© Ливергант А. Я.

© ООО «Издательство АСТ»

В оформлении книги использован портрет Дефо работы Готфрида Кнеллера и гравюра 1862 года, где Дефо изображен у позорного столба, а также иллюстрации из 1-го издания романа «Робинзон Крузо»: главный герой и карта острова Робинзона.

Неуживчив – и это еще мало сказано. Скандалит, пьет, чуть что пускает в ход кулаки. Однажды избил до полусмерти своего младшего брата-недоумка: тот внес в дом миску соленой воды, а Селкерк, решив, что вода питьевая, ее выпил. За младшего, Эндрю, вступились отец и старший сын Джон – досталось и им, а заодно и невестке, жене Джона: не подворачивайся под руку. Приходской совет постановил, что Александр Селкерк обязан – или сам, или при посредстве бидла, – явиться в церковь и, стоя лицом к кафедре, покаяться и просить прощения за домашние свары, ссоры с родителями, братьями и сестрами (детей у старшего Селкерка, сапожника, было семеро), за рукоприкладство и брань, и пообещать исправиться «во имя Божие, с чем и будет отпущен».

Селкерк, однако, дожидаться, когда его отпустят, не стал: с юных лет он бредил морем, дальними странствиями, и 27 августа 1695 года, когда – и не в первый раз – призван был попечителями и церковным старостой к порядку, находился Александр уже далеко. Шесть лет, пренебрегая уговорами отца и мольбами матери, бороздит он морские просторы, промышляет именем его величества короля Вильгельма разбоем, а по возвращении ведет себя еще хуже, развязнее: пьет, буянит пуще прежнего, то и дело лезет в драку, не пропускает ни одной юбки – море его не перевоспитало. Морской волк, что тут скажешь.

Осень и зиму 1701–1702 годов Селкерк провел в своем родном шотландском городке Ларго, графство Файф, однако уже весной 1702 года вырвался на волю: вновь вышел в море. Рассуждал – если умел рассуждать – в точности как Лемюэль Гулливер:

«Надо думать, что сама природа и судьба предназначили меня к деятельной и беспокойной жизни»[1].

Природа и судьба предназначили Александра Селкерка если и не к деятельной, то уж точно к беспокойной, рискованной жизни джентльмена удачи.

В этот раз Селкерк вышел в море под началом славного адмирала Демпьера, знаменитого пирата, грозы испанских, голландских и французских торговых судов. Снарядил Демпьер сразу два корабля: «Святой Георг», где капитаном был он сам, и «Пять портов» под началом Чарльза Пикеринга; помощником Пикеринга нанят был Томас Стредлинг, а боцманом – Селкерк. Вскоре после отплытия покладистый, здравомыслящий Пикеринг внезапно умирает, и на капитанский мостик поднимается Стредлинг, человек, как и Селкерк, властолюбивый, вздорный и скорый на расправу; с Селкерком его отношения не задались с первого дня. Стредлинг не терпел неповиновения, Селкерк же не признавал авторитетов, ни с кем и ни с чем не считался и вел себя, как и на суше, как ему в голову взбредет. О последствиях подобной вольницы он не думал.

10 февраля 1704 года оба корабля пристали к Мас-а-Тьерре, одному из островов архипелага Хуан-Фернандес, расположенного неподалеку от берегов Чили. К острову дикой, буйной природы, капустных пальм, перечных деревьев, гвоздичных перцев, гигантских черепах, диких коз и морских львов, над которыми корсары – ну как не оценить их чувство юмора! – потешались на свой лад.

«Когда львы вставали на задние плавники и широко, в надежде, что их накормят, раскрывали рты, – бесстрастно записал некий Фанелл, матрос с «Пяти портов»; ему вменялось в обязанность вести дневник путешествия, – мы вставляли им в рот пистолет и стреляли прямо в глотку»[2].

Забава, что и говорить, на зависть.

Дела пиратов меж тем складывались не лучшим образом. За проплывавшим мимо островов голландцем или французом угнаться не удавалось, поживиться было нечем, все попытки высадиться в Санта-Марии, прибрежном городке в Перу, где пираты рассчитывали разжиться золотом, также успехом не увенчались. В результате Демпьер и Стредлинг повздорили и расстались, и Стредлинг вернулся к Мас-а-Тьерре, где в скором времени у них с Селкерком вспыхнула очередная ссора, и Селкерк сгоряча заявил, что со Стредлингом ему не по пути и он остается на острове.

Стредлинг был не из тех, кто поддается на шантаж; он поймал своего боцмана на слове, и Селкерка в тот же день со всеми его пожитками посадили в шлюпку и доставили на берег. Увидев, что шлюпка возвращается на корабль без него и «Пять портов» поднимает паруса, Александр одумался: вбежал по пояс в воду, стал махать руками, кричать что было сил, чтобы за ним вернулись, – но Стредлинг был неумолим.

А Селкерк – безутешен. Он проклинал свою опрометчивость и первое время был близок к самоубийству. Раскаялся ли он? Вряд ли – такие, как Селкерк, редко каются; однако, как он потом расскажет, в первые дни своего одиночества он неотступно думал о Боге, молился, вспоминал церковь, где раньше бывал, прямо скажем, нечасто. Вспоминал и проповеди пастора, родной дом в Ларго, мать, которая заклинала сына не ходить в море…

Потом станет известно, что первое время он почти ничего не ел – отчасти от отчаяния, а отчасти из-за отсутствия на острове привычной пищи вроде хлеба, молока или сыра. Рыбы на острове было сколько угодно, но без соли он и рыбу есть не мог. И страдал бессонницей: сон сваливал его лишь под утро. Но вот прошла неделя-другая, и Селкерк, отдадим должное его мужеству и долготерпению, справился со своим горем, освоился и начал обживаться. Построил две хижины: в одной спал, в другой кухарил. Добывал огонь, натирая, на индейский манер, куски очень сухого перечного дерева. Среди вещей отыскал кое-что из белья и платья, а когда оно износилось, смастерил одежду из козьих шкур (говорят, по возвращении в Англию он, напившись, щеголял в ней, разгуливая по родному Ларго). А еще – кремневое ружье, фунт пороха, топор, нож, чайник, Библию – увлекательное оказалось чтение, – вдобавок кое-какие инструменты, книги о навигации, теперь, впрочем, бесполезные, а также глиняную кружку с выбитой на ней неприхотливой, зато жизнеутверждающей надписью:

Теперь, увы, отчим домом Селкерка был не корабль, а необитаемый остров. Ностальгия – и это при том, что без дела он не сидел, – брала свое. Каждый день Селкерк выходил на берег и глядел вдаль: не покажется ли парус на горизонте? Случалось, парус появлялся, и корабль даже бросал в виду острова якорь, но Селкерк боялся дать о себе знать: а вдруг это судно не под английским, а под испанским флагом? И то сказать, уж лучше жить на необитаемом острове, чем сначала угодить на многие месяцы в трюм испанского галеона, а оттуда – в тюрьму или на виселицу. Однажды он был очень к этому близок: на остров и в самом деле высадились испанцы, заметили Селкерка, погнались за ним, стреляли в него, но ему удалось скрыться.

По утрам он, безбожник и пьяница, распевал псалмы, молился и читал вслух Священное Писание – это чтобы не разучиться говорить. Питался он черепахами, речными раками, большими, как омары, а еще бурно разросшейся брюквой, водяным крессом и козлятиной, которую жарил и из которой варил наваристый бульон; по сравнению с брюквой и крессом жареная козлятина была истинным деликатесом.

Селкерк – раньше он и сам не знал этого за собой – оказался невероятно быстроног. Когда порох кончился, он начал гоняться за козами и, во что трудно поверить, догонял их! Однажды, правда, так увлекся погоней, что свалился в пропасть и три дня пролежал без чувств… Подсчитал и потом рассказывал, что за четыре с лишним года перестрелял и переловил в общей сложности пятьсот (!) коз. А пятьсот первую, по его же словам, пощадил. Ловил – какова сноровка! – и диких кошек. Нет, кошек он не ел, они были нужны, так сказать, в мирных целях, чтобы помогать отбиваться от крыс, которые по ночам грызли ему ступни. Раскрыл он в себе и прочие способности, о которых раньше не догадывался. Забавы ради учил кошек и коз танцевать, а также вы́резал свое имя на деревьях – пусть знают, что здесь жил Александр Селкерк!

Селкерк танцевал с козами, декламировал Священное Писание, проклинал свою злосчастную судьбу – и даже не подозревал, что ему повезло больше, чем его жестокосердным обидчикам. Не повезло ни «Пяти портам», ни «Святому Георгу». Первый потерпел кораблекрушение, и, хотя Стредлинг и несколько матросов спаслись, они попали в руки к испанцам; что с ними случилось, догадаться нетрудно. Судьба второго корабля оказалась немногим лучше: «Святой Георг» был взят на абордаж голландцами, и славный адмирал Демпьер через несколько лет вернулся на родину гол как сокол, и еще благодарил Создателя, что остался жив. Судовладельцы, впрочем, не отчаялись – и спустя какое-то время снарядили еще два корабля, «Герцог» и «Герцогиня», и капитаном этой флотилии вместо Демпьера, который не оправдал надежд и отошел от дел, назначили Вудса Роджерса, умелого и дельного моряка и, как впоследствии выяснилось, не менее способного литератора.

2 февраля[3] 1709 года «Герцог» и «Герцогиня», курсировавшие у бразильских и чилийских берегов, бросили якорь в гавани Мас-а-Тьерры, чтобы пополнить запасы пресной воды, и, выйдя на берег, матросы обнаружили, как записал впоследствии Роджерс,

«…человека с топором, в козлиной шкуре, который выглядел куда более диким, чем те, кому эти шкуры ранее принадлежали».

Поначалу Селкерк был безучастен: не верил, видимо, своему избавлению; спасителей он поразил замкнутостью и полнейшим безразличием к своей судьбе. Но потом вдруг сообразил, что спасен, и так обрадовался, что лишился дара речи, только плакал и бормотал что-то нечленораздельное; добиться от него ответа, как он перенес одиночество, как справлялся с трудностями, было невозможно. Опытного и рассудительного Роджерса, впрочем, это нисколько не удивило: «Моряк как моряк. Прилагал все силы, чтобы остаться в живых».

Поднявшись на борт, Селкерк довольно быстро освоился и потряс даже бывалых моряков рассказами о том, как все эти годы охотился на коз.

«Охотясь на коз, – записал за ним Роджерс, – Губернатор (так Селкерка в шутку прозвали на борту) приобрел такую сноровку, что целыми днями без устали бегал за ними по лесам и горам. Чтобы проверить, говорит ли бедняга правду, мы отправили на берег несколько наших самых быстроногих матросов, а также бульдога, и они одновременно с островитянином пустились вдогонку за козами, однако вскоре и собака, и люди выбились из сил, от Селкерка безнадежно отстали, он же вернулся на корабль с пойманной козой на спине. Наши люди были посрамлены».

В феврале 1709 года «Герцог» и «Герцогиня» подняли якорь, взяли курс на Британские острова и спустя два с половиной года, в октябре 1711-го, бросили якорь в Плимуте. Эти годы не прошли для доблестных пиратов и их судовладельцев даром; из ста семидесяти тысяч фунтов награбленного добра Селкерку (после спасения он получил место помощника капитана на «Герцоге») досталось восемьсот; сумма по тем временам немалая.

Селкерк был теперь не только богат, но и знаменит. На чудо света, человека, прожившего на необитаемом острове четыре с половиной года и продемонстрировавшего фантастическую выживаемость и силу духа, приезжали посмотреть издалека. Посмотреть и расспросить. А если удастся, и записать его невероятные приключения. В 1712 году капитан Роджерс представил подробный отчет о своем плавании с длинным, как это было тогда принято, заглавием:

Превратности судьбы,

или Удивительное путешествие вокруг света,

где, среди прочего, повествуется во всех подробностях

о некоем Александре Селкерке,

который прожил на необитаемом острове в полном одиночестве

четыре года и четыре месяца

А годом позже у Селкерка, говоря сегодняшним языком, взял интервью известный драматург, публицист и издатель Ричард Стил; очерк о Селкерке он опубликовал в декабрьском номере своего журнала «Англичанин» за 1713 год.

«Я имел удовольствие часто беседовать с этим человеком. Слушать его было любопытно до крайности, – отмечает Стил. – Человек неглупый, он описывал, что передумал и перечувствовал за столько лет одиночества».

Был ли пьяница и сын сапожника способен «описывать, что он передумал и перечувствовал», сказать трудно, но рассказывать свою диковинную историю Селкерк любил: он ощущал себя героем, недюжинной личностью и, эдакий шотландский Хлестаков, привирал, рисовался, приписывал себе подвиги, которых не совершал. Или эти подвиги приписывали ему его собеседники?

Четырехлетняя жизнь в полном одиночестве на необитаемом острове не отучила Селкерка от вранья, хвастовства, рукоприкладства, брани и пьянства. И сластолюбия. В своем родном Ларго прожил он после возвращения с Мас-а-Тьерры всего три года, после чего, соблазнив юную девицу Софию Брус, бежал с ней в Лондон, а после ее смерти, случившейся вскоре после бегства, утешился с еще одной красоткой, Франсес Кэндис, которой и завещал свое весьма солидное состояние.

Про последние годы жизни Селкерка рассказывать особенно нечего. Жил в свое удовольствие, бездельничал, шатался по лондонским пивным и, напившись, во всех подробностях который раз рассказывал, как тяжело ему приходилось на острове.

Когда же ему было уже за пятьдесят – поступил штурманом на фрегат «Веймут», и из плавания не вернулся.

В 1885 году, спустя 160 лет после смерти, Селкерку, местной знаменитости, установили в Ларго бронзовый памятник. Только ли местной?

Про Селкерка еще при его жизни, помимо книги Роджерса и очерка Стила, выходили и другие сочинения, многие с интригующими подзаголовками: «подлинная история», «записано с его слов», «написано его собственной рукой». Не извольте, дескать, сомневаться, именно так всё и было. Для пущей наглядности, достоверности, «научности» один из авторов, Айзек Джеймс, в книге 1800 года «Промысл Божий» снабдил свое повествование картой острова, где жил Селкерк, двадцатью четырьмя гравюрами, а также не поленился в этом же сочинении собрать и описать истории других моряков, волею судеб оказавшихся на необитаемом острове и проживших там долгое время в полном одиночестве.

Все эти сочинения – пусть в них и немало выдуманного, пусть они существенно отличаются одно от другого, друг другу противоречат, – так или иначе основаны на фактах. И только одно, неоспоримо лучшее, – на вымысле, точнее сказать, на правдоподобном вымысле. В чем в чем, а в вымысле, выдающемся за правду, автор этого сочинения знал толк.

Только в одном Эттоне, деревне на сто домов, что находилась в пяти милях от Питерборо – в середине XVII века крупного текстильного центра в графстве Нортгемптон на востоке Англии, – проживало одиннадцать выходцев из Фландрии, непревзойденных мастеров ткацкого дела, протестантов, бежавших с континента еще в шекспировские времена по приглашению веротерпимой Елизаветы I. И все одиннадцать носили одну и ту же фамилию Фо – разве что записывали фламандцев в церковных книгах по-разному: Foe, Faux, Vaux, Fooe.

Выделялся среди них некий Даниель Фо. Таких, как он, называли у нас диким барином: нетерпимый, грубый, вечно пьяный, себе на уме, никому доброго слова не скажет. Бобинным кружевом, как его соотечественники-фламандцы, не промышлял – охотился и разводил охотничьих собак, которых смеха ради нарекал именами английских военачальников времен гражданской войны. С этими Горингами и Уоллерами Фо охотился на зайцев и лис, ходил, говорили, и на волков. К дому Даниеля Фо было не подступиться – собаки рьяно и преданно охраняли своего хозяина: чуть зазеваешься, вопьются в ногу, а то и в глотку.

Даниеля в Эттоне не любили – не за что было, – но побаивались и уважали: уж этот в обиду не даст ни себя, ни свою семью. Да, был строг, злопамятен, но и справедлив, в меру щедр, в завещании никого не обделил. Дал и на церковь, хотя наведывался в храм божий нечасто: был пресвитерианином, власти англиканских епископов предпочитал власть пресвитеров – выборных старейшин, а церкви – молельный дом. Потому, вероятно, и дал на церковь немного: всего-то десять шиллингов. И бедным – столько же. Не забыл, само собой, и собственных детей. Старшему – как и он, Даниелю, – досталось по завещанию восемьдесят фунтов, другим детям – дочери и еще двум сыновьям, Генри и Джеймсу, – по пятьдесят. А всё остальное – «любимой и преданной моей супруге и душеприказчице». И оговорил: деньги дети получат не раньше, чем им исполнится двадцать один год, а если не доживут, их долю надлежит поровну разделить между женой и другими детьми. Словом, всем сестрам по серьгам; сестер и братьев, правда, у старика не было.

Когда дикий барин наконец умер (наконец – потому как умирал он долго и тяжело), его младший сын был еще ребенком. Об эттонской жизни Джеймса Фо знаем мы немного, почти ничего. Крещен, согласно церковным книгам, в мае 1630 года, тринадцати-четырнадцатилетним подростком любил вместе со сверстниками играть в средневековом замке Вудкрофт в миле от Эттона, что было совсем не безопасно. Нет, бояться следовало не привидений, хотя они в полуразрушенном замке, конечно же, водились, а самых настоящих, из плоти и крови, солдат парламентской и королевской армии, в это время беспощадно истреблявших друг друга. Отрочество Джеймса Фо пришлось на годы кровопролитной борьбы за власть, которую с переменным успехом вели кавалеры, воевавшие на стороне Карла I, и «железнобокие» во главе с Оливером Кромвелем, сражавшиеся на стороне парламента. О чем читатель наверняка наслышан, юный же Джеймс Фо, хотя война шла у него на глазах, даже и не подозревал.

Про Джеймса мы «начинаем знать», только когда он, окончив школу (какую – неизвестно), отправлен был в Лондон и отдан в ученики мяснику, тоже, как и почти все лондонские торговцы, пресвитерианину Джону Левитту – сколь неожиданные и никому, в сущности, не нужные подробности порой сохраняются! А со временем, о чем имеется упоминание в приходской книге церкви Святого Джайлса в Крипплгейте, в лондонском Сити, и сам становится мясником и свечным торговцем, обзаводится домом на Фор-стрит, женой и детьми. В начале 1659 года – дочерью Мэри, а в конце этого же года (или весной следующего, биографы Дефо никак не договорятся) – сыном, как и дед, Даниелем. Сведений о других детях Джеймса Фо не сохранилось, но они, вероятней всего, имели место, семьи тогда были многодетные. Много лет спустя автор «Робинзона» в письме лорду Галифаксу упоминает своего брата, имени которого не называет, но разве можно Дефо верить: «брата» он мог выдумать точно так же, как выдумывал многое другое.

Если детство отца пришлось на смутное время гражданской войны, то детство сына – на крах недолго просуществовавшей республиканской власти и воцарение долгожданной королевской. Карл II Стюарт, сын Карла I, казненного парламентом – этим «огузком», или «охвостьем», как его презрительно прозвали в народе, – после долгих и небезопасных скитаний по Англии и Шотландии, многих лет, проведенных на чужбине, при дворе извечного врага Англии французского короля, причалил к берегам отечества и высадился в Дувре 25 мая 1660 года. Примерно тогда же, быть может, даже в те же майские дни, появился на свет и автор «Робинзона Крузо».

Деревянная лошадка на палке, хлыстик, выструганный из ивовой ветки, и картонная мельница – дело его собственных рук, – интересовали юного Даниеля куда больше, чем всенародное ликование, с каким встречен был совсем недавно гонимый, а ныне желанный, горячо любимый монарх, чья пышная коронация состоялась спустя почти год, 22 апреля 1661 года. Ликование ничуть не меньшее, чем когда его отцу сначала отрубили голову как «тирану и изменнику отечества», а потом канонизировали как святого-великомученика.

Да, встречен был монарх с ликованием, однако на определенных «ограничительных» условиях. За Карлом по соглашению с членами Палаты общин сохранялось право назначать министров, созывать и распускать парламент, возглавлять вооруженные силы. Вместе с тем король лишался права устанавливать налоги, изменять законы и обязывался упразднить Звездную палату – высший королевский суд; жертвы немалые.

Авторитетный биограф Дефо Уильям Ли сетует на то, что такой блестящий прозаик и историк, как Дефо, не удосужился написать «реставрационную» историю Англии шестидесятых годов, в которой уделил бы достойное место многим достославным парламентским актам и королевским указам, возвращавшим страну в дореволюционные, докромвелевские благословенные времена. Описал бы – хотя по малолетнему возрасту принимать в них участия никак не мог – такие исторические документы, как Акт о расформировании кромвелевской армии или Акт о ненаказании за преступления, совершенные при республике.

Под политическую амнистию, оговоримся, подпадали далеко не все злокозненные противники королевской власти. В этой связи Дефо мог бы упомянуть Акт 1662 года о единообразии, согласно которому восстанавливалась государственная англиканская церковь (во время Революции епископат был упразднен, и доминирующей церковью была пресвитерианская), и английские священники в обязательном порядке должны были пользоваться теперь «Книгой всеобщей молитвы» и принимать причастие по единому закону англиканской церкви, в случае же неповиновения изгонялись из своих приходов. Этот акт, таким образом, был направлен против всех протестантских сект, которым запрещались собственные богослужения, что раскольников (или, если по-иностранному, диссентеров, диссидентов, нонконформистов), каким был Джеймс Фо и будет, когда вырастет, его сын, никак не устраивало; Богу, как и все диссентеры, они ходили молиться не в церковь, а в молельный дом, подальше от официально назначенного англиканского духовенства, которое, согласно давнему Акту о супрематии, подчинялось примасу англиканской церкви архиепископу Кентерберийскому, а епископ Кентерберийский, в свою очередь, назначался монархом – главой англиканской церкви.

Описал бы вновь возникшие на радость лондонцам и долгие годы запрещенные увеселения вроде открывшихся при гостиницах игорных домов, танцевальных залов и кофеен. В одних, своеобразных клубах (клобах, как говорили у нас в позапрошлом веке), собирались дельцы, в других – представители свободных профессий: писатели, актеры, художники. Вроде вновь разрешенных и пользовавшихся у простого люда огромной популярностью петушиных боев и медвежьих садков, неугодных суровым, непримиримым, богобоязненным пуританам – Богу надо молиться, а не медведей травить. Вроде наконец-то, после долгого перерыва, открывшихся театров – в пору революции пуритане их позакрывали: здания театров сносили, театральные представления запрещали, а актеров приравнивали к бродягам, безжалостно наказывали и изгоняли из городов.

Коснулся бы таких знаменательных явлений, как положение распущенной кромвелевской армии. Как учреждение Королевского научного общества, осененного именами столь громких научных авторитетов, как Роберт Бойль, Исаак Ньютон, Томас Гоббс. Как всенародно объявленная веротерпимость (Карл II по рождению был католиком и, в сущности, не делал из этого тайны), которая плохо сочеталась с запретительным Актом о единообразии. Указ о прекращении всех религиозных гонений в отношении пресвитериан, пуритан и католиков, который декларировал их полное равноправие и воспринимался свидетельством монаршей любви к своему народу, давно желанным всепрощением, в действительности означал непротивление «веселому королю», как называли Карла – сластолюбца, любителя охоты, лошадей, театра и актрис.

«Уделил бы», «описал бы», «коснулся бы» – сослагательное наклонение здесь уместнее изъявительного. Ведь когда Дефо вырастет настолько, чтобы написать бурную историю шестидесятых годов, в ней разобраться, на троне будет восседать другой монарх, которому могло не понравиться, как автор трактует события эпохи Реставрации.

Только много позже на своем печальном опыте Даниель Фо убедится: быть предпринимателем, торговать мясом, чулками и свечами ни ему, ни его отцу не возбраняется, но продвижение по общественной лестнице для нонконформистов, членов протестантских «инакомыслящих» сект, отвергавших государственную церковь, если и не запрещено, то крайне затруднено, и в случае неповиновения чревато самыми серьезными последствиями. Даже в относительно либеральные времена Карла II инакомыслие, особенно церковное, не приветствовалось – что ж, у всякой веротерпимости свои границы. «Пожалуй, этот правитель, из всех стоявших в Англии у власти, наилучшим образом понимал страну и народ, которым управлял», – заметит много позже Дефо. Эти слова – не столько панегирик королю из тех, на которые Дефо всегда был горазд, сколько признание того, что народ к веротерпимости не готов, что объявленная веротерпимость – циничное славо- и пустословие.

Судьба – перефразируем Пушкина – Даниеля и его родителей хранила: ведь семья Джеймса Фо жила в Сити, эпицентре сразу трех бедствий, почти одновременно обрушившихся на английскую столицу. За эпидемией бубонной чумы, уже третьей в этом столетии, последовал Великий лондонский пожар, а на следующий год – очередная война с Голландией.

Вторая война с Голландией, в отличие от первой, победоносной, 1652–1654 годов, повергла нацию в трепет и стыд: в июне 1667 года голландский флот – подумать только! – вошел в устье Темзы. Не иначе, заговор папистов! Началась паника, подогреваемая тяжкими поражениями на море, разногласиями между адмиралами и мятежами матросов, бунтующих против взяточничества и насильственной вербовки.

Годом раньше, в сентябре 1666 года, после засушливого лета в городе вспыхнул не унимавшийся несколько дней пожар. В Великом лондонском пожаре сгорели тринадцать тысяч домов, больше полутораста церквей, выжжены были целые улицы, выгорел весь район Сити между Тауэром и Темплем.

«Многие не покидают своих жилищ до тех пор, пока огонь не начнет лизать им одежду»,

– читаем в увлекательнейших дневниках тогдашнего секретаря Адмиралтейства Сэмюэля Пипса. Король, по словам Пипса, в панике, а лорд-мэр вяло отбивается от нападок:

«Я-то что могу поделать? Я – человек конченый. Народ меня не послушается. Думаете, я не сношу дома? Увы, огонь действует быстрее нас».[4]

А еще двумя годами раньше, поздней осенью 1664 года, в Лондон пришла чума, уже третья за столетие, и продолжалась она до осени следующего года.

«[Бедняки] умирают в таком количестве, что подсчитать число покойников невозможно… Боже, как пустынны и унылы улицы, как много повсюду несчастных больных – все в струпьях… По улицам тащатся телеги с мертвецами, и возница тоскливым голосом возвещает: “Покойничков берем! Выносите своих покойничков!” Только и разговоров: этот умер, этот при смерти, столько-то мертвецов здесь, столько-то там. Говорят, в Вестминстере не осталось ни одного врача, одни аптекари – поумирали все».[5]

Семья Фо, однако, никак от сей кары небесной не пострадала. И война, и пожар, и даже чума прошли стороной. Что же, правоверного пресвитерианина Бог спас? Или Джеймс Фо, вняв совету рассудительного старшего брата, шорника Генри Фо, вовремя вывез семью из Лондона, когда смертельная болезнь еще только «набирала обороты»? А может – существует и такая версия – подверг жену и детей многомесячному домашнему затворничеству? О лондонской чуме Дефо напишет много лет спустя, не сообразуясь с собственным опытом. В 1665 году ему не было и пяти лет.

Детские годы автора «Робинзона», насколько нам известно (а известно крайне мало), ничем с детством любого городского мальчишки, будь то вторая половина семнадцатого века или первая двадцать первого, не разнились. Был юный Даниель жизнерадостен, решителен, при этом упрям и замкнут. Отличался живостью характера, независимым нравом, повышенным чувством справедливости, от которого он еще очень настрадается в жизни. В одном из номеров своей газеты «Обозрение» («A Weekly Review of the Affairs of France») позднее отметит:

«Подравшись с одним мальчишкой и сбив его с ног, я вдруг понял, что такое благородство, понял, что нельзя бить противника, когда он лежит на земле».

А еще был самолюбив, хвастлив, скромностью не отличался – он, и повзрослев, на похвалы себе не скупился, как, кстати, и его герой Робинзон Крузо. Умел настоять на своем, дать, если что, сдачи и пользовался у сверстников уважением, не раз выручал друзей из беды. Был необычайно любопытен: «Я любопытствовал обо всём на свете», – скажет он о себе годы спустя. Любопытен и энергичен, называл себя «фонтаном энергии».

«Голова моя наполнялась планами и проектами, совершенно несбыточными»[6],

– это Дефо скажет о Робинзоне, но с тем же успехом мог бы сказать и о себе.

Даниель, шалун и драчун, эдакий Гаврош, проводивший на улице бо́льшую часть времени, отца своего ослушаться не решался. Джеймс был человеком здравомыслящим, при этом по-пуритански суровым, принципиальным и на расправу скорым. Покорно, жертвуя желанным уличным досугом, Даниель, по настоянию Джеймса Фо, часами переписывал Библию – других книг набожный глава семьи дома не держал. Внушал сыну:

«Не ленись, переписывай Слово Божье! Не ровен час явятся католики и сожгут наше протестантское Священное Писание».

Переписывать Библию, в первую очередь Пятикнижие, у нонконформистов было принято. Даниель делал это не без удовольствия и знал его назубок, ничуть не хуже Джона Беньяна, своего старшего современника и наставника.

Зато с матерью, Алисой Фо, женщиной смирной и покладистой, он считался далеко не всегда.

«Будешь ко мне вязаться, – пригрозил ей однажды Даниель, – домой с улицы не вернусь и ужинать не буду, так и знай!»

В то же время – не в детстве, а уже взрослым человеком – Даниель отдавал матери должное, вспоминал:

«Мать за мной по улицам не бегала, говорила – проголодается, сам придет».

Мальчик при всём своем бесстрашии восприимчивый, эмоциональный, чуть что – в слёзы, он тяжело пережил утрату безвременно умершей матери, и десяти лет его пришлось лечить от того, что теперь мы назвали бы нервным срывом; отец даже возил сына на целебные источники, на юг, в графство Кент.

Был Даниель пытлив, мог часами завороженно смотреть, как плетут корзины, рубят мясо или лепят свечи. И не только смотрел, но и быстро, сметливо овладевал этими навыками; вот и его герой Робинзон был ведь мастером на все руки, не чурался никакой работы; у героя Дефо, правда, в отличие от его создателя, выхода не было.

Когда Даниелю было восемь лет, исполнилась давнишняя мечта – отец взял его с собой в Ипсвич, и мальчик обомлел: впервые в жизни увидел он море и стоявшие на якоре огромные парусники. Дух далеких рискованных странствий, тоска по всему крайнему, чрезмерному, запредельному, таинственному овладели им тогда и никогда уже больше его не покинут. Советы степенного, правильного отца «не бросаться очертя голову навстречу бедствиям» были разом забыты.

«Какой же деловой город Ипсвич! – восторгался юный Фо. – Какие огромные, могучие угольщики ходят между Ньюкаслом и Лондоном!»

Сам Джеймс Фо был торговцем, сына же видел «пастырем божьим», уж никак не торговцем, тем более моряком. И потому отправил его в диссидентскую семинарию Ньюингтон-Грин с громким названием Академия; таких академий было тогда в Англии несколько. Находилась Академия в пригороде Лондона Сток-Ньюингтон. Спустя тридцать с лишним лет, в 1709 году, Даниель поселится здесь, сначала будет дом снимать, а потом построит свой собственный. В Ньюингтоне родилась и его жена – но мы торопим события…

До Ньюингтона Даниель учился в начальной школе преподобного Джеймса Фишера в Доркинге, в двадцати пяти милях от Лондона. Сколько времени он учился, кто его учил и как – нам решительно неизвестно. В Ньюингтоне же Даниелю предстояло учиться три года, а при желании – и все пять, до 1678 года. Отец, человек состоятельный, денег на обучение сына не жалел – пусть учится хоть десять.

«Должен отдать должное моему престарелому родителю, – писал Дефо спустя годы. – Торжественно заявляю: если я глуп по сей день, то виноват в этом только я сам; отец же мой ничего не жалел для моего воспитания».

И ведь действительно не жалел: пятилетнее обучение, в отличие от трехлетнего, обязательного, стоило в Академии немало.

Судя по всему, идти в семинарию Даниелю хотелось не слишком; впрочем, и уходить из нее раньше времени он также не стремился.

«На мою беду, – будет вспоминать он, – меня сначала, против моей воли, отдали в сие достойнейшее заведение, а потом, опять же против воли, из него забрали».

Дефо запамятовал: всё было не совсем так, а вернее, совсем не так: Даниель, можно сказать, забрал себя из Ньюингтона сам.

«Достойнейшее» – иначе не скажешь: в семинарии учили ничуть не хуже, чем в Оксфорде или Кембридже, куда сыну пресвитерианина, нонконформиста путь был заказан. Учили отнюдь не только богословию, как в семинарии положено, но и многим другим – «мирским» – наукам; «Оптику» Ньютона и «Начала» Евклида, которые изучал в Ньюингтоне Даниель, богословием при всём желании не назовешь. Учили математике, астрономии, логике, философии, истории, географии (которая давалась Дефо, при его страсти к путешествиям, особенно легко). И языкам, конечно. Юный Даниель не только читал по-древнегречески и на латыни, но и вполне складно писал на этих языках. Бегло говорил по-французски и по-испански, изъяснялся на итальянском и даже – худо-бедно – на голландском.

Учили, словом, в ньингтонской академии на совесть. Учили до тех пор, пока, спустя тридцать пять лет, в 1714 году, парламент с подобными «крамольными» учебными заведениями не покончил Актом против раскола (Schism Act), инициатором которого парадоксальным образом явился один из самых образованных людей своего времени, видный тори, друг и корреспондент Свифта Генри Сент-Джон, лорд Болингброк, о котором еще будет сказано.

При том, как легко давались Даниелю науки, своими обширными познаниями он, хвастун по природе, не хвастался, отдавал должное соученикам, пусть и не столь даровитым и работоспособным. И, как и в детстве, отличался повышенным чувством справедливости, нравом решительным, благородным:

«Дать сдачи негодяю я готов был всегда, но никогда не хватало мне красноречия назвать негодяя негодяем, а дурня дурнем».

Подобному искусству – заметим вскользь – он мог бы поучиться у своего младшего и не менее именитого современника, доктора Джонатана Свифта: автор «Гулливера» в своем журнале «Экзаминер» («The Examiner») не выбирал выражений, причем «галантерейщику» Дефо от настоятеля дублинского собора Святого Патрика доставалось едва ли не больше, чем остальным.

Да, был скромен, не заносчив и в то же время знал себе цену. Вот что напишет он о себе в третьем лице в ответ на обвинения Свифта в невежестве:

«1. Французским владеет так же бегло, как и своим родным английским.

2. Обладает достаточными познаниями в области экспериментальных наук.

3. Знаток географии, весь мир у него как на ладони.

4. Искусен в астрономии.

5. Начитан в истории».

Чем, казалось бы, не безудержный панегирик самому себе? Вместе с тем каждый «пункт самовосхваления» кончается одной и той же иронической репликой как бы от имени Свифта, своего рода «снижающим» рефреном-комментарием: «А всё же человек этот необразован».

Себя судил строго, да и относительно своего окружения особых иллюзий не питал. С младых ногтей, еще до Ньюингтона, и до самой смерти «недорого ценил громкие права»: знатность, достаток, эрудицию ставил ниже чести и справедливости – если воспользоваться названием одного из лучших его памфлетов «Призыв к чести и справедливости». Об этом же его довольно неприхотливое двустишие из поэмы «Чистокровный англичанин», о которой речь впереди:

Да, громкие права ценил недорого, что, однако, не мешало ему во все времена стремиться к знатности и богатству, считать себя джентльменом – «образцовым джентльменом», как он назовет один из своих последних памфлетов. И обижаться и раздражаться, когда ему в праве называть себя джентльменом отказывали.

Возглавлял Академию преподобный Чарльз Мортон, талантливый высокообразованный проповедник, человек во всех отношениях незаурядный. Ему Дефо, да и другие ученики, обязан был не только знаниями, но и стойкостью, принципиальностью инакомыслия, глубокой верой, «…ясным, – напишет Дефо, – пониманием вещей и столь же ясным выражением своих мыслей».

Убежденный нонконформист и пресвитерианин, Мортон привил Академии сектантский дух, который Дефо сохранит на всю жизнь. В 1685 году, когда Даниеля в Ньюингтоне уже не было, Чарльз Мортон бежал от преследования сторонников «единой и неделимой» англиканской церкви в Америку, где долгое время читал проповеди в церкви городка Чарльзтаун, а в конце жизни дослужился «до степеней известных», стал вице-президентом Гарварда – блестящая карьера, сказали бы сегодня.

В Ньюингтоне Дефо слушал проповеди и еще одного незаурядного человека, ныне признанного классика английской литературы. Джон Беньян, сын деревенского лудильщика, солдат кромвелевской армии, несгибаемый пуританин, написал «Путь паломника» в тюрьме, где отсидел двенадцать лет и куда попал за то, что отказался примкнуть к официальной англиканской церкви. Иносказательная, «суровая» (Пушкин) проза Беньяна сразу же нашла своего читателя: «Путь паломника» в одночасье стал бестселлером, многократно переиздавался, общий тираж – более ста тысяч экземпляров; такой цифре позавидовали бы и сегодняшние издатели. Сложные аллегории Беньяна тогдашний читатель-диссентер, даже и едва умеющий читать, расшифровывал без труда. В «Пучине отчаяния», к примеру, он угадывал жизнь, исполненную пороков и искушений, а в Христианине, одетом в лохмотья, с книгой в руках, странствующем в поисках Небесного града, – незавидную участь пуритан, своих единоверцев. Это у Беньяна Теккерей позаимствовал название своего лучшего романа. В «Пути паломника» Ярмарка тщеславия (или, в старом переводе, Базар житейской суеты) – одно из тех мест, куда, бежав из Града разрушения, попадает Христианин – житейская суета преследует его повсюду.

Вместе с Даниелем Фо проповеди Мортона и Беньяна слушали и другие учащиеся Академии, ставшие со временем людьми известными. Одни, сменив гнев на милость, отошли от инакомыслия, сделались правоверными англиканами и кончили жизнь если и не в богатстве и почете, то, по крайней мере, в своей постели. Другие остались непримиримыми раскольниками и вынуждены были скрываться или бежать из страны, чтобы не сесть за решетку, как Беньян, или не подняться на эшафот, как друзья Даниеля по Ньюингтону Баттерби, Дженкинс и Хьюлинг, участники, как, кстати, и сам Даниель, мятежа герцога Монмута, о чем еще будет подробно рассказано. Обратим внимание на двух его соучеников. Первый, пресвитерианин Сэмюэль Уэсли, с возрастом не только отошел от раскольничества, но стал ревностным гонителем инаковерующих. Второй же соученик, в будущем известный пресвитерианский проповедник, для нас примечателен прежде всего своим именем – Тимоти Крузо; Дефо его увековечил.

В Ньюингтоне Даниеля прилежно учили религиозному инакомыслию. Но – не религиозной нетерпимости. Нетерпимым он не станет; протестант, более того, диссентер, он будет приверженцем «золотой середины», лояльным ко всем конфессиям – протестантским, разумеется. И эта золотая середина ему, как мы увидим, боком выйдет, и не раз.

Проповедником он не станет. В 1678 году заявил: «Кафедра проповедника – не для меня», и покинул Сток-Ньюингтон, не доучившись и повздорив из-за этого с отцом. Почему младший Фо отказался «идти по проторенной церковной линии», остается только гадать. То ли он не чувствовал в себе призвания клирика. То ли, будучи сыном раскольника, понимал, что в текущей ситуации ему, при всех его способностях и знаниях, на духовной стезе не преуспеть. А может, он, человек с детства азартный, увлекающийся, хотел испытать себя в мирских делах, в жизни, которая не ограничена церковной кафедрой и потребует от него способностей куда более разносторонних.

Как бы то ни было, в 1678 году, неполных девятнадцати лет, Даниель покидает Ньюингтон. И в этом же году – вряд ли это случайное совпадение – на корабль впервые в жизни садится его alter ego, моряк из Йорка Робинзон Крузо. И выпускник богословской семинарии, и выдуманный им литературный персонаж вопреки родительской воле подчинились своему природному влечению, толкавшему обоих – перефразируем сказанное в романе – «к злоключениям, которые выпали на их долю».

Злоключения Даниеля Фо – впереди. Ближайшие же несколько лет его бурной жизни, с 1678-го по 1685-й, пусть и беспокойные, зато увлекательные. Эти годы выпускник Ньюингтона живет, как говорится, «полной жизнью». Полной и заранее предначертанной: Джеймс начинал точно так же.

Торгует – торговлю называет своим любимым занятием. Много лет спустя в «Плане английской торговли» провозгласит: «Что такое Англия без своей торговли?» Женится. Путешествует. Начинает писать.

К торговле он еще только примеривается, пока же, по отцовской протекции, записан в цех мясников, а еще подвизается переписчиком в оптовой галантерейной фирме. Джеймс Фо рассудил как отец Петруши Гринева: «Пускай его послужит!».

Заработок у начинающего галантерейщика невелик, и тем не менее двадцатитрехлетний Даниель заводит семью, находит себе подругу жизни, девушку довольно невзрачную, зато из богатой семьи и его круга. Двадцатилетняя Мэри Таффли – дочь состоятельного бочара, отец дает за ней почти четыре тысячи фунтов приданого, будет что вложить в дело, рассудили, должно быть, жених и будущий свекор.

Брачное свидетельство датировано 28 декабря 1683 года:

«Чарльз Лодуик, пастор церкви святого Михаила в Корнхилле, удостоверяет, что Даниель Фо, двадцати трех лет, того же прихода, холостяк, купец, берет в жены Мэри Таффли, приход святого Ботольфа, Олдгейт, девицу двадцати лет, незамужнюю, с согласия ее отца».

Не проходит и четырех лет, а Мэри Фо, урожденная Таффли, трижды разрешается от бремени, всего же детей у четы Фо будет семеро. Старшую дочь нарекли Ханной, вторую дочь – она умерла в младенчестве, – как мать, Мэри, а старшего сына, родившегося в 1685 году, – так же, как прадеда и отца, Даниелем.

Своим Даниелем Мэри Фо чаще всего недовольна, ворчит: верно, бережлив, трудолюбив, сметлив, зарабатывает вроде бы неплохо, но денег всё равно не хватает; хоть и энергичен, но витает в облаках, любит сочинять стишки, увлекается политикой, вечера просиживает в таверне с дружками. Отношения между супругами не складываются, супруга бранится, супруг помалкивает, в споры с женой не вступает, знает, что, говоря словами Герцена, «бугор собственности и стяжения не был у него развит». Да и дома бывает редко – весь в делах. Каких – Мэри неведомо, да она и не вникает. А то возьмет и вовсе уедет, и надолго; куда – жена не расспрашивает.

Действительно, мужем Даниель был неважным, а вот детей любил, играл с ними, воспитывать их считал своей первейшей обязанностью. Учить – в первую очередь Закону Божьему – почитал неотменимым родительским долгом, не зря же отец сажал его что ни день переписывать Пятикнижие. Рассуждал:

«Мало водить детей в школу – потребно еще знать, в какую школу отдать, каким наукам учить и как, разобраться, к чему твой отпрыск способен и склонен».

Спустя годы изложит свои представления о воспитании детей в «Семейном наставнике» – наставником, проповедником Дефо был всегда, и в молодые годы тоже. Проповедником без кафедры и паствы.

Сам же лелеял, и тоже с самого детства, две склонности: к путешествиям и к сочинительству. В 1683 году пишет первое свое сочинение «Трактат о турецком вопросе». Был ли этот трактат напечатан или нет – неизвестно. Известны обстоятельства: турецкие войска захватывают Венгрию, входят в Австрию и окружают Вену. Виги довольны: католическая Австрия вот-вот падет. Довольны – но не все. Даниель, убежденный виг, как пресвитерианину-раскольнику и положено, смотрит на дело иначе: пусть уж лучше австрийские католики расправятся с венгерскими протестантами, чем мусульманская Оттоманская империя уничтожит и протестантов, и католиков; и те, и другие – христиане как-никак.

К этому же 1683 году относится и его первое плавание по торговым делам. Фо больше не переписчик у галантерейщика, он встал на ноги и, на паях с братьями Станклиф, чем только не торгует: и духами, и вином, и мясом, и галантереей, и табаком, который вывозит из Испании и Португалии, из стран Леванта, с которыми также активно взаимодействует. Причем торгует не в розницу, по мелочи, а оптом, его склады находятся в Корнхилле, тогдашнем финансовом и торговом центре Лондона.

Знаем мы об этом путешествии, как и о первом его сочинении, немного. Знаем, что первое время, как и его герой Робинзон, мучается морской болезнью, причем когда его корабль даже не вышел еще в открытое море. Что по пути в Испанию от пиратов еле ноги унес.

«Случилось со мной такое приключение, – вспоминал писатель. – Наш корабль, державший курс на Роттердам, был захвачен алжирскими разбойниками, напавшими на нас еще в наших водах, при самом выходе из Темзы, неподалеку от Гарвича».

Напали, ограбили – и отпустили. По другой же версии, пленников не отпустили, а освободила береговая охрана. Вел себя Фо, однако ж, смело, несмотря на неопытность и молодые годы, не струсил, держался молодцом.

Не раз за его кораблем, равно как и за кораблями, им зафрахтованными, гнались пираты из марокканского города Сале, порта на атлантическом побережье Марокко, печально знаменитого «пиратского гнезда», считавшегося в те годы центром морского пиратства. Это их, марокканцев, Дефо называет «алжирскими разбойниками»; марокканцы, алжирцы – какая разница.

Справиться с «турецким пиратом из Сале» не представлялось возможным, против них предпринимались целые экспедиции, в Англии печатались списки захваченных пиратами моряков – всё напрасно.

«…Нас отвезли в качестве пленников в Сале, морской порт, принадлежавший маврам… капитан разбойничьего корабля удержал меня в качестве невольника», – читаем в начале «Робинзона Крузо».

К слову: среди многочисленных и разнообразных трудов Дефо есть и двухтомная «История пиратства», написанная незадолго до смерти. Каких только экзотических историй за Дефо не числится: и история чертей, и история привидений, и история черной магии. Любимым пиратом Дефо был непобедимый Уолтер Рэли, гроза морей, который в XVI веке доставил немало неприятностей «французу» и «испанцу» и снарядил экспедицию за золотом, отправившись на другой край света, в устье реки Ориноко. Золота, увы, не добыл (а, возможно, его припрятал), и по возвращении был посажен в Тауэр и обезглавлен: с государственным заданием не справился.

Пройдет несколько лет, и Дефо предложит королю Вильгельму осуществить этот проект; он дотошно изучит описания путешествий Рэли, а много позже, в 1720 году, выпустит «Историческое известие» о странствиях великого пирата и даже подготовит для «Компании южных морей» специальную брошюру с тщательно разработанным планом отправки в устье Ориноко нескольких кораблей английского флота.

Еще знаем, что в Испании торговал он успешно, задержался надолго, изъездил всю страну, побывал на корриде, которую подробно, однако без особого удовольствия, описал. Спустя годы чуть было не согласился занять место торгового агента в Кадисе. Почему отказался – опять же неизвестно; когда его спрашивали, ссылался на Провидение, Промысл Божий – они, мол, всё решают.

По слухам, в бытность свою в Испании получил он выгодное предложение отправиться в Африку в «гвинейский вояж», то есть заняться работорговлей, но отказался: «гвинейский купец» из Дефо получился бы вряд ли, хотя к работорговле он относился, как мы вскоре увидим, неоднозначно. Отправляя в Англию и из Англии корабли с товаром, давая ссуды на судостроение, зарабатывал юный Фо неплохо, хотя и сильно рисковал: корабли не раз тонули или же попадали в руки «джентльменам удачи» вроде его героя капитана Боба Синглтона, – на таком бизнесе недолго и разориться (что, к слову, вскоре и произойдет). И даже как-то раз, по слухам, дрался на дуэли. С кем, из-за чего, из-за кого – Бог весть. Одно можно сказать точно: жив остался.

Испанцев полюбил, о чем, не жалея эпитетов, напишет в «Дальнейших приключениях Робинзона Крузо»: они и благородны, и честны, и мужественны, и справедливы, даром что католики. Испанцев – но не португальцев.

«В общем, в плавании с португальцами я научился кое-чему, главным же образом научился быть бродячим вором и плохим моряком; а смею сказать, что во всём мире для обоих этих дел не сыскать учителей лучше португальцев», – читаем в «Капитане Синглтоне».[8]

Побывав в Испании и в соседней Португалии, а на обратном пути еще и во Франции, Германии, он много потом ездил по Англии, добрался и до Шотландии, в которой бывал неоднократно и которую, истинный пресвитерианин, полюбил на всю жизнь. Любовь была взаимной: в Эдинбурге Дефо уважали, к нему прислушивались и, в отличие от отечества, не преследовали. Полюбил настолько, что одно время подумывал даже перебраться туда с женой и детьми, подальше от лондонских парламентариев, министров и кредиторов. Поездки по стране всю жизнь будет считать своим долгом, иной раз – и секретным государственным заданием; в «Великом законе о субординации» напишет:

«Коль скоро я изучил историю древней Англии, то счел необходимым изучить также и историю Англии современной. И с этой целью совершил три или четыре путешествия по всему острову, тщательно исследуя и беспристрастно наблюдая за всем тем, что представляет интерес во всех городах и графствах, через которые лежал мой путь… Читая “Британию” Кэмдена и некоторые другие книги, в которых повествуется об истории и географии, я обратил внимание, что в этих книгах много говорится о знати и очень мало – о простых людях, как они живут, чем занимаются и т. д.».

Еще в детстве, напомним, Даниеля называли «фонтаном энергии». Не иссяк этот фонтан и с возрастом: чего только не придумывал, чем только не промышлял этот сверхдеятельный, увлекающийся, азартный человек. Причем многое – себе в убыток: скажем, изобретение водолазного колокола, который можно будет, мечтал фантазер Фо, точно член свифтовской Большой Академии в Лагадо, использовать для подъема товаров с затонувших кораблей. До такого не додумается даже смышленый и изобретательный Робинзон Крузо. И в своем авантюризме, увлеченности Фо отдает себе отчет:

«Голова моя наполнялась планами и проектами, совершенно несбыточными при тех средствах, какими я располагал».

Его, впрочем, это не останавливало.

Терпел убытки, разорялся и вновь богател, со свойственной ему дотошностью однажды подсчитал:

«Тринадцать раз становился богат и снова беден».

Но не унывал – и даже в страшном сне не мог себе представить, что очень скоро ему предстоит, как пишут в шпионских романах, «лечь на дно».

В отечестве меж тем не всё благополучно.

В 1678 году Лондон охватывает паника, нечто вроде массовой истерии – страх папистского заговора. Раздул этот страх, который, понятно, лег на благодатную почву, некий Титус Оутс – авантюрист, проходимец, профессиональный провокатор. Вечерами по столице, едва оправившейся от чумы, войны и пожара, страшно было ходить: не ровен час нападут коварные, до зубов вооруженные католики, которые – в мгновение ока распространилась молва – прячутся за каждым домом.

Даниель, человек, как и его отец, здравомыслящий, да и не робкого десятка (сказано же в «Робинзоне»: «Ничто не делает человека таким жалким, как пребывание в беспрерывном страхе»), вооруженных шпагами и пистолетами папистов боялся не слишком, однако и он не выходил из дома без кистеня – оружия, как он шутил, «протестантского, не то что эти глупые шпаги и пистолеты».

Однажды, зайдя в таверну, он услышал леденящую душу историю о том, как несколько французов, мракобесов и отъявленных негодяев, попытались выкопать и унести с площади национальную святыню – Монумент авторства Кристофера Рена в память о Великом лондонском пожаре 1666 года. Неслыханное кощунство!

« – Если б не караульные, их остановившие, они бы, – рассказывал, распалившись за кружкой пива, живой свидетель этого в высшей степени экстраординарного события, – увезли бы наш памятник в Париж.

– Пойдите на площадь, – сказал собравшимся в таверне Даниель, внимательно выслушав эту “правдоподобную” историю, – и вы убедитесь, что монумент уже закапывают обратно в землю.

Среди собравшихся в таверне, – закончил он свой рассказ, – не нашлось ни одного, кто бы воспользовался моим предложением».

Имела ли место эта история в действительности – или молодой Фо пересказывал расхожий анекдот тех дней? Ответить на этот вопрос нелегко. Отличить правду от вымысла, когда имеешь дело с Дефо, задача не из простых.

Интрига Титуса Оутса была далеко не первой охотой на «католических ведьм». Годом раньше, в августе 1677 года, прошел слух (какими только слухами не полнилась в те годы английская земля!) о раскрытии очередного католического заговора. Парламент отреагировал молниеносно: члены обеих палат дружно взялись за подготовку закона об изгнании из Англии всех католиков, в том числе самой королевы, богомольной дочери португальского короля принцессы Браганской. Да что там королевы! Тем же летом на лондонской улице, неподалеку от королевского дворца, в карету Карла II, чьи католические симпатии ни для кого не были секретом, полетели камни, раздались крики: «Смерть папистам!».

Тогда-то все и заговорили о жившем «без всякой славы» тридцатилетнем Джеймсе Скотте, герцоге Монмуте, незаконном сыне Карла II от его фаворитки – одной из многих – Люси Уолтерс. Монмут – истинный протестант, он воспитан в пуританской вере, он настоящий, образцовый англичанин и англиканин, воин, спортсмен – пусть же после смерти своего отца правит нами! Он, а не младший брат Карла, продажный папист герцог Йоркский, – решил парламент, за что в январе 1681 года был за вольнодумство в очередной раз распущен.

Стоило Джеймсу, герцогу Йоркскому, стать после смерти брата Яковом II, как он, ярый католик, куда более ревностный папист, чем его брат, взялся за восстановление в стране римско-католической веры. После мнимой католической угрозы, которой пугал добропорядочных богомольных протестантов Титус Оутс, не пройдет и нескольких лет, как папистский заговор перестанет быть фикцией, продуктом воспаленного англиканского воображения, и получит поддержку, причем не из Рима, Мадрида или Парижа, а прямиком из королевского дворца. Яков приблизил к себе находившихся в опале католиков, в том числе членов парламента и видных военачальников. Вернул католические догматы и обряды. Пригрел – коварный ход! – раскольников, тем самым еще решительнее отторгая их от англикан по принципу «Чума на оба ваши дома». В стране, как встарь, возводились придорожные часовни, открывались иезуитские колледжи, католики получили желанный доступ в Оксфорд и Кембридж. Сам же Яков в первое же воскресенье после восшествия на престол демонстративно, на глазах у всего Лондона, отправился к мессе. Париж и Мадрид рукоплескали.

В 1685 году, спустя всего полгода после смерти «старого волокиты», как прозвали в народе Карла II, бежавший из страны после коронации Якова Монмут, «протестантский герцог», как его нарекли, высаживается в графстве Дорсет с отрядом в 150 человек. По пути к Бриджуотеру его армия, состоявшая в основном из крестьян, йоменов, подмастерьев, живших в Девоне и Сомерсетшире, буквально за несколько дней увеличивается до семи тысяч. Монмут объявляет себя королем и во всеуслышание призывает англичан расправиться с Яковом, «папским холуем».

Успех, однако, оказывается скоротечен. Спустя всего месяц, в июле того же 1685 года, неорганизованное, необученное воинство мятежного герцога, вооруженное косами, цепами и дубинками, сталкивается под Седжмуром с регулярной армией – и 6 июля терпит сокрушительное поражение.

Бунтовщики повержены, разбегаются кто куда, их отлавливают и безжалостно наказывают: более 300 человек вешают, многих продают в рабство за океан и, если поступил донос – а в доносах не было недостатка, – лишают имущества. Из пойманных не был помилован ни один: измена родине. «Протестантского герцога» находят в придорожной канаве, отвозят, несмотря на чистосердечное раскаяние и слезную мольбу даровать ему жизнь, в Тауэр – и спустя десять дней обезглавливают.

Среди вставших на сторону Монмута – и галантерейщик, оптовый торговец, нонконформист Даниель Фо.

И тут мы в очередной раз ступаем на зыбкую почву непроверенных сведений, «правдоподобного вымысла», которым так мастерски владел сам Дефо. Одни биографы – среди них наш Дмитрий Урнов – говорят, что Даниеля видели «среди бунтовщиков, в седле и при оружии». Что впервые Дефо повстречал герцога задолго до мятежа, на ипподроме близ Элсбери; он тогда восхитился жокейской выправкой, сноровкой королевского бастарда. Одни утверждают, что Даниель не раз говорил, не таясь, о своей преданности Монмуту, о том, как высоко его ставит. Другие – что Дефо всегда знал герцогу цену, считал лжецом, пустым болтуном и трусом.

Сам Дефо не раз писал о причинах поражения восстания, сокрушался, что герцог, пусть он и не высоко его ставил, не взял верх:

«Помню, как многие откровенно выражали герцогу Монмуту сочувствие, но если бы хоть половина из них столь же рьяно присоединилась к нему с оружием в руках, его не разбили бы на Седжмурской пустоши!»

Писал о том, что Монмут мог бы победить, если бы вовремя подоспела помощь, если бы герцог обеспечил примкнувших к нему мятежников оружием и людскими резервами, если бы повел за собой людей. О том, что, если бы не темное время суток и не река, которую герцог не успел форсировать, королевская армия была бы повержена. Если бы да кабы…

Битву Монмута с королевскими войсками у Седжмура Дефо действительно описал обстоятельно и не один раз, – но не с чужих ли слов? И если он и впрямь, руководствуясь, точно квакеры, «внутренним озарением», участвовал в боях на стороне Монмута, почему, в таком случае, остался цел и невредим, не разделил печальной участи своих товарищей, в том числе и «ньюингтонских мучеников» – казненных соучеников? Ведь – перейдем на современный сленг – гребли под завязку. И не только в Дорсете, но и в близлежащих графствах, да и в Лондоне, где жил Даниель, тоже. Почему Дефо не постигла участь его тогдашнего близкого друга, а впоследствии злейшего врага, свободолюбца и блестящего острослова-памфлетиста Джона Татчина, которого приговорили к унизительной «гражданской» (по-нашему говоря) казни? Нет, шпагу над головой, как было с Достоевским, у Татчина не ломали, не посылали, за их отсутствием, в рудники, не продавали в рабство в Америку, куда месяцами «транспортировали» бунтовщиков, точно чернокожих невольников из Африки, в задраенных трюмах и где осужденные должны были бесплатно отработать на плантациях семь лет, после чего имели право вернуться на родину. Его приговорили – всего-то! – к семи годам тюрьмы и к ежегодному избиению кнутом на рыночных площадях в Дорсетшире. Татчин слезно просил предать его смерти, как и многих мятежников, но в этом ему было отказано. Его величество король милостив.

Пощады не было никому, оставалось только молчать и подчиняться «папистскому королю».

«Я собственными ушами слышал, – писал, вспоминая это время, Дефо, – что, если монарху понадобится моя голова и он пошлет за ней своих людей, мне останется лишь подчиниться сей участи, стоять и покорно взирать, как голова моя слетает с плеч».

Даниель Фо не стал смотреть, как слетает с плеч его голова, – вместо этого он скрылся из виду, и надолго. О последующих двух-трех годах его жизни – до восшествия на английский престол долгожданного протестанта, штатгальтера Нидерландов Вильгельма Оранского, – мы мало что знаем. Пожалуй, лишь то, что в это время Фо совершает несколько поездок по Англии и на континент по «делам негоции» – импорт и экспорт товаров. Вроде бы Даниель живет на берегу Темзы в Миклхэме, графство Суррей, или в Тутинге, пригороде Лондона.

Живет затворником, вдали от семьи, в полном одиночестве, – и держит язык за зубами, «не высовывается». Не о себе ли пишет он (как всегда, в третьем лице) в «Серьезных размышлениях», третьей части «Робинзона»?

«Я слышал о человеке, – говорится в «Размышлениях», – которому настолько опротивели разговоры со своими близкими, чьего общества он никак не мог избежать, что однажды он принял решение никогда более не раскрывать рта, и этому решению, невзирая на слезные просьбы друзей, жены и детей, он неукоснительно следовал несколько лет… И вместе с тем человек этот по отношению к себе обет молчания не исполнял. Он много читал, писал прекрасные книги, которые заслуживают того, чтобы о них узнал весь мир, и часто, обреченный на одиночество, истово, в полный голос, молился Богу».

С этих пор, даже в те редкие годы, когда преследования со стороны властей и/или кредиторов Дефо не грозили, он старался по возможности жить уединенно, подчас вдали от семьи, и не только потому, что уставал от упреков жены и детского гомона.

«Для своей семьи был он чужим человеком, – отмечает один из его многочисленных биографов. – Их чувства и мысли были чужды его чувствам и мыслям, и наоборот. Он был поэтом, писателем и философом, и его семья это чувствовала, да он и сам это чувствовал тоже. Их муж и отец был не таким, как другие мужья и отцы. Он писал, читал, молился и жил вне дома… И эта поэтическая жизнь приносила страдания всем – матери, детям, да и ему самому тоже».

Что ж, не всякому удается жить одновременно коммерческой и поэтической жизнью, жизнью художника и негоцианта. Дефо удавалось – но лишь первое время. В «Образцовом коммерсанте», одном из поздних своих памфлетов, он напишет:

«Сочинитель в роли коммерсанта! Что может быть в природе более несочетаемого, чем эти две профессии! Его не удержишь никакими канатами, никакими силами не усадишь за прилавок: он сбежит не заметишь как. Вместо гроссбуха и расходной книги на столе у него Вергилий и Гораций. Записи в расходной книге ведет он пиндарическим стихом, в гроссбухе – героическим. Его торговые операции сродни пьесе, где первый акт – комедия, а два последних – трагедия, где герои кончают банкротством, а действие эпилога переносится из лавки в тюрьму».

Спустя три года, в 1688-м, Даниель Фо, казалось бы, мог наконец вздохнуть с облегчением. Обе парламентские партии, виги и тори, «распри позабыв», тайно отправляют зятю нелюбимого Якова Вильгельму Оранскому приглашение занять английский престол. Приглашение заманчивое, как от такого откажешься. Вильгельм со своими войсками высаживается в Бриксеме и, не встретив сопротивления – еще бы, свой, протестант! – вступает в столицу, украшенную оранжевыми – «оранскими» – флагами. А месяц спустя Яков с семьей бежит во Францию, давнее прибежище английских католиков, и отныне зовется Старым Претендентом (Молодым будет его сын Джеймс) – Яковом III он так и не станет.

Вильгельм же – он теперь Уильям III – коронуется в Вестминстере. Но, прежде чем воссесть на трон, подписывает Билль о правах, навечно ограничивающий власть короля. Отныне фактический хозяин в стране не король, а парламент. А еще через несколько лет, в 1701 году, Вильгельм ставит свою подпись под другим важным документом – Актом о престолонаследии: на английский трон может теперь претендовать только протестант. Славная – и в кои-то веки мирная – революция. «Славной» она в истории Англии и останется. А для Дефо – еще и великой; весной 1690 года он пишет «Размышления о недавней великой революции» – первую (но далеко не последнюю) брошюру в поддержку короля Вильгельма.

Среди встречавших Вильгельма «хлебом-солью» – Даниель Фо. Его ум, как и ум Робинзона, увидевшего на горизонте корабль, «помутился от нежданной радости». Вскочил, рассказывают, на коня и во весь опор поскакал в Хенли навстречу королю-освободителю. «Найдется ли в нашей стране человек, который бы, отходя ко сну, не пожелал благоденствия Уильяму!» – восклицает он со слезами умиления и восхищения. Уильяма восхваляет, а Якова и его сторонников якобитов поносит, называет безнравственными, коварными лицемерами: для протестантов католики были прежде всего лицемерами, ханжами.

День 5 ноября 1688 года, когда Вильгельм, «голландец Билли», высадился на английском берегу, Дефо в одном из номеров своего «Обозрения» назовет «славным днем, дорогим каждому британцу, всем тем, кто любит свою родину, превозносит протестантство и испытывает ненависть к тирании и угнетению».

«В этот день, – торжествует Дефо, – родился Уильям Третий, в этот день женился он на дочери английского народа и в этот же день спас наш народ от рабства похуже египетского. Рабства и души, и тела; рабства, в которое ввергли нас непомерные амбиции, гордыня, алчность, жестокость и сластолюбие».

5 ноября Дефо будет всю жизнь отмечать как «день национального освобождения».

Но при этом Декларация о веротерпимости, заявленная еще Карлом II и подтвержденная Яковом, а следом и Вильгельмом, «королем-освободителем», с которым Даниель с самого начала связывает большие – и вполне обоснованные – ожидания, вызывает у писателя смешанные чувства. Казалось бы, Вильгельм, вслед за Карлом и Яковом, дарует своим подданным, нонконформистам в том числе, право молиться так, как они хотят. Даниель Фо, однако, недоволен – и этого не скрывает: в Декларации он, как и полагается законопослушному члену общества, усматривает нарушение закона.

«Что может быть абсурднее, – писал он, когда на троне еще сидел Яков, в «Размышлениях касательно декларации его величества о свободе совести», – чем поведение короля, который, дабы подольститься к раскольникам, привлечь их на свою сторону, дарует им свободу совести, сообразуясь единственно со своим произвольным, неукоснительным правом, и рассчитывая, что раскольники будут пожинать плоды своей религиозной свободы, дарованной им вопреки Закону».

Отповедь королю суровая, суровая – а потому анонимная… Как, собственно, и абсолютное большинство сочинений Дефо. И Свифта, кстати говоря, тоже.

Тем временем надежда стать доверенным лицом его нидерландского величества и правда вполне осуществима. Да и почему бы крупному коммерсанту, судовладельцу, члену лондонской торговой палаты не стать, к примеру, мэром Лондона – чем черт не шутит?

И тут – очередная напасть, да какая! В 1692 году Даниель Фо обанкротился: он занимался, среди прочего, страхованием морских судов, а корабли – вот ведь незадача! – часто тонули, или их топили французы, или они попадали к пиратам, в результате чего Фо задолжал в общей сложности более пятнадцати тысяч фунтов. Денежные претензии предъявляют ему не один, а несколько кредиторов, люди именитые, почтенные, и настроены они более чем серьезно. Закон суров: не можешь расплатиться с долгами – садишься в тюрьму; пускаешься в бега – при поимке смертная казнь. Остается одно: опять, как и после восстания Монмута, скрыться из виду, замести следы.

Что Даниель и делает, руководствуясь заветом своего героя Робинзона Крузо:

«Никогда не пренебрегайте тайным предчувствием, предупреждающим вас об опасности».

Не дожидаясь ареста, он в очередной раз оставляет семью. Сначала месяц скрывается в Минте, на правом берегу Темзы, где одно время находился Королевский монетный двор и где по традиции скрывались от преследования несостоятельные должники; после чего переезжает в Бристоль и останавливается в гостинице «Красный лев» на Касл-стрит. Откуда по воскресеньям, изысканно одетый (парик с локонами до плеч, кружевные манжеты, при шпаге, – всегда, до старости, любил красиво, со вкусом наряжаться), он выходит пройтись, не боясь, что будет задержан бейлифом – судебным исполнителем: по воскресеньям в долговую тюрьму не сажали. В будние же дни Даниель отсиживается в гостинице, отчего и получает прозвище Воскресный джентльмен; забавная эта кличка закрепилась за ним на всю жизнь. Забавная – и обидная: в остальные дни недели не джентльмен, стало быть.

В долговую тюрьму писатель, естественно, не стремился, но и покидать отечество не хотел тоже: он не раз повторял, что одна только мысль о том, чтобы уехать из Англии, повергает его в тоску, – вот он и отказывается от предложения, поступившего из испанского Кадиса, где, как мы писали, Даниель одно время жил и где у него установились прочные и выгодные связи с местными предпринимателями.

Всё это время, скрываясь в Бристоле, Фо – как, впрочем, и всегда – прилежно молится Всевышнему; и Всевышний услышал его молитвы. С кредиторами в конце концов удалось договориться: долгов ему, разумеется, не простили, но ждать – согласились.

И, к чести Дефо, надо сказать, что ожидания кредиторов он оправдал: был верен слову (что признавали даже его враги вроде Джона Татчина), бережлив, жизнь вел скромную, во многом себе отказывал – и сумел бо́льшую часть долгов спустя несколько лет вернуть.

Отличался, впрочем, не только бережливостью и умеренностью – был, видимо, не только азартным, но и изобретательным коммерсантом. Не раз терпел нужду, но – опять же как Робинзон – никогда не отчаивался. Писал во «Всеобщей истории торговли»:

«Нужда – мать усовершенствований и служанка изобретательности».

Кривая успеха вновь ползет вверх: он поправил дела, в очередной раз разбогател, исправно раздает долги. Он теперь больше не Даниель Фо, а Даниель Дефо (или де Фо); всего-то две буквы – и фламандский купец превратился в британского джентльмена.

У него свой дом в Тилбери в графстве Эссекс, на берегу реки, собственный выезд, и даже шлюпка для водных прогулок. Он знает себе цену, однако всегда подчеркнуто вежлив, сдержан; прекрасно воспитан, хотя воспитанием потомственного торговца никто толком не занимался, разве что Библию усаживали читать; Дефо – не чета книгочею Свифту, типичный self-made man. Правда, образованный – Ньюингтон не прошел даром.

Как всякий, «сделавший себя сам», очень следит за своей внешностью. Носит длинный, до пояса, парик; на камзоле красуется изображение его фамильного герба; говорит степенно, с расстановкой. Всегда готов, будто вещает с церковной кафедры, повторить сказанное; этого же стиля придерживается и в своих сочинениях. Ему завидуют: «Чем не лорд в парламенте!».

В 1690 году, помимо «Размышлений о недавней великой революции четыре года спустя», пишет еще один верноподаннический памфлет – «Выбор англичанина и его истинные интересы», где призывает к сбору средств на войну Вильгельма с Францией. В эти годы (и не только в эти) он – убежденный патриот и преданный царедворец:

«Даже если война с Францией обернется катастрофой, как предсказывают самые из нас неисправимые трусы и интриганы, лучше будет встретить смерть свободным народом, выполняющим свой долг и срывающим с себя рабские оковы, чем помогать недругам сажать нас на цепь».

В 1698 году, в очередной раз «работая» на короля, обрушивается на противников содержания в стране постоянной армии, в «Рассуждениях, свидетельствующих о том, что постоянная армия при согласии парламента не противоречит закону», называет «антиармейские» взгляды – к слову, нисколько закону не противоречившие, – «постыдными» – и далеко не сразу соглашается с просьбой издателя во втором издании эпитет «постыдный» снять.

Его чистосердечный – в этом нет ни малейших сомнений – патриотический порыв (взять хотя бы памфлет «Об опасности, грозящей протестантской религии», где он призывает к союзу всех протестантских государств под началом Вильгельма) не проходит бесследно: он замечен при дворе, водит дружбу с влиятельными людьми в Виндзоре и в парламенте, королева Мария, которой он помогает ухаживать за парком, окружающим Кенсингтонский дворец, где в те времена находился королевский двор, ему благоволит. И в 1694 году он получает весьма по тем временам выгодную и сановную должность: ответственный за уплату нововведенного оконного налога; должность, на которой продержится пять лет. Не оттого ли ему удается почти полностью расплатиться с кредиторами, сократить долг с семнадцати тысяч фунтов до пяти, причем за достаточно короткий срок? Мздоимство? Или высокое жалованье?

И одновременно с этим занимает не менее прибыльный пост казначея-распорядителя королевской лотереи, устроителем которой в 1695–1696 годах выступает трижды. В связи с чем путешествует по английским городам и весям, находится в свите Вильгельма во время его поездки в Ирландию. Бросает галантерейный бизнес (не по чину!), становится совладельцем кирпично-черепичного завода в Тилбери; до нас дошла расписка на двадцать фунтов стерлингов, «выплаченных мистеру Даниелю де Фо за поставку кирпичей на строительство больницы в Гринвиче».

И продолжает печататься – теперь уже регулярно.

Дефо воспрял. У него высокие – самые высокие – покровители; иные свои сочинения, например «Об опасности, грозящей религии, и о вероятности религиозной войны в Европе» он даже позволяет себе посвятить его величеству, «величайшему и лучшему из монархов, которого я вправе назвать не только государем, но и своим господином». В своих памфлетах, трактатах, стихах Дефо возносит хвалу Вильгельму без всякого удержу:

«Без тени тщеславия скажу, что имею честь знать его величество лучше, чем его недруги знают его лошадь. И если только мое свидетельство способно еще что-то добавить к его безупречной репутации, имею полное право сказать: наш государь – не только человек высоконравственный, но и глубоко набожный, что присуще не многим монархам на этом свете и во все времена».

И с этих пор берет за правило откликаться на самые громкие, тревожные события в стране и в мире. Активно печатается – кстати, вместе со Свифтом – в газете своего друга Джона Дэнтона «Афинский Меркурий» с подзаголовком «Казуистическая газета». Освещает как свежие новости, так и вечные проблемы, от религиозного диссидентства до воспитания детей, придумывает каверзные (казуистические) вопросы: «Как мужьям надлежит обращаться с женами?», «Восстанут ли чернокожие из мертвых в день Страшного суда?» Или: «Какой грех тяжелее? Лгать или есть скоромное в постный день?» И выдает эти вопросы за читательские – что-что, а пудрить читателям мозги умеет как никто.

Охотно пишет и на политические темы. Никогда бы не согласился со своим врагом и антиподом Свифтом (Свифт – доктор богословия, Дефо – купец, «галантерейщик»; Свифт – тори, Дефо – виг; Свифт – англиканин, Дефо – раскольник, нонконформист), который в апреле 1713 года после подписания Утрехтского договора в сердцах воскликнет: «Чтобы она сгорела, эта политика! Как бы я хотел очутиться вдали от дворов и министров!». Хотел очутиться – и очутился: в том же 1713 году был навечно сослан в «гнусный Дублин в презренной Ирландии», подальше от дворов и министров. Дефо же всегда стремится – и не скрывает этого – быть поближе ко двору, во всяком случае, ко двору своего кумира и благодетеля Вильгельма.

Поднимают в очередной раз голову якобиты. И Дефо пишет «Новое открытие старой интриги. Сатира на измену и тщеславие» – обличительную сатиру в стихах, его первый поэтический опыт. Но не последний.

«Дня не проходило, чтобы он не написал стихотворение, – вспоминает Дэнтон. – Можно подумать, что этот человек рифмует во сне».

Стихи у Дефо, скажем прямо, так себе, как говорится, оставляют желать. Ему не сравниться с блестящим поэтом, критиком и переводчиком, мастером меткой эпиграммы и пародии, ближайшим другом Свифта Александром Поупом, про которого Свифт писал: «Он поместит, умен и краток, / В две строчки то, что я – в десяток»[9]. Далеко ему и до «поэта поэтов» Джона Драйдена. Между тем себя он считал прежде всего поэтом – впрочем, относительно своего уровня, в отличие от многих начинающих литераторов, не обольщался:

«Рискну предсказать, что меня будут ругать за неряшливый стиль, нескладные рифмы и бедный язык».

А вот переводчиком, хотя знал много языков, и современных, и классических, Дефо не был, разве что выдавал свое, оригинальное, за переведенное; бывало и такое. Но на переводы – отзывался. За несколько лет до смерти в «The Original Weekly Journal», владельцем которого был предприниматель и издатель Джон Эпплби, чьим именем Дефо нередко подписывался, в номере от 31 июля 1725 года пишет злую сатиру на перевод Поупом «Илиады». Обвиняет смеха ради Поупа в плагиате; мало сказать Поупа – самого слепого Гомера:

«Этот Гомер, со временем обретя славу и деньги, больше денег, чем следует иметь поэтам, обленился настолько, что свел знакомство с неким Андроником, спартанцем, и неким афинянином по имени Р. С.[10], прекрасными поэтами, хотя и менее знаменитыми, чем он, и они за весьма скромное вознаграждение, ибо были бедны и жили впроголодь, сочинили за него эти песни».

Довольно редкий у Дефо пример «комического переосмысления действительности»: чувство юмора – опять же в отличие от Свифта – не было сильной стороной литературного дарования Даниеля Дефо.

После того как новоизбранный мэр Лондона, пресвитерианин сэр Хамфри Эдвин попытался, следуя недавно принятому «Акту о временном согласии конформистов с догмами англиканской церкви», воплотить этот Акт в жизнь и в первой половине воскресного дня вместе с другими пресвитерианами, членами торговой гильдии, отправился в церковь, а во второй – в молельный дом, – парламент счел «Временное согласие» нецелесообразным и его отменил. На что Дефо в январе 1698 года незамедлительно отзывается «Рассуждением о временном конформизме диссентеров в случае их продвижения по службе», где в очередной раз призывает раскольников и англикан к взаимопониманию:

«Все мы люди Христовы».

«Мне бы хотелось, чтобы раскольники и англикане жили в мире и согласии, – пишет Дефо. – Те немногие, что являются сторонниками мира и согласия между этими двумя церковными установлениями, – это люди самые мудрые, самые набожные и самые благоразумные».

Дефо прав: сторонников мира и согласия, людей мудрых и благоразумных всегда, во все времена и во всех странах, было немного, разве что на словах. Сам же Дефо – определенно из числа этих мудрецов, что он доказывал не раз и за что ему не раз доставалось.

Без чего невозможно достичь мира и согласия? У Дефо есть ответ на этот вопрос, и ответ этот лежит на поверхности. Жить в мире и согласии, полагает Дефо, готовы прежде всего люди благополучные, просвещенные, состоявшиеся и прочно стоящие на ногах. И усовершенствованию общественных институтов – «всё на благо народа!» – посвящает благополучный и просвещенный Дефо одно из самых своих практически полезных сочинений – «Опыт о проектах» (май 1698 года).

Нам и сегодня есть что почерпнуть из этой «энциклопедии человечества», как без тени иронии назвал «Опыт о проектах» Бенджамин Франклин, нашедший этот компендиум нужных знаний и советов в библиотеке своего отца.

«Опыт о проектах» – это и в самом деле энциклопедия, где есть место и страхованию от пожаров и кораблекрушений, и учреждению не только Военной, но и Женской академии:

«Хорошо образованные женщины, – рассуждает Дефо, – существа в высшей степени прекрасные, и им не грех подражать, тогда как женщины невежественные подвержены бурным и порочным страстям, они болтливы, крикливы, коварны – истинное исчадие ада».

Пишет английский просветитель и о строительстве дорог, и о поощрении торговли, и об улучшении работы банковской системы, находящейся еще в зародыше, и о необходимости сберегательных банков и системы страхования. А также – о важности государственного содержания больниц и сумасшедших домов, о выплате пенсий морякам, пострадавшим за отечество. И, кто бы мог подумать, – об учреждении общества обучения хорошим манерам и о необходимости совершенствования английского языка; за чистоту языка Даниель Дефо ратует едва ли не первым в Англии. Вульгаризмам, просторечиям, тем более площадной брани в письменной, да и в устной речи, на его взгляд, не место. Похвальная, что и говорить, инициатива. Инициативой, увы, и оставшаяся.

Ратует не только за чистоту языка и за хорошие манеры, но и за… работорговлю, хотя и видит ее отрицательные стороны. Вернее, увидит в будущем. В сатирико-дидактическом стихотворении «Исправление нравов» (1702) выступает против «бесчеловечного обращения» с невольниками, против «торговцев человеческими душами», осуждает купцов, торгующих людьми: «Человеческие души вымениваются на безделушки». Этот же мотив, кстати сказать, присутствует и в романе «Полковник Джек», где герой, сам плантатор и работорговец, рассуждает о постыдном обращении с невольниками-неграми. Но это будет в 1720 году; за четверть же века до этого, когда писался «Опыт о проектах», Дефо был менее гуманен: торговлю рабами он считает эффективным способом оздоровления английской коммерции и даже рекомендует правительству закупить в Гвинее двести негров для «общественных» работ. Вот и в «Плане английской торговли» спустя тридцать лет напишет, что работорговля могла бы способствовать негоции Англии в Африке. А ведь мог быть и сам вместе с другими участниками Монмутского восстания продан в рабство американским колонистам и отправлен в трюме за океан.

Совершенствованию подлежат не только общественные и образовательные институты, но и «слуги народа» – парламентарии, с которыми у Дефо, кто бы ни был у власти, виги или тори, отношения, как правило, натянутые. В мае 1701 года пять именитых представителей графства Кент подали в парламент петицию с требованием денег на оборону страны, за что были незаконно посажены в тюрьму: войну с Францией парламент финансировать отказывался. На следующий же день Дефо, переодевшись нищей, отвратительного вида старухой (если только это не апокриф), является в сопровождении еще шестнадцати сановных лондонцев в парламент и вручает спикеру Роберту Гарли, встретившемуся ему в дверях, петицию собственного сочинения с громким названием «Обращение от имени легиона». Есть в обращении такие слова:

«Если власть возвысится над законом, она становится бременем и тиранией; вы не имеете права смотреть свысока на помыслы и чаяния народа! Выполняйте свой долг, джентльмены, на что мы все очень рассчитываем. Если же вы будете и впредь пренебрегать своим долгом (прошел слух, что народные избранники в сговоре с французским королем и ведут с ним закулисную игру), то вам придется иметь дело с оскорбленной нацией, ибо англичане не более рабы парламента, чем короля. Наше имя – легион, и нас много».

Грозная петиция, нечего сказать. Грозная и очень Дефо повредившая: в глазах тори (а их в парламенте тех лет большинство) он станет опасной, подозрительной фигурой. Но и пригодившаяся: где бы еще «отвратительная старуха с выпученными глазами, в морщинах и бородавках» встретила своего будущего покровителя, видного политика, спикера палаты общин Роберта Гарли?

Относительно выполнения гражданского долга Дефо, впрочем, особых иллюзий не питает. В памфлете «Шесть черт истинного парламентария. Обращено ко всем добрым людям Англии» (январь 1701 года) он рисует портрет образцового, а следовательно, несуществующего члена парламента. Парламентарий, убежден Дефо, обязан быть «лоялен, набожен, разумен, честен, высоконравственен и немолод».

Из шести черт идеального британского парламентария соответствовала действительности лишь шестая, последняя черта; тогдашний английский парламент (только ли тогдашний? только ли английский?) погряз во взяточничестве и интригах, в Вестминстере царят подкуп, пьянство, разврат. На то, что народные избранники возьмутся за ум, надежды мало. Об этом-то, в сущности, и говорит памфлет Дефо, обращенный ко всем людям Англии. Добрым и не очень.

«Прошение бедного человека в связи со всеми декларациями, актами парламента, которые провозглашались и будут провозглашаться для усовершенствования нравов и искоренения безнравственности» обращено, собственно, не ко власть имущим – они к бедному человеку не прислушаются, от них ждать нечего, а к самому себе. Остановить «нескончаемый поток пороков и богохульств» Дефо может лишь собственным примером; власть же должна быть неподкупна и выносить суровый, но справедливый приговор:

«За пьянство – в полицию, за прелюбодеяние – в тюрьму, за воровство – вешать; и всех виноватых без разбора».

«Бессмысленно, – пишет он, – издавать законы, коль скоро сами законники продажны».

Удивительно еще, как он после подобных заявлений ходит на свободе! Впрочем, недолго осталось…

И тут напрашивается «лирическое отступление»: мы завидуем иронии, скепсису, прозорливости английских просветителей, восхищаемся их умом и дальновидностью, способностью подвергнуть язвы общества ядовитой насмешке, словно не замечая, как же их скепсис, ирония парадоксальным образом сочетаются с наивностью, верой в сомнительные человеческие добродетели. Верой в возможность усовершенствовать человека, направить его на путь истинный. Или эта наивность выдуманная, фальшивая, показная, «фейк», как теперь говорят?

Дефо отдает себе отчет в том, что фантазия (wit) и разум, смысл (sense) сочетаются между собой не лучшим образом, дурно друг с другом ладят. И, выражаясь детским языком, – «оба плохо». В сатирической поэме Дефо «Миротворец» (февраль 1700 года) есть такие примечательные строки:

Уж не себя ли автор имеет в виду, когда говорит о «смысле в избытке»? Действительно, совместимы ли разум и насмешка, острота ума? Что важнее? Что продуктивнее для совершенствования homo sapiens? Или homo sapiens совершенствованию не подлежит? «Наш век достоин лишь сатиры», как писал Свифт в «Стихах на смерть доктора Свифта». Кто лучше: сатирики, которые над нами смеются, или моралисты, которые нас поучают? Первые, впрочем, тоже поучают, но смеясь, от противного, – на то они и сатирики. Вторые поучают без тени улыбки – на то они и моралисты, «разумники»; остроумный моралист – такой же оксюморон, как честный политик. К первым относится Свифт, ко вторым – Дефо.

В поэме автор изображает войну между известными поэтами и призывает сатириков и моралистов заниматься каждого своим делом. Пусть Драйден пишет трагедии, Прайор «услаждает королевский слух панегириками», Уичерли сочиняет лирические стихи, а Конгрив – юмористические. Разум подсказывал Дефо превозносить Вильгельма, потакать без тени улыбки королю, который к нему благоволил и даже, случалось, с ним советовался. А как же тогда острота ума? Не были ли Дефо или Свифт, умнейшие, талантливейшие люди эпохи, смешны самим себе в сомнительной роли преданного, льстивого (чтобы не сказать угодливого) и расчетливого царедворца? Умели ли они, великие просветители, олицетворение здравого смысла, посмотреть на себя со стороны? Или стыдились себе в верноподданнических чувствах признаться?

На эти вопросы нет однозначного ответа: монаршая власть была всесильна, во власти короля было казнить и миловать; благосостояние даже самых умных, самых одаренных и независимых всецело от нее зависело. Попробуй после этого не быть угодливым, не расшаркиваться и не славословить. Как бы то ни было, Дефо – он это доказал не раз и на деле – служил королю Уильяму верой и правдой, ставил его очень высоко, искренне верил, что отечеству в эти смутные времена наконец-то повезло. И не считал славословие грехом.

А между тем у его кумира и благодетеля было одно слабое место. Верно, Вильгельм был всем хорош: и правоверен, и в меру добропорядочен – протестант до мозга костей. Не чета «веселому королю», «реставратору» Карлу Второму.

Но один недостаток, и серьезный, у Вильгельма всё же имелся. Голландец Билли был чужаком – англиканином, но не англичанином. Не «чистокровным англичанином», как назвал Дефо свою анонимную поэтическую сатиру, написанную в январе 1701 года и выдержавшую только за один год девять переизданий. Сатиру не на короля (упаси бог!), а на его обидчиков, а вернее, обидчика, всё того же Джона Татчина, который в 1700 году выпустил памфлет «Иностранцы», где прозрачно намекал, что негоже английскому народу терпеть чужеземца на английском троне.

Цель этой сверхпопулярной (одних пиратских изданий набралось больше дюжины) сатиры Дефо двоякая: укорить соотечественников в неблагодарности к «образцовому монарху» – и в то же время показать, что чистокровных наций (о чем хорошо бы не забывать и нам) не бывает:

«Нет никого из моих соотечественников, кто мог бы похвастаться тем, что он чистокровный англичанин».

Мало того, он ругает соотечественников на чем свет стоит. Читаешь «Чистокровного англичанина» – и кажется, будто нет на свете никого хуже англичан: они и пьют больше всех, и бездельничают, и взятки берут – нечем хвастаться.

С «Чистокровным англичанином» Дефо может сравниться разве что Джон Буль из сатирической «Истории Джона Буля» – сочинения литератора, математика и медика Джона Арбетнота, который вместе со Свифтом, Поупом и драматургом Джоном Геем был членом комического Клуба Мартина Писаки.

«…Гнусный, омерзительный памфлет, – читаем в «Призыве к чести и справедливости», – написанный очень дурным стихом неким Татчином и названный “Иностранцы”. В этом памфлете автор – кто он такой, было мне тогда неведомо – ополчился на самого короля, а заодно и на голландскую нацию в целом. Обвинив его величество в преступлениях, которые без ужаса не могли бы вообразить даже худшие его недруги, он именует государя отвратным именем “иностранец”. Книжица эта вызвала у меня лютый гнев, оттого и родилась эта сущая безделица, которая, к моему величайшему удивлению, была принята на ура. Я имею в виду “Чистокровного англичанина”».

Принята на ура – не то слово: тираж был неслыханный, больше 80 000 экземпляров. С тех пор за Дефо закрепилась постоянная метонимия: автор «Чистокровного англичанина».

Над поэмой хохотал весь Лондон, и, что для автора не менее важно, поэтическая сатира вызвала – как не вызвать – монаршее одобрение.

«Хорошо помню, – вспоминает Дефо спустя много лет, – как про мою поэму узнал его величество король, как был я им принят и как он меня совершенно незаслуженно обласкал и наградил, вознес до небес…»

«Незаслуженно» – эдакое кокетство. Ведь оценить по достоинству эту сатиру мог не только Вильгельм, но и сам Дефо:

«До “Чистокровного англичанина” у нас не было ничего такого, что бы не сходило с нашего языка, над чем при всём нашем национальном безрассудстве не приходилось краснеть и смеяться».

Вознесен до небес – и читателями, и королем, да и самим собой тоже. Теперь о будущем можно, казалось бы, не беспокоиться – оно обеспечено.

«Это мужчина среднего роста, с темно-русыми волосами, смуглый, носит длинный парик; у него крючковатый нос, высокий лоб, острый подбородок, серые, глубоко посаженные глаза и большое родимое пятно на щеке у самого рта».

(«The London Gazette», 10 января 1703 года)

Дефо разыскивается?! Разыскивается законопослушный член общества, преуспевающий предприниматель, известный, обласканный монархом литератор, вхожий к его величеству и окруженный сановными и влиятельными друзьями? Как такое возможно?

8 марта 1702 года на пятьдесят втором году жизни отправляется в мир иной патрон и благодетель Дефо король Вильгельм. Умирает то ли от застарелой чахотки, то ли от падения с лошади. Конь его величества – такова молва – оступился и угодил копытом в кротовью нору. (Что явилось поводом для многочисленных шуток и карикатур.)

Страна – в трауре, верней, в псевдотрауре: «рейтинг» Вильгельма был последние – военные, а значит, тощие – годы не слишком высок. Якобиты – те и вовсе не скрывают своей радости и пьют за здоровье крота, «маленького джентльмена, разодетого в бархат». Пьют и сокрушаются, что крот опоздал: «Мы бы меньше грустили, если бы конь короля споткнулся не теперь, а тринадцать лет назад».

Кто скорбит от души – так это Дефо; ханжеским слезам придворных он не верит, и об этом его очередная поэтическая сатира «Псевдоплакальщики. Элегия на смерть короля Уильяма». Обращает на себя внимание не столько сама поэма, сколько посвящение: в надежде на доброе к себе отношение и в дальнейшем Дефо, опытный царедворец, предусмотрительно посвящает свою элегию новому монарху, свояченице Уильяма, младшей дочери Якова II, королеве Анне.

Посвятил – и просчитался: Анна к славословиям Дефо осталась безразлична. Мало того, окружила себя врагами Даниеля; дочь своего отца, Анна хоть и протестантка, но курс взяла не на Низкую церковь, как Вильгельм и как пресвитерианин Дефо, а на Высокую, близкую к католической; церковь, для которой раскольники были чуть ли не еретиками.

В парламенте теперь верховодили не виги, как раньше, а близкие к Высокой церкви тори; многие виги (Гарли в том числе) с приходом Анны, чтобы остаться при дворе и у власти, сменили партийную ориентацию, «перекрасились». Акта о толерантности королева придерживалась только на словах: о согласии и примирении – что с нонконформистами, что с Францией – не могло быть и речи.

В мае того же 1702 года, не успев сесть на трон, Анна объявляет Франции очередную войну, которая войдет в историю как «Война за испанское наследство» и которую выиграет «для нее» славный герцог Мальборо, брат ближайшей подруги Анны, придворной интриганки Сары Дженнингс. Тот самый Мальборо, про которого у нас пели: «Мальбрук в поход собрался».

Очередной призыв к умеренности и миру – основной мотив памфлета Дефо «Новое испытание лояльности англиканской церкви» – прошел незамеченным; глас вопиющего в пустыне. Дефо чувствует, что впал – точнее сказать, впадает – в немилость, хотя пока монаршая немилость никак еще не проявляется.

«Удивительно, – недоумевает Дефо, – но я не нахожу никого, кто бы разделял мои взгляды, и при этом все заверяют меня, что я прав».

Тогда-то, в декабре 1702 года, и появляется на книжном рынке скандальный памфлет без подписи – «Кратчайший способ расправы с диссентерами», – в котором анонимный автор, выступая от имени приверженцев официальной англиканской церкви, предлагает – нет, требует – с инакомыслящими (с раскольниками то бишь) не церемониться.

Как же это в духе времени! Раскольники приуныли, добропорядочные же англикане потирают от удовольствия руки: давно пора призвать диссентеров к порядку!

«Получил от вас памфлет, который наделал столько шума, – пишет издателю «Кратчайшего способа» профессор из Кембриджа, убежденный англиканин. – Очень вам за него благодарен. Согласен с автором абсолютно во всём, теперь это едва ли не самая ценная книга в моей библиотеке, за вычетом Священного Писания, конечно. Молю Бога, чтобы ее величество королева осуществила то, к чему призывает автор».

Вскоре выяснилось, что попались на удочку в равной степени и нонконформисты, и англикане: «Кратчайший способ» оказался на поверку искусной мистификацией. Ее автор – сам раскольник, а его памфлет – скрытая, завуалированная сатира не только на апологетов Высокой церкви, но и одновременно с этим – на раскольников, причем едва ли не более ядовитая:

«Если бы посещение молельного дома каралось не денежным штрафом, а виселицей и галерами – страдальцев среди проповедников-диссентеров было бы куда меньше, дух мученичества их бы навсегда покинул».

Кто способен написать такое, обвести вокруг пальца, разобидеть и недоброжелателей, и сторонников, догадаться не трудно. Таким «мистификатором» мог быть только Даниель Дефо. Дефо идет ва-банк, больше того – он вряд ли надеется выйти сухим из воды. «Кратчайший способ» – из тех произведений, что пишутся от безысходности, не от хорошей жизни.

Идет ва-банк – и проигрывает. В том, что памфлет сочинен автором «Чистокровного англичанина», ни у кого нет ни малейших сомнений. Та же «The London Gazette» (официальный орган вигов, кстати сказать) не только подробно, с полицейской приметливостью, описывает внешность мистификатора, не только сообщает основные сведения о нем, но и открыто обвиняет в подлоге. Даниель де Фо обвиняется в написании «подстрекательского, клеветнического сочинения», и за его поимку назначено солидное вознаграждение.

«Он родился в Лондоне, – читаем в том же номере газеты, – и многие годы был галантерейщиком в Корнхилле. В настоящее же время является совладельцем кирпично-черепичного завода близ Тилбери-Форт в Эссексе. Тот, кто найдет упомянутого Даниеля Фо, дабы передать его в ведение одного из мировых судей ее величества, получит в качестве вознаграждения 50 фунтов, каковая сумма, согласно распоряжению ее королевского величества, будет ему незамедлительно выплачена».

После этого объявления в газете ненавистники Дефо – как видно, кто-то из своих же, раскольников, – рисуют такой вот его карикатурный портрет, увидишь – испугаешься:

«Какая же гадкая физиономия! Совесть темна не менее, чем лицо! Нечто трупное, черное, глаза сальные, выпученные, нос вислый, длинный, губы толстые, челюсть массивная, как у барана, одет в разноцветное тряпье».

И это про Дефо, который, повторимся, следил за своей внешностью, умел красиво и со вкусом одеться. Право же, старуха, в чьем обличье он полтора года назад явился в парламент, была не так отвратительна…

Первым был наказан не автор, а его злосчастный памфлет: по решению палаты общин 25 февраля 1703 года памфлет «Кратчайший способ расправы с диссентерами» был конфискован и публично сожжен палачом на лондонской площади Нью-Пэлес-Ярд.

Долго искать автора «подстрекательского, клеветнического сочинения» не пришлось. Узнав, что его издатель и книгопродавец задержаны, Дефо сразу же объявился, решив, как он впоследствии напишет, «отдаться на милость правительства, дабы другие не пострадали из-за моего просчета». Стало быть, счел свою обоюдоострую мистификацию «просчетом». Или это не более чем фигура речи? Или готовность повиниться?

Скрывался Дефо в доме своего давнего знакомого, французского гугенота, которого сразу же задержали, но француз единомышленника не выдал. Мы не знаем, объявился ли Дефо по собственному почину – не хотел, чтобы за него страдали издатель, печатник, гугенот-француз, – или всё же был выдан за объявленное вознаграждение; насколько нам известно, за обещанной суммой никто не явился.

Дефо предъявляет мировому судье – а мировые судьи в те времена наделялись правом сажать в тюрьму до судебного разбирательства – «объяснительную»: «Краткое пояснение к недавно опубликованному памфлету “Кратчайший способ расправы с диссентерами”». А также – челобитную тогдашнему государственному секретарю Даниелю Финчу, графу Ноттингемскому, что было грубой ошибкой: Ноттингем Дефо терпеть не мог и этого не скрывал.

Вот уж действительно унижение паче гордости:

«Я глубоко сознаю, что нанес обиду ее величеству и правительству, что из-за меня пострадало несколько совершенно невинных людей… Прошу ваше превосходительство помочь мне сложить оружие или, по крайней мере, надоумить меня, как повести себя так, чтобы заслужить прощение ее величества… надежда на милосердие ее величества подвигает меня на то, чтобы броситься к стопам ее величества, прося при этом вашего вмешательства и благорасположения… Могу ли всё же надеяться получить, как подобает джентльмену, наказание более достойное, чем тюрьма, позорный столб или нечто подобное, что хуже для меня самой смерти?..»

Ноттингем – на суде он будет давать против Дефо показания – вероятно, обладал неплохим чувством юмора. Дефо просит его вмешательства – и Ноттингем ему во «вмешательстве» не отказывает: отдаст под суд и упечет за решетку. Дефо просит подвергнуть его «наказанию более достойному, чем тюрьма, позорный столб или нечто подобное» – и Ноттингем добивается, что его приговаривают именно к тому, что было для него «хуже самой смерти», – к тюрьме и к позорному столбу. Наказанию, особенно для джентльмена, крайне унизительному. Даже провокатор Титус Оутс, когда его приговорили к позорному столбу, взмолился: уж лучше казните.

В июле того же года Дефо, словно никакого покаянного письма не было, препровожден в помещение лондонского уголовного суда Олд-Бейли, неподалеку от печально знаменитой Ньюгейтской тюрьмы, где ему в самом скором времени предстояло сидеть. Продолжался суд три дня, 7, 8 и 9 июля 1703 года, а буквально за две недели до суда, 22 июня, в Лондоне выходит первое – «истинное» – собрание его сочинений, в которое вошли двадцать два произведения – памфлеты, сатиры, поэмы – и где на фронтисписе красуется его портрет: разница с описанием его внешности в «The London Gazette» невелика, разве что родимое пятно на щеке куда-то подевалось.

Почему «истинное»? Потому что 27 апреля вышло пиратское издание памфлетов и стихотворных сатир этого же автора, и надо было от этого издания отмежеваться.

Прокурор, сэр Саймон Харкорт, выступил с пылкой, гневной речью, обвинил подсудимого во всех смертных грехах, «в неслыханном преступлении, равного которому он не знает». Сэр Саймон был так взбешен, что Дефо не сумел показать, на что способен: приуныл, смешался, отвечал невпопад, только постоянно взывал к королеве и просил пощады.

Уже в тюрьме в поэме «Гимн позорному столбу» сетовал, что плохо защищался, своего адвоката назвал «проходимцем, предателем и дураком» и во всеуслышание заявил, что у позорного столба поставлен не за нарушение закона, а за честность, и что для него великая честь стоять, вставив голову в деревянный ошейник так же, как до него стояли многие великие люди.

Приговор Малого жюри суда присяжных был суров и отчаянно несправедлив. Дефо предписывалось:

«1. Выплатить штраф в размере 200 марок ее величеству королеве.

2. Трижды, три дня кряду, стоять у позорного столба с бумагой в руке, удостоверяющей его преступление.

3. Оставаться за решеткой в тюрьме Ньюгейт столько времени, сколько сочтет нужным ее величество.

4. Подвергнуться условному тюремному заключению сроком на семь лет, но лишь в случае примерного поведения. В противном случае условное заключение становится реальным».

Иные скажут: подумаешь, каких-то три дня всего по часу в день стоять у позорного столба; бывают пытки и пострашней. Могли ведь и розгами высечь, или поставить на лбу клеймо, или, того хуже, уши отрезать, а то и голову отрубить: за подстрекательскую, клеветническую деятельность смертной казни предавали нередко. Для простолюдина такое наказание, как позорный столб, и в самом деле не позорно и не унизительно; для простолюдина – но не для джентльмена, тем более человека с именем и репутацией (иной раз, правда, сомнительной).

Стоял Дефо у позорного столба, как ему и предписывалось, три дня подряд по часу в день, причем в самые жаркие дни и в самых густонаселенных кварталах Лондона; первые два дня, 29 и 30 июля 1703 года, – у Королевской биржи на Чипсайде, и третий, 31 июля, – у Темпл-Бара.

Руки и голова наказуемого просовывались в укрепленные на шесте колодки, так что голова находилась как бы в деревянном воротнике, а руки как будто в деревянных наручниках. Безответного приговоренного, по сути, отдавали толпе на поругание, его могли избить, выкрикивать в лицо ругательства, поносить, облить помоями, забросать камнями.

Бывало, правда, – и цветами. Многие здесь же, у столба, пили за здоровье автора «Кратчайшего способа», бросали ему цветы, украшали столб гирляндами, хором декламировали «Гимн позорному столбу». Пели и кричали: «Слава чистокровному англичанину!»

И рисовали на него карикатуры: Дефо служил идеальной моделью, он ведь был обездвижен и не мог ответить ни бросавшему в него камни, ни писавшему на него пасквили в прессе. Иные были не лишены остроумия: «Чистокровный гугенот. Искрометный диалог между позорным столбом и Даниелем Дефо, лицемером-раскольником». Доставалось «лицемеру-раскольнику» не только от журналистов, но и от художников. Вот как выглядит знаменитая карикатура на Дефо офортиста и гравера, одного из лучших английских карикатуристов Джорджа Бикхэма Младшего, впрочем, относящаяся к более позднему времени.

Называется карикатура «Неразлучные братья». Дефо стоит у позорного столба: длинный хищный нос, огромные родимые пятна по всему лицу. В нижней части рисунка он же сидит в своем кабинете с книгой в руке, на обложке значится: «Наказание по закону». Перед ним стоит понтифик в мантии и тиаре, за спиной – дьявол с рогами и с ослиными ушами, его копыто с клешней покоится у Даниеля на плече. Справа изображен трефовый валет, слева – червовый. В нижней части карикатуры портрет Оливера Кромвеля, рядом – побивающие друг друга виги и тори. Под карикатурой надпись: «Проделки вига». Такой карикатурой можно, пожалуй, гордиться – Дефо при жизни вписан в историю: позорный столб, виги и тори, римский папа, Оливер Кромвель…

«Я повидал не только благополучную сторону этого мира, – напишет он годы спустя, – но и оборотную, неприглаженную. За каких-нибудь полгода я ощутил всю разницу между королевскими покоями и тюремной камерой».

«Испытал участь последнего ничтожества и сильного мира сего».

Последние слова, впрочем, принадлежат не автору «Робинзона», а автору «Гулливера».[13] Судьба антиподов в чем-то схожа… А вот что написал про Дефо в колодках благоволивший к нему, в отличие от Свифта, Александр Поуп, тот самый Поуп, которого Дефо обвинил в плагиате перевода «Илиады» Гомера:

Кто не помнит примечательную сцену из «Робинзона Крузо»! Герой, оказавшийся в одиночестве на необитаемом острове, утешает себя тем, что «едва ли кто на свете попадал в более бедственное положение, и тем не менее оно», это положение, «содержало в себе как отрицательные, так и положительные стороны, за которые следовало быть благодарным…».

Подобная диалектика (Зло – Добро) применима и к пребыванию Дефо в уголовной тюрьме Ньюгейт, где, как и его герой на острове (который Робинзон также называет поначалу тюрьмой, пленом), он, приученный к «синякам фортуны», приходит к убеждению, что даже «в худшем несчастье на земле… всегда найдется какое-то утешение».

ЗЛО. В Ньюгейте Дефо сидит около года[15]; срок немалый: Ньюгейтская тюрьма – не санаторий.

ДОБРО. Но мог бы, если бы не вмешательство извне, если бы не покровительство некоего высокого лица, просидеть много дольше, а возможно – всю оставшуюся жизнь.

ЗЛО. Дефо брошен на самое дно, вместе с ним за решеткой сидят отбросы общества: отчаянные головорезы, убийцы, воры, грабители, разбойники с большой дороги.

ДОБРО. Но без общения с «уголовным элементом» – с такими, как Джек Шеппард, для которого, как мы увидим, не существовало ни толстых тюремных стен, ни прочных решеток на окнах, или Джонатан Уайлд, убийца и вор, который искусно разыгрывал из себя законопослушного члена общества, – Дефо, быть может, никогда бы не написал «Молль Флендерс» или «Полковника Джека» – романы про неунывающих мошенников и авантюристов, которым море по колено.

Попадались ему в Ньюгейте и не злокозненные преступники вроде него самого: недобитые генералы кромвелевской армии, а также всевозможный торговый обанкротившийся люд, диссентеры-проповедники, изгнанные из своих приходов; их бытовые истории Дефо тоже мотал на ус – память у него была цепкая, реакция отменная. Умел задавать нужные – не в бровь, а в глаз – вопросы, расположить к себе заключенных, по какому бы обвинению они ни сидели. Умел слушать, сопереживать и при этом не лезть к собеседнику в душу – искусство редкое.

ЗЛО. Верно, приговор был суров, неоправданно суров даже для того времени. За памфлет – и это в свободной стране – Дефо поплатился позорным столбом и вдобавок ньюгейтским застенком, про который Молль Флендерс обмолвилась однажды, что «хуже его на свете не бывает», и в котором не то что полугода – нескольких дней хватило бы, чтобы даже самый безмятежный, уверенный в себе, мужественный человек впал в отчаяние.

ДОБРО. Но Дефо находился в привилегированном положении, с ним обращались иначе, чем с «преступным элементом»: выпускали на прогулку, давали, что для Дефо было немаловажно, перо и бумагу и даже помогали передавать написанное на волю – издателю и в типографию.

В те времена в Ньюгейте одиночных камер удостаивались немногие, и Дефо был из их числа; из общей камеры, где тогда сидели и мужчины, и женщины, его на несколько часов выводили в одиночную, в «кабинет» – писатель какой-никакой. Словом, установили для него режим наибольшего благоприятствования.

С истинным человеколюбием, однако, подобные поблажки имели мало общего: лорд Ноттингем, тот, кто, собственно, и засудил Дефо и кого Свифт однажды назвал «Дон Бесогон», «шил» автору «Робинзона» антиправительственный заговор, и рассчитывал, что Дефо «расколется» и расскажет, кто заказал ему «Кратчайший способ», и даже, кажется, намекал, что если именитый политзек будет откровенен, то у него есть шанс выйти на свободу раньше срока. Не потому ли, кстати, перед тюрьмой Дефо был ненадолго отпущен на поруки? Ноттингем, как видно, надеялся, что на свободе Дефо одумается и даст нужные показания. «Нужных» показаний Дефо не дал – говорить ему было нечего. А и было бы – молчал бы, думаю, как рыба. Или отговорился бы – это он умел.

ЗЛО. Пресвитерианские пасторы, приходившие в Ньюгейт «сеять разумное, доброе, вечное», с преступниками говорили о высоком, стремились направить их на путь истинный – дело по большей части безнадежное. Дефо же, своего единомышленника, такого же диссентера, обходили стороной, после скандала с «Кратчайшим способом» в контакт с ним старались не вступать, что было, конечно, обидно, несправедливо.

ДОБРО. Но Дефо знает, чем развлечь сокамерников: в Ньюгейте он читает вслух товарищам по несчастью поэму «Гимн позорному столбу», которая – забавная подробность – с успехом распродавалась в те самые дни, когда ее автор стоял в колодках у столба под палящими лучами июльского солнца.

Чуть позже, вскоре после выхода из тюрьмы, Дефо начинает выпускать уже упомянутое «Обозрение» – газету, а лучше сказать, информационный листок, бюллетень, где почти нет места для новостей, зато всегда найдется место и для политики, и для религии, и для литературы, и для уличных сплетен и баек. Ядовитые памфлеты и стихи, репортажи с места событий (к реальным событиям иной раз никакого отношения не имевшие) соседствовали в «Обозрении» с веселой уличной болтовней.

Когда Дефо рассказывал сокамерникам, что он собирается в своей будущей газете печатать, они от души смеялись и с удовольствием слушали смешные истории, в которых главными и неизменными героями были не ходячие карикатуры, типические персонажи вроде провинциального помещика сэра Роджера де Коверли из «Болтуна» или наивного и самовлюбленного педанта, невежды и блюстителя нравственности, которым развлекали просвещенных читателей члены Клуба Мартина Писаки, а дураки, прохвосты и черти.

До чертей, привидений, призраков, ведьм, да и просто до забавных анекдотов Дефо с детства был большой охотник. Вор забирается через дымоход в дом квакера, его ловят, но он спасается, выдав себя, черного от копоти, за дьявола. Или: на врача нападают воры, а поскольку денег у лекаря при себе нет (и отродясь не было), его заставляют глотать пилюли, которыми он лечит больных.

Выходили номера «Обозрения» почти десять лет, с 1704 по 1713 год, сначала раз в неделю, а потом и чаще. Дольше, кстати, чем «Болтун» («The Tatler») и «Зритель» («The Spectator»); в отличие от этих высоколобых, литературно отшлифованных изданий, передовицы Мистера Обозрения, как вскоре прозвали Дефо, предназначались скорее для пивной, чем для кофейни. И тем не менее биографы Дефо сходятся: без «Обозрения» не было бы ни «Болтуна», ни «Зрителя» с их «джентльменской образованностью» и тонким юмором.

ЗЛО. Бизнес Дефо терпит очередной крах, убытки составляют без малого две с половиной тысячи фунтов, он вновь банкрот, его семья – жена и семеро детей – бедствует.

«Насилие, имущественный ущерб и варварское обращение, – пишет он в номере «Обозрения» от 24 марта 1705 года, – довели дело до полного краха, уничтожили и его самого, и его предприятие».

И здесь, как видим, Дефо тоже «путает следы» – предпочитает говорить о себе не в первом, а в третьем лице.

Жалуется: ко всему прочему, не хватает рабочих рук, и он вынужден нанимать (за последние гроши) людей с улицы, нередко бродяг и проходимцев, которые бездельничают и уверяют хозяина, что заработают больше, если будут просить милостыню. Что, увы, соответствует действительности.

ДОБРО. Но есть, однако же, высокое лицо, и лицо это Даниелю Дефо благоволит. Таинственный благоволитель добивается того, что семье Дефо оказывается денежная помощь: его долги выплачены короной. Благодетель – виг, как и Дефо, диссентер, как и Дефо, выпускник диссидентской Академии, как и Дефо. Тори он станет позже в связи с изменившейся политической конъюнктурой. Через третьих лиц он передает Дефо, что даст ему возможность писать и говорить, что и как тот захочет. Что, положим, некоторое преувеличение, и заключенный Ньюгейта это понимает, не вчера родился. Передает, что зачитывается памфлетами, где достается органу крайних вигов – «Наблюдателю» Татчина – и, особенно, органу крайних тори – «Репетиции» Лесли.

Особым успехом у благодетеля пользуются сочинения Дефо, направленные против «птиц высокого полета», как называли в Корнхилле тори, сторонников Высокой церкви, а также против их фанатичного союзника, известного проповедника Генри Сачеверела, ярого приспешника тори и Высокой церкви, проклинавшего в своих пылких проповедях Славную революцию и «заезжего» монарха Вильгельма.

Нравятся благодетелю и очерки Дефо «из жизни», подобные «Буре» (1704) – самому, пожалуй, яркому примеру вымышленного правдоподобия или достоверного вымысла, каким так славен Даниель Дефо. Поди разбери, где вымысел, а где правда, когда читаешь, скажем, его поздний исторический «роман-документ» вроде «Записок кавалера». Тем более – «Бурю, или Рассказ о невиданных разрушениях, вызванных недавно случившимся ужасающим ураганом, разразившимся на суше и на море».

Многие исследователи, даже самые серьезные и ответственные, Дефо верят, идут, так сказать, у него на поводу. Американский филолог, автор книги «Даниель Дефо. Гражданин современного мира» (1958) Джон Роберт Мур убежден, что в этом очерке писатель выступает в роли объективного и бесстрастного хроникера событий, «представившего – впервые в английской литературной истории – подробный отчет о стихийной катастрофе на основании надежных свидетельских показаний». «Объективный хроникер», «надежные свидетельские показания» – чем не документ.

Если вспомнить, однако, что и про «Робинзона» современники, поверив Дефо, точно так же говорили, что это подлинные записки «моряка из Йорка», то вполне можно допустить, что и Мур излишне доверчиво относится к Дефо-хроникеру, к его «достоверному» повествованию.

Дефо – таков, если угодно, его творческий метод – любит и умеет выдать вымысел за документ, убедить читателя, что тот читает достоверное повествование, как говорится, «с цифрами и фактами в руках»: Робинзон Крузо выброшен на остров 30 сентября 1659 года, вещи с затонувшего корабля переносит с 1 по 24 октября и покидает остров, по его подсчетам, 19 декабря 1686 года и т. д.

Верно, бурю (как, собственно, и историю с Робинзоном) Дефо не выдумал: жестокий ураган и в самом деле пронесся над Ла-Маншем и юго-западной Англией 24–27 ноября 1703 года – в Ньюгейте шутили, что в такие дни лучше сидеть за решеткой, чем на свободе. Ураган привел к многочисленным разрушениям и человеческим жертвам на суше и на воде. Верно и то, что уже через пять дней после окончания урагана в той самой «The London Gazette», где совсем недавно печаталось подробное описание его внешности – портрет разыскиваемого преступника, Дефо публикует объявление с просьбой, обращенной в основном к поместному дворянству и приходским священникам, – снабжать его достоверной информацией о жертвах и повреждениях, за которую он готов был даже платить.

И хотя в предисловии к «Буре», подписанном «Скромный слуга времени», Дефо пространно рассуждает об ответственности историка: «Если же хроникер лишен возможности ссылаться на конкретных свидетелей, он обязан прямо и во всеуслышание об этом заявить»; хотя обстоятельно, с массой деталей, пишет о том, как вели себя во время непогоды авторы адресованных ему писем, а также он сам; хотя своему очерку он предпосылает «научные» главы «О естественных причинах ветров» и «О мнении древних, утверждавших, что этот остров более подвержен штормам, чем любое другое место на Земле», – многое в этом «правдивом повествовании» свидетельствует: приверженность фактам и цифрам и здесь является не более чем приемом, мистификацией.

Автор «достоверного» «Робинзона», также имевшего реальную подоплеку (Селкерк), «начиняет» исходно правдивую, действительно имевшую место историю безудержным вымыслом. Сходным образом и в «Буре» Дефо берет документ лишь за основу, отталкивается от нон-фикшн для создания фикшн.

О чем в первую очередь свидетельствуют адресованные хроникеру, этому «скромному слуге времени», искусно стилизованные письма приходских священников и моряков. Моряки, как им и положено, щеголяют в очерке Дефо морскими терминами, углубляются в технические и статистические подробности. Священники, как полагается наместникам бога на земле, то и дело апеллируют к «Всемогущему Создателю», который «так жестоко покарал нас за грехи наши». Свидетельствуют о литературном подлоге и рассыпанные по письмам говорящие фамилии: Джон Дайсер – то есть Джон-игрок-в-кости; Джон Селлер – Джон-торговец; миссис Гэппер – миссис Каша-во-рту; капитан Кроу – капитан Ворона и проч.

В «Буре», одной из первых своих литературных мистификаций, Дефо в очередной раз блеснул непревзойденным искусством «правдоподобной выдумки». Одни считают очерк подделкой, уверены, что Дефо выдумывает «достовернее правды»; другие же, как профессор Мур, искренне убеждены, что автор собственноручно считал трубы разрушенных домов.

В конце книги читатель прочтет этот очерк Дефо и сам решит, в самом ли деле автор в своем обстоятельном «рассказе о невиданных разрушениях» не погрешил против истины.

Вернемся, однако, обратно в Ньюгейт. Главное «добро» заключалось в том, что Дефо не теряет надежды.

И надежды его – лучше поздно, чем никогда, – оправдались. Звезда главного обидчика Дефо, лорда Ноттингема, закатилась, королева отправляет его в отставку, а на его место приходит тот самый таинственный благодетель, который не дал жене и детям Дефо умереть с голоду, уговорил королеву заплатить его долги и уже давно подумывает выкупить горе-памфлетиста из тюрьмы и таким образом обязать служить ему, а в его лице и отечеству, верой и правдой; за такую услугу – вызволить из Ньюгейта, да еще до срока, – придется платить.

«Когда я, лишенный всякой дружеской поддержки, страдал в Ньюгейте, – вспоминал Дефо, – когда семья моя была разорена, а сам я лишен всякой надежды на освобождение, ко мне обратился человек чести, с коим до сего дня был я незнаком, и если его и знал, то лишь как знаменитость, на которую все мы смотрим издали и снизу вверх…»

Тем временем «человек чести» ограничивается тем, что передает Дефо в тюрьму через вторые руки письмо, где всячески его обнадеживает – пока, правда, только на словах. «Подумайте, что́ я могу для вас сделать», – говорится в письме, подписанном «Роберт Гарли».

Почти ровесник Дефо – он моложе писателя всего на год, – Роберт Гарли добился «степеней известных», послужной список – можно позавидовать: с 1701 по 1705 год, начиная в партии вигов, – спикер палаты общин, с 1704 по 1708 год – государственный секретарь в кабинете Сидни Годольфина, вместе с которым выступает против Франции в Войне за испанское наследство. В 1710 году – канцлер казначейства. С 1711 по 1714 год возглавляет торийский кабинет.

Его карьере, среди прочего, способствовал французский эмигрант, подозреваемый в шпионаже маркиз де Гискар, покушавшийся на его жизнь. Рана вскоре зажила; Гарли же стал не просто крупным сановником, но национальным героем: графом Оксфордом, лордом-казначеем, рыцарем ордена Подвязки. Не было бы счастья…

Героем, правда, пробыл он недолго. Годом позже, уже после смерти королевы Анны, скончавшейся в августе 1714 года, Гарли оступается. На трон спустя три месяца восходит Георг I, ганноверская династия благоволит вигам, тори в немилости, премьер-министром становится, и надолго, Роберт Уолпол, и еще совсем недавно всесильный Гарли обвиняется в государственной измене и на два года садится в тюрьму, и не в уголовную, как Ньюгейт, а в политическую, в Тауэр, как полагается государственному преступнику, которого обвиняют – ни много ни мало – в тайных, за спиной у его величества, переговорах с Францией. Это его-то, бывшего в недавнем прошлом главным, самым последовательным врагом французского короля! Его-то, чудом уцелевшего после покушения на его жизнь французского шпиона!

В своей книге[16] о Дефо Дмитрий Урнов почему-то пишет, что Гарли не способен был связать и двух слов. Еще как способен: он – настоящий библиофил, у него огромная библиотека, он не чурается литературы, вместе со Свифтом и Поупом входит в уже упоминавшийся Клуб Мартина Писаки.

И все они – и Свифт (прежде всего Свифт), и Поуп, и Гей, и Конгрив, а также Аддисон и Стил – злейшие враги, литературные и политические (все они тори) оппоненты Дефо, к которому относятся свысока, не хотят иметь с галантерейщиком дела, считают его невеждой и выскочкой. И не устают над ним подсмеиваться. В очерке «Нынешнее состояние мозгов» (1711) Гей «отдает Дефо должное»:

«Человек, что и говорить, даровитый, вот только образования немножко не хватает».

Дефо не дает себя в обиду. В журнале «Консолидатор» высмеивает Аддисона за то, что тот отказывается написать «Кампанию», оду на победу английских войск при Бленхейме, если ему откажут в двухстах фунтах ежегодной пожизненной пенсии.

«Если так будет продолжаться, – замечает Дефо, – если всё больше и больше поэтов будут жить за счет государства, то очень скоро от английской поэзии ровным счетом ничего не останется, кроме верноподданнических посвящений и пышных од».

Гарли же – в отличие от Мартина Писаки, да и от Дефо тоже – учителем жизни никак не назовешь. Он и мораль – вещи несовместные: граф Оксфорд – циник, властолюбец и сластолюбец, хитрец, он предприимчив, при этом предельно осторожен, умеет выжидать, никому и ничему не дано вывести его из терпения, вынудить принять скоропалительное решение – три раза отмерит, прежде чем… Ни с кем открыто не ссорится, не лезет на рожон. Про него говорили: «Если сам Гарли идет в церковь, то жену и детей отправляет в молельный дом». «Лукавый царедворец», иначе не скажешь. Плетет интриги, заигрывает и с вигом Дефо, и с тори Свифтом, причем Свифта уважает больше, а платит ему меньше: Дефо полезнее, сговорчивее, от него больше толку; Свифт рассуждает и насмехается, Дефо – действует. Два крупнейших писателя эпохи легко могли встретиться в кабинете государственного секретаря, вот только Свифт являлся как друг и советчик с парадного, так сказать, хода, а Дефо – с черного, с докладом или за очередным поручением.

Перенесемся на несколько лет вперед и ненадолго отвлечёмся от Дефо. В бытность свою серым кардиналом, министром без портфеля Свифт, который в 1713–1714 году не меньше, чем Дефо, зависит от Гарли – лорда-казначея, отдает ему в «Письмах для Стеллы», а также в своей переписке должное. И в положительном смысле: благосклонен, «с чрезвычайной готовностью вникает во все обстоятельства», «необыкновенно обходителен, наговорил много слов о своей приязни и почтении ко мне», «безмятежен как агнец». И в отрицательном: «в каждом его слове я подозреваю подвох», «…так и не выполнил обещанного – мягко стелет», «не придаю его словам ни малейшего значения». В положительном смысле, впрочем, куда чаще.

Но будем к Свифту справедливы: в своих письмах экс-министру после 1714 года, когда карьера графа Оксфорда в одночасье рухнула, писатель, уже от него не завися, распинается не перед всесильным Гарли, которого больше нет, а перед Гарли – тауэрским заключенным, что и благородно (пусть и не всегда от души), и небезопасно: «В пору гонений вы держались как герой и христианин»; «Вы самый одаренный и преданный министр, самый горячий патриот своего времени»; «Не вы ли, вслед за чистой совестью, всегда почитали высшим своим достоинством доброе имя?»; «Будущие поколения будут воспринимать ваши заслуги как аксиому»; «Вы были избраны Богом! Да не покинут вас стойкость и величие духа!»

Писал ли подобные письма своему патрону и покровителю Дефо? Вряд ли. Отношения были другими: превозносить «стойкость и величие духа» работодателя было ему «не по статусу». Если Дефо в письмах, адресованных Гарли, и славословил, то лишь соблюдая строгие правила иерархического эпистолярного этикета, не более того.

Славословил, впрочем, не только в письмах; был искренне, как и Свифт, убежден, что Гарли – истинный патриот и мудрый политик (что, кстати, вполне соответствовало действительности). Пройдет время, и Дефо посвятит своему патрону и благодетелю хвалебный памфлет «Одиннадцать мнений о мистере Гарли», где все мнения – и королевы, и лорда Годольфина, некогда союзника Гарли, и даже убежденных якобитов – хвалебные. Задумывал закончить свое славословие на еще более высокой ноте, присовокупив еще два взгляда – «мое собственное мнение о мистере Гарли» и «мнение мистера Гарли о самом себе», – однако поостерегся, решил не лезть на рожон, сославшись на недостаток места.

При этом что бы ни писал, не устает повторять, что, хоть и служит Гарли верой и правдой, «никакие обязательства не заставят меня назвать зло добром, а добро злом». Клянется «именем Того, Кто будет судить нас всех», что как автор он никогда не получал от Гарли никаких указаний, тем более распоряжений писать то, что он, Гарли, сочтет нужным, никогда не предъявлял его превосходительству памфлет или стихи на одобрение, прежде чем выпустить их в свет. Поверим Дефо на слово?

Гарли – правда, далеко не сразу, ждать пришлось четыре месяца – обещанное Дефо выполнил: при его поддержке писатель в августе 1704 года был помилован, выпущен на свободу, получил дотацию и был даже представлен королеве Анне. Гарли добился того, что штраф за «Кратчайший способ» был выплачен из королевских средств. И всё это – повторимся – не бескорыстно: предусмотрительный Гарли берет с Дефо слово, что отныне тот продвигает в печать исключительно взгляды правительства, ориентируется на политическую линию кабинета; знать бы еще, какой линии кабинет придерживается: сегодня в нем заправляют виги во главе с Гарли, а завтра – тори… И дает ему ответственные поручения, прежде всего – организовать постоянную осведомительскую секретную службу, широкую, разветвленную сеть доверенных лиц по всей стране, в Шотландии в первую очередь.

Дефо верен данному им слову: не успевает он выйти на волю, как тут же окунается с головой в политическую борьбу, ориентируясь, как указал патрон, «на стратегию кабинета». Он, впрочем, и в Ньюгейте, как мы знаем, много писал и был в курсе последних новостей. После тюрьмы надолго заболевает (пребывание в такой «образцовой» тюрьме, как Ньюгейт, даром не проходит), однако продолжает исправно два, а то и три раза в неделю выпускать номера «Обозрения». Нумерация сплошная, и к июню 1713 года, когда «Обозрение» закрылось, число страниц газеты достигло астрономической цифры – пять тысяч.

В «Клубе злословия» («Advice from the Scandalous Club»), самой популярной в издании рубрике, автор высмеивает апологетов Высокой церкви, своих – и Гарли – идеологических противников. В очерке «Протестант-иезуит без маски» обрушивается на памфлет Лесли «Кассандра, история о том, чем всё это может кончиться», где автор пугает англичан: умеренность в религии и политике, по мнению Лесли, ни к чему хорошему привести не может. Лесли не приемлет «издевательский, драчливый тон» «Обозрения».

«Наглость несусветная, – злопыхает он в «Репетиции», – этот Дефо провоцирует нас самым вызывающим образом, а потом еще кричит: “Живите в мире и согласии, джентльмены, забудьте ваши распри!” Давно пора закрыть это проклятое “Обозрение”!»

Не только злословит, но и превозносит. В «Двойном приветствии. Поэма герцогу Мальборо» славит победителя в Войне за испанское наследство, друга и союзника Гарли (надолго ли?) и бессменного фаворита королевы, и не устает, естественно, ругать «вечных французов» – мишень пристрелянная. В анонимном «Скромном обращении легиона к лордам» (апрель 1705 года) восхваляет палату лордов, «оплот английской свободы», – а вот деятельность нижней палаты, где в это время большинство – виги, подвергает критике, впрочем, не резкой: журит народных избранников с оглядкой на Гарли, главу тогдашнего вигистского кабинета. В «Совете всем партиям» и в «Гимне миру» призывает вигов и тори жить в мире и согласии – не этого ли хочет от него будущий граф Оксфорд, чья политика, как уже отмечалось, в полной мере определяется присловьем «и нашим и вашим»?

«Мы все – христиане, мы все – протестанты, мы все – англичане, – взывает Дефо, – так давайте же станем братьями и будем вести себя как братья во всех случаях. У англиканской церкви и диссентеров общие интересы и общая цель. Быть может, разница между нами непомерно велика на земле; если же смотреть с Небес, она ничтожно мала».

Дефо и теперь, после позорного столба и Ньюгейта, берет на себя роль миротворца, отчего ему, как и раньше, крепко достается, и не только от тори «высокого полета» вроде графа Ноттингема или Лесли, но и от «своих» – вигов и диссентеров; анонимные пасквили вроде «Кратчайшего способа покончить с Даниелем Дефо» сочиняются что ни день. Дефо же, что бы он ни писал, выступает за умеренность и воздержанность; свою рациональную жизненную философию он вкладывает в уста отца Робинзона Крузо.

«Среднее положение в обществе, – учит Крузо-старший своего беспечного сына, – наиболее благоприятствует расцвету всех добродетелей и всех радостей бытия».

Призывая к «срединному» положению в обществе, Дефо тем самым восстанавливает против себя и вигов, и тори, своим «Обозрением» досаждает всем. Досаждает потому, что видит недостатки и у тех, и у других. Видит – и открыто о них в своей газете заявляет:

«Я готов, джентльмены, быть убитым, арестованным без ордера на арест, ограбленным и вигами, и тори. Мне не дают ни торговать, ни жить – и только потому, что недостатки я нахожу и у тех и у других».

Распространяются слухи, что «Обозрение» пишет и издает вовсе не он, и приходится на страницах газеты оправдываться, разъяснять, что «вышеозначенную газету выпускает не кто иной, как Даниель Дефо, где бы он в настоящий момент ни находился». И жаловаться на горький хлеб:

«Не так-то легко писать и продавать газету, которая выходит три раза в неделю и подвергается куда большим нападкам, чем любое другое периодическое издание».

В чем его только не обвиняют!

Что скрывается от кредиторов (чистая правда!).

Что в Шотландию ездит, потому что ему, вечному должнику, выгодно находиться вдали от Лондона и от закона (отчасти это так и есть).

И – самое главное обвинение – что он втайне сочувствует французам: хотя в прессе их и поругивает, на самом же деле жалеет, что из-за войны прекратилась торговля с Францией, которая, дескать, ему, коммерсанту, выгодна: французские галантерейные товары пользуются в Лондоне неизменным спросом.

Дефо (на всякого мудреца довольно простоты) искренне не понимает, чем провинился:

«Призываю всех честных людей открыто обвинить меня во всех моих возможных преступлениях, общественных и частных…»

На открытые обвинения рассчитывать, однако, не приходится: намеки, подначки, издевательства, удары из-за угла. Особенно усердствует «заклятый друг» Джон Татчин, автор «Наблюдателя».

Дефо, впрочем, всегда отдавал долг принципиальности и проницательности своего недруга. «Каменная стена против незаконных преследований, рабства и якобитства» – этими словами откликнется Дефо на смерть Татчина в декабре 1707 года.

Миролюбив, умерен Дефо в политике, да и то большей частью на словах, но никак не в литературе.

В «Консолидаторе, или Мемуарах о различных происшествиях на Луне. Переведено с лунного языка» (чем не Свифт?) Дефо безжалостно расправляется с журналистской братией, а заодно с такими именитыми авторами, как Драйден, Аддисон, Гоббс – все они, уверен Дефо, несут вредный вздор «на лунном», то бишь малопонятном языке. «Консолидатором» в этой роли Дефо уж никак не назовешь. А вот для Ричарда Стила и его журнала «Зритель» Дефо делает на этот раз исключение:

«В этой стране не найдется ни одного человека, который бы так высоко не оценивал неподражаемого “Зрителя”, как автор “Обозрения”. И не только за его остроумие и образованность, но в первую очередь за то, что образованность и остроумие журнала и его издателя способствуют добродетели и избавлению мира от постыдных пороков».

К театру же Дефо относится – всегда относился – с пуританским предубеждением. Впрочем, постановка «Гамлета» в лондонском «Друри-Лейн» не понравилась писателю вовсе не потому, что афиши сулили «веселый спектакль с песнями и танцами» – к вольному обращению с Бардом в XVIII веке давно привыкли. А потому, что доход от спектакля должен был пойти на строительство молельного дома: этого диссидент и пресвитерианин допустить никак не мог, театр и Церковь – вещи для Дефо несовместимые.

Продолжается, не утихает «обмен любезностями» со Свифтом. В «Экзаминере» от 22 марта 1711 года автор «Гулливера», по обыкновению не выбирая выражений, называет Дефо и Татчина «глупыми, невежественными писаками, полными идиотами», на что Дефо с похвальным достоинством и с поистине свифтовской иронией резонно отвечает:

«В высоком искусстве площадной брани, на которую способны разве что носильщики и кучера, я, вне всяких сомнений, уступаю доктору Свифту».

Пишет осенью 1705 года не только стихи и памфлеты на злобу дня, но и «леденящие душу» истории вроде «Правдивого повествования о призраке некоей миссис Вил».

Предысторий «Призрака» две. Согласно одной, более правдоподобной, Дефо рассказали об этом странном случае, когда по дороге в Шотландию он несколько дней провел в Кентербери – месте действия очерка. Вторая более замысловата – и, пожалуй, смахивает на апокриф. Издатель трактата некоего Дрелинкура «Книга о смерти» якобы пожаловался Дефо, что трактат плохо продается и он, издатель, терпит немалые убытки. Дефо поинтересовался, есть ли в пространных рассуждениях о смерти набожного и прескучного Дрелинкура нечто увлекательное, загадочное, таинственное, на что так падок читатель во все времена, и, получив отрицательный ответ, предложил: «Если хотите, чтобы ваша книга продавалась, я научу вас, как этого добиться».

И научил: сел и тут же сочинил очерк «Правдивое повествование…», который издатель впредь переиздавал вместе с «Книгой о смерти» в качестве своеобразного приложения, своего рода «наглядного пособия» к пустопорожним и многословным размышлениям Дрелинкура. От этого литературного симбиоза и издатель, и Дрелинкур только выиграли: «Книга о смерти» в компании с «Призраком миссис Вил» шла на ура.

О том, что история, которую рассказывает Дефо, «соответствует действительности», можно судить уже по названию, которое в издательской практике XVIII века являлось одновременно и своего рода аннотацией, хотя такого слова тогда не знали. Вот оно: «Правдивый рассказ о явлении призрака некоей миссис Вил на следующий день после ее смерти некоей миссис Баргрейв в Кентербери 8 сентября 1705 года»[17].

Про такие истории обычно говорят: хотите верьте, хотите нет. Хотим – но верится, по правде говоря, с трудом. В 1705 году, впрочем, верилось, и даже очень; читатель во все времена хочет правды, и Дефо неизменно идет ему навстречу, убеждает: да, было, да, чистая правда, ни слова вымысла, я сам при этом присутствовал. Вот вкратце это «правдивое повествование».

Миссис Баргрейв принимает у себя дома в Кентербери свою старую подругу миссис Вил, с которой не виделась уже года два с половиной. Миссис Баргрейв сетует, что гостья ее совсем забыла, подруги обсуждают «Книгу о смерти», читают вслух стихи мистера Норриса из сборника «Идеальная дружба», после чего миссис Вил, сославшись на дела, уходит, а спустя несколько дней миссис Баргрейв узнает, что ее подруга умерла, причем умерла накануне того дня, когда побывала у миссис Баргрейв; 8 сентября, ровно в полдень, она навестила подругу, а 7 сентября, и тоже в полдень, отдала богу душу. Вывод напрашивается: миссис Баргрейв беседовала не с миссис Вил, а с ее призраком. «Я несколько раз спрашивал миссис Баргрейв, – пишет в заключение Дефо, выдавая, по обыкновению, вымысел за факт, – в самом ли деле она щупала платье, на что та скромно отвечала: “Если на чувства мои можно положиться, я в том уверена”».

А мы уверены? Очередная мистификация, очередной литературный подлог? Но ведь книга Дефо «О магии и привидениях» со всей очевидностью свидетельствует, что Дефо и сам верил в привидения, как и многие высокообразованные люди того времени. И, стало быть, поверил рассказу «дамы рассудительной и благонравной», соседки и доброй знакомой миссис Баргрейв. Или не верил и только притворялся? И никакой миссис Баргрейв, равно как и миссис Вил, не было и в помине? Ясно только одно: если речь идет о Даниеле Дефо, бросаться такими словосочетаниями, как «со всей очевидностью», не следует…

Спустя несколько лет Дефо напишет похожую и не менее невероятную историю. На этот раз жертвой привидения станет не почтенная дама из Кентербери, которую средь бела дня навестила покойница, а мальчик Сэм из Корнуолла. Его отец обратился за помощью и советом к местному пастору мистеру Раддлу: женщина по имени Дороти Дингли, которая умерла восемь лет назад, несколько раз встречала мальчика по пути в школу и из школы, какой бы дорогой он ни шел, отчего мальчик – его можно понять – потерял покой и сон: «Она преследовала меня днем и ночью, сэр, во сне и наяву. На Священное Писание, которое я при встрече с ней доставал из кармана, она никак не реагировала».

Кончается эта жуткая история, как, собственно, большинство историй подобного рода, хеппи-эндом: 28 июля 1665 года (точная датировка для пущей достоверности необходима) Раддл выследил покойницу, с ней встретился, к ней обратился, потом встретился вновь в вечернее время на том же самом месте, они обменялись несколькими словами, и больше ее с тех пор никто не видел. Что тут скажешь, не любит священнослужителей нечистая сила!

Таких историй, как «Правдивое повествование о привидении некоей миссис Вил» или «Рассказ об удивительном привидении из Лонстона в Корнуолле, засвидетельствованный преподобным мистером Раддлом, тамошним пастором», ходило в Англии предостаточно, так что Дефо, привидениями увлекавшемуся и даже изучавшему их историю – если привидения можно изучать и если у привидений есть история, – было из чего выбрать.

Перенесемся, однако, из сверхъестественного мира в «естественный»; графа Оксфорда привидения, надо полагать, мало интересовали.

В Британском музее хранится письмо Даниеля Дефо Роберту Гарли, где автор письма под именем мистера Кристофера Харта уведомляет своего патрона и работодателя, что он, Харт, должен «по личным делам» отлучиться из Лондона на два месяца, а то и на более длительный срок. И обращается с просьбой выдать ему удостоверение личности на имя Харта, чтобы его не задержали в пути. Письмо кончается словами: «Жду от вас ответа на имя…» Явочных имен у Дефо в разное время было несколько, не только Харт, но и Александр Голдсмит, и Клод Гийо, а позже – еще и мистер Эндрю Мортон.

В первую «командировку» Дефо отправляется не в Шотландию, а в юго-западные графства – подготовить электорат, чтобы на выборах в парламент избиратели «правильно» проголосовали. Едет «мистер Харт» верхом, и не один, а в сопровождении «приятеля» и слуги приятеля, то есть, надо понимать, людей Гарли – для страховки: мало ли что выкинет по пути этот диссентер? Он же никак еще пока себя не проявил, ничем себя не зарекомендовал, за ним нужен глаз да глаз. Наказ Гарли: лишить тори инициативы, при этом придерживаться мира и согласия, в конфликты по возможности не вступать.

Легко сказать. Встречен Дефо был, прямо скажем, не с распростертыми объятиями: юго-западные графства – традиционная вотчина тори и Высокой церкви. От Дефо потребовались всё его мужество, гибкость, сговорчивость и уверенность в себе. Мэр Веймута во всеуслышание заявил, что Дефо замышляет заговор, подбивает людей бунтовать. В Эксетере дела складываются еще хуже: Дефо объявлен в розыск, он, заявляют городские власти, действует против курса ее величества на мир и согласие. Это он-то, всегдашний сторонник золотой середины?!

Вдобавок его и здесь преследуют кредиторы, приходится уносить ноги, ему вслед шлют письма с угрозами, в «Обозрении», которое он не перестает писать в пути (какова работоспособность!), он пытается своих гонителей образумить:

«Право же, джентльмены, жалкий, презренный автор сей газетенки не стоит всех ваших попыток направить его на путь истинный. Не станете же вы угрожать застенком, наручниками и виселицей бедному, униженному автору, с которым правительство давно уже поступило по справедливости».

Унижение паче гордости.

Несмотря на эту не слишком гостеприимную встречу, Дефо ходит без охраны, безоружный, только с палкой, которой, как он говорит, «и собаку не проучишь».

«Что до обороны, – пишет он в очередном номере «Обозрения», – ночевать я предпочитаю не в седле, а под крышей и за закрытой дверью; днем же надеваю под кафтан панцирь, хотя убежден, что эти головорезы не нападут на меня при свете дня».

Не нападали, потому что боялись. Прошел слух, что заезжий пропагандист якшается с нечистой силой, что у него вместо ног копыта, а на голове под париком рога. Что ж, заезжий пропагандист и впрямь «якшался» с нечистой силой; якшался в том смысле, что много и увлеченно о ней писал.

Одним словом, поездка – Дефо проехал в седле в общей сложности больше тысячи миль – оказалась непростой. И всё же этот «дьявол во плоти» своего добился: тори потерпели на выборах поражение, и Гарли после возвращения Дефо в Лондон его к себе приблизил, стал доверять, опекать, с ним считаться и даже порой советоваться. Турне по юго-западным графствам не пропало даром.

На север, в Шотландию, Дефо выезжает за счет Гарли, сам бы не смог даже лошадь и сбрую приобрести, а ведь когда едешь не только по платным, но и по королевским дорогам, приходится вдобавок платить пошлину за проезд, причем на каждой заставе. Пока доедешь до Эдинбурга, кошелек, даже туго набитый, опустеет. Осенью 1706 года, перед тем как пуститься в далекий путь, тайный осведомитель Роберта Гарли вновь на мели: во второй раз объявляется банкротом и оставляет на попечение всесильного благодетеля многодетную семью. Ближайшие годы, вплоть до смерти королевы Анны и заката звезды графа Оксфорда, он, предварительно обзаведясь, как и полагается осведомителю, а лучше сказать, пропагандисту и агенту влияния, явочными именами, проведет в седле, прекрасно понимая, чего от него ждут в Лондоне.

«Во-первых, – четко формулирует сам Дефо свои обязанности, – быть в курсе всего, что предпринимается различными группировками против Унии Англии и Шотландии. Во-вторых, беседовать с шотландцами и всячески склонять их к единению. В-третьих, опровергать, оспаривать в печати всякую публикацию, порочащую идею союза. И в-четвертых, устранять всевозможные подозрения относительно каких-то тайных происков, направленных против шотландской церкви».

Свои обязанности Дефо сознает в полной мере, но об истинных причинах первой поездки в Шотландию не распространяется, темнит, как, собственно, осведомителю и положено: «Это некоторое почетное, но тайное деяние по указанию ее величества». Смысл шотландского турне, однако, предельно ясен: подготовить почву для давно назревшего (так, по крайней мере, считают в Лондоне) объединения шотландского и английского парламентов, чему и посвящен памфлет Дефо «Об устранении национальных предрассудков против Унии».

Устранить же эти «национальные» (понимай шотландские) предрассудки было ох как непросто. Шотландцы в большинстве своем воспринимали Унию как поглощение (каковым она, собственно, и была) и Унии противились, в чем их активно поддерживали английские якобиты. Ну и французы, естественно, тоже: «Война за испанское наследство» в самом разгаре.

Проехав верхом семьсот миль до Эдинбурга, Дефо попадает из огня да в полымя. На улицах города в кареты юнионистов, таких, как герцог Куинсберри, летели камни, в их домах били стекла, сторонников Унии могли при случае обругать, облить грязью, даже избить; сторонников же независимой Шотландии, таких как герцог Гамильтон, напротив, носили на руках. Эдинбург, по сути, находился во власти взбешенных националистов, справиться с беспорядками без регулярных войск было невозможно. Дефо приходилось скрываться.

«Чернь повсюду разбивает фонари, – пишет он из Эдинбурга своему лондонскому другу Джону Франшему, – это чтобы не видно было их злодеяний. Стоило автору этого письма высунуться из окна, как он с трудом увернулся от пущенного в него огромного камня».

И тем не менее Дефо исправно выполняет возложенную на него миссию. Пишет, выступает, встречается с членами шотландского парламента, вступает в споры, убеждает, уговаривает, повторяет: что плохо для Англии, то плохо и для Шотландии. И регулярно, как было велено, докладывает «в ставку»:

«Поручиться за успех я еще не могу, но, надеюсь, самый образ моих действий не заставит Вас пожалеть, что Вы поручили мне это дело и облекли своим доверием… Никто меня в английских связях не подозревает, держусь я крайне осмотрительно, ничем себя не выдаю… В Эдинбурге у меня появились верные люди, с которыми неизменно советуюсь… С каждым говорю на подобающем языке: с бунтовщиками-матросами я прожженный морской волк, с абердинцами – шерстянщик…»

Отчитывается и за потраченные деньги – ничего, мол, лишнего себе не позволяю:

«Верьте мне, никаких излишеств не допускаю, выданными средствами не сорю, даже если меня к этому принуждают обстоятельства, – пишет он Гарли; и походя, как бы невзначай, жалуется покровителю на тяжкие семейные обстоятельства: – Жена моя уже дней десять как без денег, однако оставляю это на волю Провидения».

Кого автор письма считает Провидением, догадаться несложно.

Где лестью («Каледония: поэма в честь Шотландии и шотландского народа»), где силой убеждения («Голос с юга») Дефо своего добился: 30 октября 1706 года шотландский парламент проголосовал «как надо», за Унию 116 голосов, против – 83.

Гарли остался доволен, его секретный агент не подкачал и на этот раз. Доволен настолько, что добился для него аудиенции у королевы, уже второй. Ее величество удостоила Дефо кислой улыбки, короткой церемонной беседы и даже на прощанье протянула ему руку для поцелуя.

И было за что. Дефо не только выполнил задание Гарли, но и перевыполнил его: за время своего отсутствия в Лондоне набросал схему по организации секретной службы, дабы власти предержащие исправно получали достоверную информацию о том, что думает народ, за какую партию видные подданные ее величества готовы отдать свой голос, не замышляют ли они чего…

Проходит год – и Дефо опять в Эдинбурге. Французская эскадра под командованием адмирала Клода де Форбена в марте 1708 года берет курс на север, к берегам Шотландии, и агенту влияния предстоит выяснить, во-первых, дерзнут ли французы высадиться в британских (они же теперь – британские!) водах; во-вторых, может ли Лондон рассчитывать на поддержку местного населения. И в-третьих, понять, как относятся шотландцы к претенденту на английскую корону Джеймсу Стюарту, сыну низложенного Якова II, который в ожидании своего часа отсиживается во Франции. Задание, в сущности, не поменялось: прощупать общественное мнение и, в случае необходимости, на него повлиять.

Море и на этот раз выручило «островных» англичан. В свое время шторм разметал испанскую Непобедимую армаду – вот и теперь, спустя 120 лет, французские войска из-за волнения на море высадиться у берегов Шотландии не сумели и, потеряв 4000 человек, вернулись в Дюнкерк ни с чем. Вернулся в Лондон в марте 1708 года и Дефо. Правда, ненадолго: из Эдинбурга его отозвали в связи с приближающимися выборами в парламент, а затем еще на несколько месяцев отправили обратно.

Вторая поездка в Шотландию в 1708 году была на руку и самому Дефо – он преследует не только государственные интересы, но и свои собственные: за тридевять земель и на несколько месяцев он едет, чтобы скрыться от кредиторов, а заодно завязать деловые отношения; коммерцией он занимается по-прежнему – в свободное, так сказать, от литературной и осведомительской работы время.

Осведомительская деятельность не мешает ему преследовать собственную выгоду. И даже помогает.

Про государственные интересы, разумеется, помалкивает, через «Обозрение» обращается к своим многочисленным читателям с просьбой войти в его положение и рассматривать поездку в Шотландию как частную, никак не деловую; не признаваться же в осведомительской деятельности?

«В настоящее время, – пишет он в «Обозрении» от 16 ноября 1707 года, – я не только нахожусь за пределами Лондона, но и за пределами королевства, преследуя свои частные, законные и известные всем интересы и желания. А именно: переехать с семьей за пределы отечества, а также дать всему свету знать, что я не живу сочинительством, как принято думать».

И какие же это «законные и известные всем интересы и желания»? И кому всем?

Дефо скрытен – и о своих «интересах и желаниях» распространяться не склонен: он на государственной службе.

Не зря Даниелю Дефо не хотелось уезжать из Шотландии, где он провел в общей сложности полтора года и где его авторитет был так высок, что в феврале 1711-го ему предложили издавать в Эдинбурге газету «Эдинбургский наблюдатель» («Edinburgh Courant»), выходившую больше года.

По возвращении на родину зимой 1708 года ему – в который раз! – пришлось пережить и поношения собратьев по перу, и нападки ретивых журналистов, и недовольство властей предержащих, и преследования кредиторов, набросившихся на него, стоило ему только вернуться в Лондон. Не потеряли к нему интерес и – говоря современным языком – следственные органы.

После очередного возвращения из Шотландии он чувствует себя загнанным зверем: кто только не обвиняет его в бесчестности, продажности, в том, что он является «двойным агентом» – работает и на вигов, и на тори! Его нескончаемые чистосердечные призывы «жить дружно» высмеиваются, ему не верят, считают, что сторонник умеренности в религии и в политике он лишь на словах.

Ко всему прочему, пошатнулась и власть его благодетеля и доброжелателя. В начале 1708 года в результате дворцовых интриг Гарли уходит в отставку с поста государственного секретаря, переходит в стан тори, и теперь государство – здраво рассудил Дефо – больше в его осведомительских и пропагандистских услугах не нуждается.

«Я понял, что никому не нужен, ибо в тех случаях, когда лишается доверия высокий попечитель, тот, кто действует в его интересах и по его указанию, также оказывается не у дел».

Однако эта логика Роберта Гарли не устраивает. Ему, человеку осмотрительному, осторожному, свойственно было не горячиться, делать хорошую мину при плохой игре, он всячески Дефо воодушевляет: служите, мол, как служили. Вы ведь служите не мне, а ее величеству, королева всегда вам благоволила.

Факт, однако, остается фактом: служить теперь придется не Гарли, а лорду Годольфину. Всё же благодарность к графу Оксфорду Дефо продолжает питать:

«Я всегда буду придерживаться того принципа, что если человек честен, то он не вправе отвернуться от своего благодетеля».

Благодетель же спустя несколько лет, когда сменится королевская власть, не только лишится всех высоких государственных постов, но и, напомним, два года отсидит в Тауэре по обвинению в государственной измене. Sic transit gloria mundi.

Тогдашнюю Англию с полным основанием можно было бы назвать на сегодняшнем языке «политизированным обществом».

«Прислушайтесь к тому, что говорят на кухне кухарки и лакеи, – писал Дефо. – Они ругают друг друга почем зря, и если вы думаете, что речь идет о подгоревшей говядине или сыром пудинге, немытых кастрюлях или неубранной комнате, вы, увы, ошибаетесь; ваша челядь ведет политические споры. А что, если на английский престол сядет папист, наследник Якова? А что, если умрет королева?»

Примерно так – в очередной раз провокативно – назвал Дефо после возвращения из Шотландии свои анонимные памфлеты: «Ганнибал у ворот, или Успехи якобитов», «Чем вызваны выступления против восшествия на престол Ганноверского дома», «А что, если к власти придет Претендент?», «Ответ на вопрос, который никому не приходит в голову, а именно: что будет, если умрет королева?»

Анонимные памфлеты в очередной раз приняли за чистую монету. И история повторилась.

В чем Дефо только не обвиняли! В том, что пишет за деньги, что продался «определенным лицам» – каким, догадаться не трудно. Дефо негодует, отбивается, жалуется:

«Травят меня полным ходом! Покрыт всеобщим презрением! Пишу, дескать, по указке влиятельных лиц, под их диктовку. На каждое подобное обвинение могу ответить, сообразуясь с собственной совестью, не погрешив против истины: все эти обвинения ложны от первого до последнего слова».

Кем только не называли! И пособником Франции. И тайным якобитом. И сторонником старшего Претендента. И злейшим врагом диссентеров; то, что сам он диссентер, раскольник, в расчет не принимается. И прожженным, злостным лицемером. Да что там лицемером – предателем: сегодня он сторонник Высокой церкви, а завтра – виг и конформист. И, конечно же, клеветник с большой буквы.

С кем его только не сравнивали! Чаще всего – с убегающим от охотников зайцем, который петляет и заметает следы.

Замести следы не удалось. Дефо отказываются слушать, все его призывы задуматься, взять себя в руки – глас вопиющего в пустыне, мало того – свидетельство нелояльности трону; «оппортунистом» назвали бы его большевики.

«Мы не должны ничего говорить и ничего делать в связи с восшествием на престол будущего монарха. Пусть будет как будет, давайте постараемся успокоиться».

Так пишет он – и во второй раз попадает за крамольное соглашательство с врагами отечества в Ньюгейт; повторяется история с «Кратчайшим способом». На этот раз, увы, положение его куда серьезнее, ведь летом 1703 года в государственной измене его не обвинили; обошлось.

Сочтены, похожи, не только дни Гарли, но и дни Дефо. Его доводы и оправдания – пустое сотрясение воздуха. Доводы меж тем убедительней некуда.

«Как бы я удивился, – пишет он уже в Ньюгейте, – если бы узнал, что виноват в том, что выступаю против Ганноверской династии и за Претендента, ведь тогда, если бы английский трон достался Ганноверскому дому, не сносить бы мне головы».

Но эта сослагательная игра ума мало кого заботит; на этот раз Дефо грозит суровое наказание – позорным столбом он вряд ли отделается. Да и Гарли за него не вступится, он ведь и сам не у дел. Зато, против всех ожиданий, вступилась сама королева. «Я не вижу здесь ничего, кроме личных размолвок (private pique)», – изрекла ее величество, – и Дефо поверил, что спасен. Что худшее – позади.

Свое «Обозрение» Дефо начал писать десять лет назад, сразу после выхода из Ньюгейтской тюрьмы; в Ньюгейте же он свою газету и закрыл. На всевозможные нападки на «Обозрение» отвечать уже не было сил, сохранить газету не удавалось, да и до газеты ли?

Предстоял суд. В ожидании приговора Дефо заверяет своих читателей, что сам в «Обозрение» больше не пишет и денег за продажу газеты больше не получает. Примерно это же он говорил после возвращения из Шотландии.

В литературном сообществе, как помните, Дефо не любили: недоучившийся выскочка, изворотливый пройдоха – «и вашим и нашим»; хвастун. Последнее, пожалуй, справедливо: черным пиаром Дефо владел виртуозно. То анонимно издаст памфлет с хвалебным предисловием в свой адрес, подписанным чужим именем, то расхвалит себя до небес от имени какого-то уважаемого «беспристрастного» автора или же от имени человека, не существующего в природе.

Очередное «лирическое отступление». Вторят недоброжелателям Дефо и наши историки литературы, хотя «Робинзону Крузо» они, естественно, отдают должное. «Необычайно энергичный, изворотливый и ловкий публицист с несколько загадочной и даже скандальной репутацией», – заклеймила классика видный англист советских времен, специалист по литературе английского Просвещения Анна Елистратова.[18] Но ведь когда автор пишет на злобу дня, да еще в такое бурное время, «не скандальной» репутации у него в принципе быть не может; в противном случае он попросту плохо пишет.

Да, Дефо, спору нет, изворотлив, но для журналиста, памфлетиста это скорее достоинство, чем недостаток. Что же касается «загадочности», то загадочен Дефо лишь в том смысле, что имеет обыкновение – такова литературная мода времени – либо подписывать свои произведения чужим именем, либо не подписывать их вообще.

Да, Дефо не любили и, когда «Обозрение» закрылось, от души злорадствовали. Джон Гей – тот самый, кто обвинял Дефо в невежестве, автор «Оперы нищих», необычайно популярной в 20-е годы XVIII века комической оперы из жизни уголовного дна, – не скрывает своей радости:

«Бедное “Обозрение” выдохлось и вызывает у всех такое отвращение, что, хотя его автор, как у него водится, откровенно провоцирует своих собратьев по перу, никто не желает вступать с ним в споры, он ведь являет собой пример тех остроумцев, что, как однажды было удачно замечено, скользят по поверхности, а иной раз и падают».

Свято место пусто не бывает: весной 1713 года Дефо «Обозрение» закрыл – и, еще сидя за решеткой, «открыл», не признаваясь, что он одновременно владелец, издатель и автор, деловую газету «Меркатор, или Возрожденная коммерция» («Mercator, or Commerce Retrieved»). И тут же виги, в ответ и в оппозицию «Меркатору», выпускают свою коммерческую газету «Британский коммерсант, или Сохранившаяся коммерция». Газетная война идет полным ходом.

Уже не раз говорилось: писатель и журналист Дефо всегда оставался предпринимателем и в бизнесе разбирался неплохо – в чужом, правда, лучше, чем в своем собственном. Выходил «Меркатор» без малого год, трижды в неделю; одновременно с «Меркатором» Дефо еще издает ежемесячник «Mercurius Politicus» («Политический Меркурий») и два еженедельника «Whitehall Evening Post» и «Daily Post», а сверх того – и откуда берутся силы? – сотрудничает в «The Original Weekly Journal» Джона Эпплби. Недостатка в читателях, особенно интересовавшихся коммерцией и политикой, Дефо, как видим, не испытывает и в эти годы. И недостатка в энергии и работоспособности не испытывает тоже, а ведь ему пошел шестой десяток – немало для того времени.

Меж тем благодаря ее величеству он вновь – временно, до суда – на свободе. Выпущен под честное слово, свобода обошлась ему в немалую сумму – 800 фунтов; половину – всю сумму ему было не потянуть – заплатил сам, а вторую половину – его друг, издатель Джон Грантхэм; не одни же враги были у автора «Робинзона».

Из камеры он выпущен, но легче ему от этого не стало. Что ни день получает подметные письма, сторонники Высокой церкви угрожают с ним расправиться, и угрозы это не пустые.

«Я получил в общей сложности пятнадцать писем от джентльменов, в чьих посланиях усмотрел больше гнева, чем чести. Они пообещали, что придут и убьют меня в определенный, уже назначенный день, один из них сказал мне это прямо в лицо – своего слова, однако, они так и не сдержали».

И то сказать: хотели бы убить – угрожать, что убьют в определенный день, не стали бы.

Впрочем, свою угрозу «джентльмены» и в самом деле едва не воплотили в жизнь. Как-то раз писатель подслушал в гостинице разговор нескольких человек, сговорившихся его убить, однако, пишет Дефо, люди эти «изменили своему преступному замыслу и своему мужеству и не посмели наброситься на несчастного, безоружного человека, который находился всецело в их власти». Отчего этот «преступный замысел» не осуществился, остается только гадать. Возможно, Дефо, человеку по природе своей мирному, неконфликтному, удалось с убийцами договориться, поладить. А возможно, всю эту историю с покушением Дефо попросту выдумал; с него станется. После того случая друзья якобы советовали ему отсиживаться дома, какое-то время не выходить на улицу, но Дефо, если верить его словам, оставался верен своему долгу бросить вызов тем, кто «выступает против Бога и революции (той самой, «славной»), тем, кто пасует перед тиранами и не оказывает сопротивления угнетению и произволу».

Дефо – завидное свойство – ухитряется «бросить вызов тем, кто пасует перед тиранами», вступать в жаркий спор с фанатиком, преподобным доктором Сачеверелом, – и при этом ладить с людьми, находить общий язык даже с теми, кто против него настроен, желает ему зла, не сегодня завтра сведет с ним счеты.

Ладит с людьми разных, иной раз противоположных взглядов и при этом не изменяет себе и своим принципам, не теряет присутствия духа. Как он этого добивается? Лучше всего на все эти вопросы отвечает он сам:

«В непростых обстоятельствах моей жизни единственным утешением служит вот что: я всегда был весел и спокоен, никогда не терял выдержки, голову сохранял холодной. И если меня спросят, как мне это удается, я отвечу: неустанным, тяжким и несгибаемым смирением пред волею Небес».

И эти качества, за вычетом разве что смирения, он передаст герою своего главного, лучшего романа. Совсем скоро он за него возьмется.

«Не теряет присутствия духа»? Но ведь как раз в это время Дефо – кажется, впервые в жизни – всерьез приуныл. Ему, оптимисту, человеку решительному, энергичному, свет не мил, что-то в нем надломилось, в конце 1714 года он с горечью пожаловался:

«Стоит только выйти в свет какому-то произведению, которое встречают в штыки, как автором этого произведения нарекают меня».

Дефо, конечно, преувеличивает, но врагов, недоброжелателей у него, особенно в эти годы, хватает. Или у талантливых, независимых людей врагов всегда больше, чем друзей?

Дефо неправ. В штыки встречают не только его произведения.

Обстановка в стране усложняется и накаляется с каждым днем. Главная тема яростных политических дебатов, впрочем, не нова: кто взойдет на английский престол – Претендент-католик или протестантская Ганноверская династия. В это же время, в декабре 1714 года (Георг уже на троне), Ричард Стил пишет громкий памфлет «Кризис», на который почти одновременно отзываются Свифт («Публичный дух вигов») и Дефо («Письма диссентерам»). Причем Дефо называет проторийский памфлет Свифта «бесстыдной клеветой» и призывает – в очередной раз – к умеренности, которой в эти годы в Англии нет и в помине. Сказать, что страна в это время находится на распутье, значит ничего не сказать.

Дефо, понятно, за Ганноверскую династию: протестанты как-никак. Его «Совет народу Великобритании» – блестящий пример придворного славословия: под его верноподданным пером мрачный, туповатый солдафон Георг, любитель муштры, парадов и игры на скрипке, человек прижимистый, нечистый на руку, злопамятный, становится прямо-таки античным героем:

«Готов сообщить вам в нескольких словах, что его величество не обманет ожиданий и самых искренних пожеланий народа Англии… Лик его столь прекрасен и суров, в его пламенном взоре столь естественно сочетаются величественность и благость, что трудно себе кого-то другого вообразить на английском троне… Его нрав – сама доброта, он, как никто, несказанно благороден, добр и чистосердечен, он не бросает слов на ветер. Монарх решительный и доблестный, он всегда готов постоять за правое дело, не мешкая бросить вызов врагу и сокрушить его на поле боя…»

И так далее, в том же духе.

А финал, как обычно у Дефо, примиренческий:

«Оставьте ваши партийные склоки, пренебрегите вашей личной выгодой, дабы жизнь его величества была счастливой, а царствование – славным!»

Так и хочется воскликнуть: «Аминь!» И от души порадоваться за многострадальный английский народ.

В памфлете «Взывая к чести и справедливости» с подзаголовком «Истинное освещение общественных дел» (декабрь 1714 года) Дефо пишет, что жить ему осталось недолго. «Готовлюсь в куда более далекий путь, чем тот, что описан в этой повести», – так, столь же туманно и метафорично, сравнивая смерть с дальним плаванием, выразится он и в конце «Дальнейших приключений Робинзона Крузо». И во многих других своих сочинениях.

И будет недалек от истины.

Выйти из тюрьмы Ньюгейт (куда его бросили во второй раз) под залог еще не значит обрести полную свободу.

По сообщению газеты «Flying Post», которую выпускал давний недруг Дефо Джордж Ридпат, некий виг, влиятельный член палаты общин, пожаловался верховному судье Паркеру, что Дефо выступает «со злостной, порочной, подстрекательской клеветой» на восшествие на престол Ганноверской династии. По приказу Паркера несколько констеблей в окружении толпы доброхотов ворвались в дом Дефо в Ньюингтоне, где он живет уже несколько лет, и доставили «клеветника» в Лондон.

Спустя неделю состоялся суд, однако благодаря заступничеству к тому времени уже покойной королевы Анны Дефо судили не за клевету на королевскую династию, а за «мисдиминор» – несущественный проступок. На суде Дефо пытался отговориться тем, что его памфлеты «носят иронический характер» (то бишь написаны не всерьез), на что один из судей не без злорадства заметил:

«Эта ирония, не вступись за вас королева, могла бы стоить вам жизни, человека с таким чувством иронии мало повесить и распять».

Вот с каким «напутствием» Дефо вышел из Ньюгейта во второй – и последний – раз.

А месяцем позже с ним случился апоплексический удар – и он несколько недель пролежал, обездвиженный, в постели.

Не надеясь, что выкарабкается, он подводит итоги. Неутешительные. Но, как выяснилось, предварительные.

Было отчего прийти в отчаяние. Больной думает о смерти. О том, что болен, слаб, устал бороться. И в сущности, как в 66 сонете Шекспира, зовет смерть.

«От предощущения смерти и от недугов, вызванных жизнью печалей и тяжких трудов, – пишет он в памфлете «Взывая к чести и справедливости», по сути дела, в своем завещании, – у меня есть все основания полагать, что пройдет совсем немного времени, прежде чем мне суждено отправиться в мое последнее путешествие».

По счастью, Дефо ошибался: от «последнего путешествия в безбрежном океане вечности» в 1714 году его отделяет больше пятнадцати лет.

Зовет смерть и жалуется на жизнь – теперь он не более чем «умная ненужность»:

«Не успела скончаться королева, а король – по праву занять трон, как на меня обрушился столь непримиримый гнев людской, угрозы и обвинения лились на меня столь бурным потоком, что я не в состоянии передать словами… Не сомневаюсь, однако, что наступит время, когда Господу угодно будет раскрыть глаза добрым людям и добрым христианам. Пока же принял я решение какое-то время не писать вообще ничего – и тем не менее пишу».

В самом деле, в какой бы тяжкой депрессии Дефо ни находился, не писать он не мог.

Думает о невеселом, шатком положении в стране. Назревает революция, и далеко не «славная». После произошедшей 20 октября 1714 года коронации Георга партия тори, на которых ориентировалась покойная королева, терпит в парламенте сокрушительное поражение. Победители – виги – жестоко мстят своим соперникам, пришел их черед. Граф Оксфорд в Тауэре ждет суда. Лорд Болингброк, убежденный тори, блестящий оратор, философ и историк, отставлен от дел, разжалован, лишен поста министра иностранных дел и, боясь обвинения в государственной измене за участие в переговорах с якобитами, скрывается во Франции; его кабинет опечатан. Правительство «вычищено» от тори, начиная с министров и кончая мелкими клерками.

Дефо столь многим обязан королеве Анне и графу Оксфорду, его с ними так многое связывает, что его преследуют тайные предчувствия – не потому ли он старается подольститься к новому монарху, изображает его в возвышенных, героических тонах? Вспомним: точно так же вел он себя и когда на трон взошла королева Анна, однако тогда не преуспел. Не преуспеет и теперь.

Да и как преуспеть? Дефо непоследователен: расхваливает на все лады короля и параллельно пишет памфлет в защиту заключенного в Тауэре Гарли. «Тайная история белого жезла. Рассуждения о политической деятельности бывших министров и что бы произошло, если бы ее величество не скончалась». Гарли же, и это самое обидное, когда ему сообщили об этом памфлете, написал в «The London Gazette» от 19 июля 1716 года, что не имеет к этому сочинению никакого отношения, не знал о его существовании и считает, что автор нанес ему «немалый вред».

И предчувствия Дефо не обманули. Спустя несколько месяцев, летом 1715-го, в стране вспыхнул якобитский мятеж – по существу, гражданская война, продолжавшаяся до конца следующего года. Сторонники Претендента выходят на улицу с криками «Долой огузок!». Поджигают дома, где живут сторонники короля, охотятся на них; многие виги, члены парламента, бегут за границу. Георга проклинают, пьют за здоровье Претендента, сжигают и громят молельные дома диссентеров – преследуют всех, кто был на стороне короля и его министров.

На стороне Претендента отнюдь не только простой люд – многие интеллектуалы также не скрывают своего недовольства. Свифт, к примеру.

«С приходом новой власти, – пишет он лорду Болингброку во Францию, – достается тем, кто в прежние времена действовал ради общей пользы в ущерб себе».

Намек на несправедливо «репрессированного» Гарли – очевиден.

Уличными беспорядками дело не ограничивается. В ноябре 1715 года происходит заключительное сражение якобитского восстания – битва при Престоне. Сторонники Якова Стюарта во главе со сквайром Томасом Форстером входят в Престон, город в графстве Ланкашир, и объявляют Претендента королем Англии, однако через пять дней, попав в окружение правительственных войск и не сумев привлечь на свою сторону горожан, бросают оружие и сдаются. Капитулировать Форстера убеждают полковник Генри Оксбург и знатный английский вельможа граф Дервентуотер. После капитуляции Форстеру удастся бежать во Францию. Оксбург и Дервентуотер попадают в плен и, обвиненные в государственной измене, будут безжалостно казнены.

Волнения не проходят для Дефо бесследно – он подвергается несомненной опасности; если попадет в руки бунтовщикам, ему несдобровать. Мало сказать, что он убежденный виг и диссентер, – он еще и автор сатирической поэмы «Гимн толпе» (по аналогии с «Гимном позорному столбу»), где есть такие строки:

Думает – не может не думать – и о своей семье. О том, как он несправедлив, равнодушен к жене, с которой прожил более тридцати лет и которая родила ему семерых детей. И кому он за все эти годы слова доброго не сказал. Думает о том, что урожденная Мэри Таффли, оставшись одна с детьми, потеряла к нему интерес, ушла в себя, замкнулась.

Но ведь и жена, в свою очередь, не отдавала ему должное, считала, и не без оснований, незадачливым предпринимателем, не раз повторяла, что он витает в облаках, своей выгоды не чувствует, ее и детей не замечает. Правду сказать, к его сочинениям она относилась так же безразлично, как он к ней, к ее жизни, верила своему будущему зятю Генри Бейкеру, который не раз говорил своей невесте Софии – младшей дочери Дефо, единственному человеку в доме, кого Дефо любил по-настоящему, – что ее отец несет в себе крах и разрушение («деструктивен», сказали бы мы сегодня), и крах постигнет всех, с кем он имеет дело; что его слова ничего не значат, что он «любит прятаться в тумане». Что ж, может, Бейкер и прав, вот только «прятаться в тумане» получается далеко не всегда…

Думает и о детях. Сейчас-то они выросли, многие разъехались, но, пока были дома, всегда держали сторону матери, грубо, неуважительно с ним обходились, с ним не считались, его не слушали, сторонились. Да и он был не лучше: целыми днями молчит, не обращает на домочадцев никакого внимания, в те редкие дни и недели, которые проводит дома, никогда детьми не занимается, запрется у себя в кабинете и пишет или громко молится – по всему дому слышно. Не занимался их воспитанием, росли без отца, – вот и результат…

Тогда-то, в эти тяжелые, беспросветные дни весны – лета 1716 года, едва он окончательно оправился от удара, и приходит ему в голову идея «Семейного наставника» – назидательных рассуждений о том, какой должна быть добропорядочная, набожная английская семья, как строить отношения с женой и детьми, а также со слугами и друзьями. Обо всём, чем сам он все эти годы пренебрегал.

«Наставник», этот своеобразный учебник пуританского воспитания, «заслуженный укор» самому себе, он разделил на три части:

• «Наставления отцам и детям»;

• «Наставления хозяевам и слугам»;

• «Наставления мужьям и женам».

Задуман «Наставник» как свод рекомендаций и требований. Требований куда больше – на то он и наставник.

Членам семьи автор рекомендует читать это руководство вслух, небольшими порциями, один-два раза в неделю и даже по воскресеньям. И заодно штудировать богоугодные брошюры вроде «Об истинной набожности» или «Первейший долг каждого семьянина». Сам Дефо, по счастью, такие брошюры не пишет, но их читает и дает читать своим детям.

Как же в этом человеке сочетается несочетаемое – пуританство и просветительство! Автор «Эссе о проектах» и «Призыва к чести и справедливости» советует детям этот вздор!

Таковы рекомендации отца семейства. А вот требования. Во-первых, строжайшим образом запрещается играть в карты, выпивать (даже самую малость) и сквернословить, и касается это родителей точно так же, как и детей. Во-вторых, необходимо молиться каждое утро и каждый вечер. В-третьих, быть скромным в быту: в поведении, в беседе, в одежде, не носить «побрякушки» (trinkets). В-четвертых, не увлекаться глупыми и вредными книжонками, каковые следует безжалостно, на глазах у детей, сжечь. Такими, например, как «Мысли о воспитании» Джона Локка, где английский философ готовит молодого человека не к «молитве и посту», а к практически полезной деятельности, учит разбираться в людях и ругает богословскую схоластику. В-пятых, следить за своей речью, не сквернословить; в качестве примера исковерканного английского языка Дефо приводит речь своего молодого слуги-негра Тоби. В-шестых, по воскресеньям дети обязаны спуститься вниз не позже половины десятого, при этом должны быть опрятно и скромно одеты, говорить следует тихо и внятно. Интересно, учили ли всему этому в Ньюингтонской академии?

Начинается утро с молитвы – сначала дома, потом в церкви или в молельном доме. После церкви ни дети, ни слуги из дома больше не выходят. Вечером глава семьи собирает всех домочадцев у себя и читает им вслух добронравные, поучительные книги, после чего перед ужином все хором поют псалмы и снова молятся. За вечерней трапезой родители и дети предаются «благочестивым беседам». Если отец, читая, хочет, чтобы его чадо запомнило какое-то важное слово или мысль, он, чтобы привлечь внимание, нежно прикасается рукой к щеке ребенка. Даже если дети расшалились, распускать руки родители не имеют права. Рукоприкладство строго запрещено, следует научиться воспитывать детей без зуботычин, не выходя из себя, что позволяют себе иной раз подвыпившие родители, тем более если они не ладят между собой.

Строится эта пуританская идиллия (Джон Беньян или Джон Мильтон, прочитав «Наставник», были бы, надо полагать, довольны) как своеобразный катехизис. Вот несколько диалогов отца и дочери, взятые почти наугад:

ОТЕЦ. И не вздумай читать непотребные книги!

ДОЧЬ (с обидой в голосе). В чем в чем, а в этом меня не обвинишь. (В праведном гневе выходит из-за стола и выбегает из комнаты.)

Или:

ДОЧЬ. Я так много вынесла из этой пьесы, отец!

ОТЕЦ (с улыбкой). Из Священного Писания ты вынесла бы гораздо больше!

Что тут скажешь? Быть может, детям Даниеля Дефо повезло, что он уделял им так мало времени? Добавим к этим двум диалогам третий – от себя:

ДОЧЬ. Отец, почему тебя никогда не бывает дома?

ДЕФО. Мне не до вас. Я в Шотландии: дела и заботы государственной важности. Не всякому дано, как твоему отцу, быть агентом влияния.

Действительно, в Шотландии, да и в юго-западных графствах Дефо не был, строго говоря, осведомителем, – он был скорее пропагандистом, агентом влияния. Но не чурался автор «Робинзона» и осведомительской деятельности – чего не сделаешь на благо государства, а Дефо во все времена был убежденным государственником.

В 1716 году, когда якобитские мятежи еще продолжались, тогдашний государственный секретарь лорд Таунсенд предложил Дефо вновь послужить отечеству. Но так, чтобы этого никто не знал; пусть все думают, что Дефо – в числе недовольных вигами. Его цель – перехватывать и не давать хода проторийским «клеветническим» публикациям, прежде чем они попадут в печать. Осведомителем Дефо был внедрен (чем не шпионский триллер?) во многие периодические издания, при этом свою связь с этими газетами и журналами он должен был скрывать и писать в них либо анонимно, либо под именем владельца газеты (так он на несколько лет стал мистером Эпплби), либо под чужими, фиктивными именами.

Впрочем, стиль Дефо был слишком хорошо известен, и анонимные публикации никого обмануть не могли. Одним из первых подобных изданий был уже упоминавшийся «Mercurius Politicus», где Дефо с 1716 по 1720 год вел колонку «Ежемесячные наблюдения о происходящем в Великобритании». Читателю было невдомек, какими «наблюдениями» в действительности занимался автор, скрывавшийся под именем Эпплби или мистер Эндрю Мортон.

Годом позже Дефо был таким же образом внедрен в редакцию проторийской газеты «Mist’s Weekly Journal» в отдел иностранных новостей. Владельцем «Еженедельника» был Натаниэль Мист, тайный якобит, сторонник Претендента, на чьи средства «Еженедельник» и издавался. Под видом сотрудника газеты, автора «иностранных новостей», своего рода передовиц, Дефо выступал в роли «двойного агента»: писал лояльные Претенденту статьи – и одновременно доносил лорду Сандерленду, вигу, сменившему в парламенте графа Оксфорда, что делается в редакции, что «Mist’s Weekly Journal» собирается публиковать и как газета трактует события в отечестве. Гранки еще не вышедших в свет «иностранных новостей» исправно ложились Сандерленду на стол.

«Корреспонденты и сторонники Миста, – докладывал наверх государственный осведомитель Даниель Дефо, – это скрытые паписты, якобиты и взбесившиеся тори “высокого полета”, которые ведут подстрекательские разговоры, направленные против короля и которых я ненавижу всей душой».

Вот как, по его собственным словам, работал «двойной агент» Даниель Дефо:

«Под видом переводчика иностранных новостей, – отчитывается он в письме от 26 апреля 1718 года заместителю государственного секретаря, – я вошел с санкции правительства в редакцию еженедельной газеты некоего господина Миста с тем, чтобы держать ее под скрытым контролем, не давая ей возможности наносить государству какой-либо ущерб. Ни сам Мист, ни его сотрудники не догадывались, какие цели я преследую. Благодаря такому же контролю и “ Mist’s Weekly Journal ”, и “Политический Меркурий”, считающиеся печатными органами тори, будут полностью обезврежены и лишены возможности нанести ущерб правительству».

Для Миста Дефо являлся неоспоримым моральным и литературным авторитетом, Мист считал его «своим» – и подумать не мог, что сотрудник пропретендентской газеты, ее постоянный и влиятельный автор – государственный осведомитель, «двойной агент», который представляет интересы вигов.

Узнав, что Дефо связан с правительством, выполняет его задание, Мист в ярости бросился на него с обнаженной шпагой; Дефо, однако, смог отбиться и даже ранил соперника.

В редакции «Еженедельника» Дефо сумел нанести Мисту куда более опасную рану, чем в схватке, – ведь благодаря Дефо правительству удавалось следить за тем, каких взглядов придерживаются тори, Болингброк – замешанный в заговоре против Георга и бежавший во Францию – в первую очередь. Дефо служил, таким образом, «своего рода непроходимым барьером между читателями и нападавшими на власть оппозиционерами и при этом не вызывал никаких подозрений»[19].

Анонимность, столь необходимая для осведомительской деятельности, давалась Дефо нелегко: ведь читатели не догадывались, что он «подсадная утка», и на него обрушивались нападки и оскорбления со стороны его же единомышленников – сторонников вигов. Дефо же вынужден был отмалчиваться и на нападки не реагировать – таковы были условия игры.

«Это скандально известное ничтожество Мист, – писал «Британский газетчик», – идет на поводу у своего постыдного автора Даниеля Фо, который с присущими ему наглостью и близорукостью высмеивает и оскорбляет сторонников его величества своими идиотскими сравнениями и пошлыми рассуждениями».

Так Дефо в глазах многих выглядел чуть ли не врагом народа, тогда как в действительности был убежденным патриотом, стремившимся всеми силами предотвратить измену, противостоять ей. Патриотом, взявшим на себя немалый труд и немалую ответственность, ведь в эти годы Дефо – трудно поверить! – сотрудничал одновременно с тремя газетами: ежедневной, еженедельной, а также с газетой, выходившей три раза в неделю.

А еще в его задачу входило выслушивать «клеветнические» разговоры, направленные против короля и правительства, и сообщать о них «куда следует». По сути, его деятельность в «Еженедельнике», да и в других газетах была – назовем вещи своими именами – не только осведомительской, но и доносительской.

Понятно, что Дефо, имевший прямой доступ к антиправительственным статьям, которые «смягчал» и «корректировал», подвергался в «Еженедельнике» немалому риску: Мист и его заказчики, вступившие в переговоры с Претендентом, могли в любой момент застать писателя-шпиона на месте преступления и смекнуть, откуда ветер дует.

Плохо кончил, однако, не Дефо, а Мист. Он был не только опасно ранен в поединке с Дефо, но и приговорен к позорному столбу и трехмесячному тюремному заключению всё в той же Ньюгейтской тюрьме, где тяжело заболел и чуть не умер. Любопытная деталь: Дефо, то ли раскаявшись в своей не слишком достойной деятельности, то ли попросту пожалев занемогшего газетчика, не раз приходил в Ньюгейт навестить Миста и даже – вот он, просветительский гуманизм! – за ним ухаживал, и Мист, кажется, был ему рад – кто старое помянет…

После заключения Миста в Ньюгейт Дефо «меняет» газеты: из «Mist’s Weekly Journal» уходит и начинает регулярно, с 1720 по 1726 год, печататься у Эпплби. Роли в «The Original Weekly Journal» распределяются следующим образом: Эпплби – владелец и издатель газеты, Дефо же осуществляет общее руководство, придерживаясь, как всегда, центристской позиции, ориентированной в первую очередь на находящихся у власти вигов, а также на умеренных, патриотически настроенных тори. Свои статьи подписывает, как уже говорилось, именем владельца газеты, пишет и под другими именами, но никогда – под своим.

Азартному Дефо риск, даже когда он состарился, всегда был по душе, выдавать себя за другого, скрываться и писать под чужим именем было для него в порядке вещей, мистифицировать своих противников доставляло ему, по всей видимости, немалое удовольствие, в котором он, однако, никому – а может быть, даже и самому себе – никогда бы не признался.

И в этом отношении он мало чем отличался от жизнелюбивых героев своих романов.

О героях. В советское время была такая популярная газетная и журнальная рубрика «Встреча с интересными людьми». Так вот, Дефо всегда тянуло к интересным людям, ко всему загадочному, невероятному, к описанию «интересных» – курьезных, оригинальных, ни на кого не похожих людей, эдаких «очарованных странников».

Реально существовавших – и выдуманных. К первым принадлежит уже упоминавшийся сэр Уолтер Рэли, которому Дефо посвятил «Исторический экскурс о путешествиях и приключениях сэра Уолтера Рэли» (1719). Ко вторым – капитан Эвери («Капитан Эвери, король пиратов. История знаменитых деяний капитана Эвери, лжекороля Мадагаскара, и его пиратских странствий»). Эвери, набожный пират (бывают ведь и такие), на вопрос, кто он, без тени смущения отвечал: «Я – добропорядочный, честный, христианский пират». Капитан Эвери, кстати сказать, побывал на одном из островов архипелага Хуан-Фернандес, где его люди, так же как и Селкерк, охотились на коз; на острове Мас-а-Тьерра король пиратов пробыл три недели, но об Александре Селкерке не упоминает.

А также – Дункан Кэмпбелл («История жизни и приключений мистера Дункана Кэмпбелла»). С рождения глухонемой, Кэмпбелл с первого же взгляда на собеседника называл и записывал его имя. Об этом чуде природы писали, между прочим, «Болтун» и «Зритель»: «Слепой Тиресий был не более известен в Греции, чем этот глухонемой артист в Лондоне и Вестминстере на протяжении последних нескольких лет». Бродяга, нищий, любивший выпить на дармовщинку, он, забросив семью, бродил по пивным и тавернам, просил милостыню и демонстрировал свои недюжинные дарования. Глухонемой предсказатель будущего, виртуозный скрипач и фехтовальщик, Кэмпбелл в буквальном смысле слова видел человека насквозь; стоило ему коснуться прохожего рукой, даже мельком на него посмотреть, и он провидел, что с этим человеком случится в будущем – так, во всяком случае, согласно Дефо, Кэмпбелл пишет в своей автобиографии-исповеди. Которая, очень может быть, никакого отношения к Кэмпбеллу не имеет. Да и был ли этот Кэмпбелл?

Немоте в сочетании с даром пророчества посвящен и памфлет Дефо 1719 года «Немой философ, или Чудо Великобритании, достоверное и весьма загадочное повествование о том, как Дикори Кронк, сын жестянщика из Корнуолла, родился немым и оставался немым 58 лет и как за несколько лет до смерти он обрел речь». Как и Кэмпбелл, Кронк – пророк, но пророк, так сказать, на государственном уровне: он пророчествует о незавидном будущем Европы и Великобритании. И, что самое любопытное в этой любопытной истории: с долгожданным обретением речи немой философ утратил способность предсказывать будущее; одно из двух: либо ты говоришь, либо прорицаешь.

В отличие от Дикори Кронка, Петер, пятнадцатилетний дикарь из немецкого Гамельна, так и не заговорил. Этот немецкий Маугли XVIII века (или Тарзан – XX-го) бегал на четвереньках, лазил, точно обезьяна, по деревьям, но говорить так и не выучился. По приказу короля Георга Петера забрали из леса и перевезли в Англию – пусть англичане полюбуются на немецкое чудо света, рассудил английский монарх германских кровей. Чудо света с трудом переносило человеческую пищу, молчало и только загадочно улыбалось – не таким ли был первое время еще совсем дикий, но уже преданный Робинзону Пятница? Человек-загадка, и он тоже, как капитан Эвери и предсказатели будущего Кэмпбелл и Кронк, увлек Дефо. Так, спустя десять лет, в 1726 году, родилась история о самом очарованном из всех «очарованных странников» Дефо: «Природное существо, или Мальчик без души. Юный лесник, привезенный из Германии».

Про Селкерка мы теперь знаем. Знаем, кто явился прототипом (и далеко не единственным) Робинзона Крузо. Понимаем, что Дефо не выдумал Робинзона, а воспользовался историей гонявшегося за козами неугомонного шотландца. С которым, кстати говоря, Дефо как будто бы однажды встретился в Бристоле; о подробностях этой встречи, впрочем, ничего не известно.

Но не тот Дефо автор, чтобы, изображая своего героя, воссоздать «в целости и сохранности» портрет его прототипа. «Несходств» между Селкерком и Робинзоном немало. Вот лишь самые приметные. Остров Крузо («мой остров», как Робинзон его по-хозяйски называет в «Дальнейших приключениях») находится в Атлантическом океане, у берегов Бразилии, в устье реки Ориноко; остров Селкерка – в Тихом океане, у берегов Чили. Селкерк остается на острове добровольно, по собственной инициативе, из-за ссоры с капитаном; Крузо – по необходимости, вследствие кораблекрушения. Селкерку, в отличие от Крузо, туземцы не угрожают, верного Пятницы у него также не было. И главное: Селкерк прожил на необитаемом острове «всего» четыре с половиной года, Крузо – двадцать восемь лет, два месяца и девятнадцать дней.

Прототипов у Робинзона несколько, не только Селкерк. История человека на необитаемом острове даже в доробинзоновой литературе – не единственная; насколько такие истории достоверны, сказать, естественно, трудно. Был и Педро Серрано, о котором в книге «История государства инков»[20] рассказывает Инка Гарсиласо де ла Вега. Герой Гарсиласо прожил на Серрановых островах (он назвал их своим именем) семь лет, из них в одиночестве – три года, а еще четыре – с таким же, как и он, потерпевшим кораблекрушение матросом.

Больше же всего – не считая, разумеется, Селкерка – похож на Робинзона герой-отшельник из романа Ганса Якоба Гриммельсгаузена «Симплициссимус»[21], вышедшего в Германии в 1699 году и переведенного на английский спустя тридцать лет, когда Дефо был еще жив и мог этот роман прочесть или, по крайней мере, слышать о его существовании. Жертва, как и Робинзон, кораблекрушения, Симплициссимус обретает на необитаемом острове в Индийском океане душевный покой, он, как и Робинзон, строит себе дом, прикрывает наготу шкурами – правда, не коз, а тюленей, которые на Робинзоновом острове не водились. Как и герой Дефо, он тоже, чтобы не потерять счет времени, отмечает зарубками на дереве дни, месяцы и годы своего добровольного заточения. Однако, в отличие от Робинзона, Симплициссимус чуть было не погибает от землетрясения, постоянно философствует – рассуждает, к примеру, о бессмысленности денег, много молится (Робинзон также Бога не забывает, но ему не до молитв, дел по горло) и в конечном счете попадает к туземцам в плен. Есть и еще одна, существенная разница между английским и немецким робинзоном: английский Робинзон со временем обустроился на острове, доказал, на что человек способен, и тем не менее всякий день мечтал вернуться на родину. Тогда как Симплициссимус, робинзон немецкий, возвращаться в Германию, где уже многие годы бушует война, не стремится.

Среди прототипов Робинзона Крузо можно также назвать, пусть и с большой натяжкой, арабского мальчика Хайю из книги Абу Бакра Мухаммеда ибн Туфейля «Повесть о Живом, сыне Бодрствующего»[22], переведенной с арабского на английский в 1708 году востоковедом из Кембриджа. Хайя – нечто среднее между Робинзоном и Маугли: он, точно Петер из Гамельна, растет в одиночестве, среди диких зверей, правда, не в лесу, а на необитаемом острове. И трогательная подробность: чтобы не убивать животных, Хайя становится вегетарианцем; ни Маугли, ни Робинзону, тем более Селкерку такое и в голову бы не пришло.

И, без всякой натяжки, – автора и героя книги «Повесть о великих страданиях и удивительных приключениях Генри Питмана, хирурга покойного герцога Монмута». Книга вышла в 1689-м, за тридцать лет до первой публикации романа Даниеля Дефо. Питман, осужденный за участие в восстании Монмута, бежав с Барбадоса – места своей ссылки, обрел пристанище на необитаемом острове, во многом совпадавшем по описанию с островом Робинзона Крузо, и даже нашел своего Пятницу – спасенного от пиратов индейца.

Сегодня история моряка из Йорка – мировая классика, ее с увлечением читает и стар и млад; но в 1719 году Дефо пришлось немало потрудиться, чтобы найти издателя для своего шедевра. Вот что пишет о его мытарствах (уже в первой половине XIX века) шотландский журналист и критик Фрэнсис Эспинасс:

«Зимой 1719 года по лондонским издательствам торопливой походкой ходил хорошо одетый, худощавый смуглый человек средних лет и среднего роста, с орлиным носом, с острым, выдающимся подбородком, серыми глазами и большим родимым пятном у переносицы. В кармане у него лежала рукопись, которую он тщетно предлагал всем подряд издателям от Ломбард-стрит до Стренда, от Литтл-Бритен до Вестминстер-холла, где тогда располагались многие лондонские издательские конторы».

Продолжим рассказ Эспинасса. Все попытки изысканно одетого джентльмена с орлиным носом и большим родимым пятном у переносицы пристроить рукопись были напрасны, пока автор, отчаявшись, не заглянул по дороге к дому в издательство «Корабль» на Патерностер-Роу: не мог же Дефо, сызмальства любивший море и корабли, не испытать судьбу в издательстве с таким именем. Издатель, причем потомственный, мистер Уильям Тейлор, специализировавшийся главным образом на религиозной литературе, оказался более прозорлив, чем его коллеги, – он не мешкая ознакомился с рукописью и спустя четыре месяца, 25 апреля того же 1719 года, несмотря на то, что религиозным трактатом рукопись Дефо назвать было никак нельзя, издал первую часть «Робинзона Крузо»; вторая и третья части романа были, как выяснилось, уже вчерне написаны и ждали своего часа.

Переиздавался «Робинзон» с такой скоростью, что книгу приходилось печатать не в одной, а в нескольких типографиях одновременно. Второе издание «Робинзона» выходит полуторатысячным тиражом уже через семнадцать дней после первого, третье – через двадцать пять дней, четвертое – через три месяца после первых трех, в августе того же года.

Пиратские издания, по большей части сокращенные, также не заставили себя долго ждать, равно как и подражания. В одном из них герой добивается куда большего, чем Робинзон, и решительно отказывается возвратиться в цивилизованный мир; из человека он со временем превращается в животное, из Робинзона и Селкерка – в прыгающего с дерева на дерево гамельнского Петера-дикаря. А впрочем, и Селкерк ведь был близок к тому, чтобы через год-другой превратиться в обезьяну, об этом он – то ли в шутку, то ли всерьез – пытался втолковать Ричарду Стилу во время их разговора.

Бурному успеху книги, как правило, сопутствуют сплетни, порой самые диковинные и нередко автора не украшающие. Согласно одной из них, автор «Робинзона Крузо» вовсе не Даниель Дефо, а… Роберт Гарли. В самом деле, почему бы и нет: в тюрьме ведь заняться нечем, вот и мараешь бумагу. Придумщики этой несусветной молвы распространяли слухи, будто, написав «Робинзона», Гарли распорядился, чтобы Дефо издал роман под своим именем. Чем руководствовались сторонники этой, прямо скажем, маловероятной версии? А тем, что вторая часть, «Дальнейшие приключения», значительно уступает первой, а потому вполне можно допустить, что первую и вторую часть писали разные люди. Оспорить это «сенсационное открытие» ничего не стоит. Во-первых, осмотрительный, осторожный Дефо никогда бы не стал иметь дело с заключенным в Тауэр государственным преступником, пусть даже и столько для него сделавшим. Ну а во-вторых, в Тауэре Гарли тяжело болел, приближался суд (кстати, его оправдавший), и ему было не до сочинительства. К тому же экс-государственный секретарь и лорд-казначей в литературных упражнениях замечен не был.

Успех «Робинзона» был сопоставим разве что с успехом вышедших на семь лет позже «Путешествий Гулливера». В отношении «Робинзона» можно сказать то же самое, что осенью 1726 года писал Свифту его друг Джон Гей:

«Первый тираж вашей книги распродали за неделю. Читают ее повсюду, от мала до велика, от кабинета министров до детской».

А спустя еще полгода «Робинзон» начинает выходить частями в «London Post» – кажется, первый в мировой издательской практике опыт публикации в периодической печати романа «с продолжением». Сейчас-то всё наоборот: сначала выходит журнальная, нередко сокращенная версия («журнальный вариант») романа, и только потом – книжная, полная, без изъятий и сокращений, texte intégral, как говорят французы.

Кстати, о французах. Это они первыми в том же 1719 году перевели «Робинзона». Это француз Гранвилль, но уже в XIX веке, создал самые знаменитые иллюстрации к роману – мы помним их с детства: Робинзон в овечьих шкурах и в овечьей шапке безмятежно, как на курорте, прогуливается по «своему» острову под зонтиком от солнца. Хорошо помню, как меня, десятилетнего, поразило сочетание зимней овечьей шапки и легкомысленного летнего, какого-то даже женского парасоля.

За французским переводом последовал немецкий, за немецким – голландский, и не прошло и нескольких лет, как роман Дефо запоем читала вся Европа. Немецкий переводчик, чтобы его читателю было понятнее, «онемечил» имя героя: так родился «Немецкий Робинзон, или Бернгард Кройц», то есть Бернгард Крест; Крузо ведь тоже – крест.

Первый перевод на русский (как тогда было принято – не с английского, а с французского) сделан был довольно быстро: Яков Трусов перевел шедевр Дефо в 1762 году, после чего «Робинзон» в России многократно переводился и переиздавался. Мы же с вами читаем перевод М. А. Шишмаревой, выполненный 120 (!) лет назад, правда, потом трижды тщательно отредактированный. В 1934 году – замечательным переводчиком Свифта, Стерна и Пруста Адрианом Франковским, спустя четверть века – академиком Алексеевым, и уже теперь, относительно недавно, – авторитетным англистом, переводчиком и издателем Ксенией Атаровой.

Проходит еще несколько месяцев, и в свет выходит продолжение – «Дальнейшие приключения Робинзона Крузо», где во вступлении говорится то же, что в полной мере относится и к первой части:

«Все попытки завистников упрекнуть сей труд в вымысле (a Romance), выискивать в нем ошибки в географии, непоследовательность в изложении, противоречивость в фактах оказались безуспешными и столь же бессмысленными, сколь и злонамеренными».

Увы, как и почти все продолжения (вспомним хотя бы «Двадцать лет спустя» Дюма или «Конец главы» Голсуорси), «Дальнейшие приключения» пользовались куда меньшим успехом: во второй части Робинзон – губернатор острова, миролюбец, удачливый и рассудительный коммерсант, богобоязненный христианин, его злоключения позади, он богат, с уверенностью, несмотря на преклонные годы, смотрит в будущее – и нам поэтому больше неинтересен, теперь следами голой пятки на песке его уже не испугаешь. Да и нас тоже.

До недавнего времени и «Дальнейшие приключения» переиздавались у нас в переводе столетней давности. Зинаида Журавская, как тогда было принято, обращалась с оригиналом не слишком бережно; такие переводы Пушкин называл «исправительными». Переводчица и впрямь «исправляла» оригинал, легко расставалась с не слишком аппетитными подробностями кровавых батальных сцен, а также с богословскими дискуссиями и рассуждениями, слишком, с ее точки зрения, затянутыми. В результате этих досадных (а на чей-то взгляд, может, и уместных) купюр, встречающихся едва ли не на каждой странице, оригинальный текст «похудел» чуть ли не вдвое…

Остался ли доволен Дефо тем, как был напечатан его роман? Этого мы не знаем. Но в те «бескорректорские» времена редко какое издание обходилось без опечаток, сокращений, отклонений от оригинала, тем более что Тейлор очень спешил. (Во времена «корректорские», впрочем, ошибок тоже хватает.)

«Гулливеру», во всяком случае, очень не повезло. Известно, что Свифт, прочитав свой роман, выпущенный лондонским издателем Бенджамином Моттом, пришел в ярость: послал своему ближайшему другу, ирландскому помещику Чарльзу Форду экземпляр с помеченными пропусками и ошибками, а потом, этим не ограничившись, сочинил «Письмо капитана Гулливера Ричарду Симпсону», где жалуется на многочисленные недочеты издания.

«Гулливера» Свифт написал, прикрывшись псевдонимом «Ричард Симпсон»; вот и Дефо – большой, как мы знаем, охотник до псевдонимов, анонимных изданий и мистификаций – обозначил на фронтисписе первого издания: «Написано им самим». То есть не Даниелем Дефо, а самим Робинзоном Крузо, – мемуар, так сказать.

Да, «Робинзон» имел громадный и мгновенный успех, однако, выражаясь по-научному, «критическая рецепция романа» была неоднозначной. И то сказать, к успеху книги критики относятся ревниво, с предубеждением, прилежно ищут – и находят – недостатки: не ново, не оригинально, сыровато, стиль не выдержан, налицо спешка, главная героиня не убеждает, и так далее в том же духе.

«Робинзон Крузо» и его автор не стали исключением. 28 сентября 1719 года выходит памфлет Чарльза Гилдона со столь же пространным, сколь и ядовитым названием: «Жизнь и странные, совершенно невероятные приключения мистера Д. де Фо, галантерейщика из Лондона, который долгие годы прожил своим умом как на севере, так и на юге королевства. Многообразные обличья, в коих он нам являлся, и громкие открытия, кои совершил он во имя своего отечества. Диалог между ним, Робинзоном Крузо и его слугой Пятницей. С замечаниями серьезными и комическими о жизни вышеназванного Крузо. Qui vult decipi, decipitatur»[23],[24]. Что ни слово, то намек, укол: «многообразные обличья», «громкие открытия во имя отечества», «прожил своим умом». Ну и, естественно, «галантерейщик из Лондона»: знай, сверчок, свой шесток.

Гилдон, при всей своей злонамеренности, предубежденности, прочел роман – и первую, и вторую часть – внимательно и, конечно же, едва ли будучи завистником, обнаружил немало несообразностей – у кого их нет? Нашел немало просчетов в морском деле, в географии. Хватало и неточностей, логических сбоев. Как мог Крузо, недоумевает Гилдон, набивать на корабле карманы сухарями, когда он был гол? Ведь, увидев с острова затонувший корабль, он разделся догола, чтобы до него доплыть. Почему Робинзону не во что было одеться, раз он перевез на остров сундук с одеждой с затонувшего корабля? Робинзон сетует, что у него не было ни хмеля, ни дрожжей, ни котла, тогда как выше говорилось: «Я захватил с корабля большой котел…» Как мог он видеть глаза козы в непроницаемом мраке пещеры? Как испанцы (речь идет о «Дальнейших приключениях») могли дать отцу Пятницы письменное согласие, если у них не было ни бумаги, ни чернил? На острове Робинзона никак не могло быть тюленей: они водятся гораздо южнее, вот у Селкерка на Мас-а-Тьерре тюлени вполне могли быть. Робинзон называет спасенного им дикаря Пятницей, «так как в этот день недели я спас ему жизнь», а между тем выше говорилось, что еще до истечения первого года жизни на острове Робинзон сбился со счета и перестал отмечать дни недели: «Потеряв точный счет дней и недель, я уже не мог его восстановить; я не был даже уверен, правильно ли отмечены годы в моем календаре». В одном месте говорится, что Пятница появился на двадцать пятом году жизни Робинзона на острове, в другом – «Наступил двадцать седьмой год моего пленения». Впрочем, три последних года можно было скинуть со счета, ибо с появлением на острове Пятницы Робинзон, строго говоря, переставал быть Робинзоном, ведь Робинзон по определению одинок.

И это еще не всё. Робинзон покинул Англию 1 сентября 1651 года – и о войне между Англией и Нидерландами (1652–1654) знать никак не мог. Сходным образом отец Робинзона не мог говорить ему о смерти его старшего брата, убитого в битве под Дюнкерком, то есть семь лет спустя: «Он привел в пример моего старшего брата, которого он так же настойчиво убеждал не принимать участия в нидерландской войне, но все уговоры оказались напрасными». И, наконец, просчет чисто арифметический: Робинзон ошибается, когда пишет, что покинул остров 19 декабря 1686 года, ведь если он попал на остров 30 сентября 1659 года, то покинуть его должен был в 1687 году и вернуться в Англию годом позже.

Имелись у Гилдона замечания и более серьезные, идеологического, так сказать, порядка.

«Наши моряки, – негодует патриот Гилдон, – это слава нации, Дефо же всеми правдами и неправдами отговаривает молодых людей выходить в море!»

«Скажите мне, – язвит критик, – разве профессия йоркширского нотариуса более важна для человечества, чем профессия моряка?»

«Долг перед родителями – вещь хорошая, но должны ли дети бездумно подчиняться их воле, их советам и наставлениям, какими бы здравомыслящими их родители ни были? Крузо исполнилось восемнадцать лет, и он был уже в том возрасте, когда путь в жизни выбираешь себе сам».

Гилдон прав: сам Дефо в этом же возрасте «путь в жизни» уже себе выбрал: отказался быть «пастырем божьим», к чему его призывал и готовил отец, и занялся предпринимательством. Гилдону, правоверному англиканину, не могло понравиться и то, что Крузо в «Дальнейших приключениях» отдает должное французскому – а значит, католическому – священнику, ведет с ним долгие душещипательные беседы, с ним советуется. А также, что еще хуже, ставит во второй части романа испанцев, людей отважных и благородных, выше соотечественников, жестоких, коварных, бестолковых. Такого рода упреки тянут на политический донос, в бурной жизни Дефо – уже не первый.

Кто только не читал шедевр Даниеля Дефо, книгу из тех, про которые говорят: «На все времена»! Читали, читают и будут читать и дети, и взрослые – почти без исключений. Потому что читается «Робинзон» легко, потому что слог автора прост, ясен, динамичен. Сам Дефо называет такой стиль «мужественным» (manly), все его романы так написаны, не только «Робинзон Крузо».

Для Дефо-романиста содержание – первично, форма – вторична, такова формула стиля его прозы; формула, которую он опишет под конец жизни в памфлете «Безукоризненный джентльмен». Простота – сестра его таланта.

Простота, но не краткость: в книгах Дефо, и в «Робинзоне Крузо» тоже, очень много повторов, разъяснений, отступлений, некоторые пассажи, особенно те, где возникают аллюзии на Священное Писание, отличаются пространной проповеднической назидательностью, грешат поучениями, иной раз довольно банальными, на наш сегодняшний вкус даже наивными. И тавтологичность эта намеренная – в «Обозрении» Дефо написал однажды, что повторяется вновь и вновь, чтобы дать пищу для размышления прямодушному, невежественному читателю: «Только важность предмета заставляет меня снова и снова повторять эти наставления». Не потому ли переводчики «Робинзона», в том числе и на русский, часто ставят под сомнение «важность предмета» – и сокращают, облегчают оригинальный текст?

А вот читателя XVIII века назидательные рассуждения, цитаты из Библии, которую в те времена знали куда лучше, чем теперь, нисколько не смущали; Дефо хорошо знал, что́ его читателю нужно, что́ читатель от него ждет, и делал всё, чтобы ему угодить. А заодно его и поучить.

Детского читателя автор, конечно, в виду не имел: такого понятия, как «детская литература», тогда не существовало. Но его литературный принцип – доставлять удовольствие и одновременно поучать («Сказка – ложь, да в ней намек»), а также настаивать на правдоподобии своей не слишком правдоподобной истории – устраивал читателя любого возраста, во всяком случае, его современника. Юный читатель ведь не увлечется книгой всерьез, пока не убедится, что всё в ней рассказанное, даже самое невероятное, – чистая правда. «Так всё и было?» – с тревогой спрашивают наши дети, когда мы читаем им вслух. И верят нам на слово точно так же, как мы верим на слово Дефо, хотя по здравом размышлении то, что мы читаем (а наши дети слушают), – вымысел, пусть и не чистый. «Вымысел нужный как воздух» – как назвал одно из своих эссе соотечественник Дефо Гилберт Кийт Честертон.

«Путается в показаниях» и сам автор: сначала называет «Робинзона» достоверной историей, себя в предисловии именует издателем (editor): «Издатель считает всё написанное чистой правдой, без капли вымысла», а потом, вероятно, про это забыв, – историей выдуманной, «игрой воображения». Истина, как всегда, посередине – ведь, если вдуматься, Робинзон не сделал ничего такого, что не по силам любому крепкому, предприимчивому и смышленому, «нормальному» человеку, оказавшемуся в схожих обстоятельствах. Он же не построил многоэтажный дом, не вырыл глубокий канал, не спустил на воду многопушечный военный корабль, не расправился с сотнями высадившихся на острове туземцев. Не изобрел порох, так сказать.

Кто только не писал, что только не писали о Робинзоне Крузо, герое книги, где «нет ни капли вымысла»! И каких только добродетелей не находили у моряка из Йорка. Он и бесстрашен, и рассудителен, и сметлив, и деловит, и расчетлив, и энергичен – под стать его создателю. Даже в самых сложных ситуациях Робинзон, как, впрочем, и другие герои романов Дефо, сохраняет присутствие духа, не теряется, трезво оценивает действительность, отличается невозмутимостью в самых непростых обстоятельствах: «Ночь я провел на дереве, опасаясь диких зверей. Всё же спал я крепко, хотя всю ночь лил дождь». Из положительных героев мировой литературы он едва ли не самый положительный, безупречный: Дон Кихот и князь Мышкин безумны, Гамлет нерешителен, Алеша Карамазов и Пьер Безухов витают в облаках.

Мало сказать положительный. Историки литературы видят в «Робинзоне» символ нового времени, олицетворение естественного, рационального, вменяемого человека. И даже – «произведение демократической среды, в чьем характере отражен опыт трудового люда и концепция человека, свойственная демократической мысли эпохи Просвещения»[25]. Ни больше ни меньше.

А еще Робинзона превозносят за то, что он не изменял себе, оставался самим собой. По мне, так ровно наоборот: под давлением обстоятельств – и при посредстве Божьего промысла – Робинзон себе изменил, себя пересилил, не остался самим собой. Был, когда впервые ушел в море, неопытным юнцом, трусливым, тревожным и нерешительным – инфантильным, назвали бы мы его сегодня. Юнцом, к которому навязшая на зубах горьковская формула «Человек – это звучит гордо» применима едва ли. В самом деле: «Не могу описать, как худо пришлось моему бедному телу и как содрогнулась от страха моя душа…», «совесть терзала меня», «ничем не выразить смятение в моих мыслях», «я не избавлен от дальнейших ужасов и бед», «я не видел возможности жить», «некому утешить меня».

Робинзон не бесстрашен и решителен – а стал у нас на глазах бесстрашным и решительным. И в этом смысле «Робинзона Крузо» можно, пожалуй, назвать романом воспитания, я бы даже сказал, самовоспитания – воспитывать ведь его было некому; жизнь, как говорится, заставила.

И не только роман воспитания. «Робинзон Крузо» еще и приключенческий роман, и даже своего рода притча, аллегория. Герой меняется, мужает, становится «человеком в своем развитии» (как было сказано, впрочем, не про Робинзона). Развивается, в отличие, кстати, от своего главного литературного конкурента – Гулливера. Герой Свифта от путешествия к путешествию не меняется, он статичен; Гулливер заранее, еще до лилипутов и великанов, до лапутян и йеху, отдает себе отчет в невысокой цене нашего мира и человеческой особи, бесстрастно наблюдает за тем, что лишь подтверждает его давно выношенные скептические, мизантропические взгляды: «Самую большую ненависть и отвращение питаю я к существу под названием “человек”»[26].

Поэтому главная, самая впечатляющая черта Робинзона – это способность превозмочь долгие годы «пленения», заставить себя действовать, как нам говорили в детстве, «через не хочу». Добираться вплавь до затонувшего корабля, охотиться на диких зверей, валить деревья, печь хлеб, строить дом, тачать мебель, заниматься сельскохозяйственными работами и даже, с помощью верного Пятницы, бросить вызов дикарям-людоедам. А еще – научиться преодолевать страх, который преследует его постоянно: «…страх вытеснил из моей души всякую надежду на Бога, всё мое упование на него».

И не сойти с ума, как сошел с ума современный Робинзон, герой романа «Пятница, или Тихоокеанский лимб» нашего современника, французского писателя Мишеля Турнье. Его Робинзон, в отличие от героя Дефо, слаб, малодушен, это типичный современный отчужденный интроверт, которого без конца преследуют нелепейшие суеверия, он растерян, пуглив, его постоянно охватывает отчаяние – «сперва подавленное, потом исступленное»[27]. Свидетельство того, насколько просветительский герой сильнее постмодернистского, человек прошлого – нас с вами.

Герой Дефо в поте лица овладевает навыками, о которых совсем еще недавно не имел ни малейшего понятия. Другое дело, что для него, человека способного, увлекающегося, по природе своей жизнелюбивого, тяжкий, кропотливый труд со временем становится привычкой и даже начинает доставлять удовольствие. Он стремится цивилизовать окружающий мир, облагообразить его и этим стремлением совсем по-детски гордится. Свою пещеру он, словно разыгравшийся мальчишка, называет за́мком, дыру в скале – дверью, мушкеты – «моими пушками», летний шалаш – «дачей в лесу», «особняком», лодку – «фрегатом», самого себя – властелином, Пятницу, его отца и испанца – «своей маленькой армией», а кошек, собак, козлят и попугая – своими подданными. Бывает, он так увлечется, что заигрывается, теряет над собой контроль. Так тешится своей затеей, что не думает, хватит ли у него сил и смекалки эту затею осуществить. У него возникает преувеличенное представление о своих возможностях – он берется, к примеру, соорудить огромную лодку, «не давая себе труда рассчитать, хватит ли у него сил справиться с этой непростой задачей». То же происходит и со строительством перегруженного плота, который по пути на корабль опрокидывается. Или с загоном для скота две мили в окружности…

Задумаемся, что имеет в виду собеседник, если он называет вас Робинзоном. Что вы деловиты? Сметливы? Бесстрашны? Рассудительны? Нет, конечно. Робинзон как имя нарицательное означает нечто совсем другое.

Странник, которого занесло невесть куда, человек одинокий, брошенный на произвол судьбы, отрезанный от мира, поначалу растерявшийся, а потом взявший себя в руки, – вот кто такой в аллегорическом смысле Робинзон. Он – герой Нового времени вовсе не потому, что целеустремлен и невозмутим, а потому, что ему, существу слабому, беспомощному, одинокому, человеку, который предоставлен самому себе и которому не на кого положиться, удалось не пасть духом, сначала самосохраниться, а потом самоутвердиться, превратить остров Отчаяния (в «Дальнейших приключениях» Робинзон, правда, утверждает, что его остров так и остался безымянным) в остров Надежды – «мой остров», как он, гордясь своим упорством, сноровкой, пытливостью и распорядительностью, назовет его во второй части романа. Да, он – тростник, но – мыслящий тростник, по слову Паскаля.

И его недюжинные усилия по благоустройству жизни, неустанная борьба с тяготами породили увлекательный (и в то же время назидательный: «Я смог – и ты так сможешь») литературный жанр, который существует и по сей день и так и называется – робинзонада. Сила слабого человека, победа над самим собой – в этом, как кажется, смысл и «Дон Кихота» (любимой, кстати, книги Дефо), и «Робинзона Крузо», да и многих других книг Нового времени: вспомним хотя бы «Силу и славу» Грэма Грина, или «Один день Ивана Денисовича», или «Над пропастью во ржи». Не таков ли и сам Дефо, который, помните, тринадцать раз оступался и столь же раз поднимался вновь? И так же, как его герой, «не уставал благодарить Создателя за те великие милости, которые он даровал мне в моем одиночестве».

Последнее слово здесь – самое важное. Робинзон жалуется, что отрезан от мира, по сути, попал в плен, предоставлен самому себе, а между тем – добился бы он столь многого, если бы, к примеру, прожил долгие годы не в одиночестве, а в обществе хотя бы еще одного матроса, как герой Гарсиласо? О том, что в этом случае могло бы произойти, мы узнаем из «Дальнейших приключений Робинзона Крузо», где испанцы и англичане никак не могут ужиться, поделить между собой остров, оставленный им в наследство уплывшим в Англию губернатором Робинзоном.

Сетовать, что он отрезан от мира, Робинзон будет лишь до тех пор, пока не додумается, что в одиночестве есть не только минусы, но и плюсы. Вспомним: чего он больше всего боялся? Разжечь огонь возле своего жилища – вдруг увидят. Что его больше всего за все двадцать восемь лет жизни на острове напугало? Нет, не дикие звери, а отпечаток на песке человеческой ноги. «Если здесь есть люди, то они вернутся с целой ватагой своих соплеменников и съедят меня». Робинзона предостерегает какое-то тайное предчувствие, что от людей надо держаться подальше; даже когда к острову подплывает долгожданный корабль, он не бросается ему навстречу и оказывается прав: корабль пиратский. Человек опаснее зверя, необитаемый остров лучше, безопаснее обитаемого – не так ли надо всё это понимать? «Могу засвидетельствовать: чувствую себя куда более одиноким здесь, в этом скопище людском, в Лондоне, чем чувствовал себя одиноким за время моего двадцативосьмилетнего уединения на необитаемом острове», – читаем в «Серьезных размышлениях Робинзона Крузо», третьей части романа.

Дефо и сам был в некотором смысле отшельником, человеком замкнутым, необщительным, сторонившимся людей, а иной раз от них и прятавшимся. Врагов и недоброжелателей имелось у него предостаточно, а вот преданного слуги вроде Пятницы, увы, как будто бы не было.

Кстати, о Пятнице. Намечается в романе и еще один мотив, широко распространенный в литературе Века разума. Вспомним «Китайские письма» Оливера Голдсмита или «Персидские письма» Шарля Луи Монтескье. Давайте, говорят просветители, не будем относиться свысока к естественному человеку, «дитяти природы», «благородному дикарю». Добродетельному и невинному, статному и красивому, живущему «в естественных природных условиях». Пусть дикарь невежествен, примитивен, беспечен, простодушен, но его миропонимание ничуть не уступает нашему, просвещенному, а в чем-то и превосходит; нам есть чему у него поучиться. Помните? Робинзон захвачен врасплох наивными, простодушными и в то же время, если вдуматься, разумными вопросами своего преданного слуги:

«– Хорошо, ты говоришь, бог такой сильный, такой могучий, разве он не больше сильный, чем дьявол?

– Да, да, Пятница, – ответил я, – Бог сильнее и могущественнее дьявола, и потому мы просим Бога, чтобы он сокрушил и поверг его в бездну. Чтобы он дал нам силу устоять против его искушений и отвратил от нас его огненные стрелы.

– Но, – возразил он, – раз Бог больше сильный и больше может сделать, почему он не убить дьявол, чтобы не было зло?»

Что тут скажешь? «Взгляд, конечно, очень варварский, но верный».

До появления Пятницы разговаривать Робинзону было не с кем, разве что с попугаем; людей вокруг не было. Вместо людей были вещи, много вещей. В «Робинзоне Крузо» – настоящий культ вещей. То, что XX век отвергает как приземленное, бездуховное, даже губительное («Тошнота» Сартра, «Вещи» Жоржа Перека), презрительно называет «вещизмом», век XVIII, просветительский, в лице Дефо приветствует. Вещи, по Дефо, – следствие и залог жизнеустройства вдали от цивилизации, свидетельство победы человека над природой и над самим собой; не будь вещей, добытых или сделанных им самим, Робинзон, если бы не умер с голоду, уж точно сошел бы с ума.

Роман, представляющий собой скрупулезно точное и подробное описание материального мира, напоминает огромный этнографический музей самых обиходных вещей, без которых человеку, где бы он ни находился, не обойтись. Каких только «экспонатов» в этом музее нет: лодки и семена, пилы, молотки, топоры и подвесные койки, ружья, сабли и подзорные трубы, перья, бумага. А еще, для поднятия тонуса, – бутылки с ромом и с мадерой, которые Робинзон предусмотрительно извлек из корабельного трюма. Многое в этом музее Робинзон вывез, рискуя жизнью, двадцать восемь лет назад с корабля, но еще больше сделано его собственными руками. Вещи в романе – скажем пафосно – триумф Человека. И свидетельство литературного мастерства: Дефо – непревзойденный мастер конкретной детали.

Будто смотритель музея, Робинзон, гордясь своими трудовыми подвигами, устраивает морякам, высадившимся на «его» острове, экскурсию по всем своим «вещным» изобретениям, достижениям и начинаниям, и капитан увиденным потрясен ничуть не меньше, чем другой капитан, мистер Джон Бидль, тот, кому Лемюэль Гулливер по возвращении из Лилипутии продемонстрировал тучных коров и овец, которых извлек из кармана. «Я… показал [гостям] свое домашнее хозяйство со всеми хитроумными приспособлениями, какие были сделаны мною за долгие, долгие годы моей одинокой жизни», – сообщает нам Робинзон. Что ж, ему и в самом деле есть чем гордиться.

Обыскивая каюты потерпевшего кораблекрушение судна, нашел Робинзон и деньги. Но деньги, в отличие от молотка, сухарей, подзорной трубы, бумаги и одежды, были ему не нужны – еще одно, и немалое, преимущество одинокого, вне общества, существования.

«Ненужный хлам, – с грустью говорит себе Робинзон, разглядывая банкноты и серебряные монеты, словно видит их впервые в жизни, и погрузившись в философские раздумья, – зачем вы мне теперь?»

На необитаемом острове деньги – «ненужный хлам». А вот в Лондоне, в этом «скопище людском», они бы автору «Робинзона» очень даже пригодились. Обвинения в «бегстве от долгов» следуют одно за другим. И романы, и памфлеты, и жизнеописания, и мемуары тоже следуют один за другим. Но гонорарами, как и теперь, в наши дни, и сам сыт не будешь, и кредиторов не насытишь. И в этом смысле за триста лет мало что изменилось.

Что только в эти годы, с 1720-го по 1725-й, Дефо не сочиняет! И с какой скорострельностью! Даже Александру Дюма или Жоржу Сименону с Чейзом и Стаутом не снилось. Позавидуешь. И это только нон-фикшн, а ведь тогда же вышли в свет еще четыре романа – о них речь впереди. Вот впечатляющий список, да и он далеко не полный.

«Записки кавалера» (май 1720); «Серьезные размышления» (август 1720 года); «Брачный союз по вере» (февраль 1722); «Дневник чумного года» (март 1722); «Жизнь и деяния Луи-Доминика Картуша» (апрель 1722); «Беспристрастная история жизни и деяний Петра Алексеевича» (август 1723); «Роб Рой» (октябрь 1723); «Размышления о великом законе субординации» (апрель 1724); «Путешествие по всему острову Великобритания» (май 1724); «Истинный, достоверный и подробный рассказ о жизни и делах Джонатана Уайлда» (июнь 1725); «История примечательной жизни Джека Шеппарда» (октябрь 1725); «Никому до этого дела нет» (1725).

Фактически каждый год, а то и каждый месяц по книге. Правда, что-то писалось и раньше, «Серьезные размышления», к примеру, написаны были сразу же вслед за «Робинзоном Крузо».

Если вторая часть «Робинзона», «Дальнейшие приключения Робинзона Крузо», нашла своего читателя, хоть и менее многочисленного (встреча со старыми героями всегда в удовольствие), то третья – «Серьезные размышления» – относится к тем произведениям, которые важны автору и его биографу, но никак не читателю, сколь бы серьезными, с точки зрения автора, размышления эти ни были.

Абсолютное большинство читателей «Робинзона» о «Серьезных размышлениях» понятия не имеет: любителей приключений и путешествий отпугивает название и прежде всего недвусмысленный эпитет, который почти наверняка свидетельствует о том, что будет многословно и скучновато. Словом «серьезные» Дефо хотел привлечь читателя, а в результате его растерял.

И действительно, раскрыв «Серьезные размышления, коим предавался во время своих удивительных приключений Робинзон Крузо», а также изучив его «ви́дение ангельского мира», читатель (и стар и млад) очень скоро откровенно заскучает и поспешит книгу закрыть: ангельский мир не сулит увлекательного чтения. К тому же серьезным размышлениям герой предавался и в первых двух частях. Если первую часть «Робинзона» читали миллионы, вторую – тысячи, то третью – лишь единицы. Не потому ли и у нас, насколько мне известно, до сих пор нет полного перевода «Серьезных размышлений»?

Не помогли и два предисловия: одно – авторское, подписанное именем героя – «Робинзон Крузо»; второе – издательское, подписанное Тейлором. Авторское – гимн одиночеству:

«Мне представляется, что жизнь в целом – это стремление к одиночеству (Act of Solitude). По крайней мере, таковой она должна быть… Всё сосредоточено в нас… мы любим, мы ненавидим, мы домогаемся, мы получаем удовольствие – и всё это в уединении, предаваясь одиночеству».

Тейлор же убежден (или в рекламных целях делает вид), что третьему тому будет сопутствовать не меньший успех, чем первым двум, поскольку «раз история о Робинзоне была так увлекательна, то и ее мораль должна вызвать не меньший интерес». Логика, согласитесь, хромает.

Если что и заинтересует читателя в «Размышлениях», то никак не многословные рассуждения о том, сколь велика роль Божественного Промысла во времена страданий и тягот, а также о том, каким честным и высоконравственным обязан быть человек, особенно окажись он в беде. Интересно другое. В третьей части Дефо чистосердечно признается, что его роман – это не что иное, как аллегория его собственной жизни:

«Разве я, как Робинзон Крузо, не претерпел за последние двадцать восемь лет такие тяжкие житейские бури, какие только выпадали на долю человека? Разве не приходилось мне сражаться с куда более безжалостными дикарями и людоедами, принимать участие в хитросплетении самых невероятных событий, сталкиваться с чудесами почище истории про Илию и ворона, терпеть всевозможные нападки, подвергаться неправедным гонениям? В своей судьбе испытал я неисчислимые взлеты и падения, попадал в рабство куда более тяжкое, чем турецкое… взмывал на волнах и вновь погружался в пучину чаще, чем любой до меня. Сколько же раз становился я жертвой кораблекрушений – и не на море, а на суше! Иначе говоря, нет ни единого эпизода в этой вымышленной истории, которая бы не соответствовала реальной истории моей жизни».

А что, может быть, и появится когда-нибудь исследование, где каждый эпизод из жизни Робинзона будет соположен с эпизодом из жизни его автора? Ну, например, плаванье Робинзона на шлюпке к кораблю соответствует поездке Дефо в Шотландию, и так далее. Жизнь Робинзона на необитаемом острове, докажет этот дерзкий исследователь, – это зашифрованная жизнь его автора…

К написанным еще в XVII веке и вышедшим только в 20-е годы XVIII-го относится и трехтомное сочинение «Путешествие по всему острову Великобритания». Во второй половине 80-х годов молодой предприниматель Даниель Де Фо разъезжал по стране по торговым делам едва ли не каждый месяц. И делал выписки, которые теперь, спустя сорок лет, легли в основу этого трехтомника. Сочетал приятное с полезным: полезным был бизнес, приятным – общение с людьми, знакомство с их образом жизни, обычаями, привычками; юный странник всегда был ненасытно любопытен.

Приятным, оговоримся, далеко не всегда. Разъезжая по городам и весям, Дефо не раз становился свидетелем пьянства, разгула, сквернословия, даже грабежа и насилия.

«Если в этом заключается разум народа, – сокрушается автор «Чистокровного англичанина», – то следует признать, что наш народ, как видно, разума лишился».

Главным достоинством этого травелога можно, пожалуй, считать короткие, емкие описания городов, в которых Дефо побывал, причем, как правило, описания благожелательные. Есть путешественники, и их немало, кому прежде всего бросается в глаза всё неприглядное, отталкивающее. Дефо не таков.

«…место, известное всему ученому миру… величественный, процветающий город» (Оксфорд).

«…самый крупный, богатый и важный торговый центр во всей Великобритании» (Бристоль).

Впрочем, умиляется наш путешественник не всегда, умеет быть наблюдательным, ироничным, даже язвительным:

«Большой каменный мост и кафедральный собор – вот и всё, что достойно упоминания в этом городе» (Глостер).

«В наше время это скорее прибежище здоровых, чем больных» (Бат).

Во второй том, посвященный главным образом путешествию по северу Англии, дотошный путешественник поместил новейшую карту Англии и Уэльса, выполненную королевским топографом Германом Моллом. В третьем, где описываются «утомительные и весьма накладные» странствия по Шотландии, он изобразил маршрут, которым следовал, перечисляя «всё, что любопытно и достойно наблюдения». И оговорился, что путешествовал не один: его сопровождал «некий престарелый джентльмен, мой знакомый, который прекрасно знал Англию и был для меня ходячей библиотекой или, иначе говоря, дорожной картой по графствам и городам, где пролегал мой путь». Кто был этой ходячей библиотекой или дорожной картой, по сей день остается тайной. Да и был ли он?

В своем эпистолярном травелоге Даниель Дефо совмещает несовместимое. С одной стороны, «наблюдает жизнь», как говорил Коля Красоткин, с другой – пересказывает самые невероятные небылицы.

Вместе с автором «Путешествия» читатель попадет на ярмарку в Стоурбридже, где спокон веку торгуют лавром. Съездит в Бакингемшир, славный своим кружевом. Побывает на лечебных курортах в Бате и Тонбридже. На морских курортах Брайтона и Саутгемптона. В Бристоле станет свидетелем уличных беспорядков. На скачках в Ньюмаркете полюбуется Фрэмптоном, великим жокеем, звездой тогдашнего конного спорта. Почтит память Барда в Стратфорде-на-Эйвоне:

«И вот перед нами памятник старику Шекспиру, чьи пьесы обеспечили ему почетное место среди наших сочинителей до скончания веков».

Пройдется по печально знаменитому полю битвы при Марстон-Муре:

«Меня сопровождал старый солдат, хоть в сражении он и не участвовал, но описывал всё до того живо, что казалось, две армии сходятся у меня перед глазами… Время уравняло победителей с побежденными».

Но куда больше реальной жизни Дефо занимает жизнь вымышленная, несуществующая; путешественник по торговым делам с живым интересом слушает не правдивые истории местных жителей, а истории приукрашенные, а то и вовсе фантастические. Кто бы мог подумать, что от вредных испарений эссекских болот гибнет, не дожив и до двадцати пяти лет, большинство женщин в округе? Что у некоторых мужчин из различных графств не одна жена и даже не две, а от пяти-шести до четырнадцати-пятнадцати – целый восточный сераль? Что, оказывается, женщины, попав из высокогорной местности в низину, поголовно заболевают от сырого климата малярией и спустя год, самое большее два, отдают богу душу?

«Коли так, – объяснил странствующему коммерсанту его собеседник из местных, – мы едем в горы и привозим оттуда другую жену, здоровую».

А может, всё это Дефо выдумал? Никакой малярии, никаких пятнадцати жен не было и в помине? С него станется. Выслушав одну такую «правдивую» историю, автор глубокомысленно замечает: «Мой собеседник, мне кажется, немного присочинил». Похоже на то.

Главное в травелоге Дефо, повторимся, это не ярмарки и лечебные и морские курорты, а живые люди, тем более – «присочиняющие». Когда же нехватка людей, недостаток живого общения компенсируются географическими или этнографическими подробностями, пусть и самыми экзотическими, путевой очерк – любой путевой очерк, в том числе и сегодняшний, – терпит неудачу.

Чего, пожалуй, не скажешь о «Новом путешествии вокруг света по маршруту, проделанному впервые; путешествии, предпринятом несколькими купцами, которые впоследствии учредили во Фландрии Ост-Индскую компанию». Название, что и говорить, многообещающее: «новое путешествие», да еще «кругосветное», да еще «проделанное впервые». Биографы Дефо не нарадуются. «Одно из самых поучительных живо написанных вымышленных странствий». «Непревзойденное обаяние стиля и правдоподобие изложения». Каковое – добавим от себя – достигается многочисленными, порой избыточными деталями этнографического характера, на которые Дефо – вспомним хотя бы «Робинзона» – так горазд.

«Географии в “Новом путешествии”, – справедливо пишет биограф Дефо Томас Райт, – слишком много, а вот живых людей маловато. Подросток не станет читать “Новое путешествие”, да и взрослому, если он равнодушен к морским пейзажам, утесам, джунглям и бурным рекам, скоро станет скучно».

Поспорим с Томасом Райтом, автором дотошного исследования литературных достижений Даниеля Дефо[28]. Взрослому «Новое путешествие» и правда может показаться скучноватым, зато подросток прочтет его запоем – чем не «Двадцать тысяч лье под водой»? Увлекательна и цель путешествия: отыскать подходящие места для колонизации и торговли, постараться найти северо-восточный путь в Англию (что предвосхищает будущие экспедиции на Северный полюс). И его содержание: подробное (иногда даже излишне) описание неизведанных островов в Тихом океане, вроде тех, где годами жили в одиночестве селкерки и робинзоны, а также туземцы, их нравы и обычаи.

А еще – умопомрачительное по своей сложности и впечатлениям путешествие посуху из Чили в Патагонию через весь материк: полуночный отсвет вулканов, бескрайние пустыни, глубокие пропасти, упирающиеся в небо утесы, ледяные, кажущиеся черными озера. Как такое может подростку не понравиться? Как не влюбиться в отважного, никогда не теряющего присутствия духа безымянного капитана, от чьего имени ведется повествование? А раз от его имени, значит, он обязательно останется жив, выйдет – в буквальном смысле слова – сухим из воды, юному читателю можно за него не беспокоиться.

Очень бы стоило, разве что немного сократив, «Новое путешествие вокруг света» перевести. Успех обеспечен.

А что же Дефо?

В двадцатые годы он уже совсем не тот, что был прежде. Остепенился, но пишет, как видим, по-прежнему много, пожалуй, даже больше прежнего. Сочиняет, однако, уже не в пути, в седле, в придорожных трактирах и на станциях, как в молодые годы, а в тиши кабинета – так оно сподручнее, солиднее. Теперь он больше не колесит, сутками не слезая с лошади, по Англии и Шотландии в поисках денег, впечатлений и, главное, секретной информации и полезных людей. Ныне жизнь он ведет в соответствии со своим положением и возрастом, ему ведь уже за шестьдесят.

В 1724 году приобрел дом в пригороде Лондона, в Ньюингтон-Грине (том самом, где находилась его диссидентская семинария, она же Академия). Живет он здесь безвыездно на Чёрч-стрит уже пятнадцать лет, с 1709 года, собственный же дом сподобился построить только теперь.

И какой дом! Трехэтажный, красного кирпича, можно сказать, особняк. Большой и массивный; массивное, прочное, на века в нем всё: и чугунная ограда, и сделанные на заказ тяжелые дубовые двери с запорами, и замки на дверях, и широкие лестницы, и двойные оконные рамы. И здание конюшни, где стоит «колесница» – так Дефо любовно называет свою карету; к экипажам, к лошадям, ко всему гужевому у него давняя слабость. Лошадей любит, хотя в седло садится теперь редко. А вот собак не держит – к «лучшему другу человека» равнодушен.

Перед домом, за высокой стеной («…неприступной», – говорит, посмеиваясь, Генри Бейкер) разбит большой, акра четыре, никак не меньше, сад, где хозяин дома по утрам священнодействует. Или же часами сидит в своей библиотеке на втором этаже за огромным письменным столом под огромным же портретом Георга Первого; пройдет всего несколько лет, и Георг над столом будет уже Второй – сын и наследник Первого. Это уже пятый английский монарх на долгом веку хозяина дома.

Сидит и пишет с утра до вечера, за последние десять лет написал более шестидесяти произведений. С домочадцами общается мало, но гордится ими ничуть не меньше, чем садом и библиотекой. Дочерьми доволен: «Семейный наставник» пошел впрок. И доволен не он один. «Все восхищаются, – пишет Бейкер, – красотой его дочерей, их отменным воспитанием и благоразумием».

Да, домашняя библиотека – предмет его гордости, что не мешает ему, книгочею, регулярно, не реже раза в неделю, наведываться в лавку букиниста, его давнего знакомца мистера Бейтмена; находится лавка неподалеку, в Патерностер-Роу – книжном квартале Лондона. Рассуждает:

«Истинный географ, равно как и начитанный историк, не путешествует под началом какого-то мореплавателя, не воюет под началом какого-то полководца – он с ними заодно, он им ровня. С Ганнибалом он переходит через Альпы в Италию, с Цезарем идет походом в Галлию и Британию, с Велизарием – в Африку, с императором Гонорием – в Персию… От его взгляда не скроется ничего из того, что было в истории ценного и славного…»

Спустя полгода после его смерти библиотека будет продана Бейкером некоему Оливу Пейну, книгопродавцу, державшему книжную лавку на Стренде. Чтобы книги поскорей и повыгодней распродать, Пейн издаст каталог домашней библиотеки Дефо.

«Здесь содержится любопытная коллекция книг по истории и классическим наукам различных наций, и прежде всего – Англии, Шотландии и Ирландии, – говорится в предисловии к каталогу. – А также несколько редчайших изданий по парламентаризму, политике, коммерции, земледелию, путешествиям».

Собственные сочинения (сами по себе составлявшие целую библиотеку) Дефо дома не держал.

Дом покидает редко, не то что в молодые годы. Отправляется разве что к букинисту или в таверну «Три короны», где собираются «вольные каменщики»: Дефо – член местной масонской ложи. Изредка ездит в Колчестер, где живет его старый друг преподобный Уильям Смизис, евангелист, ректор церкви Святого Михаила в Майл-Энде. Смизис присмотрел другу землю в своем приходе, помог ее приобрести; это поместье Дефо завещает своей незамужней тридцатилетней дочери Ханне.

Страдает старческими недугами (подагра и камни в почках), однако острый и трезвый ум, свежую голову, отменную память сохранит до конца своих дней. Любимый чернокожий слуга Тоби (и почему было не назвать его Пятницей?) умер – и не дикарем, а набожным христианином: хозяин позаботился. Умер и любимый попугай; уткнется, бывало, клювом Дефо в лицо, кажется, вот-вот клюнет – и вдруг заговорит, начнет гортанным голосом, требовательно, надрывно выкрикивать имя хозяина. А вот садовник Джонатан, слава Богу, еще жив, с ним, правда, особенно не поговоришь – глуховат. Да и незачем: свое дело он и без того знает; не учи ученого.

Из дома выходит, по обыкновению, в длинном парике и с неизменной тросточкой, такой, говорит, и собаку не отгонишь. Бывает, прицепит и шпагу, больше из гонора или из приличия, ведь он дряхл и сопротивления, если что, оказать всё равно не сможет. На безымянном пальце носит, не снимая, траурное кольцо в память о пресвитерианском священнике Кристофере Лаве, близком друге отца. Кромвель приказал Лава обезглавить за участие в заговоре: священника облыжно обвинили в том, что тот выступает за восстановление монархии, призывает присягнуть находившемуся тогда в изгнании Карлу II Стюарту.

Дефо доброжелателен, всегда готов оказать помощь. «Как же я настрадался, когда потерял жену, – рассказывает его сосед Томас Уэбб. – Остался один на свете, и не к кому было мне пойти, кроме как к мистеру Дефо, со мной и с моими детьми-сиротками повел он себя благородно, по-человечески. Да наградит его Господь!»

Жизнь ведет умеренную, воздержанную, без излишеств, не курит, не нюхает табак, ест мало, пьет еще меньше, разве что пиво в соседнем трактире, подолгу, особенно перед сном, возносит молитву Господу; подает пример домочадцам. Азартных игр, балов, театров сторонится, считает этот досуг – не зря же его за глаза называют пуританином – происками дьявола. И терпеть не может, когда в его присутствии сквернословят, тем более распускают руки; еще напишет об этом. А вот физическими упражнениями, насколько позволяет возраст, не пренебрегает: в седле до сих пор держится неплохо.

Хотя людей, как уже не раз говорилось, сторонится, но в конце жизни близко сходится с Бейкером: молодой человек ему нравится, он отличается редким даром – лечит, и успешно, глухонемых. Таких, как прорицатель Кэмпбелл. София души в Генри не чает, влюблен в девушку и Бейкер.

«Ты не можешь себе представить, – пишет он невесте, – какие чувства я к тебе испытываю, как тяжело переношу разлуку с тобой… Ты всегда со мной, твой прелестный образ преследует меня денно и нощно, куда бы я ни поехал, что бы ни делал!»

Престарелый родитель дочь ревнует – теперь в роли жениха, пылкого возлюбленного Бейкер нравится ему уже меньше, к тому же молодой человек не устает напоминать будущему тестю об обещанном приданом. Дефо же с приданым за любимой Софией не торопится: получите, говорит, но только после моей кончины. Бейкер не скрывает своего разочарования, он-то считал, что будущий тесть – человек весьма состоятельный. Да, на безденежье, как встарь, Дефо не жалуется – еще бы, столько пишет, – но деньгами не разбрасывается: прижимист, с возрастом особенно. С каждым днем Бейкер убеждается всё больше: будущий тесть упрям, несговорчив, постоянно что-то недоговаривает, темнит… Он и в домашних делах ведет себя как шпион, осведомитель, от него лишнего слова не добьешься. «Если хотите взять в жены мою дочь, берите ее на моих условиях», – пишет он Бейкеру, и молодому человеку начинает казаться, что помолвка расстраивается, и виноват в этом, конечно же, глава семьи. Бейкер теряет терпение:

«Ты мой добрый гений, – пишет он невесте, – а вот твой отец – гений злой. Если он не согласится на наш брак, давай примем яд и умрем в объятиях друг друга… Что задумал твой отец, я понять не могу, но он коварен, себе на уме. Его я ненавижу так же сильно, как люблю тебя!»

В конце концов упрямый отец пошел на попятный, выдал, хоть и нехотя, Бейкеру 500 фунтов наличными в счет будущего приданого и закладную на дом, но ссоры любимого жениха с любимым отцом стоили Софии сердечного приступа. Молодые поженятся нескоро, только в апреле 1729 года, за два года до смерти несговорчивого родителя.

Говорит Дефо мало. И всё же не устает – и устно, и письменно – учить своих дочерей, с которыми вместе живет, уму-разуму. Верно, ими доволен, поучения пошли впрок, однако нет предела совершенству, и теперь, когда они уже выросли и на выданье, сочиняет «Брачный союз по вере» – семейный наставник для взрослых. Где рассуждает о том, что брак – это союз, соглашение, договор между женихом и невестой, сама же церемония бракосочетания ничего к уже заключенному соглашению не добавляет:

«…мужчина и женщина, – об этом Дефо писал еще в «Обозрении», – фактически уже вступили в брак, как только дали друг другу обет верности».

Рассуждает о необходимости сочетаться браком только с верующими, а также о том, что мужьям и женам надлежит придерживаться одних и тех же религиозных воззрений. Если жених католик, а невеста протестантка, то уживутся они вряд ли. Но даже единство религиозных взглядов, полагает автор, не гарантия семейного счастья. Женихам, убежден Дефо, в принципе нельзя верить. Намек на Бейкера? На себя сорокалетней давности? Из десяти человек девять – мошенники, и только один честный, Дефо в этом ни минуты не сомневается. Только один жених из десяти верующий, остальные – атеисты. Откуда же взяться счастливому семейному союзу?!

«Брачный союз по вере» – незамысловатая притча со счастливым, а точнее, с полусчастливым концом. И традиционным началом. У одного купца было три дочери (понятно, о каком купце и каких дочерях идет речь). Молодой человек, богатый и знатный, но далекий от веры и церкви, просит у купца руки его младшей, самой любимой дочери, сулит купцу всевозможные блага. Девушка, невзирая на недовольство отца, молодому человеку отказывает: сочетаться церковным браком с безбожником не желает.

Молодой человек, однако, не отступился, он начинает ходить в церковь, приобщается к вере и вскоре становится убежденным христианином. Убеждает его, впрочем, вовсе не пасторская проповедь с церковной кафедры, а встреча с неким бедным тружеником, эдаким английским Иовом, который живет впроголодь и при этом благодарит милосердного Бога за то, что «…я и моя семья живы, тогда как других унесла смерть. За то, что мы здоровы, тогда как другие страдают тяжкими недугами. За то, что мы свободны, тогда как другие сидят за решеткой; обуты и одеты, тогда как другие раздеты и не имеют крыши над головой». Молодой человек в недоумении: «За что же бедняк благодарит Бога? Мои собаки живут лучше него!»

Спустя несколько лет молодые люди встречаются вновь, и молодой человек вновь делает младшей дочери купца предложение, и на этот раз девушка дает свое согласие. Казалось бы, всё прекрасно, однако хэппи энд притчи омрачен: когда спустя много лет любящий муж умирает, то выясняется, что воспитать детей он завещал не в англиканской, а в католической вере…

Поучительная история про купца и его дочерей содержит немало довольно тривиальных изречений «на тему»: «Всякий будет благодарен Всевышнему, если сравнит то, что получил, с тем, что заслужил». Или: «Если веришь не всем сердцем, останешься на всю жизнь неотесанным неучем (churl), если же от всего сердца – станешь образованным, благовоспитанным джентльменом». Или: «Религиозная жизнь – это Небеса на земле». Такого рода не слишком оригинальных рассуждений, как помним, и в «Робинзоне Крузо» хватает: «Бог избавил тебя, ты же не славишь имя Его, то есть не испытываешь благодарности за сотворенное Им, а еще рассчитываешь на избавление…» Упрек, заметим мимоходом, не по адресу: Робинзон вслед за своим автором не устает славить «имя Его» каждодневно, благодарить Создателя за «сотворенное им».

Учит Дефо не только собственных дочерей. В «Размышлениях о великом законе субординации, или О наглости и непотребном поведении слуг в Англии» писатель рассуждает о многочисленных пороках, присущих мужьям, женам и, главным образом, их слугам. Правильно, по мнению Дефо, живут лишь немногие, он и себя идеалом не считает, к себе относится трезво. Пьянство – «мать всех грехов», от пьянства – бедность, разврат, сквернословие, мордобой, кражи, убийства. Дефо ужасается: от беспробудного пьянства многие его соотечественники «звереют, становятся грубыми и жестокими тиранами». Избиение женщин стало обычным, повседневным делом.

«Сегодня, – возмущается Дефо, – когда слышишь, что женщина взывает о помощи, это никого не удивит, соседи даже ухом не поведут. Если же, услышав истошные крики, они всё же выбегут на улицу, спрашивая друг друга, что стряслось, и им ответят: “Да ничего особенного, это Джонс решил свою благоверную проучить”, – они вздохнут с облегчением и, сказав: “Господи, только и всего?”, спокойно разойдутся по своим делам».

Но если Англия, по мнению Дефо, ад для жен, то для слуг это сущий рай на земле. Их наглость, непристойное поведение, уверен писатель, не имеет границ. Чем больше им платишь – а Дефо знает, о чем говорит, – тем меньше и хуже они работают и тем больше распускаются. Об этом же, кстати сказать, писал в «Басне о пчелах» писатель и врач голландского происхождения Бернард Мандевиль, считавший, как и Дефо, что большая заработная плата делает работника наглым и ленивым.

«Они работают только до тех пор, пока у них в карманах не зазвенят несколько шиллингов, после чего пойдут в пивную, откуда их потом, пока они не пропьют все деньги, на аркане не вытащишь», – возмущается Дефо.

Обида на наемных рабочих у автора «Размышления о великом законе субординации» накопилась за многие годы, как работодатель он знает не понаслышке о нерадивости, пьянстве и лени служивого люда, и теперь, когда больше он от них не зависит, во всеуслышание говорит всё, что о них думает; придумал даже броскую метафору:

«Челядь отовсюду едет в Лондон, и ныне столица уподобилась океану, в который впадают грязные, вонючие реки. Уподобилась чистым и быстрым рекам, что глотают всю пену и грязь с дорог…»

Действительно, недоумевает Дефо, зачем провинциальным девицам ехать в Лондон, когда в деревне работы с головой хватает!

Заканчивается эта инвектива анекдотом. По пути у телеги отвалилось колесо. Послали за стариком-работником по имени Райт (то бишь правильный, разумный, добропорядочный). Сидит этот Райт на дороге с колесом в руках, подходит к нему сезонный рабочий, его знакомый, и его приветствует: «С добрым утром, папаша Райт. Да поможет тебе Господь в трудах твоих праведных». На что Райт, не задумываясь, резонно ему отвечает: «К чему мне Его помощь? Мне ведь платят поденно».

Не нуждаются в Божьей помощи и чистильщики обуви. Слишком уж – убежден Дефо – легкая у них, здоровых и крепких людей, работа. Пусть бы лучше трудились в поле или в шахтах, а обувь пускай чистят нищие и немощные старухи.

Достается от Дефо и домашним слугам, точнее служанкам. В памфлете с провокативным заглавием «Никому до этого дела нет» («Everybody’s Business is Nobody’s Business») Дефо – выразимся высокопарно – обрушивает свой праведный гнев на служанок, приехавших из провинции в столицу служить в богатых домах. Они-де нерадивы, капризны, работают спустя рукава и при этом требуют повышения жалованья. Раньше довольствовались сорока шиллингами в год и «были благодарны и за это», теперь же меньше чем за семь-восемь фунтов работать отказываются и ищут место повыгодней.

Нерадивы и суетны, столичная жизнь их испортила, еще совсем недавно они ходили в чем придется, теперь же норовят носить платья с кружевами и рюшами, шелковые нижние юбки и вместо деревянных башмаков – туфли на высоком каблуке. Ныне, жалуется автор, не всегда отличишь хозяйку дома от служанки. С виду бывшая крестьянка – настоящая леди: чай пьет из блюдца с сахаром вприкуску, нюхает табак и, сидя нога на ногу в хозяйском кресле, рассуждает о последних модах и пересказывает городские сплетни.

«Помню, – признается Дефо, – как, придя в гости к своему приятелю, я поцеловал руку у горничной, ибо принял ее за светскую даму своего круга, поскольку одета она была ничуть не хуже приглашенных. Гости прыснули со смеху, чем вогнали меня в краску; а впрочем, думаю, был я далеко не единственным, допустившим столь досадный промах».

И всё это можно было бы провинциальным девушкам простить, считает автор, если б они знали свое дело, а то ведь наймутся горничной или кухаркой, а ни постирать, ни мести пол, ни кухарить, ни рукодельничать не умеют, да и научиться особого желания не испытывают.

Горничные и служанки, по мнению Дефо, ведут себя вызывающе еще и потому, что хозяева их распускают, забывают, что в дом следует брать не только прилежных и надежных, но, самое главное, богобоязненных, «богоугодных» слуг – такие «не распустятся». Ответственность за нерадивость прислуги лежит на хозяевах. Как тут не вспомнить прекрасный афоризм Бомарше: «Ежели принять в рассуждение все добродетели, потребные для слуг, то много ли найдется господ, достойных быть слугами?»

Иные джентльмены, ужасается добродетельный автор, позволяют себе заигрывать с прислугой, делать служанке комплименты, а бывает, прикроют дверь и лезут к ним с поцелуями, неподобающими ласками. В самом деле, в живописи того времени таких легкомысленных жанровых зарисовок сколько угодно – вспомним сюжет со старым крестьянином, ласкающим кухарку у голландца Давида Тенирса Младшего, или «Ленивую служанку» его соотечественника Николаса Маса, или «Поцелуй украдкой» Фрагонара.

«Если уж заводить интрижку, – Дефо сменил праведный гнев на милость, – то пусть, по крайней мере, это будет женщина, с которой не стыдно иметь дело; не стану же я заходить в дом через кухонную дверь, если открыта дверь в гостиную. Непозволительно целовать служанку, когда можешь поцеловать ее хозяйку. И почему только джентльмены отказываются понимать, что из-за подобных фамильярностей они вызывают всеобщее презрение?!»

Назвав свой обличительный памфлет «Никому до этого дела нет», Дефо ошибся, себя, неустанного морализатора, недооценил: только за один летний месяц 1725 года памфлет переиздавался четыре раза.

Полвека назад Даниель Фо заявил отцу, что проповедник из него не получится. Получился.

И мемуарист получился тоже. Мемуарист или романист? Точнее всех жанр подобных записок, мемуаров, воспоминаний от первого лица (так достоверней) определил Вальтер Скотт, когда писал о «Дневнике чумного года»: «Удивительное, ни на что не похожее произведение – и роман, и исторический труд».

Действительно, Дефо постоянно играет с читателем в забавную игру. Называется игра «Факт или вымысел». Дефо убеждает читателя: то, что я рассказываю, а вы читаете, – даже если это история о миссис Вил, которая явилась к подруге на следующий день после смерти, или о глухонемом Кэмпбелле, предсказывающем будущее человека, которого он видел впервые в жизни, – чистая правда. Читатель – опытный, вдумчивый читатель – ему не верит: нет, всё выдумано, а если и не всё, то многое, как в «Буре, или Рассказе о невиданных разрушениях». Дефо выдает себя за добросовестного хроникера событий, в чьи руки «случайно» попала чья-то рукопись, чей-то дневник, чьи-то воспоминания, – мы, однако, на его уловки не поддаемся: нет, это не правдивая история, а плод авторского воображения. Может, зря не поддаемся?

Бывает, что зря. Во всяком случае, «Дневник чумного года», увидевший свет в марте 1722-го, – это, если несколько переиначить мнение Скотта, скорее исторический труд, чем роман. И пусть Дефо и здесь прибегает к своим обычным «публикаторским» уловкам: оговаривает в названии «Писано жителем города, всё это время не покидавшим Лондон», не забывает указать профессию рассказчика (шорник), его инициалы – Г.Ф. и его «точный» адрес: «на полпути от церкви Олдгейт к Уайтчепл-Барз», – в данном случае рассказанному можно верить. Да, многие эпизоды жесточайшей эпидемии, продолжавшейся без малого год и унесшей едва ли не четверть полумиллионного населения столицы, вполне могли быть Дефо придуманы или додуманы, и всё же все признаки того, что перед нами не вымысел, а факт, налицо. Не потому ли многие, прочитав «Дневник», восприняли его как намек на приближение очередной эпидемии и как рекомендацию правительства принять соответствующие меры?

Поражает в «Дневнике» изобилие и разнообразие всевозможных статистических таблиц – уж их-то автор не выдумал! Дефо (которому во время эпидемии, мы помним, было всего пять лет) на славу поработал с историческими источниками. Лондонские газеты тех лет, такие, как «Новости» и «Осведомитель» издателя сэра Роджера л’Эстранжа, печатали еженедельные сводки о смертности. Подобные же сводки были выпущены в 1665 году и приходским служкою Джоном Беллом отдельным собранием «Напоминание о Лондонской чуме». Сохранились брошюры вроде «Необходимых указаний по предотвращению и лечению чумы», где рассказывается о разных формах проявления заразной болезни, и «Великое испытание, постигшее Лондон», где чума трактовалась «материалистически» – как заразная болезнь, а не как Божья кара, какою ее воспринимало большинство суеверных лондонцев, в особенности же те, кто чумой заразился. А вот расспросить свидетелей Дефо удалось вряд ли – как-никак шестьдесят лет прошло.

От цифр, которые представил нам «социолог» XVIII века, глаза разбегаются. Какими только сведениями «житель города, не покидавший Лондон», не владеет! Тут и цифры роста и падения смертности по приходам. И еженедельная (помесячная) сводка роста и падения смертности. И сравнительный анализ смертности от эпидемий 1636-го, 1656-го и 1665 годов. И число заболевших и умерших в близлежащих городах. И число умерших за чумной год от других болезней, в том числе от обжорства и зубной боли. Вот ведь судьба: умереть от обжорства, когда кругом умирают тысячами от бубонной чумы!

Столь же подробно и скрупулезно перечисляются и разъясняются предписания лорд-мэра и олдерменов в связи с распространением чумной заразы. Распоряжения хирургам, дозорным и наблюдателям, последние (возможно, наш рассказчик) обязаны были информировать городские власти обо всём, что должно делаться (и большей частью не делалось). Распоряжения изолировать больных, проветривать вещи, запирать дома с заболевшими и умершими: «Каждый дом, зараженный чумой, должен быть помечен»[29]. Почти все эти весьма разумные распоряжения – и об этом мы тоже узнаём из «Дневника» – оставались, как всегда бывает в тяжкую годину, благими пожеланиями, дальше гербовой бумаги они не шли. Лондонцам было не до чистоты улиц, расправы с ворами и мародерами или отмены «праздных сборищ»: какая же чума без пира!

Лондон лета 1665 года – пир шарлатанства. Шарлатаны всех мастей были в огромном чумном городе куда в большей чести, чем сбившиеся с ног врачи, хирурги и аптекари (аптекари, заменявшие врачей, в первую очередь). С шарлатанами, колдунами и целителями связывались надежды большинства и заболевших, и пока еще здоровых; им верили, им отдавали последнее. «Невозможно даже вообразить, какое число объявлений всяких профанов, подвизающихся в знахарстве и предлагающих людям обратиться к ним за лекарствами, было расклеено на дверях домов и у перекрестков». Даже серьезные врачи-профессионалы рекомендовали подчас самые невероятные снадобья: доктор Ходжес, сомневавшийся в эффективности порошка из рога единорога, советовал в качестве лекарства растертую в порошок сушеную жабу. Доктор Кемп рекламировал свой рецепт так: «Возьмите одну унцию крабьего глаза, унцию жженого оленьего рога, полторы унции черных кончиков клешней краба; сотрите всё это в порошок…» Ну а если вы хотите предохраниться от заразы, носите на шее заклинание – каббалистическое слово «абракадабра», написанное в форме треугольника.

И, разумеется, распускались самые невероятные слухи. У одного лондонца была рана на ноге, и, когда он оказывался в компании с зараженными, рана эта начинала саднить и бледнеть. Восьмидесятилетняя старуха уверяла, будто она может почувствовать чуму в радиусе тридцати миль по боли в тех местах на теле, где когда-то, в прошлую эпидемию, у нее, еще молодой, появились чумные бубоны. Весьма почтенный горожанин преклонных лет, которого сиделка сочла умирающим, ограбила и раздела донага, выздоровел и вновь явился миру в чем мать родила…

Что же прежде всего бросается в глаза при чтении «Дневника»? Несоответствие многословных натуралистических описаний, устрашающих подробностей – и бесстрастность, «информативность» «описателя». Живой свидетель лондонской чумы 1665 года Сэмюэль Пипс был куда более эмоционален, чем лондонский шорник Г. Ф. Да это и понятно: одно дело – писать непосредственно по свежим следам событий, участником которых был ты сам, и совсем другое – с чужого голоса, да еще спустя более полувека. Возникает даже ощущение, что рассказчик (а значит, и Дефо?) относится к беде фаталистически: судьба каждого предрешена Божьей волей. И даже смакует увиденное.

Если «Робинзон Крузо» при всех чудесах – повествование реалистическое, то «Дневник чумного года» – натуралистическое. Брошенные дома и чумные бараки. Матери, что в припадке безумия убивают собственных детей, совершенно еще здоровых. Отец, который, узнав, что заразил свое семейство, наложил на себя руки. Еще не заболевшие горожане, которые грабят мертвецов, для чего, пока те еще живы, их потихоньку душат. Одна такая убийца, когда покидала дом, где все умерли, нагруженная краденым добром, упала мертвая вместе со своей ношей прямо на улице. Телеги, куда сваливали неопознанные трупы, на веревках спущенные из окон. И огромная яма на кладбище в Олдгейте, куда бросали покойников и куда сбегались, «чтобы похоронить себя в беспамятстве бреда», закутанные в одеяла и лохмотья заболевшие в ожидании смерти и где «без разбору богачи и бедняки лежали рядом, сваленные вместе». Подобные натуралистические подробности попадаются и у Пипса, но их гораздо меньше. Атмосфера повествования в «Дневниках» Сэмюэля Пипса не столь мрачная, отталкивающая. Может, всё дело попросту в том, что Пипс – холерик, а Дефо – флегматик и мизантроп?

Так почему же смакует? Почему бестрепетно, вчуже, как бы со стороны фиксирует хроникер происходящую трагедию? И даже прибегает к литературным «красивостям»: «Смерть была всесильной повитухой, и дети, прямиком из чрева матери, отправлялись в могилу». «У кого сердце не надорвется с печали видеть, как дети, цвет грядущего поколения, припадают к грудям уже умерших матерей».

А потому, что чуму лондонцы – заслужили.

«Чума, – не сомневается богобоязненный шорник (а вместе с ним, надо полагать, и Дефо), – есть карающая длань Господня… <…> …столь разрушительный удар навлекло на нас Божественное Провидение».

Когда рассказчик делится этой мыслью с перепуганными, обезумевшими от горя и боли горожанами, над ним смеются, потешаются, показывают на него пальцем. Он же непоколебимо уверен: лондонцы мор и глад заслужили. Вот почему в описание страждущих, гибнувших и обезумевших рассказчик вкладывает не больше эмоций, чем в статистические таблицы. Историческая хроника приобретает, таким образом, еще один ракурс – назидательной притчи с многочисленными отступлениями о бренности человеческой жизни: за грехи те́рпите, еще хуже будет, если не покаетесь. Этого мотива в дневниках беспечного, циничного вертопраха Сэмюэля Пипса нет и в помине.

А вот «Записки кавалера, или Дневник военных действий в Германии и войны в Англии с 1632 по 1648 год» историческим трудом никак не назовешь. Назидательной притчей – и подавно. Приняты «Записки», меж тем, были весьма благосклонно – и тогдашними критиками, и будущими биографами. «Образец исторического сочинения». «Одно из самых блестящих военных воспоминаний, написанных на любом языке».

И, расхваливая, в очередной раз спорили: факт это или вымысел? В самом ли деле полковник Эндрю Ньюпорт (кстати, фигура вполне реальная, сын шропширского джентльмена, дослужившийся в конце жизни до места специального уполномоченного на таможенной службе) с 1630 года путешествовал по Европе, побывал в Вене, был свидетелем осады и разграбления Магдебурга, служил под началом шведского короля Густава Адольфа, а потом – английского короля Карла I? От него что же, действительно остались воспоминания о ратных подвигах, и эти мемуары случайно попали к Дефо? Действительно ли Дефо и на этот раз, как в «Дневнике чумного года», выступает в скромной роли публикатора?

Одни не верили ни одному слову из воспоминаний Ньюпорта, участника исторической битвы при Вустере в 1651 году на стороне английского короля, который, потерпев поражение от «железнобоких» Кромвеля, взошел на эшафот. Другие не менее убедительно доказывали, что рукопись кавалера Ньюпорта и впрямь попала в руки Дефо (в предисловии автор подробно описывает, где он нашел эти записки, что, впрочем, зная Дефо, еще ничего не означает), ведь не стал бы Дефо, пиши он от своего имени, воевать с любимыми шотландцами, называть их «продажным племенем», как это делает мемуарист. С другой стороны, откуда в историческом сочинении о гражданской войне взялись свифтовская «Сказка бочки», увидевшая свет в 1705 году, и свифтовский же журнал «Экзаминер»?

Чем не очередная история про мальчика и волков. Мальчик много раз, пугая взрослых, кричал: «Волки! Волки!», когда никаких волков не было и в помине. Когда же волки на самом деле появились, никто мальчику не поверил. Вот, дескать, и Дефо в кои-то веки написал правду, ничего не присочинил, а ему не верят. Что же в данном случае значит «написал правду»? Скорее всего, в «Записках кавалера», как в романах Вальтера Скотта или в нашей «Капитанской дочке», исторический фон достоверен, тогда как герой – хоть он и списан с реально существовавшего человека – вымышлен. И так ли уж важно, сочинил ли писатель этот военный мемуар сам или же записал его с чужих слов, а потом лишь незначительно видоизменил, подвергнув литературной обработке? Так ли уж важно, кто автор шекспировских сонетов или «Тихого Дона»?

Гораздо важнее, что «Записки кавалера» не зря получили «хорошую прессу» – они увлекательны, живо написаны, а обычно свойственного Дефо религиозного морализаторства и назидательности так мало, что и впрямь поневоле задумываешься: Дефо ли автор «Записок»? Некоторыми несуразностями – следствие того, что Дефо пишет много и быстро, – вполне можно пренебречь, в «Робинзоне Крузо» их ведь, как выяснил Гилдон, тоже немало. Ньюпорт, к примеру, называет себя кавалером еще до службы в войсках Карла I. В одном месте герой утверждает, что старины чуждается; в другом – что у него есть вкус «ко всему древнему и прекрасному».

Написанные, как и «Дневник чумного года», от первого лица, «Записки кавалера» состоят из двух неравноценных частей. В первой, более удачной, Ньюпорт (если это Ньюпорт) воюет, как уже сказано, на стороне шведского короля Густава Адольфа (фигура которого давно вызывала у Дефо интерес, он пишет про короля не впервые); во второй – на стороне Карла I, сначала против шотландцев, а потом против парламентских войск. Первая часть написана ярче, динамичнее, чем вторая: образ бездарного военачальника – Карла I – Дефо-Ньюпорта явно не вдохновляет, ведь Ньюпорт – человек дела, циничный, хладнокровный наемник, воюет он исключительно ради денег, а не против Кромвеля, кто победит, ему, в общем-то, безразлично. В королевской армии ему многое не нравится: в войсках засилье клерикалов, у кавалеров нет слаженности, взять хотя бы отчаянного рубаку, племянника короля принца Руперта, для которого война идет не под девизом «Бог и король», а «Грабь что подвернется под руку»; Руперт сам себе голова, он ни с кем и ни с чем не считается, как, собственно, и Ньюпорт.

О Густаве же Адольфе Дефо всегда был высокого мнения, вот и в «Записках» автор – кто бы он ни был – не забывает процитировать своего кумира: «Мой давний герой, славный Густав Адольф, любил говорить: “Если вынудить противника, против его желания, идти в атаку, – то победа, считайте, у вас в кармане”».

Густав Адольф был не единственным государственным и военным деятелем, к которому Дефо относился с большим уважением. Отдавал он должное и двум противоборствующим монархам – шведскому королю Карлу XII и Петру Великому, придерживаясь принципа «писать о противоборствующих сторонах с равным и беспристрастным уважением». Прием в «Истории войн нынешнего монарха Карла XII, короля Швеции, с того времени, как он впервые высадился в Дании, и до его возвращения из Турции в Померанию» использован, по существу, тот же, что и в «Записках». Войны Густава Адольфа описывает английский офицер на службе у шведского короля; историю войн Карла XII – шотландский джентльмен. «Писано шотландским джентльменом на службе у шведского короля» – читаем на фронтисписе. Этот шотландский джентльмен, как и Ньюпорт, души в своем герое не чает: «Мой герой одержал победы, о которых потомки будут слагать легенды, покуда историческая летопись не превратится в роман», – говорится в предисловии. Уже превратилась?

А вот к Петру Великому у Дефо отношение неоднозначное. Петр импонирует Дефо своим государственным мышлением, презрением к условностям, и в то же время писатель видит в Петре потенциального противника Англии, предостерегает соотечественников от русской морской экспансии, призывает бояться русских – они-де «отчаянны и отважны, они не из тех, кого легко победить», русские «безрассуднее испанцев». Называет Петра то «неутомимым правителем», восхищается его умом, прозорливостью и бешеной, бьющей через край энергией, превозносит преобразования, им затеянные, «величие русского императора, его бескрайние владения, великолепие его двора и его неограниченную власть»[30]. А то – «нехристем», «сибирским медведем», чьи «плоды ума писаны кнутом», за что ему пришлось еще весной 1713 года приносить извинения русскому посольству после публикации в «Обозрении».

В «Беспристрастной истории жизни и деяний Петра Алексеевича, нынешнего царя Московии, от его рождения до настоящего времени, с описанием его путешествий и переговоров в разных европейских странах» мы видим всё тот же прием, знакомый по «Запискам кавалера» и «Истории войн нынешнего монарха Карла XII»: Дефо «попала в руки» рукопись британского офицера на службе у русского царя. Офицер этот участвует в сражениях русско-шведской войны, в том числе и под Полтавой, где Петр прославился решимостью и отвагой.

Кавалер восхищается полководческим талантом Густава Адольфа; британский офицер, в свою очередь, отдает должное самодержцу Петру: «Покажите мне в Европе еще такого государя, который, не имея прежде ни одного корабля, за три года построил бы целый флот!» Дефо можно обвинить, мягко говоря, в непоследовательности: в «Истории войн Карла XII» он придерживается шведской точки зрения на войну с Россией, в «Истории жизни Петра Алексеевича» – русской, прямо противоположной. Не менее беспристрастно, чем войны Петра, описывает английский офицер столкновение русского императора с сыном Алексеем, суд над царевичем и слухи о его смерти.

Не обошлось и тут без апокрифа, согласно которому Дефо, оказавшись в 1723 году в Париже, встретил в книжной лавке возле Нового моста двух высоких, видных офицеров, одного он принял за русского дворянина в форме французской инженерной школы, второй был «лиловым негром», абиссинцем Ибрагимом – арапом Петра Великого Абрамом Петровичем Ганнибалом. Разговорились: Петр назвался русским офицером, Дефо – португальским коммерсантом…

Скажем прямо: монархи – что шведский, что английский, что русский – удаются Дефо меньше, чем убийцы и грабители, жизнь и преступления которых писатель описывает с куда большим вдохновением; они – как видно, еще со времен Ньюгейта, – вызывают у него неподдельный, какой-то даже болезненный интерес.

Парадокс: добропорядочный, законопослушный, набожный член общества, всегдашний миротворец, автор морализаторских притч, который не может простить мужу, что тот, напившись, избивает жену, или собственной дочери, если та ложится спать, не прочитав на ночь молитву, – не скрывает своего восхищения, описывая таких кровавых, безжалостных и в то же время дерзких и предприимчивых головорезов, как француз Картуш, Джонатан Уайлд или Джек Шеппард. Всё это – герои пятитомного «Ньюгейтского календаря», выходившего с 1700-го по 1820 год, где во всех подробностях описывались скандально известные преступления. Многие беллетристы – возможно, и Дефо – черпали из этого «Календаря» материал для своих сенсационных романов.

Понятно, Дефо «жизненной философии» этих преступников не разделяет («Бога побойтесь!»), что ему не мешает ими любоваться, видеть в них парадоксальных личностей, которые, подобно честному пирату, псевдокоролю Мадагаскара капитану Эвери, ухитряются сочетать в себе, казалось бы, несочетаемое: набожность и беспощадность.

«Я ничего не знаю более жуткого, – отмечал однажды Дефо, – чем это соединение исконной набожности с природной тягой к преступлению».

Что-то не верится, чтобы Джонатан Уайлд отличался набожностью, тем более исконной. А впрочем, нам не дано разглядеть в невинном младенце будущего кровавого злодея, предугадать его путь от колыбели до эшафота…

Про таких, как Уайлд или Шеппард, говорят: мошенник, злодей, а молодец. Их выдержке, смекалке, жизнелюбию и удачливости (до поры до времени) можно позавидовать. Героев своих романов Дефо пишет – с них. Читаешь у него про уайлдов и шеппардов, и поневоле вспоминается сказка старой калмычки из пушкинской «Капитанской дочки»: «…чем триста лет питаться падалью, лучше раз напиться живой кровью». И если б раз!

Кого только нет в этой «преступной» кунсткамере! Злодеи, головорезы на все, самые взыскательные вкусы. Войти к такому в камеру – всё равно что войти в клетку с хищником; они, эти грабители и убийцы, собственно, хищниками и были – набожными хищниками. И азартный, любопытный Дефо (даром что старик) не раз доставлял себе это сомнительное удовольствие: приходил в камеру смертников к осужденному, записывал за ним, расспрашивал, как тот дошел до жизни такой. Расспросит, а потом про него напишет. И осужденному это нравилось – «войдет в историю».

С Луи-Домиником Картушем, знаменитым французским убийцей и грабителем, который разбойничал по всей Франции и на счету которого смерть более шестисот человек, Дефо, естественно, был лишен возможности встретиться; что не помешало ему посвятить Картушу памфлет «Жизнь и деяния Луи-Доминика Картуша, который был казнен на дыбе в Париже 28 ноября 1721 года» с подзаголовком «Перевод с французского» – за достоверность, мол, не ручаюсь. И напечатать этот памфлет в «Mist’s Weekly Journal», где Дефо, напомним, вел рубрику «Вести из заграницы». Написан памфлет по всем законам душещипательного триллера, не оторвешься: тут и разговоры с цыганами в лесу, где юный Луи-Доминик скрывается после своей первой, еще школьной кражи. И чистосердечные беседы с отцом, который, прямо как автор памфлета или отец Робинзона, пытается направить юного разбойника на путь истинный. И муки совести. И постоянный страх, что его, 28-летнего убийцу, выдадут друзья. (В действительности выдали не они его, а он их – правда, под пыткой.)

Чего только не придумывали Картуш и его напарник, такой же злодей и выдумщик Ля-Магдален! Войдут в церковь во время службы, выставят на всеобщее обозрение вылепленные из воска руки, будто молятся, а сами тем временем опустошают карманы прихожан. Картуш, которого приговорили за его «подвиги», куда более жестокие, чем воровство в церкви, к казни на дыбе, сразу же стал национальным героем, не кровавым, беспощадным убийцей, а мучеником: им восторгался весь Париж, знатные дамы навещали его в камере смертников с деньгами, цветами и подарками, священники отпускали ему грехи, художники писали его портреты, поэты посвящали ему романтические баллады, а сильные мира сего делали всё возможное, чтобы спасти его от неминуемой казни.

Вот как кончается «переведенный с французского» памфлет Дефо, который и на этот раз не может не восторгаться решительностью и смекалкой великого грешника:

«Когда Картуша привезли на место казни и он увидел дыбу, две виселицы, конную стражу вокруг эшафота, то на какое-то время стал молчаливым зрителем этого трагического спектакля, где ему предстояло сыграть заглавную роль. Но когда Картуш обернулся и увидел палача и его подручных, которые готовились выполнить свою страшную работу, он словно бы внезапно пришел в себя и громким голосом, чтобы все собравшиеся на площади его слышали, произнес: “М-да, перспектива у меня незавидная”».

Зато – завидное чувство юмора.

На тот свет главарь банды отправился не один, с собой он прихватил еще несколько сот бандитов, которые, лишившись вожака и под страхом смерти, выдавали друг друга. Тем временем недобитые «картушеанцы», как они себя называли, продолжали действовать с прежней жестокостью, предприимчивостью и безнаказанностью. И доставалось не только их соотечественникам. Члены одной из таких банд под началом двух разбойников, Жозефа Бизо и Пьера Лефевра, ограбили и зарезали в Кале четверых англичан вместе с их слугами. Один слуга, Спиндлоу, чудом уцелел: убийцы сочли его, тяжело раненого, мертвым и добивать не стали. Дефо, мы знаем, всегда интересовало всё невероятное, из ряда вон выходящее, и он, с присущей ему журналистской хваткой, отыскал Спиндлоу, взял у него интервью и в ноябре 1724 года в том же «Mist’s Weekly Journal» напечатал памфлет «Картуши во Франции» с подробным изложением преступной деятельности картушеанцев.

Французу Картушу ничем не уступают два главных английских «экспоната» кунсткамеры Дефо – Джонатан Уайлд и Джек Шеппард, такие же, как Дефо, ньюгейтские заключенные.

Хитрость и коварство Уайлда, ко всему прочему, прекрасного актера, поражают воображение: на него «работали» сотни, если не тысячи молодых людей (в том числе и слуг из богатых домов, готовых по первому зову своего главаря обокрасть хозяев), которых он свел с пути истинного и научил – в том числе, кстати, и Шеппарда – убивать и воровать. И сам же потом выдавал этих обманутых, наивных оливеров твистов правосудию, причем не бесплатно; государство щедро расплачивалось с «добропорядочным» подданным его величества и «набожным» англиканином, стоявшим на страже закона и порядка.

Женщине, которой Уайлд вернул им же украденное имущество и которая спросила, сколько она ему должна, он, этот ханжа почище Тартюфа, со слезами на глазах ответил: «Добрая женщина, мне от тебя ничего не нужно, только твоя молитва». «Я никогда не занимаюсь делами в день нашего Господа», – сообщил однажды Уайлд, скромно потупившись, своему сообщнику, предложившему в воскресенье выгодное дельце. «Честность – вот лучшая политика», – любил говаривать этот великий жулик и негодяй, которому, к слову, посвятил лет двадцать спустя свой роман Генри Филдинг; роман Филдинга так и назывался: «Жизнь и смерть Джонатана Уайлда Великого»[31]. Велик Уайлд был в равной степени и как вор, и как воспитатель воров, его так и называли: thief taker и thief giver – тот, кто воров приманивает, а потом сдаёт.

В Ньюгейт Уайлд попал в феврале 1725 года, спустя месяц попытался отравиться, а в начале мая Дефо приезжал в тюрьму взять у него интервью. 24 мая Уайлд был повешен, а уже 8 июня вышел в свет памфлет Дефо «Истинный, достоверный и подробный рассказ о жизни и делах Джонатана Уайлда» с пафосным финалом:

«В бесчисленной толпе, собравшейся на площади, не нашлось никого, кто бы пролил хоть одну слезу, не было слышно ни одного сочувствующего слова, ни одного соболезнующего взгляда. Напротив, когда Уайлда привезли на казнь, в толпе послышались громкие, радостные возгласы и улюлюканье, как бывает, когда в стране празднуют победу в войне. Больше того, приговоренный вызывал столь откровенную ненависть, что его, когда он поднимался на эшафот, забрасывали камнями».

Француза Картуша, провожая на тот свет, превозносили как национального героя. А англичанину Уайлду, когда тот стоял на плахе с петлей на шее и с лицом, прикрытым носовым платком (давняя «гуманная» традиция), один камень угодил в голову, и на эшафот он поднялся с окровавленной головой, что ни у кого в толпе не вызвало сострадания.

Взял Дефо интервью и еще у одного знаменитого злодея, Джона (Джека) Шеппарда, который прославился не столько своими преступлениями (убийцей, в отличие от Уайлда и Картуша, он не был), сколько своей поистине сказочной неуловимостью – такого, как Шеппард, называют «человек, который проходит сквозь стену». Тюремные стены, запоры на дверях, решетки на окнах были Шеппарду не помехой. Куда там Эдмону Дантесу!

В августе 1724 года Шеппард бежит из Ньюгейта; его сообщницы, Эджуорт Бесс и миссис Мэггот, отвлекли громкими криками и стенаниями выпивавших в служебном помещении надзирателей от сидевшего в камере смертников Шеппарда и передали ему пилу, которой преступник перепилил засов на дверях и был таков. Проходит несколько дней, Шеппарда ловят и после двух-трех неудачных попыток бегства снова сажают в Ньюгейт, на этот раз в карцер, и вдобавок для верности приковывают к полу. Убежать, казалось бы, невозможно, – но для таких, как Шеппард, ничего невозможного нет. С помощью железной скобы, которую он отыскал в дымоходе, он освобождается от наручников, пробивает девятифутовую стену, влезает через щель в ней в пустую соседнюю камеру, сбивает проржавевший замок на двери, которую не открывали уже много лет, из этой камеры пробирается в тюремную часовню, откуда, опять же сбив замок на дверях, проникает в камеру, куда давно уже не сажают, из этой камеры забирается на крышу и с тюремной крыши с помощью двух связанных полотенец спускается на крышу соседнего с Ньюгейтом дома гончара, через дымоход прокрадывается незамеченным внутрь дома, открывает входную дверь – и выходит на улицу.

Спрашивается: откуда Дефо известны были все эти не слишком правдоподобные и абсолютно сенсационные подробности? Нет, он их не выдумал – такое не выдумаешь! Дело в том, что Джон Эпплби, владелец «The Original Weekly Journal», был официальным издателем ньюгейтских судебных дел, в своем еженедельнике он публиковал жизнеописания и письма преступников, их предсмертные речи – и имел неограниченный доступ в Ньюгейт. Вдобавок Эпплби издавал «Героев Тайберна», «Подробный отчет о грабежах», «Историю грабежей всех современных разбойников» – книги, которые, по понятным причинам, пользовались неизменным и громким успехом.

19 октября Дефо, специально приезжавший в Ньюгейт осмотреть помещение, откуда Шеппарду удалось бежать, пишет «Историю примечательной жизни Джека Шеппарда», а спустя несколько дней получает от героя этого очерка, в очередной раз находившегося в бегах, письмо следующего содержания:

«Дорогой мистер Эпплби, надеюсь, сэр, что вы, как и я, здоровы и благополучны. Должен, однако ж, указать вам, что напрасно вы ждете моей предсмертной речи. Чтобы вы так по этой причине не сокрушались, можете воспользоваться этим письмом по своему усмотрению. Итак, прощайте, я покидаю английский берег. Ваш покорный слуга Джек Шеппард».

Типичный юмор висельника, тем более залихватский, что к письму Шеппард приложил стихи собственного сочинения.

Вскоре выяснилось, что Шеппард ошибался, когда писал, что Дефо напрасно ждет его предсмертной речи: 1 ноября он схвачен вновь, посажен в камеру смертников и – несмотря на то что многие известные люди, в том числе Уильям Хоггарт, пытались добиться его помилования, несмотря на то что, по указанию его величества, королевский «исторический живописец» сэр Джеймс Торнхилл написал его портрет, а его камера была забита дорогими подарками от многих сильных мира сего, – был повешен.

Народу на месте казни (а точнее, казней: в Тайберне вешали зараз не одного, а нескольких осужденных, и не только убийц, но и воров) собралось так много, что началась давка, и были пострадавшие.

«Я умоляю Высшее Божество, – были последние слова Шеппарда, – простить мне мои бессчетные и величайшие преступления и смилостивиться над моей бедной пропащей душонкой».

Шеппарду, ставшему в одночасье героем многих пьес и баллад, а также одноименного романа беллетриста позапрошлого века Уильяма Эйнсворта, шел двадцать третий год.

Рассказывают, что, подъезжая в телеге с веревкой на шее к месту казни, Шеппард под звон колоколов церкви Святого Гроба Господня (в день массовых казней били в колокола по каждому приговоренному к смерти) кивком подозвал к себе присутствовавшего здесь Дефо (как не вспомнить опять же «Капитанскую дочку») и передал ему тетрадь с перечислением и подробным изложением всех своих «подвигов» – грабежей и исчезновений. В этой тетради говорилось, что каяться он не собирается и доносить на своих сообщников также не будет. И ведь не стал бы.

Так родился второй посвященный Шеппарду памфлет, который Дефо сочинил на следующий же день после казни: «История всех ограблений и исчезновений Джека Шеппарда с подробным изложением его удивительного побега из камеры смертников в Ньюгейте, а также тех мер, какие он впоследствии принимал, дабы вновь не оказаться за решеткой. Написано им самим».

В этом памфлете Дефо подробно описывает суд над своим героем. Когда один из судей поинтересовался у Шеппарда, почему после бегства из Ньюгейта он продолжал нарушать закон, Шеппард – каков актер! ничуть не хуже Уайлда! – нисколько не растерявшись, изобразил из себя дурачка, который не понимает, о чем его спрашивают, и принялся сетовать на то, что, когда за ним гнались, он боялся каждого ребенка, каждой собаки. И пожаловался, что лишен возможности заработать на жизнь честным трудом, похвастался, что ему ничего не стоит сбежать из любой тюрьмы. Суду он заявил, что, если сейчас на него наденут наручники, он может на глазах у присутствующих, благодаря своему искусству, от них избавиться. Шеппард был хитер, увертлив и отнюдь не робкого десятка. Когда судьи обещали ему, что, если он выдаст своих товарищей, король его пощадит, Шеппард ответил, что рассчитывает всегда только на Господа Бога. В первую же очередь – на себя самого.

Второй памфлет расходился еще быстрей первого (семь переизданий за один месяц), его успеху весьма способствовала гравюра, помещенная в книге по личной просьбе осужденного: в дверях камеры смертников стоят две женщины, одна передает заключенному пилу и помогает выбраться наружу, вторая своим криками отвлекает надзирателей.

Вопросы тем не менее остаются. Много вопросов. Как с помощью железной скобы Шеппарду удалось освободиться от вделанных в пол цепей с наручниками? Как он сумел проломить девятифутовую стену? Откуда ему было знать, что соседняя камера, куда он проник из карцера, пуста? Как он сумел вылезти через окно, забранное чугунными решетками? Не будем, впрочем, излишне придирчивыми: писал этот триллер большой выдумщик, для которого подобные мелочи несущественны: ведь и Робинзон Крузо посадил у своего дома двадцать пять тысяч деревьев.

Нелегко перечислить все жанры, в каких выступал Даниель Дефо. Из-под его пера выходили и стихи, и памфлеты, и эссе, и трактаты, и сатиры, и мемуары, и жизнеописания, и путевые заметки. Не было только романов.

И вот в самом конце жизненного пути он один за другим публикует сразу пять объемистых романов – чуть ли не каждый год по роману. «Робинзон Крузо» – апрель 1719-го. «Жизнь и пиратские приключения славного капитана Синглтона» – июнь 1720-го. «Радости и горести знаменитой Молль Флендерс» – январь 1722-го. «Полковник Джек» – декабрь 1722-го. «Роксана» – март 1724-го. Пять романов за пять лет! Столько и графоману не написать.

Пять романов – и, по сути дела, один герой. Герой, про которого у нас сказали бы: «В огне не горит и в воде не тонет». Который наделен поистине звериным инстинктом самосохранения, выживания любой ценой, стремлением – и опять же любой ценой, любыми средствами – преуспеть в жизни, выстоять, не спасовать в экстремальной ситуации. (Иной, заметим в скобках, в романах Дефо нет; жизнь ежеминутно испытывает его героев.) И если для этого потребуется нарушить закон, пожертвовать моралью, отступить от истины, обмануть, украсть, даже убить – не беда, ведь другого – честного – пути добиться успеха в жизни нет. «Я знала, что мне нужно, но не знала, как достигнуть своей цели честным путем»[32], – признается Молль Флендерс. Робинзон движим Божественным Промыслом, добрым демоном; все остальные герои его романов движимы демоном злым. И они не виноваты: какие могут быть угрызения совести, ведь это бес попутал, «ввел во искушение». «Дьявол толкнул меня на этот путь, – сокрушается та же Молль, на долю которой горестей выпало никак не меньше, чем радостей. – Неугомонный дьявол увлек меня на пагубный путь».

Пагубность избранного пути, тяготы, с ним связанные, – и неугомонность, выживаемость, бестрепетность героя, не преступника, не головореза, не сорвиголовы, а человека предприимчивого и в то же время осмотрительного, себе на уме, умеющего во всех случаях жизни блюсти свои интересы, – вот основные приметы плутовских романов Дефо. Его плут – человек дела, которому не на кого положиться, кроме как на самого себя. А потому не будем судить его слишком строго, с жизнью он сражается один на один. И с переменным успехом.

Капитан Боб Синглтон – вот уж кто точно в огне не горит. Чего только он не перенес в жизни! И цыганам был в младенчестве продан, и в заговоре против капитана корабля, на который нанялся, участвовал, и бежал вместе с другими бунтовщиками и смутьянами с Мадагаскара в Мозамбик, и всю Африку, с востока на запад, преследуемый дикарями и дикими зверями, прошел, и леопарда убил («Ко мне он бросился на грудь…»). И в католичество, спасая жизнь от святой инквизиции, обратился, и португальские и испанские корабли во славу его величества короля Георга грабил. Пират, но пират дальновидный, расчетливый, знает, с кем вступить в бой, а кого не тронуть. Расчетливый и беспощадный: «Если уж схватились мы с англичанами, то принимали меры пожестче, чинили над ними расправу без пощады…» Расправу чинили со злости, от природной жестокости, от мести за неудавшуюся судьбу? Нет: «…дабы они не добрались до дома и не разнесли бы про нас дурной славы». Цинично, но ведь разумно, ничего не скажешь.

Пролить кровь матроса или купца на захваченном судне пирату Бобу Синглтону ничего не стоит, но всё же куда большее удовольствие получает он не когда отправляет человека на тот свет, а когда подсчитывает выручку. Кончается роман назидательным хеппи-эндом: пират образумился, обзавелся добром и навсегда оставил свое пиратское ремесло. И – вот она, мораль! – под влиянием квакера-пирата, его столь свойственного квакерам проповеднического, пацифистского рвения, Синглтон вступает на праведный путь, исправляется, находит набожную, добропорядочную подругу жизни – сестру квакера, само собой. На душе у него, однако, нелегко: а вдруг выяснится, какими Боб Синглтон делами промышлял? Раз на душе нелегко, учит Дефо, значит, и правда вступил, хоть и с опозданием, на правильный, пускай и не праведный, путь. Руководствуясь «внутренним озарением» – он же теперь квакер!

Молль Флендерс – даром что женщина – капитану Синглтону под стать. Только вместо бунтов на корабле, абордажей, убийств, дележа добычи, «разборок» между джентльменами удачи – выгодные и невыгодные браки (общим числом пять), двоемужество, бесчисленные измены, воровство, тюремное заключение, даже инцест – чего не сделаешь, чтобы устроиться в жизни, когда «вся сила сопротивляться отнята, бедность погоняет, душа доведена до отчаяния нуждой». Раскаивается капитан Синглтон; раскаивается, сознает греховность своих поступков и Молль Флендерс. Перерождение героини (надолго ли?) и в этом романе щедро вознаграждается автором: Молль наконец-то богата, все ее злоключения позади, и «мы решили провести остаток наших дней в искреннем раскаянии, сокрушаясь от дурной нашей жизни». Верим ли мы в искренность ее чувств? В убедительность и чистосердечность ее раскаяния? Верит ли сам Дефо?

Дефо, богобоязненный диссентер-пресвитерианин, верит не столько в искренность раскаяния Молль Флендерс или Боба Синглтона, сколько в раскаяние, покаяние как таковое. В то, что, если читатель будет рассматривать свое прошлое «с безопасного расстояния», как учил авантюрист и прохвост Полковник Джек – двадцать шесть лет воровавший, пять раз женатый, разбогатевший на работорговле, – то он обязательно раскается.

«Всякий безнравственный читатель, – читаем в предисловии к “Полковнику Джеку”, – убедится, что он должен изменить свою жизнь и что нет более благополучного исхода дурно прожитой жизни, чем раскаяние. Покаяние щедро искупает все грехи, а значит, конец дней его может сделаться лучше, чем начало»[33].

Добавим от себя: всякий, читавший романы Дефо, будь то «Полковник Джек» или «Молль Флендерс», не терял надежды, что и он в конечном счете тоже разбогатеет, станет честным тружеником, примерным семьянином и членом общества и умрет раскаявшимся – не потому ли романы Дефо еще при его жизни пользовались таким успехом, переиздавались множество раз. Автор дает грешному читателю шанс!

Все герои романов Дефо, не только Полковник Джек, – авантюристы и проходимцы, и все они проделывают один и тот же путь: от минуса к плюсу. От плохого к хорошему. От греха к добродетели.

«Мне не приходилось даже задумываться, добро или зло я творю, – признаётся Полковник Джек, – поэтому меня не тревожили угрызения совести… Однако меня стала посещать мысль, что я неверно живу… во мне вдруг родилась не скажу молитва – но страстная потребность навсегда бросить мое проклятое ремесло».

Куртизанка леди Роксана, она же мадемуазель де Бело, она же графиня де Винцельсгейм – не меньшая авантюристка, чем остальные герои романов Дефо, однако ей, в отличие от Молль Флендерс, которой пришлось немало потрудиться, чтобы добиться богатства и семейного счастья, удача сопутствует с самого начала, сама идет к ней в руки – не случайно же автор в заглавии называет ее «удачливой любовницей» (Fortunate Mistress)[34].

Роксана и сама красавица, и муж ее богат и красив, вот только не ума палата.

«Держитесь подальше от дураков, милые дамы, – советует многоопытная и циничная леди Роксана девушкам на выданье, и в этом поучении сразу же заявляет о себе. – И неважно, безумный он дурак или вменяемый, расчетливый или простодушный. Идите замуж за кого угодно, только не за дурака, уж лучше оставайтесь в девках, хотя хуже этого нет ничего на свете, – только не идите за дурака».

С этим красавцем-дураком Роксана вполне счастливо прожила восемь лет и родила от него пятерых детей. Когда муж ее разорился, она не долго жила в бедности: красота и чувственность явились залогом ее бурных романов, о своем незадачливом супруге она даже не вспоминала, равно как и о своем любовнике (одном из многих), с которым ее связала после замужества судьба и который был убит во Франции. Забыть его «помог» ей блестящий парижский красавец граф де Клерак, владевший искусством утешить женщину. Из Парижа Роксана переезжает с богатым коммерсантом в Амстердам, а оттуда в Лондон, где при дворе Карла II обольщает, танцуя на балу в турецком наряде, герцога Монмута, того самого, красавца и спортсмена с незадачливой, как мы помним, судьбой.

Леди Роксана сказочно богата, она нарасхват, и, пиши о ней Александр Дюма, на том роман бы счастливо и завершился. Но Дефо не Дюма, его задача – не только развлечь читателя, но и поучить его жизни, правильной, высоконравственной. Леди Роксана, в отличие от Молль Флендерс, капитана Синглтона, Полковника Джека, начала за здравие, а вот кончила за упокой: ее бросает очередной возлюбленный, от нее отворачиваются дети (от которых сама она отвернулась давным-давно). В прошлом счастливица, баловень судьбы, она – существо самолюбивое, эгоистичное, тщеславное, а значит, порочное, – разоряется, попадает в тюрьму и умирает.

С Роксаной Дефо обходится гораздо хуже, чем с Молль. Типично протестантская логика: чем лучше живешь, тем ниже падаешь, тем хуже кончишь. У нас в таких случаях говорят: Бога забыли. Молль Флендерс в иные минуты Бога помнит, сознает, что совесть ее нечиста, а вот леди Роксана напрочь Всевышнего забыла – и поплатилась. Таков урок, который должен вынести из этого романа читатель. И не только из этого – из всех пяти. Раскаешься – и будешь спасен. Как сказано в «Полковнике Джеке»: «Пусть же раскаявшийся вернется домой, как блудный сын, и да будет его конец лучше его начала». Вот формула жизни героев всех романов Дефо. Всех, за исключением «Роксаны».

А что же сам Дефо? Что было в его жизни лучше, конец или начало? И задавался ли он, уже стариком в тиши своего ньюингтонского кабинета, вопросом, который задавал себе Полковник Джек, процветавший на поприще воровства почти столько же лет, сколько прожил на острове Робинзон Крузо: «А не настало ли время покаяться?».

[35]

Х орошо известно: старые люди любят давать советы, поучать, ссылаться на собственный многотрудный опыт.

Дефо – мы в этом не раз убеждались – поучал всегда, и в молодости тоже. «Робинзон Крузо», «Молль Флендерс», «Капитан Синглтон» – ведь тоже, по существу, поучение. В последних же его памфлетах назидательность, нравоучительность становятся навязчивыми, что бы он ни писал.

Свифт, кстати сказать, знал за ним этот недостаток (и не знал, не хотел знать достоинств): еще в 1708 году в памфлете «Письмо члена палаты общин ирландского парламента члену палаты общин парламента английского» упоминает «одного из тех авторов, того самого, кто стоял у позорного столба (забыл его имя), который так серьезен, нравоучителен, догматичен, что переносить это решительно невозможно».

С трудом переносят это и уже взрослые дети Дефо. Между собой за глаза называют его «учителем жизни». Действительно, он и теперь, когда они выросли, когда многие живут своим домом, продолжает «учительствовать».

За «Семейным наставником» 1715 года следует спустя двенадцать лет «Новый семейный наставник». И тоже в виде диалогов. Разговоры отца с сыном об основных принципах христианства. О том, как следует себя вести, если едешь в «папистские» страны (чем не партком советских времен перед выездом в капстрану?). Как надлежит себя вести детям, если их родной брат по недомыслию (о ужас!) принял католичество. В диалогах между протестантами и католиками католики в «Новом семейном наставнике» несут такой вздор, так откровенно кривят душой, что над ними смеются их собственные дети…

Вышедший в сентябре 1726 года «Безупречный английский коммерсант» – из тех книг, которые, как в свое время «Опыт о проектах», пригодятся юному бизнесмену (и не только бизнесмену, и не только юному) на все случаи жизни.

«Злоключения коммерсанта, – предупреждает Дефо, – сродни хождению по запутанному подземному лабиринту, да еще в кромешной тьме».

Дефо знакомит начинающего негоцианта с общими принципами коммерции, делится с ним солидным, выстраданным жизненным опытом, предупреждает о многочисленных и разнообразных опасностях, которые грозят молодому человеку, ступившему на тернистый путь предпринимательства, и от которых никто не застрахован, автор памфлета в том числе. Опасностей, неожиданностей, ловушек на этом пути так много, что прочтешь «Безупречного коммерсанта» и поневоле задумаешься: а не заняться ли в жизни чем-то другим, попроще?

Впрочем, труд Дефо полезен: автор, кажется, учел всё, ничего не упустил, тему раскрывает, по обыкновению, глубоко, всесторонне, часто отвлекается, выходит за рамки поставленной задачи. О чем только не говорится в этом написанном в эпистолярной форме учебнике деловой жизни. И о том, с чего следует начать юному коммерсанту, каковы азы этой нелегкой профессии, сулящей, однако, в случае успеха деньги, и немалые. И о том, что представляют собой основополагающие законы «негоции». И как важны, если хочешь преуспеть, усердие, старание и добросовестность – основа основ всякого дела. И, конечно же, интуиция, причем не благоприобретенная, а врожденная:

«Настоящий купец – универсальный ученый… Он знает языки без помощи книг и учебников, географию без посредства карт… Он сидит у себя в конторе и ведет беседу со всеми нациями».

И о том, чем чреваты жизнь не по средствам, ранний и неравный брак, страсть к бездумной, развеселой жизни. А также привлечение к коммерческой деятельности слуг: дались Дефо слуги! Очень уж, как видно, ему досадили!

А еще – деловые связи с малознакомыми и ненадежными людьми, сплетни и скандалы, которых следует избегать любой ценой, сомнительные махинации. Недальновидный, легкомысленный коммерсант, тот, кто с легкостью, не задумываясь о последствиях, набирает кредиты, берет в долг под проценты, делает долги, которые вряд ли сможет в срок отдать, рискует разориться; Дефо знает, что говорит.

Автор предусмотрителен, не упускает никаких, даже самых ничтожных, порой смехотворных мелочей. На тот случай, если в вашем доме или в вашей лавке вспыхнет пожар, предупреждает осмотрительный Дефо, держите в кармане или носите с собой гроссбух.

Стоящий за прилавком, учит Дефо (и тут руководствуясь собственным опытом?), обязан в любых ситуациях держать себя в руках, быть вежливым, любезным, не раздражаться, если покупатель только разглядывает товар и ничего не покупает. Его, хозяина лавки, дело не только обслужить клиента, но и услужить ему. Таков, утверждает бывший галантерейщик, закон торговли.

Мы часто учим тому, чего сами не делаем или делаем плохо. Следуй Дефо собственным советам – он преуспел бы гораздо больше, был бы в конце жизни куда богаче, избежал бы многих напастей, выпавших на его долю.

Сдержанность, умение владеть собой хороши в обращении не только с покупателем, но и с друзьями и – тем более – с подругой жизни. В выпущенном тогда же, в конце 20-х годов, и вчерне написанном еще в XVII веке памфлете «Рассуждения касательно верности брачному ложу» (первоначально памфлет назывался «Матримониальное распутство», но это заглавие автор, поразмыслив, счел неприличным, да и не соответствующим содержанию) Дефо, руководствуясь так же, как и в «Безупречном английском коммерсанте», собственным не слишком удачным опытом, пишет о том, что счастливых семей, в сущности, совсем немного.

Пишет – и не в первый раз – о природе матримониальных отношений, об их истинном смысле, о том, что́ угрожает матримониальному целомудрию, и о том, сколь пагубна «дьявольская практика» отказа от деторождения. А также – о «гибельных последствиях тайных и неравных браков, браков без любви, ведущих к распутству». В понимании Дефо «неверным» браком можно считать не только супружескую измену, но и грубое обращение с женой, будто «с последней шлюхой». Как обращался с Мэри Таффли сам Дефо, нам неизвестно, но уж точно не слишком ласково.

От памфлета с таким названием ждешь разоблачительных интимных подробностей, отчего памфлет переиздавался не один раз: читатель во все времена падок на клубничку. Цель, однако же, богобоязненного ригориста Дефо – поучать, а не срывать покровы. Многие браки, сетует автор, совершаются без любви и вызваны желанием женщины «устроить свою жизнь», а мужчины – «преуспеть за счет богатой жены и ее приданого». Любить и в том, и в другом случае вовсе не обязательно. Такой брак Дефо не считает браком и пользуется предлогом, чтобы поддеть католика Драйдена, называет прославленного поэта и драматурга «распутником, который превозносит время, когда полигамия была в расцвете».

О супружеских изменах в памфлете речь не идет, скорее – о семейных ссорах. В качестве примера такой вот неуживчивости супругов Дефо приводит весьма неприхотливую «достоверную историю» следующего содержания:

«Я не раз выговаривал своему знакомому мистеру М. за то, что он бывал излишне строг со своей супругой. Однажды он ее в очередной раз за что-то отчитал, жена покраснела – как видно, его тон ей не понравился, – однако взяла себя в руки и с улыбкой сказала мужу: “Мой дорогой, поведи себя так, как я, любая другая женщина, и ты пришел бы в восторг”».

Некоторые нехитрые анекдоты такого рода носят в памфлете характер откровенного гротеска, к которому Дефо (в отличие от Свифта) прибегает редко. Одна почтенная дама в летах, рассказывает Дефо, не желала, чтобы после смерти ее состояние досталось нелюбимым племянницам, и уговорила своего знакомого, чтобы тот женил на ней своего десятилетнего сына.

«Он так молод, что ни у кого не возникнет никаких подозрений, – сказала дама, – ведь, когда он вырастет, меня уже давно не будет на свете».

Брак был заключен, но, как пишет Дефо:

«Богу было угодно, чтобы невеста прожила еще шестьдесят два года, и когда она, наконец, отправилась на тот свет, ее семидесятидвухлетний муж и сам был при смерти. <…> Эту историю, – уверяет автор, – мне рассказал человек безукоризненной честности, он побывал на ее похоронах, и, по его словам, покойница до последних дней сохранила бодрость духа и собственные зубы. <…> Нет большего несчастья в жизни, чем брак без любви».

Этим общим местом заключает свой памфлет Дефо, памятуя, очень может быть, свой собственный не слишком счастливый брак, длившийся, однако, более полувека, почти столько же, сколько брак предприимчивой и прижимистой старухи из анекдота.

Поучает Дефо не только начинающих коммерсантов и равнодушных, «неверных брачному ложу» мужей и жен, но и городские власти. Для того чтобы Лондон стал величайшей столицей мира, он предлагает в памфлете «Augusta Triumphans, или Как сделать Лондон самым процветающим городом вселенной», вышедшем в марте 1728 года за подписью «мистер Эндрю Мортон, эсквайр», семь нововведений, прямо скажем, далеко не равноценных.

Вот они: основать университет, открыть приют для подкидышей, закрыть игорные дома, запретить частные сумасшедшие дома, обязать женщин легкого поведения убирать улицы, учредить Академию музыки и отказаться от неумеренного употребления джина.

«Жить мне осталось недолго, – пишет мистер Эндрю Мортон, эсквайр, – и я не хочу провести оставшееся мне время без дела, а потому, часто страдая от всевозможных общественных неурядиц и обдумав многие полезные начинания, я вознамерился, покуда жив, изложить эти начинания на бумаге».

Предложения мистера Мортона частично разумны и выполнимы, частично же совершенно вздорны; кажется, будто мы читаем не моралиста Дефо, а сатирика Свифта. Университет столичному городу действительно не помешает, равно как и приют для подкидышей, хотя едва ли такой приют способен прославить Лондон в веках. Академия музыки, что и говорить, дело хорошее. А вот чем Дефо-Мортона не устраивают частные сумасшедшие дома, не вполне понятно: безумцам всюду плохо или, наоборот, всюду хорошо – при условии, что их кормят и не обижают. И уж совсем непонятно, зачем обязывать женщин легкого поведения убирать улицы. У них ведь совсем другая профессия, к тому же улицы, если они, не дай бог, возьмут в руки метлу, чище не станут, да и угодить клиенту после столь тяжкого физического труда будет нелегко. Не нравится их грешная профессия добронравному пресвитерианину Дефо – в этом всё дело. Что же касается «неумеренного употребления джина», то кто же в здравом уме запретит завсегдатаю трактира заказать себе тот напиток, который ему по вкусу? Не ходить же констеблям по питейным заведениям и изымать имеющиеся там запасы джина (или «женевского напитка», как джин тогда в Англии называли). Или «умеренное» употребление джина, с точки зрения мистера Мортона, всё же допустимо? Что тут скажешь? Бывали у автора «Робинзона» советы и более дельные.

А вот совет Эндрю Мортона лучше охранять и лучше освещать город для предотвращения уличных грабежей принят был вполне благосклонно. Впрочем, освещать и охранять Лондон недостаточно; необходимо, по мнению Дефо, быть строже к нарушителям законов, а также к тем, кто смотрит на эти нарушения легкомысленно, сквозь пальцы. Как, например, давний оппонент Дефо Джон Гей, который своей «разудалой» «Оперой нищих» способствует, полагает автор «Робинзона», падению нравов и, соответственно, росту уличной преступности. Рассуждения «О предотвращении уличных грабежей» – отличный предлог, чтобы в очередной раз поддеть Гея и его популярную пьесу:

«Наши мошенники совсем распоясались, на самое низкое преступление мы смотрим сквозь пальцы, вследствие чего разбой и грабеж считаются у нас теперь ничтожной провинностью. Тем самым мы лишь всячески поддерживаем нарушителей закона в их безобразиях, отчего воры предстают в столь выгодном свете, как это происходит в “Опере нищих”, что они начинают гордиться своей профессией вместо того, чтобы ее стыдиться».

Памфлет «О предотвращении уличных грабежей», а также его продолжение «Об уличных кражах», где автор дает путешественникам дельные советы, как распознать разбойников на дорогах, взломщиков и уличных воров, был представлен лорд-мэру Лондона и даже королевской чете в Виндзоре.

Особенно привлек читателей вызывающий подзаголовок памфлета: «Написано бывшим вором». Значит, написанному можно верить.

Еще бы не верить! Сказать, что на городских улицах, тем более на дорогах, было небезопасно, – значит, ничего не сказать. Двадцатые-тридцатые годы XVIII столетия были в Англии «карнавалом преступлений», как красноречиво выразился один тогдашний журналист. Один-два плохо вооруженных констебля, охранявших целый приход, ничего не могли поделать. Карманы опустошали не только под покровом ночи, но и при свете дня. Нигде с таким успехом и сноровкой не воровали, как в Тайберне, где раз в неделю, по понедельникам, в присутствии тысяч любителей острых ощущений, вешали десятки воров. Один вор лазил по карманам, в то время как другой поднимался на эшафот. Воров, грабителей и убийц было столько, что казнить всех не успевали; альтернативой виселицы или топора был трюм невольничьего корабля, на котором помилованных правонарушителей доставляли в Америку, где, как рабов, за гроши продавали плантаторам.

Любопытен и один из последних памфлетов Дефо, «Образцовый английский джентльмен». А точнее, был бы любопытен: появился памфлет в печати только спустя полтораста лет, при жизни же Дефо были напечатаны лишь первые страницы.

В это время Дефо перенес очередной удар – и не прислал печатнику продолжение «Образцового джентльмена», как обещал. Сохранилась его записка в типографию от 10 сентября 1729 года: «В самом скором времени вы получите продолжение, так что другие заказы пока не берите – простаивать не будете». Продолжения, увы, не последовало. Несколько страниц недописанной рукописи были из типографии за ненадобностью изъяты и попали к Бейкеру, а после смерти зятя достались его детям.

Но и по этим чудом сохранившимся страницам можно сделать вывод, кого и почему Дефо считает «образцовым джентльменом». Человека из хорошей семьи, воспитанного, умеющего себя вести и, самое главное, образованного. Беда в том, что получить хорошее образование было не так-то просто, у учителей во времена Дефо (да и Диккенса тоже, вспомним «Николаса Никльби») репутация была неважная.

«И вы хотите, чтобы я отправил своего сына в школу, чтобы там над ним измывался, избивал его, ему угрожал какой-нибудь ничтожный негодяй?! Моего сына?!. Нет уж, увольте, мой сын близко не подойдет к этому заведению. Пусть латынь и греческий катятся ко всем чертям! Джентльмен не станет унижаться перед этим подонком».

Можно только посочувствовать любящему отцу, чьи слова приводит автор памфлета.

Тут возникает парадокс: мальчик не станет учиться, потому что он джентльмен, так сказать, по рождению, но, с другой стороны, без учебы ему не стать истинным, «образцовым» джентльменом. Или джентльмен и без всякой учебы – джентльмен? Говорят же, что джентльмены часто танцуют лучше, чем те, кто этим искусством зарабатывает себе на жизнь, замечает Свифт в письме лорду Болингброку. Декан дублинского собора Святого Патрика и здесь – антипод Даниеля Дефо.

О том, чем отличается прирожденный джентльмен от образцового, то есть хорошо образованного, мы узнаём из романа «Полковник Джек». Незавидна судьба его героя, однако, хотя обстоятельства сделали из него вора (читаем во второй, «назидательной» части романа), он от всей души ненавидел свою профессию и в конце концов от нее избавился. Если бы он пришел в этот мир человеком образованным, если бы нашелся тот, кто развил бы задатки благородного происхождения, которые в нем таились, каким человеком он мог бы стать! Ведь он никогда не забывал, что он джентльмен! «Попрошайка, жулик, самая презренная и разнесчастная тварь, но какое же хорошее у мальчишки лицо!» – подмечает его подельник. Да и сам Джек чувствует, что он, как пишут в душещипательных романах, создан для лучшей жизни:

«Оставалась во мне какая-то неведомая сила, которая не давала мне окончательно погрязнуть в беспутстве и пороке…»

Все эти рассуждения о нехватке образования, о том, что образование – лучший способ борьбы с преступностью, о том, что было бы, если бы Полковник Джек пришел в сей мир человеком образованным, – сослагательное наклонение. А вот наклонение изъявительное:

«У меня нет образования, мне не повезло в жизни, – жалуется автору памфлета старший сын из состоятельной семьи, которому по майорату принадлежит родовое поместье. – Мне, старшему брату, джентльмену по крови, было не до учебы, я был занят своим поместьем. Зато Джону, моему самому младшему брату, вбили в голову и латынь, и греческий, вбили по самые уши. И теперь он не кто-нибудь, а адвокат с отличной практикой – деньги гребет лопатой. Вот и Уилл, второй мой брат, и тоже младший, в школе был первым по математике, и теперь он – капитан на военном судне и в рыцарском звании. А я как был дурак дураком, таким и остался».

Такая вот диалектика…

Дефо отказывается верить, что есть на свете люди, которые гордятся своим невежеством:

«Станет ли горбун гордиться своим горбом? Или калека – своей деревянной ногой? Есть ли на свете человек, который гордился бы тем, что у него рябое лицо или косоглазие?»

Или тем, что он настолько простодушен, доверчив, что верит в чёрта? – добавим от себя.

А вот Дефо – верил. И в чертей, и в привидения. В сверхъестественное. Говорил:

«Тот, кто сегодня не верит в дьявола, – завтра не поверит в Бога».

Правда, не в чёрта с рогами, копытами, крючковатым носом и задранным кверху хвостом, каким его обычно изображают – и каким на карикатурах изображали его самого, когда он четверть века назад стоял у позорного столба. Верит не в чёрта как такового, а в злого духа, который с библейских времен борется с духом добрым.

Этой борьбе доброго демона и злого и посвящена «Популярная история дьявола. От древности до наших дней». Где в первой части описываются проделки дьявола, начиная с сотворения человека и изгнания его из рая, а во второй – в каком виде дьявол является людям сегодня. В «Рассуждениях касательно верности брачному ложу» достается от Дефо Драйдену, в «Предотвращении уличных грабежей» – Гею, а вот в «Популярной истории дьявола» – самому Джону Мильтону. Чем же провинился прославленный автор «Потерянного рая»? А вот чем: «Хотя я восхищаюсь мистером Мильтоном как поэтом, он, увы, не в ладах с историей, и прежде всего с историей дьявола…» Дефо вступился за Сатану, к которому Мильтон несправедлив, а всё потому, что пользуется «поэт поэтов» не библейской историей, как следовало бы, а историей языческой, где в «Метаморфозах» Овидия описывается борьба титанов с Юпитером. Не угодишь автору «Робинзона»!

Тем и страшен дьявол, полагает Дефо, что явлен он нам в человеческом обличье, что с виду он ничем не отличается от нас с вами. И тут женоненавистник Дефо садится на своего излюбленного пуританского конька: верно, мужчин-грешников немало, но разве сравнятся они с дьяволом, что скрывается под женскими юбками! Нет опасней на свете дьявола, чем дьявол в женском облике.

«Этот дьявол убьет вас на расстоянии, – предупреждает Дефо, – его глаза василиска источают смертельный яд, и вы сами не заметите, как окажетесь под дьявольским воздействием женщины. Говорит дьяволица ангельским голоском, поет, точно сирена, всё, что она говорит и делает, вас пьянит, завораживает. Идеальной женщины не бывает, в каждой, даже в самой добронравной, таится злобный и коварный дьявол-искуситель. Non rosa sine spinis – не бывает розы без шипов, как не бывает женской красоты без дьявола».

Но, по счастью, успокаивает читателя Дефо, демоны бывают не только злые, но и добрые: Провидение, Промысл Божий хранит человека от злого демона, сопровождает его по жизни. Провидение помогло Робинзону, пленнику необитаемого острова, не сойти с ума и взяться за дело. Провидение хранило отчаянных авантюристов капитана Синглтона, Молль Флендерс, Полковника Джека, когда они находились на краю гибели – позора и нищеты. Рассказчик в «Дневнике чумного года» повторяет: «Небу угодно, чтобы я никуда не уезжал, всё происходит по воле Божьей». Провидение подсказало молодому Дефо, когда ему угрожала реальная опасность и надо было поскорей скрыться куда подальше, не ехать в Кадис, отказаться от выгодной сделки, которую ему предложили его испанские друзья-коммерсанты.

Противоборству добрых и злых духов, доброго и злого начала посвящены еще два поздних памфлета Дефо: «О сверхъестественном: История черной магии» (декабрь 1726) и «История привидений» (март 1727). А если полностью: «Раскрытие тайн неведомого мира, или Всемирная история привидений – ангельских, дьявольских или расставшихся с человеческими душами. Привидения старые и новые. Виды привидений». Вот уж действительно: хочешь узнать и боишься спросить. Для Дефо, как и для большинства его современников, привидения и черная магия – вещи столь же естественные, очевидные, даже заурядные, как любой предмет обихода.

Для суеверного Дефо – особенно, ведь он как мало кто, даже и в те «суеверные» времена, придавал значение иррациональным предчувствиям, безотчетным импульсам, пророческим снам, учил своего читателя устами Робинзона:

«Никогда не пренебрегайте тайными предчувствиями, предупреждающими вас об опасности».

Рассказывают, что однажды, когда писатель в очередной раз скрывался от ареста, ему приснился сон, будто бейлифы пришли его арестовывать. И что же? Наутро сон оказался явью. Вещие сны преследуют не только его самого, но и его героев. Вспомним пророческий сон Робинзона накануне спасения Пятницы.

И тот, и другой памфлет – не столько история, сколько – в очередной раз – поучение. Как относиться к черной магии? Как к науке или как к шарлатанству? А к привидениям? Верить им? Бояться их? Ответ: верить и не бояться, дело, как говорится, житейское. Черная же магия, считает Дефо, себя исчерпала: первые маги были людьми мудрыми и честными, в Средние века черной магией занимались безумцы и мошенники, теперь же – «порочные дураки» (wicked fools).

«Сегодня черная магия, – пишет Дефо, – это не волшебство и не наука, а своего рода дьявольщина. Можно было бы сказать, что черной магией занимаются люди порочные, если бы они не были так глупы; если они безвредны, то лишь потому, что безмозглы».

Что маги – порочные дураки, следует и из рисунка на фронтисписе памфлета: маг увлеченно занимается у себя в библиотеке черной магией, а в дверь заглядывает веселый чертенок с рожками и показывает магу язык. А также – из истории некоего фермера, который, встретившись с Дефо в придорожном трактире, рассказал ему, как он обратился за советом сначала к одному магу, потом ко второму, и описал Дефо их ворожбу, их таинственные заклинания, смысл которых сводился к тому, чтобы любой ценой избавиться от «сатанинского начала», которое их преследует. Дефо издевается не только над «думными» магами, но и над теми, кого маги водят за нос.

«Черная магия – это странное искусство, – говорится во вступлении к памфлету, – где дураки обманывают дураков, а слепцам и невеждам навязывают свои взгляды слепцы и невежды».

Наличие в природе злых духов Дефо не отрицает, но он убежден: добрых духов (акамбу, как их называли караибы, соотечественники Пятницы), гораздо больше. Вот почему не следует бояться привидений: большинство из них добры, благожелательны и безвредны – привидения миссис Вил или Дороти Дингли, к примеру.

И Дефо подробно и доходчиво, без тени юмора объясняет читателю, как следует себя вести с привидениями в зависимости от того, хорошие они или плохие. Вот только как узнать, хороший призрак или плохой, на нем ведь, в отличие от разбойника или грабителя, не написано?

Он и сам стал с возрастом похож на привидение. Может вдруг отлучиться на несколько дней, потом вернется, а через неделю пропадет сызнова. Домочадцев, впрочем, это нисколько не удивляет: хозяин дома и раньше не жаловал их своим присутствием. То уедет невесть куда и неизвестно, когда вернется и с какой целью уехал, то по несколько месяцев находится в бегах: то ли прячется от кредиторов или от судебных приставов, то ли выполняет какое-то задание сильных мира сего. То ли где-то уединился и пишет.

А весной 1730 года и вовсе скрылся, куда – бог весть. И явно надолго, а может, и навсегда, во всяком случае, перед отъездом устроил свои дела: всё имущество, движимое и недвижимое, оставил своему старшему сыну, как и он, Даниелю, и, как и он, коммерсанту. Оставил с условием, что сын будет содержать семью, больную мать и незамужних сестер, Ханну и Генриетту. София, самая любимая, была уже замужем за Бейкером и жила отдельно. Кому из двух сыновей оставлять дом и имущество, решить было вроде бы несложно.

Старшему, естественно. Тем более что младший, Бенджамин, хоть и окончил Эдинбургский университет (нонконформистов туда, в отличие от Оксфорда и Кембриджа, принимали), в юридической корпорации, куда поступил по окончании, считался болтуном и хвастуном, на журналистской ниве тоже не отличился – писал невесть что, не раз обвинялся в клевете, за что его отцу приходилось расплачиваться: в «Еженедельном дневнике» Эпплби Дефо вынужден был выступать в его защиту – правда, не под своим именем. Бенджамин к тому же не был, в отличие от трезвенников отца и старшего брата, врагом бутылки. Преуспел разве что в деторождении: жена родила ему семнадцать детей.

На его фоне старший, Даниель, упрямый, прижимистый, с деловой хваткой, вполне мог бы разумно распорядиться отцовским имуществом. Мог бы, но не распорядился, а вернее, распорядился в свою пользу: с матерью и сестрами делиться не стал.

«Я доверился ему, поручил своих еще не обеспеченных детей, – жалуется Дефо Бейкеру в последнем своем письме от 12 августа 1730 года, – а у него не нашлось сострадания, вынудил свою несчастную умирающую мать (Мэри Таффли пережила мужа всего на полтора года. – А.Л.) побираться, тогда как сам он живет в полном достатке».

Почему же все-таки Дефо на восьмом десятке покинул дом и больше в Ньюингтон не возвращался? О каком это «тяжком гнете бедствий» пишет он в письме Бейкеру:

«До меня не дошло ваше письмо, которое бы поддержало мой слабый рассудок, находящийся под тяжким гнетом бедствий, с которыми мне не позволят справиться мои слабеющие с каждым днем силы».

На эти вопросы однозначного ответа у нас нет. Биографам писателя, привыкшего держать язык за зубами, да и жившего триста лет назад, остается лишь строить гипотезы. Не зря же Бейкер, человек неглупый и наблюдательный, в сердцах называл тестя «туманным».

То ли Дефо – эдакий король Лир – покидает дом из-за вероломного поведения старшего сына. То ли он в очередной раз бежит от долгов: тяжба с вдовой его давнего, ныне покойного кредитора тянется, по слухам, уже третий год и ничего хорошего ему не сулит. Возможно, он боится, как бы у него по этой причине не конфисковали имущество. Версия сомнительная хотя бы потому, что последние пятнадцать лет, с тех пор как Дефо вновь находится на правительственной службе, к тому же как никогда много пишет, живет он в достатке, ни в чем не нуждается и с долгами, надо полагать, давно расплатился. Кстати говоря, и коммерцией он до последних лет заниматься продолжает, правда, не так активно, как раньше.

То ли водятся за ним грешки и посерьезней – политического свойства, связанные с его осведомительской деятельностью, с подставной работой «переводчика иностранных новостей» в «Mist’s Weekly Journal». Биографы подробно останавливаются на том, кто мог нанести Дефо «столь страшный удар», о котором писатель также упоминает в письме зятю. Удар, из-за которого он вынужден был в очередной – и последний – раз скрыться из виду. Политические противники у него по-прежнему были, и он сам их не раз называл: паписты, якобиты, тори «высокого полета». Ждать удара он мог поэтому от бывшего владельца «Еженедельника» якобита Миста, который после неудавшейся попытки расправиться с Дефо бежал вместе со своим патроном, герцогом Уортоном, во Францию, но убийцу к своему заклятому врагу (а некогда другу и коллеге) вполне мог из мести подослать, чего Дефо имел все основания опасаться.

Письмо Бейкеру от 12 августа – со всей очевидностью прощальное. Увидеться с близкими ему, он чувствует, не суждено:

«Я был бы счастлив видеть вас и мою драгоценную Софию, если бы не понимал, какое горе она испытает, увидев своего отца in tenebris[36], под гнетом непереносимых страданий… В настоящее время я очень слаб, последние дни меня мучает лихорадка, и я не в себе – от всего вместе взятого… В Энфилд (где жили Бейкеры. – А.Л.) я мог бы приехать, но только в том случае, если бы вы нашли мне какое-нибудь пристанище в местах, где меня никто не знает и не узна́ет. Тогда бы я имел возможность хотя бы изредка и ненадолго видеть вас с Софией… Жизнь вдали от вас для меня – тяжкое, непосильное бремя. Позаботьтесь о моей жене и дочерях, когда меня не станет, проследите, чтобы никто не причинил им зла, помогайте им советом… Мое путешествие приближается к концу, и я тороплюсь туда, где уставшие от жизни обретут покой и перестанут страдать от зла. Каким бы мучительным ни было это путешествие, как бы ни штормило дорогой, какой бы способ ни избрал Господь, дабы привести меня в безопасную бухту, я желал бы покончить счеты с жизнью со своим неизменным душевным настроем: Te Deum Laudamus».

И опять, в очередной раз, та же предсмертная «морская» метафора: «путешествие», «штормило дорогой», «безопасная бухта».

Заканчивалось это невеселое письмо двумя важными, запоминающимися фразами: «Ваш несчастный Д.Д.» и «Писано в двух милях от Гринвича, в графстве Кент». Важными потому, что теперь мы знаем, во-первых, какой тяжкий душевный кризис Дефо в последние месяцы жизни испытывает, и, во-вторых, где он, покинув дом, находится.

Дефо оставалось жить восемь месяцев. Какой путь «избрал Господь, дабы привести его в безопасную бухту», мы тоже не знаем. По крайней мере, точно не знаем. Кое-что, однако, известно более или менее определенно. Известно, что в Кенте он не остался, а перебрался обратно в Лондон и поселился в полном одиночестве в приходе Сент-Джайлс, где семьдесят один год назад родился. Теперь это вполне благополучный столичный район Мурфилдс; во времена же Дефо это была бедная густонаселенная окраина с кривыми узкими улочками и неказистыми покосившимися домишками. Известно также, что без дела он и в последние месяцы жизни не сидел (вот уж неленивый был человек!) и сочинял уже известные нам памфлеты об образцовом английском джентльмене и о предотвращении уличных краж – последний был не без умысла посвящен лорд-мэру: вот, мол, как старик Дефо печется об английской столице.

А ведь действительно печется. На этот раз уже второй памфлет на столь животрепещущую тему Дефо назвал: «Надежный способ немедленного прекращения уличных грабежей и прочих ночных беспорядков вроде действия поджигателей, этих сыновей ада». Дефо – хотя нельзя не отдать должное его настойчивой заботе о безопасности горожан – принимает желаемое за действительное: о «немедленном» прекращении грабежей не могло быть и речи, но освещение улиц и, главное, привлечение молодых, крепких сторожей и караульных вместо слабосильных нетрезвых стариков, которые «стоят в могиле одной ногой, а то и двумя», безопасности городских жителей, несомненно, способствовало. История лондонских грабежей, которую приводит автор, лишний раз свидетельствовала о том, что о победе закона над уличной преступностью приходится только мечтать.

Умер Дефо, судя по всему, не мучаясь, в полном одиночестве – как, в сущности, и жил. «В мире не нашлось никого, кто бы оказал мне хоть какую-то помощь», – читаем в том же, последнем его письме.

Умер, как записано в церковных книгах, 24 апреля 1731 года от «летаргии», то есть, проще говоря, от старости: в XVIII веке 71 год – возраст библейский, мафусаилов век. Умер, повторимся, ни в чем себе не отказывая, тогда как многие его биографы, в том числе и знаменитый английский эссеист-романтик Уильям Хэзлитт, проливали горькие слёзы: умер-де великий Дефо в нищете, незадолго до смерти попал в очередной раз в тюрьму за долги, где, вдали от дома, и скончался. Наглядный пример романтического видения мира.

На смерть автора «Робинзона Крузо» пресса отозвалась довольно равнодушно, не по заслугам. Впрочем, некоторые газеты должное Дефо отдают.

«Несколько дней тому назад, – пишет «Daily Journal», – умер мистер Даниель Де Фо, автор хорошо известных и многочисленных произведений».

Каких – не сказано, даже «Робинзон Крузо» не упомянут. Зато замечено, что покойник был «сторонником гражданских и религиозных свобод».

Некролог «The Grub Street Journal» был многословнее, к тому же автор «Робинзона» удостоился эпитета «великий»:

«Скончался великий писатель… Утешает, во всяком случае, то, что мой литературный собрат скончался в весьма преклонном возрасте. А также то, что перед смертью он держался подальше от опасных закоулков вокруг Канатной улицы, где бы его давным-давно отправили на тот свет “кратчайшим способом”».

Последние два слова из этого прочувствованного некролога – прозрачный намек на злополучный памфлет, за который без малого тридцать лет назад Дефо приговорили к позорному столбу.

В некоторых некрологах проскальзывает откровенное злорадство.

«Де Фо отличался несомненными дарованиями, однако ему не повезло: сильные мира сего не обратили на него должного внимания, а потому он не много выиграл от своих прирожденных способностей»,

– заметил в «Политическом обозрении» его давний недоброжелатель Эйбл Бойер.

Любопытно также, что «Всеобщий наблюдатель», газета, которую выпускал «любимый зять» Дефо Генри Бейкер, отозвалась всего несколькими словами: «Неделю назад умер Даниель Дефо Старший, известный своими многочисленными сочинениями». Подчеркивать родственные связи, а также назвать хотя бы несколько из «многочисленных сочинений» тестя благоразумный Бейкер счел необязательным.

А вот еще один отзыв на смерть писателя, куда более многословный, чем первые два. Некий журналист отдает Дефо должное, но, судя по всему, является скорее его почитателем, чем читателем, о Дефо если и знает, то понаслышке:

«Несколько дней назад скончался мистер Дефо, человек хорошо известный своими многочисленными и разнообразными сочинениями, обладавший несомненным природным дарованием и прекрасно разбиравшийся в торговых интересах страны».

Что верно, то верно: торговые интересы страны Дефо по мере сил блюсти старался. Да и свои не забывал.

Собратья по перу также не расщедрились на высокие оценки. Свифт, давно уже заживо погребенный в «грязном и милом Дублине», как напишет об ирландской столице спустя без малого двести лет его соотечественник Джеймс Джойс, наверняка о смерти Дефо не знал. Да и знал бы, отозвался бы вряд ли – одним галантерейщиком больше, одним меньше…

Александр Поуп отдает Дефо должное, но как-то нехотя, через силу, словно его вынуждают:

«Первая часть “Робинзона Крузо” хороша. Дефо написал много, ничего совсем уж плохого, но и ничего образцового».

Эпитет неслучаен. Поуп намекает на последние памфлеты писателя – «Образцовый коммерсант», «Образцовый джентльмен».

Благодарный читатель рассудил иначе – а впрочем, сотнями памфлетов Дефо, сочиненными главным образом на злобу дня, сегодня, хотя написаны многие из них искрометно, заинтересуются разве что историки литературы. Зато «Робинзона» читали все, невзирая на возраст и жизненную позицию. Золотой фонд мировой классики, иначе не скажешь.

Самого Дефо больше всего порадовала бы запись в приходском журнале Сент-Джайлса, которая начинается со слов:

Даниель Дефо, джентльмен

Джентльменом галантерейщику Де Фо хотелось называться всю жизнь. Застарелый комплекс: ведь в «джентльменстве» собратья по перу неизменно ему отказывали.

А вот с записью в кладбищенских книгах покойнику повезло меньше: «1731. Апреля 24 числа. Мистер Дьюбо, Криплгейт». «ЬЮ» вместо «Е», «Б» вместо «Ф». На могильной плите справедливость восстановлена, хотя и здесь без ошибок не обошлось:

ДАНИЕЛЬ ДЕФО

АВТОР «РОБИНЗОНА КРУЗО»

УМЕР 24 АПРЕЛЯ 1731 НА СЕМИДЕСЯТОМ ГОДУ ЖИЗНИ

Спустя неполных 130 лет, в 1858 году биограф Дефо Чедуик побывал на Тинделлском кладбище (теперь это Банхилл-Филдс) – и обнаружил, что надгробие на могиле писателя повалено, камень расколот, а выбитая на камне надпись стерлась и не читается. Ответ могильщика на вопрос Чедуика, что произошло, был прост и предельно краток. Всего два слова: «Молния угодила».

Есть, однако, пророк в своем отечестве. Теперь на месте разбитого могильного камня за низкой железной оградой, неподалеку от Сток-Ньюингтонской библиотеки, высится почти шестиметровый, белого мрамора обелиск. Надпись на постаменте еще короче прежней:

ДАНИЕЛЬ ДЕФО

РОДИЛСЯ 1661

УМЕР 1731

АВТОР «РОБИНЗОНА КРУЗО»

Зато теперь без ошибок. Это если не считать года рождения; родился Дефо – таков «общий глас» биографов – годом, а то и двумя раньше.

Чтобы на памятнике поместилось всё написанное Даниелем Дефо, автором нескольких сот произведений – прозаических, поэтических, исторических, политических, даже мистических, – памятник этот должен был бы возвышаться не на шесть метров, а уходить в Небеса.

Как лестница Иакова.

Перевод А. Ливерганта.

До наступления полуночи ничто не предвещало сильной бури, а потому многие семьи решили отойти ко сну, хотя иные по причине задувшего к вечеру ураганного ветра не скрывали своей тревоги. Однако к часу, самое позднее к двум часам ночи в постелях не остались даже самые хладнокровные из тех, кому свойственно испытывать чувство опасности. Рев же ветра усилился до такой степени, что, насколько мог уяснить из разговоров с лондонцами в последующие дни автор этих строк, многие боялись, что дома их не выдержат и развалятся.

Вместе с тем, несмотря на всеобщий страх оказаться под руинами собственных домов, никто не решился покинуть ходившие ходуном жилища, ибо, сколь бы ни велика была опасность, угрожавшая всем находившимся под крышей, снаружи была она еще больше. Кирпичи, черепица и камни с крыш носились по улицам с такой скоростью, что не нашлось ни одного человека, который бы решился выйти за дверь, и это при том, что дома в любую минуту и в самом деле могли обрушиться.

Автор этих строк находился в это время в крепком кирпичном здании на окраине Сити, и трубы, упавшие на соседние здания, сотрясли наш дом с такой силой, что показалось, будто падают они прямо нам на голову. Меж тем всякая попытка распахнуть дверь и выбежать в сад сопряжена была с огромной опасностью, а потому все мы сочли за лучшее довериться всемогущему Провидению и вместо того, чтобы встретить смерть под открытым небом, покорно ждать, покуда нас заживо не похоронят под завалами дома, ибо ощутить себя в полной безопасности можно было лишь на расстоянии двухсот с лишним ярдов от любой постройки. И то сказать, ураган с легкостью срывал с крыш тяжелую черепицу, и кое-где, на самых широких улицах, мы замечали разбитые черепичными обломками окна. Автор собственными глазами видел, как черепица, сорванная с крыш на высоте тридцать-сорок ярдов, уходила в утоптанную землю на пять-восемь дюймов. Снесенные с более высоких домов обломки дерева, железа и свинцовые листы улетали гораздо дальше, о чем еще будет сказано.

Многие из опрошенных согласно заявили, что во время разбушевавшейся бури они явственно ощутили колебание земли; располагаем мы и несколькими подтверждающими это письмами. Однако случись землетрясение на самом деле, его бы ощутили все до одного; к тому же люди, его ощутившие, находились под крышей, а не под открытым небом, и пребывали в такой панике, что вполне могли стать жертвой разыгравшегося воображения, – вот почему я не берусь утверждать, что землетрясение и впрямь имело место. А поскольку к рассказам очевидцев мы решили относиться с большой осторожностью, дабы передать потомкам сведения самые достоверные, лишь те, что не оспорит ни один здравомыслящий человек, – все несообразности услышанных нами историй, многие из которых поражают воображение своей необычностью и новизной, мы утаивать не станем, дабы читатель сам мог судить об их правдивости.

Дело в том, что цель, которую мы перед собой поставили, заключается в том, чтобы опереться в своем повествовании на самые надежные, не вызывающие и тени сомнения источники и тем самым отучить легковерного читателя верить всевозможным домыслам.

Именно по этой причине я не могу с полной уверенностью утверждать, что землетрясение действительно имело место. Вместе с тем всеобщие ужас и тревога были столь велики, что нет ничего удивительного, что люди воображали то, чего не было, и преувеличивали многое из того, что было, ведь у страха, известное дело, глаза велики; страх очень часто убеждает нас в реальности несуществующего, того, чему, если бы не охвативший нас ужас, у нас не было бы ни малейших оснований верить.

Были среди лондонцев и такие, кто посчитал, что слышит раскаты грома. Происходило это потому, что ветер, дувший с невероятной силой, издавал шум, напоминавший гром; многие отмечали, что рев ветра был не в пример громче обычного, ибо буря бушевала с невиданной яростью, отчего и возникало ощущение, будто где-то вдалеке раздаются громовые раскаты. И хотя сам я не припомню, чтобы до меня доносились удары грома или чтобы я видел в Лондоне или вблизи от Лондона молнию, – в сельской местности, говорят, в небе видны были огненные всполохи, а в некоторых местах, к вящему ужасу жителей, гремел гром и небо освещалось молниями.

Не могу здесь не заметить, что люди, погрязшие во грехе, равно не страшатся ни Божьего суда, ни человеческого, о чем, среди прочего, свидетельствует то обстоятельство, что шайка отъявленных негодяев в самый разгар бури ворвалась в Попларе в частный дом и вынесла оттуда всё содержимое. Примечательно, что, хотя ограбленные стали кричать: «Воры! Горим!» – в надежде привлечь внимание живущих поблизости и заручиться их помощью, чувство самосохранения и всеобщий страх были в эти часы столь велики, что ни одна живая душа не протянула руку помощи семье, ограбленной посреди всеобщего хаоса.

Быть может, на этих страницах было бы небесполезно предаться грустным мыслям о том, сколь безразличны к невидимым и высшим силам должны быть люди, раз они способны совершать тяжкие преступления в то время, когда Природа обрушилась на мир всей своей мощью и тысячи людей в страхе ждали, что Страшный суд наступит с минуты на минуту.

Несколько беременных женщин, которые были на сносях или у которых схватки начались от страха перед бурей, вынуждены были, рискуя жизнью, своей и ребенка, разрешиться от бремени, прибегая к той помощи, какая была под рукой; повитухи же пребывали в таком страхе за собственную жизнь, что лишь немногие из них посчитали себя обязанными проявить заботу о роженицах.

Единственное, чего в ту ужасную ночь удалось избежать, – это пожара; впрочем, удача эта сопутствовала людям далеко не везде. В Норфолкском графстве, к примеру, город *** был почти полностью уничтожен вследствие чудовищного пожара; пламя, разносимое ветром, свирепствовало с такой силой, что горожанам так и не удалось его затушить. От ветра языки пламени вздымались столь высоко, что невозможно было находиться рядом. И то сказать, если люди подходили к горевшему дому с наветренной стороны, им грозила опасность, не удержавшись, упасть в огонь; если же с подветренной, пламя рвалось прямо в лицо с такой силой, что находиться вблизи не было никакой возможности.

Случись пожар в Лондоне, и последствия его были бы ужасны: у жителей столицы не было никаких шансов спасти свое добро, да и собственную жизнь тоже, ведь даже те, кому удалось бы на свой страх и риск выбраться из охваченного пламенем дома, вряд ли избежали бы смерти на улицах, ибо, как уже говорилось, кирпичи и обломки черепицы свистели над головой наподобие картечи, и наутро после бури дороги были усыпаны шифером, а у входа в дома громоздились горы свалившегося с крыш мусора.

К пяти часам утра буря, начавшаяся в полночь и усилившаяся к двум часам ночи, продолжалась с прежней силой. С пяти же до половины седьмого утра ветер задул с еще большей свирепостью и был в эти полтора часа столь сокрушителен, что, если бы он не стих, то уничтожил бы всё живое на своем пути.

С той же силой ветер дул на протяжении семи дней, от среды до среды, за каковое время не было ни одной минуты, которую моряки не назвали бы штормовой, причем две ночи, о чем уже приходилось писать, были особенно страшными.

Оглядываясь назад, можно сказать, что в среду 24 ноября, в соответствии с моими записями, выдался ясный, безоблачный день, какой редко бывает в это время года; в четыре часа пополудни, однако, небо нахмурилось, внезапно поднялся ветер, и уже через полчаса началась буря. Спустя ровно неделю, в среду 2 декабря, ураганный ветер дул всё утро; в час дня он стал стихать, выглянуло солнце, и к четырем часам пополудни на небе не было ни облачка <…>.

Наутро после бури, когда люди смогли наконец выглянуть наружу, город являл собой, прямо скажем, печальное зрелище; хотя лондонцы, надо полагать, ожидали, что разрушения будут весьма значительны, едва ли хоть один человек, воочию увидев то, что произошло, поверил своим глазам.

Улицы были усыпаны таким толстым слоем битой черепицы и шифера, дома с сорванными крышами являли собой картину столь безотрадную, что было ясно: всего шифера в округе пятидесяти миль не хватит, чтобы привести в надлежащий вид хотя бы малую часть домов.

Об этом свидетельствовало хотя бы то, что после бури цена на шифер взлетела с 21 шиллинга за тысячу плиток до 6 фунтов, на черепицу – с 50 шиллингов за тысячу до 10 фунтов; что же касается стоимости одного рабочего дня каменщика, то она возросла до 5 шиллингов. И хотя цены вскоре упали вновь, произошло это не потому, что спрос был удовлетворен, а по следующим двум причинам.

Во-первых, цена была столь несообразно велика, что и хозяева домов, и съемщики терпели равную нужду. Огромное число зданий всю зиму простояло без крыш, а их жители вынуждены были мириться с сыростью и холодом, каковое положение сохраняется и по сей день, когда пишутся эти строки.

Во-вторых, все те, кто посчитал насущно необходимым покрыть свои дома крышами, но был не готов платить огромную цену за черепицу, клал крышу из дерева в надежде, что цены в скором времени упадут и тогда можно будет крышу перестелить. Вот почему мы и по сей день видим в Крайст-Черч-Хоспитал, в Темпле, в Аскс-Хоспитал, на Олд-стрит, в Хоксден-Скверз и в тысяче других мест целые ряды зданий, крытых сосновыми досками. Из-за отсутствия шифера настилать крыши домов сосной будут, надо думать, никак не меньше года, а то и двух.

По этим двум причинам торговцы шифером вынуждены были продавать свой товар по более умеренным ценам. И тем не менее, сколько бы шиферной плитки ни было произведено за лето, наверняка не удастся восполнить тот урон, что был нанесен домам как в городе, так и за его пределами, в окружности десяти миль <…>.

Нижеследующие письма, хоть они и отличаются непритязательным стилем, написаны правдивыми, бесхитростными и наблюдательными людьми, которые заслуживают всяческого доверия.

Достопочтенный сэр,

в соответствии с Вашей просьбой посылаю Вам подробный отчет о повреждениях, причиненных нашему приходу недавней бурей, а поскольку более всего пострадала наша приходская церковь, то начну с нее. Утрата наша тем более велика, что церковь отличалась немалой красотой; это большое и благородное здание, облицованное снаружи и изнутри тесаным камнем причудливой отделки и состоящее из величественного купола посредине и двух приделов, протянувшихся из конца в конец на весьма значительное расстояние. В храме имеются также двадцать восемь окон, украшенных разнообразными и многоцветными витражами, от которых не могли оторвать глаз многие пытливые путешественники. Знаменита наша церковь не только витражами, но и красотой и изяществом своих скамей, а также напольными плитами, являющимися щедрым даром набожного и достойного джентльмена Эндрю Баркера, эсквайра, недавно скончавшегося лендлорда, владельца этих земель. Таким образом, с учетом всего вышесказанного, храм наш ни в чем не уступает, а может статься, и превосходит любую приходскую церковь во всей Англии. Более всего от разбушевавшейся стихии пострадал центральный витраж размером около 15 футов в ширину и 25 футов в высоту с изображением Судного дня; витраж этот является столь выдающимся произведением искусства, что недавно за него давали 1500 фунтов, от которых, несмотря на столь соблазнительную цену, прихожане из благородства отказались. От верхней части этого окна, прямо над головой нашего Спасителя, сидящего на радуге и упирающего ноги Свои в земную твердь, ничего не осталось, а обе створки, особенно левая, пострадали столь сильно, что, по предварительным подсчетам, уничтожена, по крайней мере, четвертая часть всего окна. Ничуть не меньше пострадало еще одно окно на западной стороне храма, слева от центрального, размером около 10 футов в ширину и 15 футов в высоту. Его верхняя половина, за исключением одного каменного средника, уничтожена полностью. Будь это обыкновенное стекло, мы смогли бы быстро подсчитать, в какую цену обойдется нам его восстановление; однако утрата наша оттого так велика, что краска на этих двух витражах, как, впрочем, и на всех остальных, наносилась не с внешней, а с внутренней стороны стекла, – а потому, если искусство это, как принято считать, ныне утеряно, потеря витража поистине невосполнима. Нанесены нашей церкви и другие повреждения, каковые, пусть они и не столь велики, как вышеназванные, не менее красноречиво свидетельствуют о чудовищной силе ветра, который сорвал с купола три свинцовых листа, смяв их, словно то был не свинец, а бумага. С крыши крыльца ветром сорвало бельведер и два парапета, однако упали они с небольшой высоты, а потому, чтобы водрузить их обратно, больших расходов не понадобится. Таково положение дел в нашей церкви. Урон был нанесен, разумеется, и жилым домам, однако, благодарение Господу, у нас последствия бури были не столь ужасны, как во многих других местах: с крыш рухнули несколько труб, слетела черепица и каменная плитка, но ни убитых, ни раненых не оказалось. Больше всего пострадали бедняки, ведь их дома крыты соломой… Впрочем, вдаваться в эти подробности, как мне кажется, вовсе не обязательно, да и обременительно. И еще одно любопытное обстоятельство: в субботу 26-го, на следующий день после бури, примерно в два часа пополудни совершенно неожиданно в небе сверкнула молния, вслед за которой раздался короткий, но оглушительный раскат грома, напоминающий артиллерийский залп; молния угодила в совсем еще новый, крепкий дом в самом центре нашего города, раздробила две трубы, расплавила свинцовый наличник на верхнем окне и так напугала хозяйку дома, что та лишилась чувств – по счастью, ненадолго.

К вышесказанному мне более присовокупить нечего, если не считать падения нескольких деревьев и скирд сена, что, впрочем, происходило и в других городах, не только в нашем. А потому завершаю сие затянувшееся повествование и остаюсь,

сэр,

Вашим покорнейшим и преданным слугою

Эдвард Шиптон,

приходской священник.

Фэрвордшир,

январь 1704 года.

Брутон

Сэр,

в ответ на Вашу просьбу дать по возможности подробный отчет о том, что произошло вследствие недавно пронесшейся ужасающей бури, привожу письмо моего брата, акцизного чиновника из Эксбриджа, что находится на западе нашего графства Сомерсет. Вот что он пишет: «Об ураганном ветре в тех краях мне известно лишь, что он поломал много деревьев, а также привел почти в полную негодность дом некоего Ричарда Хендена в Чартер-Хаус-он-Мендип под названием “Сосняк” и что, спасая свой дом, Хендены, а также прислуга и все прочие, слышали доносившиеся до них истошные крики и жалобные стоны. Башня в Комптон-Бишопе получила серьезные повреждения, порывом ветра с нее сорваны были свинцовые листы, впоследствии найденные на близлежащем кладбище. Дом Джона Крея в этом же городе также получил многочисленные и тяжкие повреждения, которые, вместе с принадлежавшей ему частью морской дамбы, оцениваются в 500 фунтов стерлингов. Возле солеварни в Бэрнемском приходе, между Уэллсом и Бриджуотером, на берег, по меньшей мере на 100 ярдов, на выгон для скота выбросило пять торговых судов – угольщиков и кораблей, груженных зерном. В Северном Марше, возле Кена, в Уолтон-Вудспрингс река Бристоль вышла из берегов и разлилась на шесть миль, утопив много скота и унеся несколько стогов сена и скирд хлеба. А на ферме в Черчилле, возле Рингтона, ветер повалил 150 вязов, которые полегли ровными рядами, как и росли, точно так же, как солдаты складывают на земле ружья.

В Чеддере, близ Эксбриджа, сильно пострадали яблони, дома и прочая недвижимость, однако гораздо любопытнее происшествие совсем иного рода. Произошло оно, впрочем, раньше, чем началась буря. На свадьбе некоего Томаса Маршалла Джон, отец вышеупомянутого Томаса, сильно, как и все прочие, напившись, грубо обругал кошку, которая что-то стянула с его тарелки, нагнулся, чтобы ее схватить, – и скончался на месте.

В Брутоне также случилось событие весьма примечательное. Джон Дайсер, житель этого города, провел ночь, когда началась буря, в амбаре некоего Джона Селлера. От ураганного ветра крыша амбара провалилась, но Дайсеру повезло: если бы не приставленная к крыше лестница, стропила рухнули бы прямо ему на голову. Счастливо избежав смерти, вышеназванный Джон Дайсер пролез в пролом крыши и спасся, почти совсем не пострадав.

<…>

В Уинкентоне произошло следующее. Из тридцати шести вязов, росших в ряд перед домом миссис Гэппер, ветром повалило тридцать пять; некий Эджхилл из того же города отправился было вечером на покой, однако, услышав, как скрипят под напором шквального ветра стены его дома, едва успел выбежать вместе со всей семьей за дверь, как крыша дома тут же и провалилась. Мало того, ветер сорвал с детей Эджхилла головные уборы и унес их в неизвестном направлении.

В Эверкриче же, в трех милях от Брутона, в ночь, когда разразилась буря, в сарае некоего Эдмунда Пини укрылась нищенка, которая, промокнув накануне до нитки, упросила вышеозначенного Пини дать ей приют. Оказавшись в сарае, она развесила сушиться одежду, а сама легла на солому. От сильнейшего ветра крыша сарая провалилась, и бедная женщина чудом осталась жива. С превеликим трудом она, почти совсем голая, выбралась через пролом в крыше и, ковыляя от полученных ушибов, добралась до дома Эдмунда Пини; каковой Пини вместе с женой одели нищенку во что попало до тех пор, пока не удастся извлечь из сарая ее одежду. Надо сказать, что Эверкрич сильно пострадал, многие дома были разрушены, однако история эта слишком длинная, чтобы ее здесь излагать.

В Бэткоме, к востоку от Эверкрича, как уже говорилось, было также немало разрушений. Ветер сорвал крышу дома, где в одиночестве проживала вдова Уолтер, и унес ее корсаж, который так отыскать и не удалось; вся семья вдовы чудом уцелела, а вот местная церковь пришла от урагана в полную негодность.

<…>

Странная история приключилась в Батли, в восьми милях от Брутона. С неким Поупом и его семьей, и прежде всего с его сыном, давно уже творились необычные дела, а именно: пролежав несколько часов при смерти, мальчик пришел в себя и рассказал отцу, а также соседям, будто кто-то из жителей города, считавшихся людьми нечестивыми, схватил его и унес невесть куда. История эта была столь удивительна, что слушать ее приходили тысячи людей, а потому рассказывал ее младший Поуп по многу раз в течение года. Когда же случилась буря, пострадали, по словам соседей, все дома в округе, кроме дома вышеназванного Поупа, каковой дом, как поговаривают, был заколдован против ветра и остался в целости и сохранности. Если же у Вас есть желание узнать об этом происшествии подробнее, я расспрошу о нем и других жителей города, ибо в те дни происходило немало таинственных, неслыханных историй, свидетелем чему может служить

Ваш покорный слуга

Хью Эш.

Р. S. Город наш находится в столь глухом месте, что ближайшей почты не сыскать и за десять миль, – в противном случае я писал бы вам куда чаще <…>.

Сэр,

смею надеяться, что Вы пребываете в добром здравии, мы же все находимся на грани гибели и ждем с минуты на минуту, что окажемся под водой. У нас здесь сильнейший шторм, и шторм этот униматься не собирается. Накануне затонул стоявший в непосредственной близости от нас фрегат «Мэри» с адмиралом Бьюмонтом и с более чем пятьюстами моряками на борту; пошли ко дну и «Нортумберленд» со всей командой, состоящей из пятисот человек, и «Неприступный замок» вместе с пятьюстами душами, и «Реставрация». Корабли эти находились от нас совсем близко, и я был свидетелем: денно и нощно бедняги палили из пушек, прося о помощи, однако шторм свирепствовал с такой силой, что не выжил никто. «Шрюсберри», на котором находились мы, сломал два якоря, прежде чем, благодарение Всевышнему, нам всё же удалось, бросив самый большой, становой якорь, удержаться в 60–80 ярдах от берега, на который нас неудержимо несло безжалостным ветром. В эти часы все мы молили Создателя простить нам наши прегрешения и спасти нас или же раскрыть перед нами райские врата. Если бы не становой якорь, все мы давно бы лежали на дне морском, и я смиренно благодарю Господа за Его милосердие, нас спасшее. Серьезные повреждения получили корабль капитана Фэнела, а также три госпитальных корабля: одни раскололись пополам, другие затонули, большинство людей погибло.

Сорвались с якоря и пошли ко дну более сорока торговых судов. Я собственными глазами видел, как на стоявшей рядом с нами «Мэри» все матросы и офицеры, в том числе и сам адмирал Бьюмонт, сотнями карабкались на грот-мачту в тщетной попытке спасти свою жизнь. Рассказываю лишь то, что видел сам, а именно как тонули вышеназванные военные корабли, а также госпитальные суда; тех же, что удержались на плаву, в дальнейшем раскидало ветром в разные стороны. Наш капитан Кроу полагает, что мы потеряли еще несколько военных кораблей, ибо в пределах нашей видимости находятся в настоящее время лишь несколько из них. Мы пребываем в огромной тревоге и молим Господа, чтобы подул северо-восточный ветер и мы смогли добраться до Портсмута. Пока же мы не знаем, когда вновь начнется шторм, который сорвет нас с якоря и унесет в открытое море. Я уже четвертый день не сомкнул глаз, ни разу не переменил промокшей одежды и умираю от лютого холода <…>.

Преданный Вам

Майлз Норклифф.

<…> Нельзя также не сказать про жителей Дила, которых обвиняют – и, уверен, не без оснований – в преступном варварстве, ибо они не пожелали протянуть руку помощи тем несчастным, что, вскарабкавшись на мачты и реи тонущих кораблей или уцепившись в воде за обломки судов, сумели с началом отлива выбраться на отмель в Гудвин-Сэндз.

Печальное зрелище являли собой эти несчастные: бродя по отмели, они в тщетной надежде на помощь в отчаянии махали руками, что не составляло труда рассмотреть с помощью подзорной трубы.

Потерпевшие кораблекрушение получили несколько часов передышки, однако, не имея ни воды, ни пищи, а также никакой надежды на спасение, они были обречены на скорую смерть; с началом прилива все они должны были неизбежно оказаться под водой. Говорят, что несколько лодок подплывали к отмели в надежде поживиться чужим добром и свезти на берег всё, что удастся подобрать, – однако спасением жизни несчастных не озаботился никто.

<…>

Невозможно забыть и о том, как пострадали суда, стоящие на Темзе. Жуткое зрелище являли собой корабли, сорванные с якорей и несущиеся в открытое море. Между Верхним Уоппингом и Рэтклифф-Кросс я насчитал, помнится, никак не больше четырех пришвартованных судов, ибо как раз в это время начался отлив, ветер дул с невероятной силой, и ни якоря, ни швартовы, ни цепи, протянувшиеся с одного берега на другой, не смогли удержать стоявшие у причалов корабли.

Суда были брошены на произвол судьбы: на палубе некоторых из них не было ни души, на очень многих – не более одного матроса или юнги, которого оставили на борту присматривать за кораблем.

Тот, кто хорошо знает Темзу, все ее колена и излучины, поймет, что при сильном юго-западном ветре корабли сносило в залив через Рэтклифф-Кросс и Лаймхаус-Хоул; на всём протяжении от Лаймхаус-Хоула до нового дока в Дептфорде река вновь начинает петлять, а затем течет в юго-западном направлении, куда при юго-западном ветре корабли и сносило.

А коль скоро река в этом рукаве не широка, кораблей же на ней собралось великое множество, они сталкивались друг с другом и превращались в месиво – подобного зрелища, уверен, ни одному человеку на свете прежде видеть не доводилось.

Автор этих строк из любопытства побывал на этом месте и стал свидетелем картины, описать которую невозможно. А именно: между Шедуэллом и Лаймхаусом скопилось, по моим подсчетам, никак не меньше семи сотен парусников, в том числе и очень больших. Я не верил глазам своим: один корабль, накренившись, уткнулся носом в опустевшую палубу другого, стоявшего с ним рядом; корпус этого корабля, в свою очередь, навис над полубаком третьего корабля, стоявшего по соседству. Бушприты одних кораблей пробили иллюминаторы в каютах других; у некоторых корма задралась так высоко, что вода заливалась в кубрик. Один парусник подмял под себя другой, и тот затонул бы прежде, чем первый коснулся воды. Число поломанных мачт, бушпритов и рей, искрошенных в щепы резных ростров, приведенных в полную негодность снастей, а также лодок, сплющенных с двух сторон кораблями, не поддавалось счету. Иначе говоря, не оставалось, пожалуй, ни одного парусника, который не получил бы повреждений.

Несколько судов и вовсе пошли ко дну, но коль скоро то были легкие корабли, не несшие груза, потери ограничивались лишь ими самими. Вместе с тем затонули и два тяжело груженных корабля: в Лаймхаусе затонул вельбот «Расселл», шедший в Дуврский пролив с тюками товара в трюме, а в Блэкуолле – стоявшая на якоре шхуна «Сарра», направлявшаяся в Ливорно. И хотя «Сарру» подняли со дна и втащили на берег, у нее оказался сломан киль, и больше в море шхуна уже не выйдет. Несколько человек, находившихся на этих двух судах, утонули, но, сколько всего было погибших, мы едва ли когда-нибудь узнаем.

Несколько кораблей, в том числе пять, шедших в Вест-Индию, сели на мель близ Грейвзенда, пониже Тилбери-Форта, но, по счастью, берег там мягкий и илистый, и начавшийся отлив, который явился причиной гибели многих судов в других местах, оказался для этих, несших весьма ценный груз, спасительным; сила ветра была столь велика, что корабли снесло отливом обратно в море, не причинив им особого вреда.

Если же Вы думаете, что я сумею подсчитать потери, в особенности среди малотакелажных (как их называют моряки) речных судов, то рассчитывать на это не приходится – цифры, которыми я располагаю, самые приблизительные <…>.

Сэр,

позвольте прежде поблагодарить Вас за Ваш недавний визит в дом священника; очень сожалею, что ввиду неотложных дел Вы не сумели пробыть у нас дольше, в противном случае Вы бы составили себе более полное представление о том уроне, который нанес нам невиданный по силе ураган. Поскольку я видел, что Вам бы хотелось услышать более подробный рассказ об этом печальном событии, сообщаю всё, что знаю сам, и если рассказ мой получился сбивчивым и неполным, то в нем, по крайней мере, Вы не найдете ни единого слова неправды. Не стану описывать ту тревогу, в которой в тот вечер пребывали мои домочадцы и которую я, должен признаться, не разделял, ибо полагал, что поднявшийся ветер не будет сильнее, чем бывает обычно в это время года. А потому я отправился на покой в надежде, что опасения наши напрасны. Когда же мы улеглись, я понял, что ошибался, и всю ночь мы пролежали без сна, с содроганием прислушиваясь к свирепым порывам шквального ветра. Так продолжалось до четырех утра, когда, решив, что ураган стихает, мы наконец уснули и проспали примерно до шести часов, после чего жена моя, пробудившись, растолкала одну из наших служанок и велела ей проведать детей. Не прошло, однако, и получаса после того, как служанка встала и поспешила к своей госпоже, как до нас донесся страшный шум – казалось, дом распадается на части. Можете себе представить, в каком волнении все мы пребывали. Не прошло и минуты, как меня с рыданиями окружила вся наша детвора; что же до меня самого, то я был не в состоянии пошевелить ни рукой, ни ногой и уж тем более встать с кровати – впрочем, оставаться лежать я не мог тоже. Истошный крик дорогих моих детишек потряс меня до глубины души; иной раз мне мнится, что крик этот и по сей день стоит у меня в ушах, и мне его не забыть вовек. После чего я до самого рассвета, лежа в постели, умолял невинных крошек проявить терпение. Если не считать preces и lachrimae, молитвы и слез, этого допотопного христианского оружия, нам нечем было себя защитить, и мы испытывали столь сильный страх, как бы дом не рухнул нам на голову, что у нас не было сил подняться с постели и сделать хоть что-то для обеспечения своей безопасности. Когда же мы все-таки поднялись и отправили служанку посмотреть, что происходит, то выяснилось, что, провалившись, труба разрушила значительную часть дома, ту, где находится верхняя спальня, а также комната под ней, служившая мне кабинетом. Труба считалась весьма прочной, ничуть не хуже любой другой, и каменщик (за которым я немедля послал) был изумлен, обнаружив, что она и в самом деле провалилась. Однако более всего меня поразило, каким образом упала труба, ибо, упади она как-нибудь иначе, и она бы, скорее всего, убила многих членов моей семьи. Ведь именно в этой части дома лежали в постелях мы с женой и пятеро наших детей, а также двое слуг, служанка и человек, которого я нанял на временную работу (и которого, стало быть, я вправе назвать своим слугою). Кровать, в которой лежали моя старшая дочь и служанка, находилась в непосредственной близости от трубы, да и наше с женой ложе было от нее всего в нескольких ярдах, а потому прав был Давид, сказавший Ионафану, что «один только шаг между мною и смертию»[37]. Нельзя не упомянуть и еще об одной весьма примечательной и странной подробности. Господь распорядился так, что два стропила при падении встали под углом друг другу и удержали ту часть дома, что примыкала к верхней спальне; в противном случае и она, надо полагать, рухнула бы нам на голову. Плотник (за которым мы впоследствии послали) поинтересовался, кто установил эти стропила, решив, что кто-то уже побывал здесь до него. Когда же мы ответили, что два бревна при падении встали таким образом, что подперли верхний этаж, он нам не поверил, заявив, что встали они настолько прочно, что их вряд ли стоит водружать на прежнее место.

Короче говоря, сэр, невозможно описать опасность, которая нам угрожала, да Вы и сами отчасти явились свидетелем того, что здесь происходило. Заверяю Вас еще раз, что всё, рассказанное мной, – чистая правда от первого до последнего слова, что могут подтвердить все мои домочадцы. Ни один из тех несчастных, кто погиб в результате падения труб, не подвергался большей опасности, чем мы, и, если бы не Божественное Провидение, коему все мы обязаны своей жизнью, никто из нас не уцелел бы. Спасти нас мог лишь Тот, Кто бдит всегда, денно и нощно.

Заклинаю всемогущего Господа помочь нам осознать, сколь тяжкое и разрушительное бедствие нас постигло, дабы мы чистосердечно покаялись в грехах своих, которые навлекли на нас гнев Господень и за которые Творец так жестоко нас покарал. Дай нам, Господи, мудрости, дабы вникнуть в происшедшее и не грешить впредь, дабы не обрушилась на нас кара еще более тяжкая!

Пусть же случившееся возымеет благотворное действие на грешных жителей сей земли, на что уповает и возносит Господу каждодневные молитвы свои

преданный Ваш друг и слуга

Джон Гиппс.

Даниэль Де Фо, автор «Чистокровного англичанина», – будущего автора «Робинзона Крузо» долгое время представляли именно так.

Сент-Джеймсский дворец – резиденция британских монархов в 1698–1837 годах.

Карл II Стюарт.

Портрет Дж. Райта. 1665.

Яков II Стюарт.

Портрет П. Лили. Ок. 1675.

Вильгельм III Оранский.

Портрет В. Виссинга.

Ок. 1690.

Анна Стюарт.

Портрет М. Даля. 1705.

Влиятельный политик

Роберт Гарли стал на долгие годы покровителем Дефо. Портрет Г. Кнеллера.

1714.

Джонатан Свифт – создатель Гулливера, извечный антагонист Дефо.

Тюрьма Ньюгейт. Гравюра XVIII века.

Даниэль Дефо у позорного столба.

Гравюра Джеймса Чарльза Армитиджа 1862 года.

Фронтиспис и титульный лист 1-го издания «Робинзона Крузо». 1719 год.

Портрет Даниэля Дефо кисти сэра Готфрида Кнеллера.

Свифт Дж. Путешествия Гулливера / пер. А. Франковского.

Все переводы, кроме специально отмеченных, сделаны автором.

В разных источниках приводятся разные даты: 3 января, 31 января, 1 февраля и т. д. Ниже в тексте также будут встречаться даты, которые разнятся в источниках, что вполне объяснимо давностью лет жизни героя этой книги.

Пипс С. Домой, ужинать и в постель. Из дневников / пер. А. Ливерганта. М.: Текст, 2010. С. 40–60.

Там же.

Роман «Робинзон Крузо» здесь и далее цитируется в переводе М. Шишмаревой.

Перевод Д. Урнова.

Жизнь и пиратские приключения славного капитана Синглтона / пер. Т. Левита.

Перевод В. Левина.

Не скрывается ли под этими инициалами Ричард Стил, тот самый, что брал интервью у Селкерка, издававший вместе с Джозефом Аддисоном журналы «Болтун» и «Зритель»? – А.Л.

Перевод Р. Дубровкина.

Перевод Р. Дубровкина.

Свифт Дж. Дневник для Стеллы / пер. А. Г. Ингера // Свифт Джонатан. Путешествия Гулливера. Сказка бочки. Дневник для Стеллы. Письма. Памфлеты. Стихи на смерть доктора Свифта. М.: АСТ; НФ «Пушкинская библиотека», 2003. С. 409.

Перевод Д. Урнова.

Согласно другим источникам, около полугода.

Д. Урнов. Дефо. М.: Молодая гвардия, 1990. («Жизнь замечательных людей»).

См.: Английская готическая проза / пер. С. Лихачевой. В 2 т. Т. 1. М.: Терра, 1999.

История всемирной литературы: в 9 томах. М.: Наука, 1988. Т. 5. С. 47.

Lee W. Daniel Defoe. His Life and recently discovered writings. L., 1869. P. 272.

Вега, Инка Гарсиласо де ла. История государства инков / пер. В. Кузьмищева… Л.: Наука, 1974. (Литературные памятники).

Гриммельсгаузен, Ганс Якоб Кристоф. Симплициссимус / пер. А. Морозова. Л.: Наука, 1967. (Литературные памятники).

Ибн-Туфейль. Роман о Хайе, сыне Якзана // Избранные произведения мыслителей стран Ближнего и Среднего Востока IX–XIV вв. / пер. И. Кузьмина. М.: Соцэкгиз, 1961.

Кто хочет обманываться, пусть будет обманут (лат.).

См.: Гилдон, Чарльз. Жизнь и странные и удивительные приключения мистера Д… де Ф… / пер. К. Атаровой // Англия, моя Англия. Антология. М.: Радуга, 2008.

Урновы М. и Д. Современный писатель // Дефо, Даниель. Робинзон Крузо. М.: Художественная литература, 1981. С. 5.

Свифт, Джонатан. Письма / пер. А. Ливерганта. М.: Текст, 2000. С. 8.

Турнье, Мишель. Пятница, или Тихоокеанский лимб / пер. И. Волевич. СПб.: Амфора, 1999.

Wright, Thomas. The Life of Daniel Defoe. L., 1894.

Здесь и далее цитаты из «Дневника чумного года» приведены в переводе К. Н. Атаровой.

Дефо, Даниель. Дальнейшие приключения Робинзона Крузо / пер. А. Ливерганта. М.: Текст, 2021. С. 314.

У нас роман известен под названием: Филдинг, Генри. История жизни покойного Джонатана Уайлда Великого / пер. Н. Вольпин… М.: Художественная литература, 1989.

Перевод А. Франковского.

Цит. по: Дефо, Даниель. Робинзон Крузо. История полковника Джека / пер. Н. Шерешевской и Л.Орел. М.: Художественная литература, 1974. (Библиотека всемирной литературы).

Роман издан на русском языке в переводе Т. Литвиновой под названием «Счастливая куртизанка, или История жизни и всевозможных превратностей судьбы мадемуазель Де Бело, впоследствии именуемой графиней де Винцельсгейм Германской, она же особа, известная во времена Карла II под именем леди Роксаны» (М.: Наука, 1975. (Литературные памятники)).

Тебя, Бога, хвалим. (лат.)

В забвении. (лат.)

1 Цар 20:3.