Матерчатая скульптура мгновенно упала в беспорядке.

С тех пор всё и началось.

Какое-то время плохие времена наступали каждый год. Однажды мы хотели сбежать от них: оставить ферму, уехать в отпуск. Мы надеялись быть в отъезде, когда явления начнут нарастать, и вернуться после того, как всё успокоится. Когда Дженни увидела лицо Елены в узоре осенних листьев, что опали с одного из наших деревьев — довольно безобидное проявление — мы собрали наши пожитки и уехали, прежде чем начался настоящий кошмар. Нас не было две недели, но, по возвращению, явления продолжались, словно мы и не уезжали.

На следующий год мы задумались о переезде, дошло то того, что мы подыскивали другое место. В северной части штата мы нашли ферму поменьше, но когда риэлтор показывал нам домохозяйство, в переплетении кустов на холме над домом, мы увидели силуэт Елены. И поняли, что никуда нам не убежать.

После этого, плохие времена не наступали несколько лет. Но затем они случились дважды за осень. В удачные года они наступали эпизодически, но никогда не прекращались совсем. В последний раз, когда они настали, Дженни чуть не убило и, глядя на нее сейчас, могу сказать что она была в ужасе. Я чувствовал себя беспомощным и напуганным. Я не знал, что мы можем сделать.

Тем вечером мы ели пиццу быстрого приготовления, не осмеливаясь опускать взгляд на нашу еду, опасаясь увидеть неестественные контуры в расположении пепперони. Шумы вокруг нас нарастали и мы ели с включённым телевизором. За голосом Дэна Разера я слышал царапанье по крыше и аритмичные постукивания из подвала. Мне показалось, что однажды я услышал высокое стаккато крика из сарая. Я глянул на Дженни, но она вроде бы этого не заметила, и я ничего не сказал.

После того, что случилось в последний раз, никто из нас не принимал душ.

— Что ей от нас нужно? — испуганно прошептала Дженни после того, как мы забрались в кровать. — Что мы ей сделали? Мы лишь пытались помочь?

— Не знаю, — произнёс я свой обычный ответ.

— Кем она была? — Дженни прижалась теснее. — Что она такое?

Я смотрел на Джея Лено по телевизору, находившемуся в футе от кровати. Обычно я выключал телевизор после новостей, но этим вечером лежать в тишине не хотелось. Я не хотел слышать звуки. Лено спросил аудиторию, как много людей предприняло тур по студии НБС, прежде чем встать в очередь на шоу и там была россыпь рук. Неожиданно, лихорадочно дёргаясь, Лено упал на пол, его глаза безумно закатились. Его изгибающееся и размахивающее конечностями и тело начало взлетать, а оператор взял лицо крупным планом. «Я достану тебя, ты, ублюдок», произнёс Лено, и его голос был шипением умирающей Дженни. «Я всех вас достану, говнюки!»

— Выключи его! — крикнула Дженни. — Выключи эту чёртову хрень!

Я наклонился через кровать, и потянулся к телевизору, чтобы выключить. Экран погас, но на нём остался размытый, белый послеобраз ухмыляющейся Елены: казалось её кривая улыбка проецировалась из телевизора наружу. Я прижал Елену поближе и мы закрыли глаза, чтобы прекратить этот ужас. О чём она думала — не знаю. Я — молился.

Следующим утром я проснулся от шума машины заехавшей на подъездную дорожку. Я потянулся через фигуру всё ещё спящей Дженни и распахнул занавески. На стоянку рядом с сараем заезжал серебристый БМВ. Быстро выбравшись из кровати, я натянул джинсы и направился к двери. Открыл её как раз в тот момент, когда мужчина начал стучать.

— Да? — сказал я.

Он был довольно молодым человеком, около тридцати, или чуть старше, одетый модно и аккуратно. Его причёска было короткой и стильной, в руках он держал портфель.

— Мне думаю, что возможно вы сможете мне помочь, — сказал он и улыбнулся.

Я не произнёс не слова, лишь смотрел, в висках пульсировала кровь бегущая по венам.

Его улыбка была улыбкой Елены.

Я забил его бейсбольной битой, которую держал на всякий случай возле двери. Я размозжил его голову в кровавое месиво, и багровая гуща забрызгала всю его стильную и модную одежду. Удовлетворённый, я отошёл, ожидая увидеть, как его фигура растворится в земле, так же, как это случалось с остальными, но инертное тело лежало там целое, мёртвое и неподвижное.

Я с трудом сглотнул, на меня снизошло осознание. Это был реальный человек, а не явление. Меня бросило в жар, затем в холод, я посмотрел на его окровавленное тело ещё раз и меня стошнило.

Из спальни вышла Дженни, испуганная и с широко раскрытыми глазами.

— Что случилось? — спросила она.

Увидев тело Дженни закричала.

Полицию я не вызывал, но подавив тошноту оттащил мертвеца в мусорную печь возле сарая, облил его керосином и поджёг. Дым поднимавшийся из трубы печки был чёрным и ужасно пах.

Я вернулся в дом, где Дженни уже просматривала портфель. Испуганная она посмотрела на меня, подняв несколько фотографий Елены. Я сел рядом с ней, разбирая стопку фотографий. Там были фотографии мужчины и женщины, которых я никогда прежде не видел. Все они имели сильное сходство с Еленой и молодым человеком, которого я только что убил.

Затем раздался грохот на кухне.

— Господи, — заплакала Дженни. — О, Господи, я больше не могу это выносить.

Через окно, снаружи я увидел две фигуры машущие нам из БМВ. Мужчину и женщину. Моя кожа покрылась мурашками, и я посмотрел на Дженни. её губы были сухими и бледными, на щеках дорожки слёз.

Я задался вопросом: кем были эти люди?

Ковёр возле дивана задвигался в воздухе, пока не оказался в вертикальном положении. Углы сами по себе загнулись, и из-под ворса наружу выдвинулось лицо Елены. Губы безмолвно зашевелились, затем начали дёргаться в ужасных судорогах.

Стоящий рядом с креслом торшер упал на пол, и белый свет окрасился красным, принимая очертания молодого человека которого я убил.

И лампа и ковёр улыбались кривыми улыбками.

— Чего они хотят? — закричала Дженни вскакивая на ноги. — Какого чёрта им от нас нужно?

Машина на улице завелась, из сарая раздавались крики.

— Я не знаю, — сказал я, обнимая Дженни. — Я не знаю.

С тех пор всё и началось.

Один из моих любимых фильмов всех времен «Голова-ластик». Это странная, медленно развивающаяся и, по сути, бессюжетная картина. «На фоне белого песка» — история, написанная в такой же прекрасной традиции.

Она сидела на грязном фарфоровом унитазе и смотрела на смятое платье и трусики, спущенные по самые щиколотки. Она видела поношенную заплатку в промежности запятнанных трусиков и подол в лохмотьях когда-то ярко-зеленого платья. Ветер задувал откуда-то снаружи в ванную, из-за чего по её голой коже бегали «мурашки». Она подняла глаза от пола и сосредоточилась на ветхих досках, из которых состояла противоположная стена. В местах сучков зияли дыры, по краям некоторые доски были изгрызены термитами. Многие из досок использовались раньше, в других местах, в других домах, в другие времена, и остатки прежних покрасочных работ, следы прежних жизней, можно было увидеть в густо завитых узорах дерева. Очень немногие панели плотно прилегали друг к другу, поэтому между отдельными досками, между крышей и стеной, между стеной и полом виднелись щели. Рядом с унитазом громко булькнуло в ванной и несколько толстых капель черной вязкой жидкости брызнули из стока на уже грязный металл.

Этого не случится, подумала она. Этого не произойдет. Затем она почувствовала знакомое стремительное движение холода из унитаза, долгожданную тягу нежного арктического воздуха. Мокрый скользкий палец потянулся вверх из стоячей воды на дне унитаза и погладил её чувствительную кожу. Затем вылезли другие пальцы, и она почувствовала, как липкая рука слегка прошлась по полушариям её ягодиц и медленно соскользнула в трещинку между ними. Она уже была возбуждена и закрыла глаза, расслабляя мышцы, когда сначала один холодный палец, затем другой вошёл в нее. Она немного раздвинула ноги и попыталась опуститься ниже. Открыв глаза, она посмотрела на своё отражение в единственном осколке зеркала, оставшемся на стене над разбитой раковиной. Рот её был открыт, язык непроизвольно зажат между щекой и деснами. Она вспотела, хотя холодный ветер продолжал задувать в щели между досками.

Из ванны послышалось ещё одно грязное бульканье.

Несколько минут спустя рука, работающая все это время над ней, убралась, хотя она ещё не кончила. Она услышала, как рука плюхнулась обратно в неподвижную воду на дне унитаза. Она встала, подтянув трусики, а затем натянув платье. Она была мокрой и чувствовала раздражающе неудовлетворенное покалывание между ног, когда хлопковый материал плотно прижался к её промежности.

Ей хотелось прикоснуться к себе там, как в детстве, но она не осмелилась.

Она открыла дверь ванной и вышла в холл. Через отверстия в крыше в пыльных столбах струилось жалкое подобие солнечного света, пятнами освещая пол, где между плитками поднимались сорняки. Она прошла через холл и поднялась по двойным кирпичным ступенькам в то, что раньше было гостиной. Проигнорировала кокон и коротко кивнула беззубому старику, сидящему в высоком кресле рядом с разрушенным камином, пускающему слюни и бормочущему себе что-то под нос. Войдя на кухню, она налила себе чашку ржавой воды из бачка над раковиной и уставилась через не застекленное окно на задний двор. «Эй! Есть кто дома?»

Бесплотный голос четко прозвучал в неподвижном ноябрьском воздухе со стороны заросшего высокими сорняками сарайчика, где скрывался его владелец. В голосе слышался намек на панику, след безысходности.

— Здесь есть кто-нибудь?

Из сорняков вышел мужчина, безукоризненно одетый в дорогой серый деловой костюм, держа коричневый кожаный портфель перед собой как щит и раздвигая им кустарник. Он выглядел потерянным, хилым и испуганным. По тропинке, которую он проложил, было видно, что он шёл через лес. Он остановился на краю поляны, осматривая дом, затем заметил её, тупо уставившись в кухонное окно.

— Боже, как я рад хоть кого-то увидеть, — сказал он.

Она вылила остатки воды обратно в бачок и направилась к двери, прикрытой противомоскитной сеткой. Открыла её и взглянула на него. Она попыталась заговорить, но получилось какое-то карканье. Она прочистила горло, откашлялась и попыталась снова:

— Привет, — сказала она, складывая слово по памяти. её голос звучал медленно и неловко даже для нее самой.

Мужчина поставил портфель на край крыльца и посмотрел на нее, вытирая пот со лба рукавом пиджака.

— Моя машина остановилась на Олд Пайнвуд Роуд, — сказал он, указывая на лес. — Я хотел спросить, не разрешите ли вы мне воспользоваться вашим телефоном.

Она снова прочистила горло и откашлялась.

— Телефона нет, — сказала она.

Его губы образовали контур грубого слова, но он его не сказал, а только топнул ногой по земле, подняв небольшое облако холодной пыли.

— Ты знаешь, где есть телефон, которым я мог бы воспользоваться?

Она покачала головой и начала отступать обратно на кухню.

Мужчина сделал шаг вперёд.

— Как ты думаешь, я могу просто выпить воды или ещё чего-нибудь? Он расслабил галстук и расстегнул воротник. — Мое горло действительно пересохло, а путь назад к дороге очень долог.

Она на мгновение задумалась, затем прочистила горло.

— Входите, — сказала она.

Он поднялся по перекосившимся деревянным ступенькам на крыльцо, открыл противомоскитную сетку и вошёл на кухню. Он остановился в дверях и осмотрелся. В центре комнаты стоял трехногий стол, заваленный черствыми хлебными корками и крошечными костями. У дальней стены стоял ржавый холодильник без дверей, в котором на задних наклонных полках виднелись гниющие овощи. Через другой дверной проем он мог видеть остальную часть дома. Внутри все выглядело опустошенным, заброшенным, как будто там никто не жил многие годы. Женщина опустила жестяную кружку в грязный бачок над раковиной, но он поднял руку.

— Свежая вода, сказал он. — Мне нужна свежая вода.

Она, казалось, не понимала, и он не стал повторять, принимая предложенную кружку. Он хотел пить.

Она наблюдала за ним, когда он пил, её глаза следили за размеренным покачиванием его адамова яблока. Из комнаты, что раньше была гостиной, она услышала, что лепет беззубого старика усилился, став пронзительным хныканьем. Наступало время ужина, и он проголодался. Она подошла к холодильнику и достала старую сморщенную картофелину, положила её в жестяную миску и размяла вилкой. Потом отнесла миску беззубому старику, поставив на подлокотник его высокого стула. Он сунул руки в миску, захихикал, пуская слюни, и начал слизывать гнилую картошку с пальцев.

Она обернулась в сторону кухни и увидела мужчину, стоявшего в дверях с пустой кружкой в руке.

— Вы здесь живете? — спросил он, потрясенный. Она кивнула.

Он посмотрел на разрушенный камин, на беззубого бессвязно бубнившего старика, с засунутыми руками во рту. Он вошёл в комнату, не веря и пытаясь все это осознать. Все окна были грубо заколочены, но свет все ещё проникал сквозь щели. Диван опрокинулся назад, его сиденья были разорваны, оттуда вылезала белая шерстяная набивка. Несколько разбитых стульев лежали в куче в центре комнаты.

— Это кто? — спросил он, указывая на старика. У нее на лице появилось озадаченное выражение. — Кто этот человек на высоком стуле?

Она пожала плечами, прочистила горло:

— Не знаю.

Его глаза скользнули по остальной части комнаты. Он пошёл к дивану, оглядываясь по сторонам, и заметил кокон.

— Что это за фигня? — Он с любопытством подошёл к нему.

— Номер Первый, — закричала женщина, пробегая мимо него. Она стала перед коконом и подняла руки, чтобы преградить ему путь.

Он остановился, внезапно испугавшись. Во-первых, а что он вообще здесь делает? Его машина сломалась, и он искал телефон. Ближайший город, не более чем магазин и заправка, находился в добрых тридцати милях отсюда. Он зашёл сюда, чтобы выпить воды. Теперь, когда он получил свою выпивку, ему пора было возвращаться на шоссе, чтобы попробовать словить попутку. У него не было причин осматривать этот дом.

Но это место было чертовски странным…

Он попытался посмотреть мимо женщины на кокон, но она изменила своё положение, блокируя его взгляд. Он только мог видеть небольшое синеватое свечение, исходящее от объекта позади нее.

— Я просто хочу посмотреть, — сказал он. — Я не буду трогать.

— Нет, — сказала она, уставившись на него, сверкая глазами.

Откуда-то из задней части дома, из глубины полуразрушенного строения, послышалось странное механическое жужжание. Оно медленно нарастало, пока не появился дискомфорт в ушах. Он вздрогнул, посмотрел на голую деревянную стену, со стороны которой доносился звук, но ничего увидеть не смог.

— Что это такое? — спросил он.

Она непонимающе посмотрела на него, и он разочарованно покачал головой. Он прошёл через ближайший к нему дверной проем и оказался в коридоре. Коричневые сорняки пробивались сквозь крошащуюся черепицу на полу. Лунный свет струился через большие дыры в крыше.

Лунный свет!

Он посмотрел вверх. Сквозь дыры он видел тьму и тусклые отпечатки звезд.

Но ведь это было невозможно. Он пришёл в дом всего несколько секунд назад, в полдень. Он оглянулся через дверь, но и женщина, и кокон исчезли. Старик все ещё сидел в своем высоком стуле у камина и беззубо смеялся.

Жужжание, увеличившись до почти неразборчивого звука, начало по нисходящей спирали понижаться в тональности, пока не исчезло. Он сделал несколько неуверенных шагов вперёд, к источнику звука, и заглянул направо в открытую дверь. Что-то черное и бесформенное быстро прыгнуло из центра комнаты к её затененному краю.

Он повернулся, потрясенный и напуганный, и побежал назад тем же путем, каким пришёл. Женщина теперь лежала на разорванном и безногом диване, спустив трусики по щиколотки. Обе руки были засунуты под её задранное платье и яростно мастурбировали. Она улыбалась со слезами на глазах и стонала что-то на чужом языке.

Когда он быстро осмотрел комнату, то увидел в углу голубоватое свечение теперь незащищенного кокона. Забыв про черную фигуру в комнате рядом с холлом, он пошёл к нему, с любопытством вытянув шею. Кокон лежал в самодельной песочнице, его грубая полупрозрачная кожа распростерлась на фоне белого песка. Он странно светился, синий свет пульсировал, и пока мужчина наблюдал, кокон медленно треснул. Синий свет и желтая жидкость яростно полились из трещины, и он почувствовал, как часть жидкости ударила его по руке. Она была липкая и живая. Пока он стоял, не двигаясь, жидкость формировалась в некое подобие формы, нечто вроде искривленной ветки дерева, и потянула его за собой. Он попытался оторвать высохшее вещёство, но оно только больше распространилось по руке. Жидкость продолжала выливаться из кокона. Часть её попала на его ботинки, высохла и тоже начала тянуть за собой.

Жужжащий шум, на этот раз не такой механический, начался снова.

— Нет! — воскликнул он.

Струя жидкости попала на его лицо, потянув за кожу.

— Нет!

Женщина обратила внимание на крик. Она убрала руки из-под платья, села на диван, натягивая трусики, и тупо уставилась на кокон. Она увидела человека, кричащего и размахивающего руками, покрытого желтоватой высыхающей жидкостью. Внезапно вспыхнул сине-белый свет, и мужчина, казалось, сжался, сдуваясь под желтой коркой, как воздушный шар.

Она встала и пошла к кокону. Две половины закрылись, заперев все внутри. Сквозь грубую полупрозрачную кожу кокона она увидела сгорбленную и искривленную форму, изо всех сил пытающуюся вырваться на свободу. Она знала, что к завтрашнему дню форма исчезнет, ​​и с коконом все будет в порядке.

Старик в своем высоком кресле захихикал.

Она медленно покачала головой и вышла в коридор, где заполненные пылью столбы солнечного света падали сквозь дыры в крыше, освещая сорняки, росшие между черепицей. Она потащилась в ванную и сняла платье, соски сразу же затвердели, когда через трещины и дыры в древних досках подул ветер. Она опустила трусики по щиколотки, и села на грязный фарфоровый унитаз.

Она ждала, надеясь, что он придет.

Это история о потерянных идеалах и проданных моральных убеждениях, которые не ограничиваются изображенным здесь поколением бумеров.

Кстати, тогда действительно была группа под названием P.O.P. (народ против загрязнения окружающей среды). Они собирались каждую субботу на сбор и обработку вторсырья. ещё в начале 1970-х годов мы с моим другом Стивеном Хилленбургом входили в организацию под названием «Молодежный Научный Центр», которая проводила теоретические и практические научные занятия по выходным. Мы должны были фотографировать эффект Кирлиана, посещать грибные фермы, на прогулках на природе узнавать о съедобных растениях, посещать лазерные лаборатории, и однажды в субботу, мы работали с группой P.O.P, разбивая алюминиевые банки кувалдами.

Стивен вырос, чтобы создать блестящий и дико популярный мультфильм «Губка Боб Квадратные Штаны».

— Эй, дорогой, что это?

Алекс поднял глаза от чемодана, который он упаковывал. Эйприл, стоя на коленях перед коробкой, которую она нашла в шкафу на верхней полке в холле, подняла что-то похожее на значок какой-то «зеленой» кампании.

— Папаша?[7] — спросила она.

— Дай мне посмотреть. — Он прошёл через комнату и взял у нее из рук значок. Мощное чувство возвращения в прошлое, чего-то близко знакомого, приятного воспоминания пробежало по нему, когда он посмотрел на значок.

POP.

Народ Против Загрязнения Окружающей Среды.

Прошло много времени с тех пор, когда он вспоминал об этой аббревиатуре. Очень много времени.

Он опустился на колени рядом с Эйприл и заглянул в коробку, увидел наклейки на бампер, плакаты, другие значки, брошюры с зелеными логотипами экологических знаков.

— Что все это значит? — спросила Эйприл.

— Народ против загрязнения окружающей среды. Это была группа, к которой я принадлежал, когда учился в колледже. Мы собирали бутылки, банки и газеты для последующей переработки. Мы пикетировали мыльные компании, пока они не придумали биоразлагаемое моющее средство. Мы призывали людей бойкотировать экологически вредные продукты.

Эйприл улыбнулась и ущипнула его за нос.

— Так ты у нас радикал, создающий проблемы.

Он проигнорировал её и начал копаться в коробке, перебирая перемешанные предметы.

Он обнаружил фотографию в рамке, погребенную под наклейками и значками: изумрудно-зеленый луг, окруженный огромными темно-зелеными соснами пондерозами, в центре небольшое озеро, со спокойной и совершенно чистой водой, отражающей белоснежные облака и глубокое синее небо над головой.

Важное воспоминание.

Он уставился на фотографию, почтительно коснулся пыльного стекла. Он совсем забыл про картинку. Как такое могло случиться? В подростковом возрасте он вырезал её из журнала Автомагистрали Аризоны и вставил в рамку, потому что сразу понял, что это то место, где он хочет жить. Фотография затронула глубокие эмоциональные струны, этим сильно поразив его. Аккорд, который никогда в нем раньше не звучал. В те времена он не бывал в Аризоне, но по совершенству, представленному в сцене на картинке, он знал, что именно там он и хотел бы обосноваться. Он бы жил на лугу в бревенчатой хижине, только он и его жена, и каждое утро они бы просыпались под пение птиц с первыми лучами восходящего солнца.

В подростковом возрасте девочки, с которыми он собирался жить в этом раю, менялись — от Джоан до Пэм и Рэйчел, — но место всегда оставалось неизменным.

Как он мог забыть о фотографии? За прошедшие годы он был в Аризоне бесчисленное количество раз, выбирал места для курортных комплексов в Тусоне и в Седоне, но воспоминания о его давней мечте никогда даже не всплывали в памяти. Странно.

Эйприл наклонилась, положив голову ему на плечо. Она равнодушно взглянула на фотографию. — Что это такое?

Он покачал головой, печально улыбаясь, и положил картинку обратно в коробку:

— Ничего.

Я знал людей, которые снимали квартиру с незнакомцами «по финансовым причинам», но для меня сама мысль жить под одной крышей с тем, кого я не знаю, звучит как пропуск в ад. Я никогда не размещал объявления о поиске квартиранта, но мне кажется, могло получиться нечто похожее на это.

«Мне следовало бы взять у Айры залог за чистоту», — подумал Рей.

Он оглядел пустую спальню. На заляпанном грязном ковре толстый сукин сын оставил окурки, старые банки из-под кока-колы, мятые газеты и прочий мусор. По углам комнаты выросли пушистые комочки пыли. Прилегающая маленькая ванна оказалась ещё хуже. Раковина и сливное отверстие ванной были забиты использованной туалетной бумагой. В унитазе колыхалась черная вода, занавеска в душе заросла плесенью. Ванная пахла гнилью, разложением, высохшей мочой, дерьмом и застоявшейся рвотой. Рэй всего лишь заглянул через приоткрытую дверь, его чуть не вырвало.

«Мне следовало взять у него большой залог».

Рэй вздохнул. Черт, если бы он только знал, что Айра такой свин, он бы выгнал его ещё много месяцев назад.

В конце концов, это была его квартира, записанная на его имя. Он отвечал тут за все.

Но Рэй был хорошим парнем. Он не лез в дела Айры, никогда не заходил в его комнату. Он даже простил этой толстой корове арендную плату за два месяца, после того, как Айра потерял работу. И как этот ублюдок отплатил ему? Смотался с неоплаченной рентой, задолжав Рэю тысячу долларов наличными, да ещё оставил за собой этот вонючий свинарник, который придется убирать.

Рэй подошёл к ванной комнате Айры и закрыл дверь, он еле сдерживал рвоту от ужасного запаха. Ему придется привести в порядок спальню и найти нового квартиранта в течении двух недель или его выгонят из квартиры. Плату необходимо предоставить в первых числах месяца, он не справится в одиночку.

Но он собирался установить здесь свои правила.

И потребовать немалый залог.

Он ещё раз осмотрел загаженную спальню и отправился на кухню за мешком для мусора, метлой, шваброй и пылесосом.

Нужен «Лайсол».

Рэй пришёл домой с работы, бросил галстук на диван, и сразу пошёл в другой конец комнаты проверить автоответчик.

Ничего.

Рэй сел на диван. Он начинал беспокоиться.

Уже три дня, как объявление разместили в газете, а никто ещё не клюнул. Даже не заинтересовался. Вчера после работы, Рэй остановился возле университета и повесил свой клочок бумаги на доске объявлений о поиске жилья. Он рассчитывал, что в начале семестра ему удастся найти респектабельного, заслуживающего доверие студента, которого можно поселить у себя в комнате. Но из колледжа никто не позвонил.

Рэй был уже близок к панике. После погрома, который устроил Айра, он сел и написал длинный список основных правил, «Закон», как он их назвал. Рэй намеревался зачитывать «Закон» всем будущим квартирантам и заставлять их подписываться под этим документом, будто это могли бы признать в суде. Но последующие два дня Рэй поймал себя на том, что постепенно вычеркивает многие правила, приводит их в порядок, смягчает собственные стандарты и требования.

Сейчас он перебирал почту. Там оказался конверт, адресованный Айре, Рэй сразу же его открыл. Он понятия не имел, куда пропал этот свин и где его искать, но он бы не стал пересылать письмо дальше, даже если бы знал. В конверте оказалось письмо Айре из банка, предупреждающее, что если не поступят деньги за машину, то её изымут за неуплату.

Рэй улыбнулся и выбросил письмо в мусорную корзину. Он надеялся, что они прихватят этого ублюдка за задницу.

Рэй включил телевизор и уже собирался обедать макаронами с сыром, но тут зазвонил телефон. Он бросился к телефону и схватил трубку.

− Да?

− Здравствуйте. Вы сдаете квартиру?

Это был женский голос, неуверенный и запинающийся, словно она не знала, как на её слова отреагируют.

Рэй постарался, чтобы его голос звучал как можно более непринужденно, а не пугающе. Он понимал, что женщину, возможно, отнюдь не радует перспектива жить в одной квартире с незнакомым мужчиной.

− Комната ещё свободна.

− Комната?

− Комната с ванной. У вас будет самая большая спальня, даже если будете выплачивать арендную плату частями.

Женщина замолчала.

− Если вас пугает жить в одной квартире с мужчиной…

− Нет, меня беспокоит не это, − заверила она.

− Хорошо, вы хотели бы прийти и посмотреть квартиру?

− Конечно. Вы будете дома сегодня вечером? Примерно в восемь?

− Меня это устроит, − сказал Рэй.

Мысленно он уже просчитал свои дальнейшие действия. Если он пропустит обед, у него будет достаточно времени, чтобы пропылесосить комнату, выбросить мусор, и привести в порядок гостиную. Еду можно купить в «Макдональдсе», после того, как она уйдет.

− Хорошо, − сказала она. — Тогда до встречи.

− Как вас зовут?

− Лилли.

− Хорошо, Лилли. Увидимся в восемь.

Звонок раздался в семь пятьдесят пять. Рэй пригладил рукой волосы, расправил рубашку на спине и пошёл открывать дверь.

− Здравствуйте, − сказал он, улыбаясь.

Улыбка так и застыла на его лице.

По телефону голос Лилли был тихим, чувственным. В жизни она оказалась исхудавшей женщиной с угловатой фигурой и чертами лица. Она напоминала привидение. Одета она была в обтягивающий белый костюм, который ещё больше подчеркивал угловатость её костистой фигуры. её светло-синие глаза и тонкий рот буквально излучали суровость.

В руках она держала маленькую некрасивую обезьянку, зверька с коричневой шерстью и неестественно большим количеством зубов.

− Мне следовало сказать по телефону, что ищу пристанище для себя и моего дитя, − сказала она.

Дитя? Рэй нахмурился. Это всего лишь ласковое прозвище обезьяны или…?

− Дитя? — спросил он вслух.

Лилли подняла обезьянку.

− Моя дочь.

её голос, который по телефону был довольно тихим, теперь звучал твердо и холодно, под стать её внешности.

− Извините, − начал Рэй, собираясь закрыть дверь.

Но женщина проигнорировала его и вошла в столовую.

− Я думаю, мы сможем расположить здесь алтарь.

− Алтарь?

− Для моего дитя. Верующим нужно место, чтобы служить ей.

− Послушайте…

Она посмотрела на него.

− Вы не знаете кто это?

Мерзкая обезьяна строила Рэю рожи.

− Она дитя Христа, это второе пришествие. Она родилась у меня непорочным зачатием и…

− Простите, − сказал Рэй. — Вам придется уйти.

Он оттеснил женщину к двери. Обезьяна злобно забормотала.

− Ты отправишься в ад, − сказала женщина, теперь в её голосе не осталось ничего мягкого. — Ты такой же, как все они, ты будешь вечно гореть в Геенне огненной, твоя кожа расплавится, а твои кости…

− Убирайтесь отсюда сейчас же!

− Мое дитя проклянет тебя навеки! — кричала Лилли, пятясь к двери.

− Твои зубы искрошатся, член сгниет, а…

Рэй захлопнул дверь.

Лилли продолжала выкрикивать проклятия, Рэй дрожащими руками запер дверь и отступил назад.

На следующий день сломался автоответчик, даже если кто-то оставлял сообщения, Рэй не мог их услышать. Записывающий механизм вышел из строя и выдавал только шум помех. На всякий случай, если кто-нибудь все же заинтересуется квартирой, Рэй помыл и убрал посуду и выбросил газету, что лежала развернутой на столе в столовой.

Рэй приводил в порядок журналы, которые лежали на кофейном столике в гостиной, когда раздался стук в дверь. Рэй быстро провел рукой по волосам, протер пальцем зубы, прочистил горло и открыл дверь.

За дверью стоял человек не более трех футов ростом. На нем был темно-зеленый плавательный костюм. Мужчина оказался абсолютно лысым, он сбрил даже брови, а его безволосая кожа была полностью белой.

− Мистер Фелдман? — спросил он скрипучим голосом.

Рэй кивнул. Незнакомец вошёл и осмотрел квартиру.

− Телевизор! — завизжал он. Мужчина быстро побежал в гостиную и плюхнулся на пол перед телевизором.

Рэй немного подождал, но коротышка сидел неподвижно. Идущая по телевизору реклама заворожила его.

− У вас есть кабельное? — спросил он.

− Комната уже сдана, − сказал Рэй, стараясь, чтобы звучало как можно более уверенно. Он не любил лгать, но все это становилось чертовски странным.

Коротышка встал и посмотрел на Рэя. Его нижняя губа задрожала, глаза наполнились слезами. Его маленькие ручонки сжимались и разжимались.

− Извините, − сказал Рэй. — Но я нашёл квартиранта ещё вчера.

С громким визгом незнакомец пронесся мимо Рэя и выбежал через дверь. Когда Рэй обернулся, коротышка исчез, коридор был пуст.

− Извините, − крикнул Рэй, но никто не ответил. Никаких звуков снаружи не последовало, Рэй закрыл дверь.

Он вернулся в гостиную и сел на диван. Что, черт возьми, ему делать? Месяц походил к концу, и если все будет идти также, как идет, он не найдет квартиранта. Рэй не мог позволить себе ещё один месяц.

Входная дверь распахнулась.

Рэй вскочил на ноги. Человек, который стоял в дверях, должно быть, весил фунтов четыреста. Это оказался бородатый мужчина в очках, одет он был в выцветшую футболку «Звездные войны», которая свернулась гармошкой у его живота. Рядом с незнакомцем на крыльце стояли два чемодана и огромный лист металла.

− Вы спасли мне жизнь, − сказал бородач. Он взял чемоданы за ручки и зажал под мышкой кусок металла. Незнакомец вошёл в квартиру и огляделся.

− Милое местечко.

− Ч-что…

− Я увидел ваше приглашение в университете.

− Это не приглашение, а объявление. Я приглашаю квартирантов на собеседование.

− Что ж, можете перестать приглашать. Я здесь.

Бородач положил чемоданы на пол. Он прислонил лист металла к стене рядом со столом и открыл один из чемоданов. Он достал оттуда молоток и гвозди.

− Какого черта. Вы вообще думаете, что вы делаете?

− Это для моей военной игры.

Рэй побежал к нему.

− Вы не прибьете это к моей стене.

Лицо мужчины помрачнело, улыбка потускнела.

Он грубо оттолкнул Рэя и проследовал на кухню. Бородач принялся открывать ящики кухонного стола, пока не нашёл то, что хотел. Он взял два ножа по одному в каждую руку и пошёл к Рэю, на его лице читалась безумная ярость.

− Речь идет о но-жах, не так ли, парень?

Он растянул слово «ножи» на пару слогов.

− Я…, − начал Рэй.

Незнакомец бросил один из ножей, тот просвистел мимо головы Рэя.

− Речь идет о ножах?

Рэй пригнулся.

− Я не понимаю о чем вы…

ещё один нож пролетел мимо его головы и вонзился в стену над диваном.

− Я вызову полицию!

Рэй рванулся к телефону.

Толстяк какой-то момент стоял на месте, нахмурился, моргнул глазами, затем улыбнулся. Он подобрал молоток и начал прибивать лист металла к стене.

− Здесь я расположу части игры, − объяснил он. — Они крепятся на магниты.

Рэй тяжело дышал, адреналин наполнил его вены. Он повернулся к мужчине и бросил телефон.

− Убирайся! — заорал он.

Рэй вытащил один из ножей из стены и направился к толстяку.

− Что я такого сделал?

− Убирайся!

Рэй побежал прямо на него, бородач в панике уронил молоток и выбежал за дверь. Рэй поднял сначала один чемодан, затем другой и выбросил их за дверь. Из них посыпались комиксы и оловянные фигурки сказочных персонажей. Затем куски игры.

− Моя доска! — закричал мужчина.

Рэй схватил лист металла и вышвырнул его за дверь.

Огромное лицо мужчины снова захлестнула ярость.

− Ножи! — крикнул он.

Незнакомец уже собрался броситься в атаку, но Рэй закрыл дверь. Он повернул замок и опустил засов. Раздался громкий рев и чудовищный удар. Бородач налетел на дверь, но она чудесным образом выдержала.

− Я вызываю полицию! — снова крикнул Рэй.

Но никто не ответил, он понял, что толстяк ушёл.

По сути, рассказ «Лама» был моим ответом на астрологию, нумерологию и прочие псевдонауки подобного рода. Я хотел показать, что совпадения бывают, могут повторяться в природе и в обществе, но не обязательно имеют значение. В рассказе, жена и нерождённый ребёнок главного героя умирают во время родов, и этот человек везде и во всём видит совпадения, подсказывающие ему как за эти смерти отомстить. Совпадения случаются, но большая их часть — стечение обстоятельств, и имеют смысл лишь в воображении героя. На самом деле, они не значат ничего. Вот что я думаю о предсказаниях будущего.

Когда я писал этот рассказ, напротив книжного магазина моего друга Дэна Кэннона действительно жила лама.

Измерения:

Нога мёртвой ламы оказалась длиной три фута, два дюйма.

И всё встало на свои места.

Три фута, два дюйма были точным расстоянием от стопы правой ноги моего повесившегося отца до земли.

Схватки у моей жены длились три минуты и две секунды, за это время она раскрылась лишь на 3.2 сантиметра и было принято решение делать кесарево сечение.

Мою жену признали мёртвой в три часа двадцать минут.

На календаре было 20-е марта.

Несколько лет назад британский редактор решил составить антологию, для которой авторы будут писать рассказы на основе названий, предоставленных им самим. Все его названия были клише-образами ужасов, и мне досталось «Полнолуние в камере смертников».[8]

Я знал, что не хочу изображать буквальное полнолуние или буквальную камеру смертников. Это было бы слишком просто. И слишком банально. К счастью, по телевизору показывали «Танцы с волками», и я подумал: «Ага! Я сделаю „Full Moon“ именем индейца». А идея сделать «Death Row» названием улицы принадлежит песне «Sonora's Death Row», которая входит в альбом великого Роберта Эрла Кина-младшего «West Textures».

К сожалению, антология так и не состоялась, редактор исчез, и я отложил рассказ. Это его первое появление.

Он увидел мужчину в казино.

Полная Луна сначала подумал, что он ошибается, обычный мужчина в ковбойской шляпе и с грязными светлыми усами, похожий на человека с Дэт-Роу. Но затем мужчина повернулся к нему лицом и, глядя через переполненный игровой зал, улыбнулся.

Внутри пробежал холодок. Это невозможно, этого не может быть.

Но он был здесь.

Прошло тридцать пять лет, он вырос из испуганного мальчика в пожилого управляющего игорным бизнесом племени, но человек с усами не постарел ни на день и выглядел точно так же, несмотря на все эти годы. Его глаза смотрели из шумной дымной комнаты, те же глаза, которые преследовали его в кошмарах в течение последних трех десятилетий.

И мужчина узнал его.

Это была страшная деталь. Ковбой знал, кто он такой. Среди суматохи в комнате, людей, идущих от игрового автомата к колесу рулетки и к карточному столу, мужчина стоял неподвижно, не сводя с него глаз.

Смотрел и улыбался.

Полная Луна отвернулся. Он вспотел, ноги ослабели. Он точно знал, так же как своё имя, что этот человек пришёл сюда не играть, не пить, не встречаться с друзьями, не смотреть достопримечательности и не тусоваться.

Он пришёл за ним.

Полная Луна поднял глаза, посмотрел на то место, где стоял мужчина.

Он исчез.

Когда я был старшеклассником, со мной учился парень, который уверял, что видел снафф-фильм. Никто из нас не верил, что это было на самом деле, но он упорно рассказывал эту историю весь выпускной год. Я тоже ему не верил, но мне пришла в голову одна мысль, и когда я стал учиться в колледже, то решил написать историю о подростке, видевшем такой фильм. Я как раз посмотрел по телевизору мюзикл «Суини Тодд» Стивена Сондхейма, и мне представилось что, может, убийства в снафф-фильмах предназначались не только для съёмки, а подобно «Суини Тодду» их показывали живой аудитории, а камера лишь фиксировала происходящее. Мне понравилась мысль о парне, пришедшем на снафф-шоу, и я написал этот рассказ.

Перед домом опять ругались родители. Отец назвал мать «тупой надоедливой сукой», а она его — «дешёвым бесчувственным ублюдком». Я закрыл дверь в свою комнату и сделал громче звук стереосистемы, надеясь, что он сможет заглушить крики, но их слова хоть и звучали неразборчиво, однако смысл их был понятен, и они придавали отчётливый гневный оттенок моей музыке. Чтобы сосредоточиться на чём-нибудь другом, я улёгся на кровать, заставив себя читать «Роллинг Стоун».

Когда зазвонил телефон, я сразу же ответил. Я надеялся, что звонили кому-нибудь из родителей, и это бы поспособствовало быстрому прекращению ссоры, но это был всего лишь Джимми.

— Привет, — сказал я. — Как жизнь?

— Родители опять ругаются?

— Что же ещё?

Он прочистил горло.

— Как смотришь на то, чтобы сегодня вечером заняться кое-чем необычным? Я имею в виду действительно необычным?

— Чем именно?

— Не могу сказать.

— Кончай трёп.

— Ты будешь весь вечер сидеть один и слушать их ругань, или, всё-таки, хочешь чем-нибудь заняться?

Он сделал паузу.

— Хорошо, — сказал я. — Какой план?

— Через пятнадцать минут ты уже должен быть возле моего дома. Поедем на моей машине. К восьми нам нужно быть на месте, — он засмеялся. — Тебе понравится. Будешь сражён наповал.

Моё любопытство разгорелось, и он это знал.

— Чем именно?

— Увидишь. И возьми с собой несколько баксов. Вчера вечером это стоило двадцатку, но парень сказал мне, что иногда это бывает дороже, — он снова засмеялся. — До встречи.

Когда я был маленьким, мама и папа каждое лето брали меня на окружную ярмарку. Однажды, когда мне было около пяти или шести лет, я шёл где-то позади моих родителей и ко мне обратился какой-то карлик:

— Дай четвертак!

Он был настойчивым, бесцеремонным и пугал меня до чертиков; лишь побежав догонять родителей, я оглянулся, и увидел, что карлик уже пристал с тем же агрессивным требованием к другому прохожему. Только тогда я понял, что он просто пытался привлечь клиентов для игры в «Кольцеброс».

Это происшествие я использовал как отправную точку для «Почтальона».

Если бы Джек знал, что почтальон был карликом, то никогда бы не переехал в этот дом. Это было ясно как день. Да, район был хорош. И он заключил фантастическую сделку — дом продавался в большой спешке, поскольку предыдущего владельца компания-работодатель переводила в Нью-Йорк. Но все это было неважно.

Почтальон был карликом.

При одной мысли об этом у Джека выступал холодный пот на спине. В утро переезда он беззаботно распаковывал газонную мебель, устанавливая под сосной пикниковый стол из красного дерева, когда увидел голубую почтовую кепку, подпрыгивающую прямо над небольшой изгородью перед домом. Ребенок, подумал он. Просто ребенок играет.

Почтальон прошёл через ворота, и Джек увидел мужчину с маленьким телом и огромной головой, сжимающего толстыми маленькими пальцами стопку писем. Быстро, как только мог, Джек побежал от карлика прочь, понимая, что на него уставились грузчики и соседи, и абсолютно не обращая на это внимания. Почтальон бросил письма в почтовую щель двери и пошёл к следующему дому, в то время, как Джек стоял в дальнем конце двора, глядя в противоположную сторону и пытаясь подавить нахлынувшую панику.

Откуда-то выскочил карлик и схватил Джека за руку.

— У тебя есть четвертак? Дай четвертак!

Он протянул толстую крошечную ладонь размером не больше ладони Джека. Мальчик смущенно огляделся в поисках своего отца, Бейкера, или хоть кого-нибудь. На мгновение его взгляд встретился со взглядом карлика и, на высоте своего детского лица, Джек увидел лицо взрослого: старые глаза лилипута безжалостно вглядывались в его, молодые; дневную щетину пересекала натянутая прямая линия жесткого, искушенного рта. Джек тут же отвел взгляд.

— Дай четвертак! — по опилкам карлик повел его к стенду, и указал на пирамиду из разноцветных стеклянных пепельниц. — Выиграешь приз! Давай четвертак!

Джек открыл рот, чтобы позвать на помощь, но открыл его не до конца и не смог издать ни звука. Теперь его растерянный, отчаявшийся взгляд метался повсюду, тщетно выискивая в карнавальной толпе знакомое лицо. Джек засунул вспотевшую руку в правый карман штанишек и крепко сжал два четвертака, которые ему дал отец.

— Я знаю, у тебя есть четвертак! Дай его мне! — начал злиться карлик.

Почувствовав, как крепкая сильная рука обхватила его шею, Джек повернул голову.

— Давай, Джек. Пойдем, — улыбнулся ему отец — в этой улыбке чувствовались безопасность, уверенность и спокойствие. Джек ослабил хватку на монетках в кармане и благодарно посмотрел на отца. Схватил его за руку, и они вдвоем пошли по парку развлечений к комнате смеха, где их ждал Бейкер. Уходя, Джек обернулся и посмотрел на карлика. Лилипут сердито проводил его взглядом:

— Я достану тебя, сучонок маленький. — Его голос был низким и грубым, будто рычание.

Джек испуганно поднял голову. Но его отец не расслышал. Будучи выше, он не обратил внимания и не распознал угрозу. Стараясь не оглядываться, Джек крепче сжал его волосатую руку. Под ветровкой и футболкой бешено колотилось сердце. Джек знал, что карлик смотрит на него, ожидая, что он обернется ещё раз. Спиной чувствовал взгляд маленького человека, полный жгучей ненависти.

— Я тебя достану, — повторил карлик.

Джек перебирал почту. Конверты были обычными — мусор, счета, пара писем — они выглядели грязными, казались ему засаленными и, подумав о том, что к ним прикасались те короткие пухлые пальцы, Джек сразу же бросил их на стол.

Надо что-то делать. Может продать дом. Или позвонить на почту и попросить о переводе почтальона.

В нем снова нарастал страх; Джек взял пульт и включил телевизор. На экране шёл Волшебник из страны Оз, коротышка призывал Дороти «следовать по дороге из желтого кирпича!» Джек выключил телевизор, его руки дрожали. Внезапно дом показался темным, распакованные коробки отбрасывали странные тени на стены комнаты. Джек встал и включил свет на всем первом этаже. Заснул он нескоро.

Насколько хорошо один человек может знать другого? Это вопрос, который часто задавался и затрагивался многими писателями за последние годы. Здесь мой взгляд на этот вопрос, как ребенка пригородов, который вырос в 1960-х годах, когда мужья уходили на работу каждое утро, а жены оставались дома.

Монтейт.

Эндрю уставился на слово, интересуясь, что оно означает. Оно было написано рукой его жены, на листке её личной канцелярской бумаги, написано с каллиграфической аккуратностью, точно в центре страницы. Было только одно слово, и Эндрю сидел за кухонным столом с бумагой в руке, пытаясь расшифровать его значение. Это было имя любовника? Адвокат? Друг? Коллега? Это была записка? Напоминание? Желание?

Монтейт.

Он вообще её не заметил, когда первый раз зашёл на кухню, просто поставил портфель на стол и поспешил в ванную. Вернувшись, чтобы забрать свой портфель, он увидел записку, но не обратил внимания, его мозг автоматически классифицировал её как телефонный каракуль или что-то столь же бессмысленное. Но аккуратность надписи и преднамеренное расположение слова на странице почему-то привлекли его внимание, и он сел, чтобы изучить записку.

Монтейт.

Он уставился на лист бумаги. Это слово беспокоило и тревожило его, и он не мог понять почему. Он никогда не читал его раньше, никогда не слышал, чтобы Барбара произносила это слово в его присутствии, оно не вызывало в подсознании знакомых ассоциаций. Эти два слога и впечатление изощренной важности, порожденное их союзом, заставляли его беспокоиться.

Монтейт.

У Барбары есть любовник? У нее была интрижка?

Это его сильно беспокоило, и впервые он пожалел о том, что заболел в этот день, раньше ушёл с работы и пришёл домой, пока Барбара отсутствовала.

Он встал, ненавидя себя за свои подозрения, но не в силах заставить их исчезнуть, и прошёл через кухню к телефону, висящему на стене рядом с дверью. Он снял трубку, достал из-под нее записную книжку и начал просматривать страницы. Под буквой «М» не было «Монтейт», поэтому он прошёлся по всему алфавиту, по всей книге, чтобы узнать, не является ли Монтейт именем, а не фамилией, но опять же ему не повезло.

Конечно, рассуждал он. Если бы Монтейт был её любовником, она бы не записала его имя, адрес и номер телефона там, где он мог на него наткнуться. Она бы спрятала его, держала бы его в секрете.

её дневник.

Он закрыл записную книжку, и некоторое время стоял неподвижно. Это был серьезный шаг, который он должен был обдумать.

Ревнивое воображение и необоснованная паранойя вот-вот должны были привести его к вторжению в личную жизнь жены. Он собирался разрушить доверие, которое существовало между ними на протяжении пятнадцати лет… что? Ничего. Одно непонятное слово.

Монтейт.

Он оглянулся на стол, на лист бумаги, лежащий сверху.

Монтейт.

Слово терзало его, отдавалось эхом в голове, хотя он ещё не произнес его вслух. Он все ещё думал, не решил, что делать, когда ноги несли его в гостиную… через гостиную… в зал… по коридору.

В спальню.

Решение было принято. Он шагнул по бежевому ковру и открыл единственный ящик тумбочки, стоящей около кровати со стороны Барбары. Достал маленький розовый дневник и открыл книгу на первой странице, почувствовав лишь кратковременный укол совести. Она была пуста. Он перевернул следующую страницу — пусто. И следующую — тоже пусто.

Он быстро перелистывал страницы, видел только пустоту, только белое. Потом что-то привлекло его внимание. Он остановился, перевернул страницы обратно.

В середине дневника по центру страницы было написано аккуратнейшим почерком Барбары одно двухсложное слово.

Монтейт.

Он захлопнул книгу и бросил обратно в ящик. Он глубоко вздохнул, наполненный гневом и неопределенным, необоснованным чувством, которое было похоже на страх.

У нее была интрижка.

Монтейт был её любовником.

Он думал о том, чтобы поговорить с ней о своих подозрениях, расспросить о Монтейте — кто он такой, где она его встретила. После всех обсуждений, после всех споров, после всего, что он говорил на протяжении многих лет, он не мог признаться, что шпионил за ней, не мог позволить себе даже видимость вторжения в её личную жизнь. Он не мог признаться, что что-то знал. С другой стороны, может, она хотела, чтобы он узнал о её неосторожности, может, она хотела, чтобы он прокомментировал это, может, она хотела увидеть его реакцию. В конце концов, она оставила бумагу на столе, где он наверняка её найдет. Разве не разумно было предположить, что она хотела, чтобы он увидел записку?

Нет, он пришёл домой раньше, чем должен был. Если бы это был обычный день, к тому времени, как он вернулся с работы, она бы убрала и спрятала её где-нибудь.

У Эндрю болела голова, и его слегка тошнило. В доме вдруг стало жарко, воздух стал душным, и он поспешил из комнаты. Он не хотел снова проходить через кухню, не хотел видеть эту записку на столе, поэтому вместо этого повернул к задней части дома, пройдя через комнату отдыха в гараж. Он стоял прямо в дверном проеме, благодарный за прохладную затемненную атмосферу. Он закрыл глаза, глубоко подышал, но воздух, который он вдохнул, был не таким чистым и свежим, как он ожидал. Вместо этого, был запах разложения, вкус чего-то гнилого. Он открыл глаза, потянулся к выключателю и щелкнул его.

Мертвый сурок висел на открытой балке в дальнем темном углу гаража.

Сердце Эндрю замерло, и он почувствовал первые порывы страха в груди. Ему хотелось вернуться в дом, в спальню, даже на кухню, но, с трудом сглотнув, он заставил себя двигаться вперёд. Он пересек открытое пустое пространство заляпанного маслом бетона и остановился перед дальним углом. Вблизи он увидел, что сурок задушен шпагатом, который был обернут вокруг сжатого горла и привязан к балке. Сотни крохотных мошек ползали по трупу животного, их черные булавочные тельца и прозрачные крохотные крылышки двигались между отдельными волосками сурка и создавали иллюзию жизни. Насекомые группировались в растущие черные колонии на белых затуманенных глазах, копошились вокруг мелких зубов и высунутого из открытого рта языка.

Желчь подступила к горлу Эндрю, но он заставил себя не блевать. Он уставился на мертвое животное. Было что-то странное в обесцвеченной нижней половине трупа, но он не мог видеть, что это было из-за угла, под которым он висел. Затаив дыхание от вони гнили, он сделал ещё один шаг вперёд.

Часть нижней поверхности сурка была выбрита и на прозрачной розовато-белой коже вырезана буква М.

Монтейт.

Это был Монтейт? Мурашки побежали по рукам Эндрю. Эта мысль казалась правдоподобной, но в каком-то безумном, иррациональном смысле и он не мог придумать логического обоснования для такого предположения. Сурок по имени Монтейт? Зачем Барбаре такое животное? И зачем ей убивать его и калечить? Зачем ей писать его имя в дневнике, на бумаге?

Он попытался представить, как Барбара в пустом гараже обвязывает шпагат вокруг шеи сурка, поднимает извивающееся, кричащее, дерущееся животное в воздух, но не смог.

Насколько хорошо он знал свою жену? Задумался он. Все эти годы он целовал её на прощание утром, когда уходил на работу, целовал по ночам, когда возвращался, но на самом деле никогда не знал, чем она занималась все остальное время. Он всегда предполагал, что она занималась домашними делами — готовила, убиралась, ходила по магазинам — но он никогда не пытался выяснить распорядок её дня, чтобы действительно узнать, что она делает, чтобы занять своё время тогда, когда они не были вместе.

Теперь он чувствовал себя виноватым за её молчаливую банальную жизнь. Негласно, но он принимал решения, полагая, что его время, его жизнь, важнее её. Он представлял себе, как она каждый вечер надевает фальшивое лицо во время его возвращения домой, притворяясь, что она счастлива с ним, что все в порядке, в то время как её одиночество днем становилось все более замкнутым, все более удручающе бессмысленным.

Настолько бессмысленным, что она обратилась к жертвоприношению животных?

Он уставился на кишащего насекомыми сурка, на вырезанную на его нижней поверхности букву М. Что-то было не так с этой ситуацией. Чего-то не хватало. Что-то не вяжется.

Он сплюнул. Запах стал невыносимым, он чувствовал его во рту, чувствовал в легких и, широко открыв большую дверь, чтобы проветрилось, выбежал из гаража и проблевался. Остановившись у начала подъездной дорожки, он сделал несколько глубоких, очищающих вдохов и выдохов, затем подошёл к поливочному шлангу, попил и сполоснул лицо и голову холодной водой с резиновым привкусом. Вода стекала по его волосам. Наконец, встряхнув головой, он закрутил кран.

Именно тогда он и увидел улиток.

Они лежали на потрескавшемся участке тротуара рядом со шлангом, и они были мертвы. Он присел на корточки. Барбара, очевидно, насыпала соль на трех улиток, которых нашла в саду, и разместила этих трех растворяющихся существ на тротуаре в вершинах грубого треугольника. Две раковины были теперь совершенно пусты, содержимое вытекло, их черные отверстия были обращены в стороны, и высыхающая слизь, которая когда-то была их телами, растеклась по бетону амебообразными узорами. Третья улитка ещё не полностью растворилась и представляла собой массу зеленоватых пузырьков.

С английской булавкой, продетой через центр.

Андрей толкнул пальцем третью раковину, присмотревшись поближе. Розовый пластиковый конец булавки резко выделялся на фоне коричневой раковины и зеленого пузырящегося тела. Он встал. У него никогда не было большой любви к улиткам, он даже сам сыпал на них соль в детстве, но он никогда не был настолько жестоким, чтобы насадить одно из существ на булавку. Он не мог понять, почему Барбара прилагала особые усилия, чтобы пытать одного из них, какое удовольствие или цель она может получить от такого действия.

И почему она разместила три из них по углам треугольника?

Между сурком и улитками ощущался некий формирующийся ритуализм, который ставил Эндрю в крайне некомфортное положение. Он пожалел, что увидел на столе записку, пожалел, что пришлось проводить это расследование. Раньше он всегда звонил заранее, прежде чем вернуться домой. Даже в тех редких случаях, когда он уходил с работы больным, он звонил Барбаре сообщить, что возвращается домой, полагая, что такое заблаговременное уведомление является примером обычной вежливости. На этот раз, однако, он не позвонил домой, и он не знал, почему этого не сделал.

Он пожалел об этом.

Монтейт.

Может быть, в конце концов, это было не имя любовника. Возможно, это какое-то своего рода заклинание или колдовские чары.

Теперь он стал сходить с ума.

Где же Барбара? Он вышел из дома, посмотрел вверх и вниз по улице в поисках её машины, ничего не увидел. Ему хотелось забыть увиденное, зайти внутрь, включить телевизор и ждать, когда она вернется домой, но узел страха в животе сопровождался болезненным и нездоровым любопытством. Он должен был знать больше, он должен был знать, что происходит на самом деле — хотя он не был уверен, что этому есть какое-то разумное объяснение.

Ему пришла в голову мысль, что все это ему кажется, что он галлюцинирует. Он ушёл с работы из-за сильных спазмов в животе и диареи, но, возможно, ему было хуже, чем он первоначально думал. Может быть, у него не было гриппа — может быть, это приступ полноценного нервного срыва.

Нет. Было бы обнадеживающим и приятным узнать, что что-то не так с ним, а не с Барбарой, что это безумие было у него в голове, но он чувствовал, что это не так. Его разум функционировал правильно, на полную мощность. В гараже действительно был изуродованный сурок, на тротуаре треугольник измученных улиток, в спальне пустой дневник с одним словом на одной странице.

Монтейт.

Были ли другие следы, которые он пропустил, другие улики… нестабильности Барбары? Он считал, что, вероятно, есть, и что он сможет найти их, если будет достаточно внимательно искать. Он обошёл гараж и вышел на задний двор. Все выглядело нормально, как всегда, но он не доверял этому первому поверхностному впечатлению. Он прошёл мимо ряда крытых пластиковых мусорных баков, пересек недавно подстриженную лужайку и направился в сад Барбары. Он посмотрел на ветви лимонного дерева, смоковницы и авокадо. Он осмотрел ряды редиски, раскидистые тыквенные растения. Его взгляд уже переместился на сложенный на зиму садовый инструмент позади гаража, когда его мозг зафиксировал несоответствие в только что промелькнувшей сцене — симметричный белый квадрат среди зеленого свободного пространства.

Он отступил назад, изменив направление и угол обзора, и затем он увидел её.

В углу двора, рядом с забором, почти скрытая кукурузой, стояла маленькая грубая хижина, сделанная из палочек от эскимо.

Он уставился на квадратное строение. Там была маленькая дверь и маленькое окно, крошечная дорожка из гальки, проложенная по грязи прямо к входу в миниатюрное здание. Дом был размером примерно с обувную коробку и плохо построен, даже отсюда виднелись шарики клея, используемые для крепления кривой крыши.

Это сделал кто-то из соседских детей или Барбара? Эндрю не был уверен. Он прошёл по траве и остановился перед хижиной. Присел на корточки. На передней стене были карандашные пометки — лёгкие наброски ставней по обе стороны от двух окон, кусты, нарисованные рядом с дверью.

Слово Монтейт, написанное на почтовом ящике почерком его жены.

Барбара построила дом.

Он прищурил один глаз и заглянул в открытую дверь.

Внутри, на грязном полу, лежала пустая раковина улитки, проткнутая булавкой.

Он снова почувствовал страх; ещё больше испуганный, чем он ожидал, навязчивой абсурдностью действий Барбары. Он встал и увидел на кирпичном заборе перед собой фиолетовую полосу граффити. Он моргнул. Там, над домом из палочек эскимо, на кирпичной стене, наполовину скрытый виноградной лозой и стеблями кукурузы, виднелся грубый цветной эскиз. Рисунок был просто и примитивно нарисован, линии кривые и прерывистые, и он бы приписал его происхождение ребенку, если бы не объект иллюстрации.

Он сам.

Он отодвинул виноградные лозы и отступил назад, чтобы лучше рассмотреть и получить общее представление. Если смотреть под этим углом, было очевидно, кто был запечатлен на этом изображении. Расстояние сглаживало неровные изгибы карандаша, которые появлялись на каждом оштукатуренном стыке кирпича, придавая целостность грубым колебаниям линий. Он смотрел на своё лицо, упрощенное до карикатуры и увеличенное в пять раз. Редеющая линия волос, густые усы, тонкие губы — это были наблюдения взрослого, переведенные на художественный язык ребенка.

Барбара нарисовала эту картину.

Он заметил пятна грязи на кирпиче на фоне его лица, куда, очевидно, бросали комья грязи.

Его мучил вопрос: почему? Почему она все это сделала?

Он опустился на четвереньки и пополз по саду, подпитываемый собственной одержимостью. Здесь было ещё что-то. Он знал это. И он найдет это, если будет продолжать искать.

Ему не пришлось долго искать.

Он перестал ползать и уставился на кошачью лапу, торчащую из хорошо вспаханной земли под самым большим томатным растением. Лапа и связанная с ней часть ноги была специально расположена и направлена вверх. Засохшая почерневшая кровь просочилась в серый мех между сомкнутыми и скрученными подушечками пальцев.

Может Монтейт — это имя кота, подумал Эндрю. Может быть, она случайно убила соседского кота и, чувствуя вину, похоронила животное здесь, чтобы скрыть улики.

Но это было не похоже на Барбару, на ту Барбару, которую он знал. Если бы она случайно убила домашнее животное, она бы немедленно пошла к владельцу и объяснила, что именно произошло.

Возможно, подумал он, она специально убила животное, чтобы обеспечить питательными вещёствами свою почву, свои растения. Или как часть ритуального жертвоприношения какому-нибудь ведьмовскому земному божеству, чтобы обеспечить здоровье её урожая.

Он подумал о Сурке в гараже.

Ему было интересно, есть ли и в других гаражах по улице висящие мертвые животные, похоронены ли и в других задних дворах домашние питомцы. Возможно, соседские жены по очереди встречались в домах друг друга, пока их мужья отсутствовали, совершая вместе темные и противоестественные деяния. Возможно, именно там сейчас и находилась Барбара.

Таковы мечты обычной домохозяйки.[10]

Мелодия старой песни Глена Кэмпбелла пронеслась у него в голове, и ему вдруг захотелось засмеяться.

Обычная домохозяйка, которая отказалась от хорошей жизни ради меня.

Смех внутри оборвался прежде, чем вылетел из его рта. Что, если Монтейт — это не имя животного, а имя ребенка? Что, если она убила, принеся в жертву ребенка, и похоронила тело под землей в саду? Если бы он копнул глубже, под кошачьей лапой, нашёл бы он человеческие руки и ноги или пальцы рук и ног?

Он не хотел знать больше, решил он. Он уже достаточно узнал. Он встал, вытер руки о штаны и пошёл обратно через двор к дому.

Что он будет делать, когда увидит её? Противостоять ей? Предложить ей обратиться за помощью? Попытаться узнать о её чувствах, о том, почему она все это делала?

Он задумался, будет ли она выглядеть для него так же, как он и раньше смотрел на нее, или сурок, улитки, кошка и все остальное навсегда изменили его? Увидит ли он теперь безумие за совершенно нормальными глазами, сумасшествие под спокойной внешностью?

Он этого не знал.

Частично это была его вина. Какого черта он вернулся домой раньше? Если бы он вернулся домой в обычное время, или если бы Барбара, будь она проклята, просто была дома, он бы никогда не нашёл всего этого. Жизнь продолжалась бы как обычно.

Вопрос стоял так: означает ли его новообретенное знание автоматический отказ от своего права на счастье с Барбарой? Часть его говорила, нет. И что с того, если она и приносила в жертву животных? Она, по всей вероятности, делала это без его ведома в течение многих лет, на протяжении которых он всегда считал, что у них была хорошая жизнь. Если она не была несчастна, если все это не было частью какого-то извращенного способа, которым она пыталась изгнать весь свой негатив от их брака, мог ли он игнорировать то, что узнал, и продолжать жить как обычно?

Монтейт.

Но был ещё Монтейт, с чем он не мог жить. Он мог смириться с животными, с фетишами, с граффити. Если Монтейт был каким-то богом или демоном, которому она поклонялась, он и с этим мог жить. Но мысль о том, что она встречалась с другим мужчиной за его спиной, что Монтейт был её любовником, этого он вынести не мог.

Возможно, она была с Монтейтом сейчас — оба голые, в грязном номере мотеля, Барбара дико и страстно кричит.

Но почему он не может жить с этим? Если она делала это в течение многих лет, и оно до сих пор не повлияло на их отношения, почему он не мог просто притвориться, что ничего не знает, и продолжить жить, как ни в чем не бывало? Он мог это сделать, не вопрос. Он просто выкинет все из головы и больше никогда не придет домой пораньше, не предупредив Барбару.

Он вошёл в дом через гараж, вернулся на кухню и сел за стол.

Он уставился на лист бумаги, но не притронулся к нему.

Через десять минут послышался звук ключа в замке. Он поднял глаза, когда Барбара вошла.

её взгляд переместился с лица на бумагу и быстро вернулся обратно.

Он видел беспокойство на её лице?

— Мне стало плохо, — тупо сказал он. — Я вернулся домой пораньше.

Она улыбнулась ему, и улыбка была искренней, все беспокойство исчезло — если оно вообще было. Она подошла к нему, одной рукой погладила по голове, другой взяла в руки бумагу. Она быстро чмокнула его в щеку.

— Кроме этого, как прошёл твой день?

Он посмотрел на нее, задумался на мгновение и заставил себя улыбнуться в ответ.

— Отлично, — медленно сказал он. — Все было отлично.

Когда мы с женой ещё только познакомились, то любили ходить в дешевый кинотеатр и смотрели любой фильм, что показывали на неделе. Однажды на ночном сеансе позади нас сидели две молодые женщины, которые сетовали на то, что так и не встретили настоящую любовь. Аккурат перед началом фильма, одна из них сказала, что иногда, засыпая ночью, она обнимает подушку. У меня в голове возникла странная картина, что если бы такое делал мужчина.

И какой мужчина мог делать такое?

И что если бы подушка обнимала его в ответ?

Когда моя подушка впервые заговорила со мной, я не обратил на это внимания. Я услышал её, засыпая, и решил, что это закономерное слияния мира материи и мира грез, когда разум освобождается от пут сознания.

Но когда я проснулся на следующее утро, то почувствовал, как подушка пульсирует под моей головой. Я понимал, что-то шло не так.

Я вскочил с кровати, отбросив подушку прочь. Она приземлилась на пол рядом с комодом и затихла. Я подошёл к ней, но ничего необычного не увидел. Слегка толкнул её ногой, часть меня боялась, что подушка прыгнет на меня, но она лежала неподвижно. Я уже начал думать, что мне все это приснилось.

А затем она заговорила.

У нее был тихий, соблазнительный голос, не мужской и не женский. Сначала, я решил, что он должен звучать как шёлест сухих простыней тихим утром, или плавное колебание чистого белья на веревке. Но этот голос говорил человеческие слова, из них конструировал предложения, и выражал ими человеческие мысли.

− Я хочу тебя, − сказал тихий голос.

Я в панике выбежал из комнаты, и не остановился до тех пор, пока не покинул квартиру. Кроме нижнего белья на мне ничего не было, но это меня мало беспокоило. Я тяжело дышал, но не от бега, а от страха. Люди в фильмах и книгах в похожей ситуации обычно думают, что сошли с ума, но только не я. Я осознавал, что здоров. И знал, что подушка действительно разговаривала со мной.

Я задрожал, вспоминая её слова. Я хочу тебя. Я понятия не имел, что это значило. Насколько я понял, подушка собиралась меня убить. Но в голосе не ощущалось угрозы. Вместо этого я почувствовал скрытое сексуальное желание.

И это испугало меня ещё больше.

Я услышал, как открывается дверь соседней квартиры. Оттуда вышла маленькая девочка, она собиралась взять газету. Девчонка посмотрела на меня и хихикнула, затем отвела взгляд. Я собрал в кулак все своё мужество и вернулся в квартиру. Я внимательно осмотрел все вокруг, боялся того, что подушка прячется за дверью или под диваном, но я нигде её не увидел. Я осторожно пробрался из прихожей в спальню. Подушка по-прежнему лежала на полу рядом со шкафом. Я захлопнул дверь в спальню. Взял из корзины в ванной грязную одежду и вышел на улицу.

Было уже двенадцать дня, когда я все же отважился вернуться в квартиру. Даже в сильную полуденную жару мои страхи не казались мне какими-то глупыми и детскими. Нечто пульсирующее в подушке, под моей головой, этот жуткий тихий голос, по-прежнему казались мне совершенно реальными. Я вернулся домой с вилами и большим пластиковым пакетом.

Подушка лежала на полу.

Она двигалась?

Я не был в этом уверен, поэтому просто проткнул её вилами и бросил в мешок, и завязал его скруткой для проводов.

Подушка прыгнула в мешке.

Я рухнул на спину, это шокировало меня, хотя я старательно готовился именно к такому повороту событий. Пластиковый мешок начал двигаться короткими прыжками. Стараясь бороться со страхом, что рос внутри меня, я попытался сконцентрироваться на гневе и агрессии. Я схватил пакет и понес его на улицу.

Но стоило мне переступить порог, как подушка прекратила сопротивляться. Никакого движения. Я не остановился для того, чтобы обдумать, откуда такое везение. Я просто подошёл к своей машине, открыл багажник и бросил туда мешок. Я поехал на свалку, нервы были на пределе, там я обнаружил горящую кучу веток и листьев, что меня очень обрадовало. Я достал из багажника мешок и бросил его в огонь. Я не осмеливался даже пошевелиться, пока пластиковый мешок не начал шипеть и дымиться, пока я не увидел, как подушка внутри него почернела, съежилась, а потом сгорела.

Я думал, что это принесет мне облегчение, словно неподъемный груз свалится с плеч, но страх, который я переживал до этого, остался со мной. Я не испытывал удовольствия от того, что уничтожил подушку, никакого чувства освобождения не пришло. Страх лишь уменьшился, но не исчез. Подушки больше не было, но она выиграла эту войну. Выполнила свою работу. Домой я поехал в полной прострации.

До того, как лечь спать, я достал запасную подушку из шкафа в коридоре, где лежало постельное белье для гостей. Я давал его им, когда они ложились спать на диване. Я все ещё был взвинченным, напряженным, но новая подушка вызвала у меня улыбку. Я разделся, накрылся одеялом и лег спать. Подушка была удобной и мягкой, без всяких странностей. Я устал как собака, но боялся, что не смогу заснуть, опасался, что мой перегруженный мыслями мозг не даст мне и глаз сомкнуть. Однако мой разум устал так же, как и тело, после событий сегодняшнего дня. Я сразу же провалился в глубокий сон без сновидений.

Я проснулся от того, что подушка шептала мне что-то на ухо.

− Возьми меня, − говорила она, судя по тону, смысл слов был только один.

− Возьми меня, − прошептала она снова.

Я спал, положив одну руку под подушку, это отдаленно напоминало объятия. Из моего открытого рта на подушку текли слюни. Я резко выскочил из постели, почувствовал, как её наволочка прижалась к моему рту.

Словно она целовала меня.

Оставшуюся часть ночи, я спал в одежде на крыльце.

Утром я проснулся злым. Мой страх превратился в ярость, как обычно и бывает с ним, спустя некоторое время. Больше меня не будут пугать голоса, не смеет квадратное тряпье управлять моей жизнью. Я смело вошёл в спальню, закрыл дверь, принял душ, побрился и приготовил завтрак.

Поев, я собрал все постельное белье в доме и выбросил его в контейнер для мусора, стоявший на улице. Белье не сопротивлялось. Даже не двигалось. Я выбросил постельное белье в мусорный контейнер, но не успокоился, злость одолевала меня. Моей жизнью не смеют управлять неподвижные объекты, больше не будет никакого преследования. Я выбросил простыни, подушки и покрывала в синий металлический контейнер, а потом, преисполненный отвращением, выбросил на кучу белья мусор.

− Жрите дерьмо, − сказал я.

Вот теперь я действительно почувствовал себя хорошо. Ужас, напряжение, нервозность покинули меня, их место заняло радостное облегчение. Кошмар закончился.

Той ночью я спал на голой кровати, без подушек и покрывала. И ощущения были превосходные.

Утром после завтрака, я пошёл на улицу. Я хотел заглянуть к парочке друзей, может прихватить какой-нибудь фильм, но от увиденного на ступенях крыльца моей квартиры, у меня все похолодело внутри.

От мусорного контейнера к моей двери тянулся след из одеял и наволочек, покрывал и простыней. У порога справа валялись три подушки, они словно пытались попасть внутрь.

И тут меня осенило. Это все квартира. Там обитал призрак, или демон. Это он заставлял белье двигаться. Белье, изготовленное на фабрике, не может пугать, не может ожить. Все это творит что-то другое.

Я взял с собой только бумажник, остальное все оставил, боялся, что моя одежда тоже может быть заражена этим. Я провел все утро в поисках мотеля. Я нашёл один, расположенный рядом с библиотекой. Я провел весь день в окружении книг, читал о полтергейстах, телекинезе, и прочих сверхъестественных явлениях.

Я поел в одиночестве в кофейне, расположенной на противоположной от мотеля улице, в отражении стеклянной тарелки я видел черное квадратное окно моего номера. Я представил себе, как холодные простыни взбираются по холодному стеклу, запирают номер от всего остального мира, меня передернуло. Может мне лучше провести эту ночь в машине?

Нет. Я стал параноиком. Эта сущность… никак не могла выследить меня.

Когда я вернулся в свой номер, уже стемнело, даже в ярком свете ламп мотеля две большие подушки выглядели угрожающе.

− Береженого бог бережет, − пробормотал я себе под нос.

Я выбросил подушки в ванную и закрыл дверь.

Во сне я увидел великолепную женщину, самую красивую из всех, что когда-либо встречал, она предлагала мне своё тело. Я только мямлил, хмыкал, нервничал, мне не верилось, что такая прекрасная женщина хочет меня, но она опрокинула меня на спину и начала расстегивать мою рубашку. Она расстегнула мои штаны, стянула их с меня. Затем стала раздеваться сама, её тело превзошло все возможные ожидания, безупречная фигура и красивое лицо. Она легла на меня, поцеловала, её сладострастный стон предвещал море удовольствий. Это был самый реалистичный сон из всех, что я когда-либо видел, и самый возбуждающий. Я проснулся и кончил, ощущения были такие, словно я был все ещё в ней, чувствовал, как она двигает бедрами вместе со мной.

И увидел подушку, ритмично толкающую меня в область промежности.

Я резко посмотрел на дверь в ванную, она была открыта, одна подушка дергалась у меня между ног, а другая в районе рта. Я был слишком сконфужен, потому никак не среагировал. Я понял, что подушки сами пришли ко мне, но моё сознание ещё не отошло ото сна, я все ещё видел перед собой прекрасное лицо и тело моей возлюбленной из грез.

Я кончил прямо в подушку, она начала двигаться быстрее. Я отбросил её, она упала на ковер, она блестела в свете лампы из ванной словно была мокрой. Я схватил другую подушку и бросил её в стену.

Я тяжело дышал, частично от паники, частично от сексуального возбуждения. В комнате было слышно лишь моё дыхание.

Я хорошо слышал подушку.

− Хорошо, − прошептала она, соблазнительным, но удовлетворенным голосом. — Так хорошо.

Измотанный, пораженный увиденным, я одновременно испытывал чувство вины и досады. Я натянул штаны и выбежал из номера к машине. Заперев все двери, я сидел один, в темноте, слушая своё дыхание и удары сердца, стараясь унять дрожь в руках.

Хорошо.

Так хорошо.

Часы в моей машине показывали двенадцать тридцать. Я устал, но не мог уснуть. Я остался в машине до рассвета, неподвижный и бодрствующий. Где-то после трех, со стороны окна мотеля задвигалось нечто квадратное. Оно блестело в свете луны, словно было измазано спермой, я почувствовал рвотный позыв.

Я хотел убить подушку.

Но как можно убить кусок ткани, наполненный пухом?

Мой отпуск почти заканчивался, я вспомнил, что мне нужно вернуться на работу через три дня. И где я буду жить? Как я вообще смогу жить, зная, что где бы я не уснул, подушки придут за мной.

Займутся со мной сексом.

Убьют меня.

Изнасилуют.

В глубине души я понимал, что подушки не собираются причинить мне физический вред. Но то, что они хотели, было столь ужасным, столь извращенным и чужим, что я боялся даже об этом подумать. Так что я смотрел в окно и обдумывал, каким будет мой следующий шаг. Рациональные варианты я отбросил сразу. Иррациональное не победить рациональным. Тогда что же предпринять? Обратиться к экзорцисту? Спиритуалисту? Целителю силой веры?

Когда, наконец, рассвело, а кофейня на противоположной стороне улицы открылась, я отправился туда завтракать. Я заказал картофельные оладьи и яйца, а также апельсиновый сок. Я уставился в тарелку, которую принесла официантка, я не мог избавиться от охватившего меня ужаса. Куда бы я ни пошёл, что бы ни делал, это не прекратится. Я знал, даже если усну на жесткой скамейке в парке, кусок ткани найдет меня и воспользуется.

Изнасилует меня.

Я откусил кусок яйца и вытер рот салфеткой. Я заметил, что она шевельнулась.

− Спасибо, − прошептала она.

Я отбросил салфетку и в ужасе уставился на нее. Она до боли напоминала маленькую подушку. Я пристально смотрел на нее, я заметил, что одна складка напоминает улыбку. Необузданную похотливую улыбку. Однако, я не был шокирован. Никакого ужаса я не испытывал. Слишком пресытился этим. Слишком многое прошёл.

Я смотрел на салфетку, потом взглянул на мотель на другой стороне улицы. При ярком утреннем свете, я ясно разглядел две белых квадратных фигуры, прижавшихся к окну номера. Но они больше не выглядели готовыми напасть. Не выглядели жуткими.

Они показались мне одинокими.

Они словно ждали, когда я вернусь домой.

Я взял салфетку. Мягкую и шёлковистую.

− Поцелуй меня, − прошептала она. — Коснись меня.

Я посмотрел на окно моего номера в мотеле, и почему-то почувствовал прилив возбуждения.

А что если они просто помогают людям справиться с их страхами? Заставляют их взглянуть страхам в глаза? Заставляют решать проблемы, а не бежать от них? Я знал, что не смогу убежать от подушек. Значит, я должен встретиться с ними лицом к лицу.

Официантка принесла чек, я оплатил его. Я подождал пока она отойдет подальше, и только тогда встал, чтобы она не заметила мою эрекцию.

Я пересек улицу и на мгновение остановился у окна. Две подушки сидели, прижавшись к стеклу. Та, что смогла оседлать меня прошлой ночью, была маслянистой, грязной и мерзкой, на ней была корка засохшей спермы. Но другая подушка, большая, белая и мягкая, выглядела свежей и невинной.

Соблазнительной.

Я облизал пересохшие губы, на мгновение задумался, и вытащил из кармана ключ.

Я вошёл в номер и запер за собой дверь.

Я написал рассказ «Шмель» для антологии Ричард Чизмара Холодная Кровь. Страшная история в современном Фениксе с нуарным детективом в главной роли была написана быстро. Я обналичил свой чек, когда пришла оплата, положил книгу на полку, когда получил её, и быстро забыл о ней.

Но читатели так не сделали.

Я не думаю, что Холодная Кровь продавалась очень хорошо, но больше, чем любая другая история, которую я написал, «Шмель» вдохновил поклонников написать мне и попросить продолжение. В конце концов много лет спустя я написал ещё один рассказ для журнала в мягкой обложке Palace Corbie. Он был озаглавлен «У пианиста нет пальцев» (все истории в том выпуске были озаглавлены «У пианиста нет пальцев»; трюк для номера состоял в том, что все авторы напишут свою историю, используя именно это название). Я думал, что на этом все и закончится, но просьбы продолжали поступать снова. Так что для тех из вас, кто просил, вот ещё один рассказ.

Было жарко, когда я ехал через пустыню к дому Большого Человека. Он жил сразу за Пинакл-Пик. Когда-то, наверное, здесь стоял один-единственный дом, но сейчас город наступал, и всего несколько миль открытого пространства разделяло его окраины и грязную дорогу, ведущую к поместью Большого Человека.

Я свернул на не отмеченную знаками подъездную дорогу, сбросил скорость, вглядываясь через запыленное лобовое стекло. Большой Человек не прилагал усилий, чтобы облагородить свои земли, но здесь было гораздо больше, чем просто кактусы и камни. Части куклы висели на колючем проволочном заборе: рука, нога, туловище, голова. Мескитовые кресты часовыми возвышались у скотного загона. Залитое кровью пугало с черепом койота на плечах стояло лицом к дороге, вскинув руки.

Я надеялся, он не настолько напуган — или, по крайней мере, не настолько суеверен, — и начал потихоньку выходить из себя, продвигаясь все глубже в пустыню и все дальше от цивилизации. По телефону он не сказал, почему захотел нанять именно меня, сказал только, что у него проблема, требующая разрешения. Но нескольких деталей, которые он сообщил, оказалось достаточно, чтобы подогреть мой интерес.

Его дом стоял на небольшом возвышении, окруженный цереусами, и представлял собой одну из тех благочинных фрэнк-ллойдовских построек, которые пышным цветом цвели здесь в конце пятидесятых — начале шестидесятых, когда сам Мастер открыл свою архитектурную школу северней Скоттсдейла. Сооружение, что и говорить, впечатляющее. Низкое, симметричное, сплошной камень и стекло, оно отлично вписывалось в ландшафт и внушало надежду на будущее, умершую задолго до того, как была построена темная квадратная коробка моего дома в Финиксе. Один из людей Большого Человека вышел встретить меня и проводил внутрь, позволив припарковать мой грязный говномобиль рядом с настоящей армадой сияющих мерседес-бенцев. Внутри дом впечатлял так же, как и снаружи. Много света. Пальмы в кадках. Полы твердолиственного дерева и мебель в тон. Меня провели через широченные двери и впустили в гостиную раз в пять больше всей моей квартиры.

— Он здесь, — объявил шестерка вместо представления. И я наконец встретился с Большим Человеком. Разумеется, я слышал о нем. Да и кто в Финиксе не слышал? Но я никогда не встречался с ним, не видел его и не говорил с ним. Я смотрел на человека перед собой, испытывая разочарование. Я ожидал чего-то более впечатляющего. Сиднея Гринстрита, может быть. Орсона Уэллса. А мне навстречу поднялся с кушетки похожий на Ричарда Дрейфуса человек, пожал мне руку и представился Винсентом Прессменом.

Были времена, когда я даже не стал бы отвечать на его звонок. Я работал исключительно на хороших парней, придерживался всех основных правил, чтобы сохранить лицензию детектива, имел дело только с законопослушными гражданами, попавшими в неприятности. Я по-прежнему старался поступать именно так, когда это было возможно, но теперь уже встречались темные пятна, и, стараясь осмыслить своё поведение, я иногда, одинокими ночами, думал о том, что делаю, и понимал — наверное, я не так уж чист и честен, как мне хотелось бы.

А это всего лишь многословное объяснение того, что теперь я берусь только за те дела, которые вызывают у меня интерес. Ведь в мире так много потерянных собак, пропавших подростков и многоженцев.

А дело Большого Человека меня заинтересовало.

Как я сказал, он поведал немного, но намеки воодушевляли. Вода, превратившаяся в кровь. Тень, двигавшаяся за ним из комнаты в комнату, от дома к дому. Непристойные звонки по отключенному телефону. Он заявил, будто не знает, кто за этим стоит, но у меня сложилось ощущение, что знает. Я решил, что смогу выступить посредником между ними, сведу их вместе, улажу все без суда и без всякой кровавой возни.

По крайней мере, таков был мой план.

Я сел, как было указано, в белое кресло, глядя на Большого Человека, сидевшего напротив, по другую сторону стеклянного кофейного столика. Он прочистил горло.

— Я слышал, вы занимаетесь этой чепухой, всякой сверхъестественной дрянью.

Я пожал плечами.

— Этот дом набивали «жучками» и снимали их, проверяли всеми известными электронными приборами, но никто так и не смог дать объяснения тому, что здесь творится.

— Но вы и не думаете, что в доме есть привидения.

Он сверкнул на меня ледяными стальными глазами, Ричард Дрейфус или нет, я впервые уловил то, что делало Винсента Прессмена самой опасной теневой фигурой на всем Юго-Западе.

— Я сказал вам, кто-то преследует меня.

Я кивнул, стараясь казаться спокойнее, чем был на самом деле.

— А я спросил вас, кто это.

Он вздохнул, потом жестом приказал всем остальным выйти из комнаты. Уставился на меня, глядя прямо в глаза. Я выдержал взгляд, хотя он уже начинал нервировать меня. Он молчал, пока мы не услышали, как захлопнулась дверь. Тогда он откинулся на кушетке, взглянул разок на дверь и заговорил:

— У меня работала горничная. Гватемальская сучка. Страшная, как смертный грех, но её дочка лакомый кусочек. Майя, так её звали. Худенькая. С большими сиськами. Вечно попадалась мне на глаза. Вообще-то я не люблю молоденьких, я же не педофил какой-нибудь, но эта крошка меня покорила. Ей было лет шестнадцать или около того, и она вечно слонялась поблизости в своем бикини, выходила среди ночи к холодильнику перекусить в одних трусиках и футболке. Ну, вы понимаете.

В общем, стерва-мамаша сделала мне предупреждение, осмелилась сказать, чтобы я лучше держался подальше от её дочурки. Позже я видел дочку, у нее на щеке был синяк, словно её ударили, побили. Я вызвал мамашу и сделал предупреждение ей, сказал: если хоть волосок упадет с головы её девчонки, я прирежу её саму и скормлю койотам. — Он улыбнулся. — Просто, понимаете, хотел её припугнуть.

Я кивнул.

— И девчонка потом пришла, благодарила меня. Слово за слово, я позвал её в спальню и… я её трахнул. — Голос Большого Человека упал. — Дело в том, что, когда я кончил, открыл глаза, её… её не было. Она стала тряпичной куклой. Тряпичной куклой в человеческий рост. — Он замотал головой. — Не знаю, как это случилось, как они это сделали, но это произошло мгновенно. — Он щелкнул пальцами. — Вот так! Я сжимал её задницу, зарывал лицо в её волосы, а в следующий миг ощутил, что её ягодицы превратились в тряпку и я зарываю лицо в солому. Меня пронзил страх. Я выскочил из постели, а кукла усмехалась мне широкой тупой усмешкой, вышитой на её роже. Он нервно облизнул губы.

— Она даже не была похожа на Майю. Вообще на человека. Я позвонил по внутреннему телефону, приказал своим людям убедиться, что мамаша с дочкой не покидали дом. Велел пойти за ними и найти, особенно мамашу. Когда я обернулся, постель была пуста. Даже кукла исчезла.

Он минуту помолчал.

— Они исчезли тоже, — предположил я. — Так ведь?

Он кивнул.

— Обе, и сразу после началась вся эта чепуха. Я отдал приказ, велел моим людям найти горничную, схватить её, но такое впечатление, что она как сквозь землю провалилась.

— Итак, вы хотите, чтобы я нашёл женщину. Он подался вперёд.

— Я хочу, чтобы вы покончили с этим дерьмом. Мне плевать, как вы это сделаете, только сделайте. Найдите её. Если нужно, оставьте её в покое, мне все равно. Я только хочу снять проклятие. — Он снова откинулся назад. — Потом, когда все это кончится, я решу, что с ней делать.

Я кивнул. Мы оба знали, что он собирается с ней сделать, но это была одна из тех вещёй, о которых он не хотел говорить, г. я не хотел слышать.

Я подумал о Шмеле, и хотя воспоминания о той истории были свежи, эмоции утихли, и теперь все казалось почти забавным.

Ну, может, не забавным.

Любопытным.

Подобные вещи вызывают интерес.

— Как вы меня нашли? — спросил я. — Телефонная книга?

— Я же сказал, я слышал, вы разбираетесь в подобных вещах.

— От кого? Он улыбнулся:

— У меня свои источники.

Это мне не понравилось. Я никому не рассказывал о Шмеле, а те, кто знал, были либо мертвы, либо бежали.

— ещё говорят, вы связаны с нелегалами. Я подумал, это будет кстати.

— У вас хороший слух.

— Я не был бы там, где я есть, если бы не делал этого. Я, кажется, слишком долго глядел на него.

— Ладно, — произнес я. — Я возьмусь за дело. Но это будет стоить две с половиной тысячи плюс расходы. Сумма была гораздо выше той, что я просил обычно, но я знал, Большому Человеку она по карману.

Он согласился с моими условиями, не споря. Я понял, что мог бы и должен был запросить больше. Но в подобных вещах я никогда не смыслил, и вот снова моя наивность исключила меня из списка тех, кто в день выплаты получит хороший куш.

— У вас имеется фотография горничной? — спросил я. — И имя? Он покачал головой.

— Даже имени не знаете?

— Я никогда не звал её по имени. Это было мне безразлично. — Он махнул в сторону холла. — Может, Джонни или Тони знают.

Неведение сильных мира сего. Я забыл принять его во внимание.

Быстро вошёл один из холуев. Прессмен спросил, как звали горничную, но тот тоже не знал, он поспешно вышел и вскоре вернулся, отрицательно качая головой.

Большой Человек усмехнулся:

— Полагаю, это означает, что мы забыли выплатить налог на её социальное обеспечение.

— Но девушку-то звали Майя? — переспросил я. Он кивнул.

— Значит, мать Майи. Начну с этого.

— Делайте, что нужно, — произнес он. — Но я хочу получить результат. Я жду от людей завершения работы, ради которой их нанимают, и я не люблю разочаровываться. Мы понимаем друг друга?

Момент был совершенно киношный. Должно быть, он смотрел те же фильмы, что и я, и старательно играл свою роль, но меня охватило такое чувство, словно я продал душу Банде, словно прыгнул выше головы, загнал самого себя в угол и теперь стою перед выбором, плыть или тонуть. Жуткое чувство.

Но в нем было и что-то будоражащее.

Я кивнул, и мы с Прессменом пожали друг другу руки. Пришлось напомнить себе, что не следует подпадать под влияние всего этого блеска. Это нехорошие парни, сказал я себе. Я лишь временно работаю на них. Я вовсе не один из них и никогда не хотел бы стать таким.

Я поехал через пустыню обратно. Был лишь один известный мне человек, способный разобраться в этом, Гектор Маркес. Гектор когда-то был борцом, местным чемпионом в полутяжелом весе, несколько лет назад на него наехал Армстронг со своими жлобами, его обвинили в похищении платежной ведомости, к которой он не имел никакого отношения. Я нашёл ему хорошего адвоката, Ярда Стивенса, старого приятеля, который был кое-чем обязан мне, но даже этого оказалось недостаточно, чтобы опровергнуть сфабрикованные улики и показания нанятых Армстронгом свидетелей, и Ярд сказал мне в неофициальной беседе, что лучший вариант для Гектора — исчезнуть. Я передал его слова, и с тех пор ордер на арест Гектора так и лежит.

Я не видел Гектора после его исчезновения, но я знал кое-кого, кто знал кое-кого, кто мог бы связаться с ним, и я навел справки. Я ожидал, что потребуется междугородный телефонный звонок, что Гектор скрывается в Техасе или Калифорнии, но он по-прежнему находился здесь, в Долине, и женщина, которая говорила от его имени, сообщила, что он готов встретиться со мной.

Мы назначили встречу на полночь.

Когда Х. Р. Холдеман[11] умер, я обнаружил, что думаю о запутанном кошмаре, которым был Уотергейт. Что ещё раз заставило меня задуматься о теориях заговора. Что, если Халдеман на самом деле не умер? Я подумал — а если он только притворился мертвым, но на самом деле ушёл в подполье?

Но зачем? Какова могла быть причина?

Годы спустя, когда Гонконг вернулся в состав Китая, я вспомнил о войне Великобритании с Аргентиной за Фолклендские (или Мальвинские) острова.[12] До войны я не знал, что в Британии остались колонии. Я считал, что империя — это уже история. И оказался неправ. Мне стало интересно, а были ли другие удаленные территории под британским правлением, о которых я не знал.

Где-то, в конце концов, эти два несвязанных друг с другом кусочка случайных размышлений слились в эту историю.

Было как-то неловко.

Он провел свою предвыборную кампанию на платформе экономии, пообещав сократить расходы и персонал, и теперь, когда все сотрудники Белого дома собрались перед ним, он хотел оставаться невозмутимым, беспристрастным, независимым.

Но он не мог. Перед ним стояли реальные люди. Реальные люди с реальной работой и реальными счетами на оплату. В предвыборной кампании они были просто безликими статистиками, самодовольными теоретиками. Но теперь, когда Адам смотрел на лица этих служащих, многие из которых работали здесь дольше, чем он был жив, он чувствовал смущение и стыд. Он осознал, возможно, впервые, что его решения в течение следующих четырех лет будут иметь человеческие последствия, скажутся на жизни отдельных людей — не шокирующие результаты любыми путями, но те, которые он теперь понимал эмоционально, а также интеллектуально.

Однако он не собирался отступать от своих обещаний. Как бы тяжело это ни было, как бы больно это ни было, он собирался придерживаться специфики своей предвыборной платформы. Не будет никаких колебаний, нерешительности и полумер, от которых так страдали его предшественники.

Черт, это то, что он критиковал и против чего выступал в своей заявке на пост президента.

Именно поэтому он был избран.

Он собирался объявить о сокращениях здесь и сейчас, провести массовые увольнения и покончить с ними, но не смог. Вместо этого он улыбнулся своему внутреннему персоналу и произнес общую речь «Это-наше-общее-дело, давайте-отложим-наши-мелкие-разногласия-в-сторону-для-пользы-страны». Это хорошо сработало в Далласе и Тампе, поразило их более продолжительным вариантом на съезде кандидатов и после всеобщих выборов. Здесь, в более специфической, более интимной обстановке, было достаточно и этого.

Он улыбнулся и помахал аплодирующим служащим, отошёл и повернулся к Тому Саймонсу, своему начальнику штаба, и они направились по коридору в Овальный Кабинет.

— Мне нужен список всех сотрудников, их должности и выслугу лет. Также дайте мне анализ сокращения расходов, который мы сделали.

— Понял.

— Я поговорю с группами индивидуально, в соответствии со списком должностей, объясню ситуацию.

Саймонс кивнул.

— Хочешь сделать это в Овальном кабинете?

— Да.

— Я сейчас же этим займусь.

Они расстались на середине коридора, и Адам в одиночестве направился в Овальный кабинет. Каждый раз, когда он входил в комнату, его поражало, насколько она мала. Все комнаты в Белом доме были меньше, чем он себе представлял. Конечно, здание было спроектировано и построено давным-давно, но он ожидал, что комнаты будут побольше, чем в его доме в Палм-Спрингс. Но этот факт не оставлял ощущения разочарования и легкого неудобства.

Он подошёл к своему столу, сел, развернул стул и, оглянувшись, выглянул в окно. Он был наполнен странной летаргией, желанием просто сидеть здесь и ничего не делать. Впервые в жизни у него не было настоящего босса, никто не стоял над ним, и если бы он решил отключить телефон и провести день, глядя на лужайку, он мог бы это сделать.

Власть.

Конечно, и у него были свои обязанности. Обязанности и обязательства. Много давления, много ответственности. Но федеральное правительство, по большей части, прекрасно самоуправлялось. Ему не нужно было все контролировать. И если бы он захотел, то мог бы просто оставить все как есть.

Нет. Он должен был перестать так думать. Он взялся за эту работу не просто так. У него были идеи. У него был план действий. И он планировал войти в историю как эффективный активист, как грамотный администратор и дальновидный лидер, а не как первый бездельник-президент.

Некоторое время спустя Симонс привел первую группу сотрудников — дворецких и горничных. Адам встал, вежливо улыбаясь, желая казаться дружелюбным и располагающим, но не желая внушать ложное чувство безопасности.

— Уверен, мистер Саймонс рассказал вам, почему я пригласил вас в Овальный Кабинет.

Он кивнул в сторону начальника штаба.

— Я уверен, что вам хорошо известно, что в этом году мы столкнулись с довольно серьезным бюджетным кризисом, и я уверен, что вы также знаете, что я обещал американскому народу сократить государственные расходы на треть, и я не собираюсь отказываться от этого решения. Я буду в проигрыше со всеми вами и не получу никаких особых привилегий. Боюсь, это означает, что мы будем ликвидировать некоторые должности в Белом доме. Мы рассмотрели эту ситуацию со всех сторон — сначала планировали сокращение общего числа сотрудников путем отказа от определенных отделов, потом мы решили, что будет справедливее просто сократить каждый отдел на треть.

Лысеющий пожилой мужчина в форме дворецкого шагнул вперёд.

— Прошу прощения, сэр?

Адам поднял руку.

— Не беспокойся. Увольнения будут по выслуге лет…

— Никаких увольнений не будет, сэр. Вы не можете сократить персонал.

Адам сочувственно улыбнулся.

— Мистер…?

— Кроутер, сэр.

— Мистер Кроутер, я понимаю ваше беспокойство, и, поверьте, сочувствую.

— Не думаю, что вы понимаете, сэр. Простите, но вы не можете уволить никого из нас.

— Не могу вас уволить?

— Мы подчиняемся непосредственно Букингемскому дворцу.

Адам посмотрел на Саймонса, который пожал плечами, в таком же замешательстве.

— Мы не подчиняемся вам. Мы работаем на вас, но вы нас не нанимаете. Сэр.

Адам покачал головой.

— Что вы имеете в виду.

— Мы отчитываемся перед Букингемским дворцом.

Он начал раздражаться.

— Какое отношение к этому имеет Букингемский дворец?

— А, — кивнул дворецкий. — Теперь я понимаю. Никто вам не говорил. Никто вам ничего не объяснял.

— Объяснял что?

— Вы не являетесь главой правительства Соединенных Штатов.

— Ну конечно я! Я… Я же президент!

— Ну, вы президент, но президентство — фикция, безвластная должность, созданная Дворцом. Президент — номинальный глава. Кто-то, кто произносит речи и выступает на телевидении, чтобы народ был счастлив.

— Президент — лидер свободного мира.

— Боюсь, сэр, такая честь принадлежит королеве Англии.

Кроутер был по-прежнему спокоен и невозмутим, и в этом было что-то нервирующее. Было понятно, что дворецкий попытается спасти свою работу или работу своих друзей, даже возможно, что он будет лгать, чтобы достичь этой цели, но это было так странно, слишком эксцентрично, что не имело никакого смысла. Если это была ложь, то чертовски креативная.

Если бы это была ложь?

Адам посмотрел дворецкому в глаза.

Да. Если.

Он облизнул губы, прокашлялся и попытался выразить уверенность, которую на самом деле не чувствовал.

— Мы сражались и выиграли войну за независимость более двухсот лет назад, — сказал он. — Декларация Независимости — наш основополагающий национальный документ.

— Независимость? — дворецкий рассмеялся. — У Америки нет независимости. Это был пиар-ход, чтобы успокоить туземцев.

Остальные наемные работники кивали в знак согласия.

Адаму стало холодно. Было не похоже, что это шутка. Несерьезная, почти равнодушная реакция, с которой дворецкие и горничные реагировали на всю эту ситуацию, придавал их словам импульс правдоподобия. Он взглянул на Саймонса, ища помощи, но начальник штаба тупо смотрел на него, явно потрясенный.

Неужели Саймонс в это поверил?

Да, подумал он. И он тоже. Он не понимал, почему, но знал, что Кроутер говорит правду, и, глядя на лица внутреннего персонала, он чувствовал себя самым глупым ребенком в классе, тем, кто воспринимал материал намного позже всех остальных.

Все его мировоззрение и взгляд на историю были мгновенно изменены встречей с группой слуг, которых он намеревался уволить.

Он сделал глубокий вдох. — Вы хотите сказать, что мы… по-прежнему являемся колонией?

— Совершенно верно, сэр.

— Но независимость — это основа нашего национального характера. Мы гордимся не только своей национальной независимостью, но и личной свободой. Наша индивидуальность делает нас американцами.

— И мы поощряем это. Именно поэтому Америка — наша самая продуктивная колония.

Колония.

Как будто весь воздух вышел из легких. Пытаясь собрать слюну, он облизнул губы. Никогда в жизни он не был так напуган. Не во время его первого срока на посту сенатора, когда он был уволен и прочитал в газете, что сотрудник, с которым у него был роман собирается подать многомиллионный иск за сексуальное домогательство против него, не тогда, когда он был в комитете по делам вооруженных сил и псих, принадлежащий к правому крылу, появился после работы в его доме и угрожал его жизни. Ему было страшно и он не знал почему. В Овальном кабинете вдруг стало жарко, душно. Пять минут назад он собирался выполнить одно из своих незначительных предвыборных обещаний и уволить некоторых сотрудников Белого дома, а теперь он съежился перед группой слуг, напуганный их неестественным спокойствием, их правильным британским акцентом. Он чувствовал себя беспомощным, бессильным, выхолощенным, но заставил себя сохранить внешний вид и поддерживать доброжелательные манеры лидера.

— Мне очень жаль, — сказал он. — Но я вам не верю.

— Все в порядке, сэр. Никсону и Картеру тоже было трудно в это поверить.

Кроутер улыбнулся. — Форд и Рейган приняли это мгновенно.

Он не смог сдержаться. — Клинтон? Буши?

— Они все привыкли к этому, сэр. Как и вы привыкнете.

— Так вы говорите, что Соединенными Штатами правит…?

— Королева.

— Но королева также номинальная глава. В Британии парламентская демократия…

Дворецкий усмехнулся.

— Парламентская демократия? Ничего подобного. Опять же, это держит электорат счастливыми, заставляет их думать, что они что-то решают. Правда в том, что премьер-министр похож на тебя. Фасад. Это королева управляет всем. Всегда так было и будет.

— Ты лжешь.

— Я не лгу.

— Я не согласен с этим. Я был избран большинством граждан Соединенных Штатов, чтобы быть их лидером, и не буду подчиняться приказам от кого-то другого.

— О да, вы будете, сэр. Вы будете выполнять приказы королевы.

Адам повернулся к дворецкому.

— И я чертовски уверен, что не приму никаких приказов от монарха-дешевки с бульварной газетенки…

— Заткнитесь, сэр.

Теперь в позе дворецкого появилось что-то угрожающее, в его голосе зазвучала угроза.

— Вы преклонитесь перед королевой и покоритесь её власти.

— А если я этого не сделаю?

— Мы застрелили Кеннеди, мы можем организовать кое-что и для вас.

В Овальном кабинете воцарилась тишина. Он стоял перед Кроутером, стараясь не показывать свою нервозность.

— Королева приказала…?

— Королева не имеет к этому никакого отношения, сэр. Это было решение оперативников в этой стране, основанное на её собственных наилучших интересах. Ей никогда не рассказывали, — он сделал паузу. — Есть много вещёй, которые мы не рассказываем королеве.

— Значит, вы предатели.

— Позвольте не согласиться, сэр. Иногда королева не понимает, где лежат её собственные интересы. Мы обязаны определить, что для нее лучше, что лучше для Родины, и в меру своих возможностей применять соответствующие действия.

Дворецкий переводил взгляд с Адама на Саймонса.

— Я уверен, что вы двое хотели бы побыть некоторое время наедине, чтобы вы могли… принять все это, а мы пока оставим вас в покое.

Он кивнул головой, и горничная, ближайшая к двери, открыла её. Слуги начали расходиться.

— Когда бы вы хотели встретиться снова, сэр?

— Никогда.

Кроутер усмехнулся.

— Очень хорошо. Дайте мне знать.

Он вышел из комнаты и закрыл за собой дверь с такой напыщенностью, над которой можно было только посмеяться.

Адам повернулся к начальнику штаба. — Ну и что ты об этом думаешь?

Саймон покачал головой, все ещё не в состоянии говорить.

— Ты думаешь, это правда?

Саймонс кивнул.

— Выглядит именно так.

— Так что же нам делать?

— А что мы можем сделать?

— Прежде чем мы сможем что-либо сделать, мне нужно знать порядок подчинения. Будем ли мы просто следовать приказам или нам дадут определенный уровень автономии?

Симонс криво улыбнулся.

— Ты хочешь сказать, что королева — микроменеджер?[13]

Адам фыркнул.

— Королева. Ты можешь поверить в это дерьмо? Ты когда-нибудь, в своих самых диких долбаных мечтах, думал, что что-то подобное может случиться?

— Что меня поражает, так это масштаб. Они исказили нашу историю от самого простого до самого сложного уровня, от основ гражданственности средней школы до государственной политики высших учебных заведений. Каждый человек, не имеющий прямого отношения к этой… пародии, верит в ту же ложь. За все мои годы в политике, за все годы общественной жизни у меня даже не было никаких подозрений, что что-то подобное возможно.

— Я был сенатором двенадцать лет, — сказал Адам. — Как вы думаете, что я чувствую, зная, что все мои усилия и тяжелая работа были просто ненужной смазкой для машины по связям с общественностью?

Он пнул вращающееся кресло за своим столом. — Черт!

— Что мы будем делать? — спросил Саймонс.

— Я не знаю.

— Что бы ты хотел сделать?

Адам задумался, посмотрел на него.

— Я хочу, — тихо сказал он, — обеспечить независимость нашей страны.

Они встретились в тот же вечер, его предвыборная команда, в кафе Денни. Дерек, его «дэти трикстер»,[14] провел сканирование на наличие жучков или других подслушивающих устройства. Только после того, как он проверил стол и окружающие пластиковые растения и установил маленький черный квадрат, чтобы засечь волны микрофона дальнего действия, они начали говорить.

— Первое, что нам нужно сделать, — сказал Саймонс, — это вывести отсюда первую леди. Мы должны отправить её в путешествие доброй воли в Японию или что-то вроде того. Увести её как можно дальше от британского влияния. Кто знает, как низко они опустятся?

Адам кивнул. — Согласен.

Пол Фредериксон откашлялся. Госсекретарь был с ним со времен его первой сенаторской кампании, и, после Саймонса, Адам доверял его мнению больше, чем кому-либо другому.

— Продолжай, Пол.

— Я думаю, что сначала нам нужно выяснить степень внедрения. Этот Кроутер сказал вам, что все предыдущие президенты изменили свои убеждения. Означает ли это, что они преобразились, что они действительно верили, что это лучшая форма правления для Соединенных Штатов, или это означает, что они приняли то, как все было, но им это не нравилось?

— Я бы заподозрил последнее, — сказал Тед Фитцсиммонс.

— Нам нужно поговорить с ними, выяснить, что они знают. Они, вероятно, могут рассказать заинтересованным лицам вполне достаточно, чтобы составить аналитический отчет, которым мы сможем воспользоваться.

— Хорошая идея, — сказал Адам.

— Нам нужно также знать и о различных ветвях власти. Судебная власть? Знают ли об этом члены Верховного Суда? Законодательная власть? Сенаторы? Нам известно, что не все из них в курсе, но, возможно, некоторые из них что-то знают. ФБР? ЦРУ? Военные формирования? Прежде чем разрабатывать план действий, мы должны оценить свои сильные и слабые стороны.

Они проговорили всю ночь, до самого утра. К тому времени, как они вышли из ресторана и расстались, Адам едва мог держать глаза открытыми. Однако он чувствовал себя хорошо. Задания были распределены, и, по крайней мере, приблизительное представление о том, куда им двигаться, было выработано. Он уже не чувствовал себя таким безнадежным и отчаявшимся из-за этой ситуации, как тогда, когда созывал собрание.

Он попрощался с Саймонсом на тротуаре, затем сел в президентский лимузин.

— Белый дом, — сказал он водителю.

— Да, сэр.

Мужчина завел машину, посмотрел на него в зеркало заднего вида, улыбнулся. — Боже, храни королеву.

Адам заставил себя улыбнуться в ответ. — Боже, храни королеву.

Я работал техническим писателем в начале 1990-х годов, так как в то время не мог позволить себе писать художественную литературу. Будучи бородатым, длинноволосым либеральным парнем, я после семи лет учёбы в колледже обнаружил, что сижу в офисе, окруженный ухоженными бизнесменами, бухгалтерами и государственными служащими. ещё более сюрреалистичным было то, насколько серьезно они относились к своим мелким мелочным войнам за сферы влияния и насколько смешными были их приоритеты.

«Исповедь корпоративного человека» — мой слегка преувеличенный взгляд на те дни.

Мы наточили карандаши для войны и массово пошли в бухгалтерию. Финансовый директор и его приспешники работали над электронными таблицами, ничего не подозревая. У нас было преимущество во внезапности.

По моему сигналу мы закричали как единое целое, и когда бухгалтеры посмотрели на нас, вонзили карандаши им в глаза и в мозг. Это было великолепно. Я отвечал за то, чтобы убить самого директора, и с силой воткнул карандаш, чувствуя, как он прокалывает оболочку и пронзает студенистую плоть. Толстые руки директора взметнулись, пытаясь схватить меня, но потом дернулись и затихли.

Я выпрямился и оглядел отдел. Война была ужасно короткой, мы победили практически без боя. Тела уже затихли и остывали, кровь и глазной сок просачивались на ватманы и компьютерные распечатки.

Если бы мы работали на какую-нибудь справедливую корпорацию, то получили бы за это медали, но здесь, в своем нынешнем статусе, возможно, лишь блокноты по случаю нашей победы.

Я вытащил карандаш из головы финансового директора и подал знак.

Мы вернулись за свои рабочие места ещё до конца перерыва.

До того, как я переехал к жене, я питался макаронами с сыром. Я так много времени проводил у плиты, помешивая макароны в кастрюлях, что часто смотрел на бурлящую воду и воображал, будто вижу в пене какие-то очертания, как некоторые люди видят очертания в облаках.

Я решил написать об этом рассказ.

Алан встал и потянулся, когда раздался свисток и начался перерыв. Он перевел взгляд с телевизора на часы на видеомагнитофоне. Двенадцать сорок. Неудивительно, что у него урчало в животе.

Он прошёл на кухню, взял с сушилки рядом с раковиной стеклянную кастрюлю средних размеров, наполнил её водой, насыпал соли, поставил на плиту, на переднюю конфорку и повернул газ на «максимум». Открыв буфет, он достал упаковку макарон с сыром. Снял крышку с коробки, достал маленький пакетик из фольги с сушеным сыром и бросил макароны в воду.

Он знал, что пройдет несколько минут, прежде чем вода закипит. Не желая стоять на кухне, он вернулся в гостиную и переключал каналы на телевизоре, пока не нашёл другой матч. Он смотрел его, пока не включили рекламу, затем пошёл в ванную, чтобы вымыть руки. Когда он вернулся на кухню, чтобы проверить, как там его обед, в прозрачной воде с макаронного холма на дне кастрюли начали подниматься пузырьки. Он быстро достал из ящика ложку и принялся помешивать и соскабливать. Не очень хотелось, чтобы макароны прилипли ко дну. Это было бы адское мытье, их потом практически невозможно отодрать.

Он переминался с ноги на ногу и лениво смотрел вниз, медленно помешивая. Вода пузырилась, легкая дымка белой пены поднималась от макарон и закручивалась в центре кастрюли. Пена сгущалась, истончалась, кружилась, когда он помешивал, сохраняя почти круглую форму, даже когда металлическая ложка разрезала её сердцевину, нарезала её кромки.

Он смотрел на воду, зачарованный одновременно и удивительной механикой кипения, и меняющимися узорами пузырьков, и пленкой на поверхности. Эффект был калейдоскопическим, хотя единственными цветами, которые он мог видеть, были коричневый цвет просвечивающейся полупрозрачной посуды, серый цвет пшеницы макарон и чистая белизна пены. Помешивая, он продолжал смотреть вниз, воображая, что различает в кипящей воде смутные, импрессионистские очертания слонов, птиц и… лицо.

Он повнимательнее всмотрелся в содержимое кастрюли, моргнул, не веря своим глазам. Черты лица, образованные чистыми участками в круге белой пены, были ему как-то знакомы, хотя он и не смог сразу определить их происхождение. Пока вода пузырилась, отдельные кусочки макарон поднимались кверху, лицо, казалось, двигалось, глаза смотрели вокруг, рот открывался и закрывался, словно разговаривая.

На секунду он перестал помешивать.

Лицо улыбнулось ему.

Алан отступил назад, и холодок пробежал по его телу. Внезапно он осознал, что в кухне никого нет, что в квартире он один. Испугавшись, он выключил газ. Пузырьки затихли, когда жар исчез, лицо из пены рассеялось, закручиваясь исчезающими завитками, открывая на дне вареные макароны.

Ему было холодно, но он вспотел и вытер лицо бумажным полотенцем. Губы его пересохли, и он облизал их, но во рту не осталось слюны. Из гостиной донесся рев футбольной толпы. Звук был приглушенным, далеким.

Он почему-то подумал о матери, о своей сестре. Странно. Он не вспоминал о них уже много лет.

Он посмотрел на ложку, трясущуюся в его дрожащей руке. Это было глупо. Бояться было нечего. Что, черт возьми, с ним происходит? Скоро закончится перерыв, и игра начнется снова. Он должен поторопиться и закончить обед.

Он снова включил газ и постарался не обращать внимания на то, что горячая вода мгновенно начала пузыриться. Но он не мог не заметить, дрожа от страха, что пена опять начинает кружиться, опять начинает приобретать черты лица: глаза, нос, рот.

Он помешал. Быстро, резко, стремительно. Но лицо осталось нетронутым.

Он вытащил ложку, боясь теперь коснуться воды даже через этот металлический проводник, и начал пятиться.

Он услышал шум, тихий шепчущий звук, что-то среднее между тихим постоянным шипением газового пламени и бульканьем кипящей воды. У него было отчетливое ощущение, что это голос, голос, повторяющий одно-единственное слово, но он не мог разобрать, что это за слово. Собрав все своё мужество, он заглянул в кастрюлю.

Пенный рот закрылся, потом открылся, потом закрылся, и, видя это движение в такт шепчущему звуку, он понял, какое слово было произнесено. — Кровь, — сказало лицо. — Кровь.

Мне всегда нравилась эта история. Она была отвергнута почти всеми журналами на планете, прежде чем, наконец, найти дом, так что, возможно, моё отношение предвзято, и она действительно не очень хороша. Но эта история очень важна для меня, потому что она, по сути, четыре моих сна, которые я немного изменил и связал вместе рыхлой повествовательной нитью. Я украл название из пьесы Ибсена «Кукольный дом».[17]

Теперь я не всегда могу разобраться. Раньше это было легко, между ними существовало четкое различие. Но с тех пор, как Кэти ушла, разница постепенно стала менее заметной, различия размыты.

Теперь у меня нет посетителей. Они тоже ушли с Кэти. А если я еду в город, меня избегают, шепчутся обо мне, как об объекте для неприятных шуток. Теперь дети рассказывают ужасные истории обо мне, чтобы пугать своих младших братьев.

И их братья напуганы.

И они тоже.

И их родители тоже.

Поэтому я стараюсь покидать территорию как можно реже. Когда я иду в магазин, я накупаю продукты, а затем сижу в своем маленьком владении, пока мои запасы не закончатся и мне придется снова выходить.

Когда я выбираюсь в город, то замечаю имена, вырезанные снаружи на воротах за подъездной дорожкой. Непристойные имена. Конечно, я никогда не видел виновных. И если они когда-нибудь увидят, что я иду к ним по лесистой дороге, я уверен, они побегут как сумасшедшие.

Они не знают, что их город находится на окраине. Они не знают, что мой дом находится на границе. Они не знают, что я единственный, кто их защищает.

Был конец восьмидесятых. Я ехал с друзьями по полуразрушенному промышленному району Лос-Анджелеса на концерт. Выглянув в окно, я увидел трех грязных мальчишек, стоявших на коленях перед картонной коробкой на пустыре. Они явно смотрели на что-то в коробке, и я подумал: мертвый ребенок. Не знаю, почему эта мысль пришла мне в голову, но на следующий день я сел и написал этот рассказ.

— Ты иди первым.

— Нет, ты.

— Нет, ты.

Стив, всегда самый храбрый, просунул голову в открытую дверь и заглянул в темное нутро заброшенного склада.

— Алло-о-о-о! — позвал он, надеясь услышать эхо. Его голос замер, как будто его поглотила тьма, стены. Кто-то — Билл, Джимми или Шон — толкнул его сзади, и он почти потерял равновесие и ввалился через дверь в здание, но замахал руками, удержался, и быстро выпрыгнул обратно в безопасность на свежий воздух. Он резко повернулся к ним, его лицо пылало от гнева, он был готов избить до полусмерти того, кто это сделал, но все трое смотрели на него невинными глазами. Он посмотрел на них и рассмеялся.

— Слабаки, — сказал он.

Джимми повернулся к Стиву. Нервно щелкая выключателем фонарика, он спросил: — Мы действительно идем внутрь?

Стив презрительно посмотрел на него.

— Конечно, — сказал он. Но он и сам был далеко не уверен. Дома, сидя на цементной дорожке, в окружении домов, заполненных взрослыми, эта идея казалась хорошей. Они возьмут с собой фонари, веревки и металлоискатель Билла и обследуют старый заброшенный склад. Ни у кого из них не хватило духу подойти к складу в одиночку — даже днем. Но вместе они смогут исследовать старое здание, сколько душе угодно, проникнуть в его неизмеримые глубины и извлечь оттуда все сокровища, какие только смогут найти.

Однако сейчас, стоя перед многоэтажным зданием и глядя в темный дверной проем, эта идея не казалась ни такой уж хорошей, ни такой осуществимой. Теоретически они должны быть храбрее в группе, чем по отдельности. Безопасность была в количестве. Но оказалось, что вместе они боялись не меньше, чем порознь. Стив посмотрел на верхнюю часть здания, на голую бетонную стену, почерневшую от копоти, где когда-то в ночной тишине вспыхивало пламя, устремленное к Луне, и молча надеялся, что один из них струсит. Может быть, Шон, самый младший из них, заплачет и захочет домой.

Но все трое молча смотрели на него, ожидая, какое он примет решение.

— Пошли, — сказал он, включая фонарик.

Они медленно, тихо, осторожно вошли в открытую дверь склада — Стив впереди, Джимми и Билл следом, Шон замыкал шествие. Гравий и обугленные обломки хрустели под ногами.

— Я не хочу быть последним! — внезапно сказал Шон. — Я хочу быть посередине!

— Джимми! Поменяйся! — прошипел Стив. Он не хотел, чтобы кто-нибудь из них разговаривал, но уж если заговорили, пусть лучше шепчутся. Правда, он не совсем понимал, почему.

— Почему я? — прошипел в ответ Джимми.

— Потому что я так сказал! — ответил ему Стив.

Джимми и Шон поменялись местами, и все они придвинулись ближе друг к другу.

Они шли дальше во тьму. Вскоре дверной проем превратился в пятно квадратного белого света позади них, больше не дававшего никакого освещёния. Гравий хрустел под ногами, когда они шли, фонарики нервно играли на стенах и полу. Тонкие желтоватые лучи, пронизывающие темноту, делали окружающий мрак ещё темнее.

— Я не думаю, что нам можно здесь находиться, — прошептал Билл.

— Конечно, нет, — прошептал в ответ Стив. — Но это никого не волнует. Место заброшено.

— Я имею в виду, что другая половина находится за границей.

Все остановились. Никто из них об этом не подумал. Несмотря на то, как это выглядело на картах, они все знали, что граница между Калифорнией и Мексикой не была прямой линией. Несколько магазинов и домов по всему городу располагались по обе стороны границы, и многие из них имели комнаты, которые были технически в обеих странах.

Видения того, как он падает на какой-то случайный кусок бетона и ломает ногу в мексиканской части склада, ворвались в сознание Стива. Он не знал, что будет потом, если это случится. Придется ли его срочно везти в мексиканскую больницу? Мексиканской скорой помощью? Или ему придется ползти обратно через невидимую границу в свою страну?

— Не беспокойся об этом, — сказал он вслух. Они снова пошли.

Хотя было слишком темно, чтобы разглядеть боковые стороны склада, у Стива возникло ощущение, что стены сузились, и теперь они шли через комнату, намного меньшую, чем та, в которую они вошли. Он посветил фонариком влево и вправо, следуя контурам пола, но его луч был недостаточно силен, чтобы достичь стены. Он решил изменить курс, найти стену и идти по ней, вместо того чтобы спотыкаться в чернильной темноте в центре здания. Он свернул на тридцать градусов, и остальные ребята последовали за ним.

Он ударился головой о балку. Стив закричал, и его правая рука мгновенно метнулась ко лбу, чтобы проверить кровь. Пальцы оказались сухими. — Господи! — сказал он.

— В чем дело? — голос Шона прозвучал испуганно.

— Ничего.

Стив посветил фонариком на деревянную балку. Но это была не балка. Он достиг стены. Его глаза и фонарик сосредоточились на полу, на большом отверстии в нижней части стены. Он посветил фонариком влево и вправо и увидел несколько таких же отверстий, достаточно больших, чтобы в них мог пролезть человек. Он опустился на колени и подполз к ближайшему, посветив фонариком в соседнюю комнату. Она выглядела точно так же.

— Давайте залезем, — сказал он, — посмотрим, что там, с другой стороны.

— Нет! — сказал Шон.

Стив знал, что чувствовал Шон, но теперь его страх был подчинен духу приключений. Они пришли сюда исследовать, и они будут исследовать.

Он прополз через дыру.

— Стив! — закричал Шон.

— Лезьте сюда. Здесь нет никаких монстров.

Из-за стены донеслось какое-то неразборчивое бормотание, потом Джимми просунул голову. Шон, карабкаясь, последовал за ним, и Билл, сразу за ними. Они встали и отряхнулись, Джимми смахнул с волос что-то похожее на паутину.

— Что нам теперь делать? — спросил Билл.

— Обыщите все вокруг.

Стив пошёл вдоль стены, держа левую руку в постоянном контакте с гладким бетоном.

— Мы сможем найти дорогу назад? — спросил Шон.

— Не беспокойся об этом, — сказал Стив.

Здесь на полу было не так много обломков, и земля под ногами казалась гораздо мягче, она была похожа на грязь. Стив на секунду направил фонарик вверх, но потолка не увидел.

Они продолжали идти.

Четверо мальчишек прошли мимо ряда дверей. Стив повернул в одну из них, остальные последовали за ним. Они находились в комнате гораздо меньших размеров, и их фонарики освещали стены с обеих сторон. Они вышли из комнаты через другую дверь и оказались в похожем на пещёру помещёнии с бесконечно высоким потолком. Их шаги отдавались эхом.

Стив больше не шёл вдоль стены, а водил лучом взад и вперёд по земле перед собой, чтобы быть уверенным, что впереди. Свет коснулся древнего гниющего ящика в луже с грязной водой, прошёлся по нескольким кускам дерева и штукатурки и остановился на чем-то маленьком, гладком и коричневом.

Ребенок.

Стив застыл на месте, глядя на младенца, попавшего в луч света. Шон врезался ему в спину, Джимми и Билл, шедшие бок о бок, наткнулись на Шона.

Ребенок явно был мексиканцем и явно мертв. Он лежал скрюченный и неподвижный, наполовину в луже стоячей воды. Цепочка маленьких муравьев огибала его жировые складки и входила в открытый беззубый рот. Стив медленно двинулся вперёд и осторожно коснулся кожи ребенка. Она была холодной, мягкой и губчатой и слегка пружинила от прикосновения его пальца. Он тут же отпрянул.

— Что это? — спросил Шон. Его голос был более приглушенным, чем обычно. Стив не мог сказать, то ли от благоговения, то ли от страха.

— Это ребенок.

— Как он сюда попал?

Стив покачал головой. Он и сам не знал. Неужели ребенок родился на складе, а мать бросила его умирать в темноте заброшенного здания? Или ребенок родился мертвым и остался здесь? Может быть, его привезли нелегалы, пытавшиеся проникнуть в страну, и случайно оставили?

Стив осторожно обошёл мертвого младенца. Он был маленьким, на его теле не было волос. На вид ему было не больше недели.

Луч фонарика коснулся белых глаз ребенка и отразился в них.

Он молча опустился на колени перед младенцем и заглянул ему в лицо, восхищенно глядя на его чистое невинное выражение. Он никогда не видел ничего подобного. Мертвые глаза ребенка смотрели в ответ, ничего не видя, видя все, зная все.

Джимми опустился на колени рядом со Стивом и посмотрел на мексиканского ребенка, пытаясь понять, что же здесь такого интересного.

Билл, захваченный выражением надежды на лице младенца, столь неуместным в этих ужасных обстоятельствах, тоже наклонился.

Шон, тихо опустившись на колени, завершил полукруг.

Родители одного моего друга развелись, когда ему было десять лет. Он был старшеклассником, когда его отец женился снова, но новая жена отца моему другу никогда не нравилась. По его мнению, она была сущей ведьмой, хотя мне казалась вполне нормальной.

Мы перестали общаться, но когда через несколько лет встретились, он все ещё продолжал жаловаться на злую мачеху. «А ведь твой отец мог жениться на ком-нибудь гораздо хуже…» — подумал я.

Самолет уже приземлялся, а я все ещё пытался придумать, что же сказать. Ситуация была неловкая. Я десять лет пытался убедить отца попробовать встречаться с другими женщинами, но теперь, когда он, кажется, нашёл кого-то, кто ему небезразличен, меня разрывали противоречивые чувства. С одной стороны, я любил своего отца и хотел, чтобы он был счастлив. С другой стороны, я все ещё любил маму и, где-то в глубине души, не мог отделаться от ощущения, что найдя кого-то другого, отец предает её память.

И, возможно, он любит эту женщину, больше чем любил мою мать.

Полагаю, это был мой самый главный страх. А что если он действительно нашёл кого-то, кого любит больше чем мою мать? Что, если его чувства нашли в ней не просто отклик, а замену? Женщину, которая заменит место моей матери в его эмоциональной иерархии.

Должен признать, это был больше детский страх. Незрелое, ребяческое беспокойство. Мать была бы очень рада за него. Она бы не хотела, чтобы отец навсегда остался в том безбрачном состоянии добровольного изгнанника из общества, в котором жил после её смерти. И я тоже очень хотел, чтобы он был счастлив.

Просто не хотелось, чтобы его счастье было попыткой заменить мать.

Я снова взглянул на сложенное письмо в руке.

Я нашёл кое-кого, кто мне весьма дорог, для него было типично писать в таком официозном стиле. Мне хотелось бы вас познакомить.

Откинувшись на спинку сиденья, я закрыл глаза. Хотелось бы, чтоб она мне понравилась. На самом деле. Надеюсь, так и будет.

Через два часа самолет приземлился в Лос-Анджелесе. Я высадился, забрал свой багаж и перешёл на другую сторону улицы, направляясь к кофейне, где меня собирался встретить отец. Он стоял на парковке возле открытого багажника своего новенького «Понтиака», улыбался и выглядел лучше, чем когда либо. Изможденность, которая, казалось, навсегда запечатлелась в его чертах, исчезла, а прежде бледная кожа выглядела здоровой и загорелой. Он, как всегда, был одет в деловой костюм — жилетка, галстук, всё как полагается. Моя одежда была и стильной и аккуратной, но рядом с отцом я чувствовал себя одетым скромно.

— Рад тебя видеть, — сказал он, протягивая руку.

— Я тоже.

Удержаться от улыбки было невозможно. Отец отлично выглядел, был здоровым, подтянутым и счастливым. Я пожал его руку. В нашей семье никогда особо не любили внешне проявлять эмоции, и пожатие рук было самым явным выражением родственных чувств при посторонних. Отец взял один из моих чемоданов и положил в багажник. Рядом я разместил второй.

— Как твои дела? — спросил он.

— Все как обычно — улыбнулся я. — А в твоей жизни, похоже, всё наладилось.

Отец от души расхохотался, и внезапно я понял, что давно не слышал, чтобы он так смеялся.

— Да, — сказал отец. — Так и есть. Сущая правда.

Он открыл мне дверцу, я сел в машину и скользнул по сиденью, чтобы открыть дверь с его стороны.

— Так как её зовут? — спросил я. — Ты мне так и не сказал.

Отец загадочно улыбнулся.

— Скоро узнаешь.

— Да ладно тебе.

— Через десять минут мы будем дома. — Отец дал задний ход и посмотрел на меня. — Как же здорово снова увидеть тебя, сын. Я рад, что ты приехал меня навестить.

Знакомыми переулками мы ехали к дому. Он находился не в десяти, и не двадцати минутах езды от аэропорта. Даже по пустой трассе, до нашего дома в Лонг-Бич было добрых сорок пять минут езды; мы же оказались за рулем в час пик. Но я уже знал об этом и не переживал. Мы о многом поговорили, обсудили свежие сплетни, восстановили былые взаимоотношения и вернулись к привычному укладу. Когда мы свернули с автострады на Лейквуд, приближалось время обеда. Я не ел ничего, кроме почти несъедобного обеда в самолете, поэтому проголодался:

— Она приготовит нам ужин?

— Мы поедим в ресторане, — покачал головой отец.

С помощью наводящих вопросов я пытался определить, живет ли с ним его новая подруга, и понял, что так оно и есть. Удивительно. Отец всегда придерживался строгих правил и был весьма старомоден. Сложно было представить, что он снизил свои определенные моральные устои настолько, что живет с женщиной вне брака.

Должно быть, он действительно сильно её любит, — подумал я.

Дом выглядел все так же. Безукоризненно подстриженный газон, свежевыкрашенные наличники. Даже шланг был свернут в аккуратный круг.

— Дом выглядит хорошо.

— Стараюсь изо всех сил, — улыбнулся мне отец.

Мы вышли из машины, оставив чемоданы в багажнике на потом. Отец отыскал в связке ключ от дома, открыл дверь и отступил в сторону, чтобы впустить меня первым.

Внутри дом был уничтожен.

Пораженный, я огляделся. Посреди гостиной были перевернуты кушетка и диванчик, из разорванной обивки торчал наполнитель. Вокруг валялись обломки наших старых стульев из столовой и фрагменты обеденного стола. В углу комнаты кучей громоздились сервант и его содержимое. Ободранные стены покрывали каракули мелом. Ковер в гостиной, достаточно прочный, чтобы выдержать даже мои атаки игрушечным грузовиком и вторжения игрушечных солдатиков, превратился в рванину из распустившихся нитей. Через дверной проем кухни я видел груды испорченной еды и покореженные пищевые контейнеры на разбитом кафеле пола.

Все было покрыто мелким белым порошком.

Я обернулся, чтобы посмотреть на реакцию отца. Тот счастливо улыбался, будто видел перед собой не катастрофу, а рай на земле.

— Ну и как тебе — снова оказаться дома? — спросил он.

Мы услышали, как в задней части дома что-то разбилось, и через секунду в гостиную заявился голый мальчик, передвигающийся на четвереньках. Он ужасно пах и был коричневым от грязи. Его волосы были пыльно-тусклыми, а слишком большие зубы покрывал зеленоватый налет. Он был не старше десяти или одиннадцати лет. Мальчишка запрыгнул на остатки серванта и громко хрюкнул, фыркнув носом.

— Вот ты где, любовь моя, — услышал я слова отца за спиной, и почувствовал под ложечкой тошнотворное чувство ужаса. — Я хочу познакомить тебя с Дэвидом.

Завыв как животное, маленький мальчик направился к нам. Отец шагнул вперёд, поднял его на ноги и сжал в объятьях. Он поцеловал грязного ребенка прямо в губы. Своими быстрыми и шальными пальцами мальчик попытался расстегнуть ремень и стянуть с отца брюки. Тот со смехом его оттолкнул:

— Ну-ка, ну-ка.

Мальчик повернулся, чтобы посмотреть на меня, и я заметил его эрекцию.

— Сынок, — мой отец гордо улыбнулся, — я хочу, чтобы ты познакомился с будущей мачехой.

Грязный ребенок поднял взгляд на меня и ухмыльнулся. Я увидел, что его замшёлые зубы остро заточены. Он безумно завыл.

Когда я был подростком, жившие напротив нас друзья моих родителей периодически нанимали меня понянчить их сына, пока они уезжают в ресторан и в кино. Это были легкие деньги. Я ел их еду, сидел на их диване, смотрел телевизор и получал за это деньги.

А ещё я рассказывал их сыну страшные истории. Одна из них, вдохновленная рассказом «Ночная смена» из одноименного сборника Стивена Кинга, включала в себя огромную живую картофелину, которая жила в подполе нашего дома. Эти истории пугали не только мальчика, они также пугали меня и, по этой причине, я разрешал ему ложиться спать гораздо позже положенного, потому что не хотел находится один в их маленькой, жуткой, третьесортной гостиной.

Годы спустя, я вспомнил про эту живую картофелину и включил её в новый рассказ и новое окружение.

Фермер уставился на… нечто… лежащее возле его ног. Вне всякого сомнения — это была картофелина. Она имела неровные очертания клубня и соединялась с обычной картофельной ботвой. Но на этом сходство с обычной картошкой заканчивалось. Потому что штуковина у его ног была более трёх футов в длину, белой и студенистой. Она ритмично пульсировала и, кажется, отдёрнулась, когда фермер осторожно тронул её лопатой.

Живая картофелина.

Первой мыслью фермера было уничтожить её, порубить лопатой, переехать трактором, потому что зрелище было неестественным, каким-то неправильным. Обычно, природа не позволяет подобной мерзости выживать и он знал, что уничтожив её поступит правильно. Очевидно, что подобное уродство не должно существовать. Но фермер не сделал ничего. Вместо этого, не в силах пошевелиться, почти загипнотизированный он смотрел на картофелину, наблюдая за каждым подъёмом и спадом её пульсации, зачарованный методичными движениями. Она не издавала ни звука и не выказывала никаких признаков разумности, но фермер не мог избавиться от ощущения, что эта штуковина мыслит; наблюдает за ним, как и он за ней; и даже каким-то непонятным образом знает о чём он думает.

Заставив себя оторвать взгляд от ямы, фермер оглядел поле. На нём ещё оставались несколько невыкопаных грядок, нужно было заняться поливом и подкормкой, но он был не силах пробудить в себе ни свою обычную ответственность, ни чувство долга. Фермеру следовало сейчас работать: его время было очень точно расписано, и даже небольшой сбой мог нарушить недельный график, но он понимал, что до конца дня не вернётся к повседневным делам. Они больше не были для него важны. Их значимость уменьшилась, их необходимость стала сомнительной. Всё это могло подождать.

Фермер снова посмотрел на картофелину. Здесь у него было нечто уникальное. То, что можно будет показывать на ярмарке. Вроде того огромного быка виденного в прошлом году, или двухголового ягнёнка, которого выставляли пару лет назад. Фермер покачал головой. У него никогда не было ничего стоящего показа на ярмарке, даже овощей, или скота достойных участия в конкурсе. И вдруг, теперь у него есть вещь заслуживающая своего собственного павильона. Настоящий гвоздь программы.

Но ярмарка будет лишь через четыре месяца.

Чёрт, подумал фермер. Можно устроить здесь свою выставку. Сделать вокруг картофелины небольшую изгородь и брать с людей деньги за просмотр. Для начала он пригласит взглянуть на нее Джека Фелпса, Джима Лоури и кого-нибудь из ближайших друзей. Затем они всем расскажут, и скоро люди со всей округи повалят, чтобы посмотреть на его находку.

Картофелина в яме пульсировала, белая плоть ритмично трепетала, заставляя подрагивать осыпавшуюся с нее землю. Фермер утёр носовым платком полоску пота со лба и понял, что больше не чувствует отвращения к тому, что видит.

Он чувствовал гордость.

Я не поклонник поэзии. Никогда не был, никогда не буду. Но пока я мучался в выпускном классе на поэзии Романтизма, мы читали «Оду Соловью» Джона Китса и там была фраза «Жужжащая обитель мух». Я подумал, что это отличная строка, и записал её.

Некоторое время спустя я вспомнил о птичьем ранчо моей прабабушки в небольшом фермерском городке Рамона, штат Калифорния. Она умерла много лет назад, и я не был там долгое время, но я помню маленькую саманную баню, которая раньше пугала меня (эта баня снова появляется в моем романе «Окраина»). Там везде были мухи, из-за кур, — и я там видел липкие полоски, которые были черными от тел насекомых. Фраза Китса вернулась ко мне, зажегся свет, и я написал эту историю.

— Держитесь подальше от этого места, — говорит мне мой дедушка. — Оно населено призраками и хранит страшные тайны.

Дедушка родился на ферме, прожил на ферме всю свою жизнь и умрет здесь, поэтому он знал, что говорит. Мы сидели на старенькой кухне возле неработающего холодильника. Я почувствовал, как по мне прошла волна холода, хотя температура в доме была выше девяноста градусов, а руки покрылись гусиной кожей, как от январского мороза. Ни один из нас полностью не верил дедушкиному рассказу, но мы уважали местных жителей. Мы знали, что мы ничего не знали.

Дедушка поднялся со стула и, держа руку на своей больной ноге, прихрамывая, подошёл к двери. По неосторожности или из-за кошек сетка на ней была местами порвана, и мухи постоянно летали то в дом, то из дома. Он стоял там в течение минуты, не разговаривая, а потом подозвал нас к себе.

— Подойдите сюда. Я хочу вам кое-что показать.

Мы с Джен встали со стульев и подошли к двери. Я встал рядом с дедушкой и почувствовал исходящий от него запах лекарств — острый аромат «Викса» (Товарный знак большого ассортимента лекарств от простуды (мази, препараты для ингаляции, таблетки и т. п. производства фирмы «Проктер энд Гэмбл»), витамина В1 и спирта для растирания. Внезапно дедушка показался мне маленьким и съежившимся, как будто он увял за все прожитые годы; сквозь тонкие пряди волос, которые он зачесывал назад, виднелась кожа. Тут я понял, что дедушка умрет. Возможно, что не сегодня и не завтра, но скоро и навсегда.

Я буду тосковать по нему.

Дедушка слегка коснулся моего плеча правой рукой, а левой указал в сторону луга.

— Это там, — сказал он. — Видите сарай?

Я посмотрел, куда указал дедушка. Там стояло большое обветшалое квадратное здание, уже начинающее гнить, с неокрашенными из-за высокой травы досками. Я не забыл, как играл там ребенком, когда все было новым; длинными летними днями вместе с моим братом и кузенами мы играли там в прятки, скрываясь на сеновале. Это был уже не тот сарай, который я знал когда-то. Я кивнул и улыбнулся, хотя счастливым себя не чувствовал.

Дедушка провел пальцем по линии горизонта от сарая до небольшой группы лачуг на западном склоне холма.

— Видите те здания справа от сарая?

Я снова кивнул головой.

— На холме.

Я продолжал кивать.

— Это оно.

Джен, прищурившись от солнца, поднесла руку ко лбу на манер козырька и посмотрела в ту сторону.

— Какое из них? — спросил она. — Я вижу там несколько зданий.

Мой дедушка уже возвращался на кухню.

— Не имеет значения. — сказал он. — Остерегайся всего этого места.

Дедушка вновь опустился на стул. На его лице проступила вспышка боли, когда ему пришлось согнуть свою больную ногу, чтобы сесть.

Мы тоже сели возле дедушки и проговорили всю оставшуюся часть дня.

В средней школе и колледже я каждое лето работал на старейшем в мире постоянном родео[18] в Пейсоне, штат Аризона. Я всегда считал клоунов жуткими, а клоуны родео казались ещё более жуткими. Они были грязными и потрепанными, и их насмешки над ковбоями обычно были грубыми, на грани жестокости. Я подумал, что они будут идеальным сюжетом для рассказа, поэтому однажды летним вечером, вернувшись домой с родео, я написал это произведение.

Пэтти не нравилось лицо клоуна родео. Она смотрела, как коренастый мужчина мощного телосложения выгружает реквизит из помятого синего пикапа и складывает его у ворот арены. Даже из этой точки обзора она могла видеть, что его макияж был густым, гораздо более густым, чем у обычных клоунов родео, и его истинные черты лица нельзя было различить. Черные треугольники над глазами придавали его раскрашенному лицу вечно злобное выражение, и даже традиционно добродушная улыбка клоуна казалась грубой и жестокой. Даже одежда мужчины была неправильной, подумала она. Вместо того чтобы выглядеть мешковатой и комично раздутой, как это обычно бывает, элементы его разномастного гардероба выглядели драными и потрепанными.

Пэтти вздохнула и посмотрела на Пита, который разговаривал с группой местных ковбоев у загонов для животных. Как обычно, её муж был в центре внимания. Он дико жестикулировал, преувеличивая некоторые прошлые подвиги на родео. Несколько мгновений она смотрела на него, потом перевела взгляд на клоуна, который молча смотрел на арену через широкие перекладины забора. Как бы ей хотелось, чтобы Тед был здесь сегодня вечером. Пит участвовал в скачках на быках, и она хотела знать, что он в хороших руках. Но позавчера Тед внезапно заболел, и на его место пригласили нового клоуна родео.

Она даже не знала имени этого нового клоуна.

Он все ещё смотрел сквозь щели на арену, на груду бочонков с мягкой обивкой, на забавные палки, разноцветные тряпки и одеяла вокруг него. Пэтти на секунду подумала о том, чтобы подойти к нему и представиться, может быть, сказать ему, что Пит Блисс её муж, и попросить его принять особые меры предосторожности во время скачек на быках, чтобы быть уверенной, что Пит не будет растоптан или задавлен. Но клоун вдруг посмотрел на нее, и кровь застыла у нее в жилах, когда она увидела эти ужасные черные треугольники, нависшие над его глазами. Он ухмылялся, и она тут же отвела взгляд, отошла от машины, где стояла, в безопасное место, туда, где Пит развлекал местных жителей своими историями.

Клоун провожал её взглядом, и хотя она больше не смотрела на него, но спиной чувствовала его горячий взгляд.

* * *

Пэтти сидела на трибуне, ела индийское тако и пила пятую за вечер колу. Несмотря на темноту, Техасский воздух был все ещё очень теплым, и её мучила неутолимая жажда. Нижняя часть её тела буквально хлюпала от всей выпитой жидкости, но её рот все ещё никак не мог насытиться. Она смотрела, как пятый участник состязания по езде на оседланном жеребце упал с лошади, и видела, как клоун умело отбивался от животного одной из своих забавных палочек и уводил неудавшегося наездника с поля.

— Давайте поблагодарим выбывшего ковбоя, — раздался голос из громкоговорителя, и толпа зааплодировала.

Пэтти вынуждена была признать, что, несмотря на свои сомнения, клоун родео отлично справлялся с работой. Он не двигался со спокойной уверенностью Теда, но был быстрым, гибким и явно опытным. Он уже спас двух, а может, и трех всадников от серьезных травм. Она знала, что Тед одобрил бы его работу.

Между соревнованиями по езде на оседланном жеребце и скачках на диком бычке наступил короткий перерыв, пока судьи подсчитывали результаты. Пэтти спустилась с трибун и направилась вокруг арены к залу ожидания участников, расположенному за загонами, воротами и будкой диктора. Она подкралась к Питу, осторожно надела его кожаные перчатки и обняла его, поцеловав в лоб, в губы, в обе щеки.

— Это на удачу, — сказала она.

Он улыбнулся ей и поцеловал в ответ.

— Спасибо. Она мне понадобится.

Диктор зачитал имена финалистов по езде на оседланном жеребце, и всадники на быках поодиночке направились к ряду загонов. Быки прыгали и фыркали, пиная ногами в деревянные стенки удерживающих стойл. Один из быков, большой и черный, чуть не перепрыгнул через ограждение, но застрял на середине. Группа ковбоев столкнула его обратно вниз.

Пэтти помахала Питу, отступая назад.

— Ты выиграешь, — сказала она. — Я это знаю.

Он улыбнулся ей.

— Я надеюсь на это.

Он повернулся и побежал к загонам для быков. Пэтти тоже развернулась, чуть не столкнувшись с клоуном родео.

Он приподнял шляпу и галантно отступил в сторону.

— Извините, мэм, — сказал он.

Его голос был высоким и ненормальным. Пэтти не знала, какое выражение было у него под гримом, но его раскрашенное лицо злобно ухмылялось. У нее было чувство, что он видит её насквозь, знает, чего она боится, и сделает все возможное, чтобы её страхи сбылись.

Она наблюдала, как клоун шёл к наездникам быков. Он пожал им всем руки (Пита придержал чуть дольше?), а потом прыгнул и перескочил к самим быкам. Она видела, что он что-то бормочет, хотя и не могла разобрать, что именно, и каждое из огромных животных немедленно успокаивалось, когда он проходил мимо них.

— Наш первый участник, — сказал голос из громкоговорителя, — Джо Денни. Джо сегодня скачет на Невезучем…

Пэтти, не слушая диктора, побежала вокруг по краю арены к трибунам. Пит сегодня был третьим, и она хотела посмотреть, как он будет выступать. Она нашла себе место, когда второй наездник был сброшен. В её животе начали порхать бабочки. Она всегда нервничала больше, чем сам Пит перед выездом. Она молча, быстро помолилась, чтобы с ним все было в порядке. её руки вспотели.

— Из загона номер три появляется Пит Блисс, — объявил диктор. — Сегодня старина Пит скачет на Счастливом Джеке — две тысячи фунтов разъяренного животного. Давай, Пит!

Толпа вокруг нее зааплодировала. Пэтти, словно в замедленной съемке, увидела, как распахнулись ворота. Бык, подпрыгивая, выскочил на ринг. Пит держался левой рукой, его правая рука была поднята в воздух в идеальной форме. Бык прыгал вперёд и назад, выгибал спину, пытаясь сбросить Пита, но тот не сдавался. Прозвенел звонок, сигнализируя о времени, а он все ещё сидел на животном. Пэтти вздохнула с облегчением. её напряженные мышцы расслабились.

— Пит Блисс! — восторженно воскликнул диктор. — Пит Блисс, с чем-то похожим на почти идеальную выездку!

Пит четко спрыгнул с быка и приземлился на землю. Но вместо того, чтобы помочь ему подняться и увести с поля, клоун танцевал возле головы быка и что-то кричал. Пит уже направился к воротам участников, снимая кожаные перчатки, когда бык внезапно повернулся и побежал к нему. Пэтти вскочила и закричала, как и большая часть толпы, но Пит не услышал, и бык со всей силы ударил его в спину. Пит упал, и, похоже, животное пробежало по его животу, хотя из-за поднявшейся пыли было трудно что-либо разобрать.

Пэтти протолкнулась сквозь толпу на трибуне и побежала к воротам для участников. Она увидела, как замигал красный свет парковавшейся машины скорой помощи, и побежала ещё быстрее.

Она не слышала смеха толпы, когда в центре ринга клоун родео нелепо и насмешливо изображал Пита, которого ударил бык.

* * *

— Не могу поверить, что он мертв.

Пит сел на больничной койке, сбросил белые простыни и принялся читать некролог. Он выглядел потрясенным.

Пэтти тоже не могла в это поверить. Тед был их другом в течение десяти лет, с тех пор как Пит начал профессионально выступать на родео, и он пережил гораздо худшее. Его топтали быки, лягали дикие жеребцы, даже переехал пикап разгневанной подружки. Он переломал почти все кости в своем теле и при этом остался в живых.

Теперь он мертв.

От пищевого отравления.

Пит повернулся к ней и все его тело развернулось из-за шейного корсета.

— Когда похороны? — спросил он.

— Послезавтра.

Он кивнул.

— К этому времени меня уже выпишут отсюда.

Пэтти села на кровать рядом с ним. Она взяла его за руку и посмотрела ему в глаза, не зная, как выразить свои чувства. Она опустила взгляд на его мозолистые пальцы.

— Мне не нравится новый клоун, — сказала она.

Он рассмеялся, приподняв её подбородок рукой.

— Что?

— Если бы он хорошо выполнял свою работу, ты бы не пострадал, — сказала она, пытаясь заставить свои страхи звучать рационально, пытаясь показать ему, что её чувства были обоснованы. — У тебя была отличная выездка, ты был первым, а потом тебя спокойно растоптали на обратном пути к воротам? Тебе не кажется это немного странным?

— Странным, нет. Может быть, необычным. Кроме того, я выходил оттуда на собственных ногах. В этом случае обязанностью клоуна было прогнать быка с арены.

— Ну, он не слишком хорошо справился с этой задачей, не так ли?

Пит улыбнулся и покачал головой.

— Не понимаю, почему ты так реагируешь на это. Я тоже скучаю по Теду. Но этот новый клоун не виноват, что он получил пищевое отравление. Не вини парня за то, чего он не делал.

— Просто он мне не нравится, — сказала Пэтти.

— Я не понимаю почему, — Пит сжал её руку. — Перед выездом он говорил мне, что считает тебя хорошенькой, сказал, что ты ему очень нравишься.

* * *

Вроде ничего такого не произошло, чем Пэтти могла бы все это объяснить, но жизнь стала настолько ненормальной, настолько хреновой, что она не могла все списать на случайность. Неудачи, казалось, преследовала её и Пита на протяжении всего маршрута родео. В Хьюстоне произошла давка, и хотя обошлось без сломанных костей, Питу пришлось пропустить родео в Далласе и Финиксе. В Ларами Пит получил легкое сотрясение мозга после того, как его нога застряла в стременах дикого жеребца. В Шайенне неоседланный жеребец сошёл с ума и отправил трех ковбоев в больницу. Пит тоже хотел влезть в это, но избежал побоев только потому, что она оттащила его с дороги и они укрылись под трейлером. В каждом виде программы, в которых он участвовал, на каждом родео, Пита неизменно преследовали неудачи, а на последних двух он вообще не занял призовых мест, хотя обычно был лидером по очкам.

И клоун всегда был рядом.

Пэтти избегала клоуна родео, избегала даже смотреть на него с того самого дня, когда в палате Хьюстонской больницы Пит сказал ей, что она нравится клоуну. Часто она чувствовала на своей спине его ненавистный взгляд, а иногда даже ощущала, как он смотрит на нее на трибуне, выделяя её среди всех остальных лиц, но старательно держалась от него подальше. Пит по-прежнему утверждал, что в этом нет ничего плохого. Он признавал, что ему неестественно не везет, но у него было обоснованное, рациональное объяснение каждому инциденту, и страхи Пэтти казались глупыми и иррациональными даже ей самой.

Но клоун пугал её.

Она знала, ему нужен был Пит. Он будет только рад, если Пит умрет или выйдет из строя на сезон. Но он охотился и за другими ковбоями — за роупером[19] по имени Джо-Боб, за Юджином Тернером, ещё одним наездником на быках, и за роупером по теленкам, Мак Мейерсом. Она видела, как клоун шептал что-то животным перед тем, как эти трое отправлялись на свои выступления. Она видела, как клоун хитро умудрялся выглядеть так, будто он добросовестно выполняет свою работу, в то же время пренебрегая ею ровно настолько, чтобы допускать несчастные случаи.

И по изможденным лицам жен и подруг этих ковбоев она поняла, что они тоже подозревают неладное.

Но она не говорила с ними о своих страхах, и они не доверяли ей свои.

Пэтти смотрела через ветровое стекло на заходящее солнце — оранжевый шар, скрытый темными облаками пустыни. К рассвету они будут в Прескотте, и через два дня последнее родео в нынешнем цикле станет историей. Она посмотрела в заднее окно на конвой позади них. Многие из участников родео путешествовали вместе, по очереди гудели, обгоняли друг друга и разговаривали по радиосвязи. Это делало долгие путешествия через эти обширные западные пустыни немного менее скучными.

Она вдруг поняла, что никогда не видела на шоссе грузовик клоуна. За все лето он ни разу не обогнал их, да и они тоже. Интересно, как он добирается с родео на родео? Казалось, что он единственный человек, кто всегда уезжает последним, а приезжает первым.

Она налила чашку кофе из зеленого термоса, стоявшего у её ног, и дала Питу, чтобы он не заснул. Он с благодарностью принял её.

— Спасибо, — сказал он.

Она посмотрела на него.

— Пит?

— Да?

Он подул на кофе и сделал глоток.

Она хотела сказать что-то о клоуне родео, но передумала. Это приведет только к ссоре, а ей не хотелось спорить.

— Обещай мне, что будешь осторожен, — сказала она вместо этого. — В Прескотте.

— Конечно, — сказал он, беря её за руку и сжимая её. — Я всегда осторожен.

* * *

— Вот и все.

Пэтти опустила пудреницу на высокий, безумный звук голоса и подняла глаза. Клоун родео стоял прямо перед ней и смотрел на нее.

Она почувствовала, что её сердечный ритм ускоряется, пульс учащается. Вспышка дикого страха пронзила её тело, и ей вдруг захотелось бежать. Он стоял в грязи прямо перед ней, перед стойкой с закусками, и жевал рожок с мороженным. С такого близкого расстояния она почти могла разглядеть настоящее лицо мужчины под гримом. Но и настоящее лицо ей не нравилось. По глазам, заключенным в зловещие черные треугольники, и по губам, безжалостно повторявшим контуры нарисованной улыбки, она видела, что мужчина психически неустойчив, неуравновешен, порочен.

Сумасшедший.

Она тут же отвернулась, тщетно пытаясь отыскать в гуляющей толпе знакомое лицо, но клоун положил руку ей на плечо. Его хватка была легкой, опытной.

— Это последнее шоу в нынешнем цикле.

Клоун улыбнулся, не показав зубов, но когда он заговорил, она ясно их увидела.

Они выглядели так, как будто были заточенные и заостренные.

Пэтти спокойно отстранилась от него, стараясь не показать своего страха.

— Пожалуйста, держитесь от меня подальше, — сказала она.

Клоун захихикал, диким и неуправляемым звуком.

Не оглядываясь, она начала уходить. Боясь посмотреть назад.

— Вот и все, — повторил клоун, понизив голос. — Последнее шоу Пита.

Последнее шоу Пита. Эти слова эхом отдавались у нее в голове, когда она уходила, и впервые за долгое время она вспомнила слова Пита в Хьюстонской больнице: «он сказал, что ты ему очень нравишься.»

И она задрожала, шагая под жарким Аризонским солнцем.

* * *

— …Давайте поблагодарим выбывшего ковбоя, — голос диктора эхом разнесся по громкоговорителям, установленным на бревенчатых столбах трибун. Пэтти вытерла вспотевшие руки о джинсы, зная, что Пит скачет следующим. У нее не было идеального вида на арену, но между двумя головами перед ней она видела, что клоун стоит на коленях перед воротами третьего загона и что-то шепчет. Клоун встал и посмотрел прямо на нее. Он кивнул ей своей огромной ковбойской шляпой.

— Нет, — сказала Пэтти, вставая. — Нет.

Ей не следовало отпускать Пита выступать. Надо было рассказать ему о клоуне. Она протиснулась сквозь толпу зрителей к выходу с трибуны. Это её вина. Если что-то случится с Питом, это будет её вина.

— А вот и он… Выходит из загона номер три… Пит Блисс!

Толпа одобрительно взревела, и Пэтти, спотыкаясь, побрела к воротам арены, слезы гнева и разочарования текли по её щекам, затуманивая зрение.

— Нет! — закричала она.

— Посмотрите на этого быка! — продолжал говорить диктор. — Он реально дикий!

Плача и всхлипывая, Пэтти залезла на забор, чтобы посмотреть на арену. Пит изо всех сил вцепился в веревку, на его лице застыла маска страха, а разъяренный бык брыкался и двигался к дальнему краю ограждения, пытаясь сбросить его. Клоун кривлялся один в пустом центре грязной арены, подражая езде Пита. Вперемешку с аплодисментами и криками публики, болевшей за Пита, она слышала смех зрителей, наблюдавших за клоуном родео.

— Помогите ему! — Пэтти кричала так громко, как только могла, всхлипывая. — Пожалуйста, господи, помогите ему!

Двое мужчин пытались спуститься на арену, чтобы помочь Питу слезть. Но бык загнал их обратно за ограждение. ещё трое мужчин въехали в главные ворота верхом и попытались ехать рядом с Питом и быком, стремясь дать Питу возможность перепрыгнуть на животных, но клоун преградил им путь, комично размахивая красным флагом перед лошадьми, как будто он был тореадором.

Пит ударился головой о забор и упал.

Пэтти закричала, когда бычье копыто ударило её мужа в лицо.

Клоун уставился на эту сцену, подняв руки в преувеличенном притворном ужасе.

Он грубо сымитировал быка, и многие в зале засмеялись.

— Тяжелое падение для Пита Блисса, — сказал диктор. — Но, похоже, с ним все будет в порядке.

Но было похоже, что ничего хорошего не будет. Пэтти выбежала на арену, где неподвижно лежало тело её мужа. Вокруг него уже собралась толпа ковбоев, они хлопали его по щекам, растирали руки, двигали ноги, пытаясь привести в чувство. Она упала в грязь рядом с его головой и посмотрела ему в лицо. Его кожа была белой, бледной, мертвой. Она начала целовать его, плача.

Она почувствовала легкую руку на своем плече.

Почувствовала страх, гнев и отвращение, когда это знакомое прикосновение, запечатленное в её мозгу, заставило Пэтти выпрямиться. Она обернулась и посмотрела в ужасное лицо клоуна. Его глаза оценивающе скользили по её телу.

— Возможно, с ним все будет в порядке, — сказал клоун своим высоким, диким голосом.

Смысл его слов был ясен.

Рука клоуна поглаживала её предплечье.

Пэтти замешкалась лишь на долю секунды.

— Нет, — сказала она, отстраняясь от него. — Я так не думаю.

Клоун кивнул и его глаза сузились под черными треугольниками. Что он чувствует? Раздражение? Радость? Триумф?

— Ты права, — сказал он. Его голос был ровным и бесстрастным. Он отошёл.

— Он мертв! — крикнул один из мужчин, склонившийся над Питом. — Перестал дышать! Вызовите скорую! Быстро!

Парамедики в белых костюмах уже бежали по грязи с носилками, но Пэтти знала, что уже слишком поздно. И тут её пронзила боль. Пустота. Она склонилась над мужем и, плача, поцеловала его в окровавленные губы. её слезы капали на его щеки, смешиваясь с кровью.

— Прости, — рыдала она. — Я не могу ничего сделать. Это моя вина.

Она целовала его снова и снова.

Она держала его за руку, пока его укладывали на носилки.

— Пит Блисс! — сказал диктор. — Давайте поблагодарим выбывшего ковбоя!

Но мало кто хлопал в ладоши, когда выносили тело Пита с арены.

Они были слишком заняты, смеясь над клоуном родео, который в одиночестве танцевал в грязи счастливую сумасшедшую джигу.

Перевод: Игорь Шестак

В фильме «Страх высоты»[20] Мел Брукс чистит зубы в ритме прикольного речитатива: «вверх и вниз, вверх и вниз! Вправо, влево, вправо, влево!» Я видел этот фильм, когда учился в средней школе, но никогда не забывал это скандирование. Пару лет назад я чистил зубы, произнося эти слова в голове, и подумал, что было бы интересно написать историю о человеке, который был бы одержим гигиеной полости рта.

Хелен увидела его в первый раз — или, скорее, заметила его в первый раз — в продуктовом магазине. Это был не её обычный продуктовый магазин, это был «Вонс»[21] с автострады, по пути к её сестре Тине в Норуолк. Она остановилась там только потому, что Тина позвонила ей на мобильный и напомнила купить вина на ужин. Хелен выбрала супермаркет совершенно случайно, но мужчина в отделе зубной пасты и ухода за волосами, который так пристально смотрел на нее, показался ей смутно знакомым, и она задумалась, стоит ли волноваться.

Она была репортером «Лос-Анджелес Таймс», так что преследователь не исключался. Многие психи, зацикленные на тех или иных горячих проблемах, часто беспокоили репортеров, освещающих эти темы. Но она была обозревателем. Модным обозревателем. Она писала о весенних тенденциях и осенних линиях, об Иссаке Мизрахи,[22] а не об израильтянах и арабах, и до сих пор не получила ни одного письма с угрозой. Впрочем, все когда-нибудь случается в первый раз, и правда заключалась в том, что в наши дни модницы стали куда более фанатичными, чем раньше.

Увидев его на следующее утро на бензоколонке близ Сенчури-Сити, она попыталась убедить себя, что это просто совпадение, один из тех моментов, когда мир тесен, но она знала, насколько это маловероятно, и в конце концов заправилась на три доллара, а не на двадцать, и быстро уехала, пока мужчина все ещё был занят, получая сдачу от служащего.

Однако на следующий день, когда Хелен увидела, как он идет по тротуару возле парковки «Таймс», она была уверена, что он преследует её. Как обычно, она поехала к подземке и вернулась с овощным салатом и диетической колой, чтобы поесть у себя за столом. Она припарковалась на стоянке, вышла и, запирая дверцу машины, посмотрела на тротуар.

Это был он, проходил мимо ворот.

Он не смотрел на нее, не оборачивался, продолжал идти вперёд. Не могло было никакой другой причины, чтобы он был здесь. Три раза за три дня? Вонс в Норуолке, заправка в Сенчури-Сити, теперь центр Лос-Анджелеса?

Он преследовал её.

Мужчина был моложавым — где-то между двадцатью и тридцатью годами, как ей показалось, — чисто выбритым, с короткими волосами и довольно хорошо одетым: джинсы, теннисные туфли, рабочая рубашка из шамбре. Тем не менее в нем витало ощущение какой-то изношенности, неопределенности, казалось, что-то в нем было не в порядке, что он только притворяется обычным парнем.

Хелен поспешила внутрь здания, быстро проинформировала охрану и наблюдала из-за зеркальных окон, как Джей Си и его помощник Элвин пересекли стоянку, вышли на тротуар и разделились, чтобы прочесать противоположные стороны квартала. Они не нашли его, но когда вернулись, она попросила их отмотать запись с камеры наблюдения периметра. Она указала на мужчину, когда он проходил перед камерой. Джей Си остановил пленку и внимательно посмотрел на экран.

— У него что-то в правой руке, — сказал начальник службы безопасности. — Видите? Трудно сказать, нож это или нет, но мне кажется, что да. Думаю, у вас серьезные проблемы, мисс Питерс.

Потрясенная, она вернулась к своему столу. Джей Си сообщил об этом инциденте в полицию, сделал копию видеозаписи и велел Элвину, когда она будет уходить с работы в пять, вывести её из здания и сопроводить через темную парковку к машине.

Когда она вернулась домой, мужчина стоял через дорогу напротив её дуплекса.[23]

Он действительно сжимал что-то похожее на нож, и первое, что она сделала, вбежав внутрь здания и заперев дверь, — вызвала полицию. её сердце колотилось так сильно, что она чувствовала пульсацию в горле. её голос звучал истерично, когда она выпалила полицейскому диспетчеру, что её преследуют и что она только что видела мужчину, стоящего на другой стороне улицы напротив её дома.

Диспетчер хотел, чтобы она оставалась на линии, но, несмотря на то, что Хелен находилась в кухонной нише и её не было видно ни из одного окна, она все ещё чувствовала себя уязвимой. Поэтому она пошла на компромисс и оставила телефон на кухонном столе, а сама вернулась в гостиную, чтобы задернуть шторы.

Он исчез, когда она выглянула наружу, но от этого все равно не чувствовала себя в безопасности. Она описала его, как могла, прибывшим несколько минут спустя полицейским на двух патрульных машинах. Они проверили передний двор, задний двор, крышу и подвал дуплекса, а также дворы соседних домов. Испуганная пожилая пара, жившая в задней части здания, позволила двум офицерам искать любые признаки нарушителя на их половине дуплекса. ещё одна патрульная машина патрулировала окрестности, медленно курсируя вверх и вниз по кварталу.

Хелен попыталась вспомнить что-нибудь такое, что она могла написать и так разозлить человека, что он начал её преследовать, но ничего не придумала. Кроме того, психически больным не нужна рациональная причина для их поведения, поэтому искать логическую причину бессмысленно. Может ему не понравился цвет её волос. А может, он любил цвет её волос. Или, может быть, она водила не ту машину, или неправильно посмотрела на него в толпе. Сумасшествие не нуждалось в оправдании.

— Есть кто-нибудь, у кого бы вы могли остановиться на ночь или кто может побыть с вами дома? — спросил сержант Хансон, старший офицер.

Хелен покачала головой.

— Со мной все будет нормально.

— Ладно, мы будем патрулировать окрестности. У нас нет людей, чтобы поставить кого-то перед вашим домом, тем более, когда этот парень ещё ничего не сделал, но будьте уверены, мы будем следить. Заприте двери и окна и позвоните нам, если увидите или услышите что-нибудь подозрительное.

Он протянул ей визитную карточку.

— Вот мой номер, позвоните, если у вас появятся какие-нибудь идеи или узнаете что-нибудь новое. Но если увидите его снова, не звоните мне, звоните 911. К вам немедленно кого-нибудь пришлют.

На следующий день его нигде не было видно, хотя половина редакции «Таймс» была начеку. Один из обозревателей правых партий предложил ей купить пистолет и носить его в сумочке, но эта идея напугала её даже больше, чем преследователь. Стив Ленц, который работал в полицейском участке, попросил об одолжении и завел её к художнику, который нарисовал, на её взгляд, пугающе точный портрет мужчины, основанный на её описании. Несмотря на это, к концу дня не произошло даже предварительного опознания.

Она нервничала, возвращаясь домой. Не желая беспокоить свою сестру, Хелен даже не рассказала ей о вчерашнем инциденте, но она рассматривала вариант поехать в дом Тины и провести там ночь. В конце концов она вернулась в свой район, несколько раз объехала квартал, чтобы убедиться, что нет ничего необычного или подозрительного, и свернула на подъездную дорожку. Выключила зажигание и выглянула в окно. Она не видела его, но это не означало, что он не прятался за кустами или где-нибудь ещё. Она убедилась, что достала именно ключи от дома и взяла их в руку, прежде чем выйти из машины. Захлопнув и заперев дверцу «Тойоты», она побежала через лужайку.

От её входной двери отделилась тень.

Это был он.

Он двинулся к ней пугающе быстрым шагом, и теперь она могла видеть, что было у него в руке, не нож, а грязная зубная щетка. Приблизившись, он улыбнулся ей.

— Мне нужно почистить твои зубы, — сказал он.

Она побежала, крича, ноги несли её через лужайку, через тротуар, на улицу, молясь Богу, чтобы кто-то в одном из соседних домов услышал её и догадался вызвать полицию. Она не ожидала никакой помощи, не ожидала, что кто-нибудь из соседей придет ей на помощь, но когда она мчалась по центру дороги, крича во все горло, бессловесным криком страха и отчаяния, который эхом отражался от стен домов и гаражей, она надеялась, что сумасшедший позади нее испугается возможности быть пойманным.

Но она не была глупой, не походила на тех идиотских киногероев, которые замедляют шаг, чтобы оглянуться на бегу. Она продолжала смотреть вперёд, петляя между двумя припаркованными машинами, перепрыгивая через бордюр на тротуар и бросаясь за угол в конце квартала.

Она вспомнила старую детскую песенку, которой научила её мать, монотонную декламацию, которую она повторяла про себя каждое утро, во время чистки зубов: вверх и вниз, вверх и вниз, вправо, влево, вправо, влево. Теперь детская песенка казалась угрожающей. Элен подумала о грязной зубной щетке, грозно зажатой в руке, как нож, и побежала ещё быстрее.

Наконец, она замедлила шаг через две улицы, её ноги устали и болели. Она обернулась… а его там не было. Возможно, он вообще не преследовал её, возможно, остановился на краю её подъездной дорожки, но даже на таком расстоянии между ними она не чувствовала себя в безопасности. Она боялась возвращаться домой, зная, что он может поджидать её в засаде

Мне нужно почистить твои зубы.

поэтому она поискала поблизости выглядящий приветливо, хорошо освещённый дом, подошла к входной двери, позвонила и попросила мужчину средних лет, который выглянул, набрать номер 911 и срочно вызвать помощь.

Она ждала полицию в его гостиной.

* * *

Он ушёл, исчез, а дома на автоответчике было двадцать сообщений, оставленных в разное время в течение дня, все от него, все одинаковые: «Мне нужно почистить твои зубы.»

Последнее было оставлено десять минут назад.

— Откуда у него мой номер? — спросила она сержанта Хансона, чувствуя, что в её голосе слышится паника. — У него есть мой номер телефона, он знает, где я живу, где работаю…

— Успокойтесь, мы найдем его. Есть хороший шанс — мы сняли несколько четких отпечатков на вашей двери. Будем прослушивать телефон и поставим человека у входа на случай, если он вернется.

Хелен тупо кивнула и отошла в сторону, давая копам делать свою работу. Почему он так хочет чистить зубы?

Он сошёл с ума. Это все объясняло, но было слишком просто. Такая специфическая и причудливая одержимость должна была иметь особую и видимую причину. Несмотря на свой страх, она была заинтригована и позвонила коллеге, работавшему в газете в отделе здравоохранения. Она попросила его заняться этим для нее, выяснить, был ли это какой-то известный невроз, была ли эта навязчивая идея названа и идентифицирована. Через час он перезвонил и сообщил, что ни один из экспертов по психическому здоровью, с которыми он разговаривал, никогда не слышал ничего подобного.

Это была она?

После того, как все ушли, она стояла в своей ванной, улыбаясь в зеркало, пытаясь понять, было ли что-то уникальное в очертаниях её рта или в расположении зубов, что заставляло этого сумасшедшего хотеть их почистить. Она попыталась увидеть это его глазами. Были ли её зубы окрашены или обесцвечены? Есть ли необходимость их чистки?

Она не могла этого сказать.

Он сошёл с ума.

Она знала, что он сумасшедший, но почему-то это не удовлетворяло её, этого объяснения было недостаточно.

Она не видела его неделю, хотя это не означало, что его не было рядом. Он мог шпионить за ней издалека, прячась в припаркованной машине и подглядывая в бинокль. Она стала повсюду бегать — от дома до машины, от машины до работы, от машины до магазина, от машины до дома — и даже среди друзей в газете старалась не улыбаться, не желая, чтобы кто-нибудь видел её зубы. Его нигде не было видно, но он мог быть где угодно, и последнее, чего она хотела, так это подпитывать его фетиш.

Когда она, в конце концов, увидела его снова, он её не заметил. Было раннее утро, он выходил из АЙХОПА[24] неподалеку от Ла Бреа авеню. У нее сложилось впечатление, что он работает там каким-то чернорабочим — возможно, посудомойщиком или уборщиком — и только что закончил смену. Она быстро перестроилась, чтобы он её не заметил, затем обогнула квартал. Когда она вернулась назад, он уже садился на соседней стоянке в старый «Форд-Фиеста». На улице была открытая парковка, и она въехала на нее. У нее появился шанс взять ситуацию под контроль! Она поедет за ним, узнает, где он живет, а потом скажет этим тупым копам, где его найти. Она быстро достала сотовый телефон и позвонила редактору, сказав, что не придет сегодня, но отправит свою колонку по электронной почте к сегодняшнему крайнему сроку.

Фиеста выехала на улицу.

Она последовала за ней.

Он провел утро… рассматривая витрины, предположила она. Он ходил от одного стоматологического кабинета к другому, слонялся без дела снаружи, слишком пристально глядя на появлявшихся пациентов. Интересно, он ищет новых жертв или следит за теми, кого уже выследил? В любом случае, ей это было неприятно, но она следовала за ним от одного медицинского здания к другому, пока он продолжал своё противное наблюдение.

К половине двенадцатого он уже был на улице, неподалеку от редакции «Таймс». Ждал её. Это было странное и жуткое чувство — наблюдать за ним, в то время как он пытался наблюдать за ней. Она знала, что должна позвонить сержанту Хансону, но что-то удерживало её от этого. Она сидела в пяти машинах от него, а он оставался на месте десять минут, двадцать, полчаса, час. Когда стало ясно, что сегодня она не выйдет из здания на обед, он сердито взревел двигателем, его машина резко выехала на улицу, застигнув её врасплох так, что она почти потеряла его. Однако красный свет в следующем квартале спас её. Она последовала за ним домой, к его обшарпанной квартире на оживленной улице почти в промышленном районе города.

Теперь настала её очередь ждать.

Многоквартирный дом представлял собой одно квадратное строение из шести квартир, и все они выходили на улицу. Он вошёл в среднюю квартиру на первом этаже. Она припарковалась за полквартала вниз по дороге, чтобы её не было видно из его окон. Через два часа, в три сорок, он вышел в другой одежде: джинсах и футболке. Пожилая женщина на другой стороне улицы что-то крикнула ему и помахала рукой, но он посмотрел на часы и поспешил к машине, не обращая на нее внимания. Он явно должен был быть где-то в определенное время. Хелен поняла, что сегодня четверг, день, когда она обычно рано уходит с работы, чтобы встретиться с Дженис на фермерском рынке и выудить у подруги идеи для колонки на следующую неделю.

Вот куда он направлялся.

Эта мысль заставила её кровь застыть в жилах, но она также поняла, что это означало, что он уйдет на некоторое время.

Она могла бы проверить его квартиру.

Здравый смысл снова велел ей позвонить в полицию и сообщить сержанту Хансону, но она снова проигнорировала его. Она дала ему пять минут на случай, если он что-нибудь забудет и вернется, а потом вышла из машины.

Дверь в его квартиру была заперта. Когда она попыталась открыть её, ручка заскрипела, и сама дверь, казалось, поддалась. Она выглядела дешевой и хрупкой, больше похожей на дверь шкафа, чем на входную дверь. Повинуясь импульсу, она толкнула её плечом, пытаясь одновременно повернуть дребезжащую ручку и дверь распахнулась.

Она вошла внутрь.

Она не знала, что ожидать, не знала, что она вообще ждала, но какое-то предчувствие было, и так оно и оказалось.

Гостиная была оклеена полароидными снимками зубов. Открытые рты, улыбающиеся рты, гримасничающие рты, окружающие губы, все покрытые белой пеной зубной пасты. Их были сотни. Фотографии покрывали каждый свободный дюйм стен и начали переходить на потолок. Хелен посмотрела на ближайшие снимки и увидела даты и места, написанные на белых полосках под фотографиями.

Мебели не было, только грязный спальный мешок в центре комнаты. Рядом со спальным мешком лежала камера, сделавшая вывешенные снимки. Двигаясь осторожно, стараясь ничего не задеть и не потревожить, Хелен пересекла комнату и через противоположную дверь вошла в то, что оказалось спальней. Только кровати не было. Вместо нее стояли стеклянные ящики с сотнями зубных щеток, расставленных по размеру, форме и цвету, каждая из которых была тщательно помечена крошечной биркой. На низком столике стоял телевизор и видеомагнитофон. На верху телевизора лежали две стопки видеокассет, она взяла их и просмотрела. Это были ленты по уходу за полостью рта, обучающие видео с названиями вроде моляров и премоляров: Профилактический уход, Полное очищение полости рта, а также Неправильные прикусы.

Она обернулась…

И он стоял прямо позади нее.

Ухмыляющийся.

— Мне нужно почистить твои зубы.

Он поднес зубную щетку к её рту, и она инстинктивно отреагировала, напав на него, ударила рукой в плечо, пнула ногой в коленную чашечку. Этим ударом она сбила его с ног, и когда он рухнул на пол, она рванула и побежала, выбежала из спальни, проскочила через гостиную, перепрыгнув спальный мешок и в спешке покинула квартиру. Она бросилась по коричневой пятнистой траве к своей машине, но и он вскочил и погнался за ней. Она услышала за спиной затрудненное сопение и тяжелые шаги, и резко свернула влево, боковым зрением заметив его ковыляющую фигуру, пробежала между двумя припаркованными машинами и, не оглядываясь, выскочила на улицу, услышав внезапный визг шин и молясь, чтобы её никто не сбил.

Ничего не произошло. Но прямо за её спиной раздался тупой плотный удар. Она добралась до противоположной стороны улицы и, обернувшись, увидела машины, остановившиеся под прямым углом, дымящиеся шины и скрюченную фигуру человека, неподвижно лежащего и истекающего кровью на асфальте перед белым «Фордом-Эксплорером». Правая фара «Эксплорера» была разбита и забрызгана красным.

Она чувствовала себя оцепеневшей, ошёломленной. Откуда-то издалека доносился звук приближающихся сирен. Кто-то звал на помощь. Люди выходили из машин, осматривали повреждения, смотрели на нее, на неподвижное тело на улице, а она стояла и наблюдала, как подъезжает полиция и «скорая помощь», как санитары поднимают обмякшее тело, а полицейский кладет в пакет зубную щетку.

Все было кончено.

Она тяжело опустилась на бордюр.

И начала плакать.

* * *

В тот момент, когда она встретила Билла Ковача, нового редактора, Хелен захотелось почистить ему зубы.

Это было больше чем желание, больше, чем мания. Это была необходимость. Она никогда не испытывала ничего подобного, и это пугало её. Она подумала о том сумасшедшем, который преследовал её — его звали Джон Гиддингс, — и внезапно его поведение перестало казаться таким ужасным. Вместо этого он стал… понятный. Он не хотел причинить ей вреда, не хотел причинять боль, он просто хотел почистить ей зубы.

Так же, как и она хотела почистить зубы Биллу.

Теперь она не могла вспомнить, почему мания Гиддингса показалась ей такой странной, почему она так испугалась его. Она подумала о тех полароидных снимках в его квартире, об этих открытых ртах с чистыми, покрытыми пеной зубами, и ей захотелось пойти туда и изучить их, впитать бесконечные нюансы этих маляров, премоляров, клыков.

Что сейчас происходит с Гиддингсом? Чистят ли ему зубы в больнице? По идее должны. Несмотря на то, что он был в коме, его зубы нуждались в чистке. Но, без сомнения, какой-нибудь санитар с минимальной зарплатой выполнял эту работу небрежно, несколько раз в неделю устало проводя щеткой по передним зубам. Это казалось таким печальным. Она подумала о его видео по гигиене полости рта, его обширной коллекции зубных щеток, и мысль о том, что за его собственными зубами плохо ухаживают, заставляла на её глазах появляться слезы.

Она никому не говорила о своих новообретенных желаниях, даже своей сестре. её потребность почистить зубы Биллу и внезапная одержимость гигиеной полости рта были её собственными заботами, личными проблемами, и не должны были выноситься на всеобщее обсуждение.

Всю следующую неделю Хелен наблюдала за Биллом на собраниях и в многочисленных ненужных поездках в его офис, концентрируясь на его зубах, пока он говорил, надеясь увидеть его коренные зубы, когда он открывает рот. Она начала тренироваться, чистила себе зубы в туалете на перерыве и в обеденное время.

Она вспомнила, как смотрела фильм «Из Африки»[25] и думала о том, как романтично и чувственно Роберт Редфорд мыл Мерил Стрип волосы. Сейчас она считала, что было бы гораздо сексуальнее и более романтичнее, если бы он почистил ей зубы. Она представила, как Редфорд любовно раздвигает её губы, открывает рот, а потом щеткой с жесткой щетиной скребет крошечные белые резцы Мерил.

В пятницу она отправилась в «Сэв-он», а затем в «Уолгрин»,[26] чтобы посмотреть зубные щетки. Их было так много на выбор! Синие, зеленые, красные, желтые. Щетки с длинными, изогнутыми, коническими ручками, с жесткой или мягкой щетиной, со щетиной различной длины и цвета. Она никогда раньше не замечала, как красивы и изящны большинство зубных щеток, идеальное сочетание формы и функции.

Она хотела их всех.

Но она заставила себя выбрать только одну. И это был не самый дорогой и не самый экзотический экземпляр. Это был простой желтый «Орал-Би» с маленькой резиновой вставкой на конце ручки. Продается за доллар сорок девять.

Она сняла пакет с зубной щеткой с крючка в верхней части стеллажа и мельком взглянула в конец прохода…

… и там был Джон Гиддингс.

Он посмотрел на нее, затем перешёл к следующему проходу.

Это не мог быть он. Это было невозможно. Согласно всем сообщениям, Гиддингс находился в медицинском центре ЮЭсСи,[27] все ещё в коме и, вероятно, умрет в течение следующей недели. Но она все равно поспешила за ним. Она должна знать.

Его не было в соседнем проходе. И в следующем. И в следующем. Его нигде не было в магазине.

Должно быть, ей все это померещилось. Этому нет другого объяснения.

Но ей все ещё было не по себе, когда она взяла зубную щетку и направилась к кассе.

* * *

В следующий раз она увидела его в Эпплбиз.[28]

Она была с коллегами из газеты — они праздновали день рождения редактора текстов. Гиддингс был одним из помощников официанта. Он обслуживал не их, а другой столик на другой стороне ресторана. Он улыбнулся ей, когда они вошли, и кивнул, но она быстро отвела взгляд. Его здесь нет, сказала она себе. Он не может быть здесь. Это её фантазия.

Она пыталась заставить себя поверить в это.

Билл, новый редактор, тоже был с ними в ресторане, и она наблюдала, как он говорит и смеется, тайком пытаясь заглянуть ему в рот как можно дальше. Когда он закусывал, она изучала движение его челюсти, пытаясь определить характер жевания, экстраполируя на то, где кусочки пищи могли застревать в зубах и нуждаться в чистке.

Через час после начала вечеринки Билл извинился, коротко переговорил с официанткой и направился в заднюю часть ресторана, где над альковом висела белая вывеска с надписью «туалеты».

Находилась ли он там на самом деле или нет, но через два столика от нее Элен увидела, как помощник официанта Гиддингс улыбнулся и кивнул ей, глядя на нее с поощрением и одобрением.

Она быстро встала из-за стола и последовала за Биллом в туалет. Достала из сумочки новую зубную щетку и открыла дверь мужской уборной. Он стоял у писсуара и обернулся, когда она вошла. Его член был в его руке, но она поймала себя на том, что смотрит на его рот, на его зубы. Они были такими белыми, такими ровными, такими совершенными. Интересно, ему приходилось носить брекеты?

— Хелен? — сказал он. — Что ты здесь делаешь? Это мужской туалет.

Ей хотелось прыгнуть на него, хотелось держать его рот открытым и начать чистку. Но вместо этого она отвернулась, пробормотала что-то о том, что вошла не в ту дверь, и вернулась в ресторан. Помощник официант, похожий на Гиддингса, исчез, и она вдруг почувствовала себя одинокой, униженной, смущенной. Она не могла вернуться на вечеринку, не могла снова встретиться с Биллом, поэтому выбежала из ресторана, перебежала через парковку к своей машине и поехала домой, всю дорогу плача.

Когда она приехала, на автоответчике было сообщение от сержанта Хансона.

— Джон Гиддингс вышел из комы, — сообщил Хэнсон. — По словам врачей, он пришёл в сознание сегодня утром, в шесть тридцать три и находится в здравом уме. Он останется в больнице под охраной в течение следующих нескольких дней, пока его не выпишут, а затем будет переведен в окружную тюрьму до предъявления ему обвинения. Я просто подумал, что вы должны это знать.

Она не спала всю ночь, думая о Джоне Гиддингсе, думая о Билле Коваче, её мысли метались между противоречивыми чувствами к преследователю и кристально чистым желанием к редактору. Эти двое были тесно связаны, как разные стороны одной медали. её мысли постоянно возвращались к фантазии о том, как она держит Билла и выхватывает щетку, а он смотрит на нее с широко открытым ртом.

Но что она будет делать, когда закончит чистить зубы редактору? Что будет логическим завершением?

Смерть.

Неважно, сколько раз она думала об этом, неважно, как она смотрела на все это, по-видимому, было только одно возможное развитие, один окончательный конец её фантастического сценария. И больше всего её тревожило то, что она к этому относится совершенно спокойно и этот конец её особо не беспокоит.

Утром она поехала в больницу, чтобы увидеть Гиддингса.

Он, казалось, не удивился, увидев её, и это привело её в замешательство. Как будто он ждал её, как будто он ожидал этого все это время.

Она принесла ему подарок, зубную щетку, фиолетовую Волну от Колгейт, но теперь ей пришла в голову мысль, что, возможно, ему не позволят оставить её у себя. Щетку могут посчитать оружием. Нерешительно, неуверенно она достала из сумочки узкую прямоугольную коробочку и протянула ему. Его глаза загорелись, когда он посмотрел на изгиб фиолетового пластика через прозрачное целлофановое окно и опытными пальцами открыл коробку, вынимая щетку. Он улыбнулся, и она увидела, что зубы у него белые, десны розовые, а рот — образец гигиены полости рта.

— Спасибо, — сказал он.

Она рассказала ему все. С её первых неясных порывов до встречи с Биллом в туалете. Она описала своё отчаянное желание почистить зубы редактору, желание настолько сильное и всепоглощающее, что даже разговор об этом доводил её до слез.

— Что мне с этим делать? — спросила она, всхлипывая. — Что мне делать?

Он наклонился над металлическим столом с зубной щеткой в руке, нежно поместил её между её губ и умело принялся чистить зубы.

— Вверх и вниз, — шептал он. — Вверх и вниз.

Она широко открыла рот, давая ему доступ. Щетка скользила по коренным зубам, щетина слегка массировала десны, пластик рукоятки мягко прижимался к внутренней стороне щеки.

Все не так уж и плохо, подумала она. На самом деле, это было довольно мило. Она представила, каково было бы Биллу, если бы она чистила ему зубы.

Желание и потребность наполнили её.

Билла здесь не было, зато был Гиддингс. И у нее случайно оказалась лишняя зубная щетка. Она быстро взглянула на дверь, увидела профиль охранника через защитное стекло. Он не смотрел на них.

Она нерешительно подняла руку, подняла щетку, просунула её под его движущуюся правую руку и поместила ему в рот. её движения стали повторять его собственные.

— Вверх и вниз, — тихо сказала она, — вверх и вниз.

Он улыбнулся.

— Вправо, влево, вправо, влево.

Они оба улыбались, и прежде чем охранник вошёл в комнату, чтобы разнять их, прежде чем Гиддингс задушил её, она поймала себя на мысли, что их зубы должны выглядеть чистыми, красивыми и потрясающими. Их улыбки, вероятно, были ярче, чем у других людей в городе.

Может быть, в округе.

Может быть, в штате.

Может быть, во всем мире.

Перевод: Игорь Шестак

В начале 1980-х годов, работая в маленькой городской еженедельной газете в северной Аризоне, мне поручили взять интервью и написать статью о пожилой даме, которая утверждала, что вылечилась от рака с помощью «психической хирургии».[29] Она поехала в маленький городок в Южной Америке, где специалист-практик этого сомнительного искусства, используя только свои руки, «вытащил» из нее кровавый рак и бросил его в металлическую миску. У нее даже были фотографии!

Я пришёл домой тем вечером и написал эту историю.

А на следующий день написал статью.

Туристический автобус трясся по пыльной немощеной горной тропе, служившей шоссе. Слева отвесная скала из песчаника уходила вертикально вверх сплошной непрерывной стеной. Справа лежали джунгли: огромная, запутанная, непроницаемая масса гигантских чуждых деревьев, ползучих паразитических лиан и густого подлеска, которые поднимались и опускались в тандеме с ландшафтом шизофренической земли.

Грегори с отвращением смотрел на жену, в сотый раз перечитывающую дешевую брошюру под названием «Задокументированные чудеса!» Как, черт возьми, он позволил себя уговорить? Они могли бы отдыхать прямо сейчас на песках Акапулько, или жить где-нибудь в Пуэрто-Вальярте, или даже наслаждаться роскошью какого-нибудь курортного отеля в Штатах за ту же сумму, которую стоило совершить это путешествие.

Он оглядел обветшалый автобус и своих попутчиков. Большинство из них спали, хотя одному Богу известно, как они могли спать в этом жалком транспорте без подвески. Остальные смотрели в потрескавшиеся и грязные окна на джунгли, их лица отражали физическую боль, вызванную их реальными или воображаемыми болезнями.

Грегори наклонился вперёд и похлопал гида по плечу, сидящего перед ним. — Сколько ещё?

Гид обернулся, толерантно и снисходительно улыбаясь. — ещё по меньшей мере два часа, Мистер Бергер. Почему бы вам не отдохнуть?

— На этой дороге? В этом автобусе?

Но гид снова повернулся лицом вперёд. Грегори взглянул на жену, все ещё читавшую рядом с ним, и выхватил у нее брошюру.

— Господи Иисусе, тебе обязательно знать это наизусть?

Она ничего не сказала, но улыбнулась той же снисходительной улыбкой, что и гид.

Он разорвал брошюру и бросил обрывки на пол, вдавливая их в неровный металл своим каблуком. Он откинул голову на спинку сиденья и демонстративно закрыл глаза, отвернувшись от жены к окну. Так он просидел, казалось, час, пока его беспокойный ум не начал создавать ритмичные музыкальные узоры из бессвязных толчков и грохота автобуса. Против своей воли он почувствовал, как его веки отяжелели и закрылись.

Он заснул.

Когда он проснулся, автобус уже останавливался на маленькой убогой площади маленькой убогой деревушки. Сквозь грязные окна он видел лабиринт крошащихся глинобитных зданий, увенчанных красными черепичными крышами, которые окружали автобус с трех сторон и ползли сотами вверх по склону густо поросшего лесом холма. Хотя здания были разных размеров и форм, с этого ракурса они казались связанными между собой. Грегори даже показалось, что они были частью одного массивного, причудливо построенного, здания. Он повернулся к жене:

— Аурелиано?

Она кивнула:

— Аурелиано.

Остальные пассажиры уже встали и потянулись за своими сумками на полу и чемоданами на верхней полке.

— Теперь держитесь вместе, — говорил гид. — Мы все пойдем через площадь к отелю. После регистрации заезда у вас будет около часа, чтобы распаковать вещи и привести себя в порядок. Он посмотрел на часы. — Встретимся здесь, у автобуса, ровно в двенадцать тридцать.

Вперед, прихрамывая, вышел старик с маленьким чемоданчиком.

— Сколько из нас сможет попасть туда сегодня?

— Трудно сказать, — ответил гид. — Надеюсь, все.

Старик скептически посмотрел на него:

— Сегодня?

— Когда мы рекламируем быстро и безболезненно, мы имеем в виду быстро и безболезненно, — он рассмеялся. — Таким образом, у вас будет остаток недели, чтобы расслабиться, отдохнуть и насладиться своим здоровьем.

Грегори снял с полки два чемодана и вышел вместе с остальными пассажирами. На улице он повернулся к жене:

— Ты действительно в это веришь?

— Анна Добрынина приехала сюда прошлым летом и вернулась домой здоровой, — сказала она. — И с тех пор с Анной все в порядке. Для меня этого достаточно.

— С Анной Добрыниной не было ничего плохого. Она просто ипохондрик. Все, от чего она избавилась, — это воображаемые артритные боли.

— Доктор вынул из нее больную ткань, у нее есть фотографии, подтверждающие это.

Грегори фыркнул.

— Куриные кишки, — он с отвращением покачал головой. — Да ладно тебе, Фэй, ты же видела «60 минут».[30] Это все обман. Трюк для доверчивых иностранцев с деньгами, чтобы их нагреть. Не понимаю, как ты можешь в это верить.

— Ты ведь тоже здесь, не так ли?

— Только потому, что ты меня потащила. Что, черт возьми, по-твоему я должен был делать? Остаться дома и позволить тебе бродить по Латинской Америке в одиночку?

Они приближались к отелю, и она шикнула на него.

— Тише. Ты можешь наконец-то замолчать? Давай просто отправимся в поездку в тишине.

— Надеюсь, ты на это не рассчитываешь.

— Нет, конечно. Ладно, закрыли тему.

Теперь они стояли перед отелем — глинобитным строением с черепичной крышей, неотличимым от соседних зданий. Гид остановился перед открытой дверью, подняв руки, призывая к тишине.

— Как видите, это не самое современное жилье, какое только можно себе представить, — сказал он. — Но в отеле есть водопровод и на каждом из трех этажей санузел. Я забронировал наши номера так, чтобы мы были в конце коридора на каждом из этажей. Самая дальняя комната от санузла, через одну дверь, так что в этом проблем быть не должно. Он улыбнулся. — Небольшой дискомфорт — небольшая цена, как мне кажется.

Послышалось одобрительное бормотание и покачивание согласных голов.

— Ладно, встретимся здесь в половине первого.

Когда все направились к отделанной дешевыми панелями стойке регистрации в маленьком грубом вестибюле, организованное сборище разделилось на группы по двое и четверо.

Их комната возможно, была роскошной по стандартам этой страны, но по стандартам Грегори это была жалкая крысиная нора. Несмотря на замысловатое, пестрое, нелепое изголовье, кровать была лишь не намного лучше армейской койки, а диван — разорванная ветхая развалина. Хотя и были предприняты попытки выкрасить глинобитные стены в веселый белый цвет, нужного эффекта достичь не удалось, и ни картины, ни окна не нарушали унылого однообразия стен.

Они бросили чемоданы на кровать, окинули комнату беглым взглядом и без разговоров вышли на улицу. Фэй села на низкую деревянную скамейку перед отелем, обмахиваясь чьим-то оставшимся туристическим буклетом. Грегори пошёл по грязной улице, осматривая окрестности. Деревня казалась странно пустой, улицы неестественно тихими, и он видел только несколько людей через открытые двери зданий. К тому времени, когда он вернулся к Фэй перед отелем, другие члены их туристической группы уже толпились снаружи. Он слушал мелкие жалобы их болезней, хворей и недомоганий, пока гид не присоединился к ним.

Быстро пересчитав людей, проводник повел их вниз по улице, в противоположную сторону от короткой экскурсии Грегори. Несколько членов группы хромали, а одна старуха использовала ходунки, поэтому они двигались медленно. Они свернули направо на узкую дорожку между двумя большими полуразрушенными зданиями и двинулись по почти несуществующей тропинке в джунгли. Через полчаса глинобитные стены деревни уже было невозможно рассмотреть позади них. Над их головами сплелись ветви деревьев, сомкнулись лианы, и солнце полностью исчезло. Казалось, они идут по зеленому туннелю, похожему на пещёру.

Тропинка заканчивалась естественным амфитеатром — расчищенным лугом, который медленно поднимался к вершине холма. Амфитеатр был окружен со всех сторон толстыми стенами растительности, и только небольшой просвет проходящей тропинки, ведущей к нему, оставлял след в массивной листве. Тропинка входила в самом низу поляны, а примыкающая к ней дорожка вела наверх, где стояло на страже небольшое глинобитное строение, совершенно не похожее на городские.

Перед зданием стоял человек и махал им рукой:

— Hola! — позвал он.

Гид помахал в ответ:

— Hola![31]

Он быстро и бегло произнес несколько фраз по-испански, затем повернулся к группе и объяснил по-английски, что им придется подниматься на холм. Он с некоторым беспокойством посмотрел на женщину с ходунками.

— С вами все в порядке, миссис Малдур? Как вы думаете, вы сможете это сделать?

Женщина просто излучала позитив.

— Конечно! Веди!

Им удалось добраться до самого верха. Никто не упал, хотя почти все кряхтели и пыхтели к тому времени, когда они пришли туда.

Мужчина — «доктор» — пожимал каждому руку, когда он или она подходили, и приветствовал всех неизменно дружелюбным «Buenos tardes!»[32] На ломаном, но понятном английском языке он повторил обещания, запреты, правила и положения, впервые изложенные гидом в начале поездки.

— Меня зовут доктор Хосе Ремедио де ла Мадрид, — закончил он. — И с благодатью и силой Божьей я положу конец вашей боли и удалю зло из ваших тел.

В конце заученной речи он вручил каждому из них небольшой буклет под названием «История психической хирургии.»

— Пойдемте, — сказал он, подзывая их, и повел в здание.

Внутри глинобитный бункер представлял собой одну комнату. Без окон, он освещался открытым потолочным люком, обрамленным сухими пальмовыми листьями. На низкой полке у дальней стены в порядке возрастания размеров были расставлены оловянные чаши и разложены потускневшие хирургические инструменты. Вдоль стены, примыкающей к двери, тянулся ряд проволочных клеток для животных и сухих стеклянных аквариумов, наполненных песком. В центре комнаты стоял сверкающий современный стальной больничный стол.

Как только глаза привыкли к темноте, Грегори указал на аквариум:

— Что это? — спросил он.

Гид заговорил по-испански, и доктор ответил ему так же.

— Идемте, — сказал доктор по-английски.

Они последовали за ним мимо первых явно пустых трех аквариумов и остановились перед четвертым. Внутри огромного стеклянного ящика скользила странная змея с густой гривой жестких каштановых волос, безумная круглая мантия обрамляла зеленую голову рептилии. Змея подползла по грязи к краю стекла и высунула ярко-красный раздвоенный язык. Внезапно из её открытого рта вырвался пронзительный крик, и все, как один, отскочили назад.

— Что это, черт возьми? — наконец спросил Грегори.

Доктор ответил по-испански, гид перевел.

— Его вытащили у маленького мальчика с лейкемией, — сказал он. — Змея истощала мальчика, питаясь его жизненной силой.

Несмотря на серьезную обстановку и атмосферу почти благоговейного молчания, воцарившегося среди его попутчиков, Грегори громко рассмеялся:

— Вы думаете я поверю, что в теле какого-то ребенка жило что-то настолько большое? Какая-то чушь.

— Он не всегда был таким большим, — сказал гид. — Сначала он был маленьким. Доктор держал его и кормил, и он рос.

— Зачем ему понадобилось держать что-то подобное?

Гид пожал плечами:

— Не знаю, и он не скажет.

— И все-таки это чушь.

Гид слегка улыбнулся:

— Не имеет значения, верите ли вы, мистер Бергер. Это правда.

Следующий аквариум содержал клубок длинных тонких червей-альбиносов без какого-либо видимого начала или конца.

— Рак, — объяснил гид.

Они шли вдоль стены, заглядывая в каждый аквариум и в каждую клетку, и видели нечто похожее на комок волнообразного белого желе, маленькую темную уродливую обезьянку, которая что-то бормотала себе под нос на каком-то непонятном языке, и стайку прыгающих худосочных пауков. Доктор остановился перед последней, самой большой клеткой, накрытой плотной мешковиной.

— Что там внутри? — спросил Грегори.

Доктор сам ответил на этот вопрос.

— Смерть.

Резкий вздох прошёл по группе. Они смотрели на прямоугольную клетку, очерченную коричневым материалом, тщетно прислушиваясь к какому-то звуку. Грегори шагнул вперёд, но доктор преградил ему путь.

— Нет, — твердо сказал он.

Несмотря на настойчивую требование Грегори и вялые просьбы некоторых людей посмелее, доктор не снял чехол.

— Оно должно оставаться скрытым, — сказал он.

Он повернулся спиной к клетке и, схватив Грегори за руку, вышел на середину комнаты.

— Пошли. Ты будешь первым.

Мгновенно забыв о накрытой клетке, все бросились к стальному столу.

— Я не болен, — сказал Грегори, улыбаясь глупости доктора.

Доктор улыбнулся в ответ. — Да, вы правы.

Он заставил Грегори снять рубашку и запрыгнуть на стол, а сам прошёл через комнату за своим оборудованием. Грегори вздрогнул, увидев, что доктор вернулся с оловянной миской и скальпелем, некогда блестевшим серебром, а теперь выцветшим до коричневато-зеленого цвета. Он спрыгнул со стола.

— Все, с меня хватит. Я не болен и чертовски не хочу, чтобы меня порезали.

Доктор рассмеялся. — О, нож не для тебя, amigo.[33] Нож es para[34] твоей болезни.

— Что, черт возьми, это значит?

— Нож тебя не тронет, — объяснил гид. — Он будет использован, чтобы убить болезнь, как только она выйдет из тебя.

— Пустите меня, — сказал высокий мужчина с редеющими светлыми волосами, проталкиваясь вперёд. — Я хочу. Ради этого я и приехал сюда.

Доктор покачал головой. — Нет. Этот человек es[35] первый.

Заметив насмешливые взгляды своих попутчиков, Грегори снова вскочил на стол. Доктор поднял руки и жестом велел всем замолчать. Он стоял перед Грегори, тихо напевая на архаичном испанском диалекте, поднимая и опуская руки и несколько раз крестясь. Он закончил своё заклинание иноязычной, и все же узнаваемой версией Молитвы Господней.

Доктор медленно потянулся к нему и коснулся груди Грегори. Его руки начали двигаться все расширяющимися кругами от сердца Грегори, только кончики пальцев касались кожи. Концентрические круги сузились до точки прямо над животом Грегори. Доктор начал разминать эту область костяшками пальцев, используя странную пальпирующую технику. Кожа пошла рябью, начала пульсировать сама по себе, и доктор убрал руки, отведя их назад.

Кожа продолжала двигаться.

Резким движением доктор схватил покрытую рябью кожу и крепко сжал её в ладонях. С чувством отвращения и ужаса Грегори смотрел, как раздвигается кожа. Крошечное серое слизистое существо, похожее на краба, протиснулось в кроваво-красное отверстие. Существо упало и приземлилось на пол, убегая прочь. Появилось ещё одно, и тоже начало падать, но доктор поймал его в оловянную миску и бросил на стол рядом с собой. Существо издало тошнотворный хлюпающий звук, приземлившись на сталь, и доктор тут же вонзил в него скальпель, разрезав пополам. Существо умерло с высоким тонким стоном боли.

Грегори уставился на свою голую грудь. Дыра в его коже полностью затянулась. Он провел пальцами по этому месту. Не было даже крови, и не болело. Доктор Хосе Ремедио де ла Мадрид лихорадочно обыскивал комнату в поисках другого существа, со скальпелем в руке наклонялся и проверял темные углы комнаты. Он жестом попросил Грегори помочь ему.

— Давай. Мы должны найти его.

— Зачем?

Но доктор не потрудился ответить. Внезапно он подбежал к одной из клеток, и что-то маленькое и серое быстро выскочило оттуда, двигаясь по полу на расплывчатых крабьих лапах. Оно направилось прямиком к двери. Гид схватил миску со стола и бросился вперёд, обрушив её на существо и поймав его в ловушку.

Доктор подошёл и перевернул чашу, ловко забросив крошечное существо в округлую емкость скальпелем и удерживая его там.

Он принес его обратно Грегори. Оно корчилось, извивалось и пыталось вырваться.

Вблизи Грегори разглядел, что на самом деле оно сильно отличается от своего мертвого двойника. Оно было серым и скользким, и у него были крабовидные ноги, но на этом сходство заканчивалось. В отличие от другого, который был округлым и твердым на вид, этот имел странную треугольную форму и был почти прозрачным. На его спине виднелись красные иероглифические знаки.

Доктор поднес миску к лицу Грегори:

— Ешь, — приказал он.

— Что?

— Ешь.

Он покачал головой. Доктор поднес миску поближе к его рту. Он с отвращением выбил чашу из рук доктора. Оловянный сосуд опрокинулся на пол и покатился по земле.

Существо быстро пересекло комнату и выскочило за дверь.

Доктор покачал головой, держась за виски:

— Нет, — сказал он. — Нет.

Грегори почувствовал начинающуюся головную боль с эпицентром в области лба. Он закрыл глаза, пытаясь заглушить нарастающую боль.

— Ч-что это было? — спросила Фэй.

— Это не болезнь, — сказал доктор.

Он не стал вдаваться в подробности.

Грегори сидел на полу и смотрел, как остальные члены группы подходили к столу, чтобы получить своё «лечение». Фэй пошла первой, и доктор вытащил что-то похожее на полоску пропитанной кровью белой ткани из области верхних отделов её позвоночника. Гнилостный материал шлепнулся в чашу. То же самое произошло и со следующим «пациентом», только на этот раз явно поддельная ткань (куриные кишки?) была вытянута из шеи.

Так оно и продолжалось.

После первых пяти так называемых лечений Грегори понял, что он единственный, у кого вытащили что-то серьезное. Остальных просто обманывали. Когда чаша заполнилась, доктор бросил её в отверстие в углу комнаты и вернулся лечить остальных путешественников.

Фэй попыталась взять его за руку, но он отстранился.

— Да ладно, — он встал и посмотрел в сторону двери.

Что-то выглянуло из-за глинобитного угла дверного проема. Что-то маленькое, скользкое и серое, с глубоко посаженными красными глазами. Он быстро повернулся к Фэй и указал на дверь. Но к тому времени, как его взгляд вернулся к существу, оно исчезло.

— Я видел его, — сказал он. — Оно уже стало больше, выросло.

Он подбежал к двери и выглянул наружу. Перед ним зеленый луг амфитеатра спускался вниз. Он ничего не видел. Не то чтобы он ожидал увидеть его, ведь существо давно исчезло.

На обратном пути другие участники тура были в хорошем настроении. Люди, которые хромали, больше не хромали, женщина с ходунками больше не нуждалась в помощи каких-либо дополнительных ног. Только Грегори молчал, погруженный в раздумья. Время от времени ему казалось, что он слышит странные шорохи в подлеске вдоль тропинки, тихие шорохи, едва различимые даже в этой тишине джунглей. Однажды краем глаза ему показалось, что он увидел что-то маленькое и сгорбленное, размером с мышь, перебегающее от одного куста к другому.

Когда они добрались до деревни, гид велел им привести себя в порядок, принять душ, ну и всякое такое, и встретиться снова через час за ужином. Они кушали в одиноком деревенском ресторане — бывшем доме, переоборудованном специально для туристов, приезжающих на психические операции. Еда была простой, примитивной и не очень хорошей, но Грегори этого не заметил. Он ел в каком-то оцепенении.

После ужина Фэй сказала, что пойдет с женщинами в магазин ремесел на той же улице.

Грегори отклонил предложение мужчин посетить петушиные бои и вместо этого решил побыть один.

Вечером на улице было гораздо оживленнее, чем днем. Празднично одетые крестьяне расхаживали взад и вперёд, переговариваясь быстрыми, счастливыми голосами и продавая свои товары. Не обращая на них внимания, Грегори прошёл через грубый вестибюль отеля и поднялся по узкой шаткой лестнице в их номер на третьем этаже, где на кровати его ждало существо.

Теперь оно было гораздо больше, размером с кошку или маленькую собаку. Существо все ещё сохраняло что-то от своей первоначальной треугольной формы, но прозрачность исчезла. Оно было на вид плотное, слизкое, серого цвета, с красными иероглифами на спине и теперь уже видимыми, пугающими, глубоко посаженными, красными глазами. Оно смотрело на него, когда он вошёл в комнату, и, казалось, сжалось, как будто ожидая возможности прыгнуть.

Грегори дико огляделся вокруг в поисках какого-нибудь оружия. Все, что он мог видеть, был сложенный зонтик, лежащий поверх одежды в открытом чемодане рядом с кроватью. Он бросился к нему, и существо прыгнуло одновременно с ним. Грегори нажал на защелку, зонтик мгновенно выдвинулся на полную длину, перехватив существо в воздухе и пронзив, легко войдя в мягкое липкое тело, вертящееся чудовище стальным наконечником.

Он почувствовал, как приступ боли разрывает его сердце.

Когда мышцы потеряли силу, зонтик выпал из его пальцев, и он сам упал на пол. В последние секунды сознания он смотрел затуманенными глазами на пронзенное существо, лежащее на полу перед его лицом. Из раны сочилась прозрачная белесая кровь, а похожие на крабьи, ноги существа отчаянно дергались.

Но было похоже, что оно улыбалось.

Когда Фэй вернулась в комнату, она увидела Грегори, лежащего на полу у изножья кровати, с раскрытым зонтиком в руках. Кончик зонтика был погружен в небольшую лужицу темно-коричневой омерзительной жидкости.

— Грегори? — позвала она. — Грегори?

И начала кричать.

Перевод: Игорь Шестак

Где-то в середине 1980-х я увидел интервью писательницы Тамы Яновиц.[36] Оно было трогательным, претенциозным… и просто никому не интересным и раздражающим. Для забавы я украл её имя и дал его безумной женщине-ребенку из сумасшедшей семьи, у которой был день рождения. Вот эта история.

Щенки были такими милыми, когда они были мертвыми, размышляла Тама. Они не лаяли, не кусались, их не нужно было кормить. И они были такими чистыми! Они вообще не ходили в туалет, и вам больше не надо было убирать после них. Она протянула руки и взяла кучу мертвых щенков, крепко прижала их к себе, вдыхая знакомый кисло-сладкий аромат, который она так любила.

— Принес тебе ещё одну! — сообщил её отец, и голос его долетел до дома раньше, чем он появился сам. Тама отложила щенячью кучу и вскочила на ноги. её отец свернул с тротуара, ухмыляясь, и на мгновение остановился на краю лужайки перед домом. Он распахнул свой портфель, вытащил детеныша бигля и бросил мертвую собаку ей на руки.

— Убил его сегодня за обедом. Он был прямо возле офиса!

Тама подбежала к отцу и обняла его.

— Я люблю тебя, папа.

Он рассмеялся.

— Я тоже тебя люблю, милая.

Тама обернулась и посмотрела на щенков на лужайке. Двадцать! Теперь у нее было двадцать милых чистых тихих питомцев. Она была такой счастливой девушкой!

Они вдвоем вошли в дом, Тама крепко держала отца за руку. Он поставил свой портфель на стол в прихожей и, оторвавшись от нее, пошёл на кухню, чтобы сделать себе выпивку, пока она включала телевизор и переключала на канал с его любимыми новостями. Через мгновение он появился со стаканом в руке и улыбнулся.

— Ты ведь знаешь, что будет завтра, не так ли?

— Мой день рождения! — Тама подпрыгнула и возбужденно захлопала в ладоши. — Мой день рождения! Мой день рождения!

— Вот именно. И сколько тебе будет лет?

— Тридцать пять! — закричала Тама. — Тридцать пять лет!

— Отлично, — отец рассмеялся над её возбуждением. — А теперь иди на улицу и собери своих питомцев. Уже почти время ужина.

— Ладно, папочка.

Тама выбежала через парадную дверь на лужайку перед домом. Она собрала своих щенков и бросила их в корзину, оставив новую собаку наверху. Маленькая струйка крови все ещё вытекала из уха щенка, но она знала, что к завтрашнему дню все высохнет.

Корзина была тяжелой. Она не могла с ней бежать, но несла её в дом так быстро, как только могла. Она поставила корзинку рядом с диваном, в последний раз погладив своего нового питомца по голове, и села рядом с отцом, который смотрел телевизор.

— Сколько тебе лет, папочка? — спросила она.

— Мне сорок, — сказал он. — Ты же знаешь.

— Ты родил меня, когда тебе было пять, а маме восемьдесят два.

— Точно.

— Сколько тебе было лет, когда ты родил Хоуи?

— Мне было десять, а твоя мама умерла.

Глаза Тамы загорелись.

— Я помню это! Мы держали её в ванной, до рождения Хоуи. Тебе пришлось разрезать её, чтобы вытащить его!

— Да, — сказал он и поцеловал её в макушку. — А теперь дай мне посмотреть новости.

Тама обняла отца и прижалась к нему, глядя в телевизор. Она не совсем понимала, о чем говорит репортер, но фотографии были красивые, а голос мужчины успокаивал, и ей было так хорошо и уютно, что она чуть не уснула.

На ужин отец приготовил макароны с сыром, а потом они вместе вымыли посуду. Поскольку это был канун её дня рождения, он даже позволил ей отполировать до блеска тарелки и блюдца.

— Хоуи придет на мой день рождения? — спросила она, когда закончила вытирать последнюю тарелку.

— Нет.

Голос её отца стал сухим и необычайно резким. Он откупорил раковину и начал её мыть.

Тама чуть было не сказала что-то, но передумала. Она молча протирала, ставя всю посуду в шкаф. Снаружи, через окно, она видела, как другие соседские дети играют на улице. Лето почти закончилось, но было ещё достаточно светло, чтобы дети могли играть на улице до семи или восьми часов вечера.

— Ты пригласил кого-нибудь из моих друзей? — спросила она. — Ты пригласил Билли, Тодда, Дженис или Трейси?

Он кивнул.

— Да, Тама. Я пригласил их всех.

— А бабушку, дедушку, дядю Рода, тетю Элис, тетю Эдну и тетю Зельду?

— Я пригласил их всех.

Она расплылась в широкой улыбке и начала раскачиваться взад и вперёд на каблуках, слишком возбужденная, чтобы сдерживать свои эмоции, не двигаясь физически. Она убрала последнюю тарелку, затем сделала колесо по кухонному полу, приземлившись всей массой в дверном проеме гостиной.

— Только не на кухне, — сказал её отец, улыбнувшись. — Ты можешь что-нибудь сломать.

Она приподняла платье.

— Хочешь посмотреть?

— Тама, — строго сказал он.

Но она уже пересекала гостиную по ковру, кувыркаясь в направлении прихожей. Она прокатилась мимо телевизора и встала.

— Почему ты не пригласил Хоуи? — спросила она.

— Я уже говорил тебе, что Хоуи мертв.

— Вовсе нет! — настаивала она. — Я слышала его ночью в твоей комнате. Ты меня не обманешь!

— Он мертв, — сказал её отец. — Я убил его. Помнишь?

* * *

В ту ночь она лежала без сна в постели, глядя на угрожающие бесформенные фигуры, нарисованные на потолке, слишком возбужденная, чтобы заснуть. Рядом с ней, под одеялом, она чувствовала мух. Они ползали по еде, которую она размазала поверх застеленного матраса. Они приятно касались её обнаженной кожи, теплые, успокаивающие, массирующие.

Она улыбнулась про себя и перевернулась на другой бок. После того как они закончили мыть посуду и вернулись в гостиную смотреть телевизор, папа казался нервным и взволнованным, и это заставило Таму подумать, что, возможно, Хоуи придет на её день рождения. Может быть, папа планировал для нее сюрприз. В конце концов, она была единственной сестрой и лучшей подругой Хоуи. Он бы не пропустил что-то настолько важное. Он бы не пропустил её день рождения.

Тама посмотрела на полку над своим столом. На полке стояли её куклы: Барби, Кен, Тряпичная Энн, Джем и многие другие. Все они были обнажены, все изуродованы, все утыканы булавками или бритвенными лезвиями. Она едва сдерживала волнение при мысли о том, что завтра может получить ещё больше.

За исключением жужжания мух, в доме было тихо. Она продолжала прислушиваться, ожидая услышать Хоуи, но с чердака над ней не доносилось ни звука. Она перевернулась на спину. Ей пришло в голову, что, может быть, на этот раз Хоуи действительно мертв, что папа действительно убил его, но она тут же выбросила это из головы.

Нет, Хоуи жив, и он будет здесь на её день рождения.

Было уже за полночь, когда она наконец заснула, измученная, мечтая о куклах и бритвах, о папе и Хоуи.

* * *

Она проснулась от запаха бекона. Праздничный бекон! Она села. Мухи, которые не улетели, были раздавлены, и её тело было покрыто липкими черными пятнами. Она пошла в ванную, быстро включила душ и вымыла тело. Она спустилась вниз голая.

— Тама! — сурово сказал отец, когда она вошла на кухню.

Она улыбнулась ему.

— День рождения! — взволнованно сказала она. Она запрыгала на месте. — День рождения! День рождения!

Он рассмеялся.

— Ладно, — сказал он. — Только сегодня. И не больше. Завтра тебе нужно одеться.

Она подбежала к тому месту, где он стоял у плиты, и поцеловала его в губы. её рука метнулась между его ног.

— Тама! — предостерег он.

Она хихикнула и кувыркнулась к столу. Бекон и яйца на её тарелке были ещё немного теплыми, но ещё недостаточно холодными, поэтому она вылила свой апельсиновый сок на тарелку.

— Праздничный завтрак! — сказала она и взяла ложку, с энтузиазмом принявшись за еду.

её отец закончил жарить для себя яйца и подошёл к ней со своей тарелкой.

— А теперь я должен предупредить тебя, что твои соседские друзья могут не появиться сегодня, — сказал он.

Она обвиняюще посмотрела на него.

— Я пригласил их, — быстро сказал он, — но ты же знаешь, что их родители не любят, когда они приходят слишком часто.

— Но это же мой день рождения!

— Но ты ведь помнишь, что случилось в прошлый раз, когда Билли приходил сюда, не так ли?

Она угрюмо кивнула.

— Ну, я просто хотел предупредить тебя заранее. Я пригласил их всех, но они могут не прийти. — Он улыбнулся ей. — Но все остальные уже едут.

— Хоуи?

Выражение её лица прояснилось.

— Кроме Хоуи. — Он взъерошил ей волосы, провел рукой по груди, ущипнул за сосок. — Давай, милая, заканчивай есть. Они скоро будут здесь. Тебе нужно одеться.

— Нет!

— Ладно, — сказал он. — Хорошо. Но поторопись и поешь. Они все скоро прибудут.

* * *

Они собрались в гостиной. Папа украсил это место гофрированной бумагой и своими фотографиями из Вьетнама. Громко играла пластинка на проигрыватели Микки Мауса. Папа был прав, её соседские друзья не появились, но когда приехали её родственники, они собрались перед домом. Она танцевала перед ними во дворе, играя со своими щенками. По их лицам она поняла, что они так завидуют ей!

Теперь она оглядела круг лиц, от бабушки и дедушки до дяди Рода и всех своих тетушек, и её глаза вернулись к груде подарков перед ней.

Подарки.

Она любила подарки.

Папа вышел из кухни с её праздничным тортом — пирогом с брюквой в форме квадрата. Она смотрела, как он кладет торт на кофейный столик, и громко считала, пока он ставил свечи.

— … тридцать три, тридцать четыре, тридцать пять!

Дядя Род зажег по очереди каждую свечу. Она закрыла глаза, затаила дыхание, загадала Хоуи и подула, затушив все свечи, кроме одной.

— Мы поедим позже, — сказал дедушка, слишком взволнованный, чтобы ждать дольше. — Давайте откроем подарки!

— Подарки! — воскликнула Тама.

Она выхватила первый из рук дяди Рода. её толстые пальцы с радостным нетерпением разорвали розовую оберточную бумагу, открыв светло-голубую коробку под ней. Тампоны! Он купил ей тампоны! Улыбаясь, она подняла коробку, чтобы показать всем. Снаружи на картоне Род нарисовал что-то похожее на кровавые отпечатки пальцев. Она понюхала коробку. Они не были нарисованы, они были настоящими! Кровь! Она хлопнула в ладоши и открыла коробку. Достала три тампона и уже собиралась развернуть и вставить их, когда услышала, как отец сказал:

— Позже, Тама.

Она отбросила коробку в сторону и тут же схватила следующий подарок.

— Что надо сказать? — упрекнул её отец.

— Спасибо, дядя Род!

Она вскочила на ноги и обняла дядю, влажно целуя его в губы.

— Открой мой! — сказал дедушка. Он указал на подарок, завернутый в бумагу со Смурфиками.

Тама поставила коробку, которую держала в руках, взяла подарок дедушки и встряхнула его. Что-то шевельнулось в завернутой коробке, потом снова шевельнулось само по себе. Раздался приглушенный визг. Там было что-то живое, поняла Тама. Она посмотрела на дедушку. Он ласково улыбнулся ей в ответ.

— Открой её.

Она сорвала оберточную бумагу, поставила коробку на землю и осторожно открыла крышку. Внутри находились две большие крысы и картофелечистка. Тама взвизгнула от возбуждения и схватила металлический инструмент, готовясь отрезать кусок от одного из безумно карабкающихся грызунов. Она сунула руку в коробку, но одна из крыс, серое существо с уродливым спутанным мехом, вцепилась в кожу её руки своими крошечными неровными зубами.

— Ой! — закричала она, отступая назад. Все засмеялись.

— Попробуй ещё раз! — посоветовал дедушка.

— Нет, — ответил отец. — Подожди, пока будешь принимать ванну сегодня вечером.

Она кивнула, заставив себя отложить картофелечистку, и повернулась к своему следующему подарку — маленькой квадратной коробочке, завернутой в воскресные комиксы. Внутри был глиняный пенис, размером со скалку.

— Я сделала это, — гордо сказала Грэмми. — Самодельные подарки всегда самые лучшие.

Но Тама уже отбросила презент в сторону и разворачивала следующий.

Это был хороший день. Она получила в общей сложности более двадцати подарков, все они были превосходны. После того, как все распаковали и съели торт, дедушка вынес кабанью голову, ошпарив руки тете Зельде.

Тама хорошо проводила время — она не помнила, чтобы у нее когда-нибудь был более классный день рождения, — но она не могла удержаться и время от времени поглядывала на лестницу, чтобы увидеть, если спустится Хоуи. Он так и не пришёл, и она поймала себя на мысли, что это из-за той единственной свечи.

Может быть, она его убила. Может быть, он действительно умер.

Но ей не разрешалось затрагивать эту тему. Слишком много всего случилось. Слишком много всего произошло.

Когда Тама поднялась по лестнице в свою спальню, было уже почти девять. Она устала и была счастлива, но она была бы счастливее, если бы Хоуи пришёл на её вечеринку.

Она открыла дверь в свою комнату, закрыла её за собой и подошла к кровати.

Там, на подушке, лежал маленький, тщательно завернутый подарок.

Она быстро схватила его и посмотрела на цветную бирку, свисающую вниз. Она не могла разобрать, что там написано, но узнала почерк Хоуи. Она разорвала упаковку, и под ней оказалась коробка, а в коробке пухлая маленькая кукла со светлыми волосами, такими же, как у нее! Она достала куклу из коробки. На ней было милое маленькое платье, белое с красной отделкой. её кожа казалась мягкой и губчатой на ощупь. Казалось, она была живая.

Кукла моргнула и открыла глаза, её маленькие ручки зашевелились.

Тама знала — это дело рук Хоуи.

Маленькая куколка закричала, как будто в нее вставляли булавки и бритвы.

Тама легла в постель. Хоуи вернулся! Все будет как в старые добрые времена. Папе это может не понравиться, но он снова привыкнет к этому.

Что-то огромное и тяжелое скребло по полу чердака над ней. Она услышала мощные, неуклюжие шаги.

Хоуи.

Муха села ей на грудь. Она зажала её между пальцами, заставив замолчать. Она хотела все слышать.

Огромная тяжесть упала с чердака на второй этаж. Сквозь тонкие стены спальни Тама услышала, как отец отчаянно пытается запереть дверь и как она с грохотом распахнулась. Звук был приглушенным, но она слышала панические мольбы отца. Она прижалась ухом к стене.

— Нет! — сказал её отец, умоляя. — Только не сегодня… пожалуйста, не сегодня!

Потом она услышала пронзительный вой Хоуи и знакомый крик отца.

Тама легла на кровать и уютно устроилась под одеялом. Это был прекрасный день.

Перевод: Игорь Шестак

Наверное, я был пугливым ребенком. Казалось, многие вещи пугали меня. Одной из них был детский стишок — «Бегите, бегите, так быстро, как можете. Все равно вы меня не поймаете, ведь я Пряничный Человечек!»[37] Вся концепция не останавливаемого пряничного человечка пугала меня. В конце концов, я написал историю об этом.

Никто не делал выпечку так, как бабушка.

Она владела небольшой кондитерской в Пейсоне, которая располагалась прямо в передней части её дома, и когда мы, дети, оставались там на ночь, она позволяла нам смотреть, как делает пышные пончики, слоеные конвертики с начинкой из ягод и тысячи сортов чудесного хлеба. Иногда она даже разрешала нам помочь, и мы раскатывали тесто для нее, припудривали доски для раскатки и с помощью формочек размечали будущие печенья.

Если бы нам повезло, она бы дала нам немного сырого теста.

Я думаю, мне было девять лет, уж точно не старше, когда мама впервые разрешила мне остаться одному у бабушки. Джимми собирался в поход со скаутами, а я собирался остаться с бабушкой совсем один. Уже тогда я знал, что был любимцем бабушки, и был уверен, что без Джимми она даст мне несколько дополнительных лакомств.

Мама высадила меня днем, прежде чем отвезти Джимми в его скаутский лагерь. Она поцеловала меня в нос и погрозила пальцем.

— А теперь веди себя хорошо. Не доставляй бабушке никаких хлопот.

Бабушка засмеялась.

— Как он может доставить какие-то хлопоты? Когда Джимми уедет, ему не с кем будет драться.

Она дала маме и Джимми по пирожному с кремом, и Джимми дополнительно в дорогу яблочный фриттер.

Войдя внутрь, она разрешила мне выбрать что-нибудь из выпечки. Я несколько раз прошёлся взад и вперёд по маленькому магазинчику, заглядывая в витрины, прежде чем наконец остановился на датской булочке с вишней.

— Хороший выбор, — сказала бабушка, улыбаясь. — Мне она тоже нравится.

Мы прошли через заднюю дверь магазина в ту часть дома, где жила бабушка. Она не начинала печь до вечера — хотела, чтобы утром для покупателей выпечка была свежей, — поэтому до конца дня мы играли в игры и смотрели телевизор.

На ужин она приготовила мне гамбургеры и яблочный пирог (мой любимый), и после того, как она закончила мыть посуду, мы пошли в кондитерскую, чтобы начать работу.

— Припудри мне доски, пожалуйста, — сказала она. — Я начну готовить тесто.

Я взял пригоршню мелкой муки и посыпал ею доски для раскатки. Я закончил раньше нее и встал на низкий стул, чтобы посмотреть, как она размешивает тесто.

Она дала мне маленький кусочек теста, который я скатал в шарик и съел. Она продолжала мешать, а потом вдруг остановилась, как будто ей пришла в голову блестящая идея и повернулась ко мне.

— Ты хочешь попробовать что-то совершенно другое? — спросила она.

Я кивнул, усмехнувшись. её эксперименты, новые блюда, которые она готовила, всегда были фантастическими.

— Хорошо!

Она подошла к шкафу и вытащила несколько маленьких коричневых бутылочек. Она поднесла их к свету, чтобы лучше разглядеть их крошечные этикетки, а затем высыпала в большую миску тщательно отмеренные ложки каждого. В эту же миску она зачерпнула несколько пригоршней теста. Она протянула мне деревянную ложку.

— Мешай, — сказала она мне.

Я начал перемешивать. Постепенно тесто приобрело цвет: сначала светло-коричневый, затем темно-коричневый.

Смеясь про себя, бабушка достала из ящика стола несколько формочек для пудинга и для печенья. Она положила их на столешницу рядом со мной.

— Я раскатаю тебе тесто, — сказала она. — А ты можешь разрезать его на фигурки.

— А что мы будем готовить? — спросил я.

— Ты увидишь.

Я продолжал перемешивать. Через минуту бабушка наклонилась через моё плечо, чтобы заглянуть в миску.

— Ладно, — сказала она. — Этого достаточно.

Она подняла миску, перевернула её вверх дном над доской для раскатки и резко ударила по дну. Из нее выскочил комок теста. Бабушка взяла свою скалку и, напевая себе под нос, начала раскатывать тесто, пока оно не стало плоским.

Пока она катала, я смотрел на кучу формочек. Для меня они все выглядели классно, но в конце концов я выбрал одну. Человечка.

Бабушка отступила в сторону.

— Ладно, — сказала она и посмотрела на формочку в моей руке. — И что же ты выбрал?

Я показал ей маленькую человеческую фигуру.

Она засмеялась и захлопала в ладоши. Полетела мука.

— Прекрасно! — воскликнула она. — Это идеальный выбор!

Я подошёл к доске для раскатки, прижал формочку и обратно вытянул её; вырезанный силуэт человека, раскинувшего руки, идеально выделялся на фоне бесформенного теста. Я снова прижал формочку.

— Остановись, — сказала бабушка.

Я поднял на нее глаза.

— Подержи формочку на месте, — сказала она мне.

Я так и сделал.

Бабушка положила свою руку поверх моей. Она нараспев произнесла несколько незнакомых слов, потом отняла руку.

— Убирай формочку, — сказала она.

Я вытянул формочку и посмотрел на человеческую фигуру. Она ничем не отличалась от первой.

Бабушка открыла маленький пузырек от таблеток, который держала в руке, и достала несколько круглых конфет. Она вдавила их в голову человечка из теста — глаза, нос, О-образный рот; сформировав лицо, — пока пела ещё какие-то странные незнакомые слова. Она посмотрела на меня.

И фигура из теста вдруг подпрыгнула, судорожно вскочила, замахала руками.

Я вскрикнул и отвернулся, закрыв глаза и обхватив руками бабушкину талию в фартуке.

— Все в порядке, — сказала она. — Здесь нечего бояться. Повернись и посмотри.

Крепко держа бабушку за руку, я медленно обернулся. Маленький человечек странно пританцовывал на доске для раскатки. Я видел крошечные следы на тесте и в муке, где он двигался. Хотя я знал, что черты лица человечка из теста были сделаны из конфет, казалось, что он улыбается, и я был уверен, что он смотрит на меня.

— Дай-Ви! — произнесла бабушка.

Человечек из теста спрыгнул с доски для раскатки на пол и побежал ко мне, его кривые ноги бешено мельтешили.

— Ты лучше беги, — сказала бабушка, смеясь. И она больше не была похожа на бабушку. её лицо было жестоким, а смех злым. — Беги! Он охотится за тобой!

Я так и сделал. Побежал так быстро, как только мог. Я понесся по коридору в спальню бабушки, где на секунду остановился и оглянулся. Маленькая фигурка из теста мчалась по коридору, его круглые леденцовые глаза смотрели на меня. Я закрыл дверь и побежала вокруг бабушкиной кровати в ванную комнату. Там я тоже закрыл дверь и залез в ванну.

Мое сердце колотилось, я пытался успокоить своё тяжелое дыхание. Может быть, если он меня не услышит, то не будет знать, где я. Вдруг он уйдет.

Дверная ручка повернулась. Дверь открылась.

Я начал кричать.

— Мне очень жаль! — воскликнула бабушка, подбегая ко мне. Она схватила меня, обняла и прижала к себе. — Я не хотела тебя напугать. Все хорошо, дорогой. Все в порядке.

Я посмотрел через её плечо, и увидел, что из-за двери на меня смотрит человечек из теста. Я снова начал кричать и закрыл глаза.

— Открой глаза, — сказала бабушка. — Тебе нечего бояться. Это просто шутка. Открой глаза.

Я открыл их. Маленький человечек все ещё смотрел на меня из-за двери.

— Ю! — сказала бабушка.

Маленькая фигурка вбежала в ванную, быстро вскарабкалась по бабушкиной ноге и полезла вверх по её телу. Когда человечек добрался до её шеи, бабушка быстро схватила его примерно в середине и откусила голову. Тело из теста резко обмякло в бесформенную массу. Бабушка улыбнулась, и я увидел тесто у нее во рту. Она заговорщически подмигнула мне.

— Классная штука, — сказала она.

Я рассмеялся. Я ничего не мог с собой поделать.

— Видишь? — сказала бабушка. — Я же говорила тебе, что бояться нечего.

Она протянула мне тело человечка из теста, и я его съел. Было неплохо; учитывая что это сырое тесто. Она протянула руку, и я схватился за нее.

— Пошли, — сказала она. — Давай сделаем ещё одного.

Мы вернулись в кондитерскую и снова прошли через тот же ритуал. На этот раз, когда он танцевал, я схватил маленького человечка. Я чувствовал, как его тело изгибается и вертится под моими пальцами, как будто под тестом были мышцы. Когда я откусил ему голову, все движения резко прекратились.

Я сел возле стойки.

— Как ты это делаешь? — спросил я, глядя на нее. — Как так происходит?

Бабушка улыбнулась мне и похлопала по руке.

— Это то, что я могу делать, — сказала она. — Это мой талант.

— Ясно, но что это такое? — спросил я. — Как ты это делаешь?

Она рассмеялась.

— На самом деле это не так уж и важно. Дело в том, что… ну, ты учишься разным вещам, выпекая всю свою жизнь.

Она придвинула стул и села рядом со мной.

— Видишь ли, однажды, много лет назад, когда твой дедушка был ещё жив, я экспериментировала с разными ингредиентами, пытаясь изобрести новую выпечку.

Она улыбнулась.

— Я собиралась назвать её в честь твоего дедушки. Он стоял у печей, выпекал хлеб, а я здесь готовила свою новую выпечку. Я пела про себя и вырезала фигуры, когда вдруг тесто ожило в моей руке! Никогда в жизни мне не было так страшно! Я бросила тесто и с криком побежала к твоему дедушке. Я сказала ему, что тесто ожило у меня в руках, и ждала, пока он сходит взглянуть. Но к тому времени, когда он подошёл к нему, тесто перестало двигаться.

— И что же ты сделала?

— Ну, примерно через десять минут, когда мы просто стояли и смотрели на кучку теста на столе, мы решили, что это не опасно и что мне можно спокойно вернуться к работе. И тогда у меня появилась идея. Я снова взяла тесто и начал петь свою песню, как и раньше. И действительно, тесто начало двигаться.

Бабушка рассказала, что она продолжала свои эксперименты в течение следующих нескольких недель и обнаружила, что она может делать все что угодно со своей выпечкой. Она могла делать живых людей из сырого теста; она могла делать пончики с желе в форме змей, которые скользили по столешницам; она могла делать мучных запеченных людей с тщательно детализированными лицами, которые могли делать все, только не говорить; она могла делать само-скатывающиеся пончики.

Мой дедушка, напротив, не мог сделать ничего из перечисленного, хотя и пытался. Даже точно следуя указаниям бабушки, он не смог создать ничего, кроме традиционной выпечки.

Только у бабушки была такая способность.

Однако она не называла свой талант чем-то столь банальным или очевидным, как «Сила» или «Дар». Она называла это Джинджербред.[38]

Бабушка закончила рассказывать мне эту историю и встала, чтобы приступить к работе.

— Ты единственный человек, которому я когда-либо рассказывала об этом, — сказала она. — Я никогда никому ничего не говорила.

— Даже маме?

— Даже твоей маме. — Она посмотрела на меня. — Обещай, что никому не скажешь ни слова.

— Обещаю, — сказал я и на мгновение задумался. — Зачем ты мне это рассказала?

Бабушка улыбнулась.

— О, я не знаю. Мне вдруг пришло в голову, что, может быть, в тебе тоже есть способность оживлять хлеб.

Я вскочил со своего места.

— В самом деле? Ты научишь меня как это сделать?

Она рассмеялась.

— Думаю, это можно устроить.

Рецепт был довольно прост. Странные жидкости в экзотических маленьких коричневых бутылочках оказались ванилью, экстрактом какао, кленовым сиропом и, как ни странно, лекарством от кашля. Маленькие круглые конфеты можно было купить в любом магазине, где продавали украшения для тортов. Все, что мне нужно было сделать, это добавить все это в лепешку или тесто для пончиков, перемешать и спеть песню.

Она разрешила мне прямо там попробовать пару раз, и это сработало. Она даже дала мне список основных команд — отдельные слова из песни, — которые будут управлять созданиями.

Это осталось нашей тайной. И, верный своему слову, я никому не сказал; даже маме, даже Джимми.

Однажды ночью, несколько недель спустя, перед тем, как лечь спать, я услышал легкий стук в окно. Я перекатился на кровати, раздвинул шторы и увидел маленькую мучную запеченную лошадку, которая смотрела на меня, царапая стекло. Смеясь, я открыл окно, схватил лошадь и съел её.

Через пару дней, когда мама и Джимми ушли в магазин на несколько часов, я быстро сделал своё маленькое животное. У меня не было никаких формочек, и животное не было похоже ни на что, но оно двигалось. Я просмотрел свой лист с написанными командами и отослал животное, но оно так и не добралось до бабушки. Мои методы управления ещё не были настолько хороши.

Впрочем, я продолжал работать над этим, и со временем стал весьма опытен. Я не использовал формочки для печенья или пудинга, а вместо этого лепил свои собственные фигуры. Я отправлял создания из теста к бабушке, а она переделывала их, добавляла что-то, убирала и отправляла обратно мне, измененных, но все ещё узнаваемых.

Только однажды у меня случилась неприятность — печеньки-циклопы, которые сбежали от меня и сновали по дому, выбегая на улицу, — но я не сказал об этом бабушке.

* * *

Бабушка умерла, когда мне было девятнадцать. Сердечный приступ, так сказал доктор. Мама была той, кто нашёл её; она лежала на полу своей кондитерской, её лицо было покрыто белой мучной пудрой, а на столе над ней лежал наполовину свернутый лист теста. Очевидно, она умерла, когда готовила пончики и пирожки для утренних покупателей.

Это были похороны в открытом гробу, и мне, как члену семьи, пришлось просидеть весь день возле её безжизненного тела, пока мимо проходили скорбящие. На этот раз скорбящие были правы: она действительно выглядела спокойной в смерти. Но я не мог находиться так близко к ней. Сидя там, я все время вспоминал, какой она была. Я снова видел её, когда она впервые рассказала мне о Джинджербред, а её лицо улыбалось и было счастливым.

Выглядеть спокойным было не то же самое, что выглядеть живым.

Я плакал. И я не мог перестать плакать.

Мы похоронили бабушку и молча поехали домой. В конце недели я поехал в её кондитерскую, чтобы все позакрывать и привести вещи в порядок.

На столе у двери стояли маленькие коричневые бутылочки для Джинджербред.

Я стоял и смотрел. Мне пришла в голову одна идея. Безумная, отвратительная идея. Сумасшедшая идея. Я уставился на бутылки, потом поднял их. Я знал, что моя идея безумна, но… но… это может сработать.

Я достал бабушкины миски, нашёл муку, сахар, яйца и молоко и начал смешивать тесто. Я приготовил в шесть раз больше обычного — достаточно для двенадцати дюжин булочек — и добавил в шесть раз больше ванили, экстракта какао, кленового сиропа и лекарства от кашля. Сначала я планировал сделать свою собственную бабушку: гигантскую пряничную женщину, настолько похожую на настоящую бабушку, насколько позволяли мои навыки. Но я передумал. У меня была идея получше.

Я загрузил миски с тестом в машину и поехал на кладбище. Уже смеркалось и темнело, так что шансы встретить кого-нибудь на кладбище были очень малы. Конечно же, я был один, когда приехал. Я оставил миски с тестом в машине, а сам достал из багажника лопату и начал копать бабушкину могилу.

Прошёл почти час, когда моя лопата наконец ударилась о тиковое дерево бабушкиного гроба. Я быстро счистил остатки грязи и открыл гроб. За неделю её состояние не сильно ухудшилось. Возможно, её кожа была чуть более серой, но и только.

Я побежал к своей машине, чтобы взять тесто.

Полиция подъехала как раз в тот момент, когда я запихивал ей в рот третью миску теста. Сильные руки схватили меня. Пока полиция выполняла свой долг, официальные голоса зачитывали мои права. Но я их почти не замечал.

Я начал петь.

— Мэйрзи доатс и дози доатс и лиддле лэмзи дайви![39]

Полиция вытащила меня из могилы.

— …А кидле дайви тоже, не так ли?[40]

И бабушкина голова повернулась в мою сторону. Тесто для выпечки стекало из её рта на подбородок. Веки на её мертвых глазах дрогнули.

— Бабушка! — звал я её. — Бабушка!

Никто из них, казалось, не заметил, что лицо бабушки ожило. Двое полицейских закрыли крышку гроба. Я не мог перестать думать — дико, безотлагательно, иррационально, — что если бы у меня было время распорядиться всем тестом, если бы я мог спеть всю песню до конца, то она была бы действительно и по-настоящему жива.

Но это не имело значения. Хотя она не произнесла ни слова, губы бабушки за мгновение до того, как гроб закрылся, сложились в два слова. И я это увидел.

Я был спокоен, когда они отвезли меня в окружную больницу для наблюдения, и я ничего не сказал об этом событии в течение всех недель интенсивной терапии. Но вид бабушкиных говорящих губ все это время оставался на переднем крае моего сознания, и это знание помогло мне преодолеть мои трудности.

Она улыбнулась мне, тесто стекало по её лицу, и на мгновение её глаза показались почти живыми.

— Попробуй ещё раз, — сказал её рот.

Попробовать ещё раз.

* * *

Не волнуйся, бабушка. Я обещаю.

Перевод: Игорь Шестак

Эта история началась с образа, который пришёл ко мне во сне: маленький мальчик запускает воздушный змей, сделанный из кожи его брата. С этого все и началось. Я также включил в нее один из моих любимых детских слухов, очень популярный среди таких как я детей, которые выросли в Анахайме, штат Калифорния, в тени Диснейленда.

Головорезы из Диснея снова преследуют нас. Мама сказала, что видела двоих из них в машине возле супермаркета. Она сбросила их, приехав домой на автобусе и оставив машину на стоянке. Сейчас они с отцом наверху упаковывают вещи.

Нам придется переехать.

Третий раз в этом году.

Вы, наверное, видели мультфильмы моего отца. Те, в которых два остроумных хомяка постоянно изводят домашнюю собаку и кошку, доставляя им неприятности с их владельцами. Даже не смотря на то, что мой отец не делал ничего нового последние три года, их все ещё показывают по субботам утром, а многие местные станции по всей стране показывают их во второй половине дня по будням.

Конечно, мой отец все ещё рисует. Он все ещё пишет сценарии, и он все ещё составляет раскадровки. Но его новые мультфильмы никто никогда не видел. Его имя, сказал он, — смерть в мире анимации. Дисней отравил для него как студийные, так и сетевые воды. Они внесли его в черный список, и у них достаточно влияния, чтобы осуществить свои угрозы.

Поэтому он творит для того дня, когда его работу снова увидят, — у него не было сомнений, что она будет показана. Эта ситуация не может длиться вечно. Он рисует свои фоны, раскрашивает кадры кинопленки и планирует свои истории. И по моему личному мнению, его мультфильмы даже лучше, чем прежде. Его идеи в последнее время были воистину вдохновенными.

Господь милостив.

* * *

Божий Дом было труднее всего засунуть в автобус. Он намного тяжелее, чем кажется. Я помог отцу и матери поместить его на тележку и катить по подъездной дорожке, но поднимать его по ступенькам автобуса было сущим адом. Нам пришлось прислонить его к ступенькам, а потом толкать снизу. В конце концов мы поставили его в нишу рядом с плитой, и я охранял его, пока мама с папой вернулись в дом за остальными вещами.

Я посмотрел на Божий Дом, на гладкий серебристый металл его поверхности, на термометр, встроенный в его верхнюю часть. Мне было тепло и приятно просто смотреть на него. Я задумался на мгновение, затем упал на колени, сложил руки и помолился, чтобы Бог не позволил головорезам поймать нас. Это была искренняя молитва, а мой отец говорит, что сердечные молитвы, — самые лучшие.

Я думаю, что Бог услышал меня.

Мы путешествуем уже больше недели, и за нами никто не следит.

* * *

Когда мой брат Роберт умер, родители отдали его мне, и я превратил его в воздушного змея. Я снял кожу с его тела ножом, который мне одолжила мама, и повесил её сушиться. В сухой жаре середины марта его кожа за несколько дней стала твердой и жесткой. Я намазал её смягчителем, обработал камнями и досками, чтобы сделать податливой, и натянул на каркас воздушного змея, который сделал мне отец. Кожа легкая, но устойчивая к ветру, и я знал, что это будет идеальный материал для воздушного змея.

Теперь этот змей — моя единственная собственность, единственная вещь, которая будет со мной, куда бы мы не переехали. Это единственная вещь, принадлежащая мне, которую нельзя заменить.

Когда мы путешествуем, я запускаю его из заднего окна автобуса.

* * *

Новый город, в котором мы живем, довольно симпатичный. Он находится у подножия Скалистых гор в штате Колорадо, более чем в ста милях от ближайшего мегаполиса. Здесь нет ни больших супермаркетов, ни торговых центров, ни мультиплексных кинотеатров, ни даже Макдоналдса. Мой отец думает, что мы сможем пожить здесь некоторое время.

Здесь также много детей, и это хорошо. У меня будут дети, с которыми я буду играть, а у моего отца будет тестовая аудитория для его новых мультфильмов.

Небо голубое, трава зеленая, и Господь милостив.

* * *

Билли Болдсер мне больше не друг.

Я пригласил его прийти ко мне сегодня днем. Моя мать пошла за покупками в продуктовый магазин, отец работал в своем кабинете, и я посчитал, что это будет безопасно. Я отвел Билли на кухню, мы взяли немного колы, а потом пошли на задний двор играть.

Когда через несколько минут отец вышел на кухню, чтобы попить, он увидел нас с Билли через окно и выбежал во двор. Он схватил Билли за руки и поднял высоко в воздух.

— Именно то, чего не хватает Еве! — крикнул он.

Он понес Билли, теперь уже кричащего, в дом.

— Нет, отец! — крикнул я.

Но было уже слишком поздно. Он уже затащил Билли в кабинет и запер дверь. Я приложил ухо к дереву и услышал крики Билли, когда отец привязывал его к стулу. Голос Билли стал приглушенным, когда отец заткнул ему рот кляпом. Послышался звук летящих бумаг, затем наступила тишина.

Не совсем тишина.

Я слышал, как отец яростно рисует карандашом.

Он уже делал это раньше. Он примечал моих друзей, обладающих каким-то качеством, которое, как он думал, передастся в его мультики, и заставлял сидеть, пока рисовал их. Мать одного из моих друзей обвинила его в растлении малолетних и пригрозила выдвинуть против него обвинение, но мы уехали прежде, чем это началось.

Как бы мне не хотелось этого признавать, но некоторые из лучших работ моего отца появились в результате вот таких похищений моих друзей.

Я растянулся на полу коридора и попытался заглянуть под край двери, но не увидел ничего, кроме ковра в кабинете. Однако я прекрасно слышал. Я слышал, как Билли отчаянно борется, слышал, как отец лихорадочно рисует.

Через несколько минут я услышал, как отец молится, и понял, что он стоит на коленях перед Божьим Домом и разговаривает с Господом.

Когда через полчаса Билли выбежал, он даже не узнал меня.

Его глаза были красными и дикими, а на руках и лице виднелись следы от веревок. Он в ужасе выскочил из дома, а я даже не попытался последовать за ним. Вместо этого из-за двери я заглянул в кабинет отца. Он не смотрел на меня, но, должно быть, знал, что я здесь.

— Прекрасно! — сказал он. — Прекрасно!

Когда мама вернулась домой, он втолкнул её в спальню и запер дверь.

* * *

Они нашли нас. Не знаю, как они это сделали, но нашли.

Я шёл домой с детской площадки, усталый, потный и готовый поужинать, когда двое из них выскочили из машины и схватили меня. Я пытался вырваться, но они крепко держали меня, были больше и сильнее. Один из них быстро и сильно ударил меня по лицу, и его кольцо рассекло мне щеку. Кровь стекала по моему лицу, когда они бросили меня в машину.

Один мужчина сел на заднее сиденье рядом со мной. Другой запрыгнул на водительское сиденье.

Мы сорвались с места.

— Что вы с ним сделали? — спросил мужчина рядом со мной, когда мы ехали.

Я тупо уставился на него.

Он ударил меня снова, на этот раз сильнее, и по выражению его лица я понял, что он наслаждается этим.

— Кончай дурачиться, парень. Как он?

Я промолчал.

— Мы легко можем вызвать полицию, и пусть они сами разбираются. Как ты думаешь, твоему старику это понравится?

Они блефовали, и я это знал. Они не посмеют вызвать полицию после того, как схватили меня и ударили. Я изобразил на лице своё лучшее выражение детской обиды и посмотрел на мужчину рядом со мной.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — сказал я.

— Ты не понимаешь? — он вытащил фотографию меня и моих родителей из портфеля на полу, и его выражение кратковременного сочувствия растворилось в улыбке чистой злобы. — Начинай говорить, маленький говнюк, или мы прибьем твою задницу к стене.

Я посмотрел на ближайшую ко мне дверь и подумал о том, чтобы открыть её и выскочить наружу, но мы ехали быстро, и я знал, что получу серьезные травмы. Я спокойно посмотрел на своего ближайшего похитителя.

— Только тронь хоть один волосок на моей голове, ублюдок, и мой отец сожжет его.

Его лицо побледнело, и на нем появилось выражение ужаса.

— Он этого не сделает.

— ещё как сделает, — сказал я.

— Так все-таки как он?

Я уставился в лобовое стекло.

— Высадите меня на следующем углу, — приказал я.

— Отпусти его, — сказал мужчина на переднем сиденье. Это был первый раз, когда я услышал, как он говорит. Его голос был мне точно знакомым. Я узнал его. Я слышал его голоса, он озвучивал мультфильмы.

Они выпустили меня, и сделали вид, что уезжают, но я знал, что они собираются вернуться и попытаться последовать за мной. Я сбросил их, проползя через ливневую канализацию под улицей рядом с парком, и помчался домой. Мама, папа и я схватили Божий Дом и покатили его к автобусу. Я побежал обратно в дом и взял своего змея.

И теперь мы снова путешествуем.

* * *

Моя мать писала детские книги. Она забросила это, когда вышла замуж за моего отца, но у нее все ещё много идей. Именно она первой подумала о том, чтобы украсть Бога.

И именно она решила, что мы должны остаться на одном месте и обороняться.

* * *

Мы готовы к этому.

Путешествие закончилось. Автобус припаркован на постоянной стоянке, а дом, который мы выбрали для жизни, изолирован и находится далеко от города.

Мой отец начал разрабатывать нашу оборону.

Мы всегда знали, что ресурсы Диснея безграничны. И мы также знали, что они никогда не сдадутся. Но мы никогда раньше не думали о том, чтобы остаться на одном месте и сражаться. Как можно было бороться с чем-то таким большим, как Дисней?

Но моя мать указала, что Бог на нашей стороне.

И это то, о чем мы должны были подумать раньше.

* * *

Теперь все закончится. Это конец.

Они пришли рано утром, крадучись по периметру нашей собственности. Их было несколько групп. Конечно, там были головорезы, но и аниматоры тоже. В конце концов, именно они были в этом больше всего заинтересованы. С тех пор, как мы украли их Бога, они стали выпускать всякую чушь, и хотя они успешно блокировали маркетинг мультфильмов моего отца, им хорошо было известно о неизменно высоком качестве его работы.

Мы все вместе помолились, прежде чем выйти на улицу. Мы преклонили колени перед Божьим Домом и прочитали молитву Господу. Однако мне было трудно сосредоточиться. Я держал глаза открытыми, исподтишка глядя на табличку под термометром: УОЛТ ДИСНЕЙ.

Я почувствовал теплое покалывание внутри себя, когда прочитал имя Бога.

Мой отец встал. Он велел нам с мамой оставаться в доме, а сам пошёл их встречать. Он сказал, что попробует поторговаться. Моя мать возразила и начала спорить, но отец поднял руку. Выражение его лица говорило само за себя. Он устал убегать.

Он посмотрел на меня сверху вниз и улыбнулся.

— Займись обороной, — сказал он.

Я взял у него из рук пульт управления и смотрел, как он выходит через парадную дверь.

Я видел, как они застрелили его ещё до того, как он сошёл с крыльца.

Я закричал, и я все ещё кричал, когда нажал кнопки на пульте дистанционного управления.

Ничего не случилось. Защита не сработала.

Я бросил пульт и посмотрел на мать. Она не плакала и не причитала, как я ожидал. Вместо этого на её лице застыло выражение мрачной решимости, и выражение её лица заставило меня прекратить кричать.

— Позволь мне разобраться с этим, — спокойно сказала она.

Я наблюдал, как она коснулась святых кнопок на боку Божьего дома. К тому времени, когда я понял, что она делает, было уже слишком поздно реагировать. Металлическая дверь открылась с криогенным шипением, и температура на термометре упала почти до комнатной.

Тело Бога вывалилось наружу и рухнуло на пол. Он не был таким сильным мускулистым героем, каким я его себе представлял. Скорее, это был иссохший и замерзший старик, худощавый, с тонкими усиками.

Я почувствовал пустоту внутри себя, когда посмотрел на фигуру.

Бог был мертв.

Мама бросилась к входной двери.

— Не стреляйте! — закричала она. — Вы можете забрать его.

Она побежала назад и потащила тело Бога к верхней части лестницы в подвал, пнула его ногой и захлопнула дверь. Она схватила распакованную коробку с книгами и швырнула её в Божий Дом, прежде чем захлопнуть металлическую дверь. Она нажала кнопку, и столбик термометра снова опустился до прежней низкой температуры.

Мы не разговаривали, пока они забирали Божий Дом и грузили его в специально оборудованный фургон.

Мужчины улыбались и были счастливы. Они не разговаривали с нами и не причиняли нам вреда. Через сорок пять минут они ушли.

Мы с мамой вышли на улицу, где в грязи лежало тело моего отца. Глаза у него были открыты и остекленели, а рубашка насквозь пропиталась кровью.

— Возьми нож, — сказала мама. — Мы сделаем из него брюки и рубашку.

Бог мертв, подумал я. Бог мертв.

Я пошёл за ножом.

Перевод: Игорь Шестак

Длинные ногти всегда пугали меня. В детстве я думал, что это самое страшное, что есть у ведьмы в «Волшебнике страны Оз». Каждый раз, когда я смотрел книгу рекордов Гиннесса, я всегда первым делом открывал страницу с фотографией самых длинных ногтей в мире. Я не думал об этом страхе уже много-много лет, но однажды ночью, когда мне было чуть за двадцать, я шёл к своей машине и увидел на тротуаре, в свете уличного фонаря, что-то похожее на тень женщины с очень длинными ногтями. Это дало мне идею для этой истории.

— …И спаси меня от Черных Дам и Гигантских Чисел. Аминь.

Робби расцепил свои руки и крепко прижал их к бокам, пока мать набрасывала на него одеяло. Он хихикнул, когда одеяло упало ему на голову, и стянул его чуть ниже шеи.

— Подними ноги, — сказала мать, и он приподнял ноги, пока она заправляла одеяло под него, следя затем, чтобы его ноги были надежно защищены. Она снова подошла к изголовью кровати и легонько поцеловала его в лоб.

— Спокойной ночи. Приятных снов.

Он улыбнулся ей. Она уже почти подошла к двери, когда он сказал:

— Можно мне оставить свет включенным?

Она снова посмотрела на него.

— Так ты никогда не заснешь.

— Да засну я.

Она на мгновение задумалась.

— Хорошо. Но если я вернусь сюда через полчаса, а ты все ещё не спишь, то все повыключаю.

— Ладно.

Джоанна прошла по коридору в гостиную, где Брэд смотрел на одном из местных телеканалов порезанную версию фильма «Хватай деньги и беги».[41] Он поднял глаза, когда она вошла.

— Робби в порядке?

Она кивнула.

— Никаких проблем?

Джоанна вздохнула.

— Ну, я разрешила ему оставить свет включенным, — она сделала паузу. — Может быть, это поможет.

— Стоит попробовать.

Брэд снова повернулся к телевизору. Месяц назад — даже две недели назад, — он бы настоял, чтобы Робби спал с выключенным светом. Это было неправильно, потакать мальчику, усиливать его детские страхи. Поддайтесь страхам ребенка, и кто знает, когда он с ними справиться. Если вообще справиться.

Но теперь, после кошмаров последних полутора недель, после жутких криков ужаса, он был готов попробовать все, что угодно. Брэд знал, что это эгоистично, но он попросту хотел, чтобы мальчик помолчал хотя бы одну ночь — всю ночь, — чтобы он сам смог наконец-то получить заслуженный спокойный отдых.

Джоанна улыбнулась.

— Он добавил это к своим молитвам.

— И что же он сказал?

— Он сказал: «Спаси меня от Черных Дам и Гигантских Чисел.»

Брэд посмотрел на нее.

— Гигантские Числа?

— Они новые. Он сказал, что они преследовали его прошлой ночью. Большие двойки, тройки и пятерки тащились за ним, пытаясь убить.

Брэд покачал головой.

— Может быть, нам стоит поговорить с доктором или ещё с кем-нибудь, попросить помощи. Это ненормально.

Лицо Джоанны напряглось, рот превратился в жесткую тонкую безгубую линию.

— У всех бывают кошмары.

— Повторяющиеся кошмары?

— У некоторых людей так и бывает.

— Каждую ночь?

Она даже не взглянула на него. её глаза невидяще уставились в телевизор.

— Он справится с этим.

её губы были крепко сжаты.

* * *

Они спустились с чердака, один за другим, все в развевающихся колеблющихся одеждах, с растрепанными волосами. Всего их было пятеро. Их черные волосы струились неукротимыми спутанными прядями, обрамляя древние костяные белые лица, а черный материал их одеяний развевался на невидимом ветру.

Они подошли к его комнате, протягивая Щекочущие Пальцы.

Он знал, что они придут. Он слышал шёлестящий шорох их движений, когда они летели по коридору, хотя ещё не видел их. Он хотел залезть под покрывала, спрятаться в безопасности одеял, но его мышцы были парализованы. Он даже не мог позвать на помощь. Он лежал неподвижно, глядя на открытую дверь своей комнаты, и ждал, когда впервые увидит их.

За пределами его поля зрения раздался приглушенный шорох.

Длинные Щекочущие Пальцы обвились вокруг дверного косяка. Он мог видеть черный лак на ногтях. Он втянул в себя воздух, паника захлестнула его изнутри.

Затем они все разом впорхнули внутрь — извивающаяся какофония черноты.

И Черные Дамы уже были рядом с ним.

* * *

Брэд, спотыкаясь, вошёл в комнату сына и включил свет. Внезапный яркий свет на время ослепил его. Он закрыл глаза, потер их и снова открыл. Робби все ещё кричал, сидя прямо в постели, его глаза округлились от ужаса. Его одеяло лежало скомканной кучей рядом с кроватью.

Он бросился к Робби, схватил маленького мальчика и крепко прижал к себе.

— Все в порядке, — сказал он. — Все хорошо. Я здесь.

— ЧЕРНЫЕ ДАМЫ! — кричал Робби.

— Здесь никого нет. Все в порядке.

Он успокаивал и утешал своего сына, пока крики, а затем и плач не прекратились.

Робби поднял на него глаза.

— А можно я буду спать с тобой и мамой?

Его так и подмывало сказать «да». Он был уверен, что защита, предоставляемая постелью взрослых, по крайней мере на эту ночь избавит его от кошмаров. Но Робби было восемь, ему шёл девятый год, и спать со своими родителями было психологически нездоровым.

— Нет, — ответил он. — Здесь с тобой все будет в порядке.

— Но Черные Дамы доберутся до меня.

— Нет таких существ, как Черные Дамы. Тебе просто приснился кошмар…

— Они существуют. Они живут на чердаке.

— Нет. А теперь перестань так говорить, ты только ещё больше пугаешь себя.

Он взял одеяло Робби и накрыл его.

— Вот что я тебе скажу, приятель. Я останусь здесь, пока ты не уснешь, хорошо?

Робби кивнул, хотя Брэд понимал, что это ему не сильно поможет.

— Хорошо.

Брэд уложил Робби и придвинул стул поближе к кровати. Он начал рассказывать историю о том, как ходил на подледную рыбалку в Канаде со своим дядей Ральфом, когда был маленьким мальчиком, но прежде чем добрался до своей первой поклевки, Робби уже спал. Он отодвинул стул и тихонько вышел из комнаты, выключив по пути свет.

Через некоторое время, в постели, ему показалось, что он услышал скребущийся шорох где-то в доме.

А через несколько секунд он уже крепко спал.

* * *

— Я больше не могу этого выносить. Черт возьми, мы должны что-то сделать. Я, должно быть, прошлой ночью поспал только около трех часов.

Джоанна сочувственно кивнула.

— Но что мы можем сделать? Мы уже все перепробовали. Я думаю, что мы просто должны позволить этому идти своим чередом.

— Мы ещё не все перепробовали

Она холодно посмотрела на него.

— Я не хочу об этом говорить.

* * *

У Черных Дам было нечто большее, чем просто Щекочущие Пальцы. Их длинные скрюченные руки, похожие на гигантские клешни насекомых, теперь были заинтересованы не только в щекотке. Они больше не тянулись к нему и не пытались потрогать тайные места под мышками или на животе, чтобы заставить его смеяться.

Теперь они хотели заставить его плакать.

Длинные костлявые пальцы, с заостренными на концах черными ногтями, тянулись к его горлу, глазам и пальцам ног, пытаясь схватить его, вцепиться и сжать.

Он с криком проснулся.

* * *

После того как Брэд заснул, Джоанна долго смотрела в потолок с лепниной.

Ей самой не хотелось засыпать.

Она не хотела видеть сны.

Она не хотела видеть Черных Дам.

Это было то, о чем она никогда не говорила Брэду. То, о чем она никогда не сможет рассказать ему. В детстве ей тоже снились Черные Дамы. Они преследовали её своими длинными Щекочущими Пальцами, потом своими длинными Царапающими Пальцами, потом…

Она глубоко вздохнула. её родители тоже никогда ей не верили, хотя однажды ей показалось, что она увидела в глазах матери что-то такое, что могло бы… могло быть пониманием. До сих пор она продолжала видеть Черных Дам… до сих пор… вот только до каких пор? Она не могла вспомнить. Воспоминания были расплывчатыми, нечеткими, хотя образ этих черных трепещущих ведьм был совершенно ясен в её сознании.

Она хотела помочь Робби. Она хотела сделать для него все возможное, чтобы ему стало лучше, но не знала как. Какая-то часть её хотела довериться ему, сказать, что она знает, что он не совсем спит, что он действительно видит то, что ему кажется. Но в то же время она понимала, что подобное признание повергнет его в ужас. Взрослые должны быть проводниками логического мышления, бастионами безопасности. Как сильно это разрушит его мир, если он узнает, что его мать тоже когда-то видела Черных Дам.

Когда-то?

По-прежнему. Она вздрогнула. Две ночи назад, когда Робби сказал, что Черные Дамы перешли от Щекочущих Пальцев к Царапающим, она снова увидела их во сне. Они были расплывчатыми — всего лишь туманные очертания в обычной обстановке, — но они были там, и она знала, что они хотят, чтобы она их увидела.

Но она не знала почему.

Она посмотрела на Брэда, который тихонько спал рядом с ней, широко раскрыв рот.

Он, вероятно, невинно грезил — катался на лыжах, ходил в походы или занимался какой-нибудь выдуманной работой. Или же он грезил реалистично — думал о психиатрах для Робби и денежных проблемах.

Психиатры.

Может быть, ей стоит все рассказать ему?

Но нет. Он бы подумал, что ей тоже нужна помощь. Она посмотрела в сторону коридора, стараясь не обращать внимания на тайные шёпотки, которые она слышала в глубинах своего сознания.

Спи спокойно, Робби, подумала она.

* * *

Черные Дамы спускались по лестнице в движении шуршащей одежды и развевающихся волос; в движении, чем-то среднем между текучим и толчкообразным. Когда они приблизились, вытянув Щекочущие Пальцы, она увидела их лица. Ужасные разинутые рты, сморщенные губы, скомканные над беззубыми деснами. Гнилые носы. Покрытая шрамами кожа. Опасные глаза.

Они потянулись к ней.

И Джоанна проснулась в холодном поту, испуганно оглядывая темную комнату, внезапно почувствовав потребность в теплом цивилизованном электрическом свете.

* * *

Это пришло ей в голову, когда она готовила обеденные блюда.

Когда Нелли умерла. Когда Нелли умерла, Черные Дамы перестали появляться.

Она уронила тарелку, и та раскололась об пол, но не разбилась вдребезги. Она оцепенело взяла её в руки. Точно. Теперь она вспомнила. Черные Дамы хотели кого-то заполучить. Им нужен был кто-то, и они забрали Нелли.

Нет. Я отдала им Нелли.

Нет! Это неправда!

Да. Это правда. Она слышала, как Нелли кричала в соседней комнате, когда Черные Дамы забирали её, и была рада, что они забрали её. В глубине души она просила, просила и умоляла, чтобы они забрали Нелли и оставили её в покое. И они сделали это. Больше никого не было дома, и когда её родители вернулись и нашли Нелли мертвой, Джоанна притворилась, что все это время крепко спала. Она даже не попыталась спасти свою сестру. Она не хотела спасать свою сестру. Она хотела только спасти свою собственную жизнь и думала только о себе.

Но она хотела спасти Робби…

Спасти? Спасти его от чего? Ему ничего не грозило. Все это чушь. Она была ещё ребенком, когда Нелли умерла. Она построила свою собственную систему причин и следствий, приписав свои реакции событиям, которые были совершенно не связаны между собой. Черные Дамы были всего лишь плодом её воображения.

Но как Робби мог видеть те же повторяющиеся, очень плохие сны, что и она в детстве?

Это были кошмары. Ни больше, ни меньше. Она была встревожена тогда. Точно так же, как она была встревожена сейчас. Точно так же, как Робби был встревожен из-за них.

Она подняла глаза и увидела Робби, который весело играл на качелях на заднем дворе.

Подойдя ближе, она увидела своё отражение в стекле кухонного окна.

Она выглядела испуганной.

* * *

Они рано уложили Робби в постель и не ложились спать, смотря «Десять Заповедей».[42] Он спал спокойно, и когда они заглянули к нему перед тем, как отправиться в свою спальню, он казался совершенно умиротворенным.

Ни один из них не упомянул о шёлестящем шуме, доносившемся с чердака над коридором.

* * *

Робби с криком проснулся.

Как и Брэд.

Как и она.

Джоанна перестала кричать, заставляя себя успокоиться, и посмотрела на Брэда.

её сердце бешено колотилось. Она чувствовала, как пульсируют вены у нее на шее. Его глаза встретились с её глазами.

— Черные Дамы, — сказал он.

Она кивнула, и он начал быстро выбираться из постели. Она бросилась к нему, схватившись за эластичный пояс его пижамных штанов.

— Подожди! — воскликнула она.

— Робби! — сказал он.

Они слышали, как мальчик кричит в соседней комнате. Она безумно и яростно покачала головой.

— Отпусти его! Они хотят его заполучить! Пусть они заберут его!

Он подорвался, выскочил из спальни и побежал по коридору к комнате Робби, а она рухнула на кровать, рыдая. Она сделала это снова. Она пожертвовала людьми, которых любила, чтобы спасти свою шкуру. Она хотела, чтобы Брэд сделал то же самое. Она хотела, чтобы он поступил точно также. Когда дошло до дела, когда ей пришлось делать выбор — или бороться за сына, или сдаться перед лицом собственного страха, она развалилась.

Из дальнего конца коридора доносился маниакальный шорох черных одежд и черных струящихся волос.

— Нет, — всхлипнула она. — Нет, нет, нет, нет…

Крики Робби прекратились, хотя она не могла точно вспомнить, когда именно. Половина её испытывала непреодолимое желание броситься в его комнату и посмотреть, что происходит, узнать, сможет ли она спасти своего сына. И её мужа. Но другая её половина, более сильная, боялась того, что она может найти, боялась увидеть, как последнее развевающееся одеяние исчезнет на чердаке, прежде чем закроется люк, и хотела остаться в безопасности кровати.

Она села и прислушалась, слезы высохли на её лице. В доме было тихо. Черные Дамы сделали своё дело. Они получили то, за чем пришли.

Она услышала шаги в коридоре. Несколько шагов. Все ближе и ближе…

Брэд вошёл в комнату, обняв Робби за плечи.

— Я разрешил Робби поспать сегодня ночью здесь, вместе с нами… — он посмотрел на Джоанну, свернувшуюся калачиком на кровати. — Что..?

Она подняла глаза, посмотрела сначала на него, потом на сына.

Позади них она увидела длинные накидки и мантии Черных Дам, развевающиеся на невидимом ветру, как и их Смертоносные Пальцы, резко опускающиеся вниз.

Перевод: Игорь Шестак

В детстве, на моих вечеринках по случаю дня рождения, с пиньятами[43] я всегда испытывал двоякое чувство: любовь и ненависть. Я никак не мог решить, хочу ли я, собственно, быть тем человеком, который взламывает пиньяту — а значит, мне приходится тратить время на то, чтобы снять повязку с глаз, прежде чем приступить к важному делу сбора конфет, — или я хочу ждать в первом ряду, готовый мгновенно наброситься на падающие лакомства. Я также думал, что некоторые из пиньят, оригиналы из Мексики, выглядели немного… странно. После моего десятого дня рождения мне приснился кошмар об одной из них. Много лет спустя, размышляя об этом, я написал эту историю.

— Готовьсь, замах, удар!

Пит Гордон, с завязанными глазами, полностью дезориентированный, отважно ударил по разноцветной пиньяте, свисавшей с ветки дерева, и промахнулся на милю, когда отец Грега сильно дернул за веревку и вытащил её из зоны досягаемости. Пит споткнулся, чуть не упав вперёд от силы своего удара, и толпа детей рассмеялась.

— Ну и болван! — крикнул кто-то.

Грег, следующий в очереди, шагнул вперёд, когда его мама сняла повязку с глаз Пита. Теперь он чувствовал себя хорошо. Раньше он дулся, потому что родители заставляли его становиться в конец очереди. Будучи именинником, он считал, что сначала ему надо было раскалывать пиньяту. Но родители говорили, что гости должны идти первыми. Теперь он был рад этому. Он мог наблюдать за всеми другими детьми, когда они пытались взломать пиньяту, и теперь знал, что делал его отец. Отец всегда низко опускал пиньяту во время первого удара и поднимал её вверх во время второго. Если он правильно все рассчитывал, то мог выбивать таких простофиль.

Грег взял бейсбольную биту у Пита, и тот вернулся к полукругу детей, окружавших дерево. Грег посмотрел на пиньяту. Она была большая, с достаточным количеством места для конфет, красно-оранжево-желтая мексиканская фигура, которая смутно напоминала ацтекского бога. Суровое лицо фигуры мрачно смотрело на него сверху вниз, глаза сверкали в гневном взгляде, рот был опущен в хмурой гримасе. Прошлым летом его отец купил пиньяту в Тихуане. ещё несколько недель назад она стояла позабытая в гараже. Он обнаружил её, когда рылся в гараже в поисках комплекта для ремонта шин. Он, Сьюзен и его мама с папой провели всю прошлую ночь, набивая фигурку из папье-маше Тутси Роллсами,[44] Сникерсами и Бэйби Рутами,[45] а также леденцами на палочке и разнообразными карамельками.

— Закрой глаза, — сказала мама.

Грег закрыл глаза и почувствовал, как повязка туго стягивает его голову. Если он действительно попадет в пиньяту и разобьет её, то окажется в невыгодном положении из-за повязки на глазах. Все остальные будут собирать конфеты, в то время как он все ещё пытаться снять повязку с глаз. Но поскольку именно он будет ближе всех к пиньяте, на самом деле ему можно и не снимать повязку. Он мог просто упасть на колени и вытянуть руки перед собой, сгребая все конфеты себе между ног.

— Туго? — спросила его мама.

Грег кивнул. Он услышал, как за деревом кашляет отец.

— Ладно, — сказал отец. — Готовьсь, замах, удар!

Грег ударил сильно и низко, ожидая услышать резкий хруст бейсбольной биты, бьющей по папье-маше. Но ударил лишь воздух и, потеряв равновесие, упал на траву. Раздался дружный смех. Он тут же встал, почувствовав, как мамины руки легонько схватили его за плечи и направили в сторону пиньяты. Она дважды повернула его, чтобы сбить с толку, а затем отпустила.

— Ладно, — сказал отец. — Готовьсь, замах, удар!

Он ударил сильно и высоко, и почувствовал волну возбуждения, когда его бита встретилась с пиньятой. Он обратно замахнулся и снова ударил, чтобы уже полностью разбить её, и с удовлетворением услышал, как она рухнула на землю. Он тут же выронил биту, упал на колени и потянулся вперёд по траве собирать конфеты.

И коснулся теплой влаги.

Внезапно он осознал, что вокруг него кричат люди. Из-за его спины донесся отвратительный звук, будто кого-то громко стошнило. Его сердце бешено колотилось от полуосознанного страха. Он сорвал повязку с лица.

Его мама лежала на земле рядом с ним, её голова была разбита, красивое лицо осунулось, один видимый глаз безумно смотрел на него. её кровь была повсюду: на дереве, на цветах, на траве, на его собственных руках.

Грег с трудом поднялся на ноги и попятился назад, не в силах оторвать взгляд от неподвижного тела матери. Он убил её! Он с тошнотворной ясностью вспомнил, что почувствовал, когда бита ударилась о то, что он принял за пиньяту. Он вспомнил мягкий глухой стук, донесшийся от его удара, когда он рубанул снова. Его лицо горело, пылало, хотя слез не было. Ему было трудно дышать.

Его отец уже стоял на коленях возле тела матери, его руки бесполезно порхали над её разбитой головой, боясь прикоснуться к ней.

— Вызови полицию! — сквозь слезы закричал он на Сьюзен. — Сейчас же!

Видимо, не в силах полностью оправиться от потрясения, с побелевшим лицом, Сьюзен побежала в дом. Грег обернулся. Другие дети пятились или вообще убегали. Большинство из них плакали. Соседи, услышав крики, выглядывали из-за заборов, чтобы посмотреть, что случилось. Мистер Оллред, стоявший позади них, даже перелез через забор, чтобы узнать, может ли он чем-нибудь помочь.

Грег, с раскалывающейся головой и стучащей в висках кровью, спотыкаясь, последовал за Сьюзен в дом. Его ноги не чувствовали изменения почвы под собой, когда он перешёл с травы на плитку. Ноги у него онемели. Он обнаружил, что поднимается по лестнице, направляясь в свою комнату, хотя и не помнил, чтобы принимал сознательное решение сделать это. Он толкнул дверь своей спальни.

На его кровати сидела пиньята. её руки были раскинуты на подушке, и она ухмылялась ему.

* * *

Когда он пришёл в себя, была уже ночь. Его отец спал в кресле рядом с кроватью.

Кто-то снял с него джинсы «Ливайс» и футболку «Айрон Мейден», которые он надел на вечеринку, и сменил их на фланелевую пижаму.

Может быть, это был сон, подумал он. Возможно, ничего этого никогда и не было.

Затем он увидел темные кровавые отпечатки пальцев на двери, которую он толкнул, открывая.

Он глубоко сглотнул и закрыл глаза. Он уже много лет не ходил в церковь и никогда не молился, если не считать нескольких молитв, произносимых на Рождество и Пасху, но он молился сейчас. Он молился, чтобы Бог повернул время вспять и заставил его ударить пиньяту вместо мамы.

Пиньята!

Он быстро оглядел свою темную спальню, но не увидел никаких признаков фигуры из папье-маше. Откашлялся.

— Папа? — тихо сказал он. — Папа?

Его отец резко проснулся. Его глаза были красными и налитыми кровью, лицо бледным.

— С тобой все в порядке? — спросил он, наклонившись вперёд и схватив Грега за руку.

Грег неловко поежился под его крепкой хваткой.

— Да.

— Доктор сказал, что с тобой все в порядке, просто шок, стресс, но я все равно волновался, — он встретился взглядом с сыном. — Ты помнишь, что случилось?

Грег кивнул, глядя на этого человека, который был его отцом, но и не был его отцом. Было что-то другое в красных глазах, которые смотрели на него сверху вниз, что-то, что ему не нравилось. Он отвернулся и некоторое время молчал.

— А где же пиньята? — внезапно спросил он.

Отец моргнул.

— Что?

— Она лежала на моей кровати, когда я вошёл сюда и улыбалась мне!

— Ты устал, у тебя сильный стресс…

— Она заставила меня убить маму! — Он заплакал, зарыдал, судорожно содрогаясь всем телом. — Она заставило меня убить маму!

— Это был несчастный случай…

— Это не был несчастный случай! Пиньята хотела, чтобы я убил её! Она заставила меня!

Грег почувствовал, как твердая мозолистая рука сильно ударила его по лицу.

— Брось ты это дерьмо, — прорычал отец. — Я не хочу больше это слышать.

Потрясенный до глубины души, Грег смотрел, как его отец целеустремленной походкой выходит из комнаты. Он услышал громкие шаги отца, удаляющегося вниз по лестнице.

Осознав, что он один в темной комнате, боясь, что пиньята может быть где-то поблизости, он натянул одеяло на голову, закрыл глаза и заткнул уши. Он снова взмолился, чтобы Бог повернул время вспять.

* * *

Доктор пришёл рано утром, чтобы задать вопросы, как и полиция. Его отец стоял рядом с ним, утешая, успокаивая, как будто между ними ничего не произошло. Когда Грег рассказал доктору о пиньяте, отец слегка нахмурился, но ничего не сказал. Доктор объяснил, что люди в шоке часто думают, что видят вещи, которых на самом деле нет.

Он дал Грегу транквилизатор, чтобы помочь ему уснуть.

* * *

Голоса. Снизу, из кухни, доносились голоса.

Грег открыл глаза и попытался игнорировать головную боль, стучавшую в висках. Один из голосов принадлежал его отцу, но другой был ему незнаком.

Медленно, бесшумно он выбрался из постели и вышел из спальни в коридор. Теперь голоса звучали отчетливее, громче, но он не мог разобрать слов. Однако, судя по тону, это звучало так, как будто другой человек читал его отцу лекцию.

Осторожно, тихо Грег спустился по лестнице. Голос, читавший нотации отцу, был высоким, тонким, слегка чужеродным.

Не совсем человеческим.

Грег почувствовал, как его сердце заколотилось в груди. Он добрался до подножия лестницы и остановился, прислушиваясь.

— Похороны через два дня, — сказал его отец.

— После этого вы поженитесь как можно скорее. И переедете в комнату Сьюзен, как только она уберется оттуда. Я займу твою спальню.

Нет! Мозг Грега завопил. Нет! Тяжело дыша, заставив себя двигаться вперёд, он выглянул из-за угла кухни.

Его отец, грязный, усталый и небритый, сидел за кухонным столом. Перед ним на столешнице сидела пиньята. её голова из папье-маше повернулась к Грегу, маленькие пряди цветной гофрированной бумаги, свисавшие с рук, мягко покачивались из стороны в сторону. её маленький рот улыбнулся.

— Войдите, — сказала она. — Ты кончил свою маму. Может быть, ты сможешь кончить ещё и свою сестру. Есть какие-нибудь предложения?

Грег со всех ног бросился к входной двери, но она была плотно закрыта. Он не смог её открыть.

Он побежал обратно наверх, в свою комнату. Позади себя он услышал пронзительный визгливый смех пиньяты.

* * *

— Нам надо поговорить.

Грег уставился на своего отца. Мешки у него под глазами стали ещё больше. Грег видел череп под кожей. Щетина на его лице выглядела серой, а не черной.

Грег кивнул.

Отец присел в изножье кровати.

— Она лежала на твоей постели, когда я нашёл тебя здесь. Она сказала мне, что ты следующий; она убьет тебя, если я не сделаю то, что она сказала. — Его голос застревал в горле. — Я…я не могу этого допустить. Я не могу потерять и тебя, и твою мать. — Он громко сглотнул. — И я был в замешательстве. Я плохо соображал…

— Ты должен был убить её, папа, — голос Грега прозвучал твердо, недрогнув.

— Я не думаю, что её можно убить. Я…я не знаю, что это такое. Похоже, она знает о нас все. Она знает, где я работаю, она знает, куда ты ходишь в школу, она знает…все.

— Она хочет убить Сью.

— Я не знаю, чего она хочет. Я…

— Надо было сообщить в полицию.

— Думаешь, они бы мне поверили? Они забрали бы меня, а она убила бы и тебя, и твою сестру.

Грег облизнул губы.

— Она меньше тебя, папа. А ты пробовал…

Отец выставил вперёд левую руку. Кожа была ободранной, красной, покрытой зазубренными царапинами.

— Я пытался.

Грег посмотрел на пол, потом на лицо отца.

— Почему она хочет, чтобы ты снова женился?

Он покачал головой.

— Я не могу тебе этого сказать.

— Скажи мне.

— Я не могу.

— Скажи мне.

Красные водянистые глаза отца смотрели в сторону.

— Я не могу.

— Это для твоего дня рождения в следующем году!

Оба вздрогнули при звуке этого пронзительного голоса. Грег посмотрел в темный дальний угол комнаты и увидел черный силуэт маленькой квадратной фигурки. Она была здесь все это время, слушая их.

— В следующем году на твой день рождения тебе понадобится пиньята. Я не хочу, чтобы ты убивал кого-то из моих родственников, поэтому решила, что мы сделаем нашу собственную пиньяту.

Фигура двинулась вперёд, и Грег увидел жестокую улыбку на её красно-желтом лице.

— Я хочу, чтобы твой отец женился и его жена забеременела. Через девять месяцев, незадолго до твоего дня рождения, у них появиться здоровый малыш!

Грег знал, что последует дальше, и не хотел этого слышать.

— Все будет как в старые добрые времена. В ночь перед твоим днем рождения мы набьем ребенка конфетами и привяжем его к дереву. Тогда и посмотрим, кто из твоих друзей сможет его расколоть! — Пиньята рассмеялась. — Мы могли бы делать это каждый год!

Грег почувствовал, как из уголка его глаза выкатилась слеза.

— Сделай что-нибудь, папа.

— Теперь я хозяйка этого дома.

Отец покачал головой.

— Я ничего не могу сделать.

Грег перевернулся в кровати, отворачиваясь, не в силах больше выносить вида этого ужасного существа.

Его взгляд упал на бейсбольную биту в углу комнаты.

Он быстро отвел глаза, и в нем вспыхнул дикий луч надежды. Он не осмеливался слишком долго смотреть на биту, пиньята могла увидеть и догадаться о его мотивах. Несколько минут он молча лежал в постели, глядя вверх, пока не услышал шарканье ног маленькой фигурки из папье-маше. Он ничего не сказал, но его глаза встретились с глазами отца, а затем метнулись к бите в углу. Отец озадаченно посмотрел на него. Грег быстро переводил взгляд с лица отца на биту и обратно.

Медленная улыбка расплылась по усталым, изможденным чертам лица отца, делая его лицо моложе, здоровее, более знакомым. Он кивнул Грегу и, взяв биту, направился к двери. Он глубоко вздохнул.

— Нет, Грег! — крикнул он, пытаясь привлечь внимание пиньяты.

Послышался шаркающий шорох, когда пиньята помчалась к ним по коридору.

И бита начисто снесла пиньяте голову. Она покатилась по полу. Грег возбужденно закричал, когда его отец раздавил голову ногами и битой ударил по остальному телу. Под гофрированной бумагой он увидел маленькие булавки и бритвенные лезвия, вставленные в папье-маше из газетной бумаги.

Одним умелым гольфовским ударом его отец отбросил останки фигуры к стене коридора.

Конфеты разлетелись во все стороны.

Сьюзен, сонно протирая глаза, шла по коридору из своей комнаты. Она подняла с пола Тутси Ролл, развернула его и съела. Она посмотрела на отца, который все ещё бил битой по телу пиньяты.

— Что ты делаешь, папа?

Он перестал колотить и улыбнулся ей, чуть не задыхаясь. Протянул ей биту.

— Бей, — сказал он.

Она озадаченно уставилась на него.

— Что?

Он указал на относительно нетронутую часть пиньяты, руку из папье-маше. Рука один раз шлепнула по деревянному полу.

— Разбей её.

Она растерянно покачала головой, а затем с силой опустила биту на маленький красный цилиндр.

Грег встал с кровати и уперся голыми пятками в бумажную мякоть головы пиньяты. Шальная игла уколола его ногу снизу, но ему было все равно. Он взял биту у Сьюзен и ударил то, что осталось от перекошенного лица пиньяты. Сьюзен протянула ему миниатюрный батончик Сникерс, который он развернул и съел.

Он наклонился, поднял леденец на палочке и протянул его отцу. Отец сунул леденец себе в рот.

Грег оглядел комнату. Он посмотрел на обои, вспоминая, как они с мамой и папой ходили в магазин выбирать их. Он посмотрел на стереосистему, которую родители купили ему на Рождество. Ему стало грустно не только за маму, но и за отца, за всех остальных. Он почувствовал прилив неизбежных слез.

Он крепко обнял отца и уткнулся лицом ему в живот. Он заплакал, как ребенок.

Перевод: Игорь Шестак

Как и главный герой этой истории, я ненавижу парковщиков. Я не люблю доверять свои ключи незнакомцам. Меня возмущает необходимость платить им за услугу, которую я не хочу, чтобы они выполняли. А ещё я никогда не знаю, сколько давать им на чай. Вся эта ситуация — сплошной кошмар. Я просто расширил проблему, и для этой истории сделал её немного более кошмарной.

— Это чушь собачья!

Пол остановил машину в центре улицы, отказываясь въезжать на стоянку, где висела большая бело-голубая вывеска: «Стоянка только с парковщиком».

Сидевший рядом с ним Барри пожал плечами.

— Если ты идешь на концерт в Голливуд, у тебя нет выбора.

— Я найду другое место для парковки. Мы приехали рано, можем и прогуляться. Я не собираюсь выкладывать лишние десять баксов, чтобы какой-то придурок припарковал мою машину. Я уже потратил тридцать пять долларов на этот чертов билет.

— Я заплачу половину.

— Это дело принципа.

У въезда на стоянку их приветствовал чисто выбритый мужчина в белой рубашке, черных брюках и жилете. Пол не обратил на него внимания, обогнул оранжевый конус посреди улицы и продолжил свой путь вверх по кварталу. Напротив клуба бордюры были выкрашены в красный цвет, но, хотя здесь они были белыми, все свободное место было занято. По мере того как они поднимались все выше по склону, вывески в начале и конце каждого квартала сообщали, что парковаться на улице разрешено только домовладельцам с действительными пропусками, а все остальные будут отбуксированы.

Пол повернул налево, потом ещё раз налево, направляясь обратно. На бульваре Сансет, в полумиле ниже, «Приус» вырулил из парковочного места со счетчиком оплачиваемого времени, и он направил свой «Аккорд» туда.

— Бордюр зеленый, — заметил Барри.

— Ну и что?

— Это пятнадцать минут парковки.

— Там есть счетчик.

— Я сейчас выскочу и проверю.

Барри открыл пассажирскую дверцу, вышел, посмотрел на бордюр, потом изучил счетчик.

— Ты должен заплатить за пятнадцать минут, но это все равно пятнадцать минут, — сказал он, забираясь обратно и закрывая за собой дверь.

— Господи Боже!

Пол снова выехал на улицу. До начала концерта оставалось всего полчаса, и с каждой секундой они удалялись все дальше.

— Мы должны вернуться, — сказал Барри. — У нас нет выбора.

На следующем перекрестке Пол свернул налево.

— Я кое-что увидел на другой стороне улицы. Может будет дешевле.

— Если нет, мы вернемся. Я не пропущу концерт только потому, что нам придется платить за парковку.

Они развернулись. Двумя кварталами ниже действительно была открытая стоянка и красно-белый знак, объявляющий: «Парковка 8 долларов».

— На два доллара меньше, — заметил Барри. — Из-за этого нам придется идти пешком.

Пол все равно был недоволен, но свернул на покатую подъездную дорожку. Стоянка была практически пуста, и впереди не было ни одной машины, когда он подъехал к одинокому служащему, сидящему на шатком деревянном табурете в конце ряда оранжевых конусов, очерчивающих полосу движения. Приблизившись, Пол притормозил, вглядываясь сквозь ветровое стекло и хмурясь.

— Это…? — Начал Барри, озвучивая его собственные мысли.

— Да, похоже, что тот же, — сказал Пол.

Он остановился рядом с табуретом. Был ли это тот же самый человек? Этого не может быть. Это было невозможно. Но он определенно был похож на парковщика из первой стоянки: чисто выбрит, черные брюки, белая рубашка, жилет. Однако была определенная разница в отношении и поведении. Другой парковщик казался профессионально вежливым, как работник, безлично выполняющий свои обязанности. Этот человек был зол и обижен. Он сказал только одно слово, когда Пол опустил стекло и протянул ему двадцатидолларовую купюру:

— Ключи.

— Я думал, это просто парковка. Я не знал, что это стоянка с парковщиком.

— Восемь долларов за парковку, десять за парковщика, — сказал мужчина.

Голос у него был низкий, с легким иностранным акцентом.

— Я сам припаркуюсь, — сказал Пол.

Бросив на него свирепый взгляд, служащий сунул руку в карман своего синего холщового фартука и вернул десятку и две монеты, оторвал белый билет и положил половину под дворник. Пол поднял стекло и поехал вперёд, припарковавшись рядом с белым внедорожником.

— Я не собираюсь платить лишних два доллара за то, чтобы какой-то незнакомец припарковал мою машину, — сказал он, выходя из машины. — Я бы заплатил два доллара, чтобы он не парковал мою машину. Кроме того, он будет ожидать, что мы дадим ему чаевые, а как мы узнаем, сколько ему давать?

Барри кивнул.

— Ты принял правильное решение.

Концерт начался с опозданием и закончился поздно — без предварительного объявления на разогреве выступала женщина с акустической гитарой, которая задержала начало на добрых полчаса, — и к тому времени, когда они вернулись на стоянку, их автомобиль был единственным оставшимся. Парковщика и его деревянного стула нигде не было видно.

Хотя стоянка освещалась, иллюминация была тусклой. Казалось жутким идти через огромное пространство асфальта к Аккорду. Однако они без проблем добрались до машины и, выехав со стоянки на бульвар Сансет, проехали по боковой улице к бульвару Уилшир, намереваясь выехать на 101-ю автостраду и вернуться в округ Ориндж. Барри сказал, что хочет пить, и Пол понял, что тоже не прочь выпить, поэтому, увидев светящийся зелено-красно-белый знак 7-11,[46] он свернул в правую полосу и въехал на небольшую стоянку.

Перед круглосуточным мини-маркетом стоял парковщик.

Мужчина был освещён сзади окнами 7-11, и на краткий обнадеживающий миг Пол подумал, что это просто какой-то пьяный покупатель, плетущийся на улицу. Но потом машина подъехала ближе, и стало ясно, что мужчина определенно парковщик. И когда Пол остановился на одном из свободных мест перед магазином и увидел человека, который подошёл к его боковому окну с протянутой рукой, он понял, что это был тот же самый парковщик.

— Твою ж мать, — выдохнул Барри.

Пол не стал ждать. Он тут же дал задний ход, разворачивая машину так, что она завиляла из стороны в сторону, как рыбий хвост. Он выскочил на бульвар Уилшир, не глядя, вызвав громкий продолжительный гудок водителя машины позади него, ударившего по тормозам и осветившего его своими яркими огнями.

Полу было все равно. Он проехал на красный свет, который уже сменился желтым, и не сбавлял скорости, пока не добрался до въезда на шоссе. Через несколько секунд они уже мчались мимо центра Лос-Анджелеса к автостраде Санта-Ана.

— Что это было, черт возьми? — Спросил Барри.

Он уже пять раз задавал один и тот же вопрос, а Пол до сих пор не ответил.

— Не знаю, — признался Пол.

— Это был тот самый парень!

— Возможно.

— Так и было! Он тот же самый парень, что и в первом месте, на стоянке с парковщиком. Он злится, что мы там не припарковались.

— Ради Бога, он же не волшебник. Он не исчезает чудесным образом, а затем снова появляется по всему городу, чтобы мучить нас!

Но даже произнося эти слова, Пол думал, что именно это он и делает. В этом не было никакого смысла, и даже логистика была нелепой — кто принял на себя его обязанности, когда парковщик перебрался на новое место? Неужели он просто исчезает из виду перед вереницей машин, а потом появляется другой парковщик, собирает деньги и паркует машины вместо него? Он чувствовал, что это правда, и эта мысль пробирала его до костей.

Барри не ответил, но Пол был уверен, что он думает о том же самом, и остаток пути до округа Ориндж они ехали молча, слушая радио.

* * *

На подъездной дорожке, ведущей к навесам для автомобилей и гаражам позади дома Барри, стоял парковщик.

Барри испуганно втянул в себя воздух.

Это был не тот же самый человек — у этого парня были усы, — но тот факт, что он стоял в темноте в час тридцать ночи, ожидая, чтобы припарковать машины, казался неправильным и каким-то угрожающим.

Руки Пола на руле вспотели, а сердце бешено заколотилось.

— Высади меня у входа, — сказал Барри. — С другой стороны.

Он почти шептал, как будто боялся, что мужчина может услышать их, несмотря на расстояние, несмотря на закрытые окна, несмотря на радио.

Парковщик смотрел на них, но не сделал попытки покинуть свой пост в начале подъездной дорожки, когда Пол свернул к обочине и остановился перед пожарным гидрантом. Барри быстро открыл дверцу и вышел.

— Позвони мне, — сказал он, прежде чем захлопнуть дверцу машины и побежать к противоположной стороне дома.

Понаблюдав с минуту, чтобы убедиться, что его друг в безопасности, Пол рискнул бросить последний взгляд на парковщика, а затем помчался вниз по улице.

Через десять минут он уже въезжал на парковку собственного жилого комплекса…

и тут из темноты возле мусорных баков появился парковщик.

Мужчина специально прошёл впереди машины, заставив Пола ударить по тормозам. Двигаясь вежливо и профессионально, парковщик подошёл к водительской двери и жестом велел Полу опустить стекло. Со злостью, но он сделал это.

— С вас пятьдесят долларов, — сказал мужчина, протягивая руку.

Его голос был спокойным, ровным, слегка официальным.

— Пятьдесят долларов! Это мой дом, придурок! Я тебе ни хрена не заплачу. Убирайся отсюда, пока я не вызвал полицию.

Парковщик не пошевелился, и выражение его лица тоже не изменилось. Он продолжал тупо смотреть на Пола через открытое окно, протягивая руку, хотя было неясно, за деньгами или ключами.

— Я серьезно! — Настаивал Пол, но его голос, казалось, утратил былую, ещё за несколько секунд до этого, властность. Страх прокрался туда, где царил гнев, и хотя он не хотел признаваться в этом даже самому себе, спокойное выражение лица мужчины заставило его почувствовать себя неловко.

Случилось бы все это, если бы он просто въехал на первую стоянку напротив клуба и оплатил стоимость парковки? Он никогда этого не узнает, но у поступков есть реакция, рябь, которая распространяется от точки зарождения и превращается в волны, и его переполняло тревожное подозрение, что все это было результатом простого решения сэкономить деньги.

У него не было пятидесяти долларов в бумажнике — да и вряд ли он заплатил бы так много за то, чтобы самому не парковаться под собственным навесом, — поэтому сделал единственное, что мог. Он рванул вперёд. Не стал проверять, убрался благополучно парковщик с дороги или нет, просто нажал на газ, и машина помчалась вперёд. Послышался удар, треск. Пол с удовлетворением подумал, что переехал ему ногу, что боковое зеркало отбросило раскрытую ладонь лакея в сторону. Однако он не оглянулся, чтобы проверить, просто нажал на газ и свернул за угол жилого дома, притормозив только у своего навеса. Он въехал на свободное место, выскочил из машины, запер двери и взбежал по задней лестнице здания, не останавливаясь, пока не оказался в безопасности внутри своей квартиры и дверь не закрылась за ним на засов.

Он глубоко дышал, сердце бешено колотилось. Существовала вполне реальная возможность, что парковщик был ранен, но вместо того, чтобы переживать или беспокоиться о человеке, Пол надеялся, что это правда. Такая жестокость была не в его характере, но он был напуган и несколько минут стоял, прислонившись спиной к закрытой двери, ожидая, что в любой момент раздастся стук, когда парковщик выследит его.

Но стука не было, и постепенно он успокоился, достаточно расслабившись, чтобы отойти от двери и заглянуть между занавесками, закрывавшими его окно. Отсюда ему не было видно ни улицы, ни подъездной дорожки, зато был виден двор жилого комплекса, и он был пуст. Пройдя в спальню, он выглянул в окно, выходившее на парковку и навесы для автомобилей, и тоже никого не увидел.

Он был в безопасности.

Он позвонил Барри, но его друг не отвечал ни на домашний телефон, ни на мобильный, и хотя Пол оставил сообщения на обоих, Барри не перезвонил. Он подождал, пошёл в ванную, выпил пива, ещё подождал, но он устал и не мог бодрствовать, поэтому, ещё раз проверив, что дверь заперта, а окна закрыты, лег спать.

* * *

Утром Пола разбудил сигнал будильника. Покосившись на часы и осознав, что проспал чуть меньше четырех часов, он позволил себе на мгновение подумать, что все это ему привиделось, что ничего этого не было. Затем он увидел красную мигающую лампочку на автоответчике и, нажав кнопку воспроизведения, услышал голос Барри.

— Пол! — Крикнул Барри… и это было все. Сообщение закончилось.

Что-то случилось. Это точно.

Пол быстро снял трубку и набрал номер квартиры своего друга. Как и прежде, ответа не последовало. Он позвонил Барри на сотовый. Там тоже никто не ответил.

С тревогой на душе, он быстро принял душ. Барри, наверное, ещё спит, уговаривал он себе. Они вернулись в предрассветные часы, а Барри даже в обычных обстоятельствах спал допоздна…

Но он знал, что это не так. Барри позвонил ему посреди ночи, выкрикнул его имя и повесил трубку. Или его прервали.

С ним что-то случилось.

Пол отказывался думать об этом. Он вымыл голову, ополоснулся, вылез, насухо вытерся полотенцем, нанес дезодорант и надел одежду, причесался. На кухне съел холодный Поп-Тарт[47] на завтрак, запив сухое печенье апельсиновым соком. Он хотел ещё раз позвонить Барри, прежде чем отправиться на работу, но боялся, что его друг не ответит, и решил подождать до вечера. Если Барри к тому времени не перезвонит, он попробует ещё раз. Или, может быть, заедет по дороге домой.

Он подумал о парковщике на подъездной дорожке к дому Барри.

Пожалуй, он просто позвонит.

Пол схватил бумажник с прикроватной тумбочки, но ключей не нашёл. Нахмурившись, он пошёл обратно, ища на полу, на тумбочке, на туалетном столике, в кухне. Пока он рассматривал ковер в гостиной, раздался стук в дверь, и он машинально открыл её.

Это был парковщик. Тот, что со стоянки напротив клуба. Пол не был уверен, как он узнал этого человека — он видел его только через ветровое стекло, на расстоянии, — но он узнал его, и то, что Пол принял за вежливый профессионализм, вблизи проявилось как равнодушная пустота. ещё более тревожным было то, что четкая черно-белая униформа сочеталась с навязчиво ухоженным, чрезмерно холеным лицом. Кожа парковщика была гладкой, как на рекламе увлажняющего крема, брови тщательно выщипаны, слишком красные губы сверкали от блеска.

С торчащего указательного пальца свисала связка ключей Пола.

— Я подгоню вашу машину, сэр, — сказал парковщик мягким, ровным и обескураживающе приятным голосом.

Прежде чем Пол успел ответить, парковщик бросился прочь, пробежал мимо других квартир верхнего этажа и спустился по лестнице.

Пол тупо стоял на месте. Может, позвонить в полицию? Мужчина забрал у него ключи. Вломился в его квартиру и забрал ключи. Но Пол был совершенно уверен, что прошлой ночью он переехал ногу другого парковщика. И…

И в этом не было ничего правильного. Любое обычное поведение, любая нормальная или логическая реакция была бы неправильной и неприменимой. Вызов копов каким-то образом обернется против него, и он сам окажется в тюрьме или… или чего-нибудь и похуже.

Так что же ему делать? Прикинуться больным и прятаться в своей квартире весь день?

Но он даже не дал себе времени подумать об этом. Просто запер дверь, захлопнув её за собой, затем направился к лестнице и спустился к своему навесу. Его машины не было. Он прошёл через стоянку, обогнул здание и вышел туда, где прошлой ночью дежурил парковщик. И действительно, его машина стояла там, передом к улице, двигатель работал на холостом ходу. Парковщик стоял рядом и ждал его.

Пол медленно подошёл, стараясь не выдать своего волнения. Он был напуган гораздо больше, чем хотел казаться, но ведь для этого не было никакой реальной причины, не так ли? На самом деле с ним ведь ничего не случилось. Ему не причинили никакого вреда. Он просто постоянно натыкался на парковщиков, которые хотели припарковать его машину.

И которые вломились в его квартиру, украли ключи и, возможно, что-то сделали с Барри?

Он подошёл к парковщику, который открыл дверцу машины, затем повернул руку ладонью вверх, ожидая чаевых.

— И как долго это будет продолжаться? — Спросил Пол.

Парковщик тупо уставился на него и ничего не ответил.

Это блеск для губ или помада?

— Я знаю, что ты делаешь, — сказал Пол, быстро заскочил в машину, захлопнул дверцу и выехал на улицу, даже не успев надеть ремень безопасности. Его руки дрожали. Он не знал, что делает парковщик, но подумал, что, если скажет, что знает, это поможет ему одержать верх. Очевидно, что это было не так, и он чувствовал себя беспомощным и подавленным, когда щелкнул ремнем безопасности и помчался вниз по улице к автостраде.

Он включил радио.

«Детка, ты можешь вести мою машину»,[48] — пели Битлы.

Он выключил радио.

* * *

ещё один парковщик ждал его на работе.

Была его очередь открывать, так что Пол был первым служащим, прибывшим в зоомагазин. Парковщик стоял у входа на стоянку, куда было невозможно заехать, не сбив мужчину с ног или не остановившись перед ним.

Вместо этого он решил припарковаться на улице. В будние дни на стоянке у тротуара установлен двухчасовой лимит времени, но он выходил каждые два часа и переставлял свою машину, вместо того чтобы платить парковщику деньги.

Пол выключил зажигание, отстегнул ремень, вылез из машины и, убедившись, что дверцы заперты, прошёл мимо парковщика, намеренно игнорируя его. Его мускулы были напряжены, и он почти ожидал, что мужчина остановит его и потребует денег, но ни один из них не сказал друг другу ни слова, и, несмотря на нервозность, Пол сумел сохранить невозмутимость.

Войдя в магазин, он снова попытался позвонить Барри, но ещё раз был вынужден оставить сообщение. В сложившихся обстоятельствах это было не просто подозрительно, это было в высшей степени тревожно, но он не позволил своему мозгу полностью оценить возможности, которые его разум хотел обдумать, и заставил себя вместо этого сосредоточиться на задачах, простых и четких процедурах, которые он должен был выполнить перед открытием магазина.

Через некоторое время вошла Саша, помощник управляющего, качая головой.

— Что все это значит?

Пол, пересчитывая деньги в кассе, поднял голову.

— Что?

— Там какой-то парень пытался взять с меня плату за парковку моей машины!

Его охватило радостное и удивительное чувство облегчения. Несмотря на то, что Барри был с ним прошлой ночью и был свидетелем, он почти начал думать, что навоображал себе размах последовавших странностей. Было приятно, что его паранойя подтвердилась.

Саша выглянула в окно.

— Я звоню в полицию, — сказала она.

Да! Внутренне Поль радовался, хотя внешне изображал лишь случайный интерес, суеверно боясь сглазить то, что могло оказаться решением его проблем. Он держал ухо востро, продолжая считать деньги в кассе, прислушиваясь к обрывкам разговора Саши, когда она звонила в полицию.

Офицер будет выслан немедленно, пообещал Саше диспетчер по телефону, и Пол несколько минут ждал вместе с ней у входа в магазин, пока по улице не проехал черно-белый автомобиль с выключенными огнями и сиреной. Они вдвоем смотрели в окно, как полицейский подъехал к парковщику… затем вышел из патрульной машины, вручил мужчине в униформе ключи и немного денег и направился к магазину, в то время как служащий парковал его машину на стоянке.

Это было безумие!

Саша выскочила за дверь прежде, чем офицер преодолел хотя бы половину расстояния.

— Это тот самый парень! — яростно завопила она. — Вы только что заплатили этому человеку, чтобы он припарковал вашу машину. Он незаконно взимает плату с людей, чтобы попасть на нашу парковку! Вот почему я позвонила вам!

Полицейский придал своему лицу выражение типа ни к чему не обязывающей вежливости, которое он, вероятно, использовал с неспокойными протестующими. Он снисходительно улыбнулся Саше, подходя к ней, но не ответил на её обличительную речь. Чувствуя, что гнев, возможно, не лучший способ достучаться до этого парня, она постаралась успокоиться, открыла дверь, когда офицер подошёл, и пригласила его в магазин.

— Извините, — сказала она. — Я просто немного нервничаю. Но почему вы позволили этому парню припарковать вашу машину? Именно из-за него я вам и позвонила.

— О, департамент заключил контракт со службой парковщиков, — объяснил он. — Ваш работодатель, вероятно, сделал то же самое.

Как круги на воде.

Пол отошёл, уверенный, что именно он был первопричиной этой проблемы. Он начал наводить порядок на полках у входа, стараясь не слушать все более жаркую дискуссию Саши с полицейским. Родни, другой продавец, который должен был сегодня работать, постучал в стеклянную дверь и вошёл, обнаружив, что она не заперта.

— Чувак, — сказал он Полу, — какой-то парень пытался взять с меня плату за парковку моей машины! Ты можешь в это поверить? Я припарковался на улице позади тебя.

— Я верю в это, — сказал Пол. Он кивнул в сторону помощницы управляющего. — Саша вызвала полицию как раз по этому поводу.

— Это не модный ресторан, — горячо говорила Саша. — Это моя работа! Они не могут брать с меня деньги за парковку на моей собственной работе!

Но они, похоже, могли, и после ещё нескольких минут спора, связавшись по рации с полицейским участком и позвонив в головную компанию зоомагазина, офицер ушёл, не решив абсолютно ничего. Они смотрели в окно, как парковщик подогнал полицейскому его патрульную машину и получил чаевые за свои старания.

— Это просто смешно, — возмущалась Саша.

По ходу дня она все больше раздражалась, и ей становилось все яснее, что парковщик прогоняет клиентов. Она позвонила домой менеджеру магазина сообщить об этом, и он пообещал передать информацию в штаб-квартиру корпорации, но независимо от того, сделал он это или нет, ответного звонка не последовало, и все трое закончили день, чувствуя себя выбитыми из колеи и не в настроении.

По дороге домой парковщик дежурил перед заправочной станцией Арко, где Пол обычно заправлялся, и хотя бак ещё не опустел, скоро ему понадобится бензин. Были также парковщики у супермаркета, где он покупал продукты, и даже перед торговым центром с бутиком GameStop,[49] где он иногда покупал компьютерные игры.

Ну и естественно, на подъездной дорожке к его дому стоял парковщик.

Как он мог положить этому конец?

Это была его вина. Он был в этом уверен. И хотя это не имело никакого логического смысла, он знал, что это правда, и он знал, что если он хочет, чтобы это закончилось, он должен быть тем, кто сделает это. Притормозив на подъездной дорожке к дому, он опустил стекло, намереваясь поделиться с парковщиком своими мыслями.

У него перехватило дыхание, когда он присмотрелся поближе.

Это был Барри.

Это была последняя капля. Это зашло слишком далеко. Поставив машину во дворе, Пол открыл дверцу и вышел. Барри встретился с ним взглядом и уставился на него, словно не узнавая.

— Припарковать вашу машину, сэр?

Пол схватил его за плечи и встряхнул.

— Барри!

Не было ни сопротивления, ни борьбы. С таким же успехом он мог трясти тряпичную куклу, если бы не полученная реакция.

— Ключи в машине? — спросил Барри.

Он не знал, как реагировать и что делать, но, повинуясь инстинкту, кивнул, указывая на все ещё открытую дверь машины. Барри сел в машину и повернул за угол дома, предположительно к навесу Пола. Через несколько мгновений он вернулся, быстро шагая почти по-военному, что было совершенно не похоже на его обычную походку.

Барри подошёл к Полу и протянул к нему руку.

— С вас пятьдесят долларов, — сказал он.

Пол заплатил своему другу деньги. Последовала заминка, пауза. Он ждал реакции и понял, что часть его думала, что это решит проблему, что если он уступит и заплатит деньги одному из парковщиков, все счеты будут улажены и все вернется на круги своя.

Но этого не произошло. Барри кивнул в знак благодарности, затем отвернулся и застыл в ожидании следующего водителя.

Пол задержался ещё на несколько мгновений, желая что-то сказать своему другу, но слова не приходили к нему, и он ушёл, чувствуя себя виноватым, расстроенным и испуганным.

* * *

На следующий день Пол дал Барри ещё пятьдесят долларов за то, что он утром пригнал машину, и ещё сто долларов парковщику, который стал снимать деньги на улице перед зоомагазином, где он припарковался вчера, чтобы вовремя прийти на работу. В полдень он сходил в банк и снял немного денег в банкомате. Триста долларов. Этого ему должно хватить до конца дня и, возможно, до завтрашнего утра.

Он понимал, что это безумие. Его жалкий банковский счет ни за что не позволил бы ему продолжать в том же духе. Он не понимал, почему сдается, почему всеми силами не борется с этими парковщиками. Но на самом деле он понимал, он просто сдался, и где-то в глубине его души ещё теплилась надежда, что, приняв участие в этом, он сможет заставить парковщика остановиться, отозвать свою армию и отменить все.

Он потратил ещё сотню долларов, чтобы вернуть машину после работы.

Дал парковщику семьдесят пять долларов, чтобы он припарковал машину перед метро, где купил себе на ужин бутерброд.

Этому не было конца. Парковщики были повсюду, их невозможно было избежать, и когда Пол вернулся домой и обнаружил, что парковщик блокирует подъездную дорожку его жилья, что-то сломалось в нем. Вместо того, чтобы затормозить и сдать ключи, он прибавил скорость, направляя машину прямо на мужчину. На его слишком гладком лице не было удивления, только спокойное согласие, как будто он знал, что это произойдет, а затем бампер врезался в него. Раздался приятный глухой удар, за которым последовала серия жестких толчков и тошнотворных хрустов, когда автомобиль переехал через тело мужчины.

Пол не остановился. Он посмотрел в зеркало заднего вида, придя в восторг, увидев переломанную черно-бело-красную фигуру, лежащую скрюченной и неподвижной на земле, и продолжил мчаться вперёд, слишком быстро свернув за угол и чуть не врезавшись в торчащий фургон, когда проезжал мимо ряда навесов к своему собственному.

Его трясло, когда он вышел из машины с пакетом из метро в руке. Следует ли ему сдаться полиции или подождать, пока они его сами найдут и допросят? Он был рад, что сделал то, что сделал, и был бы горд взять на себя ответственность за это — черт, его, вероятно, восприняли бы как героя, — но самому сдаваться сейчас было бы глупо.

Может быть, это и есть так называемое «временное помешательство»?

Возможно, это и будет его защитой, если он когда-либо предстанет перед судом.

Он очень надеялся, что парковщик мертв. Может быть, ему следовало проверить это.

Все ещё дрожа, он отпер дверь своей квартиры, открыл её и быстро вошёл внутрь, закрыв её за собой, прежде чем включить свет. Он был голоден, но есть не хотел. Вместо этого ему хотелось спать. Очень сильно. На самом деле, он никогда в своей жизни не хотел ничего больше. Бросив пакет из метро на кофейный столик, он решил лечь на диван, не уверенный, что сможет дойти до спальни.

Как только его голова коснулась подушки, он отключился.

Он проснулся в черных брюках, белой рубашке и черном жилете. Его не было ни на диване, ни даже в квартире. Он сидел на деревянном табурете на ничем не примечательной автостоянке, окруженной высокими бетонными стенами. Его охватило странное ощущение, что он вообще не спал, что ему больше не нужно спать.

Перед ним, тоже на табуретах, сидели парковщики, десятки парковщиков, и все они, по-видимому, ожидали его приказаний. Он увидел Барри, увидел и другие лица, знакомые ему по разным парковкам и подъездным дорожкам. Ему хотелось думать, что все это ему снится, что на самом деле ничего не происходит, но это было. Его первой реакцией было отчаянное, горячее желание вернуться в свою квартиру. Даже обвинение в убийстве или непредумышленном убийстве, даже необходимость перемещаться по миру, полному стоянок с парковщиками, было бы лучше, чем это. Но потом он понял, что ему была предоставлена возможность. У него был шанс сделать что-то здесь, шанс изменить ситуацию, положить конец всему этому.

Пол встал лицом к фаланге слуг.

— Все кончено, — собирался он сказать им. — Идите домой. Наденьте свою обычную одежду. Возвращайтесь к своей обычной работе. Вы уволены. Нет никаких причин парковать чужие машины. Они могут сделать это сами. Никто больше не нуждается в парковщиках.

Но это были не те слова, которые он произнес.

Вместо этого он отдал приказ.

— Идите, — сказал он.

И парковщики развернулись и строем направились к отверстию в бетонной стене позади них.

И хотя он вопил внутри себя, он последовал за ними.

Перевод: Игорь Шестак

«Даже мертвые» был написан в начале 1990-х годов для предложенной тематической антологии под названием «Мертвецы». Все эти истории должны были происходить в мире, где мертвые возвращались к жизни и сосуществовали с живыми. Я решил написать что-нибудь грустное, а не страшное. Не моя сильная сторона, но я попробовал. Книга так и не вышла, но в конце концов я продал его великому журналу Дэвида Б. Сильвы[50] «Шоу ужасов».

— Похоже, это конец.

Бернард тяжело опустился на низкую скамейку, отчего маленький трейлер слегка покачнулся. Перед ним, за защитным ограждением, неподвижно стоял Великий Цезарь, безвольно опустив руки по бокам, с неподвижным взглядом и закрытым ртом.

Великий Цезарь.

Бернард встал, протянул руку и сдернул тогу. В любом случае это была глупая идея, план, рожденный отчаянием, последняя решительная попытка заманить назад аудиторию. Морис ненавидел все это, весь этот фарс, и хотя он, разумеется, ничего не говорил, просто ревел по сигналу и как всегда выполнял свою обычную рутину, Бернард прекрасно видел, что мертвец чувствовал себя униженным, используемым, эксплуатируемым.

Даже у мертвых есть чувства.

Он сел на скамью и печально посмотрел на обнаженное неподвижное тело.

— Извини, приятель.

Сначала все было по-другому. В те дни мертвецов было не так уж и много. О, их можно было увидеть — в кино, журналах и новостях, но в Де-Мойне и Дулуте они были далеко не обычным зрелищем, и он неплохо зарабатывал, выставляя Мориса на показ в самом сердце страны. Он читал лекции в университетах, снимал помещёния в независимых музеях, и люди стекались посмотреть на Мориса. Ему не приходилось прибегать к дешевым уловкам, придумывать нелепые имена для мертвеца. Морис выставлялся как есть — обычный человек, погибший в автомобильной катастрофе и воскресший, чтобы стать статистом на поле боя в последней космической опере. Примитивная мертвая технология даже сработала ему на пользу. Бледно-серая кожа Мориса, его запинающиеся шаги, неумелые движения делали его ещё более пугающе экзотичным. Он был современным Франкенштейном, действительным членом общества живых мертвецов.

Бернард прислонился спиной к стене трейлера. Теперь даже этот жалкий маленький карнавал больше не хотел их видеть. Его контракт был расторгнут, и их маленький трейлер снова стал домом для фальшивого замороженного тела Снежного Человека, живого примера ужасного фольклора, который никогда не терял своей тайны. Он вздохнул. Возможно, это и к лучшему, подумал он. Здесь уже несколько дней не было посетителей, и последним, кто выложил жалкие пять долларов, чтобы увидеть ожившее тело Великого Цезаря, был маленький школьник, который смеялся над печально устаревшими атрибутами Мориса.

Даже мертвые выходят из моды.

Беда была в том, что он не знал, что делать дальше. Было ясно, что они с Морисом больше не смогут зарабатывать на жизнь, что ему придется найти настоящую работу, но он не знал, что делать с мертвецом. Они были вместе уже больше полутора десятилетий. Конечно, это были довольно односторонние отношения, и, возможно, Морис не понимал, что он ему говорит, но, черт возьми, мертвец был единственной постоянной константой в его жизни за последние пятнадцать лет, единственным, кто был с ним, несмотря ни на что, единственным, кто никогда не подводил его.

Он понял, что Морис — его лучший друг.

Но Морис не мог быть его другом. Мертвец был неодушевленным предметом. Он заботился о Морисе так же, как заботился о дорогой сердцу машине или любимом диване, с некоторой долей чувств, но не с глубокими эмоциями, присущими другу.

Нет, это неправда. Он больше заботился о Морисе, чем когда-либо о машине или диване, относился к мертвецу так же, как к кошке или собаке. Он чувствовал искреннюю привязанность к Морису.

Нет, это тоже неправда. Он заботился о Морисе гораздо больше.

Но он не хотел жить в стране чудаков. Он не хотел становиться одним из тех жалких и полусумасшедших стариков, как чревовещатели, которые продолжали разговаривать со своими манекенами ещё долго после окончания представления.

Он уставился на мертвеца. Что же ему теперь делать? Шипли предложил сдать тело на хранение. «Он не может думать, не может чувствовать. Для него это ни хрена не значит» — сказал владелец карнавала.

Но Бернар не хотел избавиться от Мориса, как от ненужного предмета мебели. С другой стороны, они не могли вместе остаться вдвоем. Он грустно улыбнулся.

— О, Господи! — крикнул он, повторяя ключевую фразу шоу. — Он жив!

По этому сигналу Морис взревел, наклоняясь вперёд, чтобы пугать детей, которые могли оказаться перед ним.

Слезы хлынули неудержимым потоком, вызванным этим простым действием, этой планомерной рутиной, слышанной и пережитой тысячу раз за эти годы.

Бернард будет скучать по своему другу.

* * *

Он решил, что лучше всего будет найти кого-нибудь, кто позаботится о Морисе, продать его кому-нибудь, кто будет ценить его и обращаться с ним правильно. Это даст ему достаточно денег, чтобы вернуться в Лос-Анджелес, и обеспечит мертвецу достойный дом. Конечно, мертвецы не похожи на домашних животных. Они не были милыми и приятными. Большинство семей не хотели бы, чтобы мертвое тело бродило в их гостиной. Вероятно, будет трудно найти покупателя. Подходящего покупателя. Но он должен быть уверен, что все сделано правильно. Не идти на компромиссы, не продешевить. Морис заслуживал хотя бы этого.

Они находились в Фэрфилде, штат Огайо, не совсем культурной Мекке, но, возможно, это было ему на руку. Он поместил объявление в обеих главных местных газетах, затем связался с редакциями каждой из них и спросил, не хотят ли они получить интересный очерк.

Единственное, что он умел делать, — это привлекать к себе внимание.

Статьи с фотографиями появились в обеих газетах в один и тот же день под соответствующими заголовками «Мертвец на продажу» и «Продам мертвеца». Не слишком привлекающие внимание, но чего он ожидал от Огайо? Также в тот вечер он и Морис были показаны в конце местного выпуска новостей NBC. Сидя в своем гостиничном номере, он думал о мертвеце, все ещё одиноко стоящем в трейлере. Если бы он смог вызвать такой же большой интерес к их карнавальной экспозиции, ему вообще не пришлось бы продавать Мориса.

Продать Мориса.

Это звучало так странно. Мертвецов, конечно, продавали и раньше — изначально он купил Мориса у «Юниверсал», — но теперь он чувствовал себя виноватым, почти преступником. Юридически он имел на это право, но с моральной точки зрения то, что он делал, казалось неправильным. Он чувствовал себя подлым и безнравственным, как будто был каким-то работорговцем.

Но зато отклик на статьи и телеэфир был огромен. Он благоразумно вложил деньги в почтовый ящик, вместо того чтобы сообщить номер телефона или название мотеля, в котором остановился, и по ночам разбирал корреспонденцию, читая резюме потенциальных покупателей. В течение дня он опрашивал людей. Трейлер должен был быть освобожден к концу недели, а денег у него хватало заплатить за номер в мотеле только до пятницы, но он, тем не менее, не торопился. Он должен найти Морису хороший дом.

Ему не раз приходила в голову мысль, что если он готов пройти через все это, чтобы найти Морису достойного хозяина, если он так заботится о мертвеце, то должен отвезти Мориса в Лос-Анджелес, где они могли бы жить вместе. Эмоционально это казалось правильным, но интеллектуально он отверг эту идею. Как он говорил бесчисленным толпам на бесчисленных лекциях, мертвецы были не более чем ожившими трупами. Они не были людьми, вернувшимися к жизни. У них не было ни личности, ни души. Они были пустыми оболочками, программируемыми для определенных задач.

Он криво усмехнулся. И что бы это значило для него, если его лучший друг — программируемая оболочка?

К четвергу он сузил список потенциальных владельцев до трех. Эти люди, все мужчины, прошли через его предварительный отбор. Он позвонил каждому из них в тот же вечер, договорившись, когда они встретятся с Морисом на следующий день. Он планировал тщательно протестировать Мориса, показать каждому из мужчин, что он может делать, а затем посмотреть, как они работают с мертвецом и понять, как они относятся к нему.

Он провел эту ночь в трейлере, спал, как и много раз до этого, в спальном мешке на полу перед мертвецом. Но на самом деле он не спал. Он обнаружил, что просыпается несколько раз в час, встревоженный, сомневающийся, не уверенный, правильно ли он поступает или совершает огромную ошибку. Морис, как всегда неподвижный, стоял во весь рост, уставившись в какую-то невидимую точку в пространстве. Он переодел мертвеца в уличную одежду, ту же самую, которую одевал на себя в университетские дни. Морис выглядел в ней почти живым.

Они оба через многое прошли вместе, подумал Бернард. Чертовски много. Он вспомнил, как один из клиентов чуть не поджег трейлер, незаметно бросив сигарету на заваленный бумагами пол, и как он прибыл как раз вовремя, чтобы приказать мертвецу двигаться, прежде чем тот сгорит. Как всегда, выражение лица Мориса оставалось каменно-бесстрастным, но ему показалось, что он увидел облегчение в этих невидящих глазах, хотя, возможно, это было просто принятие желаемого за действительное. Он также вспомнил, как на волне истерии, охватившей Средний Запад после чикагских убийств Чепмена, ему угрожали смертью по телефону и анонимным письмом предупредили, что если он немедленно не прекратит общаться с Морисом, то и он, и мертвец станут историей. В трейлере на них напали два фашистских молодчика, и он в первый и единственный раз отдал устную команду, которая заставила Мориса не только взреветь, но и попытаться СХВАТИТЬ! Молодые люди, когда их бравада испарилась, сбежали из трейлера, и в ту ночь он и Морис покинули город незамеченными, снова встретившись с карнавалом в соседнем городе.

Воспоминания.

Хорошие воспоминания.

Уже не в первый раз он задавался вопросом, спрашивал себя, как много Морис помнит, как много понимает? Может быть, Морис все это знал. Может быть, за этим пустым фасадом он воспринимал все это, многое из этого, точно зная, что происходит, но не в силах никак на это отреагировать.

Но это было глупо. В конце концов, Морис не был аутистом. Он был мертв. Его душа, его разум, все, что давало ему жизнь, исчезло. Он был всего лишь ожившим трупом, способным двигаться, но не думать. И уж точно не чувствовать.

Он посмотрел на мертвеца.

— Ты будешь по мне скучать? — спросил он.

Морис ничего не ответил.

* * *

Встречи прошли хорошо. Все до единой. Но в конце концов он остановился на Джеке Роже, самом молодом из троих мужчин. Джек был программистом в возрасте около тридцати лет и жил один. Двое других мужчин, конечно, могли бы предложить больше в финансовом отношении, и они, очевидно, были бы в лучшем положении, чтобы обеспечить Мориса, но было что-то в Джеке, что заставляло его инстинктивно чувствовать, что он будет хорошо относится к Морису, что он будет другом мертвеца, а не просто владельцем.

Молодой человек выписал Бернарду чек, дал ему свой адрес и сказал, что он может привезти Мориса завтра в любое время. Он будет дома весь день.

В ту ночь Бернард совсем не спал.

Утром он собрал вещи и отправился к Шипли, который вернул ему залог за трейлер. Он сложил свои коробки у подножия металлической лестницы и сказал владельцу карнавала, что вернется забрать их после того, как оставит Мориса.

Оставит Мориса.

Всю ночь он избегал думать об этом моменте, и хотя сейчас он пытался вторгнуться в его мысли, он отогнал его прочь. Он заставил себя думать только о практичных вопросах, о технических аспектах упаковки и доставки, о аэропортных процедурах. Если бы он сосредоточился на реальном материальном мире, в его мозгу не осталось бы места для нелогичного нагромождения эмоций.

Морис все ещё был одет в его университетскую одежду, и выглядел хорошо. Бернард глубоко вздохнул, зная, что это последний раз, когда он отдаст приказ.

— Следуй за мной, — сказал он.

Он двинулся вперёд, и Морис последовал за ним.

Они вдвоем прошли по Лоретте, а затем по Стейт-стрит. Люди глазели на них, машины сигналили, дети показывали на них пальцами, но Бернард не обращал на них внимания. Его внимание было сосредоточено на звуке шагов позади него. Это был самый печальный звук, который он когда-либо слышал.

Джек Роже сидел на крыльце своего маленького дома и ждал их. Увидев Мориса, он вскочил на ноги и расплылся в широкой улыбке.

— Это здорово, — сказал он Бернарду. — Действительно здорово.

Бернард кивнул.

— Он не ест, — сказал он. — Он не спит…

— Вы мне это уже говорили. Я все записал. Не волнуйтесь.

— Да, хорошо, у меня есть ваш номер. Я позвоню, когда прилечу в Лос-Анджелес. Может быть, у вас возникнут вопросы, на которые я смогу ответить. В конце концов, он у меня уже больше 15 лет.

— Потом позвоните, — сказал Джек, глядя на Мориса. — Было бы неплохо.

Больше говорить было не о чем, хотя Бернарду хотелось ещё что-нибудь сказать. Ведь этот момент настал. Он повернулся и посмотрел на мертвеца. Умом он понимал, что отдаст мертвеца, но теперь впервые осознал, что никогда больше не увидит этого серого лица. Он почувствовал комок в горле и, вопреки здравому смыслу, обнял Мориса.

— До свидания, — тихо сказал он.

Он уловил слабый запах химикатов, ощутил холодную резиновую кожу.

— Я буду скучать по тебе, — сказал он. — Я никогда тебя не забуду.

Он отстранился, не в силах сдержать навернувшиеся на глаза слезы. Попытался вытереть, но на их место пришли новые.

— Я позабочусь о нем, — ласково сказал Джек. — Я буду хорошо с ним обращаться.

Бернард молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

— Подойди, — сказал Джек.

Морис подошёл к нему.

Бернард почувствовал странную боль в груди, наблюдая, как мертвец повинуется приказу. Он глубоко вздохнул и заставил себя бросить последний взгляд на своего друга.

По белому лицу Мориса стекали два ручейка влаги.

Бернард повернулся и молча пошёл прочь, не оглядываясь. Это дождь, сказал он себе. Капли дождя. Вот и все.

— Спасибо, — крикнул ему Джек.

Он не ответил, но продолжал идти, думая о своих билетах на самолет, о коробках, которые он должен был взять с собой, о чем угодно, только не о Морисе.

Это должен был быть дождь.

Но пока он шёл, его взгляд был прикован к земле, и он не осмеливался поднять глаза.

Он не хотел знать, что небо было безоблачным.

Перевод: Игорь Шестак

Сборник Бентли Литтла «Indignities of the Flesh» в электронном варианте не существует. Данный перевод осуществлен со сканов бумажной версии книги, с последующим распознаванием текста (OCR).

Читайте и наслаждайтесь нестандартной малой формой Литтла. Оно того стоит!

Игорь Шестак — shestigor@gmail.com

Мой электронный кошёлек для донатов. Спасибо!

Яндекс: https://money.yandex.ru/to/410015469068602

Он приехал на закате, сидя прямо в седле, не шевелясь, появившись на Ободе[51] со стороны Прескотта. Его конь, большой серый жеребец, уверенно спускался вниз по крутому склону, следуя по остаткам старой тропы для мулов.

Горожане вышли из домов, чтобы посмотреть на незнакомца. Осенью у них не часто бывали гости, особенно так близко к снежному сезону, и им было любопытно. Даже издалека было видно, что мужчина везет с собой какой-то свет. В сгущающихся сумерках они наблюдали, как этот свет зигзагом двигался через Обод. Когда он достиг подножия Обода, свет на несколько мгновений скрылся за соснами. Они стояли неподвижно, ожидая, пока он снова не появится на краю луга перед лесом.

Мужчина медленно подъехал к собравшейся толпе и остановился на краю города, сразу за конюшнями. Он слегка кивнул, его шляпа опустилась на глаза.

— Привет, — сказал он.

Шериф шагнул вперёд.

— Привет, незнакомец.

Тонкая улыбка мелькнула на лице мужчины, едва различимом в полумраке.

— Я не чужой, — сказал он. — Меня зовут Клей.

Шериф кивнул.

— Ладно.

Он подошёл к лошади и протянул руку.

— Я Чилтон. А это, — сказал он, указывая на собравшуюся толпу и несколько зданий за ней, — Рэндалл.

Он посмотрел на мужчину.

— Хочешь остаться на ночь?

Он покачал головой.

— Просто проезжал мимо.

— Вот и хорошо. — Чилтон улыбнулся. — У нас нет гостиницы.

— Впрочем, я был бы признателен за еду, если кто-нибудь готов меня угостить.

Шериф огляделся.

— Думаю, мы сможем найти кое-что для тебя.

Мужчина спешился. Когда Чилтон повел его в город, толпа рассеялась, большинство людей отправились обратно по домам, готовиться ко сну. Несколько человек сопровождали шерифа, негромко переговариваясь между собой и поглядывая на незнакомца, пока шли к лавке. Клей не обращал на них внимание, как и шериф.

— В это время года у нас не часто бывают гости. Что привело тебя в наши края?

— Направляюсь на север, — просто ответил Клей. — У меня там семья.

— На север?

Шериф внезапно посмотрел на своих сограждан, некоторые из которых удивленно забормотали. Один из них о чем-то переговорил со своим другом, а потом побежал вниз по улице, словно спеша сообщить кому-то новость. Шериф попытался рассмеяться, но это у него не сильно получилось.

— Может, тебе лучше остаться здесь на ночь? Ты выглядишь так, будто довольно долго путешествуешь. Тебе бы не помешала мягкая постель.

Клей остановил лошадь, переводя взгляд с шерифа на сопровождавших его людей.

— Что я такого сказал? — спросил он. Один мужчина отвернулся, другой уставился в землю. — Что там такого на севере?

— Ничего, — ответил Чилтон, снова пытаясь рассмеяться.

— Почему вы не хотите, чтобы я ехал туда?

Прямота вопроса, казалось, застала их врасплох.

— Ты приехал с Запада, — понес какую-то чушь один из мужчин. — Вот мы и подумали, что ты поедешь на восток.

— Почему вы не хотите, чтобы я ехал туда?

Мужчина подошёл ближе. Клей видел его длинную бороду и длинные волосы под меховой шапкой и связками шкур.

— Не твоё собачье дело, — сказал он. — Просто держись подальше.

— Что там такое?

— Ничего, — ответил Чилтон.

— Чего вы боитесь? Апачи? У вас проблемы с индейцами?

Шериф схватил поводья лошади Клея. Какое-то мгновение он выглядел так, словно собирался что-то сказать, но затем черты его лица разгладились.

— Пошли. Мы должны найти тебе что-нибудь поесть.

И он двинулся дальше.

Клей оставил эту тему.

Они кормили его говядиной, настоящей говядиной, и какой-то зерновой кашей. Потом кто-то принес бутылку, и её пустили по кругу. Разговор был безобидный, в основном городские дела, но он видел, что некоторые из мужчин украдкой переглядывались и перешептывались.

И он заметил, что он был единственным, кто пил из бутылки.

Он поставил бутылку виски и посмотрел прямо в глаза каждому из мужчин, переводя взгляд с одного лица на другое. Теперь их было шестеро, все собрались вокруг одинокого столика в задней части лавки, и каждый из них отвел глаза, встретившись с ним взглядом.

Несмотря на холод Хэл Катц проснулся рано. Он принял душ, побрился, оделся потеплее и разбудил жену: аккуратно потряс её и прошептал на ухо: «Вставай, милая. Пора ехать». Пока она собиралась, Хэл оплатил счёт и вернул ключи на стойку регистрации; к восьми они уже были на дороге ведущей из Флэгстаффа прочь.

Шоссе было чистым, несмотря на то, что всю ночь шёл снег и на обочинах громоздились большие сугробы. Силуэты безлистых деревьев, возвышающиеся на фоне утреннего солнца, резко контрастировали с землёй укрытой белым. Они ехали молча, ели пончики, запивая их кофе, и разглядывали пробегающие мимо пейзажи. Вдруг Эйприл показала на что-то:

— Эй, смотри-ка!

Хэл проследил за её пальцем, но ничего не увидел:

— Что?

— Снеговик.

Теперь он его разглядел. Тот стоял впереди, на обочине, маленький, не больше метра в высоту, одна белая рука вытянута в классическом жесте автостопщика.

— Забавный, — сказал Хэл.

Они проехали мимо.

Эйприл повернулась к мужу:

— Ты хоть раз лепил снеговиков, когда был маленьким?

— В Лос-Аджелесе? — засмеялся Хэл.

— А мы лепили, — негромко рассказывала Эйприл, глядя в боковое окно. — Каждый раз пытались сделать такого же, как Фрости — помнишь того снеговика, который ожил. Мы испробовали заклинания и молитвы, волшебные палочки и шляпы. Всё, до чего могли додуматься.

Хэл улыбнулся:

— Это сработало?

— Нет, насколько я знаю.

Они миновали озеро Мэри и проехали через городок у озера Мормон. День был замечательный, ясный и холодный; сверкающую синеву неба пересекал пунктир белых облаков. Впереди, между деревьев на хребте, виднелась отзеркаленная вспышка солнечного света, которую отражала жестяная крыша смотровой площадки Бейкер-пойнт.

— Эй, — сказала Эйприл. — Ещё один.

И в самом деле: впереди, на обочине, стоял ещё один снеговик. Располагался он чуть дальше, чем первый и у него были вытянуты обе руки.

Проезжая мимо они увидели два неровных куска пластмассы, вставленные вместо глаз.

— Похож на предыдущего и такой же высоты, — заметил Хэл. — Кажется, их сделал один человек.

— Ага.

Некоторое время они ехали в тишине, затем Хэл протянул руку и включил магнитолу. Кул-джаз. Дейв Брубек. Вскоре Хэл начал легонько постукивать по краю руля в такт музыке и Эйприл улыбнулась:

— Некоторые никогда не взрослеют.

Он скорчил гримасу:

— Умри.

Всё ещё улыбаясь, Эйприл покачала головой:

— Об этом я и говорю…

Дорога извивалась между невысокими холмами, местами густо заросшими пондерозой, пока не выпрямилась и не пересекла обширное заснеженное поле. Когда они выехали из-за деревьев, Хэл наклонился вперёд, вглядываясь сквозь лобовое стекло. Он громко и протяжно присвистнул:

— Ты только взгляни на это.

Поле было усеяно сотнями снеговиков.

Все эти снеговики, как и двое увиденных раньше, были небольшими, чуть больше метра в высоту. У некоторых были лица, у некоторых — нет, но у каждого были руки. И все эти руки указывали в разных направлениях.

— Исусе! — восхищённо засмеялся Хэл. — Ты представляешь, сколько времени кто-то потратил, чтобы всех их слепить?

— Мы однажды так сделали, — тихо сказала Эйприл. — Налепили очень много. Неделю с ними возились. Хотя толку от этого не было.

Хэл посмотрел на нее:

— Что ты там шепчешь?

Эйприл улыбнулась ему:

— Ничего.

— Я хочу это сфотографировать. У нас в фотокамере осталась плёнка?

Эйприл покачала головой:

— Ты всё израсходовал в Метеоритном Кратере, помнишь?

— Чёрт. — Хэл снизил скорость так, что они едва ехали, и посмотрел в окно на ближайшего снеговика. Засмеялся.

— Это просто потрясающе.

Краем глаза он заметил какое-то движение.

— Что за…

Дорогу перебежала небольшая белая фигурка.

— Господи! — Хэл ударил по тормозам. — Ты это видела?

— Что?

— Перед машиной только что пробежал один из этих снеговиков!

— Не глупи, — ответила Эйприл. — Наверно это был обычный кролик… — Но она не посмеялась над его утверждением. В её глазах был страх.

Она видела его, подумал Хэл. Видела, но не хочет этого признавать.

Он остановил машину и осмотрелся.

На плоской белой равнине двигались лишь несколько птичек, хаотично прыгающих вдалеке. Его взгляд двинулся вдоль переда машины, следуя направлению того, что он увидел.

— Давай, — сказала Эйприл. — Поехали. — её голос был спокойным, но Хэл чувствовал в нём скрытую панику. — К часу нам нужно заселиться в отель.

— Подожди минуту. Я хочу кое на что посмотреть.

Он огляделся, но на обочинах ничто не двигалось. Хэл опустил окно и высунулся, чтобы проверить пространство возле дверцы.

Огромный ком снега взлетел и ударил его прямо в лицо.

Эйприл вскрикнула. С дороги взлетело ещё больше снега, мгновенно прикрепившегося к голове Хэла. Всё ещё крича, Эйприл потянулась и дёрнула его на себя, закрывая окно.

Горсть за горстью она сгребала с лица мужа мёрзлую субстанцию и бросала её на пол машины.

— …не могу… дышать… — Хэл глотнул воздух, хрипя и кашляя при попытке говорить. Когда холод рассеялся, его красное лицо медленно побледнело до нормальности. Сбросив со лба последние крупинки снега, он отёр с щёк растаявшую воду и посмотрел на жену:

— Как, чёрт возьми, это могло случиться?

Эйприл молча покачала головой, от шока её глаза всё ещё были широко распахнутыми.

— Внизу, прямо возле двери, присел снеговик. И он… прыгнул на меня.

— Хэл! — она неожиданно схватила его за руку и притянула его к себе, указывая на пол машины, где слегка подрагивали отдельные куски снега размером с кулак. Три небольших кучки придвинулись ближе друг к другу.

Хэл обрушил свой ботинок на холодную белую массу, сминая её, растирая по коврику, на котором она таяла, превращаясь в небольшую лужицу воды, растекающуюся под ногой. Он продолжал, пока весь снег не растаял.

— Давай отсюда выбираться, — сказала Эйприл. — Поехали.

Хэл кивнул и завёл машину. Отчасти он боялся, что двигатель заглохнет, как в какой-то плохой киношке, и оставит их на поле полном снеговиков. Но на мгновение шины заскользили, затем вцепились в асфальт и машина тронулась с места. Они выехали с поля в относительную безопасность леса.

Чуть позже они миновали фермерский дом.

— Мы можем заехать туда, если придётся, — сказал Хэл. — Если дела пойдут ещё хуже.

Эйприл не ответила. Она глазела в окно, время от времени оглядываясь в заднее стекло, чтобы убедиться… в чём? В том, что они их не преследуют?

Хэл набрал скорость.

Они проехали мимо ещё одного снеговика-автостопщика на обочине, на сей раз без лица. У Хэла был соблазн сбить его машиной, отклониться и размазать маленького ублюдка ко всем чертям, но он побоялся, что машина застрянет в высоком сугробе и проехал мимо ничего не предприняв.

Минут через десять они увидели грузовик.

Хэл притормозил и остановил машину. Грузовик опрокинулся на скользкой дороге и лежал на боку, диагонально шоссе.

Это была фура «Кенворт перевозившая, видимо, какой-то домашний скот. На холодном зимнем воздухе исходила паром тёплая кровь, которая множеством ручьёв вытекала из-под опрокинутой машины.

— Господи, — выдохнул Хэл.

— Не останавливайся! — крикнула Эйприл, вцепившись ему в руку. — Езжай дальше! Не останавливайся!

— Не могу. — Хэл указал на перевёрнутый грузовик. — Дорога заблокирована.

— Тогда объедь его!

— Не получится. Мы застрянем в снегу. — Хэл медленно повёл машину вперёд, высматривая возле машины признаки жизни. Внезапно он затормозил и заглушил двигатель. — Смотри.

Из-за боковины прицепа лихорадочно махали рукой.

Хэл расстегнул ремень безопасности.

— Нет, — крикнула Эйприл. — Не надо!

— Он в опасности. Я должен помочь.

— Это не просьба о помощи, — сказала Эйприл. — Он нас отгоняет. Знает, что для него всё кончено, и предупреждает нас, чтобы мы уезжали.

Пошатываясь, из-за грузовика вышел водитель. Верхняя половина его тела была покрыта белым, но снег, сужаясь к макушке, казалось, сохранял некоторое подобие формы; вниз смотрели два красных пластиковых глаза.

Снег поглощал человека.

Хэл в шоке уставился на него. Он понял, что водитель грузовика жестами отгонял их прочь, продолжая махать, даже когда его тело упало на землю.

Хэл включил заднюю передачу.

Груда снега на водителе подняла взгляд, красные глаза мгновенно дёрнулись в их сторону.

— Поехали! — вопила Эйприл. — Гони!

Хэл, вдавил педаль газа но, несмотря на работающий двигатель, машина не сдвинулась с места. Шины бессильно скользили на льду. Хэл нажал на рычаг переключения и резко включил пониженную передачу. Они начали двигаться вперёд, и Хэл немедленно переключился на задний ход. Набирая скорость, машина начала двигаться назад.

На лобовое стекло плюхнулся большой ком снега, закрыв Хэлу обзор. Он глянул вперёд и увидел красноглазого снеговика, который, по обледеневшему асфальту, стремительно приближался к машине.

— Сбей его! — закричала Эйприл.

Хэл переключился на первую скорость и, визжа шинами, рванул вперёд. Бампер снёс половину снеговика. Красные пластиковые глаза выскочили из мёрзлой головы.

Хэл сдал назад. Верхняя половина снеговика лежала на капоте машины, и казалось, что безглазая фигура пробирается к лобовому стеклу. Ударив по тормозам, Хэл закрутил машину, и груда снега слетела. Включив низкую передачу ещё раз, он втопил педаль и шины перестали скользить. Возвращались они тем же путём, каким приехали.

Дорогу заблокировали снеговики.

Множество снеговиков.

Хэл остановил машину. По обе стороны дороги поля были чистыми, потому что снеговики, сотни снеговиков выстроились перед ними сплошным строем, во всю ширину дороги.

— Поехали! — требовала Эйприл. — Дави их!

Хэл покачал головой. Снеговики стояли слишком близко друг к другу. Врезаться в них на машине всё равно, что удариться в ледяную стену. Может быть, передние ряды снеговиков и будут сбиты, но капот автомобиля будет смят, а машина окончательно повреждена. И они никогда не выберутся.

— Тогда подождём здесь. В машине. — Эйприл закрыла глаза. — Рано или поздно кто-нибудь да появится. Мы не можем быть единственными людьми на этой дороге.

Хэл ничего не ответил. За паническими вздохами Эйприл и собственным тяжёлым дыханием, он слышал тихие чавкающие звуки исходящие из-под машины. Он наклонился к боковому стеклу. Снаружи по стеклу наползал снег.

— О боже, — простонала Эйприл, — они нас тут похоронят.

Армия снеговиков потащилась по дороге в их сторону.

Пытаясь сбить снег, Хэл ударил по стеклу ладонью. Безрезультатно. Снежная масса продолжала размеренно нарастать на машину. Впервые в его голосе прозвучал страх — неподдельный страх:

— Поверить не могу, что это происходит.

— А я могу, — сказала Эйприл.

её тихий голос был спокойным и решительным. Хэл повернулся и посмотрел на жену:

— Что ты хочешь сказать?

— Такое случалось раньше, — сказала Эйприл, разговаривая скорее с собой, а не с ним. — Они набросились на нас. Мы не понимали что происходит.

— Что?

Эйприл перевела взгляд на Хэла:

— Мы слепили снеговика, который ожил. И не одного. Мы научили их ходить и… — её голос сошёл на нет.

— И — что?

— Они обернулись против нас. По какой-то причине они обернулись против нас. Окружили и начали приближаться. — её взгляд быстро переместился от Хэла к снеговиками и обратно. — Чтобы удержать их подальше, нам пришлось дать им кое-что. Жертву.

Хэл не верил своим ушам.

— Мы отдали им котёнка. И они нас отпустили.

Не зная почему, Хэл ей поверил:

— О чём ты говоришь? Ты же не предлагаешь…

Эйприл открыла дверцу. Стряхнула подрагивающий комок снега, упавший на нее. Наклонилась и поцеловала Хэла:

— Выбирайся отсюда.

— Нет!

Но она уже вышла из машины и захлопнула дверцу:

— Люблю тебя. Прощай.

Эйприл побежала по полю. Армия снеговиков повернулась к ней и все, как один, пришли в движение. Снег соскользнул с окон машины и почти жидкой струёй потёк по дороге.

Выберется, подумал Хэл. Она слишком быстрая для них.

Но из-за деревьев на дальней стороне поля показались другие снеговики и начали приближаться к Эйприл. Хэл понял — она в ловушке.

Сбежать от них Эйприл не могла, но Хэл не уезжал. Вместо этого он смотрел и давил на клаксон надеясь, что шум отвлечёт их, или привлечёт чьё-нибудь внимание. Он молился, чтобы Господь спас её.

Приближаясь к Эйприл, снеговики задвигались быстрее и Хэл увидел, как они бросились вперёд и сбили её с ног.

Последним, что он заметил, прежде чем они завалили Эйприл полностью, была её длинная тонкая рука, устремлённая к небу, и блик солнечного света на камне обручального кольца.

А потом Эйприл исчезла.

Хэл показалось, что внутренности из него внезапно вытащили, оставив лишь пустоту, в которую хлынула странная смесь ярости, страха и бескрайнего горя. Однако времени рассиживаться и упиваться своими чувствами не было. Эйприл хотела, чтобы он убрался отсюда к чёртовой матери, жизнь свою отдала, чтобы он мог это сделать и, пока снеговики не вернулись, Хэл завёл машину и поехал; глаза застилали слёзы.

Лишь когда горло разболелось, он осознал, что кричит.

Был полдень, когда Хэл, наконец-то въехал в пригород Флэгстаффа. Потолок неба сплошь заслоняли темно-серые облака, ронявшие снежинки. Он заехал на заправку и обратился к дежурному:

— Мне нужна полиция.

— Что случилось?

— Моя жена пропала без вести. — Хэл старался сохранять спокойствие. — Просто скажите, как добраться до полицейского участка.

— Сразу за поворотом, на третьем светофоре поверните налево, а дальше, примерно, через квартал. Мимо не проедете.

Хэл последовал указаниям. Притормозив перед полицейским участком он вышел из машины. На ступеньках здания, молодой, не старше десяти лет, мальчик, сгрёб горсть снега и попытался сделать снежок. Хэл схватил мальчика за руку.

— Брось, — приказал он. — Брось его и вали отсюда, засранец.

Тот широко раскрыл глаза от страха, выронил снежок. Хэл отпустил руку мальчишки, и тот умчался.

Хэл растоптал ком снега и вошёл в участок.

— Ну и кто ты? Гемо, гомо, гаитянин?[53] — Армстронг, на соседней кровати, оперевшись на руку, широко ухмыльнулся, постукивая сигаретой по металлической дужке. Его серьга — серебряный мальтийский крест — покачивалась, ловя лучи рассветного солнца, проникающие в окно больницы.

Сердце Тоби застучало, когда он посмотрел на старшего мальчика:

— Что? — Его голос был слабым, высоким, нервным.

— Как ты его подцепил?

— Лейкемию?

— СПИД. — Армстронг прикурил сигарету и перекатился на спину. Бросил спичку на натёртую плитку пола. — Не гони мне эту херню про лейкемию.

— Но у меня она! — Тоби бесстрашно посмотрел на Армстронга, ожидая ответной реакции на свою вспышку, но старший мальчик просто выпустил сигаретный дым в воздух, не обращая на него внимания.

— У Джимми Голдтштейна, пацана через две кровати, был СПИД, — сказал он. — Это было примерно за неделю, или две до тебя. Они поместили его в специальную палату, или в лечебницу, что-то типа того. Он был похож на чёртов скелет, когда уходил.

Тоби инстинктивно посмотрел туда, куда показал Армстронг. Старая кровать Джими Голдштейна была пустой, как и все остальные в палате. Тоби перевёл взгляд обратно на курящую фигуру на соседней кровати:

— А почему ты здесь находишься? Не боишься заразиться СПИДом?

— Мне похер, — улыбнулся Армстронг. — Хочу рискнуть.

Он выдохнул дым.

— Вот почему я все ещё здесь, с тобой, педрилка.

— Я не гей!

Вошла медсестра, невысокая тучная женщина с толстыми мускулистыми руками. Оглядев комнату, она нахмурилась, решительно подошла к кровати Армстронга и выхватила из его руки сигарету:

— Я сколько раз говорила? Здесь не курить! — грубо сказала она и бросила окурок в белый пластиковый гигиенический пакет. — Понятия не имею, где ты берёшь эти раковые палочки.

— Добрая фея приносит, — сказал Армстронг. — Та же, что подарила СПИД вон той педрилке.

Он кивнул на Тоби.

— Нет у меня СПИДа!

— Все верно, — сказала медсестра. — У него лейкемия.

Она уставилась на Армстронга.

— Мы просто поместим тебя в отдельную палату, если не будешь ладить с другими.

— Именно этого я и хочу, — ухмыльнулся Армстронг.

Медсестра покачала головой:

— Ты невозможен.

Санитар закатил ещё одного мальчика, примерно того же возраста, что и Тобби. Кожа мальчика была бледной, голова обернута белым бинтом. Его тонкие как палки руки казались обескровленными. Тоби попытался ему улыбнуться, и мальчик устало кивнул в ответ.

— Это Билл, — сказала медсестра. — Билл Айвз. Он побудет здесь пару дней под наблюдением.

Она пристально посмотрела на Армстронга.

— А ты постарайся быть вежливым.

— Постараюсь.

Санитар поднял новичка с каталки и бережно поместил его на кровать, которая стояла рядом с Тоби. Пока медсестра объясняла мальчику предписания и правила поведения в палате, Тоби рассматривал его лицо. Оно было нездоровым и осунувшимся, словно у мальчика не оставалось ни сил, ни духа.

Сестра закончила вызубренную речь, затем повернулась к Тоби:

— Не обижай Билла, слышишь. Он пробудет здесь лишь пару дней. Устрой его поудобнее.

— Ладно, — пообещал Тоби.

— А что с ним такое? — поинтересовался Армстронг. Ухмыляясь, он перегнулся через ограждение кровати. — Среди нас ещё один голубок?

— Врачи пока не знают, — спокойно ответила медсестра. — Он здесь под наблюдением.

Армстронг покачал головой и, откидываясь на подушку, сочувственно вздохнул:

— Эта чума когда-нибудь закончится?

— Ну, хватит уже! — медсестра повернулось к Тобби. — Если он будет вас доставать, скажешь мне.

Поглядывая на Армстронга и опасаясь его реакции, Тоби кивнул медсестре, боясь ответить словами.

Санитар уже выкатил из комнаты пустое кресло-каталку, и медсестра вышла следом, бросив на Армстронга последний суровый взгляд.

Тот сел. Провел рукой по взъерошенным волосам, вытащил из-под подушки сигарету и закурил:

— Так, а ты здесь почему?

— Даже не знаю. — Билл слабо улыбнулся. — Мне кажется, это и вправду СПИД.

— Ты серьезно? — Армстронг казался заинтересованным.

Мальчик пожал плечами:

— Пару месяцев назад у меня был разрыв аппендикса, и мне делали переливание крови. Это случилось до того, как они начали делать анализы на СПИД. После этого, несколько недель назад, я поступил с этим. Кажется, мой врач не знает что это. За последние пару дней мне сделали хренову тучу анализов… — Его голос затих.

Армстронг затянулся сигаретой и выпустил дым через нос:

— Почему ты думаешь, что это СПИД?

— Потому что так думает мой отец. Доктора не хотят этого признавать — судебный иск за преступную небрежность им не нужен, — а отец говорит, что именно поэтому они делают мне так много анализов. Боятся, что облажались.

Тоби посмотрел на болезненного мальчика:

— Ты боишься?

Тот слегка улыбнулся и покачал головой:

— Не особо.

— Это не заразно, так ведь?

Армстронг засмеялся:

— Нет, если только ты не…

— Нет, — тихо сказал Билли, перебивая Армстронга. — Не волнуйся. Ты им не заразишься.

Он посмотрел на Армстронга и старший мальчик неожиданно прекратил смеяться. Он нервно облизнул губы и затянулся сигаретой.

Билли улыбнулся.

Отбой был в десять часов вечера: выключился свет во дворе, и телевизор тоже.

— Эй, — громко сказал Армстронг, когда комната погрузилась во тьму. — Я тут кино смотрел!

Стоящая в дверях медсестра посмотрела на него:

— Всё выключается в десять. Пора бы уже знать.

— Но я кино смотрел! Как, черт возьми, я теперь узнаю, чем всё закончится?

Сверкнув взглядом, она наставила на него палец:

— Следите за языком, молодой человек.

— Вы не можете говорить мне, что делать.

— Нет, — улыбнулась медсестра, — но могу выключить телевизор не в десять, а в девять.

Армстронг замолк.

Медсестра ушла, закрыв за собой дверь, а Тоби в раздумьях уставился в потолок. Из-за плотных штор и выключенного света в палате было совсем темно. Билли тихо спал. Мальчик, выглядевший маленьким, худым и несчастным, проспал почти весь день, и Тоби его жалел. Билли казался по-настоящему больным и Тоби гадал — выживет он, или нет.

— Пацан!

Тоби замер и лежал совершенно неподвижно, пытаясь сохранять молчание и едва осмеливаясь дышать.

— Пацан! — ещё раз прошептал Армстронг. — Тоби!

Притворяясь спящим, Тоби закрыл глаза на случай, если Армстронг увидит его в темноте.

— Дерьмо! — Армстронг перевернулся в кровати и Тоби услышал шорох больничных простыней.

— Я здесь.

Голос донесся с соседней кровати, с кровати Билли, и на этот раз замолчал Армстронг. В этом шепчущем голосе было нечто странное, нечто пугающее, и Тоби продолжал держать глаза закрытыми. Он заставил своё дыхание выровняться: для тех, кто мог наблюдать, его грудь равномерно вздымалась и опускалась.

— Я здесь, Армстронг.

Тот продолжал молчать, притворяясь спящим, и Тоби знал, что старший мальчик боится.

Боится чего?

Послышался мягкий звук падающих на пол простыней. Маленькие, легкие ноги неслышно прошлепали мимо изножья кровати Тоби. Тот зажмурился крепче.

— Нет.

Голос Армстронга был заглушен. Послышались звуки борьбы и возни на безмолвных простынях. Тоби услышал, как палец давит на кнопку вызова медсестры.

Клик, клик, клик, клик, клик.

— Нет.

Это было последнее, что сказал Армстронг.

Затем наступила тишина.

В палате всё ещё было тихо, когда Тоби заснул по-настоящему.

Наутро все было в порядке. Армстронг, глядя на окно, дымил сигаретой; его серьга поблескивала на солнце.

Билл спал в своей кровати, и казался маленьким, напуганным и больным.

Впрочем, не особо больным.

На его щеках начал появляться розовый румянец. Его кожа выглядела здоровее, менее бледной. Все его тело казалось… ну, здоровее. Не крупнее — за ночь Билл не набрал вес и не нарастил мышцы штангиста — но сильнее.

Как будто, он смог побороть свою болезнь, как будто, он смог выжить.

Следуя графику, зашла медсестра, которая принесла три подноса с едой:

— Как спалось этой ночью, мальчики?

— Хорошо, — ответил Тоби.

Армстронг буркнул.

Сестра поставила поднос с горячей овсянкой, тостом и апельсиновым соком на кровать перед Тоби. Билл все ещё спал, и она, не желая его будить, поставила поднос на столик возле кровати.

— Бедняжка. Ему нужно спать как можно больше.

Она обошла кровать Тоби и вручила Армстронгу последний поднос.

— Мне нужен лейкопластырь, — сказал Армстронг.

— Что случилось? — заинтересовалась медсестра.

— Я поранился.

— Где?

— На шее.

У Тоби застучало сердце. Он окинул взглядом Билла, который всё ещё спал на соседней кровати.

Медсестра наклонилась, осматривая шею Армстронга:

— Так и есть, — сказала она. — Как это случилось?

— Просто дайте мне пластырь.

— Мне придется наложить немного антисептика.

— Отлично, — сказал Армстронг. — А пластырь вы мне все-таки наклеите? Если это не слишком вас затруднит. То есть, я не хочу вас отвлекать, или типа того.

Покачивая головой, медсестра вышла из палаты:

— Слишком длинный язык у тебя, мальчик.

— Как и у многих других.

Медсестра хмыкнула.

— Вернусь через минуту. Не трогай, не чеши, ничего не делай. А то будет ещё хуже.

Тоби посмотрел на Армстронга. Ему казалось, что он видит на шее другого мальчика красное пятно и небольшие проколы на покрасневшей коже.

— Что случилось, — спросил он.

— Не твоё дело, педик, — сердито глянул на него Армстронг.

Тоби отвернулся. Его взгляд упал на очертания спящего Билли Айвза на соседней кровати. У Тоби перехватило дыхание. Билли все ещё спал, но поменял позу. Он лежал лицом к Тоби и его рот был раскрыт.

Его губы и зубы были слегка покрыты красным.

Билл становился сильнее.

А Армстронг — слабее.

На самом деле это было практически незаметно; кажется даже врачи и медсестры не замечали никаких видимых изменений. Но Тоби жил с этими двумя мальчиками, жил с ними день за днём. Все трое были прикованы к своим постелям, и постоянно проводили весь день в компании друг друга. При таком тесном соседстве легко заметить небольшие изменения.

Конечно же, Тоби всё ещё не знал точно, что происходит. И после той первой ночи, он заставлял себя ложиться спать задолго до отбоя. Теперь он засыпал, пока телевизор был ещё включен, пока горел свет, пока вокруг были другие люди. Он не знал, что происходило ночью, в темноте, когда мальчики оставались одни.

Он не хотел этого знать.

Но повязку с головы Билла сняли, и кожа мальчика была, если и не покрасневшей, то, как минимум, нормального цвета. Врачи всё ещё не выяснили, что с ним случилось, но Тоби подумал, что когда они окончательно определятся с болезнью, Билл, наверное, будет готов вернуться домой.

С другой стороны, Армстронг стал бледнее и намного раздражённее, чем был.

Казалось, что он съёжился, если не физически, то морально, и Тоби понял, что больше его не боится, У Амстронга была та же серебряная серьга, та же грубая одежда, та же вызывающая прическа, но его присутствие уже не было столь грозным и доминирующим, как в первые дни. Теперь он общался редко и даже перестал переговариваться с медсестрой.

Странно, но Тоби поймал себя на сочувствии к Армстронгу. Он всё ещё не мог сказать, что старший мальчик ему нравится, но чувствовал себя ближе к Армстронгу, чем к Биллу. Он понимал, через что проходит Армстронг. Старший мальчик испугал его поначалу, но то был физический страх, страх перед школьным хулиганом.

Страх, который он испытывал к Биллу был не простой. И не физический.

Тоби не понимал, почему маленький мальчик его пугает. Но было в Билле Айвзе нечто не совсем правильное, нечто необъяснимое, нечто выходящее за рамки обычных человеческих страхов, нечто связанное с тем ночным шёпотом и с тихой яростной борьбой в темноте.

Тоби невольно взглянул на Билла и увидел, что тот пристально смотрит на него.

Тоби быстро отвернулся и закрыл глаза, притворяясь спящим.

Когда Тоби проснулся, телевизор был выключен, и в палате было темно. Он открыл глаза, хотя ничего не видел и, прислушиваясь, затаил дыхание, хоть ничего и не было слышно.

Тоби почувствовал легкое прикосновение к плечу.

Он в шоке подскочил и вскрикнул, отодвигаясь от невидимого прикосновения.

В темноте раздался тихий мальчишеский смех:

— Всё в порядке. Это всего лишь я. Билл.

Сердце Тоби бешено колотилось. Его рука медленно потянулась из-под одеяла вдоль края кровати, нащупывая кнопку вызова медсестры.

— Правда? — сказал он, пытаясь говорить невозмутимо.

— Правда. — Рука Билла нашла и стиснула руку Тоби. — Не надо никого звать.

Тоби отстранился. Он просунул обе руки под одеяло и крепко прижал их к себе: — Чего ты хочешь?

— Не догадываешься?

Тоби безответно молчал.

— А ты не заметил каких-нибудь изменений?

Тоби с трудом сглотнул.

— Ты вампир, — сказал он.

Билл рассмеялся. Его смех был легким, воздушным, музыкальным.

— Нет, — сказал он. — Не совсем.

— Отстань от меня. — Тоби старался, чтобы его голос звучал уверенно и решительно, но получилось испуганно и тихо.

Билл протянул руку, схватил край одеяла Тоби и потянул его вниз:

— Иди сюда, — сказал он. — Я покажу тебе кое-что.

Его рука нашла руку Тоби и потянула.

— Нет!

— Да. — И он вытащил Тоби из постели, заставляя его мышцы двигаться против их воли, толкая его через комнату к Армстронгу.

— Просто открой рот, — тихо сказал Билл. — А когда я скажу, кусай.

— Нет!

— Да. — На затылок Тоби легонько надавили, толкая его лицо вниз. Он открыл рот, чтобы возразить, и почувствовал, как зубы коснулись мягкой плоти шеи Армстронга.

— Не волнуйся, — сказал Билл. — Он не проснется.

Билл слегка поправил голову Тоби.

— А теперь кусай.

Тоби укусил. В рот хлынул теплый поток соленой крови; целебной, живительной крови; и он начал её пить, лакать, чувствуя, как в него вливается сила, как болезнь в его теле отступает.

— Нет, — пробормотал Армстронг во сне. Его ноги откинули одеяло, скидывая его с кровати. — Нет.

Тоби пил.

Утром Тоби проснулся как всегда. Палату заливал солнечный свет, и… это его не пугало. Медленно, осторожно, Тоби подставил руку солнечному лучу.

Ничего не произошло.

Он не был вампиром.

Армстронг всё ещё спал, закрыв лицо рукой, но Билл уже проснулся. Тоби растерянно посмотрел на него.

— Вчера вечером… — начал он.

— Это случилось, — сказал другой мальчик.

Тоби обнаружил, что больше не боится Билла. Он больше никого из них не боялся. И чувствовал себя лучше и здоровее, чем за последние недели.

Следуя расписанию, вошла медсестра, подала всем завтрак и ушла. Армстронга разбудил запах тостов и овсянки. Он хмыкнул, потянулся и потер глаза. Тоби некоторое время молча наблюдал за ним, внезапно осознав, что старший мальчик уже два дня не курит.

— Почему ты здесь? — спросил он наконец Армстронга. — Что с тобой не так?

Армстронг зыркнул на него:

— У меня нет СПИДа, гейчик.

— А что у тебя?

Арстронг устало вдохнул и, в первый раз, его голос прозвучал честно и серьезно:

— Я не знаю, — признался он. — Мне не сказали.

— И надолго ты здесь?

Старший мальчик посмотрел на него, теребя пальцами серебряную серьгу. Он выглядел неуверенным и смущенным.

— Даже не знаю. Они мне не говорят.

— А сколько ты здесь уже находишься?

Армстронг несколько секунд разглядывал свою овсянку. Он сделал глоток апельсинового сока и посмотрел на Тоби. Их взгляды встретились.

— Пять лет, — сказал он. — Я здесь уже пять лет.

Армстронг взял свой тост и, глядя в окно, начал есть, а Тоби заметил, что отблеск солнечного света делает его серьгу похожей на распятие.

Мадам Кэрол сидела в темной комнате для гадания, глядя на улицу сквозь щель в занавешенных окнах. В эти дни проезжало очень мало машин. Редко можно было увидеть более одной или двух одновременно. Она посмотрела на завод Форда через дорогу. Теперь он был закрыт. Несколько передних окон были разбиты. Некогда тщательно подстриженные живые изгороди и аккуратные ряды гладиолусов теперь заросли сорняками, и даже сорняки побурели из-за недостатка влаги.

её взгляд вернулся к столу для гадания перед ней. Она посмотрела в свою записную книжку. Некий мистер Пол Берроуз должен был прийти в десять часов. Судя по её часам, было уже десять пятнадцать. ещё один мужчина должен был прийти в десять тридцать. Она не могла больше ждать.

У входа остановилась машина. Посмотрев сквозь занавески, мадам Кэрол увидела, как худой, измученный мужчина средних лет вышел из потрепанного универсала и направился через небольшую парковку к входной двери. Она вошла в приемную как раз в тот момент, когда он позвонил в звонок и открыл дверь.

— Мистер Берроуз?

Мужчина кивнул, пытаясь улыбнуться.

— Да.

— Вы немного опоздали. Через пятнадцать минут ко мне придет ещё один человек, так что нам лучше начать прямо сейчас и побыстрее.

Она провела его в комнату для гадания и жестом пригласила сесть за стол. Она положила его правую руку в нужное углубление ладонью вверх, обошла стол и села с другой стороны.

— Много работы в последнее время? — спросил он.

Она знала, что он нервничает и просто пытается завязать разговор, как и многие её клиенты, поэтому вежливо кивнула.

— На удивление, да. В последнее время сюда приходит довольно много людей.

Она протянула руку и начала поглаживать его ладонь, её длинные ногти нежно обводили линии, изгибы, холмики на его руке. Его линия жизни была короткой — очень короткой, — но она старалась не показывать этого на своем лице. Она уже давно перестала говорить людям правду о том, когда они умрут. Правда плохо сказывалась на бизнесе — она злила людей, пугала их, заставляла относиться к ней скептически.

— Вы будете жить долго, — произнесла она нараспев. — Ваша линия жизни длинна. Вы доживете до восьмидесяти восьми лет.

Мужчина улыбнулся и немного расслабился, напряжение в его мышцах спало, черты лица смягчились.

— А как насчет болезней? — спросил он.

её ноготь пробежал по линиям. Скоро должна была начаться болезнь. Тяжелая болезнь.

— У вас будет серьезная болезнь, в шестьдесят пять, — солгала она. — Но вы справитесь. Она вернется в ваш последний год. Тогда вы уже ничего не сможете сделать. Впрочем, умрете вы безболезненной смертью.

Мужчина кивнул. До этого было ещё далеко; он мог позволить себе не беспокоиться об этом.

Мадам Кэрол решила вернуться к тому, что действительно видела.

— Недавно умер кто-то из ваших близких, — сказала она. — Женщина. Вы очень сильно любили её.

— Моя тетя Хелен, — подсказал мужчина.

Мадам Кэрол кивнула.

— Вы планировали навестить её.

Лицо мужчины просветлело.

— Верно.

На его лице появилось выражение благоговения, уважения.

Она знала, — теперь он у нее в руках. Она завоевала его доверие. Он поверит всему, что она ему скажет. её пальцы продолжали нежно скользить по его ладони.

— Ваши дети. У вас их двое. Мальчики.

Он кивнул.

— Старший станет кем-то вроде писателя, будет работать в газете или журнале. Трудно сказать, где именно. Другой будет учителем. Пока неясно, в каких классах он будет преподавать. То, что я вижу — в старшей или в средней школе.

Мужчина нетерпеливо наклонился вперёд.

— А как насчет моей жены?

В приемной прозвенел звонок. Пальцы мадам Кэрол перестали двигаться. Пришёл её следующий клиент. Она встала, извинилась и вышла открыть входную дверь. Молодой, дружелюбно выглядящий мужчина лет тридцати, стоял на крыльце, снимая пальто.

— Жарко, — объяснил он.

Она придержала ему дверь и он вошёл.

— Мадам Кэрол? Я Бейкер Коллинз.

Он улыбнулся ей.

Она жестом пригласила его сесть на один из диванов в приемной.

— Присаживайтесь. Я сейчас подойду к вам. Я как раз заканчиваю очередной сеанс.

Мужчина кивнул, все ещё улыбаясь.

— Не спешите.

Он наклонился и взял журнал со стеллажа рядом с диваном. Внезапно она осознала тот факт, что все журналы были старыми. Она почувствовала себя неловко, понимая, что он не найдет там ничего интересного для себя, и поспешила обратно в комнату для гадания, закончить читать линии судьбы мистера Берроуза.

Снова усевшись за стол, мадам Кэрол начала поглаживать руку своего клиента, делая все расширяющиеся круговые движения.

— С вашей женой все будет в порядке, — сказала она. — её жизнь кардинально не изменится. Следующий год будет для вас плохим в финансовом плане, но в последующий год вы справитесь с этими проблемами.

Она понимала, что лжет, болтает какую-то чушь, и была уверена, что он это знает, но ей просто хотелось поскорее с ним закончить. Она перестала касаться его ладони.

— Извините, но меня ждет следующий клиент, — она начала выписывать счет — Вот. Я возьму с вас только половину суммы. Вы можете прийти ко мне позже, и мы сможем продолжить читать ваши линии судьбы.

Мужчина встал.

— Нет. Я услышал то, зачем пришёл. Я заплачу всю сумму.

Он радостно пересчитал купюры, оставив дополнительные пять долларов чаевых.

— Спасибо, — сказала она, искренне впечатленная.

— Спасибо, — он улыбнулся ей и вышел, его походка стала значительно легче, чем когда он пришёл.

Мадам Кэрол высунула голову из двери в приемную.

— Мистер Коллинз? Теперь я готова вас принять.

Молодой человек вошёл в комнату для гадания и машинально сел в кресло.

— Зовите меня Бейкер, — сказал он.

— Хорошо, Бейкер.

Он оглядел её, улыбаясь, и она почувствовала легкое смущение, робость. Она почувствовала, что краснеет.

— Вы совсем не такая, как я ожидал, — сказал он.

Она улыбнулась в ответ.

— Это хорошо или плохо?

— О, хорошо. Безусловно хорошо, — он положил руку в углубление на столе. — Вы намного моложе, чем я ожидал. И намного красивее.

Она ещё сильнее покраснела. Она не знала, что сказать. её рука протянулась и начала машинально поглаживать его ладонь. Сознательно или бессознательно, её пальцы потянулись прямо к его линии любви.

— Вы не женаты, — сказала она, одновременно удивленная и немного взволнованная этим открытием.

— Нет, — признался он.

— Вы расстались со своей девушкой в прошлом году, и это было очень горькое расставание. Вы все ещё таите обиду на нее и скучаете по вашей совместной жизни, хотя никогда не примете её обратно.

Он выглядел одновременно довольным и удивленным.

— Вы правы.

её пальцы скользнули по его линии жизни.

И практически сразу остановились.

Она почувствовала легкий налет… чего? печали? смятения? разочарования? Она старалась, чтобы на её лице ничего из этих чувств не отразилось. её пальцы мгновенно переместились к другим линиям, прикасаясь, ощупывая.

— Вы недовольны своей работой…

— Когда я умру? — прямо спросил он.

Удивленная вопросом, она замерла. её пальцы перестали двигаться. Она снова проследила его линию жизни, убеждаясь, что не ошиблась. Она не ошиблась.

— У вас есть некоторое время, — неопределенно сказала она.

Она почувствовала странное напряжение внутри. Одна часть её хотела сказать ему правду; другая же часть хотела избавить его от правды.

— Сколько? — спросил он, наклоняясь вперёд.

— Вы будете жить до шестидесяти пяти лет, — солгала она. — Ваша смерть не будет мучительной. Все произойдет неожиданно.

— А как насчет моего брата? — спросил он, ещё больше заинтересованный.

— Неизвестно, — сказала она. — Это слишком трудно предсказать.

Он встал.

— Спасибо вам. Это все, что я хотел узнать.

Мадам Кэрол тоже встала, чувствуя, как колотится её сердце. Она посмотрела на него.

— Вы уверены, что не хотите услышать больше?

Он улыбнулся и покачал головой.

— Все нормально, — он достал свой бумажник. — Сколько я вам должен?

Она решила рискнуть.

— Ничего, — сказала она и улыбнулась. — За счет заведения.

Он кивнул, и прежде чем снова посмотреть на нее, медленно окинул взглядом темную комнату, обращая внимание на выцветший ковер, на дешевые гравюры старых мастеров на стенах. Он клюнул.

— Может быть, я могу как-нибудь сводить вас куда-нибудь поужинать, так сказать компенсировать вам ваши усилия?

Она почувствовала, что снова краснеет, но это был довольный румянец.

— Мне будет приятно.

— Вот, — он взял со стола ручку и нацарапал номер телефона на клочке бумаги. — Это мой номер. Вам, вероятно, не придется им воспользоваться, но я даю его вам в знак моих добрых намерений, — он протянул ей листок. — Я позвоню вам вечером. Вы не против?

— Это было бы прекрасно.

Она проводила его до машины. Они неловко попрощались, и она вернулась в приемную. Следующий клиент — женщина, — должна была прийти только через двадцать минут. Заперев входную дверь, она прошла через комнату для гадания к импровизированной кухне в задней части дома, включила радио и начала варить кофе. Запасы кофе подходили к концу. Ей нужно будет пополнить запас.

Если ещё осталось, чем пополнять.

Несколько минут по радио монотонно играла музыка, затем начался выпуск новостей. Правда, в нем была только одна новость. Единственная новость в наши дни. Больше ничего никого не волновало. Она увеличила громкость трансляции.

— …из некоторых районов Долины поступают сообщения об обильных радиоактивных осадках. Уровень радиации в питьевой воде неестественно высок. Людям рекомендуется пить только бутилированную воду. По заявлениям ученых, непосредственно сами взрывы не нанесли такого большого ущерба, как ожидалось, а вот их последствия оказались намного хуже, чем прогнозировалось…

Она выключила эту радиостанцию. Всю последнюю неделю дикторы повторяли одно и то же. Не было никаких, даже незначительных изменений в формулировке этой новости — четкий показатель того, какого рода таланты работают на местных радиостанциях.

Пока закипал кофе, она крутила ручку радиоприемника, пытаясь поймать другую станцию, пытаясь уловить среди помех хоть какое-нибудь подобие знакомых звуков из другого города.

Ничего.

Прозвенел входной звонок. Она перелила кофе в кофейник и вышла в приемную. Женщина, стоявшая в дверях, старалась казаться спокойной, беззаботной, но на её лице читалось беспокойство.

Мадам Кэрол провела её в комнату для гадания, усадила за стол, а сама села напротив. Она протянула руку и накрыла ладонь женщины. её пальцы нащупали линию жизни.

И практически сразу же замерли.

— Как долго я буду жить? — спросила женщина.

— Вы доживете до семидесяти шести лет, — солгала мадам Кэрол.

Портрет Святого Милларда висел на передней стене класса между часами и флагом: оборванная ужасающая фигура, стоящая перед толпой сбившихся в кучу крестьян; изможденный, почти голый человек с растрепанными волосами и пронзительными демоническими глазами, которые смотрели с картины вниз на шесть рядов аккуратно расположенных парт и на двадцать три студента, усердно решающих свои задачи по математике. Анна, как обычно, закончила письменное задание пораньше. Она перевернула лист контрольной работы на своей парте, чтобы никто не мог списать её ответы, и теперь с любопытством смотрела на портрет.

А портрет смотрел на нее.

Казалось, она никогда не смогла бы совместить ненависть в глазах этого сурового и страшного облика с христианством, проповедуемым Иисусом, тем кротким и нежным мучеником, о котором она узнала в церкви. Они казались двумя противоположными сущностями, не имеющими абсолютно ничего общего.

— Анна! — прошептал кто-то рядом.

Прежде чем искать источник шёпота, она перевела взгляд с оборванной фигуры Святого Милларда на спокойную фигуру сестры Каролины, мирно и самозабвенно читавшей за своим столом.

— Анна!

Она повернулась, посмотрела назад и почувствовала, что ей сунули в левую руку что-то твердое, квадратное, что-то по типу книги. её пальцы сомкнулись вокруг этого предмета, и она кивнула Дженни Макдэниелс, подтверждая его получение. Дженни быстро вернулась к своему заданию.

Анна не сводила глаз с сестры Каролины, пока медленно и незаметно перекладывала книгу с колен на стол. Книга Слэм[54], гласила надпись фломастером на обложке, и Анна почувствовала, когда она прочитала эти слова, как дрожь запретного возбуждения пробежала по её телу. Она оглянулась на Дженни, но та сидела, уставившись в свою контрольную, и что-то деловито писала.

Взгляд Анны вернулся к переплетенному томику. Книги Слэм были в моде в Святой Марии в течение последнего семестра, и хотя они с Дженни изо всех сил старались заполучить одну из этих книг, никто из них не видел, а тем более не держал в руках эти знаменитые и страшные вещи. В октябре прошлого года отец Жозеф объявил, что в школе запрещёны книги Слэм, обещая, что любой ученик, пойманный с одной из них, будет наказан, но на самом деле запрет не имел никакого эффекта. Во всяком случае, после указа отца Жозефа, популярность книг только возросла.

Как, черт возьми, Дженни нашла одну из них?

Анна осторожно открыла книгу на первой странице. "Джерард Старр", — было написано сверху аккуратным почерком. Ниже был список личной информации: рост, вес, возраст, любимый цвет, любимый музыкальный исполнитель, любимый фильм, любимая еда. Ниже приведены комментарии к статистическим данным. Все без подписи, конечно.

Какая милашка! Я люблю его волосы!!

Ооочень крутой! Я хочу выйти за него замуж.

Придурок.

Наверное, педик. Гейская прическа.

Гомик.

Какой красавчик!

Анна улыбнулась. Сразу было понятно, где мужские комментарии, а где женские. Но все-таки хорошие замечания перевешивали плохие. И даже вопросы были общими и не такими острыми.

Она пролистала страницу Сандры Коуэн и все страницы друзей Сандры из группы поддержки, пока не нашла запись Дженни. Она пробежала глазами статистику и сразу перешла к комментариям.

Слишком застенчивая. Слишком тихая.

Неплохо выглядит. Обычная.

Дурнушка.

Было бы хорошо, если бы она все время не болталась с Анной Дуглас.

Сердце Анны заколотилось, пульс ускорился. её лицо запылало и покраснело от смущения.

Не очень симпатичная, но в принципе выглядит нормально.

Милая, но немногословная.

В порядке, за исключением её умственно отсталой подруги Анны.

Боясь смотреть, но желая знать, Анна открыла свою страницу. Она сразу заметила, что её имя и статистические данные написаны небрежно, как будто тот, кто создал книгу, не прикладывал никаких особых усилий. Большая часть информации была неверной. Затаив дыхание, она прочитала комментарии.

Противный человек.

Я ненавижу её.

Была бы моя воля, я бы побрил ей задницу и поставил раком.

С серьезными проблемами.

Реально стукнутая. Она должна быть заперта в своем доме до самой смерти, чтобы мы не страдали.

Снупи, вернись домой![55]

Она воняет. Я не думаю, что она принимает ванну или знает, что такое дезодорант.

Рыгалова! Блевотина! Рыгаалова! Блевоооотина!

Она превратится в одинокую старуху и умрет в одиночестве. Кому она нужна?

Нацарапанная черная стрелка одним концом указывала на последнюю фразу, а другим вела к другому, связанному с ней, комментарию:

Она должна сделать нам всем одолжение и покончить с собой.

С колотящимся сердцем Анна перевернула страницу, ожидая дальнейших комментариев. Там был только один, написанный мелким аккуратным почерком Дженни.

Мой лучший друг. Очень умная, очень добрая, очень особенная. Мне повезло, что я её знаю.

Анна с благодарностью посмотрела на Дженни, но её подруга все ещё работала над заданием по математике.

Она снова обратила внимание на первую страницу, её взгляд вернулся к жестоким комментариям под её именем. Критика была резкой, даже чрезмерно, и она знала, не глядя, что ни один другой человек в книге по отношению к себе не имел такой враждебности.

И это была только одна книга Слэм в одном классе. Вероятно, по всей школе перемещались десятки других.

Она задумалась, а что говорится о ней в других книгах?

Нет.

Она не думала.

Она знала.

Она знала, что найдет, ещё до того, как открыла эту книгу.

Анна взглянула на Святого Милларда, стоявшего перед крестьянами с выражением ненависти на изможденном лице. Он, несомненно, в изображенной сцене проповедовал об Иисусе. Но Иисус способствовал миру и взаимопониманию. Он призывал всех любить своих ближних.

Но ближние не любили её.

Именно Иисус учил, что она должна подставить другую щеку, но даже его ученики не смогли соответствовать этим стандартам. У нее было чувство, что святой, стоящий сейчас перед ней, перед классом, не потерпит такой мягкости, такой… покорности.

Она смотрела на оборванную фигуру, встретившись взглядом с демоническими глазами.

А фигура смотрела на нее.

Молли Колфилд.

Анна закончила писать последнее имя и закрыла книгу. Она положила ручку, разминая пальцы, которые начали сводить судороги. Взяв томик, она осмотрела обложку. Она выглядела почти так же, как у книги Слэм, которую она читала сегодня утром. Она улыбнулась. Это откроет им глаза. Она напишет свои комментарии, изменив свой почерк, а затем раздаст книгу. Они узнают, каково это, на сей раз быть непопулярным, быть мишенью для шуток. Они узнают, каково это, когда тебя ненавидят.

Она положила книгу и открыла её на первой странице. Сандра Коуэн. Анна некоторое время смотрела на чистый лист, потом написала: Безмозглая курица.

Странная дрожь прошла сквозь нее, порыв запретного удовольствия. Всегда, когда Сандра смеялась над ней в коридорах, Анна опускала голову и спешила мимо, стараясь не обращать внимания на смех, стараясь не дать ему причинить боль. У нее никогда не было ни сил, ни смелости, чтобы сопротивляться и постоять за себя. И вот теперь, в одно мгновение, она вынесла приговор Сандре Коуэн. Написав сверху, голосом анонимной всезнайки, она выпустила девушку на страницы, объявив её глупой.

Анна рассмеялась, ощутив внезапный прилив силы. Она взяла другую ручку и, изменив почерк, написала: Сука.

Она перечитала слово и хихикнула, быстро оглядевшись, чтобы убедиться, что мать или сестра не пробрались в её комнату и не заглядывают через плечо. Анна чувствовала себя храброй, могла говорить все, что угодно. Она могла быть так же жестока к Сандре, как Сандра была жестока к ней.

Она шлюха, написала Анна красным. Она сделает это за десять центов.

Перейдя к следующему имени в книге, подруге Сандры Бриттани, Анна написала: безбожная ведьма. В гостиной зазвонил телефон, и Анна немного подождала, не ей ли звонят. Последовала семисекундная пауза, потом мать позвала её: — Анна!

Отложив ручку, она закрыла книгу и выбежала в гостиную, уже не в первый раз жалея, что родители не позволяют ей иметь мобильный телефон или, хотя бы, добавочный номер их домашнего. Она взяла трубку из рук матери. — Алло?

— Представляешь? — это была Дженни. её голос был задыхающимся и таким взволнованным, что это передавалось даже через дешевую мобильную связь. — Сандру только что арестовали! Полиция!

— Что?

— Я видела! Прямо здесь, прямо сейчас! Перед торговым центром!

— Где ты?

— У Нордстрома[56]. Я не могу больше говорить. Моя мама уже выходит.

— Так что случилось?

— Точно не знаю. Я пришла в самом конце. Но, похоже, она пыталась… продать себя какому-то парню. Только парень оказался полицейским! — Дженни громко, скептически вздохнула. — Мне никогда не нравилась Сандра, но я никогда не думала, что она сделает такое. Я в шоке.

Анна больше не слушала. Она думала о своей книге Слэм в другой комнате. Она шлюха, написала она. Она сделает это за десять центов.

Анна вдруг поняла, что чирлидерша предложила свои услуги за десять центов.

— Мне пора, — сказала Дженни. — Моя мама здесь. Я позвоню тебе, когда вернусь домой.

Раздался гудок, и Анна повесила трубку.

— Кто это был? — спросила её мать.

— Никто. Просто Дженни.

Она вернулась в свою комнату в оцепенении. Это было слишком странно, чтобы быть простым совпадением. Она ненавидела Сандру Коуэн, но даже она не верила, что Сандра способна на такое. Она даже не думала, что Сандра, несмотря на все её разговоры, уже занималась сексом.

Анна посмотрела на книгу Слэм, лежащую на столе, и почувствовала легкий страх. Она знала, что должна выбросить эту штуку или, ещё лучше, сжечь, но внезапно ей пришло в голову, что если она это сделает, все дети, перечисленные на её страницах, могут… умереть.

Она сделала глубокий вдох, наполненный страхом и грузом ответственности. Что она наделала? И как ей остановить это?

А вот хотела ли она положить этому конец?

Это был действительно важный вопрос, но даже задавая его себе, Анна знала ответ. Она подумала об этом суровом, диком святом на передней стене класса. Она знала, что он не отступит. Он доведет дело до конца.

Медленно, осторожно, она взяла книгу и одну из ручек, лежащих рядом на столе. Первым делом, она должна выяснить, происходит ли это на самом деле. Она взглянула на часы на комоде. Четыре тридцать пять вечера. Время ещё есть. Ей просто нужно, чтобы Дженни позвонила ей.

Анна прошла в гостиную, сначала проверив, где её мать и сестра. Отца не будет дома ещё час, так что здесь она в безопасности. И, к счастью, мама была в ванной, а сестра в своей спальне делала уроки. Анна быстро позвонила Дженни на сотовый и, когда её подруга ответила, велела ей немедленно перезвонить.

— Я в машине с мамой!

— Это срочно, — сказала Анна. — Все, что тебе нужно сделать, это набрать мой номер и повесить трубку, когда я отвечу. Я все объясню позже. Пожалуйста?

— Хорошо.

Дженни отключилась и перезвонила через несколько минут. Анна подождала два звонка, чтобы все услышали, и крикнула: — Я подниму.

Она ответила на звонок, и Дженни сразу отключилась. Анна что-то пробубнила в телефон, как будто разговаривая, а потом повесила трубку.

— Мама! — крикнула Анна из коридора.

её мать как раз выходила из ванной. — Да?

— Только что звонила Дженни. Она забыла учебник математики в школе. Мы должны сделать двадцать вопросов в конце главы, и ей нужно…

— Она хочет зайти, я не против.

На долю секунды Анну охватила паника.

— Нет. Она хочет, чтобы я к ней пришла. Она… наказана, не может выйти из дома. Я только сбегаю, туда и обратно. Вернусь задолго до ужина.

Она говорила быстро, надеясь, что мать не заметит её нервозности.

Пронесло.

— У вас сорок пять минут, юная леди. Я хочу, чтобы ты вернулась к половине шестого. А если опоздаешь, будешь наказана.

— Спасибо, мам.

Анна побежала в свою комнату, схватила учебник по математике, положила под него книгу Слэм и поспешила к входной двери.

Куда идти?

Лиз Уэйт, жизнерадостная маленькая подхалимка Сандры, жила ближе всех, в соседнем квартале, так что Анна пошла к её дому. У нее не было конкретного плана, она надеялась что-нибудь придумать по дороге, но когда добралась до подъездной дорожки Лиз и все ещё не придумала действенного теста, она решила отбросить осторожность и просто что-нибудь сделать. Открыв книгу Слэм на странице Лиз, подложив под нее учебник по математике, она взяла ручку и написала: Сандре она понравится больше, если не будет такой суперподружкой Анны.

С книгами в руках она подошла к двери Лиз.

Постучала.

— Анна!

Лиз распахнула ширму и обняла её, как давно потерянную сестру. Анна изо всех сил старалась не дернуться.

— Привет, — сказала она.

— Надо было позвонить мне и сказать, что придешь! Просто мы как раз собираемся кушать.

— Ничего страшного. Я как раз шла к Сандре и решила зайти.

— К Сандре? Боже мой! Она бы не… ты же не… ты ведь шутишь, правда?

Анна покачала головой. — Она попросила меня приехать.

— Сандра? — Лиз выглядела ошёломленной. — Не могу поверить.

Анна открыла книгу Слэм на странице, заложенной пальцем, и щелкнула ручкой.

— Что это? Книга Слэм?

— Ага.

Лиз — лесбо, написала она. Она влюблена в Сандру.

— Что ты пишешь?

Анна закрыла книгу, щелкнув ручкой. — Я знаю о твоем увлечении Сандрой и расскажу ей.

Лиз выглядела пораженной. — Анна!

— Все узнают.

— Нет!

Анна повернулась и пошла по подъездной дорожке Лиз к тротуару, не обращая внимания на все более мучительные мольбы позади нее.

Она улыбнулась про себя.

Это сработало.

После ужина Анна сидела в своей комнате, закрыв дверь, и смотрела на книгу Слэм на столе. Она сказала родителям, что будет делать домашнюю работу, хотя её настоящий план заключался в том, чтобы писать книгу Слэм. Теперь она просто сидела и думала.

Вернувшись из дома Лиз, она была в приподнятом настроении. Она обладала силой. Она могла делать все, что хотела и с кем хотела. Она была королевой мира!

Но что она узнала на самом деле? Что Лиз неравнодушна к Сандре и не хочет, чтобы кто-нибудь узнал об этом? Это и так могло быть правдой, независимо от нее. То, что она написала об этом в книге Слэм, вполне могло быть совпадением. Разве не логично, что такая фанатично преданная Сандре девушка, как Лиз, втайне влюблена в нее? И, конечно, она не хотела бы, чтобы такая информация попала к другим злобным чирлидершам.

Даже дружелюбие Лиз к ней можно было интерпретировать по разному. В конце концов, её родители, без сомнения, были дома, вероятно, стояли прямо за ней, так что, конечно, она будет вести себя наилучшим образом. И, может быть, Лиз была не таким уж плохим человеком без влияния Сандры, может быть, она просто вела себя как сука из-за давления сверстников.

А может, и нет.

Пока этого она не могла знать. Анне нужен был более точный ответ, конкретное доказательство того, что книга Слэм может сделать то, что она задумает.

ещё одно испытание.

Оно должно было быть чем-то серьезным и конкретным, чем-то, что не может произойти по другой причине, чем-то, что произойдет сразу же. Также оно должно быть чем-то, что можно проверить и увидеть своими глазами. Сегодня вечером.

И в нем должна участвовать Сандра Коуэн.

Это была самая важная часть, не так ли? Вот чего она действительно хотела — увидеть, как что-то случится с Сандрой. Но было недостаточно, чтобы это просто случилось; она хотела быть там, когда это произойдет.

Анна взглянула на полку над столом, её взгляд упал на корешок книги Элвина Брукса Уайта[57], одной из её любимых с детства. Внезапно ей в голову пришла идея. Она посмотрела на обложку книги Слэм.

И усмехнулась.

Ночью улица казалась страшной.

На самом деле было не так уж и поздно, и это была пригородная улица в её собственном тихом районе. Но Анна никогда раньше не убегала из дома. Она была хорошей девочкой, и тот факт, что она действовала за спиной родителей, делая то, что ей не следовало делать, заставлял её чувствовать себя виноватой и придавал всему более темный, более злобный оттенок.

В следующем квартале на противоположной стороне улицы мужчина выгуливал собаку. Она видела только его силуэт, но он, казалось, двигался гораздо медленнее, чем следовало бы, словно обшаривал дома. Или ждал, что кто-то пройдет мимо, кто-то, на кого он сможет напасть.

Она открыла книгу Слэм, готовясь использовать её.

Мужчина и его собака свернули за угол на Первую улицу.

Анна немного расслабилась. Дом Сандры был всего в квартале отсюда, и она ускорила шаг, молясь, чтобы ни родители, ни сестра не поднялись, не пошли в туалет, не заглянули в спальню и не обнаружили, что её там нет. Если бы ей только сошло с рук это преступление…

Она может сделать запись для своей семьи в книге Слэм, чтобы быть уверенной, что они ничего не узнают.

Но она тут же выбросила эту мысль из головы.

Дом Коуэнов был двухэтажным, с гаражом на три машины. Анна стояла на тротуаре и смотрела на темные окна, пытаясь определить, какое из них принадлежит Сандре. Это была часть её плана, которая оказалась ошибочной. Если бы у нее был сотовый, она могла бы позвонить чирлидерше и попросить её выйти. Если бы было не так поздно, она могла просто позвонить в дверь. Но так или иначе, лучшая идея, которую она смогла придумать, это бросать камни в окно Сандры, пока она не откроет его.

Она уже собиралась обойти дом и взглянуть с другой стороны, когда на улице появилась машина. Стоя на тротуаре и ожидая, когда машина проедет мимо, Анна сделала вид, что находится здесь случайно.

Но нет.

Машина въехала на подъездную дорожку к дому Коуэнов, включив чувствительные к движению лампы, которые осветили весь передний двор. Через несколько секунд после остановки, двери машины распахнулись.

— Ни слова больше, юная леди, — сердито сказала мама, выходя из машины.

Избитая Сандра молча вылезла с заднего сиденья.

Арест за проституцию! Анна совсем забыла об этом. Она наблюдала из тени, как папа Сандры с портфелем в руках и мама с безупречной прической повели её к входной двери. По видимому, её родителям понадобилось много времени, чтобы вызволить её из тюрьмы.

Все планы Анны были испорчены. Она никак не могла сделать так, как планировала, поэтому быстро открыла книгу Слэм на странице Сандры и под именем чирлидерши и статистикой написала: Она крыса.

Метафорически это всегда было правдой, но на этот раз она имела в виду не это. И книга Слэм так же восприняла это совсем не так.

Перемена произошла мгновенно. Хорошенькое личико Сандры вытянулось вперёд, внезапно покрылось мехом, усы подергивались над огромными передними зубами. Все ещё в форме чирлидерши, она опустилась на четвереньки на тонких, волосатых и когтистых руках и ногах.

Миссис Коуэн кричала так, что могла разбудить мертвых. Мистер Коуэн попытался схватить свою бешено карабкающуюся крысу-дочь, причитая: — Боже мой! Боже мой!

Анна секунду понаблюдала с тротуара.

А потом побежала домой так быстро, как только могла.

Это была долгая тяжелая ночь. Она совсем не спала, а писала и зачеркивала, писала и зачеркивала, пока не услышала, как в пять часов утра зазвонил будильник отца. Натали Тайрон получила коровью голову, потом собачью, а потом свою собственную обратно. Бонни Бихар погибла в ванной в результате несчастного случая, а потом вернулась к жизни. Линн Фицджеральд, возможно, самая красивая девушка в Святой Марии, была ужасно изуродована, прежде чем её внешность снова восстановилась. Анне нравилось наказывать тех, кто наказывал её, и чувство мести было сладким. В течение одного короткого, сумасшедшего, безумного момента она даже подумывала написать под именем Дженни. Дженни, возможно, и была её лучшей подругой, возможно, одна из класса сестры Каролины писала отличные комментарии о ней в книге Слэм, но не стоило и забывать, что это Дженни всунула ей книгу. Она знала, что увидит Анна; возможно, она даже хотела, чтобы она это увидела.

Анна решительно и незамедлительно отбросила мысль о том, чтобы сделать что-нибудь с Дженни, шокированная и внезапно испуганная тем фактом, что в её голове вообще возникла такая идея.

Она подумала об этом ужасном святом в лохмотьях на портрете на передней стене класса, затем подумала о нежном, любящем Иисусе, о котором она узнала в церкви.

И этим утром, она закончила писать, написав по одному комментарию для каждого человека, а затем спрятала книгу Слэм в нижнем ящике комода.

И там она и останется.

Перед уроком Анна зашла в часовню и помолилась, вознося свою благодарность и любовь этому милосердному мученику над алтарем, а когда она вернулась в школьный коридор, её встретили приветствиями — "Привет!" и "Здравствуй, Анна!" — от студентов, которые никогда раньше с ней не разговаривали. Ей дали три книги Слэм, и когда она посмотрела на свои собственные страницы, они были заполнены комплиментами.

Она была популярна.

Дженни встретила её возле комнаты сестры Каролины, как раз перед тем, как прозвенел звонок.

— Что происходит? — удивленно спросила её подруга. — Все такие… милые.

Анна рассмеялась. — Мы как будто умерли и попали на небеса.

— Я поняла. Сегодня все выглядят иначе.

— Кроме нас.

— Кроме нас.

Они вошли в класс и заняли свои места. Сестра Каролина начала говорить, но Анна не слушала. Вместо этого она уставилась на пугающее лицо Святого Милларда на передней стене комнаты. Искаженное лицо смотрело на нее со смесью ненависти и отвращения, его демонические глаза сверлили её.

Она встретилась с ним взглядом, не отводя глаза.

А потом триумфально отвернулась.

Машина начала шуметь сразу после Блайта.

Джони, всегда настороже на случай неполадок с двигателем после того, что они пережили во время последней поездки, немедленно выключила радио.

— Что это? — спросила она.

— Что?

— Шум. Слышишь.

Кен покачал головой.

— Я ничего не слышу.

Джони не двигалась. Она сидела и слушала машину. Откуда-то из-под сиденья донесся странный глухой стук.

— Вот, — сказала она. — Ты это слышал?

Кен рассмеялся.

— Ничего страшного. Паршивые дороги Аризоны. Ты же знаешь, какие плохие шоссе в этом штате.

— Это что-то другое, — сказала она.

Через пятьдесят миль стало ясно, что это действительно что-то другое. Удары из-под сиденья теперь раздавались через равные промежутки времени, и каждый раз, когда Кен нажимал на тормоза, раздавался отвратительный скрежет. Несколько миль назад они выключили радио и кондиционер, надеясь, что внимательно прислушиваясь к шуму и не тратя впустую энергию машины, они смогут каким-то образом добраться до Финикса прежде, чем машина полностью сломается.

Не повезло.

Скорость машины упала чуть выше тридцати миль в час, и к тому времени, когда они увидели что-то похожее на старую заправочную станцию на грунтовой дороге далеко справа, машина уже двигалась рывками в темпе бегуна, хотя Кен выжимал педаль газа до пола.

— Надеюсь, ничего страшного, — сказала Джони.

Кен фыркнул.

— Ты серьезно? Здесь? Ты же прекрасно знаешь — что бы это ни было, они выжмут из нас все наши деньги.

— Ну, возможно у них есть телефон. Мы можем позвонить в Финикс и попросить отбуксировать машину.

— Сто миль? Это будет стоить столько же, если не больше, — он покачал головой. — Мы влипли.

Они остановились перед заправочной станцией, резко затормозив и подняв облако пыли. Над старым кирпичным зданием висела выцветшая вывеска "Энко", бензоколонки были заколочены досками, но дверь гаража распахнута настежь. За зданием, окруженном шатким сетчатым забором, находился двор, заполненный десятками мертвых машин. Многие машины ржавели, но на удивление некоторые из них были довольно новыми и все ещё щеголяли приличной краской. Кен посмотрел на жену.

— Популярное место чтобы сломаться, — сухо сказал он.

Из темноты гаража появился мужчина. Он был ужасно толстый, одет в рваные, выцветшие Ливайсы и засаленную футболку, полностью не прикрывающую его огромный живот. Жаркое солнце пустыни влажно блестело на лысой потной голове. За спиной мужчины на солнечный свет осторожно вышла тощая, съежившаяся собака.

Когда мужчина приблизился, Кен вышел из машины.

— Привет, — сказал он. — Как дела?

Мужчина улыбнулся, обнажив гнилые, запачканные табаком зубы.

— Чем я могу вам помочь?

Кен рассказал ему, что произошло, стараясь описать последовательность звуков в деталях. Он старался говорить непринужденно, как будто сведя к минимуму своё беспокойство, мог каким-то образом свести к минимуму саму проблему.

После того, как Кен закончил, мужчина кивнул.

— Похоже на тормоза и подшипники, — сказал он. — Но мне нужно взглянуть, убедиться.

— Если так оно и будет, сколько все это может стоить? — спросил Кен.

Мужчина сплюнул.

— Зависит от того, какое решение вы примете. Если вам нужны новые детали, мне придется их заказывать. На это уйдет день или около того, обойдется вам в сотню, в сто пятьдесят кровных. Есть подержанные запчасти, они у меня на заднем дворе. Это обойдется вам где-то между двадцатью и сорока баксами, а не в сто пятьдесят. Это самая дешевая цена, нигде такой не найдете.

Кен кивнул.

— Ладно, проверяйте.

Мужчина загнал машину в гараж. Он поставил её на рампу и сказал Джони и Кену, чтобы они чувствовали себя как дома.

— Это займет у меня примерно около часа, где то так, — сказал он. — Вы двое — осмотритесь кругом. В общем, делайте, что хотите. Если захочется пить, в офисе есть автомат с колой.

Кен пошёл за Джони, медленно обходя здание. Это место находилось у черта на куличках. Хотя они видели заправку с шоссе, шоссе не было видно с того места, где они стояли. Казалось, они одни в пустыне.

— Как здесь можно зарабатывать на жизнь? — поинтересовалась Джони.

Кен пожал плечами.

— Здесь много машин.

Они завернули за угол к задней части заправочной станции и остановились. Перед ними, рядом с кучей разбитых и сломанных автомобилей, располагался причудливый ряд проволочных клеток, растянувшийся примерно на четверть мили. Клетки были всех форм и размеров, многие из них громоздились одна на другую. Рядом с клетками был большой сад, а на другой стороне сада — импровизированный загон для скота.

Джони подошла к первой клетке и заглянула внутрь. Пусто. Она перешла к следующей клетке, на этот раз чуть побольше. Внутри, на жестком проволочном полу, лежал изможденный теленок.

— Господи, — выдохнула Джони, глядя на больное животное. Она посмотрела на Кена. — Это бесчеловечно.

В соседней клетке находилась карликовая лошадь со сломанной ногой. Нога не была вправлена, и лошадь лежала, явно мучаясь.

— Как зовут этого человека? — спросила Джони, сжав губы в мрачной решимости. — Я собираюсь пожаловаться на него. Ему не должно это сойти с рук.

— Роско, — сказал Кен. — Джил Роско. Он положил руку ей на плечо. — Но помалкивай об этом, пока мы не уедем. Нам нужно починить нашу машину.

— Эй, вы! Убирайтесь оттуда!

Услышав мужской голос, Джони посмотрела на Кена и они оба отошли от клеток.

— Извините, — сказал Кен. — Мы не знали, что это запрещёно.

Мужчина вытер лысину носовым платком.

— Ну, теперь знаете. Идите сюда.

Они последовали за ним к передней части здания. Джони заметила, что старый красный пикап теперь припаркован рядом со сломанными бензоколонками. Грузовика там раньше не было, и никто из них не слышал, чтобы кто-то подъезжал.

— Тормоза и подшипники, — сказал мужчина, входя в гараж. — Как я и думал. Вы хотите купить новые или подержанные запчасти?

— Подержанные, — сказал Кен.

— Ладно, тогда я посмотрю, что смогу найти.

Кен откашлялся.

— Вы ведь принимаете Визу, не так ли?

Мужчина уставился на него.

— Нет, — его взгляд стал жестким. — Только наличные.

Джони посмотрела на мужа, показывая глазами, что у нее тоже нет денег.

— Как насчет личного чека? — спросил Кен.

Мужчина покачал головой.

— Только наличные, — он улыбнулся, и Джони вздрогнула. — Похоже, нам придется придумать какой-нибудь другой способ оплаты, — сказал он.

Именно тогда она заметила четырех карликов, выходящих из грузовика.

— Может, нам стоит позвонить в полицию, — сказала Тина. — Это не похоже на них — так опаздывать. Ты же знаешь, Джони всегда звонит, если что-то не так, если они опаздывают.

Роб взял у служащего бензоколонки чек и кредитную карточку, улыбнулся и кивнул мужчине. Он повернулся к Тине.

— Ну хватит уже, господи. Они сказали, что встретят нас либо в Скоттсдейле, либо в Лас-Вегасе. Подожди, пока не увидим, в Вегасе они или нет, прежде чем ты начнешь паниковать.

— Но Джони оставила бы сообщение.

— Видно, она этого не сделала. Может быть, они были слишком заняты. Может быть, они решили проскочить Аризону без остановки. Боже, неужели ты не можешь просто наслаждаться отпуском, не превращая все в большую проблему?

Они выехали с заправки на шоссе и ехали молча больше часа, ни один из них не произнес ни слова. Леса северной Аризоны сменились сухими кустарниками и пустыней.

— Где ты хочешь переночевать? — спросил Роб. — Хочешь где-нибудь остановиться или хочешь проехать всю дорогу без остановки?

Тина не ответила.

— Прекрасно. Тогда мы остановимся в Шип-Спрингс.

Несколько минут они ехали молча.

— И что там такого в Шип-Спрингс? — наконец спросила Тина.

Роб улыбнулся.

— Парень на заправке сказал — последнее родео сезона. Так уж получилось, что мы проезжаем через Шип-Спрингс как раз в нужное время.

— Мне не нравится родео, — нахмурилась Тина. — Мне не нравится, как они обращаются с животными.

— Ты никогда не была на родео.

— Это не имеет значения.

— Ну, на этот раз все будет по-другому, — сказал Роб. — Просто развлекаловка. Ни к чему не обязывающая. Снять напряжение, повеселиться.

— Отлично, — пробормотала Тина. — Кучка пьяных деревенщин.

Вскоре после полудня они въехали в Шип-Спрингс и заселились в мотель, в единственный свободный номер.

— Вам повезло, что вы вообще нашли номер, — сказал им портье. — На этих выходных родео.

Действительно, весь город говорил о родео. В магазинах, которые они посещали, родео, казалось, было единственной темой для разговора. Заправочные станции были заполнены пикапами и прицепами для лошадей. Люди уже начали собираться на родео-арену, хотя мероприятие должно было начаться только через несколько часов.

Волнение нарастало, и ближе к вечеру даже Тина решила, что хочет пойти на родео. Роб заранее купил им два билета.

После ужина они последовали за толпой на арену. Мотель находился всего в полутора кварталах отсюда, поэтому они пошли пешком. Вокруг них люди возбужденно разговаривали и смеялись.

— Может, нам стоит позвонить в их отель в Лас-Вегасе, — предложила Тина. — Просто проверить, там ли они.

— Мы будем там завтра, — сказал ей Роб. — Господи. Хоть раз попробуй расслабиться, хорошо?

— Они уехали больше двух недель назад, и с тех пор мы ничего о них не слышали.

— Заткнись ты уже ненадолго.

Они прошли на арену, не говоря ни слова, единственные молчаливые члены возбужденной толпы.

Они держали друг друга за руки не потому, что этого хотели, а из-за необходимости, не желая потеряться в этом столпотворении.

Арена была большой, гораздо больше, чем можно было ожидать от города такого размера.

Деревянные трибуны были высотой в три этажа, а позади трибун располагались закусочные и концессионные киоски, где продавали пиво, безалкогольные напитки, хот-доги, гамбургеры и тако.

Роб и Тина купили по пиву и поднялись по деревянным ступенькам на свои места. Рядом с ними двое ковбоев обсуждали родео, в котором они участвовали на прошлой неделе в Прескотте.

Через полчаса на арене зажегся свет, и из громкоговорителей раздался громкий гул, когда подключили микрофоны.

— Ну что ж, мы наконец-то добрались до финиша, — сказал диктор с ярко выраженным юго-западным акцентом. Его голос эхом разнесся по всей арене. — Последнее родео сезона!

Публика разразилась громкими аплодисментами.

Диктор зачитал список имен людей, потративших своё время и деньги на родео, и которых нужно было поблагодарить.

— Мы также хотели бы поблагодарить всех ковбоев, участвовавших в скачках в этом году, — сказал диктор, и раздались радостные возгласы. — Это наш способ отплатить вам за все то удовольствие, которое вы доставили нам в этом сезоне. Так что сядьте поудобнее, расслабьтесь и наслаждайтесь пятидесятым ежегодным родео в Шип-Спрингс!

Открылся загон, луч прожектора навели на качающиеся ворота, и Тина ахнула.

Выехал карлик верхом на спине голого мужчины.

Рука Тины нашла руку Роба и крепко сжала её. Она смотрела, как голый мужчина, — его растрепанные волосы дико развевались, тело было покрыто пылью и грязью, — бегал по арене на четвереньках, пытаясь сбросить карлика. Карлик одной рукой держал мужчину за волосы, а другую поднял к небу. Шпоры на его крошечных ботинках впились в живот брыкающегося мужчины, и две струйки крови падали на землю арены.

Толпа громко смеялась. Два ковбоя, сидевшие рядом с ними, раскачивались взад и вперёд, вытирая слезы от смеха.

Тина посмотрела на Роба. Его лицо было белым от шока. Казалось, его вот-вот стошнит.

Карлик спрыгнул, а два других маленьких человечка на миниатюрных лошадках вытолкали грязного брыкающегося мужчину в ворота на другой стороне арены.

— Счет два-двенадцать! — сказал диктор. — Неплохо!

Толпа смеялась и дико аплодировала.

Тина почувствовала, как кто-то похлопал её по плечу. Она мгновенно обернулась. Пожилая женщина улыбалась ей, протягивая бинокль.

— Хотите попробовать? — ласково спросила она. — Вам будет лучше видно.

В полном оцепенении Тина взяла бинокль. Она поднесла его к глазам. ещё один оборванный грязный мужчина выскочил голым из загона номер два.

Кен.

К горлу подступил комок. Ей с трудом удалось сдержаться. Она молча протянула бинокль Робу. Он взял его и поднес к глазам, и почти сразу же уронил. Бинокль упал ему на колени.

Тина закрыла глаза. Даже сквозь рев толпы она услышала мучительные крики боли, когда карлик вонзил шпоры в бока Кена. Она открыла глаза. Кен брыкался возле их сектора арены. Его рот был широко открыт в крике мучительной агонии. Кровь стекала по его бокам. Его тело покрывали многочисленные шрамы и синяки.

Карлик сильно дернул его за волосы, и они оба упали. Кен попытался встать на ноги, но низкорослый всадник толкнул его на землю и на четвереньках погнал за ворота.

Тина почувствовала, как кто-то похлопал её по плечу.

— Верните мне бинокль? — попросила пожилая дама.

Она машинально вернула его.

Слишком потрясенные, чтобы двигаться, слишком потрясенные, чтобы что-то делать, они оба наблюдали, как череда карликов и лилипутов скакали на неоседланных грязных безумных людях. После этого другие мужчины, с большими кожаными ремнями, связанными между ног, были повалены на землю командами карликов.

— Где Джони? — в какой-то момент спросил Роб, и ни один из них не сказал ни слова, хотя оба боялись, что знают ответ.

— Время для стреноживания, — сказал диктор. — В этом конкурсе у нас есть шестнадцать участников, давайте не будем терять время зря.

Открылся загон, и оттуда на четвереньках выбежала обнаженная Джони. На её лице застыло выражение безумной дикости. Позади нее открылся ещё один загон, и на ринг, размахивая лассо, выскочил маленький человечек на миниатюрной лошадке. Веревка опустилась на голову и грудь Джони, и мужчина туго натянул её, опрокинув женщину на спину.

Он привязал свой конец лассо к рогу на седле, спрыгнул с лошади и вытащил из кармана две более короткие веревки. Быстро двигаясь, он связал руки Джони, затем ноги, и оставил её барахтаться на спине на жесткой грязной земле арены.

— Две минуты и одна секунда, — сказал диктор. — На уровне лучшего времени прошлого года!