Если верить мемуаристам, 1913 год имел какую-то особую окраску. Многие из случившихся тогда событий обрели со временем символический смысл, или им такой смысл стали постфактум приписывать. Многие задним числом нашли скрытые – зловещие или фаталистические – пророчества в написанных в тот год словах, полотнах и даже музыкальных сочинениях. Якобы что-то надвигалось, нависало, чувствительные творческие натуры ощущали близость апокалиптических событий и неизбежных революций, хотя люди попроще ничего такого не чувствовали.

Так описывают кануны всех великих событий, сложилось даже убеждение, что они «отбрасывают тень назад». На самом же деле, ни одно великое и судьбоносное событие в истории не было неизбежным – по крайней мере, по срокам. Если пророчество не сбылось, а предчувствие не оправдалось, кто их вспомнит через годы? Перечень несбывшихся предсказаний неизмеримо длиннее тех, что воплотились в жизнь.

Мы не можем посмотреть на 1913 год изнутри, глазами людей, не знавших, что будет дальше, – и тех, кто верил в пророчества, и тех, кто решительно в них не верил, и тех, кто о них даже не слышал. Вторые и третьи (вместе) всегда в подавляющем большинстве. Даже вопреки чтению газет (а журналисты и тогда были не умнее), они готовятся к будущему в рамках своих жизненных стратегий и надеются на лучшее. Верхушечные слои не составляют исключения. Ожидание войны – реальное, а не додуманное после – заставило бы всех вести себя иначе.

Это видно на примере целого ряда решений Государственной Думы: в 1913 году правительству не удалось провести через нее решение об использовании казённых(!) участков на бакинских промыслах для нужд военно-морского флота. Дума правительству отказала. Это не было случайным или единичным решением, Дума из каких-то мелочных фискальных соображений в течение шести лет не утверждала или отменяла результаты торгов по нефтеносным участкам, тянула с принятием закона о сдаче разведанных площадей в аренду, тем тормозя развитие нефтедобычи – и это на фоне топливного голода! Железные дороги и пароходства вынужденно переходили с мазута на уголь, в связи с чем транспортные артерии были забиты угольными перевозками, их полезная пропускная способность падала. (А.А. Иголкин. Отечественная нефтяная промышленность в 1917-1920 годах. – М., 1999).

Военному министерству требовалось 293. млн рублей для «пополнения запасов и материальной части» на период 1908-1915 гг. Дума не согласилась утвердить кредиты сразу в полном объеме, добившись, чтобы это происходило по частям, на каждый финансовый год, что было неудобно для военных. В июле 1912 года «Программа усиленного судостроения Балтийского флота» в целом была утверждена Думой, но с исключением кредитов на строительство портов (К.Ф. Шацилло. Последние военные программы Российской империи // Вопросы истории № 7-8, 1991). И так далее.

Если бы у думцев, достаточно погруженных в государственные интересы, была хоть малейшая внутренняя убежденность в неизбежности большой войны, они голосовали бы иначе. Но большинству из них давно прискучили подобные ожидания. Во время итало-турецкой войны 1911-12 гг, Первой Балканской войны 1912-13 гг., Второй Балканской войны 1913-го, да и перед ними, в прогнозах такого рода недостатка не было.

Каждая из малых войн начала ХХ века гипотетически могла перерасти в мировую: за малыми странами стояли коалиции больших, на кону было то же самое «турецкое наследство», которое всего год спустя стало запалом мировой бойни. Не забудем и то, что в 1910 году Япония оккупировала Корею, а ведь русско-японская война началась шестью годами раньше из-за столкновения интересов двух стран именно в Корее. Но поскольку до столкновения коалиций дело каждый раз не доходило, это внушило всем, или почти всем, от кого хоть что-то зависело, чуть большую, чем следовало, надежду, что так будет и дальше.

В качестве шедевра исторического и политического предвидения часто приводят «Записку на Высочайшее имя» сенатора и статс-секретаря Петра Николаевича Дурново. Она была подана в феврале 1914 года, но вполне могла быть написана (а возможно и писалась) в 1913-м, сумма вызвывших ее к жизни обстоятельств оставалась той же. В записке говорилось, что война между Англией и Германией неизбежна, однако это будет война не двух стран, а война коалиций, и России, в силу ее членства в Антанте, придется воевать с Германией, причем не за свои, а за английские интересы.

Надо при этом отдавать себе отчет, что императору подавались и другие записки, не менее убедительные при чтении. Про «Записку Дурново» вспомнили в 20-е потому, что многое (хотя и не всё) пошло так, как он предвидел. Но могло и не пойти, жизнь многовариантна. Хороший пример – Италия. Будучи членом Тройственного союза, противостоявшего Антанте, она с началом войны объявила о нейтралитете, а в 1915 году, поколебавшись, вступила в войну на стороне Антанты. Россия тоже могла уклониться от участия в войне, был ряд вариантов. И в наши дни делаются сотни прогнозов, и просто по теории вероятности какой-то из них окажется верным, но который именно, покажет лишь время.

В начале ХХ века существовало институциализированное движение в защиту мира, и множество пылких людей принимало его всерьез. Проводились конференции по разоружению, причем первая, в Гааге, собралась еще в 1899 году по инициативе Николая II, работало «Постоянное Международное Бюро мира» («Bureau International Permanent de la Paix») в Берне. В состав Бюро входило и Всероссийское общество мира. О том, что подобного рода деятельность производила впечатление действенной, говорит присуждение за нее Нобелевских премий мира. Один раз премия была присуждена самому Бюро, дважды (в том числе в 1913 году) – руководителям Бюро, и четырежды – видным европейским юристам за их усилия по созданию системы улаживания споров между странами посредством международного арбитража. (Тут стоит оговориться – в начале ХХ века нобелевские премии еще не были окружены тем пиететом, какой они имеют в наши дни.)

Но что все эти общества и бюро могли поделать против набирающей силу гонки вооружений в Европе и интересов крупных промышленников, стоящих за этой гонкой?

Весьма серьезное производство вооружений (слово «гонка» стали применять уже тогда) было налажено и в России – даже несмотря на некоторые препоны со стороны Государственной Думы. На русских верфях в 1911-1916 годах было спущено на воду 53 эскадренных миноносца серии «Новик» (по имени первого в этой серии), самых совершенных кораблей своего класса, послуживших мировым образцом при создании эсминцев послевоенного поколения. Русская полевая артиллерия была к Первой мировой войне просто лучшей в мире.

Те или иные военные характеристики страны, конечно, важны, но еще важнее понять, каково было ее, если так можно выразиться, общественное здоровье. Что из себя представляла Россия 1913 года? Не забудем, что речь идет о стране, по сей день остающейся бесконечно оклеветанной: непредвзятые попытки (к счастью, постоянно предпринимаемые) осветить ее истинный облик все еще встречают яростное сопротивление историков советского разлива, ибо с неизбежностью обесценивают их степени и звания.

В 1913 году население Российской империи (с Царством Польским и Финляндией, протекторатами Хива, Бухара и Урянхайский край) приблизилось к 150 миллионам (отсюда и название известной поэмы Маяковского). Сколько из них проживало в границах нынешней Российской Федерации, вычислить не так просто: границы советских республик, ставших позже независимыми государствами, проводились в 20-е годы зачастую поперек старых границ губерний и областей. Соответствующие подсчеты были сделаны только для 1900 года. Из них следует, что в нынешних российских границах проживали тогда 71,1 млн. чел. (Большая Российская энциклопедия, том «Россия». – М., 2004. С. 156).

К 1913 году эта цифра, разумеется, выросла. Сегодня число жителей в этих границах в два с лишним раза больше.

О состоянии промышленности, сельского хозяйства, путей сообщения (и так далее) России в ее последний мирный год написано достаточно, недаром в советское время принято было делать сравнения именно с 1913 годом. Попробуем затронуть то, чему уделяется меньше внимания.

В 1913 году не исповедывалось и не причащалось всего 10 % православного населения Российской Империи (Б.Н. Миронов. Народ-Богоносец или народ-атеист? Как россияне верили в Бога накануне 1917 года // Родина, 2001, № 3). Этот, по выражению швейцарского историка культуры и философа Ханса Мюльстайна, «последний сохранившийся целостный реликт христоверующего средневековья» был разрушен только в результате революции 1917 года.

Хотя российский промышленный рабочий зарабатывал перед Первой мировой войной меньше, чем его западные коллеги (в Германии месячный заработок, считая в рублях по золотому паритету, составлял 57 руб., в Великобритании – 61, во Франции – 41, в России – 24,2), благодаря дешевизне продовольствия в России он потреблял мяса больше, чем английский рабочий – 38,5 и 33,1 кг в год соответственно – и ненамного меньше молока: 48,1 и 52,5 кг соответственно. Продолжительность рабочей недели в России в 1913 году была ниже, чем во Франции: 57,6 и 60 часов соответственно. В 1912 году (раньше, чем в США и ряде европейских стран) Россия приняла закон о социальном страховании рабочих. В Российской империи конца XIX века, как свидетельствуют календари того времени, официально нерабочими были 98 дней в году, тогда как, скажем, в Австро-Венгрии 53.

Столыпинская аграрная реформа, начало которой датируется ноябрем 1906 года, пробуксовывала вплоть до принятия думского закона от 14 июня 1910 года (утвержден Госсоветом большинством всего в один голос), юридически закрепившего право крестьянина покидать общину и выходить на «отруба» (собственные участки земли). До этого более осторожную часть крестьянства смущали слухи, что отруба вот-вот отменят. Закон подстегнул сомневающихся. На 31 декабря 1915 года к землеустроительным комиссиям обратилось с ходатайством о землеустройстве 6,17 млн дворов, т. е. около 45 % общего числа крестьянских дворов Европейской России. За неполные девять лет! Это оценка, которую русский крестьянин, якобы «чуждый собственничеству коллективист», выставил общине. Двумя годами ранее, в 1913 году, о котором у нас идет речь, цифра была, конечно, ниже, но тоже огромной.

Россия, начиная с XV века (т. е. за несколько веков до США), научилась привлекать нужных иностранных специалистов, а с течением времени довела эту практику до совершенства. «В России к 1914 году жили 200 тысяч рабочих и специалистов из Германии, 130 тысяч из Австро-Венгрии, десятки тысяч французов, бельгийцев, англичан» (А.И. Уткин. Вызов Запада и ответ России. – М., 2005).

В начале ХХ века в России было в семь раз меньше полицейских на 1000 человек населения, чем в Англии, в пять раз меньше, чем во Франции. Правда, и преступность была ниже. По данным «Британской энциклопедии» (1911 года издания), число осужденных на 100 000 населения в России составляло 77 человек, в США – 132, в Великобритании – 429, в Германии – 853. Причем для России это – данные за революционные 1905-1906 годы! Как ни удивительно, семь лет спустя, в 1913 году (когда революционные беспорядки остались позади) российский показатель не снизился, а вырос до 99. Хотя до стран Запада России было в этом отношении еще далеко, преступность объективно росла, особенно в городах – она всегда идет рука об руку с модернизацией.

Российская империя переживала стремительный образовательный, научный и технологический рост. В 1890 году в России было 12,5 тысяч студентов, а в 1914-м – уже 127 тысяч (тогда как во Франции 42 тыс., в Германии 79,6 тыс., в Австро-Венгрии 42,4 тыс.). Данные по Великобритании и США на этот год в нашем источнике (Б.Н. Миронов. Социальная история России», 3-е изд. Т. 2 – СПб, 2003, стр. 385, 386, 390, 393) отсутствуют, но судя по динамике цифр за предшествующие годы, английский показатель 1914 года был заметно ниже российского, а вот американский уже выше.

По числу врачей Россия к 1913 году обогнала Францию (соответственно 28,1 и 22,9 тыс.) и, видимо, Великобританию (данные по Великобритании на этот год в нашем источнике отсутствует, но судя по динамике цифр, английский показатель 1913 года был ниже российского).

Перед Первой мировой войной Россия была уверенным мировым лидером в книгоиздании. Уже в 1888-89 гг. она заметно опережала по выпуску книг Великобританию и США (7,25 тыс. наименований; 6,33 тыс. и 4,32 тыс. соответственно), почти сравнялась с Францией (7,35 тыс.), но уступала Германии (17,5 тыс. названий). Вскоре Россия обогнала Германию и стала мировым лидером по выпуску книжной продукции: в 1913 году он достиг в России 30,1 тыс. названий, в Германии – 23,2 тыс., в Великобритании – 12,4 тыс., в США – 12,2 тыс. Данные по Франции на этот год в цитируемом источнике отсутствуют, но ясно, что французский показатель 1913 года был заведомо ниже российского, английского и американского. Общий тираж книг достиг в России 1913 года 106 млн. экземпляров. Кроме того, в этом году в стране выходило свыше 2400 периодических изданий.

Такие показатели, как десятикратный рост числа студентов и более чем четырёхкратный – книжной продукции, не могут быть ни случайными, ни изолированными. Они очень точно отражают развитие страны.

В СССР не могли нахвалиться дальновидности советской власти, которая учредила, начиная с 1918 года, целый ряд научных институтов, многие из которых вышли затем на передовые позиции в мире. Согласимся, но и спросим: каким образом? Совнарком издал декрет, пришли комиссары в пыльных шлемах и на пустом месте быстренько соорудили институт? Между тем, прославленный ЦАГИ – это лишь новое имя аэродинамического института, основанного в 1904 году Д.П. Рябушинским в Кучине под Москвой. Государственный оптический институт создан на базе Русского физико-химического общества. Радиевый институт организован путем объединения Радиологической лаборатории Императорской академии наук (ИАН) и Радиевого отдела при Комиссии по изучению естественных производительных сил России (КЕПС). «Расщепление» Химической лаборатории (по сути, института) ИАН позволило создать Химический институт, Институт физико-химического анализа и Институт платины. Физико-математический институт им. В.А. Стеклова – результат, наоборот, слияния Физической лаборатории (детища академика Б.Б. Голицына) и Математического кабинета ИАН. Авиационное Расчетно-испытательное бюро и отраслевые лаборатории Императорского Московского технического училища (затем известного как «Бауманка») дали жизнь ещё пяти НИИ. И так далее.

Порой спрашивают: почему «царизм» (что бы ни означало это слово) сам не открыл такие институты? В начале века научные исследования в России, как и за рубежом, велись в высших учебных заведениях, в лабораториях, «бюро», научных обществах, в подразделениях Академии наук, в созданном в 1882 году Геологическом комитете и т. д. «Институты» – вроде харьковского Бактериологического института, созданного в 1887 году, или Императорского института экспериментальной медицины (учреждён в 1890 году в Петербурге) – были новшеством с точки зрения привычных форм исследовательской работы. Перед Первой мировой войной институты всё чаще стали появляться и в Европе, и в России. Можно упомянуть бехтеревский Психоневрологический институт, созданный в 1907 году, и знаменитый доныне Институт истории искусств, основанный на собственные средства графом В.П. Зубовым в 1912 году. В 1915 году (т. е., чуть позже рассматриваемой нами даты) выдающийся организатор изучения российских недр горный инженер Пётр Пальчинский (в 1929 году расстрелянный ОГПУ) основал Институт изучения поверхности и недр.

Инициатива создания научных учреждений исходила от самих учёных (что было разумно), финансирование науки в значительной мере шло из частных фондов. Например, Институт биофизики и физики был построен и начал работу в Москве (на Миусской площади) без всякого государственного участия, на средства мецената Христофора Леденцова по замыслу физика П.Н. Лебедева. От этого института отпочковались, уже в советское время, Институт физики Земли, Институт рентгенологии и радиологии, Институт стекла, знаменитый ФИАН и, наконец, Институт биофизики. На средства фонда «Леденцовское общество» была создана лаборатория высшей нервной деятельности И.П. Павлова.

Общество отбирало заявки с прицелом на прорывные изобретения – такие, как расчёты поддерживающей поверхности аэроплана, способ оптимизации пропеллера летательного аппарата, «карманный микротелефон»(!) О.Д. Дурново. Общество финансировало создание Карадагской биостанции в Крыму, первой в мире геохимической лаборатории в Петербурге, аэродинамической лаборатории при Московском университете, лаборатории испытания гребных винтов при Императорском Московском техническом училище (Е.Д. Панов. Христофор Семенович Леденцов // Вестник Российской Академии Наук, 2004, том 74, № 1).

Меценаты опережали неповоротливое государство во многих странах – в первую очередь в США, но и у России неплохие показатели. Владелец Балашихинской мануфактуры Павел Шелапутин в 1893-95 гг. построил Гинекологический институт при Московском университете (ещё один институт!); судовладелец Александр Сибиряков финансировал полярные экспедиции; по завещанию генерала Альфонса Шанявского его вдова Лидия Шанявская создала целый университет. Примеров множество. (К слову, уже в начале ХХ века в России было 4762 благотворительных общества).

27 августа (9 сентября) 1913 года летчик-испытатель П.Н. Нестеров впервые в мире исполнил фигуру пилотажа «мертвая петля» (петля Нестерова). 10(23) декабря состоялся испытательный полет первого серийного 4-моторного бомбардировщика «Илья Муромец» инженера И.И. Сикорского, построенного на Русско-Балтийском заводе в Петербурге.

В 1913 году физик В.К. Аркадьев (впоследствии чл. – корр. АН) открыл ферромагнитный резонанс (избирательное поглощение энергии электромагнитных полей сверхвысокой частоты), химик В.Н. Ипатьев (с 1916 года – академик), один из основоположников каталитического органического синтеза, осуществил синтез полиэтилена, столь важного и 100 лет спустя вещества, экспедиция Б.А.Вилькицкого на ледоколах «Таймыр» и «Вайгач» открыла в Северном Ледовитом океане Землю Николая Второго. Ныне это Северная земля, огромный архипелаг, видный на любом, даже маленьком глобусе. В следующем году эта же экспедиция Вилькицкого впервые в истории пройдет Северным Морским путем.

Абсолютно выдающимся российским достижением стала прокладка железной дороги от Урала до Тихого океана. Достаточно сказать, что второго полноценного широтного пересечения Азии нет и по сей день. По состоянию на 1913 год достраивалась северная дуга Чита-Хабаровск, но уже ходили поезда Петербург-Владивосток (правда, после Читы поезд шел через Маньчжурию).

В связи с торжествами в честь 300-летия Дома Романовых была объявлена широкая (и, как теперь ясно, крайне несвоевременная) амнистия, позволившая вернуться в Россию значительному числу прятавшихся за границей врагов государственного строя, национал-сепаратистов и тому подобной публике. Правда, обвинения были сняты также с ряда писателей (М. Горького, А.В. Амфитеатрова, В.Г. Короленко, К.Д. Бальмонта и других).

Благодаря практически полной политической свободе и отсутствию цензуры, можно было печатать что угодно, в связи с чем роль подпольной печати сошла на нет. Этот процесс начался еще в 1905 году, но испытал несколько небольших заминок. Конечно, это не касалось совсем уж подрывных и подстрекательских листков.

Простой народ, судя по множеству свидетельств, почти до самого конца не сомневался, что Россия – самая великая и несокрушимая держава в мире. Эти настроения не вполне поколебала даже неудачная японская война, ибо велась она, по народному ощущению, как-то вполсилы и страшно далеко, в Маньчжурии, на чужой земле. Мол, если бы Россия сильно захотела, напряглась, от японцев бы мокрое место осталось. Надоело – вот и бросили эту войну, не стали вести дальше. Неважно, так это или нет, речь о преобладавшем настроении, хотя, разумеется, присутствовали и досада, и горечь, и разочарование. Когда Этнографическое бюро Императорского Русского Географического общества занялось изучением вопроса о патриотизме простого народа (это был, по сути, социологический опрос), преобладающий тон ответов был обобщён так: «В народе существует глубокое убеждение в непобедимости России» (М.М. Громыко. Мир русской деревни. – М., 1991).

Когда народ непоколебимо уверен в своей стране, ему не страшны никакие трудности. Сказанное справедливо даже для тех случаев, когда эта уверенность основана на неполном знании, неосведомлённости или даже наивности. Российская империя буквально вибрировала витальной энергией, и понятие «серебряный век» (на самом деле, воистину золотой) приложимо не только и не столько к литературе и искусству, но практически ко всему, в чём она проявила себя перед своей нелепой гибелью.

Нельзя, разумеется, утверждать, что позитивный дух пронизывал в ушедшей России всё и вся, так не бывает нигде. Как в любом обществе, было полно социально ущемлённых. Стремительное капиталистическое развитие выкидывало на обочину избыточно многих. Очень важным, а может быть и роковым фактором в судьбе страны стал тот факт, что либеральные и революционные «радетели» крестьян и рабочих неутомимо убеждали их, что положение народа беспрерывно ухудшается, что не соответствовало действительности. Но когда ожидания простых людей завышены, их потребности растут быстрее доходов, и они не чувствуют, что объективно живут лучше, чем вчера. Объективное – это некая статистическая абстракция, человек же верит лишь своим ощущениям. Для него они – единственная реальность.

Великолепный, казалось бы, фактор – высокая самооценка нации – оказал ей в судьбоносный миг дурную услугу. Воистину, иногда стране полезно быть менее уверенной в себе. Всеобщая вера в русскую силу бесспорно оказывала давление на действия людей, принимавших решение о вступлении России в войну 1914 года. Эти настроения били через край. Буквально каждый мемуарист, описывающий день объявления войны, вспоминает тысячные толпы на улицах русских городов, их ликование при вести, что Россия твёрдо решила защитить православную Сербию от «австрийской и тевтонской расправы». Сомневающиеся и пессимисты так себя не ведут.

Зато интеллигенция уже не первое поколение сохраняла, как главную святыню, свой негативизм. В знаменитых «Вехах» (1909) прозвучало как приговор: «Интеллигент – по существу, иностранец в родной стране». И это после полувека усердного интеллигентского народолюбия! К 1913 году что-то изменилось, но недостаточно.

Беспощадное перо Ивана Бунина диагностирует, по сути, коллективное слабоумие (как ни грустно употреблять подобные слова) определенного типа молодых людей: «Сколько было у этих юных прожигателей жизни жажды весёлого безделья под видом кипучей деятельности, опьянения себя сходками, опасностями подполья, мечтаний об обысках и тюрьмах, громких процессах и товарищеских путешествиях на каторгу, за Полярный Круг!» («Жизнь Арсеньева»). Этот диагноз, правда, относится ко времени до так называемой «Первой русской революции». К 1913 году, благодаря политическим свободам, такой молодежи стало поменьше, но все равно слишком много.

Грезя литературными («некрасовскими») идеалами, безрелигиозная по преимуществу интеллигенция внедряла свой подростковый радикализм, отщепенство от государства, равнодушие к идеям права и ответственности во все страты общества, заражая их настроем на несотрудничество с властью в её, власти, усилиях по реформированию России, на противодействие этим усилиям.

Поразительно наивными оказались и «властители дум». Чего стоят, например, восторженные идиотизмы Бальмонта: «Я хочу горящих зданий, / Я хочу кричащих бурь!‹…› / Я хочу кинжальных слов, / И предсмертных восклицаний!». Бунин в «Автобиографических заметках» вспоминает, как Леонид Андреев, «изголодавшийся во всяческом пафосе, писал…: “Либо победит революция и социалы, либо квашеная конституционная капуста. Если революция, то это будет нечто умопомрачительно радостное, великое, небывалое…”». Нечто умопомрачительно радостное не замедлило наступить.

Исследователь русского частного права эмигрант В.В. Леонтович, сам либерал, посвятил кадетскому «Союзу освобождения» несколько выразительных страниц в своей книге «История либерализма в России» (Париж, 1980; репринт: Москва, 1995). Рабочий и аграрный вопросы интересовали «Союз», настаивает он, лишь с демагогической точки зрения: думали не о том, как их решать в интересах России, а лишь о том, как их использовать в интересах войны с самодержавием. Социалистические партии, вопреки мифу, были в этом смысле не лучше кадетов. Правда, они больше, чем кадеты, вели агитацию в фабрично-заводской среде и на селе, но зато охотно давали ещё менее выполнимые обещания.

Как показали ближайшие годы (до марта 1917-го), социалистические партии, в первую очередь эсеры (о большевиках и слышно не было), не представляли опасности для империи, тем более, что их активность ощутимо шла на убыль. Смертельная опасность для страны, как выявили военные годы, исходила от кадетов, «прогрессистов», «октябристов» и прочих оппозиционных либералов, создавших полтора года спустя «Прогрессивный блок» в Думе и Госсовете, кузницу Февральской революции.

Приближали будущую российскую катастрофу, надо признать, не только либералы. Знаменитый публицист начала века, патриот и монархист Михаил Меньшиков, пытаясь привлечь внимание к тому, как питается народ, утверждал в январе 1914 года: «Ещё сто с небольшим лет назад самая высокорослая армия в Европе (суворовские “чудо-богатыри”), – теперешняя русская армия уже самая низкорослая». В чём причина? В плохом с детства питании, уверял своих читателей Меньшиков. Это крик души. А вот истина: суворовские солдаты имели рост, в зависимости от года (Суворов воевал долго), от 161 до 163 см. Они были выше французских, одного роста с британскими, но ниже немецких и шведских. Средний рост русских солдат в 1913 г. был около 169 см, они неплохо подросли за сто с небольшим лет. Публицист Меньшиков болел душой за свою родину, но пристрастно преувеличивая её «язвы», объективно работал на ту антисистему, которая вскоре уничтожила историческую Россию и его самого. Можно писать «кровью сердца» и быть неправым.

Общественность верила только критическим голосам и никогда не верила правящему классу, который, вдобавок, не озаботился создать парламентскую проправительственную партию европейского типа. Это была ошибка лично царя. Судя по ряду мемуаров, ему вплоть до февраля 1917 года казалось, что всем оппозиционным политическим партиям противостоит незримая партия возглавляемого им народа, которая бесконечно сильнее всех и всяких оппозиционеров (его отец, Александр III, говаривал: «Я царь крестьян»). Согласившись на создание формальной монархической партии, монархия, чего доброго, уравняла бы себя с какими-нибудь кадетами или октябристами.

При отсутствии правящей партии все существующие партии были, хоть и по разным причинам, но оппозиционны власти – одни в большей степени, другие – в меньшей. Перекос получался воистину уникальный. Не было и по-настоящему официозной печати. Газета «Правительственный вестник» авторитетом не пользовалась, она печатала распоряжения правительства, отчёты о заседаниях Совета министров, таблицы тиражей, идеологическая же публицистика не была её жанром, журналисты в ней были слабые. Более влиятельные «Санкт-Петербургские ведомости» и «Московские ведомости», а также «Русский инвалид» можно условно считать официальными, но по воздействию на читающую публику им было далеко до таких газет, как «Русское слово» (тираж дорастал до миллиона), «Русские ведомости», «Биржевые ведомости», «Новое время», «Утро России», «Речь», «День» и др.

Хотя названные газеты могли временами выступать с охранительных позиций, в целом все они тем или иным образом опасно «раскачивали лодку», особенно во время начавшейся вскоре войны. В силу какого-то умственного вывиха тогдашние журналисты и редакторы были неспособны это понять. Русская печать, как писал без тени раскаяния в своих мемуарах кадет И.В. Гессен, «с возрастающим ожесточением» вела «партизанскую войну» с властью.

Актуальное в 1913-м, актуально, увы, и сегодня. Размышляя о 20-летии Перестройки, Виталий Третьяков сформулировал, среди прочего, три совершенно замечательных вопроса. Цитирую: «Нужно ли слушать русскую интеллигенцию при проведении любых реформ, тем более радикальных? Если нельзя, то как нерепрессивными методами заставить её замолчать? И вообще – чем занять интеллигенцию во время реформ?.. Мысленно, не для публики, отвечая на поставленные вопросы, я всякий раз вынужден давать ответы, которые принято называть циничными». Вопросы Третьякова, понятное дело, риторические. Ответ на первый из них ясно читается во втором и должен звучать примерно так: «Ох, нельзя – неадекватность этой публики, помноженная на зычный голос, способна ещё раз пустить страну под откос».

Правда, нельзя не отметить и то, что 1910-е годы привели часть радикальной интеллигенции в чувство, подтолкнув её к пересмотру прежних взглядов. Мания выискивать вокруг себя одних лишь мракобесов, «царских приспешников», черносотенцев, «глуповцев» и т. д. пошла на спад. Хотя эта тенденция так и не победила, всё больше людей «из общества» начинали находить в своём отечестве положительные черты, отдавая дань происходившим в нём переменам, начиная ценить то, к чему их отцы ещё были равнодушны. Подобными настроениями пронизана почти вся культура Серебряного века, но особенно содержательный пласт позитивных оценок и описаний мы встречаем в мемуарной литературе. Обратное зрение помогло многим людям с запозданием разглядеть в образе ушедшей России то, что они, увлеченные выискиванием её изъянов и пороков, не сумели вовремя увидеть и оценить.

Закончу словами Бунина из «Окаянных дней»: «Наши дети, внуки не будут в состоянии даже представить себе ту Россию, в которой мы когда-то (то есть вчера) жили, которую мы не ценили, не понимали, – всю эту мощь, сложность, богатство, счастье…»

Почти целый век Первая мировая война вытеснялась из общественного сознания России и становилась «неизвестной», «забытой». В современной научной литературе главное место, как правило, занимает анализ вопросов военных, экономических и политических. Именно поэтому ментальный, культурологический опыт Первой мировой нуждается в изучении и освоении исторической памятью.

Об этом опыте вдумчивые современники в своих мемуарах оставили поразительные свидетельства.

Запись от 2 августа 1914 года в «Петербургских дневниках» Зинаиды Гиппиус: «… в корне лежит Громадное Безумие». В июле 1917 года Максим Горький писал в «Несвоевременных мыслях»: «…Главнейшими возбудителями драмы я считаю не «ленинцев», не немцев, не провокаторов и темных контрреволюционеров, а более злого, более сильного врага – тяжкую российскую глупость». Василий Витальевич Шульгин, человек острого ума, выдающаяся историческая личность, находившийся в самой гуще событий, уловил «дух времени» Первой мировой войны в России: «…совершается что-то трансцедентально-иррациональное…» То есть, нечто (а что именно?!), парадоксальное и имеющее запредельный смысл, и одновременно вопиюще бессмысленное. Шекспир заметил, что всякое безумие имеет свою логику. Так в чем она для России той поры?

Своего рода массовое сумасшествие захлестнуло страну в первые месяцы войны. «Война была встречена с каким-то восторгом, опьянением», – пишет в «Моих воспоминаниях» внук декабриста, князь Сергей Волконский. Зинаида Гиппиус: «Все уже сошли с ума». А вот что говорит о настроениях начала войны в своей «Книге воспоминаний» великий князь Александр Михайлович: «…все они были способны линчевать того, кто осмелился бы в эти ответственные дни проповедовать умеренность». «Нельзя было найти ни одного нормального человека… был отслужен молебен, который сопровождался чтением Манифеста об объявлении войны. Толпа кричала ура, и чувствовался подъем». Знаменитый книгоиздатель Михаил Васильевич Сабашников описывает в «Воспоминаниях» эпизод отправки на фронт: «Солдаты держались молодцевато. Пели песни. …А для придания отбывающим бодрости струнный оркестр пиликал на перроне «Боже, Царя храни». В «Воспоминаниях» Павла Николаевича Милюкова лаконично и, очевидно, излишне сдержанно определяется умонастроение начального периода войны: «Как принята была вообще в России война 1914 года? Сказать просто, что она была «популярна», было бы недостаточно».

Чем более горячим был эмоциональный всплеск широких масс, тем больше холодной рассудительности требовалось со стороны правящего слоя. Так и высказывается П.Н. Милюков в момент покушения сербского террориста до объявления Россией войны: «При явной неготовности России к войне – и при её сложившемся внутреннем положении, поражение России мне представлялось более чем вероятным, а его последствия – неисчислимыми… Нет, чего бы это ни стоило Сербии, – я был за «локализацию». Т. е., никак нельзя России ввязываться в войну. Николая же II подхватила волна всеобщего ажиотажа. Александр Михайлович свидетельствует: «В разговоре со мною у него вырвалось признание, что он мог избежать войны, если бы решился изменить Франции и Сербии…» Заметим, что Божьему помазаннику изменяет решимость и руководствуется он при принятии судьбоносного решения не объективной истиной, т. е. страхом Божьим, а страхом людским, боязнью кому-то не понравиться. И одновременно желанием понравиться народу. Об этом здесь же говорит Александр Михайлович: «Наверное, за все двадцать лет своего царствования он не слыхал столько искренних криков «ура», как в эти дни. Наступившее, наконец, «единение Царя с народом» очень радовало его».

Зная, падением в какую трагическую бездну обернулось это опьяняюще ослепляющее «единение» народа и вождя, невольно поражаешься истинности Слова Божьего: «Оставьте их: они – слепые вожди слепых, а если слепой ведет слепого, то оба упадут в яму» (Мф. 15:14). Умнейший Сергей Волконский, не потеряв ум среди всеобщего нарастающего безумия, ещё в момент бурных событий понял: «Могло бы и не быть большевиков, но большевизм все равно был бы…». Князь Сергей Евгеньевич Трубецкой тоже это понял и пишет в своей книге «Минувшее»: «Всё неуклонно шло к большевизму…», т. е. к рабству под красным знаменем, на котором красуется: свобода, равенство, братство.

Эйфория начального периода по мере отрезвляющих провалов на фронте сменялась депрессией. Сергей Евгеньевич Трубецкой описывает характерный феномен социальной психологии того периода. «Я совершенно ясно помню… гнетущее чувство мрачной обреченности. Я никогда не ощущал этого чувства столь ясно и сильно, как именно тогда. …Я никогда не был фаталистом. А в политике я считаю фатализм у ведущих слоев общества просто преступлением. Но тогда реагируя против этого чувства обреченности всеми силами своей души, я как никогда ощущал, что что-то «фатальное» нависло над Россией: злой Рок витал над ней… И такое ощущение было тогда далеко не исключением, наоборот, оно было очень широко распространено. Относились к нему, конечно, по-разному, в зависимости от политических вкусов и убеждений: иные радовались, другие – страшились, но все так или иначе – «ощущали»…» Чувство абсурда, обреченности и бессилия начала февраля 1917 года описывает Зинаида Гиппиус: «Записываю факты, каковыми они рисуются с точки зрения здравого смысла и практической логики. Кладу запись «в бутылку». Ни для чьих – всё утратило значение. Люди закрутились в петлю… Бедная земля моя. Очнись! Бедная Россия. Откроешь ли глаза?» Чувство обреченности вплоть до паралича воли поразило и самодержца. Находясь в Ставке рядом с царем, это видел великий князь Сергей Михайлович, о чем пишет его брат Александр Михайлович: «Настроение Сергея было прямо безнадежным. Живя в непосредственной близости от Государя, Сергей видел, как приближается катастрофа…» Об этой же прострации Николая II свидетельствует и сам Александр Михайлович: «Я горел желанием отправиться в Ставку и заставить Государя тем или иным способом встряхнуться… был в Ставке пять раз. И с каждым разом Никки казался мне все более и более озабоченным и всё меньше и меньше слушал моих советов да и вообще кого-либо другого …Верховный Главнокомандующий пятнадцатимиллионной армией сидел бледный и молчаливый в своей Ставке…. Докладывая Государю об успехах нашей авиации и наших возможностях бороться с налетами немцев, я замечал, что он только и думал о том, когда же я наконец окончу мою речь и оставлю его в покое, наедине со своими думами». Период изматывающей апатии и депрессии не может не перерасти (скачкоообразно, по психологическому закону маятника) к невротической активности, о чем и свидетельствуют мемуаристы.

18 июня 1917 года З. Гиппиус записывает: «Нет сейчас в мире народа более безгосударственного, бессовестного и безбожного, чем мы. Свалились лохмотья, под ними голый человек, первобытный – но слабый, так как измученный, истощенный. Война выела последнее. Её надо кончить. Оконченная без достоинства – не простится. А что, если слишком долго стыла Россия в рабстве? Что, если застыла, и теперь, оттаяв, не оживает, – а разлагается?» Бессовестный, безбожный и безответственный раб спешит перекинуть ответственность на кого угодно, винит всё и вся, кроме себя. Ещё Аристотель заметил: «Нигде я не встречал столько свар и раздоров как среди рабов». Об этом свидетельство В.Г. Короленко: «В светлое летнее утро 1917 г. я ехал в одноконной тележке по проселку между своей усадьбой и большим селом Ковалевкой. …Вражда разливалась всюду. Первый радостный период революции прошел, и теперь всюду уже кипел раздор. Им были проникнуты и отношения друг к другу разных слоев деревенского населения». В «Окаянных днях» И.А. Бунин рисует следующую картину психологии раба: «Как распоясалась деревня летом 1917 г., как жутко было жить в Васильевском! И вдруг слух: Корнилов ввел смертную казнь – и почти весь июль Васильевское было тише воды, ниже травы. А в мае, в июне по улице было страшно пройти, каждую ночь то там, то здесь красное зарево пожара на черном горизонте. У нас зажгли однажды на рассвете гумно и, сбежавшись всей деревней, орали, что это мы сами зажгли, чтобы сжечь деревню. А в полдень в тот же день запылал скотный двор соседа, и опять сбежались со всего села, и хотели меня бросить в огонь, крича, что это я поджег, и меня спасло только бешенство, с которым я кинулся на орущую толпу».

Пароксизм бешенства, ненависть, перерастающая в желание убивать – если такие страсти овладевали людьми высококультурными, то что творилось в душах малокультурных масс?! Вот откровенное признание (весны 1917 года) В.В. Шульгина:

«Черно-серая гуща, прессуясь в дверях, непрерывным потоком затопляла Думу… Солдаты, рабочие, студенты, интеллигенты, просто люди… Живым, вязким человеческим повидлом они залили растерянный Таврический дворец, залепили зал за залом, комнату за комнатой…

С первого же мгновения этого потопа отвращение залило мою душу, и с тех пор оно не оставляло меня во всю длительность «великой» русской революции.

Бесконечная струя человеческого водопровода бросала в Думу все новые и новые лица… Но сколько их ни было – у всех было одно лицо: гнусно-животно-тупое или гнусно-дьявольски-злобное…

Боже, как это было гадко!.. Так гадко, что, стиснув зубы, я чувствовал в себе одно тоскующее, бессильное и потому ещё более злобное бешенство…

Пулеметов – вот чего мне хотелось. Ибо я чувствовал, что только язык пулеметов доступен уличной толпе и что только он, свинец, может загнать обратно в его берлогу вырвавшегося на свободу страшного зверя…

Увы – этот зверь был… его величество русский народ…».

Раб труслив. Совесть в нем придавлена, потому что собственные животные вожделения его порабощают. Он не дает им выхода из страха внешней ответственности. Но страшась внутри себя своего страха, он дает ему выход (так сказать, «освобождается»), обращая вовне страх, т. е. терроризируя, истерически стращая всех, но прежде всего тех, перед кем, возможно, придется держать ответ за содеянное. Вот как этот процесс наблюдал С. Волконский: «”Мартовские” настроения длились недолго. …Уже на втором месяце пошло озорство, и понемногу все плотины были сорваны. Какой-то ветер безответственности дул по вольному раздолью наших степей. Все мои обращения к председателю управы Сладкопевцеву обратить внимание на порубки и потравы оставались без последствий, а при свиданьях он говорил, что нет способов воздействия… Все это положение росло на наклонной плоскости и по наклонной не могло не идти дальше.

…Расшатывание чувства собственности шло с поразительной быстротой. …Удивляло меня, почему они говорят: «будет наше», почему не говорят: «это наше»? Потребовалось некоторое время, чтобы они поняли, что это легче, чем им кажется… Эсеры им говорили: «Подождите, мы дадим, будет ваше». Пришли большевики и сказали: «Чего вы, дурни, ждете – берите».

Раб страшится ответственности, перебрасывает ее с себя на кого и чего угодно, на «иных», очень часто на иноземцев. Вот описание этого процесса в «Моих воспоминаниях» С. Волконского: «В 15–16 году очень обострилось национальное чувство, вернее, национальная подозрительность. С легкой руки «Нового времени» пошло в ход выражение «немецкое засилье». Пошло гонение… Тогда уже просыпались дикие инстинкты, только они облекались в одежду патриотизма. Это были первые признаки того звериного хулиганства, которое лишь ждало, чтобы ему кто-нибудь сказал, что и одежды никакой не надо, что можно просто, откровенно зверинствовать и зверствовать». Уже к концу 17 года, отбросив стыд и совесть, С. Волконского преследовали его работники, которым он всю жизнь творил добро. Без всякой обиды он пишет о них: «Они не были извергами, они были самыми обыкновенными представителями нравственной серости, способные даже и на добрые чувства; но тут сразу выступило то, что в них было звериного. Редко, как именно в этом, я ощутил беспощадность того рубежа, через который большевики заставили перешагнуть: ни малейшей, даже самой тонкой связи с тем, что удерживало человеческую совесть. Люди перешагнули и почувствовали освобождающее блаженство безответственности. Говорят: «изменились». Нет, значит, и были плохи. Я совершенно убедился в том, что в смысле нравственной сортировки людей большевизм оказал услугу: кто был плох, стал хуже, кто был хорош, стал лучше. Теперь все наружу, прикидываться уже ни к чему: лицемерие не нужно, а цинизм даже вознаграждается…»

Изученные нами источники показывают три различных состояния общественной психологии, последовательно развивавшихся в стране в ходе Первой мировой войны. Это эйфория начального периода, переходящая во всеохватывающую депрессию и фрустрацию всех слоев общества. Затем короткий период воодушевления (так называемые «мартовские настроения»), вызванный свержением самодержавия, который очень скоро перерос в психоз всеобщей вражды и ненависти. Накал этих трех состояний и охват ими фактически почти всего общества позволяют делать вывод о своего рода психической эпидемии, поразившей Россию. Что за болезнь охватила страну?

По мере нарастания тягот и поражений в войне апатия сменялась нарастающей невротизацией общества. Произошло качественное изменение в России всех форм социальной напряженности в годы изнурительной, бесконечной позиционной войны, цели которой (верность союзникам? аннексия Константинополя и проливов? ответ на германский вызов? помощь «братьям-сербам»?) чем дальше, тем больше казались простому русскому человеку непонятными, чуждыми, даже враждебными, сколько бы войну ни называли в газетах «отечественной».

Изменения в общественном бытии и общественном сознании выражались в знаменитой и ужасной поговорке тех лет: «Нынче соль дороже золота, а жизнь дешевле соли». Но надо знать, что то, что полито кровью, стало или священным, или преступным. Середины не дано. Политика может быть ошибочной и компромиссной. Война, настоящая, Большая Война, требующая напряжения всех сил нации, не является «продолжением политики другими средствами». Война есть уничтожение политики. Если война оценивается как священная, государство резко укрепляется, если как преступная – гибнет.

Но гибнет тогда не просто государство. С грохотом рушатся все формы существующей в обществе легитимности, на которых, собственно, только и держится общество. Как орудийные залпы войны разносят вдребезги становой хребет всей системы нравственности, как происходит озверение солдата, считающего себя обманутым, хорошо показано в «Тихом Доне». Главный герой говорит: «С 15-го года, как нагляделся на войну, так и надумал, что Бога нету. Никакого! Ежели бы он был – не имел бы права допускать людей до такого беспорядка. Мы – фронтовики – отменили Бога, оставили его одним старикам да бабам». Гениальный Ф.М. Достоевский пророчески сформулировал: «Если Бога нет, то всё позволено!»

В.О. Ключевский писал: «Самодержавие – не власть, а задача, т. е. не право, а ответственность. Задача в том, чтобы единоличная власть делала для народного блага то, чего не в силах сделать сам народ чрез свои органы. Ответственность в том, что одно лицо несет ответственность за свои неудачи в достижении народного блага. Самодержавие есть счастливая узурпация, единственное политическое оправдание которой непрерывный успех или постоянное уменье поправлять свои ошибки или несчастья. Неудачное самодержавие перестает быть законным. …Правление, сопровождающееся Нарвами без Полтав, есть бессмыслица».

В «Записной книжке» В.О. Ключевского читаем: «Схема истории холопства в России. Военное или экономическое насилие превратилось в юридический институт, который посредством продолжительной практики превратился в привычку, а она по отмене института осталась в нравах как нравственная болезнь». Эта нравственная болезнь нации существовала в открытой форме до 1861 года, а после отмены крепостничества – в скрытой, дав летальное обострение в момент обострения социально-политической ситуации во время Первой мировой войны. Народ качнулся от обожания самодержца в 14-м к ненависти в 16-17-м, когда царь явно не обеспечил победу. Самодержец не удержался на троне, перестал удерживать народ, и тот, как сорвавшийся с цепи раб, конечно, не смог удержать сам себя в руках, превратно истолковывая свободу как волю, т. е. своеволие, становясь тем самым рабом своих предрассудков, диких нравов, вожделений, страстей и страстишек.

Столетие начала Первой мировой совпадает с двухсотлетием гениального М.Ю. Лермонтова, который предрекал:

Он же писал:

Н.Г. Чернышевский утверждал: «Жалкая нация! Нация рабов. Сверху донизу – все рабы». О симптомах нравственной болезни холопства свидетельствует С. Волконский: «Уже во второй год войны из всех щелей повыползли клопы и собрались под знамя ложного патриотизма, ложного монархизма, ложного национализма, а на самом деле – под знамя подхалимства, наживы и хулиганства…»

Формы проявления рабской психологии невообразимо разнообразны и причудливы, причудливы хотя бы потому, что раб скрывает свою рабскую, низменную, трусливую суть от окружающих и от себя, маскируясь в одежды яркие, пестрые, даже героические. И тем вернее сталкивается с трагическими последствиями этой нравственной болезни, что не желает себя признать больным. Как писал П.Я. Чаадаев, «сколько различных сторон, сколько ужасов заключает в себе слово «раб»! Вот заколдованный круг, в нем мы все гибнем, бессильные выйти из него».

Разве не рабы мелочного самолюбия и Николай I, и Николай II? Николай I увольняет из Синода светило церкви Филарета, «потому что хотел один сиять». Назначая премьер-министром Коковцова, последний царь спросил прямо: «Надеюсь, вы не будете меня заслонять так, как это делал Столыпин?» Сам, окружив себя раболепствующими ничтожествами, обвиняет всех при низложении короны (запись от 2 марта в его дневнике): «Кругом измена, трусость и обман!» Умываю-де руки… Только лукавый раб, трусливо покидающий пост в минуту опасности, изменяющий своему народу в судьбоносный момент, может при этом фактически обвинять народ.

Лукавство, т. е. самообман, перерастает в ложь общенационального масштаба, не позволяя общественному сознанию адекватно оценивать ситуацию в обществе. Ложная же самооценка (т. е. замутненная призма, через которую люди взирают на реальность и оценивают ее) в свою очередь порождает невротизацию общества, так как люди не могут не ощущать, что происходит нечто настолько иррациональное, что они просто теряют способность понимать реальность. Чуткий наблюдатель происходящего И.А. Бунин свидетельствует: «Лжи столько, что задохнуться можно. Все друзья, все знакомые, о которых прежде и подумать бы не смел как о лгунах, лгут теперь на каждом шагу. Ни единая душа не может не солгать, не может не прибавить и своей лжи, своего искажения…»

На пытавшихся образумить обезумевших изливалась ярость и агрессия. Собрание городской думы в Полтаве в марте 1917 было разогнано хулиганами. Об этом сообщает В.Г. Короленко: «Мне не дали говорить, обозвали буржуем и обругали площадной бранью». Он же в апреле по просьбе селян выступал на их сходе по сложному вопросу о земле. А жажда простого решения («Грабь награбленное»!) соблазняла именно своей примитивной простотой и кажущейся справедливостью. «Уже в начале… моей речи я видел, что настроение толпы меняется. …Большинству ее мои мысли казались нежелательными и ненужными. А она уже привыкла, что к ней обращаются только с льстивыми и приятными большинству словами. Лесть любят не одни монархи, но и «самодержавный народ», а от лжи погибают… Один солдат… сказал:

– Если бы вы, господин, сказали такое у нас на фронте, то, пожалуй, живой бы не вышли». Запись Короленко в дневнике от 5 декабря 1917 года: «Для нас «нет греха» в участии в любой преуспевающей в данное время лжи. …И оттого наша интеллигенция, вместо того, чтобы мужественно и до конца сказать правду «владыке народу», когда он явно заблуждается и дает себя увлечь на путь лжи и бесчестья, – прикрывает отступление сравнениями и софизмами и изменяет истине…»

Т.е. мыслящая часть народа перестает мыслить, потому что сотворила себе идола из народа и рабски, угоднически ему же поклоняется, забыв свой прямой долг поклоняться лишь Истине, т. е. Богу. «Человек либо добровольно становится рабом Господа Бога, либо невольно и неизбежно становится рабом кого угодно и чего угодно», – писал Л.Н. Толстой. Требуется мужество, смирение, честность с самим собой, чтобы признать в себе самом черты рабской психологии. Как это сделал еще один русский гений А.П. Чехов, который писал в письме брату Михаилу: «Каждый день по капле выдавливаю из себя раба». Это настолько мучительная работа, что подавляющее большинство к ней даже не приступают. Более того, впадают в слепоту самообмана, потому что увидеть в себе раба кажется очень унизительным. «Тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман». (А.С. Пушкин)

В.О. Ключевский писал: «Закономерность исторических явлений обратно пропорциональна их духовности». Стихийно, спонтанно проявлялась и проявляется закономерность социальной революции, в которой тот, кто был всем, становится ничем, потому что, натурально, раб, «кто был ничем», хочет и «имеет право» стать всем, оставаясь при этом, по сути, внутренне, духовно-психологически, рабом. Скажем, рабом кровожадного чувства мести и зависти, маскируемого, конечно, под жажду справедливости. Об этом И.А. Бунин, не поддавшийся пароксизму ненависти, с болью и тоской писал в «Окаянных днях»: ««Российская история» Татищева: «Брат на брата, сынове против отцев, рабы на господ, друг другу ищут умертвить единого ради корыстолюбия, похоти и власти, ища брат брата достояния лишить, не ведуще, яко премудрый глаголет: ища чужого, о своем в оный день возрыдает…» А сколько дурачков убеждено, что в российской истории произошел великий «сдвиг» к чему-то будто бы совершенно новому, доселе небывалому»!

А.И. Герцен писал: «Нельзя людей освобождать к наружной жизни больше, чем они освобождены внутри».

Заколдованный круг: людей надо освобождать из рабства, но их нельзя освобождать! Смертельно опасно для них, таких, какие они есть, наружное освобождение. В июне 1918 года В.Г. Короленко пишет: «Все эксперименты, которые проделывались над политическими свободами со времен первого завоевания их в октябре 1905 г. и до наших дней… оказались возможными потому, что российские массы не ценят, не понимают, не ощущают благ политических свобод».

Так есть ли выход из заколдованного круга дурной бесконечности: рабы, ставшие после зверской резни господами, восстанавливают рабство и т. д. и т. д.?

Чудом не погибший в революционной России великий князь Александр Михайлович размышляет: «Я не считаю современной эпохи ни цивилизованною, ни христианскою. …Когда я нахожусь в Европе, я всегда испытываю чувство, как будто гуляю по красивым аллеям кладбища, в котором каждый камень напоминает мне о том, что цивилизация покончила самоубийством 1 августа 1914 года. …Если бы я мог начать жизнь снова, я начал бы с того, что отказался от моего великокняжеского титула и стал бы проповедовать необходимость духовной революции. Этого я бы не мог начать в России. В Российской Империи я подвергся бы преследованию «во имя Бога» со стороны служителей православной церкви. В советской России меня бы расстреляли «во имя Маркса» служители самой изуверской религии победоносного пролетариата».

«Рожденное от плоти есть плоть, а рожденное от Духа есть дух … должно вам родиться свыше» (Ин. 3:7-8). Духовное возрождение, духовное освобождение рабов из рабства их собственной плоти со всеми ее инстинктами, ослепляюще-оглупляющими импульсами – об этой «необходимости духовной революции» говорит Александр Михайлович. Вырваться из рабства самолюбия, самомнения, самообольщения, самообмана, самоослепления можно лишь через неустанную духовную работу самопознания, которое в свою очередь возможно лишь через рабское смирение себя перед Богом ради познания Бога, т. е. Истины. «…и познаете истину, и истина сделает вас свободными». (Ин. 8:32)

Накануне Первой мировой войны в России насчитывалось около 100 тысяч чехов и приблизительно 2 тысячи словаков, причем как принявших российское подданство, так и сохранивших подданство Австро-Венгрии. Ими были организованы различные общества: благотворительные, культурно-просветительные, спортивные. Интересно, что в США, где существовали крупные чешские и словацкие колонии, чешские и словацкие общества существовали параллельно, тогда как в России нередко возникали совместные чешско-словацкие организации. Возможно, это происходило ввиду относительной немногочисленности словацких переселенцев в России.

Почти сразу после начала Первой мировой войны представители чешской и словацкой колоний выступили за создание собственных воинских частей, призванных бороться на стороне Антанты. Уже во время второй аудиенции у российского императора Николая II в сентябре 1914 года ему было передано обращение от имени как чехов, так и словаков. 10 декабря 1914 года министр внутренних дел Н.А. Маклаков утвердил устав Союза чешских обществ. Его учредителями стали: 1) Чешское вспомогательное общество в Петрограде, 2) Чешский комитет в Москве, 3) Чешско-словенская беседа в Варшаве и 4) Чешский комитет для вспомоществования жертвам войны в Киеве. Декларированной целью Союза являлось: «Объединить всех проживающих в России чехов в чувстве любви и преданности к России – защитнице Славянства, для организации чешских дружин-добровольцев, для сбора пожертвований в пользу жертв войны и для обеспечения вдов, сирот и калек воинов». После окончания войны Союз ставил своей целью содействие культурному и экономическому развитию и объединению всех славян с Россией во главе. В июле 1915 года после присоединения к Союзу словацких обществ он стал называться Союз чешско-словацких обществ в России (СЧСО).

Союз чешско-словацких обществ возглавлял деятельность чешских и словацких активистов по формированию воинских частей, сбору средств для инвалидов, вдов и сирот, при этом тесно контактировал с российским Советом министров, МИД и другими министерствами и ведомствами. Деятели Союза, обращаясь к российским властям с различными ходатайствами, отчасти влияли на политику России по отношению к решению вопроса о будущем чехов и словаков. Так, в совместном обращении Чешского комитета вспомоществования жертвам войны и временного Правления Союза чешских обществ в России к Верховному главнокомандующему великому князю Николаю Николаевичу (младшему) Романову (14 января 1915 г.) излагались основы более активного участия в борьбе «за свое и всего славянства освобождение путем организации чешского войска».

Следует обратить внимание на то, что уже в начале 1915 года политические деятели чехов и словаков в России ставили вопрос о совместном независимом государстве, его признании союзными державами и низложении габсбургской династии с престола. 21 января 1915 года уполномоченный временного Правления Союза чешских обществ в России В. Вондрак обратился к министру иностранных дел России С.Д. Сазонову с проектом создания чешского войска. В нем кроме всего прочего говорилось: «В настоящее время победоносная русская армия находится на границе Словачины, составной части будущей Чехии. Мы полагаем, что при занятии части чешско-словацкой территории возможно было бы объявление независимости всего Чешского государства и низложение Габсбургской династии с чешского престола». Программу независимого чехословацкого государства активно пропагандировал начавший выходить в июне 1915 года в Петрограде еженедельник «Чехословак» под редакцией Богдана Павлу и Ивана Марковича.

22–26 февраля 1915 года в Москве состоялся Чешско-Словацкий съезд. На нем присутствовали 32 делегата от 10 чешско-словацких обществ. Председателем правления Союза был избран директор бельгийской фабрики «Гаванера» Б. Чермак, товарищем (заместителем) председателя – совладелец пищебумажной фабрики И. Моравец, секретарем помощник библиотекаря Славянского отдела библиотеки Императорской Академии наук Ю. Клецанда, членами правления биржевой старшина Петроградского Биржевого комитета, владелец торгового дома в Петрограде Х. Вельц и доверенный завода военнопоходного снаряжения «Жюль Миллер» Ф. Рейф. Местом нахождения правления Союза стал Петроград. А военная комиссия Союза во главе с В. Вондраком расположилась в Киеве. Г.И. Йиндришек руководил финансовой комиссией. На съезде была выработана политическая платформа: 1) самостоятельное чешско-словацкое королевство со славянским королем во главе; 2) учредительный чешско-словацкий сейм должен был установить взаимоотношения в согласии с российским правительством, 3) самостоятельное государство может удержаться лишь в полном согласии со славянским миром, особенно с Россией; 4) съезд уверен, что чешско-словацкий народ окажется верным союзником своей освободительницы России.

31 марта 1915 года последовало обращение Правления Союза чешских обществ в России в Совет министров о формировании чешского войска из военнопленных чехов и словаков. По словам авторов докладной записки, идея создания чешского войска пришла к представителям чешско-словацких обществ в России из-за массовой сдачи в плен чешских солдат, что расценивалось не как трусость, а как «сознательная пассивная помощь братскому оружию». Российские дипломаты тщательно анализировали обращения и ходатайства Союза и делали свои заключения. Иногда они были весьма критическими.

Российский император дозволил желающим военнопленным чехам вступать в ряды Чешской дружины, и в апреле 1915 года «признал в равной мере возможным» разрешить прием в дружину «на одинаковых основаниях с чехами, также и военнопленных словаков». В 1914-1915 гг. в Чешской дружине числилось 16 словаков. Вначале была предпринята попытка создания отдельных словацких частей, однако затем от этого отказались. Инициатива словацких активистов ввести словацкий язык как командный, наравне с чешским, также не была поддержана ни политическими, ни военными деятелями, которые считали это излишним. Они приводили следующие аргументы – чехов большинство, словаки понимают чешский, а в армии должно быть единство. Более того, требования ввести словацкий язык расценивались как проявления сепаратизма.

Деятели Союза чешско-словацких обществ в России продолжали обдумывать будущее чехов и словаков и в мае 1915 года выступили с заявлением о чешско-словацких отношениях в будущем Чешско-словацком королевстве. Они подчеркивали, что именно война поставила на повестку дня вопрос о чешско-словацком политическом единстве и самостоятельности. Однако среди словаков были и противники «чехословакизма». Так, член Словацко-русского общества памяти Людовита Штура Ю. Грашко писал 7 января 1916 года сотруднику «Чехословака» И. Марковичу: «Обязанность каждого словака-эмигранта теперь добиваться реализации своих прав и публично заявлять, что он словак, а вовсе не новоиспеченный «чехословак»!… Нас численно меньше, но не могу согласиться, чтобы наши нужды контролировались, одобрялись, приводились в действие чехами… Нам необходима своя организация, при необходимости она могла бы идти параллельно с чешской». В записке, направленной директору Дипломатической канцелярии при Ставке Н.А. Базили, М.Т. Приклонский 19 мая 1916 прямо указывает, что «целью чехов является подчинение… всех словаков, в России находящихся… Чешской организации, а в будущем окончательное поглощение Чехией всего словенского (словакского) народа». Далее он обращает внимание на то, что «это поглощение… далеко не соответствует идеям словаков… в особенности тех 600 000… которые живут в Америке». Этот документ был направлен против стремления лондонского Чешского комитета во главе с Т.Г. Масариком объединить под своим руководством заграничное национальное движение чехов и словаков. В дальнейшем российский МИД предпримет попытку противостоять растущему влиянию Масарика, создав пророссийский центр во главе с Дюрихом (действия, получившие в литературе название «афера Дюриха»).

Союз чешско-словацких обществ взял на себя отчасти и заботу о военнопленных. В сентябре 1915 года последовало решение о допущении специалистов военнопленных чехов и словаков для работ на фабриках и заводах при подтверждении Союзом чешско-словацких обществ в России их благонадежности. Позднее, весной 1916-го, союз чешско-словацких обществ в России возбудил ходатайство об освобождении военнопленных чехов и словаков, доказавших свою преданность славянской идее и имевших поручительство чешско-словацкой организации. Николай II собственноручно поставил резолюцию «Согласен» на докладе начальника штаба Верховного главнокомандующего М.В. Алексеева о желательности освобождения пленных-славян под честное слово.

Основной заботой Союза было расширение воинских частей. 8 ноября 1915 года его представители при командире Чешской дружины Л. Тучек и З. Рейман направили ходатайство начальнику штаба армий Западного фронта М.Ф. Квецинскому о переименовании дружины в Чешско-словацкий стрелковый полк, что и было сделано в декабре того же года приказом М.В. Алексеева. В апреле 1916 приказом того же М.В. Алексеева была сформирована Чешско-Словацкая стрелковая бригада.

Интересна оценка России, ее политики, армии, будущих перспектив редактором еженедельника «Чехословак» (официального органа Союза чехословацких обществ с июня 1915 года) Б. Павлу, который писал Й. Коутняку 21 ноября 1915: «… Нужно знать Россию. И мерить ее иным мерилом, чем другие страны. Что другие не снесут, Русь выдержит, только сотрясется. Армия хорошая, сейчас она уже имеет достаточно зарядов, так что понемногу этих немцев она побьет. Только бы они имели достаточно терпения, и кажется, слава Богу, что Государь, действительно не отступит… По определенным высказываниям, можно надеяться, что после войны Австрия будет разбита, а, соответственно, наше королевство будет возобновлено. И со Словакией, но автономной». И еще чуть ниже: «…Есть здесь, действительно, огромная сила и величие, и упорство, которое преодолевает все временные беды, и поэтому, несмотря на очень осторожный взгляд, я чувствую вправе быть оптимистом».

Весьма любопытны составленные весной 1916 года в Российском МИДе характеристики лидеров чешско-словацкого национального движения в России. Приведу только те, которые относятся к словакам. Об Иосифе Грегор Тайовском, например, сообщалось, что он находится в Киеве: «…Военнопленный, освобожденный на поруки Союза ЧСО[обществ], словацкий писатель и секретарь словацкой национальной партии, ред[актор] газ[еты] „Narodni Hlasnik“, человек золотого сердца, но без воли, душой преданный славянскому делу». Иван Маркович представлялся как доктор права, приживающий в Петрограде на Бассейновой улице, 6, в[оенно]пленный офицер, освобожденный. Указывалось, что он, «несмотря на свой молодой век приобрел на родине выдающееся положение в качестве редактора журнала „Prudy“ (Течения), общественного деятеля и директора Людового банка в Новом Месте на Словачине. Образованный политик, быстрого ума и человек хорошей семейной славянской традиции». О Яне Орсаге говорилось, что проживает он в Москве по адресу Милютинский пр.,10, купец 1-й гильдии, принимал «выдающееся» участие в деятельности Варшавской Чешско-словацкой Беседы, являясь ее председателем, «очень состоятельный, пользующийся доверием большинства словаков, преданный национальному делу». Еще одна характеристика принадлежала Яну Яничеку из Москвы: «В[оенно]пленный офицер, освобожден[ный], словацкий общественный деятель, владелец фабрики на Словачине, энергичный, славянскому делу душой преданный человек, принимал очень деятельное участие в организации чешско-словацких пленных русофильского направления в Ташкенте и Самарканде».

В конце апреля-начале мая 1916 года в Киеве состоялся 2-й съезд Союза Чешско-Словацких обществ в России. В нем приняли участие 70 делегатов от 19 обществ. Он проходил в здании Городской Думы под девизом: «Только военное сопротивление приведет к цели чехословацкой самостоятельности!» Приветствия съезду направили министр внешней политики С.Д. Сазонов и председатель Государственной Думы М.В. Родзянко. Председателем съезда избрали Й. Йинджишка, а заместителями В. Швиговского, Й. Оршага, Б. Миллера и О. Червены, секретарем Ф. Дисмаса. В ходе съезда выявились серьезные трения между Киевским и Петроградским центрами чехословацкого движения. Дополнительное напряжение в отношения двух центров внесло выступление панслависткой группы С. Коничека-Горского. Перевес оказался на стороне киевлян, и местом расположения Правления Союза стал Киев, а лидером – Вячеслав Вондрак. Его заместителями стали Й. Оршаг, Г.И. Йиндржишек и Л. Тучек, а секретарем Я. Вольф. На съезде было заявлено о необходимости «всеобщего обязательного военного налога» для всех чехов и словаков, работающих в России, включая военнопленных. Налогами облагалась также земля, недвижимость, промышленные предприятия, капиталы. Целью борьбы было провозглашено создание Чешско-Словацкого государства, основанного на равноправии двух народов. До конца не решенным оставался вопрос об освобождении военнопленных. На съезде ставилась задача создания самостоятельного войска на основе Чехословацкой бригады и освобождение пленных для пополнения воинских частей и работы на оборонных предприятиях. В 1916 году в Киеве возобновили издание еженедельника «Чехословак» в качестве органа СЧСО, с сентября 1916 его редактором стал словацкий писатель и поэт Я. Есенский. Он вместе с Й. Грегор-Тайовским стал издавать и приложение к еженедельнику «Словацкие голоса», с мая 1917 года ставшее самостоятельным изданием.

Прибывшие в Россию летом 1916 года члены масариковского Чехословацкого национального совета (ЧСНС) в Париже Й. Дюрих, а затем М.Р. Штефаник достигли компромисса, подписав так называемый Киевский протокол. Подписи под документом поставили также председатель и секретарь Союза Чешско-словацких обществ в России В. Вондрак и Я. Вольф, а также делегат от Словацкой Лиги в Америке Г. Кошик. Согласно этому документу признавалась руководящая роль ЧСНС как единого политического представительства чехов и словаков за границей. Однако компромисс оказался временным. В конце 1916 года российский МИД попытался создать альтернативный масариковскому центр чехословацкого национального движения во главе с Й. Дюрихом, т. н. Чешско-Словацкий национальный совет в России, а Дюрих за свою деятельность был исключен из состава ЧСНС. Февральская революция в России помешала развернуть работу этого органа.

В 1916 году отношения между чехами и словаками в будущем государстве продолжали активно обсуждаться, и в октябре 1916 в Киеве было подготовлено программное заявление словацких политических представителей в России под названием «Наша цель». Одним из подписавших документ был Йозеф Мирослав Оршаг.

В апреле-мае 1917 года в Киевском университете св. Владимира и Коммерческом институте прошел 3-й съезд Союза чешско-словацких обществ в России, на котором преобладали делегаты от войска (141) и военнопленных (86). Чешские и словацкие колонисты составляли на съезде меньшинство (55). На нем ЧСНС был признан высшим органом освободительного движения и принято решение об учреждении его Отделения для России в составе 30 человек. В одной из резолюций съезда разделялись компетенции Союза чешско-словацких обществ и вновь созданного Отделения ЧСНС для России (ОЧСНС). В Киеве стали действовать две комиссии ОЧСНС военная и по делам пленных. Правление Союза было переведено в Петроград. Его возглавил В. Гирса, который одновременно являлся членом ОЧСНС. В введении Союза оставались «гражданские дела» чешских и словацких колонистов, проживавших в России еще до войны, а вопросы формирования чехословацких воинских частей, военнопленных, финансов, информации и пропаганды передавались Отделению ЧСНС. С этого времени деятельность Союза, хотя и продолжалась, но носила уже достаточно ограниченный характер.

Обобщая вышесказанное, хотелось бы подчеркнуть большую роль, во многом недооцененную, Союза чешско-словацких обществ в России в первые два с половиной года войны. Именно ему принадлежит заслуга в создании Чешской дружины и ее дальнейшем развертывании, сборе средств на дело национально-освободительного движения, выработке и обсуждении идей самостоятельного государства чехов и словаков, а также поддержании связей с российскими государственными и военными органами.

Профессионализм и аналитические способности представителей российского МИД были на высоте, но принимаемые ведомством решения как бы опаздывали, и не поспевали за изменением ситуации в годы войны, а может быть, это происходило в результате нежелания российского внешнеполитического ведомства предрешать события и брать на себя обязательства по поводу послевоенного устройства Европы без соглашений с союзниками по Антанте.

Хотя российские власти далеко не всегда, не сразу и не в полном объеме шли навстречу ходатайствам Союза чешско-словацких обществ, не вызывает сомнений огромное влияние Союза на формирование российской политики в «чехословацком» вопросе.

Эти заметки я посвящаю моей ученице Шушан, которая хочет стать актрисой. Так же звали двенадцатилетнюю девочку, жестоко замученную сто лет назад по дороге в Тигранакерт. Истощенные беженцы, женщины и дети, и без того страдали от голода и жажды, от непосильно тяжелого пути, но и тогда их не оставляли в покое – издевались, грабили, насиловали. Шушан увели ночью. Только потому, что губернатору и его чиновникам хотелось позабавиться, и понадобилась красивая рабыня. Вернули покалеченную, уже умирающую.

Невольно задумываешься о том, что лучше уж убить собственных детей, чем отдать их на поругание и унижение. Именно так поступила еще в начале XVIII века кроткая Сатеник, жена легендарного армянского полководца Мхитара Спарапета, когда их дом окружили османские захватчики – убила своих сыновей. Ужасное деяние, но возможно ли иначе, когда степень зверства не поддается никакому нормальному объяснению.

У девочки, убитой в 1915 году, даже не было настоящей могилы, только надпись на стене, под которой ее зарыли: «Здесь похоронена Шушан». Да и надписи той уже не осталось, как и самой стены – сто лет прошло. Время, ветра и дожди уносят всё, даже человеческую жизнь. Только память остается.

Их у меня много было – в каждой группе обязательно один, два или три: Эгине, Мари, Ануш, Гоар, Альберт, Мануэль. Многие хорошо учатся, но не проявляют при этом нескромности, самодовольства. Ни одного наглого слова, косого взгляда. Они по большей части сообразительны, красивы и хорошо воспитаны. Это менталитет нации. Невозможно представить себе, чтобы даже это могло вдруг стать объектом зависти, ненависти, испепеляющего желания уничтожить, стереть без следа. Но такое случилось сто лет назад.

Бывают в истории моменты, когда общее становится частным, а частное – общим. Речь идет о военных потерях, но не о тех, которые неизбежны, и даже не о тех, которые чрезмерны в силу непредвиденных обстоятельств или нерадивости военачальников. Речь о гражданском населении – том самом, которое ни сном, ни духом не чаяло этой войны, и порой даже не подозревало об опасности, продолжая каждый день открывать свою лавочку, печь хлеб, пасти овец, просто жить. И так – пока не кончится эта жизнь.

Жизнь кончилась к весне 1915 года. Политики и военачальники к тому моменту уже настолько перестали испытывать болевые ощущения, что не сразу заметили – происходит нечто ужасное, уже не контролируемое, необратимое. Дипломаты сновали по Европе и Востоку, плетя паутину и занимаясь закулисными интригами. Полководцы напоминали детей в песочнице, заигравшихся в какую-то увлекательную игрушечную баталию и забывших о реальности. Каждый из них выстраивал пирамиды своей шахматной стратегии, планировал геополитическую последовательность событий: кто кому и чем должен помочь, кого надо повысить в цене и поднять в собственных глазах, дабы получить в ответ союзническую преданность и готовность крушить все на своем пути. Все – ради победы! Масштабы этих игр затрагивали страны, народы, континенты. До людей ли? В таких ситуациях начинают вспыхивать, как точки на географической карте, очаги локальных интересов и переплетений: сербы нравятся русским, поляки – австрийцам, турки – германцам. И все это – временно: пока отвечает интересам крупных империй. Тогда и начинают умело подогревать в каждом народе или этнической общности агрессивные настроения, национальные амбиции, чтобы получить в ответ крепкую армию идеальных солдат, которым ничего не нужно, кроме ненависти и возможности излить ее на главного врага – того самого соседа, который давно мешал. И чаще всего выбирают того, кто беззащитен.

В таких условиях пахнущей порохом, пеплом и паралитическими газами мировой баталии, когда все перманентно нравились всем и мгновенные страсти личных интересов перемещались по всему миру, армяне оказались никому не нужны. Маленький народ, не воинственный и совершенно бесполезный в стратегическом и геополитическом отношении. Исторически они, христиане, были близки русским, но русские сами в тот момент оказались втянуты в крупномасштабные военные действия на Западе и на Севере. Германские милитаристы сделали ставку на объединение турок, чтобы проложить путь в Российскую империю с востока, и армяне просто подвернулись под руку – как помеха, оказавшаяся на пути воссоединения агрессивной и уже не контролируемой массы.

Причиной геноцида стали военные события весны 1915 года, когда русские войска достаточно успешно продвигались к Османской территории по направлению к Диярбакыру. Историк Угур Унгор писал, что турки испытывали по отношению к русским «апокалиптический страх» и поэтому воспринимали всех армянских христиан как российских шпионов – даже мирное население, женщин и детей.

Цинизм османских чиновников кажется невероятным. Если среди мусульман попадались сострадательные люди, им запрещалось прятать и защищать армян под страхом смертной казни, не давали даже забрать обреченных на смерть малолетних детей и младенцев. В менее образованных и сострадательных жителях империи подогревалась ненависть к европеизированным инородцам. Британский историк Алан Мурхед пишет, что «с начала века страна не знала ничего, кроме поражений и отступлений, и турки уже стали привыкать (но не примирились) к деморализующему зрелищу беженцев, устремляющихся в глубь страны почти после каждого поражения». Британский дипломат и разведчик Обри Герберт наблюдал такую же картину в 1913 году, «когда Балканы одерживали одну сокрушительную победу над другой над плохо оснащенной и неорганизованной турецкой армией». И все это – на глазах у османских меньшинств: греков, армян, ассирийцев. Постоянное вмешательство европейских держав в турецкие дела, руководство турками как диким народом привели к стремлению избавиться от европейцев и вообще христиан, но в первую очередь – найти врага, который слабее и беззащитнее, чтобы на нем испробовать свою накопившуюся злобу и ненависть.

Веками жившие на территории Османской империи армяне были мирными тружениками. Они много и упорно работали. По словам Обри Герберта: «Турок был неделовым, безмятежным и ленивым или беззаботным. Но когда им овладевает бешенство, он сеет смерть направо и налево, и виноватый, и невинный страдают от его слепого гнева».

Местное население завидовало уму армян, их европейской цивилизованности и, конечно – способности зарабатывать деньги. Если кто-то рядом обладает способностями, да еще и зарабатывает деньги, появляется искушение ограбить, поживиться, поглумиться, а потом отнять и то последнее, что осталось – жизнь.

Странный парадокс. ХХ век ввел в обиход такое понятие, как экзистенциализм, выявил и укрупнил личность, даже проник в глубины этой личности, заинтересовавшись внутренней психологией – интимной, индивидуальной, отдельной от большинства. Но этот же самый век превратил трагедию в статистику, стал исчислять жертвы тысячами и миллионами.

Резня в городке Хыныс в апреле 1915 года унесла 19 тысяч армян. В Марсоване – 12 тысяч. В Битлисе в конце июля погибло 15 тысяч. В том же месяце были депортированы и убиты 65 тысяч жителей Эрзерума. В данном случае «депортированы» и «убиты» – синонимы, потому что армянам даже не давали уйти в изгнание: целью было их тотальное уничтожение. Беженцев добивали уже в дороге – мародеры, бандиты, солдаты, курдские и черкесские племена.

Истребление армян «младотурки» планировали провести в три этапа. Вначале были собраны и разоружены мужчины в возрасте от 15 до 45 лет. Им обещали, что сразу же отпустят, как только они сдадут оружие, но сразу же уничтожили группами по 50 и 100 человек.

На втором этапе предполагалось уничтожить армянскую элиту – политиков, глав общин, военных деятелей, культурную интеллигенцию. 24 апреля 1915 года в Константинополе были арестованы 235 человек, 29 апреля – еще 800 армян.

Среди уничтоженных интеллигентов оказались известные армянские деятели. Юрист и правозащитник Григор Зохраб, предчувствуя несчастье, вел накануне войны переговоры с посольствами великих держав по армянскому вопросу. Он очень рассчитывал на российскую помощь и, находясь в Париже в 1913 году, опубликовал брошюру «Армянский вопрос в свете документов». Вернувшись на родину, Зохраб был арестован, а 10 июля его по дороге в ссылку забили камнями.

Некоторые армянские профессора, привыкшие к занятию наукой, к выступлениям на кафедре, настолько не могли поверить в реальность происходящего, что иногда погибали из-за собственной наивности. Издатель и ученый Тигран Келеджян, редактировавший турецкую газету «Сабах», после ареста попал в лагерь, и, казалось, сама судьба послала ему шанс на спасение: начальником лагеря оказался турок, который когда-то у него учился. Он предложил профессору план побега, но Келеджян отказался. Он считал свой арест недоразумением и верил в торжество закона и справедливости. Во время репатриации в Сивас его вместе с другими заключенными лагеря убили погромщики.

Погиб и выдающийся поэт-символист, тридцатилетний Даниель Варужан, автор тонкой светской лирики античного образца. 24 апреля его увели из дома, оставив вдовой жену-итальянку, с которой он познакомился в Венеции. Лишь много позднее выяснились обстоятельства его гибели. 26 августа пятерых армянских писателей, в числе которых были Даниель Варужан и Рубен Севак, перевозили на телеге в другой лагерь, но это был только предлог для расправы. По дороге на них напали солдаты и, привязав арестантов к деревьям, нанесли им множество ножевых ранений.

Представители армянской интеллигенции получили образование в университетах Италии, Франции, Швейцарии, но жизнь их закончилась в придорожной пыли Османской империи.

Третий этап предполагал истребление последних армян – тех, которые уже вовсе не могли защититься, то есть – стариков, женщин, детей. Некоторым, очень немногим, давали возможность перейти в ислам и спастись, но таких армян были единицы. Большую часть уничтожали без всякого сострадания.

Идею «младотурок» сформулировал один из лидеров партии «Единение и прогресс» врач Назим Бей, директор больницы и ярый националист: «Армянский народ надо уничтожить в корне, чтобы ни одного армянина не осталось на нашей земле и забылось само это слово. Сейчас идет война, и такого удобного случая больше не будет. Вмешательство великих держав и шумные протесты со стороны мировой прессы останутся незамеченными, а если они и узнают, то будут поставлены перед совершившимся фактом, и тем самым вопрос будет исчерпан. На этот раз наши действия должны принять характер тотального истребления армян; необходимо уничтожить всех до единого…»

Вскоре вместе с православными армянами, которых постоянно обвиняли в связях с русской армией, начали резать католиков, протестантов – всех, кто попадется. Члены Анатолийского колледжа американской миссии были высланы в пустыню, несмотря на то, что за них заступались президент колледжа и американские представители. В Харпуте были убиты преподаватели и учащиеся основанного американцами Евфратского колледжа. Никакие гарантии, права и международные нормы уже не соблюдались, а иностранные дипломаты в ужасе наблюдали, как османская земля превращается в ад.

Степень коварства и наглости захватчиков – отдельная тема. Аресты поначалу намеренно проводились тихо и буднично: приходили полицейские в гражданской одежде, вежливо предлагали пройти в участок для чистой формальности – ответить на пару вопросов, подписать некоторые бумаги. Из участка никто уже не возвращался. 24 апреля 1915 года стало черным днем для армянского населения Константинополя: турки арестовали почти всех армян города. Иногда люди, ни о чем не подозревая, сами приходили в полицию по повестке и оказывались в ловушке.

Армянам с легкостью давались обещания, которые никогда не выполнялись. Так, битлисских армян вынудили заплатить мзду за спасение, а после получения выкупа всех повесили. Руководителей армянской общины в Джевдете зверски пытали, чтобы получить деньги и ценности общины.

Жестокость османов потрясает: оказывается, мало просто убить. Даже если нечего было выпытывать, над нищими и все потерявшими людьми издевались просто так – ради развлечения. То, что человек способен сделать с другим человеком, никакому воображению недоступно – это за пределами добра и зла.

После захвата Битлиса всех мужчин убили, девушек отдали туркам в гаремы, остальных жителей утопили в реке Тигр. На Черном море армян грузили на корабли, отвозили подальше и топили сотнями и тысячами.

К концу лета 1915 года получившие полную свободу действий турки насиловали медсестер из больницы Красного полумесяца, беременных женщин резали и сжигали в домах, истязали детей и вырывали им прямую кишку, вбивали кол в живот. Один из немногих уцелевших свидетелей резни, музыкант Геворг Согомонян, известный под псевдонимом Комитас, от всего пережитого сошел с ума.

Позднее входившие в города и села войска союзников, уже прошедшие ужасы войны, не могли поверить в то, что они видели. По всем улицам – груды изуродованных тел и лужи крови.

Нашлись в Османской империи и предшественники нацистского доктора Менгеле. Известный под прозвищем «мясник Диярбакыр» военный врач Мехмед Решид, едва сделавшись губернатором, запер в здании школы 800 ассирийских детей и сжег их заживо, с удовольствием наблюдая, как они мечутся в проемах полыхающих окон. Армян доктор объявил низшей нацией, скотами и вообще «опасными микробами в теле страны», виновниками всех экономических проблем, поэтому прибивал им подковы к ногам и забавлял себя экспериментами с распятием. Все эти изуверские опыты поощрялись министром внутренних дел Талаат-пашой.

За время губернаторства Решида было уничтожено около 160 тысяч армян, ассирийцев и других христиан – то есть 95 % христианского населения края. Когда его позднее спросили, как врач мог допускать подобные зверства, Решид ответил: «То, что я врач, не может заставить меня забыть свою национальность! Решид врач, но он родился турком. Либо армяне устранят турок, либо турки армян. Я не колебался, когда столкнулся с этой дилеммой. Моя турецкая национальность преобладала над моей профессией». А когда его спросили, не боится ли он оставить о себе такую память, Решид добавил: «Пусть другие народы пишут обо мне все, что хотят, меня это не заботит».

Подобно многим турецким чиновникам, доктор уничтожал армян не только в патриотических целях. Еще больше его интересовало имущество жертв. Решид отбирал у армян вещи и ювелирные изделия. Часть он оставлял себе, другую направлял в казну империи. Коллега Решида, врач Гиацинт Фарджалиан говорил, что видел собственными глазами, как Решид прибыл «в Алеппо в вагоне поезда, направляющегося в Константинополь, и при себе у него были 43 коробки ювелирных изделий и два кейса с драгоценными камнями».

Позднее Решид утратил доверие Талаат-паши, поскольку совершил растрату казенных денег и скопил личное состояние на убийствах, вместо того, чтобы думать о пополнении государственной казны. Решида в назидание перевели губернатором в небольшую провинцию близ Анкары, но и там он вовсе не собирался вести скромный образ жизни: сразу продал часть конфискованных ценностей и приобрел особняк на Босфоре. Узнав об этом, Талаат-паша снял Решида с его поста.

5 ноября 1918 года, почти через неделю после капитуляции Османской империи перед союзниками, Решида арестовали и отправили в тюрьму в Константинополе. Теперь он должен был стать показательной жертвой, демонстрацией честности и объективности турецкого правительства. Его разоблачили в прессе как инициатора и исполнителя массовых убийств, и 6 февраля 1919 года он совершил самоубийство, выстрелив себе в голову.

Несмотря на то, что вина Решида во всех ужасающих преступлениях против человечности была полностью доказана, Турецкая республика продолжала считать Решида национальным героем до самого конца ХХ века. Оставшейся без кормильца вдове доктора-садиста были переданы конфискованные у погибших армян магазины, а его детям министерство экономики подарило два дома. В Анкаре в честь Решида был назван бульвар.

Талаат-паша иной раз снимал с постов корыстолюбцев, но это было обычным популизмом для своих же чиновников: так он стремился показать свою беспристрастность.

Его называли Великим Визирем Османской империи, но карьера Талаата началась более чем скромно. Когда министра иностранных дел Австрии Отокара Чернина спрашивали о Талаате, его губы кривились в презрительной и холодной усмешке: «До революции этот Великий Визирь был мелким телеграфистом, подвизавшимся в революционном комитете. Ему просто повезло случайно перехватить телеграмму, из которой следовало, что намерения революционеров раскрыты, игра проиграна и только в случае бунта они смогут одержать верх. Он задержал телеграмму, оповестил революционный комитет и стал героем».

Талаат-паша был военным преступником еще большим, чем «диярбакырский мясник»: именно от него исходили все приказы по истреблению армянского народа. По мнению Талаата, армяне были предателями, грабившими турок и шпионившими на Россию, они, все до единого, готовили государственный переворот, даже малолетние дети.

«За три месяца для решения армянской проблемы я сделал больше, чем Абдул Гамид за тридцать лет», – горделиво утверждал он.

Когда посол США Генри Моргентау, имевший с ним доверительные отношения, попытался вмешаться и защитить права армян, хотя бы тех, которые представляли религиозные миссии, Талаат ответил ему: «Это невозможно! Только полное уничтожение. Если после всего, что мы с ними сделали, оставить кого-то из них в живых, они же нас уничтожат».

Он оказался прав, фактически предсказав собственную судьбу. Ненависть к Талаату, главному военному преступнику и виновнику гибели множества людей, была столь велика, что покушения на него готовились не раз. Еще в середине июня 1915 года за подготовку покушения были повешены в центре Константинополя двадцать членов партии «Гнчак», которых выдал предатель.

Когда убийства приобретают массовый, почти не контролируемый характер, остаются чудом спасшиеся свидетели. Таким свидетелем, которому удалось выжить, оказался восемнадцатилетний армянин Согомон Тейлирян. Выходец из протестантской семьи анатолийского городка Зайтун, он потерял всех своих близких. На его глазах 24 апреля 1915 года изнасиловали и убили двух сестер, а потом мать и брата. Самого добивать не стали, очевидно, считая, что умрет сам. Так и бросили умирать раненого.

С этого момента Согомон думал только о том, как покарать убийцу близких, того, кто эту резню организовал – Талаат-пашу. Но министр внутренних дел был личностью слишком заметной в политическом мире, и Согомону пришлось ждать удобного момента шесть лет. Он стал членом армянской партии «Дашнакцутюн» и вместе с товарищами разрабатывал операцию «Немезис» – план возмездия, целью которого была казнь военных преступников. Это невозможно назвать местью – скорее оправданным судьбой патриотическим и личным правосудием.

21 марта 1921 года Согомот Тейлирян подошел к Талаат-паше на улице Берлина и застрелил его. Он был взят под стражу, но дело приобрело резонанс, и убийцу защищали три лучших немецких адвоката. Они просто показали фотографии и зачитали в суде все документальные материалы о гибели армян в Османской империи, а потом и показания самого молодого человека о смерти его близких. Общественность Германии была шокирована, и едва ли нашелся бы хоть один человек, готовый после этого выдвинуть Согомоту Тейлиряну и его товарищам обвинение в убийстве.

Самое удивительное, что судебная драма 1921 года разворачивалась в Германии – том самом государстве, которое всего несколько лет назад, преследуя свои имперские цели, способствовало разжиганию национализма в османском народе. При этом множество жителей Германии об этом, оказывается, даже не подозревали.

Но политики и чиновники Германии не были столь наивны и слепы. Об этом свидетельствует история немки Янни Аппель, в 1910 году вышедшей замуж за армянского врача и писателя Рубена Севака. Отправляясь вместе с горячо любимым мужем на его родину, она едва ли догадывалась, чем это закончится. Когда 24 апреля 1915 года Рубена арестовали, Янни в отчаянье обратилась за помощью к германскому консулу и услышала в ответ тираду, заставившую ее обомлеть: «Ты недостойна немецкой нации, раз вышла замуж за инородца! Нашла себе армянина и еще хочешь, чтобы я его спасал? Никогда он больше не вернется. Его ждет смерть».

После этого дочь прусского полковника в гневе бросила в лицо чиновнику свой немецкий паспорт, пообещав отомстить за убийство мужа, и отказалась от германского подданства. Она перестала говорить по-немецки и воспитала дочь и сына в духе армянского патриотизма.

Среди приговоренных преступников, помимо Талаат-паши, оказались еще сорок виновников резни. Всего организация занесла в черный список 650 чиновников, принимавших участие в геноциде, но едва ли реально было небольшими силами осуществить возмездие по отношению к такому количеству убийц.

Операции по выслеживанию преступников готовились серьезно. Одному из членов группы Грачику Папазяну удалось проникнуть в общество «младотурок» под видом турецкого студента и оттуда передавать важные сведения руководителям группы Армену Гаро, Шаану Натали и Григору Мерджанову. За облеченным властью преступником долго следили, выясняя его распорядок дня, количество охранников, членов семьи. Если его сопровождала внушительная охрана, к делу подключалось сразу несколько человек.

«Немезис» оказалась одной из самых эффективных операций по устранению военных преступников, и это понятно: мстители не искали себе ни финансовой, ни политической выгоды, их единственной целью стало благородное возмездие за свой убитый народ. И едва будет кощунством предположить, что карающий меч вложил им в руку сам всевышний.

Само небо ужаснулось содеянному, и даже те, кому всеми правдами и неправдами удалось уйти от возмездия, в 1920-е годы погибли при иных обстоятельствах. Назима Бея и еще нескольких чиновников, виновных в геноциде, казнили за покушение на Кемаля Ататюрка. Энвер-паша стал басмачом и был убит в Средней Азии.

С тех пор минуло сто лет, и эти события стали историей, но до сих пор ныне живущим не дает заснуть страшный мемориал памяти погибших, установленный на месте тех событий. Каждого, кто вступает на эту политую кровью землю, охватывает тяжелый ужас, а голоса убитых и замученных людей обреченного на смерть народа по-прежнему слышны в мягком воздухе апреля.

До Первой Мировой войны белорусы проживали в основном в пяти западных губерниях Российской империи – Гродненской, Минской, Виленской, Могилевской, Витебской, а также примыкающих уездах соседних губерний. Эта территория входила в состав двух географическо-исторических областей: Литвы и Белоруссии. В прошлом эти земли находились под властью русских князей Великого Княжества Литовского, а после Люблинской унии 1569 года – Речи Посполитой. После разделов Речи Посполитой во второй половине XVIII века белорусские земли оказались в границах России. Петербург старался связать присоединенные земли с Российской империей от середины XIX века, развивая идеологию, названную позже белорусским политическим деятелем Александром Цвикевичем «западнорусизмом». Утверждала она, что Украина, Белоруссия (а также Литва) – это западные окраины России, а белороссы (белорусы) и малороссы (украинцы), так же как и великороссы (русские) являются тремя ветвями триединого русского народа. Земли Литвы, Белоруссии и Украины рассматривались как западные окраины российского государства, связанные с ним православным наследием и обращением к общему русскому прошлому. Заданием «западнорусизма» было искоренение польского политического и культурного влияния на жителей территорий, включенных в состав России. Шляхта, лишенная после разделов Польши политического значения и подвергаемая ограничению своих прав, обращалась к традиции давней Речи Посполитой и старалась защищать польскую культуру. Развивался миф Восточных Кресов, а очередные национальные восстания использовали лозунг восстановления Речи Посполитой с восточной границей, которая существовала до разделов Польши.

В начале XX века в среде польских землевладельцев в Литве и Белоруссии, которые называли себя литовцами в историческом смысле (то есть гражданами прежнего Великого Княжества Литовского), родилась краевая концепция. В демократическом русле она предвидела равенство исторических народов, проживающих в Литве и Белоруссии, то есть на землях давнего Великого Княжества Литовского. Среди таких народов видели белорусов, поляков, литовцев, иногда также евреев. Главной мыслью было получение политической автономии для Края (Литвы и Белоруссии) в пределах Российской империи.

Независимо от вышеупомянутых концепций в конце XIX века, благодаря белорусской интеллигенции, начало развиваться белорусское политическое движение. В это время белорусское население состояло главным образом из крестьян, с небольшим процентом так называемой разночинной интеллигенции крестьянского происхождения, а также из православных священников, чиновников низших рангов и мелкой шляхты. На протяжении столетий высшие русские элиты подверглись полонизации и русификации. Первая всеобщая перепись населения, проведенная на территории Российской империи в 1897 году, выявила, что среди 5 711 000 лиц, проживающих в пяти так называемых белорусских губерниях, которые указали белорусский язык как родной, даже 92 % составляли крестьяне. После ликвидации Греко-католической церкви в 1839 году белорусы принадлежали в основном к двум христианским Церквям: православной и в меньшей степени римско-католической, однако обе Церкви не были склонны покровительствовать белорусскому национальному возрождению.

Война застала белорусское движение в ранней фазе консолидации. В августе 1915 года немецкое наступление из-под Варшавы двинулось на восток. Приходу немецких войск предшествовала большая пропагандистская кампания российской гражданской и военной администрации, которую поддерживала Православная церковь. Рассказывалось о якобы немецких преступлениях против гражданского населения, призывая его неотложно выехать вглубь России. Идея этого массового переселения состояла в уничтожении ресурсов, которые могли помогать в тыловом обеспечении немецкого солдата. Данные Народного комиссариата внутренних дел Российской Социалистической Федеративной Советской Республики от 11 мая 1918 года указывали число 2 292 395 беженцев с белорусских земель разных национальностей. Отсутствие такого большого количества белорусов ослабило белорусское национальное движение поистине в судьбоносное время – когда решался вопрос о судьбах Восточной Европы.

В октябре 1915 года по февраль 1918 года российско-немецкий фронт стабилизировался вдоль линии, проходившей на запад от Двинска и Постав, и на восток от Новогрудска, Барановичей и Пинска. Таким образом, линия немецко-российского фронта поделила территорию Белоруссии на две части, исключая тем самым какую-либо возможность их общения. Белорусская национальная деятельность в годы войны, следовательно, была значительно осложнена. Западная часть Белоруссии (Гродненская губерния, часть Виленской, Августовский уезд Сувальской губернии) оказались под немецкой оккупацией. И, конечно, немцы должны были считаться со специфической национальной смесью. Например, на территории Обер Ост немцы позволили проводить ограниченную национальную деятельность, в том числе и белорусскую. Впервые белорусский язык преподавался в школе, в Вильно был основан журнал «Гомон», белорусам были выданы немецкие паспорта, заполненные по-немецки и по-белорусски.

Лидеры белорусского национального движения по немецкой стороне фронта рассматривали будущее Белоруссии в новой политической ситуации. Изначально придерживались идеи образования литовско-белорусского государства на почве краевой идеологии. В этом духе в декабре 1915 года был сформулирован Антоном и Иваном Луцкевичами «Универсал Конфедерации Великого Княжества Литовского». Братья обращали внимание на то, что Россия не была заинтересована в национальных стремлениях литовцев и белорусов, так как эти земли по-прежнему считала частью российского государства. Следовательно, политической поддержки надо было искать среди «центрально-европейских государств». Хоть их названия не упоминались, было ясно, что речь идет о Германии и Австро-Венгрии. Предложение создания Конфедерации Великого Княжества Литовского было не только попыткой воплощения в жизнь краевой идеи, но и ответом на концепцию «Миттельевропы», сформулированную Фридрихом Науманом. Обращение не встретило, однако, поддержки польских и литовских деятелей.

Идея восстановления Великого Княжества Литовского легла в основы и другой концепции Луцкевичей, а именно создания Соедиенных Штатов. В их состав должны были войти независимые государства: Литва, Белоруссия, Украина, Латвия. В этой федерации не отводилось место ни Польши, ни России, учитывая их сильное культурное влияние и предположительное желание доминирования. Такая пропозиция была заявлена на Конференции наций в Лозанне в 1916 году. В то время, однако, действительность была совершенно иной. Пространство, на котором, при заинтересованности немцев, задумывалось начать строительство белорусских государственных структур, представляло собой пока что небольшую территорию немецкой оккупации, охватывающую Гродненскую землю, южную часть Виленской губернии и частично Минской (без Минска). Причем, ни немецкие оккупационные власти, ни Берлин не выявляли желания поддержать эту концепцию. К тому же литовские политики достаточно быстро отклонили концепцию формирования литовско-белорусского государства, предпочитая видеть Литву в этнических границах.

Первым человеком, который заявил о необходимости создания независимого белорусского государства в этнических границах (следовательно, из земель по обеим сторонам линии немецко-российского фронта) стал Вацлав Ластовский – основатель организации «Связь независимости и неделимости Беларуси» (СНиНБ), которая возникла в Вильне до мая 1916 года. На белорусской конференции, организованной в Вильне в конце января 1917, победила однако идея дуалистического белорусско-литовского государства, состоявшего из двух автономных территорий, действующих на равноценных правах. Однако, вероятно под воздействием СНиНБ, победило мнение, что в состав конфедерации ВКЛ, состоявшего из двух автономных частей литовско-белорусского государства, должны были войти уже все белорусские земли, включая и с восточной стороны фронта. Результатом конференции было создание Белорусского Виленского совета (БВС) под руководством Антона Луцкевича, который должен был представлять белорусов и являться центром координации белорусского движения на территории немецкой оккупации.

Совершенно другие возможности белорусской политической деятельности существовали с российской стороны фронта, где вплоть до Февральской революции 1917 года мог действовать в принципе лишь Белорусский комитет помощи жертвам войны. Запрет проведения национальной (кроме русской) деятельности естественно негативно отразился на белорусском национальном сознании. Ситуация была неблагоприятной, поскольку эти территории стали российским укрепительным лагерем. В районе Западного фронта стала дислоцироваться армия и люди, работающие на ее нужды. Число жителей возросло в несколько раз. Мобилизованное население Белоруссии оказалось прежде всего на отдаленном Румынском фронте. Там же в 1917 году была начата белорусизация военных частей. Присутствие прибывших россиян, естественно, влияло на формирование взглядов белорусов, традиционная привязанность к монархии уступала место радикальным позициям. Так же на это влияли и падение монархии, и распад армии, и революционная пропаганда.

Весной 1917 года состоялся совместный съезд Белорусской социалистической громады, возобновившей свою работу после Февральской революции, и Белорусской партии народных социалистов. Обе партии высказались за белорусскую автономию в составе российской федерации. Вести переговоры с Временным правительством по этому предмету был призван новосозданный Белорусский народный комитет. Его возглавил землевладелец с Полесья и член Думы Роман Скирмунт, по убеждениям краёвец, считавший себя одновременно белорусом и поляком. Он стремился консолидировать при помощи государственной программы разные слои населения, в том числе землевладельцев, поддерживавших белорусское национальное движение. Нежелание Скирмунта сочетать белорусские политические цели с общественными отодвинуло от сотрудничества с ним белорусских социалистов-революционеров. Кроме того, негативно к образованию белорусской автономии отнеслось и Временное правительство. Программные споры среди белорусских деятелей, как и отсутствие успехов на политической сцене, не способствовали единству белорусского национального движения.

Вновь оно начало консолидироваться лишь в середине октября 1917 года. В Минске возникла Белорусская Великая Рада. В ее составе оказались делегации политических, военных, культурно-просветительских, общественных организаций, а также представители эмиграции, большинство из которых были членами Белорусской социалистической громады. На III Съезде БСГ в октябре 1917 года был утвержден постулат основания в России Демократической Федеративной Республики, а также территориальной автономии для всех национальностей.

И вот в то время, когда в Минске консолидировалось движение, стремящееся к независимости, и были организованы координационные органы, в Петрограде 25 октября произошел большевистский переворот. Уже на следующий день минский Совет рабочих и солдатских депутатов провозгласил свою власть в Минске. 20 ноября 1917 в Минске прошел II Съезд Армии Западного фронта во главе с армянином Александром Мясниковым. В конце ноября был организован Исполнительный комитет Западной области и фронта, президиум которого состоял исключительно из военных, а в его руководстве не было ни одного белоруса. Полномочия органов Западной области и фронта распространялись, впрочем, лишь на территорию Минской губернии и часть Виленской губернии. Его власти не признали даже большевистские Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов Могилевской и Витебской губерний.

C навязыванием власти местными большевиками с Западной области и фронта не могли согласиться ни Белорусская Великая Рада, ни Белорусский центральный военный совет, созданный летом 1917 года. Необходимым было признано как можно быстрее создать Белорусскую Республику как автономную часть Российской Федеративной Республики, охватывающую губернии: Виленскую, Витебскую, Гродненскую, Минскую, Могилевскую, западные уезды Смоленской губернии и северные уезды Черниговской губернии, а также создание белорусской армии для защиты территории.

5 декабря 1917 года в Минске (следовательно, под боком большевиков с Западного фронта) начал заседания Всебелорусский съезд, созванный Белорусской Великой Радой и Белорусским областным комитетом (БОК). Целью съезда был выбор национального представительного органа и определение политического будущего Белоруссии. Съезд представляло левое крыло белорусского национального движения. Выделилось четыре концепции, касающиеся политического будущего Белоруссии.

Первая. Создание Белоруссии как демократической республики в федерации с Россией (концепция поддерживалась Белорусской социалистической громадой, Белорусским военным комитетом Петербургского гарнизона, Белорусским комитетом моряков Балтийского флота, Белорусским комитетом беженцев.

Вторая. Создание широкой политической автономии с собственной администрацией.

Третья. Создание Белорусской области в составе российского государства, которая ограничивалась лишь до культурной автономии либо «национально-этнографической» автономии на территории Российской Федерации (концепция делегатов из Могилевщины и Смоленщины, в основном деятелей из БОК).

Четвертая. Полное слияние Белоруссии с Россией (группа «ассимиляторов», которые боролись с белорусским национальным движением). Во время заседаний никто не высказывался за абсолютную государственную независимость.

17 декабря Съезд принял окончательную резолюцию. Было дано согласие на создание Белорусской Республики в союзе с Россией и назначение органа национальной власти как органа советской власти. Совет Съезда был органом исключительно временным. Его задачей было организовать Законодательный Съезд, который был обязан принять окончательную резолюцию о самоопределении, а также избрать в демократических выборах постоянный орган власти, опираясь на положении о выборах. Бесспорным достижением Съезда являлся перелом у части его участников традиционного взгляда на белорусские земли и белорусов. До этого момента Белоруссия даже не являлась отдельной территориальной единицей, была частью российского государства, а белорусы отличались от русского народа только с этнографической точки зрения. Белорусские национальные деятели показали другую возможность наладить белорусско-российские отношения. Их взгляды, впрочем, базировались на революционных лозунгах и распространении идеи самоутверждения народов. Предлагали создание относительно независимой структуры с собственным национальным правительством, связанной федеративным союзом с Россией. Хотя они и не решились на полный разрыв с Россией, но это был огромный шаг вперед на пути к национальной консолидации и развитию государственного сознания. Теперь к идее создания Белорусской Народной Республики должны были определить свое отношение все белорусские политические деятели.

Но еще прежде, чем прошло голосование по всем резолюциям, в ночь с 17 на 18 декабря большевики с Западной области и фронта разогнали Съезд. Это произвело удручающее впечатление, но прежде всего показало намерения большевиков относительно белорусского национального движения. Разочаровывали также мирные переговоры в Брест-Литовске, где стороны разговаривали о будущем белорусских земель, не допуская на заседания представителей белорусов. Для белорусских национальных деятелей становилось понятно, что ни русские центристские группировки, ни правительство Ленина, ни русские монархисты не заинтересованы в поддержке белорусских национальных стремлений как отдельных от русских интересов. И в то же время белорусские политики наблюдали активную деятельность в направлении создания собственных государственных структур своих соседей – украинцев, литовцев, поляков, латышей – и делали выводы.

После срыва переговоров в Брест-Литовске делегацией большевиков, 18 февраля немцы начали наступление на восточном фронте против Советской России. И белорусские национальные деятели по обеим сторонам фронта увидели необходимость объединения обеих частей Белоруссии, очутившихся под немецкой администрацией. Минск, который поспешно покидали большевистские комиссары, был разделен на две зоны, контролируемые Польской организацией войсковой и Белорусской центральной военной радой.

Вместе с уходом большевиков начали проявлять активность белорусские деятели в Минске, сосредоточенные вокруг Исполнительного комитета Совета Всебелорусского Съезда, который провозгласил себя наивысшим органом власти на Белоруссии – Белорусским Краевым Представительством. Из его состава было выбрано первое белорусское правительство – Народный Секретариат Беларуси во главе с Иосифом Воронко. 21 февраля Исполком Совета Съезда выдал Первую уставную грамоту. В ней он обращался к белорусскому народу, призывая его ввиду угрозы немецкой оккупации взять власть в свои руки над краем и позаботиться о своем будущем. Авторы Первой грамоты не упоминали ни о государственной независимости, ни об автономии Белоруссии, зато акцентировали внимание на социальных вопросах, определяя их как главную задачу защиты и воплощение в жизнь завоеваний революции.

Народный Секретариат БНР как временную власть поддержала Минская Городская Дума, которая неформально выполняла функцию представительства страны как постоянно действующая структура местного самоуправления. Ее члены предпочитали, однако, тесную связь с демократической Россией. Не провозглашение независимости Белоруссии Первой уставной грамотой оказалось роковой ошибкой. Но, с другой стороны, в тогдашней ситуации, когда немцы приближались к Минску, принятие такого решения было очень трудным, поскольку могло вызвать по отношению к Народному Секретариату обвинения об измене со стороны минских пророссийских организаций, и даже помешать формированию Народного Секретариата. В свою очередь, появление нового органа, претендовавшего на власть в Белоруссии, и его настойчивое подчеркивание связей с Россией в глазах вступающих в Минск немцев могло порождать подозрения, что это филиал противника. Немцы были убеждены в этом, потому и сразу устранили Народный Секретариат из Дома Губернатора и сбросили со здания бело-красно-белый флаг.

3 марта 1918 года Советская Россия подписала с Германией и ее союзниками мирный договор. Советской России удалось добиться, что немцы обязались не признавать никаких новых государств, которые провозгласят независимость на территории бывшей Российской империи. Тем временем, 9 марта 1918 года, Вторая уставная грамота объявляла возникновение Белорусской Народной Республики на базе этнического критерия. Расширение немецкой оккупации на восток позволило приехать в Минск членам Виленского Белорусского совета во главе с братьями Луцкевичами. Анализ ситуации виленскими и минскими белорусскими деятелями предрешил провозглашение независимости БНР, а также срыв политических связей с Советской Россией. О том, как сложно идея независимости пробивала себе путь, можно судить потому, что Акт независимости БНР, принятый 25 марта 1918 года, не был поддержан единогласно, а лишь небольшим большинством голосов. За его принятие голосовали члены Совета Всебелорусского Съезда и Белорусского Виленского совета. Против – представители Бунда и российской Партии социалистов-революционеров, а также представители земного и городского самоуправления Минской губернии. От голосования воздержались члены Объединения Еврейских социал-рабочих партий и Еврейская социал-демократическая рабочая партия «Поалей Цион».

Третьей уставной грамотой Народный Секретариат БНР отказывался от каких-либо связей с Россией, равно как и постановлений брестского договора относительно Белоруссии. Хотя границы Белоруссии должны были охватывать белорусские этнические земли, обращает на себя внимание большая забота об одинаковом отношении к другим народам, проживавших в Белоруссии, и восприятии страны как многонационального государства. Провозглашение независимости БНР состоялась без согласия немецких властей. Следует отметить, что белорусские органы – Народный Секретариат и Рада БНР – заявляли о себе не как о политическом представительстве, а как о национальном.

В момент объявления независимости территория, на которой могли действовать учреждения БНР, была небольшой. Это пространство на востоке не выходило за линию, разделявшую немцев и большевиков, поэтому Витебский, Виленский, Смоленский край и часть Могилевщины оставались за его пределами. Территорию от Могилева по устье Березины с городом Старобин заняли войска I Польского корпуса генерала Юзефа Довбора-Мусницкого, подчиненного польскому Регентскому совету, который однако вскоре оставил эту территорию. На часть губерний Гродненской, Минской и Черниговской претендовала Украинская Народная Республика. Территория Западного Полесья находились под немецким управлением с центром в Киеве, что дополнительно осложняло введение белорусской администрации на этих землях. На Гродненскую и Виленскую губернии претендовали Литва и Польша, на южные уезды Гродненской губернии – Украина. Так называемую, «территорию первой немецкой оккупации», Виленский край и северную часть Гронденского края немцы планировали передать Литве, хотя там сформировался также Белорусский Виленский совет (который подчинялся Раде БНР). Латыши хлопотали о присоединении к Латвии Двинского уезда с Двинском. Восстановления России в старых границах хотели русские монархисты и большевики.

В момент прокламации независимости Белоруссии только в общих чертах была определена концепция границ, которая формировалась вплоть до конца 1918 года. Границы, на которые претендовала БНР, были начерчены на карте под заглавием «Карта Беларускай Народнай Рэспублікі – Carte de la Republique Democratique Blanche Ruthenienne» (Карта Белорусской Народной Республики), разработанной с мыслью о мирной конференции на двух языках: белорусском и французском. На тему делимитации границы весной 1918 года делегация БНР вела переговоры с представителями Украинской Народной Республики. Планировалось начать переговоры с латвийским правительством.

От провозглашения независимости БНР в 1918 году до подписания Рижского мирного договора, стабилизирующего политическую ситуацию в Восточной Европе, существовало пять правительств Белорусской Народной Республики: Иосифа Воронко, Романа Скирмунта, Ивана Середы, Антона Луцкевича, Вацлава Ластовского. Как главную цель они определяли добиться признания Белорусской Народной Республики на международной арене, но эта деятельность не увенчалась успехом. Белорусская Народная Республика не смогла состояться как государство, на что повлияли факторы не только внутреннего характера, но и отсутствие поддержки на международной арене. Среди таких факторов следует назвать, по крайней мере – отсутствие покровителя БНР среди европейских государств, разделение белорусского национального движения, деятельность большевиков и белорусских социалистов-революционеров, отсутствие консолидации и построения широкой общественной платформы по отношению к государственной программе и выдвижение на первый план радикальных социальных постулатов, неприязнь соседей по отношению к белорусским государственным стремлениям, запрет немцами организации независимых белорусских военных формирований (такие формирования существовали под литовским и польским командованием), присутствие чужих войск на территории, на которую претендовала БНР (немецких, большевистских, польских, не позволяющих строить внутренние государственные структуры), нехватка финансовых средств на зарубежную деятельность, политическая игра между Советской Россией, Польшей и Литвой. Зато на восточных белорусских землях как квази-государство формировалась Белорусская Социалистическая Советская Республика, провозглашенная 1 января 1919 года под патронатом Советской России. Возникла она по инициативе и под гегемонией Москвы в противовес Белорусской Народной Республики с одной стороны, и как защита от польского влияния на этой территории – с другой.

Рефлексия по поводу событий Первой мировой войны была и остается заметной краской национально-культурной жизни в большинстве стран и регионов, в том числе и находящихся на периферии Центральной Европы. Как правило, представители различных идеологических течений выборочно акцентируют внимание на определенных аспектах той эпохи, пытаясь таким образом сконструировать приемлемую для себя модель исторической памяти. Успешность подобных операций во многом определяет доминирование тех или иных элит в общественном ландшафте региона. В качестве примера такого феномена рассмотрим события национально-культурной жизни Подкарпатской Руси в период ее пребывания в составе Венгрии.

Первая мировая война стала одним из самых драматичных периодов в истории Подкарпатской Руси (сегодня – Закарпатская область Украины). С сентября 1914 года по весну 1915 русские войска занимали большую часть австрийской Галиции, включая так называемую Лемковину. После того, как армия Российской империи покинула эти земли, в регионе, а также в соседней Подкарпатской Руси, которая после установления дуалистической монархии Австро-Венгрии подчинялась Будапешту, развернулся настоящий террор в отношении местного населения, преимущественно именовавшего себя этнонимом «русины» и придерживавшегося русофильских симпатий. Преступления австрийских и венгерских войск были подробно описаны в литературе (в качестве примера – работы П.С. Гардого «Военные преступления Габсбургской монархии 1914–1917 годов», В.Р. Ваврика «Терезин и Талергоф» и др.).

После краха империи Габсбургов Подкарпатская Русь вошла в состав Чехословакии. Представители местной интеллигенции имели довольно широкие возможности свободного выражения своих воззрений в прессе и публицистике, впрочем, при определенных преференциях Праги приверженцам проукраинских идей (особенно в 1920-е гг.). В указанный период интеллектуальные элиты региона представили на суд общественности несколько моделей идентичности местного восточнославянского населения. Русофилы трактовали русинов как самую западную ветвь единого русского народа от Карпат до Тихого океана, указывали на огромный духовный потенциал русской цивилизации, к достижениям которой, по их мнению, должны приобщиться русины. Украинофилы считали местное население частью украинского народа с «неразбуженным» украинским самосознанием. Из русофильского направления постепенно выделилось русинофильское течение, считавшее русинов отдельным славянским народом, а не частью русских или украинцев.

После повторного присоединения территории региона к Венгрии власти сделали ставку именно на третье направление. В рамках официального курса «угро-русинизма» утверждалось, что русины являются отдельным народом, которому одинаково чужды как прорусские, так и проукраинские идеи. При этом подчеркивалось, что русины связаны с венграми тесными историческими узами, а Будапешт позиционировался как покровитель самобытной русинской культуры. Отмечалась также традиционная верность русинов идеям венгерской государственности.

В официальном дискурсе события Первой мировой войны позиционировались как один из примеров верности русинов, которые якобы на протяжении всей истории сражались рука об руку с венграми против общих врагов. В этой связи представляет интерес программная речь А. Гергейфи в нижней палате венгерского парламента. Депутат отмечал, что русины мужественно боролись против захватчиков даже в тех трагических условиях, когда Венгрия, будучи частью империи Габсбургов, не могла вести политику, полностью отвечающую ее интересам. Ревизия Трианона и «возвращение» Подкарпатской Руси в состав Венгрии, по мнению А. Гергейфи, стало закономерным итогом «унизительного краха Бенеша и унизительного падения грубо сфальсифицированной государственности». Восстановление венгерской власти в регионе преподносилось как исправление исторической несправедливости, вызванной событиями Первой мировой войны.

В Подкарпатской Руси проводились разного рода мероприятия, посвященные событиям Первой мировой войны. Например, в ноябре 1943 года в Хусте в присутствии премьер-министра Венгрии М. Каллаи и ряда высокопоставленных особ был открыт мемориал в честь воинов той кампании. На мероприятии присутствовали русины и венгры, принимавшие участие в боевых действиях. В своей речи М. Каллаи указал на общность судьбы всех народов, проживавших на территории Венгрии.

В официальной пропагандистской публицистике появлялись (хотя и не часто) заметки о событиях Первой мировой войны. В одной из статей воспевался подвиг «простой русинской девушки» М. Голущек, которая якобы под видом помощи русским войскам завела их в засаду, крикнув перед смертью: «Пусть живет Венгрия». Автор данного материала следующим образом описывает поведение войск Российской империи: «Однажды под градом пуль появились на угроруськой земле русские. Московское войско разоряло, опустошало, грабило все, что попало». Подобным пафосом проникнута статья И. Контратовича в официозе «Новая неделя». Автор говорил о дикости солдат русской армии по отношению к русинам, которых в одном из сел «изрубили на куски». Действительно, отдельные случаи неподобающего отношения представителей русских войск к населению Галиции и Лемковины имели место, однако в официальной публицистике именно эти факты преподносились как типичные для ситуации в регионе в 1914–1915 годах. В свою очередь, жестокости австро-венгерского террора против русинского населения русофильской ориентации венгерская пропаганда, естественно, замалчивала.

Факт проявления в годы войны прорусских симпатий местным населением Карпат также практически не озвучивался. Некоторые сведения о тех событиях содержатся в венгероязычных монографиях Ш. Бонкало и К. Ратца, изданных соответственно в 1940 году и 1941 и не предназначенных для массового читателя. Ш. Бонкало в работе «Русины» утверждал, что население региона на протяжении всего периода войны сохраняло верность венгерскому государству, но русская и панславистская пропаганда привели к тому, что в среде местного восточнославянского населения нашлись «один – два предателя». Схожий взгляд на события предлагал и К. Ратц в монографии «История панславизма». Прорусские симпатии местного населения трактовались исключительно как продукт пропаганды немногочисленных политиков во главе с братьями А. и Г. Геровскими, действовавшими на деньги Российской империи. Но подобные заявления венгерских историков не выдерживают никакой критики. Зафиксированы многочисленные случаи приязни русинов к русской армии, например, предоставление русинами информации о перемещениях австро-венгерских подразделений и т. п.

Особым взглядом на проблему отличался один из самых влиятельных политиков и общественных деятелей Подкарпатской Руси С. Фенцик. Будучи убежденным русофилом, он считал, что оптимальное развитие региона возможно в рамках венгерской государственности. В опубликованном на страницах газеты «Карпаторусский голос» манифесте С. Фенцик проводил параллели между концентрационным лагерем в Талергофе, действовавшем в годы Первой мировой войны, и концентрационным лагерем близ Рахова, который был создан в период деятельности автономного проукраинского правительства А. Волошина (октябрь 1938–март 1939.). В это время проходила политика агрессивной украинизации всей общественной и культурной жизни региона. Проводя параллели между двумя концентрационными лагерями, С. Фенцик акцентировал традиционное среди русофильской интеллигенции и во многом отвечающее действительности представление об активистах радикального украинского национального движения как пособниках преступлений австро-венгерских войск. В этом же манифесте С. Фенцик утверждал: «При помощи братского венгерского народа мы стрясли с себя нависшее украинское ярмо. Русско-венгерское братство было снова наглядно продемонстрировано». Таким образом, рефлексия по поводу событий Первой мировой войны для политика стала одним из аргументов в разоблачении украинского идеологического направления в регионе. Такие взгляды С. Фенцика шли в фарватере курса официального Будапешта.

Но на страницах издания влиятельного общественного деятеля публиковались статьи с критикой официального курса угро-русинизма, который объявлялся переходным этапом к господству радикальных проукраинских идей. Авторы принадлежавшего С. Фенцику издания обвиняли «русинистов» в нагнетании слухов об опасности русофильских идей для интересов венгерской государственности. В подтверждение несостоятельности подобных мнений авторы газетных заметок приводили следующие аргументы: «Русскость – явление глубоко идеологическое, бытовое, традиционное и политической окраски не имеет. Тысячу лет мы считали себя русскими и, тем не менее, оставались под короной Святого Стефана, ибо карпатская русскость не означает карпато-русской ирреденты». Тем не менее, подобные заверения не встречали энтузиазма у приверженцев официального курса. Само акцентирование внимания на событиях, связанных с репрессиями австро-венгерских властей в отношении русинов Подкарпатской Руси и Галиции, не приветствовалось Будапештом. Издательская деятельность С. Фенцика была значительно затруднена.

Таким образом, рефлексия стала важным элементом в идеологическом ландшафте Подкарпатской Руси. В официальном дискурсе факты проявления симпатии местного населения к русской армии либо не озвучивались, либо объяснялись исключительно вражеской агитацией. Информация об имевших место напряженностях в отношениях между русинами и русскими военными и чиновниками, наоборот, гиперболизировалась. Злодеяния австро-венгерских властей в Галиции и Подкарпатской Руси во время Первой мировой войны, за исключением отдельных случаев, замалчивались.

За последнюю четверть века тема «Русская послереволюционная эмиграция» стала чрезвычайно популярной: изданы многочисленные коллективные труды, индивидуальные монографии, сборники статей и материалы конференций, защищены кандидатские и докторские диссертации. Достаточно исследована и колония россиян в Чехословацкой республике в 1920–1930-е годы, которая в середине 1920-х насчитывала около 30 тысяч человек. Написано много статей, защищена даже диссертация по историографии проблемы Русской эмиграции в ЧСР.

Но работа в архивах приносит новые плоды, и появляются ранее неизвестные или малоизвестные сюжеты…

В начале 1920-х годов в Чехословакию хлынул поток русских эмигрантов. Это было связано с начатой чехословацким правительством так называемой «Русской акций помощи». Правительство ЧСР координировало волну беженцев, стараясь сосредоточить у себя лишь земледельцев и интеллигенцию – студентов, профессоров, творческих работников. Вскоре Чехословацкая республика превратилась в своеобразный «Оксфорд» – научно-образовательный центр Русского Зарубежья. Возникли научные, культурные и образовательные учреждения, одним из которых стал Русский народный университет (РНУ), в 1934 сменивший название на Русский свободный университет (РСУ). В 1942 году наименование РСУ было изменено на Русскую ученую академию, а в 1945 возвращено прежнее. Ректором РНУ одно время являлся биолог профессор М.М. Новиков. В отличие от некоторых заведений-однодневок университет просуществовал более двух десятилетий с 1923 до 1946-го. Строился он по принципу общедоступного московского городского народного университета имени А.Л. Шанявского со свободным посещением лекций, семинаров, докладов и кружков, куда можно было поступить без экзаменов.

В Праге, ее окрестностях и других чехословацких городах обосновался ряд русских историков и специалистов по военному делу. Многие из них являлись участниками Великой войны, среди них: генерал-лейтенант Генерального штаба Михаил Григорьевич Михеев, генерал-майоры Михаил Михайлович Зинкевич и Виктор Васильевич Чернавин, полковники Генерального штаба Владимир Васильевич Добрынин, Авраам Кузьмич Фортушный, Николай Николаевич Тилли, полковник Николай Александрович Бигаев, капитан Владимир Иванович Гепнер, инженер-капитан Георгий Вениаминович Студенцов и др. В 1927 году по инициативе офицеров-слушателей РНУ при университете с согласия его руководства был организован «Кружок по изучению мировой войны».

Первое, организационное, заседание кружка состоялось 24 сентября 1927 года. На нем был избран совет преподавателей в составе: профессора, генерала П.Ф. Рябикова, генерала В.В. Чернавина, полковников Л.В. Темникова и Н.А. Бигаева. В дальнейшем состав совета менялся, в разное время в него входили: генерал Н.Н. Шиллинг, полковники В.В. Добрынин и Е.Е. Шайтанов, капитан В.И. Гепнер, лейтенант М.С. Стахевич и др. В 1932 году в ЧСР проживали 59 участников мировой войны, ставших преподавателями Кружка по изучению Первой мировой войны.

В Советской России и позже в СССР Первая мировая война была признана «империалистической с обеих сторон», что исчерпывало проблему и не способствовало ее интенсивной разработке. Позднее изучение Первой мировой войны отошло на второй план, так как основное внимание военных историков было приковано ко Второй мировой войне. Не зря часто можно слышать, что Первая мировая находилась как бы «в тени» Второй, и была войной «забытой».

В эмиграции, наоборот, уже в межвоенный период появились серьезные труды, посвященные Первой мировой или Великой войне, как ее называли современники. Эти исследования готовили сами ее участники, а иногда и организаторы военных операций. Им было принципиально важно разобраться, в чем были просчеты и ошибки военного планирования, осуществления боевых действий и организации работы тыла. Необходимо было выяснить ее истоки, восстановить и проанализировать ход военных действий и развертывание отдельных операций, определить причины побед и поражений. Интерес к этим исследованиям был не только «чисто академическим», так как им хотелось понять, что явилось причиной ряда поражений в войне, приведших к ее затягиванию, революционным событиям в России, сепаратному миру, и, в конце концов – к Гражданской войне, вынудившей покинуть родину, и это отчасти стало смыслом их жизни.

Сами участники кружка объясняли его появление необходимостью сохранить в эмиграции вековые традиции Русской армии, которой в России больше не существовало, там была создана новая Красная интернациональная армия. Кстати сказать, интерес к ней военные специалисты в ЧСР также проявляли, тщательно изучая ее и выступая с публичными докладами и лекциями о Красном флоте (мичман П.В. Репин), характерных чертах современной Красной армии (генерал В.В. Чернавин), новостях в современной советской военной печати (полковник В.В. Добрынин). Эмигрантам представлялось, что новое поколение русского зарубежья сыграет существенную роль в строительстве будущей России, в организации ее вооруженных сил, поэтому старое поколение стремилось передать молодежи свой опыт и знания, подготовить новые военные кадры.

Целями кружка являлись: изучение истории войн, которые вела Россия (в том числе и за освобождение славян), участие России в Великой войне, а также ознакомление с современным состоянием военной науки и техники. Участники кружка ставили перед собой задачи, с одной стороны, освоить огромный западно-европейский военно-научный запас знаний, так как они жили в стране, где формировалась новая армия, основанная на военном опыте и практических выводах, осмысленных послевоенной научной мыслью. С другой стороны, они считали важным сохранить вековые славные традиции императорской Русской армии. Ежегодно разрабатывались программы курса по истории Первой мировой войны. Подробно изучался Русский фронт. Особое внимание уделялось участию в войне России и выяснению роли и значения русских вооруженных сил в исходе войны. В лекциях рассматривались такие вопросы как: сравнение вооруженных сил сторон накануне войны, степень их готовности к ведению современной войны, планы сторон и стратегическое развертывание, боевые операции и ход отдельных сражений. В программе курса «История мировой войны 1914-1918 гг.» первые 10 лекций посвящались операциям на Русском и Кавказском фронтах в 1914-1915 гг. Анализировались и более частные вопросы, касавшиеся отдельных родов войск, например, «Тактика пехоты по опыту мировой войны» (М.М. Зинкевич).

Кроме анализа конкретных событий Первой мировой войны читались и более общие лекции, в которых обобщался накопленный военный опыт. В.В. Чернавин выступил с докладом об условиях работы русского командования в мировой войне.

В кружке изучалось современное положение отдельных родов войск и их возможная роль в будущей войне. Дискуссионным был вопрос о роли конницы в будущей войне. Полковник Н.А. Бигаев подготовил выступление на тему «Переживает ли конница эпоху своего отмирания?», вызвавшее бурные прения. А.К. Фортушный выступил с лекцией «Развитие и характеристика военной авиации в отношении техническом», а Н.Н. Тилле проанализировал участие авиации в войнах будущего, одновременно дав характеристику средствам противостояния авиации на фронте и в тылу, в частности, современной зенитной артиллерии и подвижным огневым единицам. О высоком профессионализме участников кружка говорит хотя бы тот факт, что Н.Н. Тилле удалось полностью предугадать огромную роль авиации в будущей войне (разведка, подготовка прорыва, участие в наступлении, преследование, прикрытие отхода, корректировка стрельбы артиллерии, акции в тылу, разрушение объектов стратегического значения противника, транспортная и др.). В его докладе читаем: «Авиация первой откроет военные действия». В другой лекции он же задавался вопросом, что перспективнее – тяжелый танк или легкая боевая колесница?

Основными предметами изучения в кружке являлись авиация, химические средства ведения войны, моторизация, механизация и беспроволочная техническая связь.

Некоторые лекции посвящались военной истории до Первой мировой войны. Причем темы были самые разнообразные, например, «Первый военный флот в России (проф. В.В. Стратонов), «Казачество до мировой войны в оценке военного министерства» (полковник Генерального штаба В.В. Добрынин). На занятиях кружка изучалась также военная психология и методы ведение пропагандистской войны. Одно из выступлений полковника Н.А. Бигаева называлось «Психика и техника» и было посвящено «механизмам разложения духа армии противника и его народных масс». Поднимались вопросы о роли армии в государстве. Особое внимание в 1930-е годы уделялось анализу международных отношений, изменению геополитической обстановки в Европе и на Дальнем Востоке.

Кружок поддерживал непосредственную связь с профессором Академии Генерального штаба генералом Николаем Николаевичем Головиным, который организовал Высшие военно-научные курсы в Париже, а позднее в Белграде. Участники кружка высоко ценили работы генерал-лейтенанта Н.Н. Головина о России в мировой войне (своеобразным обобщением стал вышедший в Париже в 1939 году его солидный двухтомный труд «Военные усилия России в мировой войне», в России эта книга впервые увидела свет в 2001 г.). В них он показал решающую роль России в победе стран Антанты в мировой войне. По его подсчетам, на долю России выпало в 3 раза больше «военного напряжения в сравнении с нашими союзниками».

В кружке выступали приезжавшие в Чехословакию военные специалисты, жившие в других странах. Предложение выступить с лекцией получил, например, приезжавший в 1928 году в ЧСР генерал от инфантерии Дмитрий Григорьевич Щербачев, один из высших военачальников мировой войны (весной 1917-го он являлся помощником Главнокомандующего армиями Румынского фронта, летом 1919-го представителем Генерального штаба ВСЮР при союзном Верховном командовании), стяжавший славу и доброе имя.

Подчеркнем, что в работе кружка участвовали и чехословацкие военные. Подполковник чехословацкого Генерального штаба Ф. Погунек прочитал три доклада, две лекции – полковник чехословацкого Генерального штаба Й. Новозамский, одну лекцию – генерал чехословацкого Генерального штаба В. Лужа и одну лекцию – майор чехословацкой армии К.Л. Капнин. На лекциях постоянно присутствовали офицеры чехословацкой армии, и ее генерального штаба, в частности. Кружок поддерживал тесную связь с чехословацким Военно-научным обществом (Чехословацким научным военным институтом). В знак признательности за моральную и материальную поддержку президент этого общества полковник Й. Чермак и его генеральный секретарь майор Ф. Кучера были избраны почетными членами кружка.

Кроме военных для чтения лекций привлекались и гражданские специалисты. Инженер П.П. Юренев проанализировал роль железных дорог в мировой войне. Л.Ф. Магеровский провел цикл лекций на тему «Армия и государство». Славист Д.Н. Вергун выступил дважды. Тема первой лекции «История славянства в картинах Алоиса Мухи», а второй – «У Радко-Дмитриева». Н.И. Астров рассказывал о роли общественности в организации тыла современной войны (на основе русского опыта), П.А. Скачков также остановился на организации тыла в современной войне.

Следует особо отметить высокую квалификацию и опыт лекторского состава кружка. Первым руководителем кружка стал профессор генерал М.А. Иностранцев, отметивший в 1928 году 25-летний юбилей военно-научной и военно-педагогической деятельности. 15 октября 1931 его сменил генерал П.Ф. Рябиков. После смерти последнего, 27 августа 1932 руководителем кружка был избран генерал-лейтенант Генерального штаба М.Г. Михеев, а его заместителем – генерал-майор Генерального штаба М.М. Зинкевич. С января 1935 года кружок возглавлял генерал-майор Евгений Григорьевич Булюбаш.

Лекции, как правило, проводились раз в неделю. Начинались все собрания, лекции и доклады по-военному точно в 18:30. Количество слушателей иногда доходило до 200-250 человек. В конце 1920-х средняя посещаемость занятий была свыше 100 человек, позднее число слушателей несколько уменьшилось.

Кроме лекций и докладов в кружке велись семинары, проводились торжественные собрания и заседания, посвященные юбилейным датам либо отдельным историческим и военным деятелям. Так, 27 июля 1931 года отмечали 100-летнюю годовщину со дня рождения Главнокомандующего Русской армией на Балканах во время Русско-Турецкой войны 1877-1878 гг. его императорского высочества великого князя Николая Николаевича старшего (1831-91), 5 октября 1932 г. в аудитории РНУ (на Краковской, 8) состоялось собрание памяти профессора генерала П.Ф. Рябикова, через неделю было проведено торжественное заседание по случаю 5-летия научной деятельности кружка и 50-летия со дня смерти генерала М.Д. Скобелева, а 26 октября того же года прошло торжественное заседание, посвященное 100-летию со дня рождения великого князя Михаила Николаевича. Для участников кружка организовывались специальные исторические экскурсии под руководством профессора Д.Н. Вергуна.

В 1930 году при кружке были организованы курсы высших военных знаний с программой для государственных высших учебных заведений. На курсах читались лекции для подготовленной аудитории по высшим военно-научным дисциплинам. Руководил курсами профессор, генерал М.А. Иностранцев, привлекавший для чтения лекций и ряд гражданских ученых (профессоров А.А. Вилкова, А.Н. Фатеева, приват-доцентов Н.С. Жекулина и В.В. Саханева). Для молодежи были открыты курсы прикладных военных знаний под руководством капитана В.И. Гепнера.

В начале кружок не имел никаких денежных средств, но все же вел работу, затем небольшую поддержку кружку оказывал РНУ (РСУ). С 1 ноября 1928 по 1 октября 1932-го на нужды кружка по изучению мировой войны было отпущено РНУ 7900 чехословацких крон. Кроме того кружком было получено от Чехословацкого научного военного института с 1929 по 1931 г. 6 тыс. крон. С 1932 г., ввиду стесненных средств самого Университета, эта поддержка прекратилась. В результате денег на оплату 15 профессорам не было отпущено. В этой связи руководитель кружка, в то время генерал-лейтенант Генерального штаба М.Г. Михеев, и секретарь, полковник Н.А. Бигаев, обращались за помощью к начальнику Военной канцелярии президента Чехословацкой республики генералу С. Благе. В этом обращении от 9 января 1933 года в частности говорилось, что за 6 лет существования в кружке прочитано 170 часов лекций и докладов и совершена 21 историческая экскурсия. Количество слушателей составило 7500 человек при средней посещаемости 44 слушателя. Специально подчеркивалось, что среди слушателей можно видеть офицеров чехословацкой армии и ее Генерального штаба. Руководство кружка просило выделить хотя бы 6 тыс. крон в год, обращая внимание на то, что только русские офицерские организации в Чехословакии не получали никакой денежной помощи от правительства ЧСР, но вплоть до 1933 года «сохраняли свое лицо, все больше и больше разрастаясь и укрепляясь».

Военные историки, преподаватели кружка участвовали в работе и других эмигрантских учреждений и организаций: Русского исторического общества (где В.В. Добрынин прочитал 7 лекций, в том числе «Россия в Первой мировой войне»), историко-философского отделения РНУ (проф. М.А. Иностранцев в 1929-1930 учебном году выступил с лекцией «Фош как военный мыслитель и военачальник»), печатались в эмигрантской прессе. Особо тесные связи установились у участников кружка с «Русским военным вестником», газетой выходившей в Белграде с 1925 года.

В середине 1930-х кружок был реорганизован, основной центр тяжести был перенесен на Школу военно-научных знаний, но Кружок по изучению мировой войны продолжал действовать вплоть до конца 1930-х годов, и, судя по тематике докладов, его участников очень занимала проблема организации и боеспособности Красной армии.

Заключение к отчету о деятельности членов кружка, составленному в сентябре 1932 года, звучит как своеобразный завет потомкам: «Задачи на будущее: в Великой войне победы одерживали не гениальные полководцы, а государства – коллективная подготовка армий и населения, моральное единение офицера, солдата и гражданской общественности. Поэтому нужен живой интерес к армии всех образованных людей, а не только специалистов-профессоров. Армия вне личных и групповых интересов, она служит идее всего государства, идее нации».

В заключение отмечу, что некоторые труды русских военных историков-эмигрантов все еще не изданы (хранятся в рукописях), многие из опубликованных работ стали редкими и малодоступными книгами. Как рукописи, так и печатные труды ждут своих исследователей, специалистов по военной истории, чтобы определить их ценность и значение на момент написания и сегодня, учитывая современные наработки. Конечно, изучать Первую мировую на высоком научном уровне эмигрантам было сложно из-за отсутствия доступа к надлежащим документам, но все же думается, что их труд не пропал даром, они заложили традиции изучения Первой мировой войны, внесли свой вклад в научную разработку отдельных проблем. Что касается просветительской и образовательной составляющей их деятельности в ЧСР, то она, на наш взгляд, реализовалась полностью.

Российская Империя накануне Первой мировой войны столкнулась с рядом экономических и политических проблем, что было результатом многолетних упущений, препятствовавших форсированной модернизации государства. Действия, предпринимаемые монархами и подчиненными им бюрократическими аппаратами, были неспособны реально ответить на жизненно важные социальные проблемы. Это отчасти было обусловлено обезличенным отношением к русскому народу. Отсутствие желания разобраться в реальных общественных потребностях способствовало углублению разрыва между правящей элитой и основной частью общества. Показательно, что стимулом, начавшим новую волну реформ, была, как и в середине девятнадцатого века, проигранная война. Потери российской армии на Дальнем Востоке вынудили царские власти принять меры для улучшения внутреннего положения.

Этим действиям препятствовало крепнущее социалистическое движение, строящее свою политическую позицию на однозначной критике царского режима. В своих воззваниях в качестве единственного пути для долговременных изменений политической системы социалисты указывали свержение царя и установление нового, справедливого социально-политического строя, при котором вся власть должна быть передана в руки рабочего класса. Единственным способом реализации этих амбициозных планов была, разумеется, пролетарская революция, окончательно разрушающая существующий на тот момент порядок. По их мнению, нельзя было доверять реформаторским декларациям властей, которые прежде так часто не были реализованы.

Российское правительство знало об угрозе, вызванной социалистической агитацией. Именно поэтому оно приняло меры для разработки ряда реформ по либерализации политической системы империи. Эволюция должна была идти в направлении постепенного расширения компетенции и состава представительских органов, представляющих общественные требования, что, в свою очередь, позволило форсировать изменения, адекватные потребностям широкой общественности и обеспечило по крайней мере формальную легитимность реформаторского направления. Для этой цели был форсирован проект создания Государственной Думы, а позднее – реформа, учреждающая земства в девяти западных губерниях.

Основной целью комплексных реформ было улучшение отношений между различными группами царских подданых, не обязательно русского происхождения и православных. Как мы знаем, аналогичные процессы также наблюдались в этот период в других европейских странах. Создание современного общества, основаного на фундаменте религиозной терпимости и свободы совести, было важной задачей для модернизирующейся России. Проблемой оказалось, однако, отсутствие последовательности и зачастую половинчатый характер изменений, который сильно отражался на общественных настроениях. В результате, как ни парадоксально, реформы, которые должны были привести к погашению этнорелигиозных конфликтов, усилили напряженность на этой почве.

В Царстве Польском первым импульсом к этнорелигиозной мобилизации русского населения был так называемый Толерантный указ от 17 апреля 1905 года. Это было связано, в первую очередь, со спецификой местной этнорелигиозной ситуации. После январского восстания местные власти стремились укрепить позиции русского элемента в Царстве и решили переформатировать свою религиозную политику. Целью изменений было приобретение значительной группы пророссийских подданых, при поддержке которых будет возможным снижение политической и социальной значимости групп, рассматриваемых в Санкт-Петербурге как особо опасные – польской шляхты и духовенства Римско-католической церкви. Выбор властей, как и в западных провинциях, пал на сельское население. Среди крестьян особую категорию представляло грекокатолическое население, составляющее, согласно официальной идеологии, часть большой русской семьи, оторванную от православного корня в результате «иезуитской интриги».

В новых условиях патриотическим долгом царского правительства было возвращение униатов в православие и к русской национальности, как это сформулировал Варшавский генерал-губернатор Иосиф Гурко. В результате в 1875 году власти решением сверху ликвидировали Грекокатолическую церковь и насильственно записали в православие 250 тысяч грекокатоликов. Значительная часть униатов, особенно в Седлецкой и Сувалкской губерниях, бойкотировала распоряжение царя и избегала принятия таинств в церквях. По разным данным, количество воспротивившихся колебалась от 80 до 120 тысяч человек. Однако эти данные не были точны, так как сопротивление по отношению к православию принимало разные формы. Иногда оно был открытым и прямым, в иных случаях скрытым.

Вне зависимости от оценок этого явления либерализация закона о вероисповедании рождала серьезные опасения. Масштаб опасности хорошо себе представляло местное православное духовенство, которое всеми средствами пыталось сдержать объявление Толерантного указа, предупреждало о трудных для прогнозирования последствиях подобных мер. Православный епископ Люблинской Евлогий в записке, представленной в Санкт-Петербурге, описывал необычайно драматичный сценарий «завоевания поляками Холмской Руси». В телеграмме обер-прокурору Святейшего Правительствующего Синода Константину Победоносцеву от 6 апреля 1905 года он предупреждал: «Решение униатского вопроса в духе неограниченной терпимости повлечет за собой потерю религиозной и национальной независимости ста тысяч русских человек».

Гражданские власти, равно как и духовные, были полностью осведомлены о возможных последствиях оглашения нового закона о религии. Министерство внутренних дел оценивало, что в результате от Православной церкви отойдут около 150 тысяч католиков, силой записанных в православие, но воспитанных в духе католического учения. Православное духовенство и православные иерархи осознавали это в полной мере. Они также имели полное представление о работе Комитета Министров над реформой закона о вероисповедании. Тем не менее, бытует уверенность, что Толерантный указ был большим сюрпризом для последователей Православной церкви в Царстве Польском, а дальнейшее развитие событий только подтвердило худшие опасения обеспокоенных судьбой прихожан священников. 2 мая 1905 владыка Евлогий отправил обер-прокурору Святейшего Синода телеграмму следующего содержания: «Гибнет православно-русское дело, тысячи православных ложью и насилием затягиваются в костелы».

Эта телеграмма была драматичным призывом к немедленному прекращению предполагаемых атак католиков, угрожающих «православно-русскому» делу в Царстве Польском. Он призвал к энергичным действиям и мобилизации пассивного – как мы можем догадаться – правительства к борьбе. И в самом деле, администрация в этот период не показывала повышенной активности, но, тем не менее, тщательно проверяла каждое донесение и в результате проведенного расследования выяснилось, что обвинения церковных властей не находят реального подтверждения. О положении православия на территории Холмщины и Подляшья докладывал Варшавский генерал-губернатор Константин Максимович в письме к К. Победоносцеву от 7 июня 1905 года: «Уже более месяца я слышу с разных сторон жалобы, в которых говорится о том, что православное население Холмщины и Подляшья страдает от насилия со стороны католиков. Ясное дело, что любая такая жалоба не остается без проверки. Расследования проводились с большой тщательностью, но большая часть информации о фактах, якобы имевших место, не только не подтвердилась, но и оказалось совершенно фальшивой».

Даже российские власти не отрицали, что реальные причины конверсионного движения были совершенно иными. Массовый отход от православия не был связан с деятельностью «латинско-польской пропаганды» или насилия со стороны католиков – эти явления были незначительными. Что, впрочем, подтверждала российская администрация. Он был результатом принудительного обращения греко-католиков в православие. Откуда в таком случае брались эти жалобы? Варшавский генерал-губернатор утверждал, что они могли быть результатом удивления и разочарования от Толерантного указа – многие местные русские не могли безучастно наблюдать, как десятки тысяч людей отходят от православия. Считается, что к 1915 году на территории Царства польского от православия отошло 200 тысяч человек.

Первые попытки по мобилизации российских элит в защиту Православной церкви в Царстве Польском закончились полным поражением холмских общин. Тревожный тон рапортов иерархов расходился с реальностью, описанной в докладах гражданских чиновников. С точки зрения русских, в Царстве Польском наиболее тревожными были первые попытки отхода государства от устоявшейся русско-православной модели, ослабление привилегированного положения православия и медленная эволюция в направлении современной, многонациональной империи. Сдержать изменения было тяжело, поскольку их одобрял сам монарх. Таким образом, кажется вполне логичным, что в необходимости изменения либерального курса, в первую очередь, следовало убедить его самого, что не было легкой задачей.

В первую очередь следовало поставить под сомнение обоснованность либерального курса и доказать, что с оглашением Толерантного указа не произошло ожидаемого снижения этнорелигиозных трений, а даже наоборот. Видна растущая неприязнь иноверцев к русским и православию. В этом ключе высказывались представители русского населения на съезде, организованном 17 мая в Холме. Выступления отдельных докладчиков призывали к солидарному сопротивлению угрозе со стороны поляков и католиков. Таким образом, согласно этой логике, новый религиозный закон и предполагаемые преследования православных вынуждали принять меры по сопротивлению.

Неподтвержденные властями случаи массого преследования православных после оглошения Толерантного указа стали главным оружием политической борьбы холмских сообществ. Эту информацию следовало донести до монарха, в обход скептически настроенной администрации, владеющей полнотой информации в Конгрессовой Польше. Самым простым казался удар по самому фундаменту новой либеральной реформы, то есть по ее декларируемому демократическому характеру. Логика была такова: «Если мы будем в состоянии убедить Николая, что сам народ противится изменениям, реализация которых на недружественных границах империи может привести к полному упадку православия, которое не может защищаться от атак «фанатичных» католиков, то намного легче будет изменить либеральный курс».

Проблема массового отхода от православия бывшими греко-католиками и дестабилизирующие империю революционные события существенным образом повлияли на польско-русские отношения в этот период. Однако следует отметить, что римско-католическое духовенство и население Царства Польского абсолюютно иначе реагировали на либеральные реформы. Хотя римско-католическое духовенство достаточно спокойно восприняло информацию о планируемых изменениях в законе о религии. Это официальное спокойствие проистекало главным образом из опасений перед репрессиями со стороны царских властей, решительно преследующих даже малейшие проявления «польско-латинской пропаганды», любые формы продвижения католицизма. Однако неофициально новые правила вызвали огромный энтузиазм, который также проявляла большая часть польского общества. Это не ускользнуло от внимания царских властей. Например, Варшавский генерал-губернатор Константин Максимович в письме к министру внутренних дел подчеркивал, что римско-католическое духовенство оптимистично смотрело в будущее и проявляло желание сотрудничать с администрацией в борьбе с социалистическим движением.

Этот период также был полон официальных жестов признательности. Католические иерархи направляли царю и чиновникам письма с благодарностями, а в костелах на территории Люблинской епархии епископ Франчишек Ячевский рекомендовал после богослужения исполнять благодарственный гимн Te Deum laudamus. Подобным образом реагировали иерархи из других римско-католических епархий.

Население реагировало еще более бурно. Изначальное недоверие сменилось несдерживаемой эйфорией, а толпы людей открыто манифистировали свою принадлежность к римско-католической церкви, исполняли католические песнопения и собирались на совместные молитвы. Сельское население отправляло множество благодарственных телеграмм царю и чиновникам высокого ранга.

Для нескольких десятков тысяч бывших грекокатоликов Толерантный указ был исполнением их самых сокровенных желаний. В течение многих лет они стремились исповедовать католицизм, отправляли жалобы и петиции царю и высокопоставленным петербургским чиновникам. За свое сопротивление они понесли тяжелые наказания, часть из них была лишена собственности и сослана в глубь России. И хотя слухи о возможности изменений в законодательстве появлялись уже многократно (особенно активно их сеяли их эмиссары подпольного Товарищества Опеки над Униатами), однако чаще всего население относилась к ним с недоверием.

Непосредственно перед опубликованием Толерантного указа в листовках ТОнУ беспардонно критиковалась российская религиозная политика и были дискредитированы заслуги царя Александра II – «фальшивого освободителя». В них также восхвалялась героическая позиция бывших униатов и содержался призыв к ним оставаться в сопротивлении. Массовая пропагандистская акция началась в апреле и мае 1905 года, то есть день перед и сразу после выхода Толерантного указа. В распространяемых в то время листовках широко комментировались российские поражения на Дальнем Востоке, трактованные как кара Божья, отмерянная «москалям» за преследования католиков. Также в них предполагалось, что российское правление скоро кончится и униаты смогут перейти в Латинскую церквь.

Помимо пропаганды, основной целью листовок Товарищества Опеки над Униатами был инструктаж конвертитов относительно того, как следует поступать в реалиях, наступивших после объявления Указа 17 апреля. Помимо всего прочего им советовали не платить за переход в Католическую церковь и не верить в сплетни о восстановлении Греко-католической церкви. Товарищество в чрезвычайно радикальных выражениях критиковало позицию царских властей и православного духовенства, которым не следует доверять, но одновременно призывало к тому, чтобы удерживаться от применения насилия по отношению к ним.

Оценивая позицию Товарищества Опеки над Униатами, стоит заметить, что католическое духовенство официально дистанцировалось от этой организации. Неприязненно относилась к ней католические иерархи. Это следует подчеркнуть, поскольку царские власти неоднократно пытались отождествить взгляды, выражаемые Товариществом, с позицией Римско-католической церкви. В действительности часть духовенства поддерживала эту организацию, однако столь же большая группа критиковала националистов за присутствующий в их листовках ненавистнический тон.

Помимо светского общества, католическое духовенство также было включено в пропагандистскую борьбу. Основную тяжесть взяли на свое плечи краковские иезуиты, которые приготовили так называемые «Католическiе Oтвѣты», ответы на злобные и обидные «народные» православные газеты, особенно те, что издавались в Почаевской Лавре («Почаевскiе Листки») и в Холме («Холмскiе Народные Листоки»). Главной темой этих полемик были теологические расхождения между католицизмом и православием. Несмотря на то, что о. Кароль Дембинский высоко оценивал их уровень, на самом деле они были написаны герметичным языком, непонятным простому народу, в силу чего не могли существенно влиять на массы. К тому же власти запретили их распространение.

Православные листовки готовило прежде всего холмское братство Пресвятой Богородицы, которое с момента создания (в 1879 году) направило свою деятельность на борьбу с «латинско-польской пропагандой», а также на «повышение религиозного сознания православно-русского населения». В течение более 20 лет в издательстве братства было подготовлено и издано несколько десятков брошюр и книг религиозной и исторической тематики. Поскольку эта организация подчинялась люблинским викариям, а с 1905 года – люблинскому епископу, она могла являться интеллектуальным тылом политической борьбы владыки Евлогия, лично вовлеченного в агитацию и призывающего к этому парафиальное духовенство.

Из пропагандистских православных изданий, круживших в то время на территории Холмщины и Подляшья, стоит перечислить еще и черносотенные газеты, издаваемые в Почаевской Лавре – «Почаевскiе Листки», оскорбляющие Папу Римского, католическое духовенство и католицизм вообще. Редактором этих газет был архимандрит Виталий, деятельность которого поддерживал архиепископ Волынский и Житомирский Антоний (Храповицкий).

В более поздний период органом черносотенной пропаганды на Холмщине стал «Холмскiй Народный Листокъ» (с 1908 года на титульном листе размещался знак Союза русского народа), под редакцией архимандрита Дионисия (Валединского), впоследствии главы Автокефальной Православной Церкви в межвоенной Речи Посполитой. Этот журнал выходил с 1906 года, сначала как дополнение к «Холмской Церковной Жизни», и адресовалось прежде всего народу. Простым и доступным языком объяснялось в нем превосходство православия над католицизмом, и содержались призывы оставаться в «вере отцов».

Исключительную категорию листовок, изданных в тот период, составляли печатные издания люблинского помещика и будущего депутата в Российской Думе Яна Стецкого. В декабре 1905 года он обратился к русскому населению Холмщины и Подляшья со специальным обращением, составляющим, впрочем, элемент его предвыборной кампании. Она опровергала различные неправдивые, по его мнению, слухи о враждебных планах польского населения в отношении русских, а прежде всего о мнимых планах по лишению их земли: «Нам, полякам, подобное даже не снится. Получите здесь наше ручательство и наше слово, что мы желаем согласия и любви для себя и для вас, что мы хотим общего блага, а не зла. Мир нашим домам, как и вашим, а кто говорит иначе, тот приходит не от нас, и он – враг».

Пропаганда влияла на отношения между конфессиями. Тем более, что Толерантный указ не ввел полной религиозной свободы, что сильно раздражало бывших униатов. Однако главной причиной ухудшившихся католическо-православных отношений была, как и в предыдущие годы, непродуманная политика царских властей. Система наказания населения за религиозные преступления провоцировала эскалацию религиозных конфликтов, главным образом путем развитого доносительства, усиливающего неприязнь к реальным, а также предполагаемым доносчикам. Негативно на настроения населения влияла также агитация, проводимая не только путем раздачи листовок или газет, но также распространением разных слухов. Самые популярные из них говорили о близким «наступлении Польши», а также переселении всех русских и православных за Буг. Упоминалось также о том, что «царица уже полька» и что «царь принимает веру поляков как лучшую и вскоре станет польским королем». Типичными были также рассказы о мнимом переходе в католицизм всей парафии вместе с «попом и дьяком» или об отречении от православия церковного старосты, который одновременно «присягнул на верность Папе».

В документах сохранилось много информации о подобных слухах, воспринимаемых властями как инструмент «латинской пропоганды». Иногда эти слухи использовались для атак. Например, владыка Евлогий в отчете о состоянии епархии, подготовленном для Святейшего Синода, намекал, что латинское духовенство использует подкуп для того, чтобы православное население переходило в католическую веру. Эти необычайно серьезные обвинения не были подкреплены никакими доказательствами. Впрочем, похожие невероятные обвинения также появлялись в польской прессе, издаваемой за границей. Анонимный корреспондент с Подляшья информировал редакцию «Поляка», что одна православная монахиня из Лесьна-Подляски ездила по деревням и уговаривала крестьян принять православие взамен на 25 рублей.

Легкость распространения слухов по бывшим униатским территориям способствовала деятельности разнообразных православных сект, в том числе одной из самых колоритных – секты так называемых иоаннитов. Царские власти причисляли к ним лиц, обосновывающих свою квази-религиозную деятельность авторитетом отца Иоанна Кронштадтского. И хотя он сам пробовал побороть компрометирующий его культ, результаты этих действий были несущественны. Православное духовенство также не было в состоянии контролировать это спонтанное и популярное движение.

Один из «последователей» отца Иоанна, Лев Сивко, даже добрался до Седлецкой губернии. Одетый в белое одеяние, вместе с сопровождавшей его женщиной, призывал жителей деревни Захайки (Влодавский повят) прекратить ходить в церковь и убеждал, что Польша – проклятая страна и скоро в ней появится Антихрист. Своих слушателей призывал к молитве и покаянию, а также отказу от нажитого добра. Многие жители деревни и округи продали свое имущество и отправились за этим «пророком». Влияние иоаннитов, однако, стало сокращаться после того, как несколько членов секты вернулись домой в лохмотьях и с жалобами на очень плохие бытовые условия.

Стоит добавить, что по делу Льва Сивки высказался сам отец Иоанн Кронштадский. В письме, адресованном газете «Холмскій Народный Листокъ», он отказывался от каких-либо контактов с этим человеком и обвинял его в том, что тот сеет неразбериху. Опроверг также кружившие по Подляшью слухи о своем мнимом переходе в католичество.

Однако часто происходили и более серьезные инциденты. На территории Седлецкой губернии самые острые стычки католиков и православных произошли в Острове во Влодавском повяте. 24 октября 1905 года католики этой деревни забросали камнями дом местного священнослужителя и псаломщика, а также два дома, принадлежавших православным. Власти направили туда армию. Однако это не успокоило ситуацию. Католическое население продолжало вызывающе себя вести по отношению к православным, петь о чиновниках и царе высмеивающие песенки. Исполнялись также патриотические песни, в том числе запрещенный гимн «Боже, что Польшу» («Boże, coś Polskę»).

После островских событий администрация начала детальное расследование. Окружной суд в Седльцах приговорил Антония Громека, главаря нападения на дом православного свещеннослужителя, а также трех его наиболее ревностных товарищей к году тюрьмы. Интересно, что главный подсудимый, согласно показаниям свидетелей, руководил нападением, будучи одетым в краковский костюм, имел переброшенную через спину саблю, а в руках держал красный флаг с белым орлом.

Серьезные конфликты также были зафиксированы в деревне Желизна в Радзыньском повяте, где две бывшие сопротивляющиеся униатки побили православную жительницу за то, что она уговорила одного из жителей крестить своего ребенка в православной церкви. Ко всему прочему, эти женщины оскорбляли православие и православное духовенство. Такие ситуации повторялись достаточно часто, как и акты вандализма. Под конец сентября в церкви в Янув-Любельском неизвестные выбили 4 окна, в декабре стекла были выбиты также в приходе св. Петра и Павла в Мендзыжец-Подляском, а также относящейся к ней церковно-парафиальной школе в деревне Тлушчец.

В свою очередь католики больше всего опасались слухов о мнимых нападениях черной сотни, которые начали массово появляться на территории Седлецкой губернии на рубеже декабря-января 1905-1906 годов. Иногда доходило до критических ситуаций, когда группы испуганных католиков, вооруженных топорами и косами, собирались отражать атаку черносотенцев, что вызывало панику среди православного населения, опасавшегося погрома. Известно, что сплетни о бандах черносотенцев появились, в том числе, в Острове, Парчеве во Влодавском повяте, а также в гминах Миланув и Шимень в Радзыньском повяте. Власти, обеспокоенные реакцией католического населения, были вынуждены официально опровергнуть эти слухи. 2 декабря 1906 года специальное обращение по этому вопросу опубликовал сам Варшавский генерал-губернатор.

В Бялой Подляскей ситуация также не была безоблачной. Там в больнице лежала больная старушка униатского вероисповедания, которая многократно обращалась к старшей над сестрами Красного Креста с просьбой о визите католического священника, однако безрезультатно. Даже после прихода священника сестры не хотели согласиться на его визит, поскольку больная не сменила вероисповедание официально. Несколько часов спустя сочувствующие привезли больную старушку в приходской дом, где она могла принять таинства.

Проявления религиозной нетерпимости случались и с другой стороны. Предосудительным можно назвать, например, поведение бяльского свещенника викария Владислава Шишки. Во время похорон жительницы деревни Стыжинец, в речи, адресованной скорбящим, он называл православие «схизмой», а всем православным участникам церемонии советовал как можно быстрее принять католичество.

Трудным было также положение в деревне Вырыки во Влодавском повяте. Согласно отчету католического декана, местные католики многократно сталкивались с проявлением враждебности со стороны местного православного населения. Их оскорбляли и высмеивали. Происходили даже случаи, когда в окна домов, в которых верующие собирались на совместную молитву Розарий, бросали камни. В деревне Хоростыта неизвестные разрубили католический крест и закопали его на ближайшем поле. Когда католики нашли его фрагменты, они соединили их и передали в костел в Сосновицах, где его демонстрировали как физическое доказательство святотатства. 16 июня 1905 г. во Влодаве, во время похорон жителя Яна Гронтовского бывший униат Йозеф Анисевич оскорбил и избил наблюдавшего за участниками траурной церемонии православного священнослужителя на пенсии Михаила Сомика.

В Мендзыжец-Подляском на католическо-православных отношениях сильно сказалась позиция местного православного настоятеля, и одновременно радзыньского благочинного отца Петра Гапановича. По его инициативе свыше 100 человек подписалось под письмом, адресованным обер-прокурору Святейшего Синода, а при его посредничестве и к царю, содержащим жалобы на мнимые преследования со стороны польского населения. Организуя эту акцию, настоятель новомендзыжецкого прихода рассчитывал на то, что лица, подписавшие письмо, не отойдут от православия, чего не скрывал в письме к епископу Евлогию. Так и произошло.

На этом дело, однако, не кончилось, поскольку радзыньский благочинный вмешивался также в вопросы католического кладбища, которое по инициативе местного католического настоятеля было огорожено каменной стеной. Отец Гапанович жаловался, что это ограждение преграждает дорогу, к православному кладбищу, изолируя его как «кладбище отщепенцев». Седлецкий губернатор посоветовал разобрать часть огрождения, что принесло местным католикам убытки в размере 1000 рублей. Это событие должно было серьезно их разозлить, и видимо по этой причине они подкинули по дом отца Гапановича письмо, полное угроз и обвинений.

Еще более плачевная ситуация была в Ошчове в Хрубешувском повяте. Среди католиков ходили слухи, что православные, как когда-то поляки, должны пойти совершить молитву под крестом и просить о милосердии. Также говорилось, что все православные – пришельцы и должны либо принять католичество, либо будут быстро изгнаны.

Вторая сторона не ограничивалась только словами. Как доносил костельный дозор при приходе в Ошчове, в мае 1905 года неизвестные разрублили на 4 куска придорожный католический крест. Власти не слишком энергично проводили расследование по этому делу, а среди местных католиков ходили слухи, что в этом принимал участие сам войт гмины.

Это не было концом неприятностей. 3 августа 1905 года в Хорошчинах, недалеко от Ошчова, группа нетрезвых «русинов» во время церковных торжеств в честь св. Стефана подняла крик: «резать ляхов» („ляхивъ рызати”) и атаковала местных католиков. Во время этого проишествия несколько человек получили тяжелые травмы. Ситуация повторилась несколькими днями позднее, 7 августа. Участвовавшие в предыдущих событиях православные затаились с вилами и кольями в мелиоративном рву недалеко от костела в Ошчове. Когда католики покинули храм, напали на них и во время замешательства уничтожили часть церковного ограждения. Православные атаковали также жилища «покропельцев и перекрестов» – католиков и бывших униатов, которые перешли в католицизм. Было уничтожено их имущество, выбиты окна, били даже детей.

В Ошчове некоторое время безнаказанно орудовала группа православных, терроризирующая католиков, находящихся поблизости, во главе которой стоял якобы местный житель Йозеф Ткачик. Они разбивали окна, уничтожали ограждения хозяйств, травили скотину и т. д. Жалобы в администрацию и суды не приносили результатов. Ситуация изменилась после 8 июля 1906 года. Поляки связывали это с трагичной смертью Йозефа Ткачика, которого укусила бешеная собака, и местное население интерпретировало этот случай как Божью кару. Об этом происшествии писала газета «Люблинская земля» в номере 154 в 1906 году. Следствие по этому делу поручил провести сам Варшавский генерал-губернатор, однако оно не подтвердило информации, содержащейся в газете.

Не лучшим образом выглядело положение католического населения в Потоке Ординацком. Под конец мая 1905 года примерно 30 католиков из этой деревни, молящихся у придорожного креста, были закиданы комками земли и обруганы православным населением. Любопытно то, как власти интерпретировали данный инцидент: местный суд гмины осудил четырех молящихся около креста католиков на один день под арестом «за нарушение тишины».

Подобные нападения повторились во время освящения полей. Тогда православные вульгарными словами оскорбили викария парафии в Потоке Ординацком священника Стефана Бочковского, а также участвовавших в богослужении женщин. Местный суд гмины аналогично не прекратил преследований католиков. Он наказывал арестом местных жителей-конвертитов за то, что они не хотели нести ночного дежурства под церковью.

Наиболее загадочное событие имело место в деревне Майдан Велки в Краснобродском приходе. Отряд казаков арестовал терциарку Анну Денисовну, готовящую детей к принятию Первого Причастия. Она находилась под арестом в Томашове Любельском, где и умерла при невыясненных обстоятельствах. Священник Кароль Дембиньский указывает, что причиной смерти были побои и плохое обращение с арестованной, а российские власти пробовали скрыть это, указывая в качестве официальной причины смерти туберкулез. В торжественных похоронах Денисовны участвовало около 5 тыс. человек.

На польско-русские отношения также необычайно сильно влиял вопрос возвращения автономии Царства Польского. По теме обоснованности такого шага много писали польские консервативные сообщества. Эту идею горячо поддерживала Национально-демократическая партия, польские помещики, интеллигенция. С другой стороны, она вызвала серьезные опасения русского населения, жившего на территории Царства Польского. Его заступником был владыка Евлогий. 15 июня 1905 года он послал К. Победоносцеву телеграмму следующего содержания: «В настоящее время над Холмской Русью нависла новая угроза, поляки добиваются введения автономии, внутреннего управления, вплоть до польского сейма. Что тогда будет с несчастной Холмской Русью? Отдать ее во власть полякам означает погубить последние остатки ее самостоятельного религиозного и национального развития […] Может ли допустить российская власть, чтобы исконные русские территории были отданы на правление инородцам? Какой это будет тяжелый грех перед нашим православным русским народом».

Российские власти заверили владыку Евлогия в том, что о восстановлении автономии нет и речи. Примерно в это же время, то есть под конец 1905 года различные холмские круги предприняли действия, направленные на выделение Холмской губернии из Царства Польского в форме новой губернии, административно подчиняющейся Киеву или Вильне. Эти действия вызвали очередную волну напряженности в польско-русских отношениях.

Однако стоит заметить, что дискуссия о проекте создания новой губернии, хоть и вызвала бурные эмоции в политической плосткости, не так сильно повлияла на польско-русские отношения, как вопрос массовой конверсии бывших униатов или проблема возвращения автономии Царству Польскому. Этот вопрос в значительно большей мере интересовал польское население, чем местных русских, которые не всегда понимали смысл выделения новой губернии.

Начало новой волны напряженности в польско-русских отношениях следует датировать 1909 – 1910 годами, когда решение вопроса выделения Холмской губернии входило в решающую фазу. В это время наблюдается мобилизация польских националистических кругов. В очередной раз активизировалось Товарищество Опеки над Униатами, которое направило ряд обращений к польскому обществу, собрало подписи под петициями за неотделение этих территорий, были даже организованы специальные службы в костелах. Интересно, что в отличие от предыдущего периода, на этот раз движение охватило все три части разделенного государства. Особенный размах оно приобрело в Австро-Венгрии, где во Львове и Кракове были организованы массовые антироссийские митинги, на которых протестовали против антипольской политики российских властей в царстве Польском.

Русское общество в Царстве Польском не наделяло большим значением мобилизацию русского населения в самом Царстве, концентрируясь скорее на популяризации этой проблемы в русском общественном сознании. Это должно было способствовать продвижению проекта в Государственной Думе. Вызывающая много эмоций дискуссия и заинтересованность этим вопросом знаменитых российских деятелей привели к тому, что о Холмщине начали много писать читаемые общероссийские газеты, такие как «Московскіе Вѣдомости», «Новое Врѣмя», «Рѣчь», «Свѣть» и т. д. Эти статьи, как и работы Александра Будиловича или Аркадия Логинова должны были познакомить русское общественное мнение с положением православного населения на Холмщине, кратко описать историю этих территорий, а прежде всего сжато и доступно перечислить все аргументы в пользу самостоятельной Холмской губернии.

Параллельно с выделением Холмской губернии, также негативные настроения порождал план национализации Варшавско-Венской железной дороги, окончательно принятый в 1912 году. Националистические группы ответили на него созданием «Комитета Национального Траура», организации с очень точным названием, призывающей население Царства к всеобщему трауру. В листовке Комитета, изданной в декабре 1911 года, содержатся призывы, адресованные польскому населению, к сбору средств, в том числе на борьбу с русификацией Холмщины и Подляшья.

Эти призывы не принесли ожидаемых результатов, только небольшая часть населения Царства Польского поддержала идею траура, выражаемого ношением черной одежды и избегания танцевальных мероприятий. После думского голосования, в мае 1912 года Товарищество Опеки над Униатами приостановило свою деятельность в Царстве и было перенесено в Галицию, где изменило название на Товарищество Обороны Восточных Кресов. Дополнительно 19 мая 1912 года во Львове был создан комитет «Холмского Дара», которым управляли Станислав Грабский, Ян Домбский и Евгениуш Ромер – выдающиейся польские деятели межвоенного времени.

Анализ этих событий заставляет задуматься об отсутствии вовлеченности в эти события лидирующей в то время политической силы в Царстве Польском – национал-демократов. Трудно однозначно утверждать, каковы были причины молчания Романа Дмовского и его сторонников. Скорее всего, оно было связано с их политическими рассчетами. Национал-демократы не хотели портить отношений с российскими властями, веря, что таким образом им удастся добиться больше конкретных уступок со стороны Петербурга. Российские власти немного делали для того, чтобы эти расчеты поддержать.

Шаткая царская национально-религиозная политика повлияла на позицию польских элит, особенно на сторонников пророссийского курса. Более всего этим отношениям навредила пропагандистская акция, предшествовавшая выделению Холмщины. Как известно, проект создания новой губернии был утвержден Государственной Думой в 1912 году, а новая Холмская губерния возникла только в 1913 году, при этом из Царства Польского она была только в 1915 году. С рациональной точки зрения от создания новой губернии не было никакой реальной пользы. Холмский проект повлек за собой прежде всего ухудшение польско-русских отношений.

А ведь эти отношения не были наилучшими. Память о жестком подавлении январского восстания, антикатолическая религиозная политика России, вытеснение польского языка из публичной сферы, а прежде всего госучреждений и школ – все это не способствовало польско-русскому сближению. Особенно плачевным было положение на окраинах, где польско-русские и католическо-православные отношения были особенно трудными. Это сильно влияло на отношение польского населения к русским во время Первой мировой войны и после ее окончания.

Великая война, как называли её современники, началась на Балканах, откуда распространилась по всей Европе. Противниками России прежде всего стали Австро-Венгрия и Германия. 30 июля 1914 года правительство России объявило мобилизацию. Касалась она и варшавского генерал-губернаторства. Уже через несколько дней начались регулярные военные действия, которые в основном велись на территории Царства Польского. Государственная администрация оказалась в очень сложной ситуации, но, как ни странно, была готова к участию в вооруженном конфликте.

Следы подготовки мы находим уже в 90-х годах XIX века. В 1892 году был составлен проект инструкции, регулирующей действия таможенных органов в случае мобилизации. И это неудивительно – таможенные учреждения функционировали в непосредственной близости от границы, и первыми должны были подвергнуться атаке вражеских войск. В случае войны им должно было оставить работу и отправиться в сборные пункты на территории Царства Польского в городах Кутно, Варшава, Лодзь, Радом и Люблин. В этих местах надо было сконцентрировать эвакуированные лица и их имущество.

Вопрос о деятельности по обеспечению безопасности гражданской администрации в случае вооруженного конфликта был поставлен и стал решаться еще в начале ХХ века. Для эвакуации правительства Королевства Польского в случае войны были приняты решения в 1909 году, они являлись частью мобилизационных планов Варшавского военного округа и касались всех гражданских властей. В мае 1909 года по распоряжению Варшавского генерал-губернатора были составлены списки чиновников и членов их семей, подлежащих вместе со своим имуществом отправлению в эвакуацию[1]. Списки были обширными – в каждом из администратовных гражданских учреждений, таких как губернские палаты, казенные палаты, контрольные палаты или акцизные управления, находилось несколько десятков чиновников, которых надо было отправить подальше от возможных военных действий[2].

В эвакуационной инструкции государственного имущества оно делилось на две группы и соответственно на два раздела. В первом находились вещи, подлежащие безусловной эвакуации – документы о составе должностных лиц, ликвидационные табели, финансовые дела и другие документы разных видов. Во вторую попали документы второй степени важности, например, описи дел, журналы входящих и исходящих бумаг и т. д. Но большую часть имущества составляли документы архивов административных учреждениях[3]. И такие списки обеих категорий казенных активов подготовлены были во всех государственных и судебных учреждений. Списки были утверждены одним из высших чиновников, который по соглашению с начальником сообщения и связи Варшавского Военного Округа устанавливал вес, объем, места погрузки и местности, куда надо было эвакуировать имущество. Транспортировку сопровождал особый чиновник, который имел план автомобильного транспорта и финансовые ресурсы для этой цели. Всё было продумано и учтено до мелочей.

В дополнение к составлению списков государственных активов высшие власти поручили чиновникам представить списки членов своих семей и личного имущества, предназначенного к вывозу. Каждый мог взять с собой 4, 10, или 15 пудов имущества, в зависимости от ранга и служебного положения сотрудника администрации. В 1909 году в эвакуационном списке было перечислено более 9000 чиновников. Понятно, что впоследствии это число значительно возросло из-за включения членов семей.

В 1914 году русская армия была одной из самых больших армий Европы и мира, а её численность достигала 1,4 млн. человек[19]. Территория Русской Империи по военным причинам (для улучшения управления войсками) делилась на большие административные единицы – военные округа. Перед войной в России было 12 округов (Петербургский, Виленский, Варшавский, Киевский, Одесский, Московский, Казанский, Кавказский, Туркестанский, Омский, Иркутский и Приамурский), а самыми сильными были западные округа (Петербургский, Виленский, Варшавский и Киевский), в которых находилась большая часть (около 40 %) русской армии. Во время войны каждый военный округ развертывался в полевую армию[20].

Накануне Первой мировой войны в русской армии было около 43371 офицеров (1290 генералов, 7506 штаб-офицеров и 38 757 обер-офицеров). В ней служило много национальностей, проживающих в империи. Служили также и поляки, которых источники насчитывают до 5,4 % в 1912 году.

Состав русского офицерского корпуса перед мировой войной по вероисповеданию и национальности (в %). Волков С.В., Русский офицерский корпус. Москва 1993, С. 564.

В рассматриваемый период в подразделениях русской армии служило много поляков – офицеров, военных чиновников и нижних чинов. Большие трудности представляет определение точных критериев, которые помогают из многих тысяч людей выделить только поляков или лиц польского происхождения. В военной документации того времени не отражалась информация о национальности служащих в армии. Подсказками, помогающими облегчить задачу, могут служить разнообразные косвенные данные. Это, прежде всего, критерий вероисповедания, потому что большинство поляков было католиками. Среди них были также протестанты, православные и мусульмане. Но буквальное следование указанному показателю в отрыве от прочей информации может привести к ошибке, ибо католиками могли быть также и немцы, и французы, и литовцы или латыши. В целом, на польское происхождение могут указывать фамилия, имя, отчество, место рождения и образование (оконченные учебные заведения, в том числе средние). Ясность в отношении происхождения дает национальная самоидентификация отдельных лиц, однако не всегда этому можно доверять. Дополнительным подтверждением польского происхождения может быть последующая служба в Войске Польском или жизнь в независимой Польше после 1918 года. Идентификации мешает похожесть польских и русских имен и фамилий, а также некомплектные источники, что во многих случаях не позволяет произвести полную верификацию данных.

Очень интересной проблемой является самоидентификация офицеров русской армии, выходцев из семей, смешаных по вероисподению. Очень часто это было и смешение по национальности. Прежде всего православным родителем был отец, а мать – католичой или протестанткой. Дети в этих семьях были православные. Во взрослой жизни или после окончания Первой мировой войны некоторые из них декларировались как поляки или русские. Из таких семей были, например: Александр Билински и Вячеслав Побоевски (польские генералы)[21], Антон Деникин (генерал «белой» армии)[22] и Алексей Антонов (генерал Красной Армии)[23].

Среди офицеров польского происхождения, которые во время первой мировой войны служили в русской армии, были православные. Некоторые из них изменили своё вероисповедание во время или после окончания войны. В этой группе были вышеупомянутые Александр Билински, Вячеслав (после войны Владислав) Побоевски, а также Максимилиан Евгений Линда и Вячеслав (после войны Вацлав) Суходольски[24].

После Январского восстания 1863-1864 года в русской армии был введён ряд ограничений для лиц, не принадлежащих к православию. Действовала так называемая «католическая вакансия»: офицеры-католики (прежде всего поляки) или женатые на католичках могли составлять не более 20 % офицерского состава воинской части (полка или отдельного батальона). Не имели права служить в штабах военных округов (особенно Варшавского ВО), армейских корпусов и дивизий, а также не могли занимать высоких командирских должностей (начальник дивизии или корпуса). Многие ограничения службы офицерам-католикам касаются частей, дислоцированных в Варшавском военном округе, в крепостях в европейской части России и на Кавказе.

«Католическая вакансия» действовала также во всех военных училищах. Ограничения для офицеров-католиков были введены и при приеме в военные академии. В Николаевскую Академию Генерального Штаба и Александровскую Военно-Юридическую Академию католиков не принимали. В Михайловскую артиллерийскую академию, Николаевскую инженерную академию принимали одного офицера-слушателя в год[25].

Офицеры-католики польского происхождения, желавшие поступить в Николаевскую Академию Генерального Штаба, вынуждены были переходить в другое вероисповедание. Одним из них был Иосиф Довбор-Мусницкий, который перешел из католицизма в протестантизм и окончил академию как один из лучших выпускников. То же сделал его старший брат Константин, который окончил военно-юридическую академию[26]. Те, которые были другого исповедения, поступали в академию и кончили её, н.п. Евгений дe Геннинг-Михелис и Александр Скерски (протестанты) или Вячеслав Дзевановский, Вячеслав Суходольский, Януарий Цихович и Валериан Желенский (православные).

Все офицеры-католики окончили военные училища. Большинство из них пехотные училища, других родов войск было намного меньше. Между ними были также выпускники Пажеского корпуса (Модест Ромишевский)[27]. Некоторые офицеры поляки попадали в гвардейские полки, включая те, которые располагались в Варшаве[28].

До начала войны офицеры-католики (прежде всего поляки) за нимали посты командиров разного уровня от командира взвода до начальника бригады, очень редко выдвигаясь на должность начальника дивизии. Несмотря на значительное количество ограничений, некоторым из них удалось сделать карьеру в российской армии. Офицеры-католики служили во всех военных округах империи, но высшие военные должности занимали в центральных и восточных военных округах, прежде всего в пехотных подразделениях[29].

В 1910 г. среди офицеров русской армии было:

– генералов – 1493, в этом числе: 56 (3,7 %) католиков, 154 (10,3 %) протестантов, 12 (0,8 %) мусульман[30].

– полковников – 3191, в этом числе: 150 (4,7 %) католиков, 185 (5,8 %) протестантов, 22 (0,7 %) мусульман[31].

– подполковников – 231 католиков[32].

– капитанов: гвардейской пехоты – 223, в этом числе: 3 (1,3 %) католиков и 28 (11,2 %) протестантов[33]; армейской пехоты – 5878, в этом числе: 545 (9,3 %) католиков, 201 (3,4 %) протестантов, 57 (1 %) мусульман[34].

– ротмистров – 1074, в этом числе: 44 (4,1 %) католиков, 39 (3,6 %) протестантов[35].

Из представленных данных видно, что большинство офицеров-католиков служило в западних военных округах – Виленском, Варшавском и Киевском. Высокая численность генералов в петербургском и кавказском военном округе по причине их службы в военных управлениях – инженерном и судебном.

Накануне войны только два поляка исполняли должность начальника дивизии – Иван Зарако-Зараковский (11-й Сибирская стрелковая дивизия) и Эдуард Колянковский (30 пехотная дивизия).

Численность офицеров-католиков в русской армии в 1910 г.

Похоая ситуация была и ранее, например, в 1910 году: только три поляка занимали должность начальников дивизии – Станислав Абаканович (27 пехотная дивизия, штаб в Вильне), Эдуард Колянковски (30 пехотная дивизия, штаб в Минске) и Иван Зарако-Зараковский (11 Сибирская стрелковая дивизия, штаб в Омске). Между начальниками бригад было 14 генералов польского происхождения. Прежде всего они служили в западных военных округах – 8, и по одному в других округах[36].

Начальники бригад польского происхождения в русской армии в 1914 г.

В марте 1914 г. пост командира полка занимало 15 лиц польского происхождения. Не все и них были католиками: Вячеслав Побоевски и Януарий Цихович были православные. Большинство из них служило в полках, расположеных в центральных округах империи – Московском, Казанском и Иркутском ВО. Два было командирами полков Пограничной Стражы в Заамурском округе[37].

На командных постах были ещё командиры батальонов – 8 желенодорожного батальона – полковник Виктор Гавроньски и 4 понтонного батальона – полковник Владислав Вейтко[38].

Кроме командных должностей, поляки занимали также разные посты в военных управлениях. С 1911 г. начальником артиллерийского полигона Варшавского ВО был полковник Антони Качински, a одним из судей окружного суда был тоже поляк – Леон Ивановски[39]. Можно увидеть, что в некоторых случаях военные власти допускали офицеров поляков на запрещеные для них служебные должности.

Офицеры польского происхождения занимающие в русской армии посты командира полка в марте 1914 г. и в начале первой мировой войны

До начала Первой мировой войны офиеры-поляки занимали посты командиров разного уровня от командира взвода до начальника бригады, очень редко выдвигаясь на должность начальника дивизии. Несмотря на значительное количество ограничений, некоторым из них удалось сделать карьеру в русской армии.

Кадровая ситуация в командном составе изменилась во время войны. Военные действия, мобилизация и развернутая до военных штатов армия дали многим лицам возможность ускоренных служебных повышении. Эти перемены относились ко всем офицерам русской армии, также и к полякам.

Брусилов вспоминает

Сражения русских армий с австро-германскими войсками под Ковелем являются одним из героических и трагических эпизодов широкомасштабного Луцкого (Брусиловского) прорыва Юго-Западного фронта, который начался в конце мая и продолжился до середины ноября 1916 года.

Каковы были общие задачи наступления трех русских фронтов? Количество сил и средств противоборствующих сторон, подготовка к ковельской операции и, наконец, бои за Ковель? Почему русские войска не сумели его захватить? И наконец – ключевой вопрос исследования: означало ли невзятие Ковеля русскими частями провал всего Луцкого прорыва?

Начнем с событий, происходивших в Ставке Верховного Главнокомандующего. Именно здесь закладывались предпосылки Луцкого (Брусиловского) прорыва.

1 апреля 1916 года в Ставке в Могилеве состоялся военный совет. На нем председательствовал сам император, присутствовали главнокомандующие: Северным фронтом генерал Куропаткин, Западным фронтом генерал Эверт, Юго-Западным фронтом генерал Брусилов, начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал Алексеев.

Главная задача этого совещания – выработка программы боевых действий на 1916 год.

Генерал Алексеев считал, что наступать могут только Западный и Северный фронты. Западный должен наносить свой главный удар в направлении на Вильно, а Северный наступать с северо-востока на Вильно, помогая этим выполнению задачи Западного фронта. Юго-Западный фронт должен держаться оборонительной тактики и перейти в наступление после того, как остальные фронты обозначат свой успех.

Вот что отмечает Брусилов в своих мемуарах по этому вопросу: «Генералы Куропаткин и Эверт заявили, что на успех их фронтов рассчитывать трудно. Прорвать фронт немцев очень сложно, так как их позиции сильно укреплены. Поэтому они предложили оборонительный образ действий, пока мы не будем обладать тяжелой артиллерией в том же размере, как наш противник. Я же высказал мнение о том, что мой Юго-Западный фронт может наступать. Я считаю, что недостаток, которым мы страдали до сих пор, заключается в том, что мы не атакуем врага сразу всеми фронтами, чтобы лишить противника возможности быстро перебрасывать подкрепления по железным дорогам, а атакуем только лишь в одном месте, тем самым оказывается, что участок, который мы штурмуем, всегда сильнее нас и в техническом, и в количественном отношении. Я попросил разрешения наступать своим фронтом одновременно с моими соседями. Было условлено, что на всех фронтах мы должны быть готовы к середине мая».

Брусилов приказал не в одной, а во всех армиях своего фронта: 8-й, 7-й, 9-й, 11-й подготовить по одному ударному участку. Таким образом, противник лишался возможности стягивать к одному месту все свои силы и не мог знать, где будет наноситься главный удар.

Было решено нанести основной удар Юго-Западного фронта в 8-й армии направлением на Луцк, куда Брусилов направил большое количество резервов и артиллерию, а остальные его армии должны были наносить второстепенные, но сильные удары.

Итак, обобщая задачи трех русских фронтов, нужно отметить, что Западному и Северному фронтам отводилась главная роль в наступлении весны-лета 1916 года, Юго-Западному фронту второстепенная роль в наступлении, то есть он должен был помочь Западному фронту нанести главный удар. Все фронты планировали наступать одновременно.

Брусилов вспоминает: «Уже заранее при помощи войсковой агентуры и воздушной разведки, мы ознакомились с расположением противника и сооруженными им укрепленными позициями. Выяснилось, что немцы сняли с нашего фронта несколько своих дивизий для их переброски на французский. В свою очередь австрийцы, надеясь на свои значительно укрепленные позиции, также перебросили несколько дивизий на итальянский фронт, в расчете, что мы больше не способны к наступлению. Также стало известно, что в тылу у неприятеля резервов почти нет».

Общее соотношение сил и средств в полосе наступления армий Юго-Западного фронта исчислялось примерно: в 573 тысячи штыков и 60 тысяч сабель у русских против 448 тысяч штыков и 27 тысяч сабель у австрийцев. Против 1 тысячи 770 полевых и 168 тяжелых орудий у русских, австрийцы выставили 1 тысячу 300 полевых и 545 тяжелых орудий.

По различным цифрам видно, что русские превосходили противника в пехоте и коннице, но уступали австрийцам в количестве тяжелой артиллерии.

Но все же ни местность, ни численность не давали армиям Юго-Западного фронта решительного преимущества. Поэтому главным фактором стало тщательное планирование операции, ее всесторонняя подготовка и рациональное распределение имеющихся сил и средств.

Стоит отметить, что в качестве приоритетной задачи Юго-Западному фронту было поставлено захватить Ковель. Но зачем нужно было завоевывать Ковель?

Во-первых: Ковель являлся важным железнодорожным узлом, при помощи которого можно было быстро перебрасывать подкрепления на разные участки фронта.

Во-вторых: Наступление армий Юго-Западного фронта на Ковель предполагало взаимодействие с армиями Западного фронта, наносившего главный удар. Если бы генерал Брусилов перенес направление своего основного удара с Луцка-Ковеля, например, на Львов, то генерал Эверт, сомневающийся в успехе своего Западного фронта, вообще мог добиться отмены своего наступления и Юго-Западный фронт действовал бы в одиночку, что означало разрушение оперативно-стратегического планирования Ставки на кампанию 1916 года. И в случае перегруппировки войск Брусилова на другое направление, которое заняло бы много времени, противник мог бы опрокинуть русские части контрударом от Ковеля.

В-третьих: Взятие Ковеля выводило бы 8-ю армию на Брест-Литовск, в тыл всей германской обороны севернее Полесья.

Теперь вернемся непосредственно к событиям, которые произошли в конце мая 1916 года на Юго-Западном фронте.

План одновременного наступления всех трех русских фронтов не был реализован. Юго-Западный фронт начал наступление раньше других, 22 мая 1916 года, по просьбе наших итальянских союзников, так как Австро-Венгрия нанесла в середине мая серьезное поражение итальянским войскам.

Брусилов отмечает: «Мои намерения состояли в том, чтобы настолько сильно сковать противостоящие мне части противника, чтобы он не только не мог ничего перекидывать с моего фронта на другой, но наоборот – вынужден был посылать подкрепления на мой фронт».

Действительно, австро-венгры спешно стали перебрасывать свои дивизии из Италии на Юго-Западный фронт против наступающих на них русских армий.

22 мая начался сильный артиллерийский огонь по всему Юго-Западному фронту. Огонь легкой артиллерии проделал многочисленные проходы в проволочных заграждениях противника, тяжелая артиллерия уничтожила окопы первой укрепленной полосы. После этого, в атаку пошла пехота, а наша артиллерия своим заградительным огнем препятствовала подходу резервов неприятеля.

Вот что пишет Брусилов: «К полудню, 24 мая нами было взято в плен 900 офицеров, свыше 40 тысяч солдат, 77 орудий, 134 пулемета, 49 бомбометов. К 27 мая в плен попало уже 1 тысяча 240 офицеров, 70 тысяч солдат, захвачено 94 орудия, 179 пулеметов, 53 бомбомета противника».

Из этих данных видно, что наступление русских армий было успешным и ошеломляющим.

Что же касается действий Западного фронта, то генерал Эверт постоянно откладывал наступление своих армий. Он ссылался на то, что против его ударного участка собраны большие силы противника и мощная тяжелая артиллерия. В итоге Эверт, с разрешения царя, перенес пункт атаки к Барановичам.

По этому поводу Брусилов вспоминает: «Случилось то, чего я боялся. Я буду брошен без поддержки соседей и, таким образом, мои успехи ограничиваются лишь тактической победой. Неминуемо противник со всех сторон начнет снимать войска и бросать их против меня, в итоге я вынужден буду остановиться».

В дальнейшем, в конце июня, войска Эверта под Барановичами были разбиты, а к середине осени наступление армий Юго-Западного стало приостанавливаться.

Более подробно следует остановиться на описании первых попыток захвата Ковеля.

В конце мая выделенные из 8-й армии 4-й кавалерийский корпус генерала Гилленшмидта и 46-й армейский корпус генерала Истомина пытались завоевать Ковель. Причем на кавалерию возлагался прямой конный прорыв к городу. Но немцы уже в это время начали перебрасывать на данный участок свои подкрепления. Атаки русских частей были отбиты.

Нужно еще добавить, что 3-я армия генерала Леша, входившая в состав Западного фронта, могла бы быть передана в конце мая Брусилову на Юго-Западный фронт, и с ее помощью Ковель, возможно, был бы захвачен. Но 3-я армия была переброшена к Брусилову только в июне.

Возникает вопрос: могли ли русские войска взять Ковель в конце мая и в июне 1916 года? Могли, но если бы ударная группировка Гилленшмидта была усилена подкреплениями, в частности, тяжелой артиллерией. Также не стоило использовать кавалерию для прорыва. Прорывать вражескую оборону должны артиллерия и пехота, а конница – развивать прорыв в глубину. Еще надо отметить, что 46-й армейский корпус состоял из плохо обученных новобранцев. В начале июня Ковель тоже можно было взять, но генерал Каледин в 8-й армии и генерал Леш в 3-й армии производили перегруппировку своих сил, а немцы в течение июня продолжили укреплять ковельское направление.

Как же происходило укрепление позиций перед Ковелем?

Противник превращал болотистые берега реки Стоход, перед самым Ковелем, в непреодолимое препятствие. Выстроенные доты усиливались техникой – легкими и траншейными пушками, пулеметами, минометами. Превосходство в артиллерии, пулеметах, боеприпасах давало австрийцам и немцам преимущество по всей линии, на которой находились русские части.

Каковы были тактические задачи армий Юго-Западного фронта в июне 1916 года?

Брусилов так описывает направление своих сил: «Я поставил задачей 3-й армии генерала Леша, которую мне передали с Западного фронта, и 8-й армии генерала Каледина – разбить противника и овладеть районом Городок-Маневичи на ковельском направлении, 7-й генерала Щербачева и 9-й генерала Лечицкого армиям продолжать наступление на Галич и Станиславов, 11-й армии генерала Сахарова на Львов. С 11 по 21 июня, помимо перегруппировки, 8-я армия отбивала многочисленные контратаки подкреплений противника, стремившихся прорвать фронт армии Каледина и отбросить ее к Луцку. Из-за продолжающегося бездействия моих соседей по фронтам, противник успел подвезти многочисленные войска с наших Северного и Западного фронтов, а также с французского под Ковель. Мне, конечно, посылали подкрепления с бездействующих фронтов, но противник пользовался возможностью более быстрой перевозки своих сил. Их количество возрастало в значительно большей прогрессии, нежели у меня».

21 июня армии генералов Леша и Каледина перешли в решительное наступление и к 1 июля утвердились на реке Стоход, перекинув в некоторых местах свои авангарды на левый берег реки.

Стоит отметить, что с 25 июня главная роль в наступлении уже отводилась Юго-Западному фронту.

Для развития операции на Ковель и дальше – на Брест-Литовск, Юго-Западному фронту был передан резерв Ставки: 1-й и 2-й Гвардейские пехотный и конный корпуса, 4-й Сибирский корпус под общим командованием генерала Безобразова. С Северного фронта передавался 3-й армейский корпус. Гвардейские корпуса стали называться Особой армией.

В начале июля генерал Брусилов планировал атаковать 3-й армией Камень-Каширский, в обход Ковеля с севера, а 8-й армией – на Ковель фронтально, в обход с юга. Но операцию отложили до прибытия подкреплений.

Подкреплениям, а это была Гвардия, была поставлена задача: форсировать реку Стоход и овладеть Ковелем с юга. На правом фланге у деревни Рай-Место занял свои позиции 1-й гвардейский корпус, которому в начале сражения отводилась второстепенная роль. Основной удар – в направлении на деревню Трыстень, с последующим выходом на Витонеж, наносил 2-й корпус, кавалерия находилась позади 1-го корпуса, ей предстояло преследовать отходящего противника.

3-я армия должна была атаковать Ковель с севера и востока, овладеть переправами через Стоход и затем действовать в тыл Пинской группе немцев. 8-я же армия помогала Особой и 3-й армиям наступлением на Владимир-Волынский. Параллельно с тремя этими армиями, готовились к наступлению: 11-я армия – на Броды – Львов, 9-я – на Галич, 7-я должна была наступать между 11-й и 9-й армиями. Трем нацеленным на Ковель нашим армиям противостояла группа войск Линзингена: части Гронау, Гауэра, Бернгарди и 4 австро-венгерская армия. Всего против наших 29 пехотных и 12 кавалерийских дивизий (около 247 тысяч), неприятель сосредоточил на подступах к Ковелю 25 пехотных и 7 кавалерийских дивизий (около 114 тысяч.)

15 июля все армии Юго-Западного фронта перешли в общее наступление.

В 3-й армии правофланговый 4-й Сибирский корпус генерала Сирелиуса потерпел неудачу на Огинском канале.

Центральные 3-й и 31-й потеснили противника на Припяти и Нижнем Стоходе. Неприятель (группа Гронау) перешел 19-20 июля в сильные контратаки и потеснил наш правый фланг 4-го сибирского и 3-го армейского корпусов. Наступление на Камень-Каширский, в обход Ковеля с севера захлебнулось. Трофеи 3-й армии в этих боях составили около 3 тысяч пленных и 4 орудия.

Особая армия генерала Безобразова, в отличие от 3-й армии, имела блестящие тактические успехи. На правом фланге 30-й корпус генерала Зайончковского форсировал Стоход и глубоко вклинился в расположение неприятеля. На левом фланге 2-й Гвардейский корпус генерала Рауха разбил группу Лютвица ударом стрелков у Трестеня и 3-й Гвардейской пехотной дивизии у Ворончина, но в центре 1-й Гвардейский корпус великого князя Павла Александровича остановился у Рай-Места и Немера, понеся жестокие потери.

Один из участников июльских боев, Глиндский В. П., вспоминает о сражениях 3-го стрелкового полка Лейб-гвардии: «15 июля началась наша артиллерийская подготовка. Участок, назначенный полку для атаки, громили: 1-я батарея Корниловича, 2-я и 3-я под командой Некрасова. К ним присоединен огнь тяжелой батареи Алданова и огонь мортир Шпигеля. Ровно в 13 часов артиллерийский шквал оборвался и полк устремился на штурм, сразу неся жестокие потери. Заговорили батареи противника. Левее нас, рядом шел надежный сосед 4-й полк. Редут у высоты 90 и первая линия укреплений были взяты первой волной атаки полка. Роты второй волны перешли захваченное, взяли следующую немецкую линию и работая штыками вошли в поле ржи. Ужас объял германцев. Немцы сдавались или бежали против левого фланга полка. Но против правого, противник ожесточенно сопротивлялся. Однако к вечеру, 7-я и 6-я роты под командой Звонникова, завалив укрепления немецкими трупами, взяли трудный участок. 8-я рота вышла в деревню Щурин, а 4-я западнее этой деревни вступила в бой со свежими резервами противника. К ночи наш и 4-й полк приказано было отвести, заменив 1-м и 2-м полками. Наш полк прошел боем около 3-х верст, взял: 12 пулеметов, 2 окопных пушки, 2 тяжелых орудия, 9 офицеров, 400 солдат пленными. Поле было усеяно заколотыми немцами, но и мы потеряли до 35 % личного состава, скошенного пулеметами. 17 июля полк снова был двинут в бой в районе деревни Витонеж. 18-го бой продолжался, и за этот день полегло очень много наших солдат и офицеров. После новой немецкой атаки, последовавшей 19 июля, в полку почти не осталось никого из строевого состава, вышедшего в поле 15 июля. Сведенные в один батальон под командой Шелковникова, мы стояли в лесах около сожженных деревень».

Из этих строк становится ясно, какие ожесточенные, кровопролитные бои, в которых доблестно участвовала Гвардия, происходили на ковельском направлении.

Всего в ходе наступления 15-19 июля Особой армией взято: 2 генерала, 400 офицеров, 20 тысяч солдат, 56 орудий. Но генерал Безобразов остановил сулившее крупную победу продвижение 30-го корпуса за Стоход, равняясь по отстающим частям, и не сумел использовать уже одержанную победу под Трестенем.

В это время 8-я армия генерала Каледина наступала на Владимир-Волынский. С 15 по 19 июля у Киселина и Пустомыт правофланговые корпуса 39-й и 33-й атаковали позиции Бернгарди. Трофеями этих боев стали: 2 тысячи 300 пленных и 12 пулеметов. Левофланговые же корпуса 40-й и 8-й разгромили 4-ю австро-венгерскую армию Генерала Терстянского в сражении при Кошеве 15 июля. Честь Кошевской победы принадлежит 14-й дивизии, оренбургским казакам, стрелкам 40-го корпуса. 40-й корпус разбил 10-й корпус противника, Подольский полк полковника Зеленецкого разгромил 11-ю австро-венгерскую пехотную дивизию, а Житомирский полк полковника Желтенко в рукопашном бою истребил 70-ю дивизию неприятеля. Всего в коротком Кошевском сражении нами было захвачено: 2 генерала, 320 офицеров, 9 тысяч солдат, 46 орудий, 90 пулеметов.

Во всей австро-венгерской армии из 38 тысяч осталось 17 тысяч солдат и офицеров. За три часа боя противник лишился двух третей своего состава. Если бы Каледин продолжил наступление, то мог рухнуть весь фронт Линзингена. Но штаб Каледина был далеко от войск, и о своей победе командующий 8-й армией узнал позже. Только 17 июля возобновилось наступление, но противник уже успел перебросить свои подкрепления на этот участок фронта. Так завершилось первое ковельское сражение.

Параллельно с военными действиями на ковельском направлении, 11-я армия разбила неприятеля под Бродами, взяв в плен: 216 офицеров, 13 тысяч солдат, 9 орудий, 40 пулеметов. 9-я армия разбила противника под Хоцимержем и прорвала фронт неприятеля у Хлебичина. В плен было взято: 8 тысяч солдат и офицеров, 20 орудий, 85 пулеметов.

На 23 июля было назначено новое наступление южной группы фронта: 11-й, 7-й, 9-й армий, а 25-го числа должен был состояться вторичный удар трех северных армий на Ковель. 11-я армия генерала Сахарова перешла в наступление в ночь на 23 июля. В течение шести дней происходило сражение при Заложице, которое нами было выиграно. Было захвачено: 268 офицеров, 14 тысяч солдат, 6 орудий, 30 пулеметов.

С 25 по 28 июля происходило сражение 9-й армии генерала Лечицкого с австро-германскими войсками под Станиславовом. 28-го числа противник начал отступать, и 22-й армейский корпус занял Станиславов. Наши трофеи составили: 250 офицеров, 19,5 тысяч солдат, 18 орудий, 157 пулеметов.

7-я армия генерала Щербачева 31 июля нанесла противнику крепкий удар, отбросив его на Золотую Липу, затем 2-й армейский корпус форсировал эту реку и овладел Збаражем. Нами было захвачено 166 офицеров, 8 тысяч солдат, 4 орудия, 19 пулеметов.

Успешное наступление этих трех армий дало нам в последние июльские дни до 50 тысяч пленных, но развить данные успехи было сложно, потому что все силы и средства фронта шли на ковельское направление.

Между тем, наступление на Ковель, назначенное на 25 июля, было отложено на сутки из-за того, что 3-й армии пришлось выдержать сильный немецкий натиск у Заречья.

26 июля началось второе ковельское сражение. 30-й корпус Особой армии атаковал без прежнего подъема, 1-й армейский корпус был отброшен сильными контратаками неприятеля. Потери 1-го армейского корпуса составили за 26 число около 4 тысяч, 30-й корпус потерял 1 тысячу 300 человек, 1-й гвардейский корпус около 5.500 тысяч.

27 июля 3-я армия перешла в наступление, но успех имел только один 3-й корпус. 8-я армия два дня вела безрезультатные бои у Киселина. Неудача концентрического наступления тремя армиями на Ковель стала ясна, и 29 июля атаки были прекращены.

Возникает вопрос: почему гвардия понесла громадные потери в первых двух ковельских сражениях?

Брусилов вспоминает: «Прибывшая на подкрепление гвардия состояла из великолепных офицеров и солдат, обладавших высоким боевым духом, но их высшие начальники не соответствовали своему назначению. Находясь долго в резерве, они отстали от своих армейских товарищей в технике управления войсками при современной боевой обстановке».

Огромными потерями и плохим руководством возмущались сами гвардейские офицеры. В дальнейшем, на основании письма председателя Государственной Думы Родзянко, посетившего фронт, и рапорта генерала Брусилова, царь, которому лично подчинялись командующий Гвардии и его помощники, снял с поста генерала Безобразова и ряд других начальников. Командовать Особой армией назначили талантливого генерала Гурко, но эти перестановки уже никак не могли повлиять на исход ковельских сражений.

Следует отметить, что именно на ковельском направлении противник сосредоточил большое количество самолетов.

Эскадрильи неприятеля, по 15-20 машин, полностью захватили господство в воздухе, не позволяя нашим немногочисленным самолетам ни вести разведку, чтобы выявить точное расположение артиллерии противника, ни корректировать стрельбу нашей тяжелой артиллерии. Также самолеты неприятеля наносили массированные штурмовые удары, расстреливая с воздуха нашу наступающую пехоту.

Каковы же были общие трофеи всех наших армий Юго-Западного фронта с 22 мая по 30 июля? Брусилов отмечает по этому поводу: «Вверенными мне армиями было взято 8.255 офицеров, 370 тысяч солдат, 496 орудий, 144 пулемета, 367 минометов, около 400 зарядных ящиков, громадное количество патронов, винтовок, снарядов». Как видим из этих данных, за 2,5 месяца наступления, русские армии нанесли существенный урон противнику, который продолжал отступать на многих участках фронта, кроме ковельского направления.

После неудач трех армий под Ковелем, 30 июля 3-я и Особая армии, по приказу Ставки, были переданы Западному фронту, в надежде на то, что генерал Эверт тоже начнет наступление на Ковель. Но этого не произошло.

18 августа армии Юго-Западного фронта вновь перешли в общее наступление. 8-я армия в районе Владимира-Волынского атаковала своим центром: стрелковыми 40-ым и 4-ым сибирским корпусами. Успех у Шельвова, Бубнова и Корытницы был мимолетный, а затем немецкие контратаки остановили наше наступление. 21 августа генерал Каледин повторил удар, но с тем же результатом. Третье ковельское сражение вновь завершилось неудачно.

В это время 11-я армия наступала на Бржезаны, но к 22 августа она приостановилась из-за сильных контратак противника.

7-я армия наступала на Галич. В сражении «на двух Липах» 10 русских пехотных дивизий разбили 14, 5 дивизий неприятеля. Слабость огневых средств и недостаток тяжелой артиллерии не дали 7-й армии возможности преодолеть мощные укрепления врага. Наши полки остановились на подступах к Галичу. Трофеи 7-й армии составили: 29 тысяч пленных, 25 орудий, 30 минометов, 200 пулеметов.

9-я же армия приступила к организации горного прохода в Трансильванию. С 18 по 29 августа данная армия все время отражала контратаки противника, преодолевая перевал за перевалом.

В конце августа в 8-ю армию из Особой стала передаваться гвардия.

3 сентября началось новое наступление армий Юго-Западного фронта.

В 8-й армии генерал Каледин ударил центром: 40-ым, 1-ым, 2-ым, гвардейскими корпусами, но это наступление было отражено по всему фронту у Шельвова, Бубнова. 7 сентября Каледин повторил атаку, наши части овладели Корытницей и Свинюхами. Но этот скромный успех стоил громадных потерь. Четвертое ковельское сражение окончилось безрезультатно. Наши потери за всю операцию дошли до 30 тысяч человек.

Что же касается 11-й, 9-й, 7-й армий, то они вели бои на своих направлениях с переменным успехом.

10 сентября в состав Юго-Западного фронта была включена вновь вся Особая армия. Нужно отметить, что Ставка окончательно разочаровалась в ковельском направлении. Генерал Алексеев, под свежим впечатлением августовской победы 7-й армии Щербачева «на двух липах», советовал Брусилову перенести центр тяжести на юг, подкрепить 7-ю и 9-ю армии, но генерал Брусилов решил начать пятое ковельское сражение.

Особой армии нужно было активно оборонять линию Стохода и наступать левым флангом на Владимир-Волынский, в обход Ковеля с юга. 8-я армия должна содействовать гвардии наступлением на Грубешов. 11-я армия продолжала наступать на Львов, 7-я армия на Галич, 9-я на Дорна-Ватру.

17 сентября генерал Щербачев ударил своей 7-й армией на Львов совместно с 11-й армией, вместо галицкого направления, потому что противник его сильно укрепил. В день наступления русских частей, был штыковой бой под Диким Ланом. 19 и 20 турецкие пехотные дивизии оказали отчаянное сопротивление. Трофеи 7-й армии составили: 112 офицеров, 2.200 солдат, в основном австро-германцев, турки в плен не сдавались. После форсирования рек: Нараевки и Ценювки, корпуса генерала Щербачева приостановили наступление из-за контратак противника.

19 сентября перешли в наступление Особая и 8-я армии. Особая армия атаковала левым крылом (39, 25, 34, 40 армейские корпуса), генерал Гурко непрерывно наносил удары, пока 22 сентября не истощил своих войск. Ковель уже был превращен в гигантскую крепость. 8-я армия ударила тремя правофланговыми 1-ым, 2-ым гвардейскими корпусами.

Глиндский вспоминает: «19 сентября наш полк был назначен атаковать Квадратный лес, южнее Шельвова. Наши роты, преодолев проволоку и огонь пулеметов, ворвались в лес, взяв три линии окопов и пулеметов, но потеряв половину своего состава, мы отошли на исходные позиции». Атака Квадратного леса закончилась неудачно, противник занимал оборудованные по-крепостному позиции.

25 сентября – 5 октября произошло последнее, шестое, ковельское сражение. Упорнейшие бои вел 25-й армейский корпус генерала Корнилова, 3-5 октября гвардейские стрелки вновь штурмовали Квадратный лес.

Вот что пишет Глиндский о последнем штурме леса: «В ночь на 3 октября наш полк сменил царскосельцев в Квадратном лесу. После упорного боя ручными гранатами и штыками, выбиты все офицеры. 5 октября бой затих на линии основных окопов перед лесом».

Шестое ковельское сражение опять завершилось неудачно для русских войск, а к середине ноября наступление всех армий Юго-Западного фронта приостановилось.

Обобщая все вышеизложенное, нужно отметить, что в июле был последний шанс взять Ковель, но успешное наступление корпусов 8-й и Особой армий было приостановлено командующими, генералами: Калединым и Безобразовым. Пользуясь паузой, немцы перебросили на этот участок новые подкрепления. А в августе и сентябре 1916 года Ковель был уже настолько сильно укреплен, что новые штурмы ковельских позиций русскими войсками были бесполезны. Конечно, в начале осени можно было отказаться от ковельского направления, как того советовала Ставка генералу Брусилову, и поддержать войска, наступающие на Львов и Галич, но существовала опасность того, что мощные немецкие корпуса с Ковеля могли бы ударить в тыл нашим войскам.

Каковы же основные причины, почему русские части не смогли захватить Ковель?

Во-первых – бездействие Северного и Западного фронтов. Если бы генералы: Куропаткин и Эверт начали наступление своими фронтами в июне-июле, то немцы не смогли бы перебрасывать большое количество солдат, самолетов, артиллерии, пулеметов на ковельское направление с данных фронтов. И, вероятно, войска Юго-Западного фронта взяли бы Ковель.

Во-вторых – неэффективное командование Особой армией в первых двух ковельских сражениях.

Если говорить об общих потерях русских частей в боях за Ковель, то они составили около 50 тысяч солдат и офицеров. 30-й армейский корпус – 10 тысяч, 1-й армейский корпус – 8 тысяч, 1-й Гвардейский корпус – 12 тысяч 755, 2-й Гвардейский корпус – 17 тысяч 700, Гвардейский кавалерийский корпус – 168 человек.

Что касается потерь противника, то установить их гораздо сложнее, потому что немецкие историки до сих пор не опубликовали данных о потерях германской армии в сражениях за Ковель. Нам известно, что в русский плен попало не менее 20 тысяч солдат и офицеров неприятеля. Очевидно, что потери германцев убитыми и ранеными были не меньше, чем они потеряли пленными. Из этого следует, что русская армия нанесла весьма тяжелый урон противнику, несмотря на то, что он оборонялся на очень хорошо укрепленных позициях, а русские части наступали на тяжелом и невыгодном для прорыва, болотистом участке.

Некоторые исследователи считают, что невзятие Ковеля русскими войсками означало провал Луцкого (Брусиловского) прорыва, но это не так. Несмотря на неудачи наших частей на ковельском направлении, на других участках Юго-Западного фронта, в районах Львова, Галича, в Карпатах остальные русские армии нанесли серьезные поражения противнику.

Каковы же общие итоги Луцкого (Брусиловского) прорыва?

Тактические результаты были внушительны. Нами завоевана Буковина, Восточная Галиция, захвачено 600 орудий, около 600 минометов, 2,5 тысячи пулеметов. Потери войск Юго-западного фронта составили 750 тысяч солдат и офицеров. Австро-Венгрия потеряла 1 миллион 200 тысяч, а Германия 350 тысяч убитыми, ранеными и пленными.

Конечно, наши войска не смогли окончательно разгромить Австро-Венгрию, но велико было и политическое значение наступления. Итальянская армия была спасена от разгрома. Данный прорыв, вынудил противника перебросить большое количество сил и средств с Западного фронта на Восточный фронт, тем самым позволив нашим союзникам, англичанам и французам, начать наступление на реке Сомме в июле, а буковинская победа Лечицкого побудила к выступлению Румынию на нашей стороне. При общем наступлении всех трех русских фронтов: Юго-Западного, Западного и Северного летом-осенью 1916 года, Австро-Венгрия могла быть разбита, потому что немцы не смогли бы перебросить большие подкрепления, чтобы помочь австро-венграм, на Юго-Западный фронт, так как им самим пришлось бы отражать атаки Северного и Западного русских фронтов. В дальнейшем Германия, лишившись основного союзника Австро-Венгрии, не смогла бы в одиночку противостоять армиям Антанты. А Турции, еще одному союзнику Германии, к концу 1916 года русские войска нанесли ряд тяжелых поражений на Кавказском фронте, и ее силы были истощены.

Если сравнивать Брусиловский прорыв 22 мая – 15 ноября 1916 года на Восточном фронте с битвой наших союзников на Сомме в июле-ноябре на Западном фронте, то стоит отметить, что русские войска продвинулись вперед на 120 километров, получив огромные трофеи, а союзники, обладая в два раза большей тяжелой артиллерией, чем русские армии, к ноябрю завоевали территорию всего лишь в 10 километров, потеряв при этом около 620 тысяч солдат и офицеров.

В заключении скажем, что одновременный прорыв Брусилова в четырех местах, отказ от шаблонной подготовки удара кулаком в одном направлении, указывает на самостоятельное стратегическое творчество. Генералу Брусилову удалось то, что до сих пор не удавалось ни одному командующему союзных армий – прорыв фронта противника в стратегическом масштабе.

Борьба за австро-венгерскую крепость Перемышль в 1914-1915 годах на Юго-Западном фронте – это только один из эпизодов Первой мировой войны, но эпизод очень важный.

Русские армии, в первых числах сентября 1914 года разгромив австро-венгерские части в Галиции в ходе Галицийской битвы, стали преследовать отступающего ротивника. Преследование приостановилось 8 сентября, упершись в австрийскую крепость Перемышль.

В период с 1 по 8 сентября 1914 года русские армии Юго-Западного фронта выходили к Сану, форсировали его и сосредоточивались для удара по крепости Перемышль, в которой заперся многочисленный гарнизон противника. В связи с тем, что австро-германцы предприняли перегруппировку и перенесли центр боевых действий на левый берег Вислы, штаб Юго-Западного фронта стал отвечать за шедшие здесь сражения, вплоть до Варшавы. Поэтому в сентябре на левом фланге фронта была образована Галицийская группа войск под общим командованием командарма 8-й армии генерала А. А. Брусилова. В нее вошли 3 я армия под командованием генерала Радко-Дмитриева, 8-я армия и формирующаяся Блокадная 11-я армия. В задачу Галицийской группы армий входило прикрытие львовского направления и осада Перемышля.

На момент начала войны Перемышль представлял собой первоклассную крепость. Он вполне справедливо считался шедевром фортификационного искусства, где мощные форты хорошо сочетались с полевыми укреплениями и природными условиями. Крепость была укреплена в соответствии с новейшими достижениями инженерно-технической мысли и обладала: электроснабжением, радиосвязью, прожекторами, вентиляцией, лифтами. В ней было более 60 артиллерийских фортов и батарей, свыше 1000 орудий, из которых немало современных артиллерийских систем большого калибра. Численность гарнизона доходила до 150 тысяч. С большими запасами продовольствия он был способен держаться достаточно долго.

Первым действием генерала Брусилова стала попытка взять с ходу Перемышль, рассчитывая на моральный надлом австро-венгерских частей после Галицийской битвы.

Брусилов пишет о крепости так: «Взятие Перемышля развязало бы нам руки, закрепило бы за нами Восточную Галицию, не оставляя за собой неприятельской крепости и осадной армии. В начале сентября гарнизон крепости состоял из части разбитых войск, он был настолько расстроен, что можно было взять Перемышль штурмом при небольшой артиллерийской подготовке»[40].

Но время было упущено для взятия крепости с ходу из-за нерешительных действий Верховного Главного командования.

Во второй половине сентября стала формироваться 11-я Блокадная армия, командующим которой был назначен генерал Селиванов.

Командовать осадою Перемышля до прибытия генерала Селиванова был назначен командир 9-го корпуса 3-й армии генерал Щербачев.

Брусилов вспоминает: «Я испросил разрешение гланокомандующего Юго-Западным фронтом генерала Иванова на производство операции по штурму крепости и получил утвердительный ответ. Я сознавал, что время для взятия Перемышля с ходу прошло и что теперь это дело гораздо труднее. При составлении плана атаки Перемышля у меня возникло некоторое разногласие с генералом Щербачевым. По его мнению, следовало атаковать группу восточных фортов, наиболее укрепленных, в особенности Седлисских. Он полагал, что с падением этих фортов австрийцам держаться далее в крепости было бы невозможно. Я же полагал, что атака западных фортов, наименее вооруженных, сулит большой успех и отрезает гарнизон от его путей отступления. Решено было сначала атаковать восточную группу фортов, чтобы привлечь внимание и резервы противника в эту сторону, а с остальных сторон охватить Перемышль и брать штурмом форты с северо-запада и юго-запада».

В это время австрийская армия, отошедшая на запад и находившаяся недалеко от Перемышля, успела восстановиться и пополниться. В дальнейшем она перейдет в наступление для того, чтобы не допустить падения крепости.

Брусилов подробно описывает штурм Перемышля, который произошел 22-23 сентября: «Для атаки крепости, помимо частей формировавшейся 11-й армии, были назначены из 12-го корпуса 19 пехотная дивизия для штурма фортов Седлисской группы и 12 пехотная дивизия, которая должна была овладеть северо-западными фортами, наиболее слабыми. Юго-западные форты предназначались 3-й стрелковой бригаде, для артиллерийской подготовки штурма фортов Седлисской группы были собраны два дивизиона тяжелой артиллерии.

Артиллерийская подготовка не могла быть продолжительной из-за недостатка снарядов, но тем не менее стрельба велась удачно, и артиллерийский огонь противника подавлялся нашей артиллерией, которая качеством стрельбы была неизмеримо выше. Два форта Седлисской группы были взяты штурмом 19-й пехотной дивизией.

Все внимание осажденных и большая часть его резервов были притянуты к Седлисской, и становилось более удобным начать атаку северо-западных и юго-западных фортов. Но в этот момент австрийская армия перешла в наступление для спасения Перемышля. Штурм крепости требовал еще пять-шесть дней, которых у нас не было в распоряжении. Поэтому пришлось отозвать 12-й корпус из Перемышля и приказать 11-й армии снять осаду, чтобы отбить нападение австрийской армии»[41].

В дальнейшем, после перелома в Варшавско-Ивангородской наступательной операции, когда немцы были отброшены от столицы русской Польши Варшавы и стали отступать от крепости Ивангород, русские войска вновь подошли к Перемышлю.

23 октября 1914 года специально образованная из второочередных дивизий Блокадная армия генерала А.Н. Селиванова снова осадила австрийскую крепость. Отсутствие тяжелой осадной артиллерии не позволяло взять Перемышль новым штурмом. Ничего не оставалось, как блокировать крепость в ожидании капитуляции.

В октябре в горах оставалась только одна 8-я армия генерала Брусилова, а 3-я, 9-я и 4-я русские армии планировали наступать на Краков – столицу австрийской Польши.

У войск генерала Брусилова была задача в одиночку преодолеть Карпаты, чтобы не допустить прорыва врага к Перемышлю с целью его деблокады.

Командарм 8-й, дабы поддержать натиск соседей на Краков, 2 ноября перешел в наступление на перевал Дукла. В тяжелейших боях 2-10 ноября 8-й и 24-й армейские корпуса сбили 3-ю австро-венгерскую армию генерала Бороевича фон Бойна с Бескидских позиций, заняв Лупковский перевал. 6 ноября 12-й армейский корпус генерала Л. В. Леша взял Дуклу. К 13 ноября корпуса 3-й русской армии вплотную подошли к фортам Кракова, разгромив 4-ю австро-венгерскую армию у Кошице, а Брусилов взял ключевые перевалы сквозь Карпаты.

В этот момент Верховное Главнокомандование прервало операцию, так как русские войска на Северо-Западном фронте, под Лодзью, понесли большие потери, оставили Лодзь и отступали к Варшаве, чтобы сократить линию фронта и остановить натиск немцев.

После приостановки русского наступления на Юго-Западном фронте, австрийцы подтянули резервы и перешли в контрнаступление в Карпатах, вытесняя русские корпуса с гор на равнину.

Генерал Брусилов смог остановить противника, оттеснил его в горы, но теперь все важнейшие перевалы остались под контролем австрийцев. Продолжение русского наступления вглубь Карпатского хребта означало бы не только довершение поражения неприятеля, но и обеспечение устойчивой блокады крепости Перемышль, к которой противник упорно рвался вплоть до ее капитуляции в марте 1915 года.

В то же время осажденный гарнизон Перемышля в середине декабря 1914 года предпринял массированную атаку с целью прорыва осады. Но в течение трехдневных боев войска Блокадной армии Селиванова отразили все эти попытки. Австро-венгры, понеся тяжелые потери, отступили в крепость, при этом они потеряли ряд опорных позиций, тем самым ослабив свою оборону.

7 января 1915 года австро-германцы двинулись вперед в Карпатах. Войска Южной германской армии (генерал фон Линзинген), и 2-й австрийской армии (генерал фон Бем-Эрмолли), атаковали 8-ю армию генерала Брусилова. Также против русской 8-й армии сосредоточивалась и 3-я австрийская армия генерала Бороевича фон Бойна. Войскам Брусилова противостояли три австро-германские армии. Задача 8-й русской армии заключалась в том, чтобы удержать Юго-Западный фронт в центре, остановив наступление противника. В этих боях понес большие потери 21-й армейский корпус генерала Шкинского, части 12-го армейского корпуса генерала Леша были прорваны у перевала Дукла и стали отходить.

Противник имел численный перевес, вводил в бой все новые резервы, поэтому остановить его представлялось очень тяжелой задачей. Но все же русские части, после непродолжительного отступления, заняли жесткую оборону. В этот момент Брусилов внезапно приказал перейти в наступление. Атаковать навстречу атакующему противнику. У командиров корпусов этот приказ вызвал недоумение, так как они в обороне с трудом сдерживали превосходящего противника, а о наступлении, как они полагали, не могло быть и речи. Войска начали переходить в наступление и наносить короткие, но мощные контрудары. Австро-венгры ошибочно полагая, что к русским подошли свежие резервы, стали переходить к обороне. В пятидневных боях наступление противника было остановлено, а 14 января русские части перешли в контрнаступление. Австрийцы снова были сбиты со своих позиций.

8 этих ожесточенных боях особенную доблесть проявила 4-я стрелковая бригада под командованием А.И. Деникина, прозванная «железной». Ее также называли «пожарной командой», потому что она направлялась командованием в самые жаркие места сражений и каждый раз она спасала положение в казалось бы безвыходных ситуациях. На этот раз 4-й бригаде Деникина пришлось наступать в крайне тяжелых условиях в районе Лутовиско, где австрийцы удерживали господствующие высоты и упорно оборонялись.

Деникин так описывал эти бои: «Это был один из самых тяжелейших наших боев. Сильный мороз, снег по грудь. Весь путь, пройденный моими стрелками, обозначался торчащими из снега неподвижными человеческими фигурами с зажатыми в руках ружьями. Они – мертвые, застыли в тех позах, в которых их застала вражеская пуля во время перебежки. Бригада таяла. Рядом с железными стрелками, под жестоким огнем, однорукий герой, полковник Носков, лично вел свой полк в атаку прямо на отвесные ледяные скалы высоты 804…»[42]

Железной бригаде все же удалось взять высоты у Лутовиско, захватив там 2.000 пленных. Это сразу же сказалось на остальных участках фронта. Австрийское командование, опасаясь обхода с фланга, начало спешно отводить войска за Сан. Возникла пауза в боевых действиях. Положение русских войск улучшилось.

В течение февраля 1915 года генерал Селиванов продолжал сжимать кольцо блокады Перемышля. Им была предпринята внезапная ночная атака позиций противника, которая имела успех. Удалось захватить первую линию траншей и несколько опорных пунктов крепости. Австрийцы спешно отступили на вторую линию обороны.

20 февраля 1915 года противник в очередной раз сконцентрировал свои войска на перемышльском направлении.

Главнокомандующий австро-венгерскими вооруженными силами генерал фон Гетцендорф сделал последнюю попытку выручить из осады запертый в крепости Перемышль гарнизон генерала Кусманека.

Брусилов отмечает: «Перемышль переживал последние дни осады, и по беспроволочному телеграфу комендант сообщал в Вену, что если крепость не будет вскоре деблокирована, то ему придется ее сдать».

Удар австро-германцев был чрезвычайно мощным по своей силе. На 8-й корпус генерала Драгомирова обрушились 9 дивизий противника. 7-й и 22-й русские корпуса сдерживали яростный натиск 10 австро-германских дивизий. В этом сражении у Балиг рода-Лиски судьба Перемышля и всей Галицийской группы русских войск висела на волоске. Если бы противнику удалось прорвать позиции 8-й армии, то разгром 11-й блокадной армии Селиванова стал бы неизбежен, что в свою очередь могло повлечь обрушение всей Галицийской группы войск.

Положение усугублялось тем, что в русских частях зимой 1915 года уже начала ощущаться нехватка снарядов. Все меньше боеприпасов поступало в армию. Но 8-я армия Брусилова держалась стойко. После неудач в лобовых атаках австро-венгры предприняли обходной маневр против левого фланга 8-й армии через Восточные Карпаты. Здесь противнику удалось прорваться и поставить 8-ю армию на грань разгрома, но в этот момент на помощь армии Брусилова подошел 11-й корпус Сахарова и с ходу атаковал австрийцев. Его успешному удару способствовало то, что австро-венгерские части сильно растянулись, двигаясь по бездорожью. Между дивизиями возникли значительные промежутки, куда и пришелся удар корпуса Сахарова. Противник не ожидал такого удара и был разбит.

В итоге все атаки 19 австро-венгерских и германских дивизий разбились о стойкость 8 русских дивизий. В этих тяжелых боях 8-я армия Брусилова потеряв до 50 тысяч своих солдат, нанесла урон противнику в 100 тысяч убитыми и ранеными.

Главным итогом этого сражения было то, что попытки австро-венгров и германцев деблокировать Перемышль были полностью сорваны, и осажденный гарнизон Кусманека оказался в безвыходном положении.

Во время этих боев противник, находящийся в крепости, испытывал тяжелейшие лишения. Начавшийся голод и болезни усугублялись махинациями с продовольствием и произволом интендантов. Больше всего страдало славянское население города, потому что основная часть продовольствия доставалась наиболее верным империи венгерским частям. У чехов, поляков и русин это вызывало возмущение. После того, как попытки деблокировать Перемышль не увенчались успехом, в крепости начались волнения, переросшие в столкновения между славянами и венграми.

Генерал Кусманек осознал, что единственной возможностью остановить бунт может быть только попытка прорыва. Прорыв начался 7 марта. В первой линии атаки шли наиболее надежные венгерские части. Но генерал Селиванов давно готовился к такому развитию событий и заранее укрепил наиболее опасные участки блокады. Позиции были хорошо пристреляны, постоянно велась авиаразведка. Все эти мероприятия позволили выявить начало скрытого выдвижения колонн противника на исходные позиции для прорыва. Венгерские дивизии были остановлены огнем русской артиллерии, пулеметов и винтовок, большая их часть была уничтожена, остальные части противника обратились в бегство. Войска второй линии также не выдержали мощного огня русских и тоже отступили.

Перед генералом Кусманеком встал нелегкий выбор: продолжать атаки с целью прорыва, а это означало бессмысленное истребление армии, в то время как дальнейшее сидение в осаде вело к бесславной гибели гарнизона от голода и болезней или бунту. Поэтому Кусманек принял решение о капитуляции гарнизона для сохранения жизни своих солдат.

9 марта 1915 года Перемышль сдался. В плен попало 9 генералов, 2.300 офицеров и 122.800 солдат. Русские войска захватили 1.050 орудий[43].

Конечно, большая часть взятых в Перемышле орудий была переброшена на фронт, потому что у русских армий наблюдалась острая нехватка артиллерии.

Эта победа праздновалась по всей России колокольным звоном и патриотическими манифестациями. Она стала одним из самых ярких эпизодов Первой мировой войны и вызвала вторую по размаху, после лета 1914 года, волну патриотического подъема. Взятие Перемышля должно быть вписано золотыми буквами в русскую военную историю, поскольку до 1915 года в военной истории России не было случаев пленения такого количества солдат противника.

Месснер Е.Э. справедливо заметил, что: «Взятие Перемышля – заслуга генерала Брусилова. Зимою 1914-1915 годов он так упорно отбивал в Карпатах атаки австро-венгерских и немецких сил, стремившихся деблокировать Перемышль, что принудил ге нерала Кусманека потерять веру в помощь из-за Карпат и сдать крепость блокадной армии генерала Селиванова»[44].

Эта победа имела громадное значение для подъема боевого духа всех русских войск Юго-Западного фронта. После падения крепости командованию Юго-Западного фронта удалось высвободить большие силы. 11-я армия, осаждавшая Перемышль, была расформирована, и ее корпуса влились в 8-ю и 3-ю армии, которые воевали в Карпатах.

Австро-венгерские войска, обескровленные и измотанные попытками прорвать осаду Перемышля, откатывались назад под ударами русских частей. 25 марта русские войска захватили Лупковский перевал. В Австро-Венгрии началась паника. Казалось, вторжение русских в Венгрию неизбежно. Поэтому, чтобы спасти своих союзников австрийцев от полного разгрома, немецкое командование перебросило подкрепления с Западного фронта на Восточный.

Через месяц, 19 апреля 1915 года началось мощное контрнаступление австро-германских войск в Галиции (Горлицкая операция), в результате которой крепость Перемышль была сдана противнику.

Целью атакующей стороны ставилось уже не только оттеснение русской 3 й армии от Кракова, но и отбрасывание русских частей в глубь Галиции и очищение Карпат.

Соотношение сил сторон на фронте 3-й армии генерала Радко-Дмитриева было следующим: австро-германцы – 360 тысяч штыков и сабель, 1 тысяча 272 легких и 334 тяжелых орудия, 96 минометов, 1 тысяча 660 пулеметов: русские – 219 тысяч штыков и сабель, 675 легких и 4 тяжелых орудия, 600 пулеметов. В ходе боев 19-23 апреля русская 3-я армия была разгромлена и ее части стали отходить к Сану. 30 апреля немцы подошли к фортам крепости Перемышль, удерживаемой частями 8-й армии[45].

Брусилов вспоминает: «В крепости оставалось незначительное количество артиллерии, снарядов, в ней не было гарнизона, за исключением нескольких дружин ополчения для содержания карау лов. Мне было приказано обеспечить Перемышль гарнизоном в составе не менее одной дивизии пехоты»[46].

Возникает вопрос, нужно ли было оборонять Перемышль в данных условиях в течение месяца? У главного командования не было единого мнения относительно судьбы крепости.

Брусилов отмечает: «Мне сначала телеграфировали, что на Перемышль следует смотреть лишь как на участок боевого фронта, а не как на крепость, что отвечало действительности. То мне сообщали, что Перемышль следует отстаивать. Пришлось вести борьбу за удержание крепости в наших руках. В данной ситуации Перемышль как один из участков позиции важного значения не имел, но он имел огромное моральное значение. Было понятно, что потеря крепости усилит упадок духа в войсках и высоко поднимет дух нашего врага. Было ясно, что удержать крепость продолжительное время невозможно».

Следует добавить, что в тот момент, когда противник подходил к Перемышлю, командующий 8-й армией генерал Брусилов, заранее отослал в тыл свои обозы и склады, узнав о прорыве немцев. А 11-я и 9-я русские армии не смогли своевременно отступить и поэтому 8-я армия стала сдерживать врага у крепости, чтобы прикрыть отход этих армий.

Брусилов в своих воспоминаниях описывает оборону Перемышля так: «Противник стремился отрезать крепость с ее гарнизоном от армии. Неприятель всеми силами старался захватить Медыку, дабы отрезать путь отступления гарнизону Перемышля. Ряды наших войск были малочисленны, пришлось взять из крепости лучшую часть гарнизона, чтобы отстаивать путь отступления из Перемышля, в котором оставалось главным образом ополчение. Ополчение в основном было небоеспособно. Мне стало известно, что на двух западных фортах крепости противник спокойно резал проволоку заграждений, а гарнизон этих фортов не мешал этому и не позволял своей артиллерии стрелять вследствие опасения, что сильная артиллерия противника обрушится на форты. При таких условиях удержать Перемышль дальше было невозможно».

Лето 1915 года – время самых тяжелых испытаний для Русской армии на Восточном фронте за всю Первую Мировую. Германская и Австро-Венгерская армии наступали по всему фронту. На полях сражений бушевал огненный смерч германской артиллерии, на который русской артиллерии практически нечем было ответить. Нехватка снарядов, патронов, винтовок, экипировки была самой острой за всю войну. За время «Великого отступления» потери Русской армии составили 1 410 000 человек. Если за всю войну в среднем русская армия теряла 140 000 солдат в месяц, то летом 1915 года среднемесячные потери составляли 235 000 человек[49]. Если июль стал рекордным по количеству кровавых потерь русской армии за войну, то август поставил рекорд по количеству сдавшихся в плен. Пик неудач пришелся как раз на август. В этом месяце русское командование вынуждено было полностью очистить Польшу, оставить героически сражавшуюся шесть с половиной месяцев крепость Осовец, отступить из западной части Прибалтики к Риге и Двинску. Затем пала крепость Ковно. Гарнизон крепости доблестно сражался 12 дней и нанес тяжелые потери германцам, но не мог долго держаться против тяжелых и сверхтяжелых орудий противника. Остатки гарнизона крепости вынуждены были переправиться на восточную часть Немана и вскоре влиться в состав сражающейся 10-й русской армии.

Разумеется, Великое отступление не было периодом одностороннего избиения Русской армии, как это часто представлялось общественными деятелями того времени. Русская армия сражалась с невероятным упорством и ожесточением. В течение всего лета германские войска медленно наступали, проламывая русскую оборону, но при этом несли огромные потери. В течение июня-июля русские в большинстве случаев отступали организованно и в полном порядке, изматывая противника сильными контрударами. Благодаря этому организованному отступлению удалось избежать катастрофы в «польском мешке», которую готовило для Русской армии германское командование. Германско-Австрийская армия так и не смогла срезать «польский выступ» и окружить полумиллионную группировку русских войск. Попытка устроить русским гигантские «Канны» в очередной раз окончилась неудачей.

Но хотя отступление Русской армии и было стратегическим выигрышем, было оно также продиктовано необходимостью спасти армию, любой отход войск, как правило, ведет к падению боевого духа. А когда отступление осуществляется в крайне тяжелых условиях превосходства противника в численности и артиллерии при нехватке собственного материального снабжения и боеприпасов, силы отступающей армии быстро приближаются к критической точке, за которой может последовать паника, бегство и крушение фронта. Именно в августе 1915 гораздо чаще, чем раньше, солдаты не подчиняются своим командирам, бегут с позиций – увеличились случаи дезертирства и сдачи в плен. Все это свидетельство падения боевого духа армии, и если этот процесс не остановить, он неизбежно приведет к полному крушению фронта.

В довершении ко всем бедствиям армии на фронте, разразилась и ужасная трагедия беженцев в тылу. Ставка Верховного Главнокомандующего, пытаясь создать атмосферу 1812 года, начала массовую эвакуацию 4 миллионов человек из западных областей Империи вглубь России, совершенно не подумав о том, как она будет при этом обеспечивать их пропитание. Громадные толпы доведенных до отчаяния людей, бесконечные вереницы обозов загромождали все дороги. Смешиваясь с отступающими войсками, нарушая их движение, они вносили беспорядок и тем самым еще более деморализовали армию.

В таких несообразных решениях было виновно руководство Ставки Верховного главнокомандующего в лице Великого князя Николая Николаевича. Он лишь умел производить впечатление сильного и волевого человека, но в действительности таким не был – ни как стратег, ни как организатор ничего из себя не представлял. Справедливо отзывается о нем историк А.А. Керсновский: «Стратегический примитив, великий князь Николай Николаевич расценивал явления войны по обывательски. Победу он видел в продвижении вперед и в занятии географических пунктов: чем крупнее был занятый город, тем, очевидно, крупнее была победа (…) Поражение же он усматривал в отходе назад. Средство избежать поражение было очень простое: стоило только не отходить, а держаться «во что бы то ни стало»[50].

Николай Николаевич без сомнения ответственен за ряд провалов в компании 1915 года. В первую очередь за Горлицкий прорыв. Когда за две недели до подготовки германского удара по 3-й армии Радко-Дмитриева британская спецслужба Inteligent servis предоставила Николаю Николаевичу информацию о готовящейся угрозе. Но великий князь не соизволил принять ее к сведению. Он остался глух, даже когда Радко-Дмитриев несколько раз докладывал о концентрации больших германских сил на участке его армии. Когда разразилась трагедия, то Николай Николаевич вместо того, чтобы своевременно вывести войска из-под удара, постоянно требовал удерживать позиции во что бы то ни стало, по принципу «Ни шагу назад!». Но в дальнейшем падение Ковно и Новогеоргиевска вогнало его в такой шок, что он совершенно потерял контроль над ситуацией и все нити управления фронтом полностью выпали из его рук. Император Николай II после Горлицкого прорыва дал ему шанс реабилитировать себя, но вместо этого великий князь своими действиями еще более усугубил ситуацию. Как отмечает Керсновский: «Прежнее упорство – «Ни шагу назад!» – сменилось как-то сразу другой крайностью – отступать, куда глаза глядят. Великий князь не надеялся больше остановить врага западнее Днепра. Ставка предписывала сооружать позиции за Тулой и Курском».

Боевой дух армии пал так низко, как никогда прежде.

А в тылу известия о поражении Русской армии раздувались в десятки раз. Там царила паника, настоящая истерика. Рождались совершенно нелепые слухи о «невиданных катастрофах», о предательстве царских особ, о готовящихся сдачах Киева и Минска. Думой была назначена комиссия по эвакуации Киева. В Совете Министров обсуждался вопрос о том, следует ли вывозить с собой при отступлении мощи и другие святыни из Киево-Печерской лавры. «Псков, древний Псков укрепляется на скорую руку, кое-как, впопыхах, при общем беспорядке и сумятице» – говорилось в одной из записок думской военно-морской комиссии[51].

В этой ситуации, когда, казалось бы, Русская армия избежала катастрофы в Польском выступе, и самый тяжелый период отступления миновал, в результате полного упадка духа, дезорганизации и потере управления, над армией нависла новая катастрофа, не менее страшная. Над русским командованием довлела тяжелая дилемма: с одной стороны нужно было отступать, чтобы спасти армию от разгрома, но с другой – дальнейшее отступление приводило к хаосу и дезорганизации, надлому физических и моральных сил, развалу фронта.

И в этот момент решение императора Николая II 23 августа 1915 года снять с поста Верховного Главнокомандующего Николая Николаевича и самому возглавить Ставку стало спасительным для Русской армии. Многие общественные деятели подвергали это решение яростным нападкам. Буквально все, и даже высокопоставленные министры в один голос заявляли, что это гибельное решение, оно может привести к окончательному краху, и теперь все неудачи будут связывать с именем Николая II, которого народ считает царем неудачливым. Многие говорили, что это решение было принято вследствие дворцовых интриг, к которым лично причастен Г.Распутин, ненавидевший «талантливого» полководца и стремившийся его устранить. На самом деле решение было принято императором без чьего-либо давления, в минуту, когда он почувствовал, что кроме него никто не способен остановить надвигающуюся катастрофу. И это было абсолютно правильно, потому что князь Николай Николаевич полностью потерял контроль над ситуацией и, полагая, что остановить противника можно будет не ранее, чем под Курском и Тулой, готов был отдать противнику всю Белоруссию и Смоленскую область без боя! В руках такого человека оставлять руководство армией было недопустимо.

Императора Николая II называли неспособным к военному руководству, но он был хорошо образован и вполне компетентен для принятия важных военных решений. Очень многие считали и до сих пор продолжают считать его слабым и безвольным. Однако, его решение говорит об обратном.

После вступления в должность Верховного Главнокомандующего Николай II произвел ряд важных кадровых перестановок. После того, как 17 августа Северо-Западный фронт вследствие своей громоздкости и трудностей в управлении был разделен на Северный и Западный, возник вопрос о назначении командующих новыми фронтами. Император принял верные решения, назначив М.В. Алексеева, классического штабного работника и стратега на должность начальника Штаба Верховного Главнокомандующего, а вместо него на должность командующего Западным фронтом назначил А.Е. Эверта.

С раннего утра император заслушивал доклады, проводил совещания и активно и энергично участвовал в принятии важнейших военных решений. Николай II приложил огромные организационные усилия для улучшения снабжения армии оружием и боеприпасами. И эти усилия дали свои результаты. В августе ситуация со снабжением армии стала выправляться, началось преодоление «снарядного голода». Выпуск снарядов достиг одного миллиона в месяц. Этого было по-прежнему недостаточно, но русская артиллерия уже могла отвечать огнем на огонь германской артиллерии.

В целом с вступлением Николая II в должность верховного Главнокомандующего Русская армия постепенно стала обретать второе дыхание. Ее боевой дух вновь возродился. От командующих фронтами до простых солдат утвердилась уверенность, что настало время положить конец отступлению и дать жесткий отпор врагу.

К середине августа германские войска, несмотря на свое продвижение, упускали главную цель – им никак не удавалось уничтожить русскую армию, которая выскальзывала из намечавшихся для нее гигантских окружений. Германское командование не могло быть удовлетворено результатами кампании 1915 года, цель которой состояла вывести Россию из войны в результате разгрома и заключить сепаратный мир.

Приближалась осень. Время активных боевых действий и наступательных операций из-за плохой мобильности войск в условиях осеннего бездорожья было неподходящим, и нанести сокрушительное поражение России становилось все труднее. В конце августа германское командование приняло решение собрать все свои, порядком истощенные силы, сосредоточить их и нанести смертоносный удар русской армии. Впереди было решающее сражение, которое и должно было решить исход и подвести итог всей кампании 1915 года. Именно от него, этого сражения, и зависело – выстоит ли Россия или потерпит сокрушительное поражение и выйдет из войны.

Центром противостояния стала западная Белоруссия. Северный фронт, умело оборонявший Прибалтику по линии укрепленных районов Рига – Якобштадт – Двинск, не только сдерживал натиск германских армий, но даже успешно контратаковал. Но на Западном фронте положение постоянно ухудшалось.

Главный удар германцев должен был последовать по наиболее ослабленному Западному фронту. На этом направлении войска противников были расположены следующим образом: армейская группа Лауэнштейна в составе 4-х пехотных и 2-х кавалерийских дивизий должна была наступать на Двинск, обороняемый 5-й армией под командованием генерала Плеве, находящейся на левом фланге Северного фронта. Южнее Северного были расположены войска русского Западного фронта, оборонявшие Белоруссию. На северной оконечности Западного фронта, своим правым флангом примыкавшая к 5-й армии Северного фронта на Виленском направлении оборонялась 10-я армия Е.А. Радкевича. Южнее группы Лауэнштейна развернулась 10-я германская армия Эйхгорна в составе 6-го кавалерийского корпуса, 1-го и 21-го армейских корпусов, 40-го и 3-го резервных корпусов, которая должна была наступать на Вильно против оборонявшейся русской 10-й армии. Перед ней стояла задача взять Вильно. Южнее Вильно, на фронте Друскеники – Мосты была развернута 8-я германская армия фон Шольца в составе 8-ми пехотных дивизий, цель которой состояла в том, чтобы ударами в направлении на Мосты – Лида – Вороново охватить левый фланг 10-й русской армии и отрезать ей пути к отступлению выходом в тыл. Южнее армии Шольца наступала 12-я армия Гальвица на фронте Лида – Барановичи в составе 9-ти пехотных дивизий, которая должна была сковывать силы русских армий на этом направлении.

Русские армии были развернуты следующим образом: на северной оконечности Западного фронта, своим правым флангом примыкавшая к 5-й армии Северного фронта, на Виленском направлении оборонялась 10-я армия Е.А. Радкевича в составе 7 корпусов, общей численностью 117 000 штыков и сабель при 601 орудии. Ее задача состояла в упорной обороне крупного административно-политического центра Вильно и удержании сети важнейших железных дорог. Левый фланг 10-й армии на Гродненском направлении прикрывала 1-я армия А.И. Литвинова в составе 9 корпусов, численностью в 106 000 штыков и сабель. В дальнейшем по плану русского командования она должна быть переброшена на Полоцкое направление, а на ее месте развернута 2-я армия генерала В.В. Смирнова в составе 4-х корпусов, численностью 53 000 штыков и сабель. На направлении Белосток – Волковыск – Барановичи против войск 12-й германской армии сражалась 4-я армия А.Ф. Рагозы численностью 68 000 штыков и сабель.

Силы русских и германских армий, задействованных в Виленской операции, по численности были примерно равны, и составляли по 400 000 пехоты и кавалерии в каждой из сторон. Но германцы обладали определенными преимуществами. Во-первых, они владели инициативой в боевых операциях, начиная с мая 1915. Во-вторых, значительную часть русских армий к концу августа составляло наскоро подготовленные дивизии второго и третьего разряда, а также ополчение, качество которых оставляло желать лучшего. В-третьих, снабжение артиллерией, боеприпасами и винтовками русской армии хотя и значительно улучшилось по сравнению с маем-июлем, но было по-прежнему недостаточным, и германская артиллерия имела значительное преимущество над русской. Тяжелой проблемой оставался «винтовочный голод» в Русской армии. Производство винтовок было пока еще не налажено в полной мере. Русская промышленность, хотя и произвела за 1915 год 1 100 000 винтовок – больше чем Англия и Франция за то же самое время, но для снабжения огромного Восточного фронта этого оказалось недостаточно. Французы сорвали все контракты по поставкам винтовок в Россию, но затем решили реабилитироваться и продать России 170 000 устаревших однозарядных винтовок систем «Гра» и «Шасспо» времен франко-прусской войны 1870–1871 гг. Когда стоял вопрос воевать с такими винтовками или вообще без винтовок, выбирать не приходилось. Русское командование вынуждено было также собрать со складов и выдать ополчению несколько сотен тысяч устаревших винтовок системы «Бердана» времен русско-турецкой войны 1877-1878 гг. Но и в этом случае в полках на всех винтовок не хватало. Иногда пополнения нечем было вооружать. При полках накапливались команды безоружных, которые могли составлять до 5–10 % от состава полка. Они находились в резерве и могли получить оружие только после гибели или ранения солдат, сражающихся на первой линии обороны.

Сама русская армия к концу лета 1915 года сильно изменилась. От превосходных полков, с которыми она начинала войну, уже мало что осталось, сильно поредел состав гвардии. Кадровые части выбывали, а на подготовку второразрядных и третьеразрядных частей времени не хватало. Армия постепенно обращалась в ополчение. И хотя этот процесс происходил во всех воюющих армиях в Первой мировой войне, так как к концу 1915 года почти все они лишились кадрового состава, в Русской армии в крайне тяжелых условиях «Великого отступления» он ощущался особенно остро. Численность самих подразделений русской армии чрезвычайно сократилась. Они носили гордые названия полков, дивизий, корпусов, но в реальности таковыми не являлись. Например, 2-я армия генерала Смирнова по численности равнялась корпусу, а ее корпуса в среднем составляли по 10 000, то есть в четыре раза меньше своего состава и по факту соответствовали бригадам. Силы Западного фронта были растянуты на огромном расстоянии и физически не могли прикрыть все опасные участки, особенно на стыках армий и фронтов, где складывалась наиболее угрожающая ситуация.

Германская армия также понесла громадные потери в ходе своего наступления в Польше и Прибалтике и предпринимала лихорадочные попытки наскрести отовсюду, где это возможно, свежие резервы для предстоящего завершающего удара по Русской армии. Но, поскольку техническое превосходство и инициатива в боевых действиях была на тот момент на стороне Германии, а густая железнодорожная сеть, захваченная в Польше, позволяла быстро концентрировать силы в нужном месте, германцы могли лучше подготовиться к предстоящему сражению. Как правило, немецкое командование для своего главного удара выбирало стыки между армиями или фронтами. В это время между Западным и Северным фронтами образовался большой разрыв, закрыть который своевременно из-за недостатка сил не представлялось возможным. Таким образом, выбор германского командования был очевиден, но пришло оно к этому решению не сразу. Германская армия действовала как бы на ощупь, нанося удары на разных участках русского фронта, пока не нащупывала слабое место, именно туда и наносился главный удар.

Первоначальная задача 10-й армии Эйхгорна состояла во фронтальном штурме Вильно, а 8-я армия Шольца наносила удар в левый фланг 10-й русской армии.

После взятия Ковно части армии Эйхгорна продвигались в Виленском направлении, постепенно тесня русскую 10-ю армию. С 18 августа усилился германский натиск не только из района Ковно на запад, но и севернее, в направлении на Янов. 40-й немецкий корпус Линцмана вступил в бои с 25-м армейским корпусом русской 10-й армии, прикрывавшей Вильно с запада.

Несколько дивизий 10-й армии Радкевича находились в полном расстройстве, по своей численности реально равнялись полкам и не могли обеспечить устойчивость в обороне, поэтому было принято решение отказаться от обороны города Вилькомира, северо-западнее Вильно, и отвести Яновский отряд к станциям Кошедары и Ландварово. Русские части медленно отходили ближе к своим резервам, чтобы вовремя получить необходимую поддержку. Командование русской 10-й армии стремилось удержать в своих руках важные железнодорожные узлы: Вильно, Лида, Молодечно до подхода резервов. В течение 22-23 августа разгорелись упорные бои за Кошедары. Немцы смогли проломить оборону 25-го корпуса и занять Кошедары. Усилившийся натиск на Вильно заставил Алексеева быстро перебрасывать корпуса из района Белостока в Ландварово, станцию западнее Вильно. С 24 августа наметился обход Вильно германцами с северо-запада, в районе Ширвинты-Мейшагола, а в центре противник продолжал теснить русские части, и к 25 августа армия Эйхгорна находилась уже в 18 км от Вильно. В то же время германское командование силами правого фланга своей 10-й армии и левым флангом 8-й армии предприняло попытку охвата левого фланга 10-й армии Радкевича с юга в районе Олита-Ораны. 26 августа войска Эйхгорна ворвались в Олиту, выбив оттуда части 26-го корпуса, но дальше за Ораны развернулись упорные бои и наступление завязло. Три дня в ходе ожесточенного боя Ораны переходили из рук в руки. Дальнейшие германские атаки в этом направлении встретили уверенный отпор, с тяжелыми потерями противник смог захватить первую и вторую линию обороны русских 26-го и 36-го корпусов, но дальше был остановлен, и попытка опрокинуть левый фланг 10-й армии не увенчалась успехом.

На Виленском направлении ген. Радкевич, получив подкрепления, сформировал группу Олохова на основе Гвардейского, 5-го Кавказского корпусов и конного отряда ген. – лейт. Тюлина на своем правом фланге, и предпринял контрудар по подходящим к Вильно частям Эйхгорна. После длительного огневого боя германские линии все же были прорваны, противник отброшен от Вильно на 30 км. Развивая успех, русские части повели наступление на правом берегу Вилии, лейб-гвардии Московский, Финляндский и Гренадерский полки выбили противника из деревень Контромишки, Жиндули и Повазареле. В районе Мейшаголы финляндские стрелки опрокинули противника, захватив орудия и пулеметы. К 26 августа части 10-й русской армии дошли до Вилькомира. Было захвачено 5 орудий, 12 пулеметов и 1000 пленных.

Казалось, чаша весов в сражении склоняется в русскую сторону. Но к концу августа немецкая разведка нащупала уязвимое место в русской обороне. Это был стык Северного и Западного фронтов в районе Свенцян, между Двинском и Вильно. На этом направлении, на участке в 30 км Эйхгорн успел сконцентрировать мощный ударный кулак – 6 пехотных и 4 кавалерийские дивизии против 4-х кавалерийских дивизий и 7-ми пехотных батальонов русских войск. Германскую кавалерию возглавлял генерал-лейтенант Отто фон Гарнье, прославившийся блестящими атаками во Франции в сентябре 1914 г. в ходе битвы на Марне. Возможно, это был лучший кавалерийский генерал Германии на тот момент. Задача его состояла в том, чтобы ударом из Вилькомира на Свенцяны рассечь русские Северный и Западный фронты и совершить глубокий прорыв во фланг и тыл 10-й армии Радкевича с целью ее окружения и разгрома. На участке прорыва находились части правого фланга 10-й армии Западного фронта – отряд под командованием ген. М. Тюлина в составе 1-й Кубанской казачьей дивизии, 1-й бригады 2-й Кубанской казачьей дивизии и семь рот пехоты, а также части левого фланга 5-й армии Северного фронта – отряд ген. – лейт. Казнакова в составе 1-й гвардейской кавалерийской дивизии, конной бригады, гусарского полка и 4-х пехотных батальонов. В общем, противник создал численный перевес над русскими войсками примерно в 6 раз и имел все шансы на успех.

В 6:45 ч. 27 (9 сент.) августа тишина теплого и ясного утра была нарушена разрывами германских снарядов. Так началось немецкое наступление, названное впоследствии «Свенцянским прорывом». Завершив мощную артподготовку в 8:45, немецкие цепи ринулись в атаку. Наиболее сильный удар в районе фольварка Жмуйки пришелся на кавалергардов – элитных частей русской армии. После короткого замешательства они быстро пришли в себя и организовали твердый отпор. Вместе с ними кирасиры, конногвардейцы и александрийские гусары сражались также стойко. Четыре раза германские цепи накатывались подобно волне на русские полки и четыре раза меткий артиллерийский, ружейный и пулеметный огонь заставлял эти волны откатывались назад с тяжелыми потерями. Так русские полки держались 3,5 часа, но силы были слишком неравные, и 1-я Гвардейская кавалерийская бригада ген. Е.К. Арсентьева под непрекращающимся сильнейшим давлением противника вынуждена была оставить позиции и отойти в район озера Рубики-Смульки. Мощный удар пришелся и по отряду Тюлина. На его правый фланг обрушились сразу 1-й германский корпус Эбена, 77-я резервная и 42-я пехотная дивизии. Отряд избежал разгрома, но был сильно потеснен. В целом немцам удалось вбить клин между 10-й и 5-й русскими армиями и на следующий день им предстояло этот клин расширить. Утром 28 (10 сент.) августа немцы предприняли обход правого фланга Гвардейского корпуса. Весь день ожесточенные атаки 77-й рез. 42-й и 115-й немецких дивизий следовали одна за другой. Полки гвардейского корпуса не только сдерживали их натиск, но и смогли провести контратаку и отбросили противника. Но в 8:30 вечера немецкая атака оказалась более успешной и подготовленной. Четыре полка кавалерии противника внезапно ударили по отряду Казнакова. С трудом отбиваясь от лихого натиска кавалерии противника, отряд стал отходить на Кукуцишки. Затем основной удар переместился на малочисленный отряд Тюлина, который к тому времени растянулся на огромном 60 – верстном фронте. Наиболее сильным атакам подвергся 496-й пехотный Вилькомирский полк в районе озера Ширвинты. Полк этот фактически являлся ополчением и не имел ни артиллерии, ни пулеметов, ни шанцевого инструмента для сооружения укреплений. Некоторые бойцы не имели даже военной формы и сражались в гражданской одежде. Численность полка не превышала 600 человек, то есть меньше численности батальона. Вооружены солдаты были только однозарядными «берданками» и приняли бой на открытой местности без каких-либо укреплений. Тем не менее, Вилькомирский полк проявил потрясающее упорство в обороне отражая атаки противника дружными залпами винтовок и удерживал свои позиции на протяжении всего дня. Он все же вынужден был отступить, когда потерял более половины своего состава (около 300-350 человек), но вышел с честью из этого крайне тяжелого положения. 29 августа предприняли обход правого фланга гвардии. После мощной «обработки» русских позиций своей артиллерией немецкая пехота ринулась в атаку и, несмотря на ожесточенное сопротивление русских, взломала их оборону и заставила отступить к Мариамполю. При этом от разгрома спасся Московский полк, который был окружен, но решительной штыковой атакой разбил германские заслоны и прорвался на господский двор Подбжезе-Казимрово. В течении 29 августа германский клин, вбитый между двумя русскими армиями, продолжал расширяться. Отряд генерала Тюлина сражался упорно, но был слишком растянут и малочислен, поэтому долго держаться не мог. Отряд получил сильнейшие удары по фронту и одновременно охвачен с флангов, после чего оказался расчлененным на несколько разрозненных групп, одни из которых отступали в относительном порядке, другие были разгромлены и изрублены немецкой кавалерией. Так были опрокинуты и перебиты оказавшие слабое сопротивление 9-й Сибирский казачий и 54-й Донской казачий полки. Многие отступающие части смешались, в них нарастал хаос и паника, управление ими потеряно. Воспользовавшись этим, генерал Гарнье предпринял решительный рывок тремя кавалерийскими дивизиями на Свенцяны. Одновременно 115-я германская дивизия сильной атакой разгромила смешавшиеся русские части в районе Дусяты и взяла 1000 пленных.

Русский Гвардейский корпус с трудом сдержал яростные атаки немцев у д. Шунеле и не отступил, но германская кавалерия уже прорвалась к железнодорожной линии Вильно – Двинск и неслась к городу Свенцяны и ключевой станции Ново-Свенцяны. Оборонялись эти пункты ничтожными по численности силами отряда Назимова: три минских ополченских дружины – 350 человек, 80 казаков и 2 роты солдат гвардейского корпуса – 300 человек. Всего 730 человек без артиллерии и пулеметов. Вооружены они были в основном «берданками». Некоторые ополченцы были без оружия. Но германскому удивлению не было предела, когда такая горстка храбрецов вступила в бой против целого корпуса и держалась против него в течение двух часов. Только после ожесточенного сопротивления, понеся тяжелые потери, остатки отряда Назимова покинули Свенцяны. Таким образом, 29 августа между Северным и Западным русскими фронтами образовался огромный разрыв в 50 км, куда устремилась кавалерия 6-го корпуса Гарнье. Вырвавшись на оперативный простор, ликующие кавалеристы Гарнье гнали во весь опор лошадей по бескрайним Беларусским полям, не встречая ни кого на своем пути. Вечером 30 августа (11 сент.) Гарнье получил приказ от штаба армии Эйхгорна остановить свое движение на восток и с утра 31 августа (12 сент.) двинуться на юг в тыл 10-й русской армии в направлении Сморгонь – Молодечно. Гарнье четко выполнил приказ и силами своих четырех дивизий (1-й, 3-й, 4-й, 9-й) общей численностью 7000, двинулся в указанном направлении. Его корпусу была придана батарея 8-ми дюймовых орудий, рота самокатчиков на велосипедах, батальон егерей, количество пулеметов увеличено вдвое. Корпус имел постоянную связь со штабом армии при помощи телеграфа, телефона и трех радиостанций. Такими силами Гарнье 1 (13) сентября переправился через реку Вилию у Жодишек и устремился к железной дороге Вильно – Минск. Вскоре, достигнув ее, германская кавалерия начала захват участков перегруженной поездами железной дороги и погром тылов 10-й армии. С этого момента полностью прекратилось снабжение боеприпасами по железно дороги пяти корпусов 10-й армии Радкевича, сражавшихся под Вильно. Затем кавалеристы Гарнье в конном строю у Жупран провели лихую атаку на русскую пехоту и, разгромив ее разрозненные части, пленила 300 солдат и 4 офицера.

Когда Гарнье развивал свой прорыв, правый фланг 10-й армии Эйхгорна и 8-я армия Шольча усилили снова натиск на левый фланг 10-й русской армии в районе Ораны – Лида – Барановичи, пытаясь отрезать и окружить ее с юга. 10-я русская армия оказалась на грани катастрофы, ее положение буквально повисло на волоске. Одновременно активизировалась германская авиация. Самолеты и цепеллины противника подвергли бомбардировке Минск и ряд ключевых железнодорожных станций Западного фронта. Эти меры были рассчитаны в первую очередь на то, чтобы посеять хаос и панику в тылу фронта, дезорганизовать управление войсками. Паника и смешение частей русских корпусов сделала бы возможным опрокинуть фланги 10-й армии и, обрезав ее коммуникации, окружить ее и уничтожить в треугольнике Молодечно – Сморгонь – Крево. После разгрома 10-й армии немцам открывался бы прямой путь на Минск и далее на Москву. Морально и физически ослабленный и истощенный потерями фронт, переживший тяжелое отступление лета 1915, грозил развалиться. Корпусу Гарнье действительно удалось посеять панику в тылу Западного фронта. Командование Западным фронтом также пребывало в некотором замешательстве. Но положение исправил император Николай II своими уверенными распоряжениями. Есть мнение, озвученное А.И. Деникиным, что «участие Государя в командовании» было «лишь внешнее», и вся его заслуга заключалась в том, что он не мешал работать настоящим профессионалам, таким как начальник Штаба Алексеев. Но это заблуждение опровергается любопытным эпизодом, который приводится в истории Лейб-Эриванского полка: «В ставке волновались. Ходили слухи, что Могилев небезопасен от налета. Шопотом говорили о необходимости перенести Ставку ближе к Москве – в Калугу… К ночи 2 сентября слухи стали особенно напряженны. 3 сентября, в девятом часу утра, еще до обычного доклада Генерала Алексеева Его Величеству, я пришел к Начальнику Штаба, дабы выяснить события на фронтах.

Ген. Алексеев сидел в своем кабинете за огромным столом, окруженный картами, бумагами. Вид у него был растерянный и тревожный. На мой вопрос: «В каком стоянии находятся наши армии за эти дни и справедлива ли тревога, так охватившая Ставку? Михаил Васильевич схватился за голову и голосом полным отчаяния ответил: «Какая у нас армия! Войска наши погибли на полях Галиции и Польше. Все лучшее перебито. У нас в полках теперь остались сотни, а в ротах десятки людей. У нас нет патронов и снарядов… Я не знаю, что мы будем делать, как сдержим напор и где остановимся… Я нахожу, что наше положение никогда не было так плохо. Вот сейчас все это доложу Его Величеству».

Видимо, человек находился в полном ужасе от событий и не владел собой. Я ушел от Алексеева смущенный и с большой тревогой на душе. Половина первого в тот же день я снова увидел Ген. Алексеева на Высочайшем завтраке. Он совершенно переменился – смотрел бодро, говорил оживленно, и пропала та тревога, которую я видел несколько часов назад. Я задал ему вопрос, что, вероятно, с фронта получены лучшие вести, и он стал бодрее смотреть на будущее? «Нет, известий новых не получено, но после доклада его величеству о положении на фронте, я получил от Государя определенные указания; он повелел дать телеграмму по всему фронту, что теперь ни шагу назад. Надо держаться и укрепиться. А прорыв Вильно-Молодечно приказано ликвидировать войсками ген. Эверта. Я теперь уже привожу в исполнение приказ Государя, и, Бог даст, справимся»… Передо мной стоял другой человек. Вместо нервного, растерявшегося ген. Алексеева находился спокойный, уверенный Начальник Штаба Верховного, приводящий в исполнение волю Главнокомандующего, Русского Императора».

На этом примере мы видим, что даже такой профессиональный штабист как Алексеев потерял на некоторое время самообладание. Но благодаря твердой воле императора временное замешательство в Ставке быстро прошло, восстановилась четкая и слаженная работа. Николай II отдал распоряжение ликвидировать прорыв войсками Эверта. Он также распорядился дать телеграмму по всему фронту о прекращении отступления, паники и спешки с приказом «Ни шагу назад! Стоять насмерть!». Как писал историк Керсновский: «Директива эта оказала самое благотворное влияние на войска, почувствовавшие, что ими, наконец, управляют». Благодаря твердой воле императора временное замешательство в Ставке быстро прошло, и восстановилась четкая и слаженная работа. Была предпринята сложная рокировка войск. Не имея никаких резервов, решено было получить их за счет сокращения линии фронта. 3-я и 4-я русские армии отходили на 120 км к Барановичам и Пинску, одновременно 2-я армия Смирнова снимается с Лидского направления для совершения контрманевра с целью закрытия прорыва в тылах 10-й армии в районе Молодечно – Сморгонь. Фактически 2-я армия была заново сформирована в составе 27-го и 36-го, 14-го, 29-го армейских корпусов и 4-го Сибирского корпуса. Два корпуса (27-й и 29-й) были направлены по железной дороге со станции Лида на Молодечно, остальные корпуса должны были двигаться пешим порядком. 2-я армия должна стать «пожарной командой» для Западного фронта. Для этого ей необходимо было покрыть большое расстояние за короткий срок, с чем она блестяще справилась, показав поистине наполеоновские темпы маршей, особенно 14-й корпус, который расстояние в 200 км до Молодечна преодолел не за 10 суток, как предполагалось, а за 7 суток. Ставка также приняла решение перебросить 1-ю армию в направлении на озеро Нарочь, для локализации прорыва с севера. Была сформирована также конная армия Орановского в составе 20 000 сабель, 67 орудий и 56 пулеметов.

Но все эти необходимые меры не могли быстро отразиться на положении дел на фронте, а корпус Гарнье продолжал развивать свой успех. Утром 1 (13) сентября с ним лично связался командующий Восточным фронтом Гинденбург, поблагодарил за успешные действия, заявил, что внимание Кайзера и всей Германии приковано к нему и что сокрушение русских уже близко, а также отдал указание продолжать свои рейды, и пообещал скорое подкрепление. Гарнье прекрасно понимал, что, несмотря на его значительное продвижение, оно получит полный успех, только если будет своевременно закреплено пехотой. Поэтому ему оставалось до подхода подкреплений использовать психологический фактор с целью посеять панику и добиться развала фронта. Кавалерия немцев захватила станцию Солы. Затем она устремилась к р. Ошмянке. Там немцам удалось прижать к реке 39-й Томский полк. Он некоторое время отбивался ружейным огнем, но вскоре у него закончились патроны. Убедившись в этом, немцы решили атаковать в конном строю, построившись в сомкнутый боевой порядок и изрубить русских лихим кавалерийским налетом. Кавалерия противника ринулась в атаку, и Томскому полку грозило полное уничтожение, как вдруг раздались орудийные выстрелы с другого берега Ошмянки. Разорвавшаяся шрапнель буквально изрешетила плотные ряды немецкой кавалерии, и всадники вперемешку с лошадьми грудами повалились на землю. На помощь Томскому полку пришла на помощь четырехорудийная батарея артиллерийского взвода особого назначения, предназначенная для отправки во Францию и случайно оказавшаяся на восточном берегу Ошмянки. Несколько волн немецкой кавалерии было истреблено шрапнелью, многие лошади заметались по берегу, сбрасывая своих наездников, остальная часть кавалерии была рассеяна.

В тот же день 3 (16) сентября с утра германцы атаковали небольшой белорусский город Сморгонь с 16-ти тысячным населением, в 90 километрах восточнее Вильно. Его обороняли русские маршевые роты, которые были вооружены в основном «берданками», а некоторые бойцы и вовсе были без оружия. На обороняющихся немцы обрушили ураганный огонь артиллерии, но маршевые роты держались 8 часов, отразив несколько атак противника. Они нанесли ему немалый урон, но и сами понесли тяжелые потери и к вечеру отступили в район Крево, навстречу подходящим подкреплениям 2-й армии.

4-го (17) сентября 3-я кавказская дивизия корпуса Гарнье с 5-м гвардейским полком и 3-м егерским батальоном попыталась овладеть городом и станцией Молодечно – северо-западными воротами Минска и железнодорожным узлом на пересечении дорог Вильно – Минск и Волковыск – Полоцк. Но 304-й Новгород-Северский полк, оборонявший город, имевший при себе 5 артиллерийских батарей, встретил противника сильным огнем в 4 километрах от города. Германцы решили атаки не предпринимать, а ограничиться артиллерийской дуэлью с русскими батареями. Хотя Молодечно осталось в руках русских, но немцам удалось перерезать железную дорогу Вильно – Минск.

Примерно в эти же дни в руках немцев оказался белорусский городок Вилейка, благодаря чему немцам удалось перерезать железную дорогу Лида – Полоцк. Дерзкий налет на станцию Кривичи совершил 8-й конно-егерский Вестфальский полк, атаковав несколько рот 1-й стрелковой бригады. Несколько десятков солдат немцы порубили, а остальных рассеяли, а затем, по общепринятому большинством советских и современных историков мнению, преследуя отступавших, достигли станции Смолевичи, где взорвали железнодорожный мост. Далее германская кавалерия устремилась к городу Борисову и даже взяла его, а затем с севера обошла Минск и захватила некую железнодорожную станцию восточнее Минска. Но эта версия совершенно неправдоподобна. Ее убедительно опроверг белорусский историк В.В. Бондаренко, доказав, что к тому моменту лошади кавалерии Гарнье были крайне истощены, и в день, в эскадронах погибало по 3-4 коня, поэтому для совершения такого 100 километрового марша от Кривичей до Смолевичей, по бездорожью, через сплошные леса и болота она была физически неспособна. Тем более совершить рейд в 130 километров до Борисова и взять его с ходу, и все это в течение одного дня! Это притом, что самые быстрые всадники Гарнье никогда не проходили более 25 километров в сутки[52]. Кроме того никаких документальных подтверждений пребывания немцев в Борисове или его окрестностях нет.

История Первой Мировой войны изобилует выдающимися героическими, и в то же время малоизвестными событиями, заслуживающими гораздо большего внимания. Одними из таких событий являются слабо освещенные в военно-исторической литературе сражения за маленький провинциальный польский городок Прасныш и его окрестности, которые стали центром героической борьбы двух армий и оказали огромное влияние на ход боевых действий на Восточном фронте в 1915 году.

Первые бои в окрестностях Прасныша начались еще в сентябре 1914 г. после поражения 2-й армии Самсонова в Восточной Пруссии, когда отступающие ее части отходили к реке Нарев. Тогда им удалось закрепиться на новых позициях и успешно отразить германское наступление. Затем в ноябре 1914 г. в ходе Лодзинской операции здесь происходили бои I-го Туркестанского корпуса с германским корпусом Цастова. Но самые ожесточенные бои за город Прасныш разгорелись в 1915 году.

К началу 1915 г. русское командование Северо-Западного фронта ставило задачу более глубокого продвижения в Восточную Пруссию. Для этого необходимо было сосредоточенными силами 1-й армии Литвинова и новой, только что сформированной 12-й армией Плеве на линии Ломжа – Прасныш – Плоцк, наступать на Сольдау и далее в северо-западном направлении, одновременно с наступлением 10-й армии Сиверса, находящейся севернее. Сиверс должен был наступать на запад, далее в глубину Восточной Пруссии по сходящимся направлениям с 1-й и 12-й армиями. Но германскому командованию удалось сорвать эти планы своей наступательной операцией против 10-й армии. В результате этого наступления немцы окружили в районе Августовских лесов 20-й армейский корпус, пленив его остатки, который, тем не менее, своим героическим сопротивлением сковал большие силы немцев и спас 10-ю армию от гибели. Но, хотя задуманное немцами окружение и разгром всей 10-й армии не удались, все же она была вынуждена очистить весь район Восточной Пруссии, отступив в Польшу.

В этой резко изменившейся ситуации в феврале 1915 г. русское командование 1-й армии в лице ген. Литвинова ставит более ограниченную задачу – прикрыть подступы к Варшаве со стороны Виленберг и Торн наступлением в северо-западном направлении, не дожидаясь окончательного сосредоточения 12-й армии. Основные силы Литвинов стягивал на левый фланг армии, которым он собирался наносить главный удар, в то же время как его правый фланг становится значительно ослабленным. Там, в районе Прасныша находились небольшие части I-го Туркестанского корпуса и конница ген. Химеца.

К началу сражения против 1-й русской армии была сосредоточена немецкая группа ген. Гальвица, состоящая из 4-х корпусов: генералов Цастова, Дихгута, 1-го резервного корпуса, частей 20-го арм. корпуса, а также 1-й гвардейской дивизии, ландштурма и 2-х кавалерийских дивизий. Германские войска были хорошо оснащены тяжелой артиллерией.

Войска 1-й армии, противостоящей группе Гальвица, состояли из 3-х пехотных корпусов: 1-й Туркестанский, 27-й, 19-й и конного корпуса ген. Орановского вместе с конной группой ген. Эрдели. Всего 4 германским корпусам и 2 кав. дивизиям противостояли 3 пехотных и 1 кавалерийский корпуса русских. Стоит учитывать и то, что на тот момент в русских армиях Северо-Западного фронта был большой некомплект личного состава. 1-ю армию должна была вскоре поддержать 12-я армия Плеве, но ее формирование еще не завершилось, и в начальном этапе сражения она участвовать не могла. В то же время в феврале 1915 г. на боеспособность русской армии уже начал сказываться «снарядный голод». Выдача боеприпасов несколько сократилось. Приходилось экономить снаряды.

Таким образом, к началу сражения немцы обладали как численным, так и техническим перевесом над русской армией.

Ситуация усугублялась еще и тем, что Литвинов допустил ошибку в начале операции. Он стянул на свой левый фланг 2 корпуса (27-й и 19-й), в то время как на правом фланге, на Млавском (Праснышском) направлении, против которого концентрировались основные силы германцев в составе 20-го корпуса и ландштурменные части – всего 2,5 корпуса, русские располагали ослабленным Туркестанским корпусом и 63-й пехотной дивизией из состава 27-го армейского корпуса. Было очевидно, что на Праснышском направлении немцы имели как минимум двойное превосходство в силах.

Тем не менее, Литвинов не заметил опасного сосредоточения германских сил против его правого фланга и с 15 февраля предпринял попытку наступления своим левым флангом в районе Рационж – Дробин. На этом направлении немцы предприняли лишь демонстрации в течении 15 и 16 февраля, которые Литвинов принял за действия основных сил немцев и перешел в контрнаступление. Здесь в районе Рационж – Дробин бои приняли затяжной характер, и ни одна из сторон не имела решающего успеха. Главное немцам удалось своими демонстрациями сковать 2 корпуса на русском левом фланге и подготовить мощный удар на Праснышском направлении.

17 февраля немецкое наступление началось силами 1-го резервного корпуса в районе Хоржеле и корпуса Цастова, наступавшего правее. В течении 17-18 февраля немцам удалось незначительно продвинуться севернее Прасныша, но вскоре они встретили ожесточенное сопротивление на переправе у реки Оржиц восточнее Единорожец. Не менее трех атак немцев были отражены с тяжелыми потерями. Большое содействие русской обороне оказали бронированные автомобили, которые искусно маневрировали на линии обороны и на наиболее опасных участках встречали смертоносным огнем густые немецкие цепи, расстреливая их иногда с 75 шагов.

Тогда 18 февраля ген. Гальвиц принял решение совершить обходной маневр, ударив восточнее Прасныша во фланг и тыл 1-го Туркестанского корпуса. 20 февраля 1-му резервному корпусу германцев удалось обойти Прасныш с востока и юго-востока, а затем построиться своим флангом на запад.

Гальвиц поставил задачу 1-му резервному корпусу нанести удар с северо-востока из района Еднорожец и Шля, захватить Прасныш, откуда затем возможно будет наступать на Цеханов – в тыл 1 Туркестанскому корпусу. 1-я резервная дивизия немцев должна была поддерживать этот удар своим наступлением навстречу 1 резервному корпусу восточнее и юго-восточнее Прасныша.

Весь день 21 февраля шел ожесточенный бой, в результате которого германцам удалось выбить русских с передовых позиций на окраины города, а 36-я дивизия, встретив упорное сопротивление, только к вечеру 21 февраля взломала правый фланг 63-й пехотной дивизии и устремилась на юг, охватывая Прасныш восточнее. Положение 63-й стрелковой дивизии, оборонявшей Прасныш, постоянно ухудшалось, в основном по причине того, что ген. Литвинов по-прежнему продолжал считать главным направлением Рационж – Дробин на своем левом фланге и совершенно не замечал угрозы, нависшей над Праснышем и всем 1-м Туркестанским корпусом. Только после того, как он получил телеграмму от главнокомандующего Северо-Западного фронта Рузского, где говорилось о необходимости признать главным направлении Праснышское, он начал перебрасывать свои основные силы с левого фланга на правый. Но к тому моменту положение 63-й дивизии в Прасныше сильно ухудшилось. 22 февраля после упорных боев немецкая дивизия ген. Верница вышла на шоссе Млава – Прасныш в районе Грудуск, а 36-я резервная дивизия, охватив город с востока и юга, начала штурм русских позиций на его южной окраине, и в то же время, заняла Воля Вержбовска юго-восточнее города, отрезав тем самым дорогу, соединявшую Прасныш с основными силами 1-го Туркестанского корпуса. А на следующий день дивизия ген. Верница, двигаясь с северо-запада, вошла в соприкосновение с частями 1-го резервного корпуса. Кольцо вокруг города захлопнулось.

В Прасныше оставались небольшие части 63-й стрелковой дивизии с весьма ограниченным количеством боеприпасов и всего с 16 орудиями. На них в период с 22 по 24 февраля и обрушился всей своей мощью целый германский корпус, то есть силы, превышающие русский отряд в городе более чем в четыре раза. К тому же никаких особых укреплений, кроме обыкновенных полевых окопов, вокруг города не было. Но отряд, сформированный из частей 63-й с.д. во главе с полковником Барыбиным не пал духом, но оказал ожесточенное сопротивление. Особенно проявили себя 249-й Дунайский, 250-й Балтийский, а также Волынский и Минский полки. Они несколько суток выдерживали ураганный огонь германской артиллерии, в то время как их снаряды уже закончились. 23 февраля немцы ворвались в южные окраины Прасныша, а в восточной его части овладели казармами. Но дальше они были остановлены одним ружейным огнем. Так были отражены несколько штурмов города. Однако к утру 24 февраля патроны у обороняющихся уже были на исходе, а немцы подтянули свежие силы. Последовал новый штурм. Защитники Прасныша были смяты превосходящими силами. В центре города остатки отряда Барыбина расстреляв все патроны, пошли в штыковую атаку. Численный перевес немцев был подавляющим, поэтому эта атака казалась отчаянным безумием. После короткого, но ожесточенного боя, почти все герои, пошедшие в атаку пали в бою. Сам Барыбин был тяжело ранен и попал в плен. Его подвиг был высоко оценен самими немцами. Ему было возвращено его оружие. Как пишет историк Керсновский: «Полковник Барыбин оказал высокую честь германской армии, согласившись принять от ген. Моргена свою шашку».

В первой половине дня 24 февраля Прасныш был взят немцами.

Но это отчаянное сопротивление и жертвы оказались не напрасными. Немцы также понесли тяжелые потери, потратили немало времени на овладение городом. К моменту падения города, когда немцы еще не успели прочно закрепиться в нем, закончилось формирование 12-й русской армии, из которой 1-й и 2-й сибирские корпуса уже выдвигались на помощь 1-й армии. Возникла небольшая заминка из-за того, что 1-й сибирский корпус был подчинен командованию 12-й армии, а 2-й сибирский корпус – 1-й армии. Это вызвало некоторую несогласованность в действиях, поэтому продвижение их было недостаточно быстрым, как было намечено командованием. Их движение началось 21 февраля; 2-й Сибирский корпус наступал с востока, а 1-й Сибирский с юга. 22 февраля 2-й Сибирский корпус продвинулся на 8 км. западнее Остроленки, 1-й Сибирский находился в районе Пултуска. К вечеру 23 февраля оба корпуса находились в 18 км от Прасныша. Перед ними стояла задача нанести удары во фланг и тыл германцам, не давая им возможности закрепиться в городе.

Выполняя эту задачу правофланговая 5-я дивизия 2-го Сибирского корпуса наступала на Шля и Бартники, а левофланговая 4-я дивизия корпуса стремилась захватить переправу у Подосья и наступать в восточном и юго-восточном направлении, навстречу 1-му Сибирскому корпусу с целью рассечь противника с флангов, ударив по его коммуникациям. Немцы после взятия Прасныша построили свою оборону следующим образом: южные подступы к городу обороняла 36-я резервная дивизия, восточные 9-я ландверная бригада и часть 3-й дивизии, в самом городе в резерве оставалась 1-я резервная дивизия.

Ожесточенные бои завязались днем 24 февраля. Части 4-й Сибирской дивизии перешли в наступление на переправу через реку Оржиц. Немцы, как могли, цеплялись за позиции на переправах, особенно у д. Красносельц. Там с особенным ожесточением они обороняли господский двор. Им удалось отразить несколько атак русских, но к вечеру русская артиллерия подавила огневые точки этого опорного пункта. В 6 вечера последовал решительный штурм. Русские ворвались в господский двор, и после упорных штыковых схваток немецкий гарнизон был большей частью уничтожен. Около 150 уцелевших немцев сдались в плен.

С взятием Красносельца русские войска форсировали Оржицу, части 36 немецкой дивизии были отброшены. На следующий день 2-й сибирский корпус, развивая наступление своим правым флангом, прорвал позиции 9-й ландверной бригады восточнее Прасныша и продвинулся на фронт Б. Гржибки – Франково – Карвач. К вечеру 25 февраля части 2-го Сибирского корпуса стояли в 5 км от Прасныша. В тот же день наступление 2-го Сибирскоко корпуса поддержал 1-й Сибирский корпус ударом с юга. Ему удалось потеснить части 36-й резервной дивизии немцев на 6 км, в то время как части 1-го Туркестанского корпуса, которые уже вошли к тому времени в соприкосновение с частями 1-го Сибирского корпуса, атаковали немецкие позиции у Воля Вержбовска. В течении 24-25 февраля русскими войсками взято в плен 30 офицеров, 2600 солдат, 7 орудий, 11 пулеметов.

Утром 26 февраля командующий 12-й армией ген. Плеве был настроен решительно и отправил директиву 2-му Сибирскому корпусу «бить противника, преследовать его самым настойчивым, беспощадным образом, если можно, не выпустить его, а взять или уничтожить, вообще проявлять крайнюю энергию… стараясь не выпускать отступающие от Прасныша части противника и захватить пути отступления его от Прасныша на северо-восток и север». Но в полной мере эту директиву выполнить не удалось по причине того, что командование 2-й Сибирской дивизии слишком поздно выдвинуло 17 стр. полк в район Еднорожец для более глубокого охвата немцев с севера. Тем не менее, позиции 9-й ландверной бригады были снова прорваны, и русские заняли Дембины, Карвач, Фиялково.

В то же время 1-й Сибирский корпус нанес мощный удар с юга по позициям 36 рез. дивизии в районе Добржаково. Позиции противника подверглись жесточайшему разгрому русской артиллерией. Сибиряки ринулись в атаку, но немцы успели стянуть сюда несколько батарей, которые своим губительным огнем нанесли им тяжелые потери и заставили остановиться. Но в этот момент положение спас штабс-капитан Гурдов, совершивший дерзкую атаку немецких батарей на своем бронеавтомобиле. Газета Русское слово так описывает этот эпизод: «Атака остановилась, смолкло «ура» наступающих цепей, – и вдруг далеко впереди наших позиций, но по ту сторону германских окопов, в тылу у врага затрещали пулеметы.

Все сильней и сильней. Сначала тарахтение пулеметов сливалось с гулом орудий, но с каждым моментом смолкали батареи, и только слышна была работа пулеметов.

Очищая поле для атаки, штабс-капитан Гурдов, прорвавшись на полном ходу с бронированными автомобилями через неприятельские цепи, выехал на холм, за которым расположились германские батареи, и с расстояния в несколько десятков шагов открыл по ним губительный огонь. Безумно смелый налет был так неожидан, что прислуга не успела укрыться и была почти целиком перебита.

Заставив замолчать артиллерию противника, штабс-капитан Гурдов, как рассказывают очевидцы, дал задний ход, отстреливаясь из скорострельного орудия, не имея возможности повернуть сразу автомобили.

Произошла небольшая заминка, во время которой штабс-капитан Гурдов, лично руководивший не только обстрелом, но и ходом машины, был тяжело ранен и вскоре скончался.

Геройский подвиг Гурдова сразу изменил положение боя, дав возможность нашей пехоте броситься в атаку, поддержанную с флангов кавалерией».

Противник был шокирован таким дерзким налетом и не успел от него оправиться в момент, когда сибиряки ворвались на его позиции, где завязалась кровавая рукопашная свалка. Немцы были опрокинуты и в беспорядке отступили, оставив на месте боя более 3 тысяч трупов. В ночь с 26 на 27 февраля 1-й Сибирский корпус овладел Добржаново. В этих боях в плен было взято 2000 немцев, захвачено также 20 орудий и около 25 пулеметов.

Добился определенного успеха и 1-й Туркестанский корпус. В течении дня он заставил отступить немцев из Воля Вержбовска, а затем вбил клин в стык между 36-й рез. и дивизией ген. Верница. К концу дня он также выбил немцев из Голяны и Дзилин, блокировав тем самым Прасныш с запада.

Вечером 26 февраля Прасныш был окружен с трех направлений: восточного, южного и западного.

27 февраля с этих трех направлений последовали решительные атаки. Первыми успеха добились части 1-го Сибирского корпуса. Немецкие позиции были сокрушены мощным артиллерийским огнем. Противник не выдержал атаки сибиряков, и фронт 36 резервной дивизии рухнул. Русские части, преследуя противника, на его плечах ворвались в Прасныш, где на улицах завязался упорный рукопашный бой.

Над городом бушевал настоящий ураган. Рушились здания, снаряды разносили вдребезги крыши домов, где находились немецкие пулеметные точки, откуда они открывали убийственный огонь по русской пехоте. Одновременно на улицах и в домах шли яростные рукопашные схватки. Каждый перекресток, улицу или дом приходилось брать штыковым натиском. Сибиряки, продвигаясь шаг за шагом от одного дома к другому, в конечном итоге добились победы. Немцы предпринимали отчаянные усилия, чтобы удержаться в городе, но все же были выбиты и отступили на север и северо-запад на заранее подготовленные позиции. Казалось, сражение закончилось, но это была лишь небольшая передышка. Вскоре перегруппировав свои части и получив подкрепления, противник ринулся в контратаку, пытаясь, во что бы то ни стало вернуть город. Теперь уже русским пришлось отчаянно отбиваться. Русские, укрываясь за домами, развалинами и баррикадами, открывали ружейный огонь, которым сильно прореживали густые немецкие цепи, и время от времени переходили в штыки, отбрасывая противника. Стреляли из окон, дверей, из-под крыш. Снова бой шел за каждый дом. Многие дома были завалены грудами трупов. Сибиряки упорно обороняли здание костела, откуда вихрь пулеметного огня косил противника. Противник его захватил, но ненадолго, после контратаки он вновь был в руках русских. Но немцы, развивая ураганный огонь своей артиллерии, не смолкавший, ни на минуту, потеснили сибирские корпуса на окраины города. Их натиск был настолько яростным, что им чуть было не удалось вновь овладеть городом. Однако, в это время на ход сражения уже стали влиять обходные колонны 2-го Сибирского и 1-го Туркестанского корпусов, которые, развернув энергичное наступление на север и северо-запад и загибая фланги, стали тисками сжимать немецкие корпуса, сражающиеся в городе. Вскоре германцы попали под перекресный артиллерийский огонь с флангов. Осознав, в какой опасности они оказались, отдельные немецкие части ударились в панику и бросая орудия, пулеметы, обозы бросились бежать по узкому коридору на северо-западе от Прасныша между Шля и Дзилином. Кавалерийские полки 12-й армии, зайдя в тыл немцев, сильно расстроили его построения. Врезаясь в отступавшие колонны, кавалерия отсекала отдельные части, наводя в его рядах еще больший хаос и панику. Два немецких корпуса подверглись серьезному разгрому. В городе было захвачено более 5400 пленных.

На следующий день 28 февраля основной массе немцев все же удалось оторваться от русского преследования, которое было организовано весьма слабо. Противник стремился как можно быстрее привести себя в порядок и организовать сопротивление на новых подготовленных позициях. Но инициатива перешла к русской армии. Ее наступление развивалось в трех разных направлениях: в западном на Млаву, в северо-западном на Янов и в северном на Хоржеле. Схватки завязывались главным образом в северных и западных окрестностях Прасныша, где германцы укреплялись в халупах и наскоро возводили полевые укрепления. Части 2-й Сибирской дивизии все же не дали частям 1-го резервного корпуса немцев закрепиться и своим стремительным натиском выбивал их из деревень, захватывая сотни пленных. Всего с 23 по 28 февраля русская армия захватила 10 000 пленных, 37 орудий и не менее 40 пулеметов.

Дальнейшее наступление 1-й и 12-й армий также в целом имело успех. На одних участках фронта части 1-го и 2-го корпусов продвигались, захватывая одну деревню за другой, сотни пленных и трофеи, на других участках немцы, получив свежие подкрепления, производили контратаки. Но и в случаях, где деревни переходили несколько раз из рук в руки, в общем, каждый день фронт существенно подавался вперед.

Наиболее ожесточенный бой в ходе наступления 1-го Сибирского корпуса к западу от Прасныша произошел 2-3 марта под Радзановым. Этому пункту, лежащему на путях к Млаве, немцы придавали большое значение. Радзанов был окружен рядом окопов и проволочными заграждениями. Ночью 2 марта последовала внезапная и стремительная атака русских, которые быстро преодолели простреливаемое пространство перед немецкими позициями и ворвались в первую линию окопов. В штыковом бою сопротивление германцев было сломлено. Они оставили часть своих позиций. Утром, получив подкрепления, противник произвел сильные контратаки и почти полностью вытеснил русских части со своих позиций, но уже к вечеру 3 марта немцы были атакованы с флангов и после сильного артиллерийского обстрела, вынуждены отступить с большими потерями, оставив Радзанов. В этих боях русской армией было взято до 500 пленных с 7 офицерами и захвачено 3 пулемета. На млавском направлении была взята деревня Остров.

Однако, несмотря на общий успех наступления, чем ближе русские корпуса продвигались к границам Восточной Пруссии, тем сопротивление противника становилось все более ожесточенным. С каждым днем наступления увязало в германской обороне, продвижение замедлялось, а потери росли. В северном направлении на Хоржеле германские арьергарды упорно задерживали наступление 2-го Сибирского корпуса. Германцам удалось оторваться от русского преследования и отойти на сильно укрепленные позиции у Хоржеле. Когда части 2-го Сибирского корпуса попытались сходу взять их штурмом, немцы оказали крайне ожесточенное сопротивление. К тому же атака была весьма плохо организована, войска наступали без артиллерийской подготовки и разведки местности из болотистых низин на хорошо укрепленные высоты, укрытые за колючей проволокой. Наступление было остановлено и захлебнулось. Дальнейшие попытки прорвать немецкую оборону на протяжении нескольких дней так же не имели успеха. Один из участников этих боев вспоминал: «Наступать приходилось по местности совершенно открытой, с подъемом в сторону немецких окопов, земля была мерзлая и цепи, залегая от непосильного огня, не могли окопаться и поголовно расстреливались… Бой продолжался три дня. Три дня наши части поднимались, расстреливались, ложились и мерзли. В полдень верхний слой земли оттаивал и превращался в грязь. Гренадеры пользовались случаем и руками сгребали оттаивавшую грязь и устраивали род закрытия. К вечеру замерзали мокрые шинели, обращаясь в грязную кору. Винтовки стрелять не могли, ибо облепившая их грязь замерзла, и винтовки обращались в дубины».

Понятно, что такие атаки ничего кроме огромных потерь принести не могли. В течении нескольких дней 2-й Сибирский корпус был истощен до крайности, в то время как немцы, получив свежие подкрепления, почувствовали уверенность в своих силах и 7 марта вновь перешли в наступление. С 7 по 10 марта сибиряки уже отступали от Хоржеле к Праснышу вдоль реки Оржица, под натиском превосходящих сил противника. Натиск германцев был настолько силен, что вскоре они снова оказались у северных окраин Прасныша, чем поставили 12 армию в весьма сложное положение. Частям 2-го Сибирского корпуса несколькими контратаками удалось остановить немцев. Противник, немного отступив, начал обстреливать позиции сибиряков сильным артиллерийским огнем. Положение для 2-го Сибирского корпуса складывалось весьма угрожающее. Но в это время командующий 12-й армии ген. Плеве предпринял блестящий маневр, быстро сконцентрировав силы 23-го пехотного корпуса на левом фланге противника в районе Еднорожец. Они переправились через р. Оржице и 15-17 марта нанесли мощный удар в германский левый фланг на высоты у селений Стегны и Еднорожица. Вскоре левый фланг противника был обрушен. Волна атакующей пехоты 23-го корпуса достигла высот и заполнила линии окопов противника. В беспощадной штыковой схватке большая часть германцев была переколота. 23-й корпус захватил 4 орудия, 7 пулеметов и до 500 пленных. Противник предпринял яростные атаки, пытаясь вернуть высоты, но встречен был убийственным огнем, сметавшим его цепи. Эти атаки лишь увеличили германские потери.

Вскоре все корпуса 12-й армии перешли в общее наступление. Противник был разбит и отброшен на 15-20 км севернее Прасныша на линию Гребенцин – Грудуск – Еднорожец. На этой линии бои продолжались до конца марта. Но уже, ни у той не у другой стороны не было сил для крупного прорыва обороны своего противника, поэтому бои шли за отдельные деревни, станции, фольварки, которые не раз переходили из рук в руки. Эти бои, истощившие обе стороны, начали постепенно затихать. Последние бои произошли 30-31 марта на участке от Шквы до Оржице у деревень Ваха и Завады. Деревни несколько раз переходили из рук в руки и, в конце концов, русские овладели деревней Завады, захватив 600 пленных и 2 пулемета, а 31 марта взяли Вах, захватив 9 пулеметов.

На этом Праснышское сражение февраля – марта 1915 г. закончилось убедительной победой русской армии. Немцы были отброшены к 31 марта на территорию Восточной Пруссии. Германский план охвата русских в «клещи» в очередной раз провалился. Общие потери германской армии за Праснышскую операцию достигли 65 000, из них 14 000 пленными. В руки русской армии досталось 58 орудий и до 100 пулеметов. Но и русская армия была истощена тяжелыми боями и, наступать в Восточную Пруссию она уже не могла. Ее потери составили 50 000 человек, из них 10 000 пленными, 36 орудий и 19 пулеметов.

Благодаря этой победе удалось устранить угрожающее положение, нависшее над всем Северо-Западным фронтом, взять реванш за неудачное Августовское сражение, ликвидировав его негативные последствия. Германское командование также признало свою неудачу в этом сражении. Генерал Людендорф, отмечая неудачный для немцев исход в этой операции в своих воспоминаниях, выразился коротко и лаконично «Наши войска получили от русских урок».

Исход сражения способствовал срыву германских планов на зиму-весну 1915 года, в течение которой планировалось рядом операций устроить грандиозное окружение русских сил СевероЗападного фронта в Польше и вывести Россию из войны.

Но, поскольку этого сделать не удалось, Германии пришлось планировать новую наступательную операцию в мае 1915 г., на реализацию которой понадобились значительно большие силы, средства и время.

Однако немцам все же удалось удержать за собой Восточную Пруссию и не дать русским там закрепиться.

Обе стороны были истощены сражением и в период с апреля по июнь 1915 г. фронт в районе Прасныша оставался стабильным. Стороны не предпринимали активных действий вплоть до конца июня 1915 г., но положение дел на фронте вскоре круто поменялось.

В начале лета 1915 г. после отступления русских из Галиции в результате Горлицкого прорыва, русский фронт в Польше образовал огромный выступ или дугу, которая тянулась от Осовца севернее Нарева, огибала с запада Варшаву и Ивангород и подходила к Западному Бугу в районе Сокаль. Такая конфигурация фронта представляла огромную опасность для сконцентрированных в Польше русских войск. Этот выступ, называемый также «польский балкон», буквально напрашивался на то, чтобы быть срезанным с двух направлений: с севера, через районы Прасныш, Осовец, Ломжа в направлении на Брест-Литовск и с юга, против южного фланга выступа через район между Вислой и Бугом, также в направлении на Брест-Литовск. В случае успеха этих ударов, если бы северная и южная клешни германцев сомкнулись в районе Брест-Литовска, то это было бы величайшее в истории войн окружение, т. к. в «котле» могло оказаться до шести армий и от 500 000 до 1 миллиона русских солдат. Тогда весь Восточный фронт был бы обрушен, а остановить германское наступление уже не представлялось никакой возможности, потому как останавливать его было бы уже нечем. Это означало разгром России, выход ее из войны и переброска германских сил с Восточного на Западный фронт. В этом случае, чаша весов в Мировой войне склонилась бы в пользу держав Тройственного союза.

В конце июня последовал германский удар по южному флангу польского выступа. Завязались кровопролитные и героические сражения под Красноставом и Грубешевом. Но это был лишь отвлекающий удар. Главный удар по замыслу германского командования наносился по северному флангу выступа в районе Ломжа – Прасныш.

На этом направлении была сконцентрирована 12 армия Гальвица, занимавшая участок от реки Розога в районе Мышинец, до реки Висла в районе Плоцк, в составе: I, XIII, XVII, XI-го армейских корпусов, XVII резервного корпуса, сводного корпуса ген. фон-Диггут-Гараха, а также резерва армии состоящего из 36 пехотной дивизии, 2-й ландверной бригады и гвардейской кавалерийской бригады. Всего 164 батальона 37 эскадронов, численностью в 177 000 и 1256 орудий.

Таким огромным силам русские могли противопоставить части 12-й армии Чурина – это IV Сибирский корпус и вся 1-я армия ген. Литвинова, состоящая из 5 корпусов: 1-й и 2-й Сибирские, 1-й Туркестанский, 27-й, 1-й кавалерийский корпус и 1-я Сибирская дивизия находящаяся в резерве. Всего это были силы общей численностью 107 000 солдат при 377 орудиях. Если численности пехоты и было достаточно для сдерживания в обороне почти двух кратно превосходящего противника, то перевес в артиллерии у германцев был четырехкратным, что обеспечивало им громадное преимущество над русскими войсками. Но здесь надо учитывать также и то обстоятельство, что июнь-июль 1915 года для русской армии был временем, на которое приходился пик «снарядного голода» и в плане материального снабжения она находилась в наихудшем положении за весь период войны. В соответствии с распоряжением командования разрешалось расходовать не более 5 снарядов на одно орудие в день, в то время как у германцев для наступательной операции было заготовлено от 300 до 500 снарядов на орудие. Все это говорит о том, что германцы имели подавляющий перевес в силах. Одного лишь артиллерийского огня им было достаточно для полного уничтожения двух русских армий. Но на этом трудности русской армии не заканчивались. Генерал Гальвиц сконцентрировал мощный ударный кулак силою в 84 батальона и 782 орудия, то есть более половины своей пехоты и две трети артиллерии на участке в 35 км. между реками Оржиц и Лыдыня, направленный в стык между 1-м Сибирским и 1-м Туркестанским корпусами. Командующий 1-й армией Литвинов не смог выявить направление главного удара немцев и в очередной раз допустил ошибку, разместив свои войска равномерно по всему фронту. Поэтому сложилась такая ситуация, что на направлении главного удара противника ему противостояли всего две дивизии: 2-я Сибирская и 11-я Сибирская. На фронте 2-й Сибирской дивизии протяженностью в 10 км от р. Оржице до правого берега р. Муравки против 13 батальонов и 34 орудий русских готовились наступать силы XIII-го Вюртенбергского корпуса в составе 4-й гвардейской, 3-й пехотной и два полка 2-й пехотной дивизии. Всего 2,5 дивизии при 296 орудиях (из них 80 тяжелых) – перевес над русскими: в пехоте более чем в 2 раза, в артиллерии в 8 раз. Но еще более мощный удар готовился против 11-й Сибирской дивизии, которая занимала позиции левее 2-й Сибирской д. на участке от холма с высотой 62,2 до фольварка Помяны и реки Лыдыня. Перед фронтом 11-й Сибирской дивизии, состоящей из 20 батальонов и 44 орудий, кайзеровское командование выдвинуло два корпуса: XVII-й и XI-й в составе 86-й, 38-й, 36-й пехотных дивизий и ландверной бригады Пфейля при 496 орудиях (360 легких и 136 тяжелых), и еще 80 орудий находилось в резерве. На этом участке фронта германцы имели трехкратный перевес в пехоте и более чем 11-ти кратный перевес в артиллерии.

Русское командование конечно понимало, что на этом участке противник перейдет в наступление для того, чтобы срезать польский выступ, и готовилось к его отражению, но все же оно не осознавало в полной мере того, какая гроза собирается над ними. К этому времени командующий Северо-Западным фронтом Алексеев здраво оценил угрозу и последствия от срезания польского выступа и принял решение об эвакуации Варшавы. Как бы ни тяжело было оставлять столицу царства Польского, вопрос о спасении 6 армий Северо-Западного фронта стоял гораздо важнее. Но на эвакуацию Варшавы требовалось время для вывоза огромного количества военного имущества, вследствие чего Алексеев, предвидя наступление противника в праснышском направлении, требовал от 1-й армии упорной обороны на занимаемых позициях до конца эвакуации Варшавы.

Таким образом, к 30 июня (13 июля) 2-й и 11-й Сибирским дивизиям на главном направлении удара предстояло выдержать страшный натиск 8,5 дивизий противника.

30 июня (13 июля) в 5 ч. утра на позиции 2-й и 1-й Сибирских дивизий обрушился чудовищный по силе ураганный огонь, который начал крушить русские окопы. Канонада слилась в один сплошной гул. Огненный ураган буквально сметал русские окопы вместе с их защитниками. Позиции заволокло сплошным дымом от разрывов. Большая часть окопов и ходов сообщения были совершенно снесены и разрушены. Потери защитников огромны. Сокрушительная артиллерийская подготовка продолжалась 5 часов. За это время на позиции 2-й Сибирской дивизий было обрушено не менее 2 000 000 снарядов, а на позиции 11-й Сиб. д. не менее 3 000 000 (русская артиллерия в ответ выпустила только 60 000 снарядов). По мнению историка Керсновского, этого «достаточно было для испепеления нескольких армий». Казалось, сибирские дивизии совершенно стерты с лица земли и от них ничего не осталось. Однако каким-то чудом они не только выжили в этом аду, но и сохранили боевой дух и волю к сопротивлению. В 10 ч. германская пехота пошла в атаку, намереваясь занять, быстро зачистить разрушенные окопы сибиряков, и встретила на своем пути сначала разрозненный, нестройный, но далее все более нарастающий шквальный винтовочный огонь уцелевших защитников. Германское командование было чрезвычайно удивлено, когда убедилось, что русские не только не уничтожены, но и оказывают ожесточенное сопротивление.

На участке 2-й Сибирской дивизии германские полки 4-й гвардейской дивизии ринулись в атаку, заняли разрушенные окопы и смяли несколько рот 6-го Сибирского полка у Еднорожец. Далее последовала их решительная атака на вторую линию окопов и высоту 66,1. Но здесь волны немецкой пехоты начал косить интенсивный огонь сибиряков и после нескольких неудачных атак они отхлынули обратно на захваченную ими первую линию. Выжившие защитники продолжали сопротивление, занимая воронки от германских снарядов. Также и атаки 3-й пехотной дивизии немцев на высоты 59,3 и 58,6 были отражены со значительными для них потерями. После этого немцы предприняли атаки на крайне ослабленный артиллерийским огнем 43 пехотный полк, на левом фланге дивизии, который под сильным натиском вынужден был отступить, и оголил тем самым левый фланг 7-го Сибирского полка, чем незамедлительно воспользовались немцы. Они усилили нажим на этот левый фланг и постепенно вытесняли 7-й Сиб. полк со своих позиций, заставляя отходить его на Мховко. В это время части немецкой 4-й гвардейской дивизии провели мощную атаку встык между 5-м и 8-м Сибирскими полками и, прорвав позиции стали обходить их фланги через Обокский лес. Одновременно фронтальными атаками на позиции 5-го Сибирского полка удалось сковать русские силы у Осовец-Шляхецкий и дать возможность обходящим колоннам немцев заполнить большую часть Обокского леса, откуда он, имея перевес в силах, смог выдавить русских. Частям 5-го Сиб. полка удалось отразить несколько сильных атак на высоты 59,3 и 58,6, после чего они начали отход на вторую позицию в районе д. Осовец-Кмецый-Кот.

После 15 ч. новой атакой при поддержке ураганного огня артиллерии немцы силами 3-й и 4-й гвардейской дивизий снова прорвали центр позиций 2-й Сибирской дивизии. Части 8-го Сиб. полка были выбиты из района Оборки. Сильнейшему удару подверглись и части 5-го Сиб. полка, которые были окружены, и им пришлось, отступая, пробивать себе путь штыками. Отступавшие части 5-го и 7-го Сиб. полков, отойдя к фольварку Липа, и к Бартникам, несмотря на огромные потери, удержались на новой позиции, отражая немецкие атаки до позднего вечера. В тяжелой ситуации оказался 6-й Сибирский полк. Он был атакован с трех сторон в районе Дронджевского леса втрое превосходящими силами немцев, и едва избежав разгрома, отступил на Красносельц.

На участке 11-й Сибирской дивизии положение было еще более тяжелым. Только в районе Грудуска германцами было брошено 500 000 снарядов. После такой сокрушительной бомбардировки целые участки позиций 43-го, 44-го и 41-го Сиб. полков были буквально перемолоты вместе с их защитниками. Казалось, что германской пехоте остается только занять развалины окопов и пленить деморализованных защитников. Но когда части 36-й и 38-й пехотных дивизий германского XI-го корпуса поднялись и пошли в атаку на Грудуск и Колаке-Мале на левом участке 11-й Сибирской дивизии, их встретил убийственный перекресный огонь 42-го и 44-го Сиб. полков. Густые цепи противника были буквально разорваны пулеметным и винтовочным огнем русских. Потрясенные части немцев отступили и продолжили артиллерийскую «обработку» позиций русских. Неудача первой атаки заставила ген. Гальвица ввести в бой свой резерв, который он вводить рано не планировал, а намеревался использовать его для развития прорыва уже после разгрома 11-й Сибирской дивизии. После этого решения ландверная бригада Пфейля начала обход левого фланга 44-го Сиб. полка в районе р. Лыдыня. Последовали новые атаки на позиции 44-го и 42-го сибирских полков значительно большими силами, чем ранее. Но прорвать оборону сибиряков еще долго не удавалось. Германцы встретили поразительное по силе и упорству сопротивление, несмотря на то, что они имели пятикратное превосходство в пехоте и пятнадцатикратное в артиллерии над двумя сибирскими полками на этом участке обороны. После полудня противник врывается в деревню Космово. Там начинается яростная штыковая схватка, в которой германцы, имея численное превосходство, постепенно выдавливают русских с их позиций на первой линии. Наступающим удалось вклиниться между позициями 42-го и находящегося справа 41-го Сибирского полка, пытаясь таким образом расколоть фронт 11-й Сибирской дивизии пополам. Этот натиск удавалось некоторое время сдерживать, расстреливая германскую пехоту из-за каменной ограды кладбища, на окраине д. Павлово-Косцельне, не позволяя немцам разорвать фронт дивизии. Одновременно в районе Грудуска 44-й Сибирский полк отразил несколько сильных атак 36-й дивизии противника, но позиции полка к тому времени уже глубоко обошла с фланга ландверная бригада.

На правом участке 11-й Сибирской дивизии, где находились 41-й и 43-й Сибирские полки наступал XVII-й германский корпус.

43-й полк наиболее пострадал от артиллерийского огня, и к началу немецкой атаки его батальоны уже лишились от 50 до 60 % своего состава, поэтому долго держаться на своих позициях он не мог. 35-я германская дивизия атаковала Ольшевец и после тяжелого и упорного боя вытеснила 43-й Сиб. полк, который отошел за реку Венгерка и к Хойновскому лесу. Сильный удар пришелся по 41-му Сиб. полку, занимавшему позицию от Ольшевец до Павлово-Косцельного между 43 справа и 42 сибирским полком слева. От артиллерийского огня он потерял до 30 % своего состава. 1-я гвардейская резервная при содействии частей 36-й дивизии противника стремительно атаковали главный участок позиции полка у Павлово-Косцельне. Полк бился храбро и отчаянно. На остатках разрушенных окопов кипели свирепые штыковые схватки. Эти разрушенные окопы, доверху забитые трупами, постоянно переходили из рук в руки. Через некоторое время германцы начали охватывать полк с флангов, и сибирякам пришлось отступать, прокладывая себе дорогу штыками. Но один батальон оказался в окружении у д. Зберож. Он бился до тех пор, пока не был почти полностью уничтожен. Из состава батальона к своим прорвалось только 35 человек.

К 14 часам на левом фланге 44-го Сиб. полка в результате глубокого флангового охвата немцами был окружены две роты гарнизона Грудуска. У них не было никаких шансов на прорыв, так как противник превосходил их численно в 10 раз. Поэтому все, что им оставалось – это биться до конца и как можно дороже отдать свои жизни. К 15:25 сопротивление рот было сломлено, последние защитники Грудуска погибли.

Части 11-й Сибирской дивизии отступили на промежуточные позиции, где огонь артиллерии противника был не так эффективен. Германцам нужно было время на подготовку новой атаки. Это была драгоценная передышка, которую получили русские войска. В этот момент к ним подошли подкрепления – 3 роты 8-го Туркестанского полка. Они стали приходить в себя после того потрясения, которое они получили утром. Вечером начались новые атаки германцев, наиболее сильные против 43 Сиб. полка у Хойновского леса. Части обеих сторон смешались, по всему лесу гремела хаотичная ружейная пальба, сменявшаяся яростными штыковыми атаками. Сначала противник был потеснен, но он постоянно вводил в бой новые резервы и, получив трехкратное преимущество в штыках, принудил русских к отступлению. Противник занял деревню Хойново. 41-й Сиб. полк продолжал удерживать позиции у Чернищенского леса до позднего вечера. Но силы полка таяли на глазах, и когда от него осталось всего 500 человек, немцы, наконец, вытеснили его остатки из Чернищенского леса.

В этих боях 30 июня (13 июля) две русские дивизии понесли огромные потери. 2-я Сибирская дивизия лишилась 37 офицеров и 5 553 солдат. Об 11-й Сибирской дивизии известно, что из 15 000 солдат и офицеров, бывших в ее составе в начале сражения, к вечеру осталось не более 5 000, то есть она лишилась 70 % своего состава. Тем не менее, им удалось совершить невозможное – не только выжить под чудовищным артиллерийским огнем, но сдержать наступление превосходящего противника, в значительной степени сорвать германский план по разгрому 1-й и 12-й русских армий. Германцам удалось вклиниться в оборону русских на 7-8 км, захватив первую линию обороны двух дивизий. С учетом задействованных сил и средств на этом участке этот результат нельзя считать значительным. План кайзеровского командования начал рушиться уже в первый день сражения. Кроме этого русское сопротивление в обороне заставило Гальвица совершить ошибку – он не бросил в атаку все силы своего резерва вечером, когда 11-я Сибирская дивизия находилась в почти полном расстройстве и могла быть разгромлена. Тем самым Гальвиц упустил верную победу. Однако ген. Гальвиц не терял надежд на разгром русских армий, и у него были основания надеяться на успех, т. к. и в последующие дни сражения он обладал значительным перевесом в силах.

Ночью 1(14) июля командование Северо-Западного фронта, осознав, какая угроза нависла над всей 1-й армией, принимает вынужденное решение об отводе 1-го Сибирского и 1-го Туркестанского корпусов на более выгодные позиции. Поскольку срочно требовались подкрепления, необходимо было отвести часть армии как можно ближе к своим резервам. В то же время 1-я армия оказалась сильно скована в своих действиях не только из-за недостатка резервов и боеприпасов, но и из-за пассивности ген. Литвинова, который решил ограничиться одной обороной, и не предполагал предпринять никаких контрманевров для удара во фланг вырвавшемуся вперед противнику. Таким образом, ночью 1(14) июля части 1-го Сибирского корпуса оставили город Прасныш и отошли за левый берег р. Оржице в районе Красносельск – Подосье и на правом берегу на позиции Подосье – Велидрож – Грабове – Генсе. 1-й Туркестанский корпус отошел на позиции Грабов – Генсе – Конте – Цеханов.

Ночью 1(14) июля начался сильный дождь, превративший все дороги в грязевое месиво, что расстроило все планы Гальвица, т. к. германская артиллерия завязла на глинистых польских дорогах и для того, чтобы ее вытащить, понадобилось много времени. Этой задержкой воспользовался 1-й Сибирский корпус для укрепления своих позиций. Преодолев 7 км по грязи, пехота немецкой группы Плюскова начала атаку только в 18 ч. Атаки противника были уверенно отражены 1-м Сибирским корпусом.

На следующий день 2(15) июля германцы атаковали позиции 2-й Сибирской дивизии. Снова своим артиллерийским молотом они пытались расколоть позиции русских. Но на этот раз оборона была подготовлена более надежно. После артподготовки атаки немцев успешно отражались 6-м и 8-м Сиб. полками. В районе Подосье – Сулиха, где позиции 7-го полка имели вид входящего угла, силы XIII корпуса немцев предприняли 8 атак. Восемь раз 3-я пехотная дивизия шла в атаку и каждый раз немецкие цепи ложились рядами под перекресным огнем 7-го Сиб. полка. Последняя атака закончилась тем, что противник получил внезапную штыковую атаку во фланг и в беспорядке отступил. Так 2-я Сибирская дивизия в составе 11 батальонов и 33 орудий успешно отразила штурм 24 батальонов противника при 160 орудиях.

На участке 1-й Сибирской дивизии немцы, несмотря на их активные попытки найти брешь в позициях 2-го Сиб. полка, их атаки были отражены с тяжелыми потерями. 1-й и 4-й Сиб. полки прочно держали высоту 57,1, хотя немецкая 36-я пехотная дивизия перепахивала ее снарядами. Когда части 36-й дивизии двинулись в атаку, сибиряки, испытывая значительный недостаток в патронах, подпустили немцев на 300 шагов и открыли смертоносный ружейный огонь. Цепи противника были буквально сметены этим огнем, трупы немногих храбрецов, дошедших до окопов, повисли на колючей проволоке.

На участке 30-й пехотной дивизии, 1-й гвардейской дивизии противника все же удалось прорвать русские позиции на стыке между 43-м и 119-м полками в районе р. Сосна. Хлынувший в прорыв противник начал сминать фланги обоих полков. Положение спас 14 уланский полк, успевший закрыть брешь, но полкам пришлось отступить, избегая окружения. С арьергардными боями, отбивая многочисленные атаки немцев, полки отступили на 5 км в район Карнево – Млодзяново.

11-я Сибирская дивизия была в наихудшем положении и долго на позициях держаться не могла. 42-й и 44-й Сиб. полки отразили натиск 38-й дивизии, 7-й и 8-й Туркестанские полки также держались твердо. Но натиск противника все усиливался. 11-я Сибирская дивизия была уже на пределе своих физических и моральных сил. В конце концов, германцы очередной таранной атакой проламывают фронт дивизии и начинают охватывать фланги 7-го и 8-го Туркестанских полков, которые постепенно оставляют свои позиции. Этот отход повлек за собой и отступление 42-го и 44-го Сиб. полков. Все могло закончиться их полным разгромом, и лишь подкрепления направленные командующим 1-м Туркестанским корпусом Шейдеманом, спасли ситуацию от паники и развала фронта. Противник был остановлен на линии Уяздово – Крубин – Трушки – Нерадово. 11-я Сибирская дивизия, понеся огромные потери (от одного лишь 41 сибирского полка осталось 10 офицеров и 682 солдата из 4 243 солдат и офицеров, бывших в составе полка в начале сражения – это 84 % потерь), прекратила свое существование как боевая единица, до конца выполнив свой боевой долг и предотвратив прорыв фронта. После ее упорного сопротивления ген. Гальвиц не решился продолжить натиск, чтобы добить ее, а перенес главный удар на Рожан, тем самым упустив верную победу.

В этот день общее продвижение противника не превысило 7-8 км.

3 (16) июля XVII и XIII корпуса германцев нанесли удар по позициям 30-й пехотной дивизии. Фронт был прорван на стыке 120-го и 119-го полков. Положение становилось критическим, но было спасено атакой двух полков кавалерийской бригады, которые, несмотря на сильный огонь, изрубили две линии наступающей пехоты немцев и заставили их остановиться. Однако, новая угроза окружения и разгрома заставила русское командование отдать приказ об отходе 1-го Туркестанского корпуса на 20 км и 30-й пехотной дивизии на 10-12 км. В это время 1-я Сибирская дивизия проявляла удивительную стойкость, отражая четырехкратно превосходящего противника. 1-й и 4-й полки при сильном недостатке патронов демонстрировали высокую точность и выдержку в стрельбе. Некоторым полкам приходилось сражаться на три фронта. Противника подпускали на близкое расстояние, давали несколько залпов почти в упор, чтобы ни один выстрел не пропал даром, затем бросались в штыки, опрокидывая его. Так отбивались по 5-7 атак. Но численный перевес немцев должен был сказаться, и им удалось занять Збики-Вельке и д. Годачев. Русским пришлось оставить фольварк Августов и высоту 57,1, которую они так долго и успешно обороняли. Силы 3-й пехотной дивизии немцев попытались вбить клин между 1-й и 2-й Сибирскими дивизиями в районе Подосья и сначала успешно атаковали его, сумев переправиться силами 42 полка через Оржицу, но были сброшены в реку и переколоты штыковой атакой 5-го и 7-го Сиб. полков. Все же немцам удалось добиться определенного успеха, продавив позиции 6-го и 8-го Сиб. полков 2-й Сибирской дивизии в районе Бернаты-Красносельц. Снова пришлось отводить войска на новую линию Кржишеве-Надречна – Гуты-Малы.

4 (17) июля войска немецкой 26 дивизии повели атаку против 21-го и 9-го Туркестанских полков 2-й Сибирской дивизии в районе д. Затсижье. К этому времени русские войска получили, наконец, боеприпасы для артиллерии, которых было по-прежнему недостаточно, но это дало возможность более эффективно сдерживать противника. Русские батареи ожили и показали отличную стрельбу. Очевидцы боя видели, как шрапнель русских батарей проделывала огромные бреши в германских цепях, сметая их за считанные минуты.

Положение 1-й Сибирской дивизии было более тяжелым. Здесь германские 35-я и 36-я дивизии охватывали с флангов 1-й и 4-й Сиб. полки в районе д. Слонявы. Полки частично смешались и начали отходить, но благодаря батальону 20-го Туркестанского полка, прибывшему на помощь, отход удалось остановить.

Позиции 1-й армии были сильно растянуты, разрыв между 1-й и 12-й армиями увеличивался, немцы смогли переправиться через Оржицу и стали угрожать флангу и тылу 2-го Сибирского корпуса. Все это вынудило командование Северо-Западного фронта принять решение об отходе 1-й армии на укрепленные позиции Пултуск – Рожан – Хелхи – Пшистань. Отход на новые позиции произведен успешно. Германцы, понеся в сражении тяжелые потери, также были сильно измотаны, их атаки ослабли, благодаря чему попытки преследования были отражены арьергардами 1-й армии.

На этом сражение, начавшееся, казалось бы, с неминуемого уничтожения 1-й армии, закончилось ее организованным отходом на новые позиции. Гальвиц, вместо планируемого разгрома русской армии, добился лишь ее фронтального оттеснения, что при задействованных громадных силах и средствах было результатом отнюдь не блестящим. Потери сторон в ходе четырехдневного сражения были огромны. Русские потеряли 40 000 солдат и офицеров, из них 16 000 пленными (в основном раненые), а также 12 орудий и 48 пулеметов. Германцы свои потери оценили в 10 000, но по подсчетам историка Королькова, армия Гальвица лишилась 25 % своего состава (без учета потерь подходящих в ходе операции резервов), что также дает цифру потерь в 40 000.

Германия одержала тактическую победу. Но стратегический успех был за Россией. Это операция, которая по плану кайзеровского командования должна была положить начало окружению всей русской группировки войск под Варшавой и уничтожению всего Северо-Западного фронта, не достигла своей главной цели. Праснышское сражение дало Алексееву время на проведение важнейших мероприятий по эвакуации Варшавы и выведения из польского выступа всех русских армий. Величайшие «Канны» XX века не состоялись. Русская армия была спасена, а это значит, что Россия продолжает борьбу и надежды Кайзера на вывод ее из войны в 1915 г. рушатся. Так сражения вокруг небольшого, провинциального польского города Прасныша в 1915 году оказали огромное влияние на весь ход Первой мировой войны.

Очень многое в истории не лежит на поверхности. К примеру, осталась совершенно не осмысленной изолированная цепочка событий 1918 года, разворачивавшихся вдали от основных фронтов Первой мировой войны, но, возможно, решивших её исход. Последнее слово в них оказалась за российским генералом Докучаевым – генералом армии, к тому времени уже полгода как переставшей в данной войне участвовать.

Этот упущенный из вида или намеренно замолчанный эпизод мировой истории стоит того, чтобы о нём рассказать.

Подписав в марте 1918-го Брестский мир с большевиками, Германия и Австро-Венгрия смогли снять с русского фронта и перебросить на запад основную часть доселе занятых на этом фронте сил, обеспечив себе на первых порах даже численный перевес против сил Антанты. Но Первая мировая, начавшаяся как война железных дорог, заканчивалась как война моторов, война нефтяных ресурсов. А с этим у Центральных держав, в отличие от Антанты, дела обстояли плохо. Аэропланы (Германия за годы войны произвела их 48 тысяч штук!), дизельные субмарины, частично плававший на мазуте надводный флот, военные автомобили, грузовики, мотоциклы – все это надо было чем-то заправлять. Единственным источником горючего была Румыния, и пока это королевство оставалось нейтральным, оно исправно снабжало Центральные державы нефтепродуктами. Но в 1916 году Румыния, решив войти в число победителей и прирезать себе кусок Австро-Венгрии, объявила своим клиентам войну. В ответ те немедленно вторглись в королевство и смогли захватить огромные запасы горючего в порту Констанца, однако промыслы в Плоешти им не достались: англичане успели их взорвать перед отступлением в декабре 1916-го. Вновь вывести их на расчётную мощность немцам не удалось даже к весне 1918 года.

Обезопасив себя с востока Брестским миром, Германия начала свое последнее наступление на Западном фронте в условиях, когда запасы горючего (пополненные в том числе в России) опасно близилось к концу. Как пишет историк нефтяной промышленности швед Дэниел Ергин («Добыча», М., 2001. С. 188), «генерал [начальник штаба германской армии] Людендорф сделал ставку на «большую добычу» – ту, которая обеспечит огромные и все растущие потребности Германии в нефти и позволит изменить ход войны. Речь шла о Баку».

Положение дел в Баку и в Закавказье было в это время таково. 26 и 28 мая 1918 года Грузия, Армения и Азербайджан объявили о своей независимости, причём Грузия сразу же пригласила немецкие войска. Трехтысячное соединение немцев было переброшено по морю из Крыма (где они оказались благодаря Бресту) в грузинский порт Поти, а вскоре немецкий контингент в стране был доведен до 30 тысяч за счет мобилизации вчерашних военнопленных, которых только что освободили из лагерей, и лиц призывного возраста из семей немецких колонистов. Азербайджан, в свою очередь, пригласил турок, союзников Германии.

Баку с Батумом связывал керосинопровод длиной 863 км, крупнейшая для своего времени труба в мире, введённая в строй ещё в 1907 году. Плавание танкера с нефтепродуктами через Чёрное море (бывшее в это время немецко-турецким озером) от Батума до болгарской Варны заняло бы 3-4 дня, а дальше горючее в цистернах могло спокойно следовать по рельсам в Австро-Венгрию и Германию. То есть, каждая поставка занимала бы дней десять. Казалось, мечта Людендорфа сбывается. Но она не сбылась.

Дело в том, что власть в Баку и на всём Апшеронском полуострове была в руках Бакинского Совета, который считал подвластную ему территорию частью РСФСР, настаивая, что азербайджанская независимость на Апшерон не распространяется. Нефтедобыча была национализирована, нефтепродукты шли по Каспию в Астрахань, а далее по Волге и по железным дорогам в Центральную Россию. Теоретически для немцев это мало что меняло: они имели с РСФСР прочные, как им казалось, договоры. Горючее пойдёт в Германию более длинным путём, только и всего, рассуждали в Берлине. В мае-июне 1918 года российская гражданская война ещё не разгорелась с такой силой, чтобы угрожать циркуляции грузов по стране, это стало реальностью позже.

Однако между РСФСР, Германией и Турцией царило постоянное взаимонепонимание в закавказских вопросах, причём свои споры они улаживали не на месте, а через Москву, Берлин и Стамбул. Впрочем, немецкие планы сорвались не только из-за этого. Не менее важным оказалось отчаянное сопротивление осколка империи, каковым был тогдашний Баку.

Баку был вполне представительным осколком империи. В 1910 г. из 224 тыс. жителей азербайджанцы составляли 67 тыс. чел. (30 %), русские – 62 тыс. (28 %), армяне – 52 тыс. (23 %). Остальные 19 % приходились на персов, осетин, грузин, поляков, немцев и евреев («Новый энциклопедический словарь», т.4, СПб, б.г. [1911], стб. 795-796). К лету 1918 года из-за угрозы голода в городах центральных губерний доля «понаехавших», в основном русских, ощутимо выросла. Еще более выросла доля армян.

У большевиков и левых эсеров Бакинского совнаркома (именуемого также «Бакинской коммуной», а чаще всего просто Баксоветом) отношение к Германии было иное, чем у ленинского руководства. Поставлять горючее немцам (неважно, через Батум или через Астрахань) они не были настроены. Д.Ергин цитирует ответ Баксовета на телеграмму с соответствующим приказом от наркома по делам национальностей Сталина из Москвы: «Ни в победе, ни в поражении не дадим германским грабителям ни капли нефти, добытой нашим трудом». Они даже разобрали головной участок керосинопровода вместе с дизельными насосами. Не совсем ясно, довела ли Москва до немцев эту информацию.

Тем временем Азербайджан напрямую обратился к турецкой армии, уже вошедшей в Закавказье, с просьбой помочь ему вернуть Баку, свою столицу. Заявив, что «сотни тысяч тюрок и мусульман терпят в Баку и окрестностях кровавое ярмо безжалостных бандитов, так называемых революционеров», турецкое командование начало наступление на Баку. Уже 5 июня турки вошли в Елисаветполь (Гянджу). Возьми они Баку вскоре после этого, им, конечно же, удалось бы наладить снабжение своих союзников нефтепродуктами. Мировая история вполне могла пойти иным путём. Тем более, что германский генштаб уже запланировал на 15 июля новое генеральное наступление («заключительное») на Париж. Как видим, в запасе у «Центральных держав» было 40 дней.

Бакинский совнарком был уверен, что приход турецкой армии приведёт к резне бакинских армян. Кремлёвский же совнарком определил свою позицию так: занятие турками Баку будет означать их вторжение на территорию РСФСР в нарушение Брестского мира. Москва пытается нажать на турок через Берлин. Иоффе, посол большевиков в Берлине, докладывал Чичерину, что в ходе встречи в немецком МИДе ему в очередной раз обещали «не пускать турок в Баку» (а точнее, «препятствовать пересечению границ Шемахинского и Бакинского уездов войсками любой третьей державы» в обмен на поставки бакинских нефтепродуктов). Берлин просит турок не штурмовать Баку не потому, что хочет помешать геополитическим планам своей союзницы Турции и не потому, что его сильно заботит судьба армян. Кайзеровское руководство опасалось, что в случае вступления турок в город обороняющиеся могут взорвать промыслы и поджечь обширные запасы нефтепродуктов. Немцы уже видели подобное в Плоешти.

То, что Турция в непростом положении, понимают и руководители молодого азербайджанского государства. Глава Национального Совета Азербайджана М.-Э.Расулзаде пишет своему министру иностранных дел: «Нефть воюющим союзникам нужна как вода страждущим. Поэтому немцы стараются решить бакинский вопрос мирным путем». Туркам всё это не нравилось и выход был найден: «В одном официальном приказе Энвер-паша требовал остановить движение на Баку, другим секретным приказом немедленно отправлял необходимое количество солдат, оружия и снаряжений, требуя немедленно штурмовать город, не допуская вмешательства немцев». Чтобы подстегнуть наступление, турецкий генштаб перебросил дополнительные части с Месопотамского, Сирийского и Балканского фронтов.

Вопреки просьбам Берлина и Москвы, турки, преодолевая сопротивление контратаковавших сил Баксовета, продолжали наступать в направлении Апшерона. Но наступали много медленнее, чем ожидалось. 27 июля они были всего в 16 вёрстах от Баку, однако взять город смогли лишь 50 дней спустя.

Тут-то и кроется главная загадка – ведь и большевистские, и зарубежные авторы дружно уверяют, что оборона Баку была из рук вон плоха и даже, можно сказать, отсутствовала, а оборонительные сооружения не упоминаются, видимо, из жалости. Так почему же турки вместе с азербайджанской добровольческой «Армией ислама» (состоявшей, впрочем, в основном из необученных крестьян) так долго преодолевали эти последние считанные вёрсты?

Хотя рассказ о сложнейшем переплетении событий мая – сентября 1918 года в Закавказье увёл бы нас слишком далеко, нельзя хотя бы вкратце не коснуться того, что происходило в осаждённом городе.

В какой-то момент у большевистского Бакинского совнаркома сдали нервы. Встревоженный турецкой угрозой, он пригласил в Баку английские войска, находившиеся в Персии, а сам 26 июля сдал власть Директории Центрокаспия (Центрального комитета Каспийской военной флотилии). Новая власть в Баку заявила о своей лояльности по отношению к демократической, т. е. белой России, противопоставляемой ленинскому режиму. Тем самым Центрокаспий объявлял, что не признает Брестский мир и находится в состоянии войны с Турцией и Германией.

Отставной же Бакинский совнарком и его красные отряды отплыли на нескольких пароходах в Астрахань. До цели они не дошли, их настигли в море военные корабли Центрокаспия. После предупредительного артиллерийского обстрела пароходы под конвоем были возвращены в Баку, где беглецов разоружили, а 35 человек препроводили в тюрьму. Оказалось, комиссары покинули Баку «без сдачи отчета об израсходовании народных денег». Их обвинили также в незаконном вывозе военного имущества и «в бегстве перед лицом неприятеля». История с последующей казнью 26 бакинских комиссаров на туркменской стороне Каспийского моря остается тёмной и выходит за пределы нашей темы.

В те дни, когда турецкая армия рассматривала в бинокли стены Баку, немцы обстреливали Париж из дальнобойной пушки «Колоссаль». Но сил для решающего удара у немцев не хватило. Особенно лимитировала германский натиск нехватка горючего. В начале августа натиск сошёл на нет, а к 9 сентября армия кайзера откатилась на позиции, с которых начинала свое последнее наступление. Правда, даже тогда в Берлине не сочли случившееся полным крахом. Уже освоивших производство танков A7V и бронемашин Ehrhardt E-V/4 немцев не оставляли мысль о новом наступлении в случае решения вопроса с горючим.

И попытки его решить не прекращались. 27 августа, когда все сроки уже были упущены, в Берлине между Германией и ленинским режимом было подписано дополнительное соглашение к Брестскому мирному договору. В нем опять, среди прочего, шла речь о нефти. Когда турки всё же взяли Баку (15 сентября), спасать Германию было поздно, она капитулировала неполных два месяца спустя. Однако войди они в Баку хотя бы в начале августа – кто знает? Могучий исполин, каким была германская императорская армия, еще мог быть оживлён «нефтяной иглой».

Что помешало такому развитию событий, кто помешал? На одной из научных конференций в ответ на этот вопрос было названо несколько воинских соединений и несколько имен: «Кавказская Красная армия», наркомвоенмор Бакинской коммуны Корганов, армянские части полковника Аветисова, терские казаки полковника Бичерахова, царицынский отряд комиссара Петрова… Но беда в том, что по поводу каждого есть какая-то оговорка. Так, Бичерахов руководил обороной Баку лишь с 7 по 23 июля, Корганов устранился в конце июля после самоликвидации Баксовета и роспуска «Кавказской Красной армии», Петров действовал с 19 июля по 5 августа, Аветисов уже в начале августа требовал капитулировать перед турками… Те же, кто, проявив стальную волю и решимость, удерживали Баку последние и решающие семь недель, до 15 сентября, почему-то упоминаются редко и сквозь зубы.

Первым из них должен быть назван начальник обороны Баку, генерал-майор Георгий Аркадьевич Докучаев, бывший командир бригады 5-й Кавказской стрелковой дивизии. Вторым – Пётр Григорьевич Садовский, председатель Директории Центрокаспия (иногда именуемой «Диктатурой Центрокаспия»). Если бы не они, эвакуация (с 31 июля по 4 августа) военных сил Баксовета, уход трёхтысячного армянского отряда, терских казаков и царицынских большевиков привели бы к немедленной сдаче города. Брошенные половиной защитников, эти двое, руководя оставшимися силами, совершили почти невозможное.

Ряд источников подает дело так, будто решающую роль в обороне Баку играли «английские войска», советские историки говорили даже об «английской оккупации» города. Тут требуется ясность. Центрокаспий действительно пригласил англичан, базировавшихся в Персии. Точнее, подтвердил приглашение, сделанное Баксоветом. «1 августа бакинское правительство посылает за англичанами в порт Энзели корабли, способные доставить в Баку до двух тысяч человек с оружием. Однако с прибывшего 4 августа в Баку парохода сошли один полковник, четыре офицера и 18 солдат». Это было что-то вроде разведки. Заслуживающая упоминания английская часть появилась позже. Генерал Данстервилль (Dunsterville) 17 августа «прибыл в Баку лично в сопровождении небольшого английского контингента. Всего в Баку [начиная с 17 августа] до 13 сентября прибыло около тысячи человек с 16 орудиями». Чтобы быть точными, не тысяча, а девятьсот, это цифра самого Данстервилля. 900 человек на большой город, располагающий собственным 12-тысячным войском и военной флотилией – не повод говорить об «оккупации». Офицеры в белом осторожно сходили по трапу «в белых перчатках и [тропических] шлемах, с обезьянками на руках». С целью поднять настроение бакинцев, англичане пустили маршировать по городу роту солдат, которые снова и снова проходили по тем же улицам, чтобы создать видимость крупных сил.

В связи с малочисленностью британского контингента его основная роль состояла, считал генерал Данстервилль, в том, чтобы быть «инструкторами и вдохновителями» войск Центрокаспия, «оказывать политическую поддержку» его правительству, повышать боевой дух обороняющихся. Тем не менее, англичане приняли участие минимум в трёх боях; по утверждению Данстервилля, 180 человек из них, каждый пятый, были убиты или пропали без вести, честь им и вечная память. (Правда, другой участник событий, майор Cecil Judge, называет в полтора раза меньшую цифру, а на каменной плите мемориала в честь англичан, павших в боях за Баку, выбито почему-то только 52 имени).

Участие и потери войск Центрокаспия были, понятно, несопоставимо выше.

В ночь на 14 сентября, не пробыв в Баку и месяца, англичане под покровом темноты и втайне от Центрокаспия эвакуировались обратно в Персию. Туркам была известна численность отряда Данстервилля, так что говорить о каком-то психологическом эффекте «английского экспедиционного корпуса» не приходится. Тем более, что турки, имея перед этим крайне успешный опыт побед над англичанами в Дарданеллах и Месопотамии, боялись их куда меньше, чем русских.

(Тут будет кстати напомнить, что русский Отдельный экспедиционный корпус на Кавказском фронте под командованием генерала Николая Баратова в кампании 1915-16 гг выбил турок из Персии, а затем вошел в принадлежавшую тогда Турции Месопотамию. К моменту, когда Временное правительство весной 1917 распорядилось свернуть операции на турецком фронте, корпус был в 90 вёрстах от Багдада.)

К сожалению, Данстервилль в своих записках (Lionel Dunsterville. The Adventures of Dunsterforce. – London, 1920) постарался принизить людей, державших оборону Баку. Ловко избегая подробностей в главном, он изобразил их слабыми и неумелыми («десять тысяч безвольных добровольцев» – потрясающее словосочетание, если вдуматься), особенно по сравнению с собой, сильным и мудрым. Он не был бы английским джентльменом колониальной выучки, если бы написал что-то иное. Никаких причин верить его словам нет, поскольку объективно мы видим другое: в течение всего времени, когда это еще могло как-то изменить судьбу Центральных держав и когда все решали даже не месяцы, а недели и дни, бакинцы успешно преграждали врагу путь к нефти и, в конечном счёте, к ещё возможной победе.

Как мы знаем, кайзеровская Германия капитулировала в 1918 году не потому, что победители взяли Берлин, как в 1945-м. Наоборот, германский сапог продолжал попирать земли бывшей Российской империи, Франции, Бельгии, Люксембурга, Румынии и даже Восточной Африки. Ни один солдат противников Германии не вступил на ее территорию, боевой дух немецкой армии был по-прежнему высок, но верховное командование страны ещё 29 сентября доложило кайзеру, что военная ситуация безнадежна. Без горючего не повоюешь. Ворвавшиеся в Баку 15 сентября турки уже никак не успевали спасти своих немецких союзников.

В сдержанных мемуарах Людендорфа бакинская неудача названа «тяжким ударом». Не случайно именно в 1918 году тогдашний французский премьер Жорж Клемансо провозгласил: «Капля нефти равна капле крови», а вскоре после капитуляции Германии тогдашний английский министр вооружений Уинстон Черчилль признал: «Мы плыли к победе на потоках нефти» (в начале войны он такое сказал бы вряд ли). Но определённее всех высказался тогдашний британский премьер Ллойд Джордж, заявивший в дни Версальской конференции: «Если бы немцам удалось проникнуть в Баку и захватить неисчерпаемые нефтяные ресурсы этого района, война продолжалась бы до бесконечности».

Отважный осколок империи, сперва в «красном» (Баксовет), а затем в «белом» (Директория Центрокаспия) обличье, продолжал сражаться после и вопреки гибели самой империи. Можно спорить, отнял ли он у врага победу или нанёс ему то, что французы называют coup de grace («удар милосердия», сокращающий муки обречённого) – в любом случае история не вправе забыть этот подвиг.

То была поистине великая в своей бессмысленности – если позволительно такое словосочетание! – война. До такой степени великая, что не закончилась и поныне – столетие спустя, продолжается в свирепых битвах в Сирии и в Ираке. Продолжается потому, что границы этих государств были произвольно начертаны 26 апреля 1916 (!) года в знаменитом меморандуме Сайкс-Пико, полностью игнорировавшем непримиримую историческую вражду между суннитами и шиитами. И столетия, как видим, не хватило, чтобы разобраться в том, что наделала Первая мировая.

Тогда, в 1916-м, делили – как скоро выяснилось, преждевременно – Оттоманскую империю, которой принадлежал арабский Ближний Восток. Тогда же и выяснилось, что распад вековых империй обходится миру дорого и кроваво. Насколько дорого обходится он, видим мы сегодня на примере России. Порожденная Первой мировой революция 1917 не только расколола мир надвое (впоследсвии этот раскол назвали «холодной войной»), но и привела к тому, что окраины Российской империи побежали от революционного Петрограда, как от чумы. Огнем и мечом, по кусочкам «собрали Русский мир» тогда заново большевики. Но швы остались. И едва закончилась холодная война, и рухнуло большевистское царство, история повторилась. И вот опять, столетие спустя, мы оказались свидетелями попытки «собрать Русский мир» заново. Едва ли многие усомнятся, что, как и в конфликте на Ближнем Востоке, имеем мы здесь дело все с тем же роковым наследством Первой мировой.

Теперь о ее бессмысленности, о втором уроке. За этой смертельной схваткой великих держав Европы не стояло никаких ИДЕЙ. Сплошная геополитика. Другими словами, имперские амбиции, имперские страхи, месть за давние поражения в имперских войнах – и всё. Идеологии, т. е. понятного нормальному человеку смысла, Первая мировая была полностью лишена.

Могущественная Германская империя не могла, видите ли, терпеть владычества на морях своей Британской соперницы! И вообще того, что не она хозяйка Европы, что по тогдашним меркам означало – и мира. Фридрих фон Бернгарди, известный немецкий геополитик, так обосновывал это в популярной книге Germany and the Next War (1912): «Либо Германия будет воевать сейчас, либо она потеряет свой шанс на мировое господство». И еще глубокомысленней – «закон природы, на который опираются все другие ее законы, есть борьба за существование. Следовательно, война есть биологическая необходимость».

Франция не могла смириться с горечью и позором своего поражения в 1870 году. Статуя в Страстсбурге на Place de la Concorde так и стояла, задрапированная черной тканью, все эти десятилетия до самого 1914-го. Дети в школах повторяли слова знаменитого патриота Леона Гамбетты: «Не говори об этом никогда, но думай об этом всегда». Такая была имперская мечта – отомстить.

Австро-Венгерская империя боялась Сербии (за которой стояла Россия). Как объяснял кронпринцу Францу Фердинанду начальник Генерального штаба барон Конрад фон Гетценберг, «Судьба Монархии зависит от того, произойдет ли объединение южных славян под ее эгидой или под эгидой Сербии. В последнем случае сербы создадут свою империю, захватив все побережье Адриатики и навсегда отрезав Монархии выход к морю». Кронпринц обещал подумать о том, как сделать Двойственную империю Тройственной, кооптировать южных славян, обезвредив тем самым Сербию.

Для сербов это означало бы распроститься с собственной имперской мечтой о «Великой Сербии». Еще в 1908 году во время своего балканского турне П.Н. Милюков заподозрил, что Сербия готова спровоцировать европейскую войну. Общение с молодыми сербскими военными позволило ему тогда сделать два главных вывода. Во-первых, что «эта молодежь совершенно не считается с русской дипломатией». Во-вторых, что «ожидание войны с Австрией переходило здесь в нетерпеливую готовность сразиться, и успех казался легким и несомненным. Это настроение казалось настолько всеобщим и бесспорным, что входить в пререкания на эти темы было совершенно бесполезно». Попросту говоря, Россия нужна была сербам лишь как инструмент для развала Двойственной империи – и создания собственной, пусть мини-империи.

У англичан были свои соображения. Они не желали ни уступить свое владычество на морях, без которого не могла бы существовать их раскиданная по лицу земли империя, ни допустить немцев стать хозяевами Европы. И ни в коем случае не позволили бы они им оккупировать Бельгию – потенциальный плацдарм для высадки на остров. А оккупация Бельгии была составной частью плана Шлиффена, т. е. неизбежна.

Россия вообще была тут с боку припёку. Ей не угрожал никто. И торопиться ей было некуда. Могла бы и подождать, если не двадцать лет, как завещал ей Столыпин, чтобы привести себя в порядок, то, по крайней мере, три года, чтоб завершить военную реформу. Америка не перестала быть великой державой из-за того, что ждала прежде, чем вмешаться в войну, эти самые три года. И вообще прав, похоже, британский историк Доминик Ливен, что «с точки зрения холодного разума ни славянская идея, ни косвенный контроль Австрии над Сербией, ни даже контроль Германии над проливами ни в малейшей степени не оправдывали фатального риска, на который пошла Россия, вступив в европейскую войну».

Но… если уместен тут уличный жаргон, «жадность фраера сгубила». Живы ведь были и славянофильская грёза о кресте на Св. Софии в Царьграде (каковой крест и был уже заранее припасен), и мечта о проливах, и – чем черт не шутит! – о теплых водах Персидского залива тоже. Между прочим, в мае 1916 года турки разгромили русскую дивизию на подступах к этому самому заливу. Как львы дрались тогда турки за свою обреченную империю.

Вот за эту гремучую смесь имперских амбиций, фантазий и страхов должна была Европа заплатить страшную, непомерную цену. Девять миллионов (!) солдат, моряков и летчиков пали в ходе войны на поле боя. Втрое больше оставила она после себя молодых калек. Сколько разбитых семей, сколько исковерканных жизней! Добавьте к этому пять миллионов гражданских, погибших от тягот оккупации, от бомбежек, да что там – просто от голода. Уже в 1915 зарегистрировано было в Германии 88 232 голодных смертей, в 1916-м – 121114. Голодные бунты перестали быть редкостью. Что поделаешь? Блокада. Не забудьте и побочные следствия Первой мировой: геноцид армян в 1915-м в Турции и несчитанное число умерших от «испанки», смертельного гриппа, тоже зачатого несчастной этой войной.

Такова оказалась цена той безыдейной «войны народов».

Нельзя сказать, что никто не предвидел этого кошмара. Первым был Уинстон Черчилль, совсем еще тогда молодой, но уже имевший за спиной опыт войны в Индии, в Судане и в Южной Африке, парламентарий. «Войны народов, – предупредил он 13 мая 1901 года Палату общин, – не похожи на войны королей». И «кончаются они тотальным разгромом побежденных и едва ли менее опасным истощением победителей». А предстоит Европе именно война народов.

Если вспомнить, что в той же битве при Седане в 1870 году, в которой капитулировал Наполеон III и которую столько десятилетий не могли простить Германии французы, пало шесть тысяч (!) человек с обеих сторон, и этим в общем-то ограничились потери во франко-прусской войне на поле боя, начинаешь понимать, с какой зловещей точностью предсказал ужас грядущей «войны народов» Черчилль. И насколько прав был Август Бебель, когда под громовой хохот в Рейхстгаге заявил, что европейская война закончится революцией.

Но кто, когда слушал Кассандр?

Когда известный полярный исследователь Эрнст Шаклтон после двух лет изоляции во льдах Антарктики, добрался, наконец, в 1916 году до твердой почвы, он первым делом спросил, чем кончилась заварушка, начавшаяся в дни его отъезда. Ответ был такой: «Похоже, она никогда не кончится. Европа сошла с ума».

Многие и впрямь сходили с ума. 28 июля того же года юный пехотинец Джордж Ли-Маллори описал родителям свой вчерашний полузатопленный окоп под Верденом: «Рядом плавали трупы, слышны были стоны умирающих, и никто не мог им помочь, потому что нельзя было поднять голову над бруствером, огонь ураганный. Не представляю, как я смогу жить после этого». Другие отчаянно искали смысла в том, в чем его не было. И, представьте, находили.

Лейтенант Гарольд Макмиллан (будущий премьер-министр) писал матери уже в 1915-м, что его солдаты не вынесли бы напряжения этой войны, «если б не верили, что это не бессмысленная бойня, а крестовый поход – чтоб навсегда покончить с войнами». Вот эта мысль и призвана была играть роль своего рода «заменителя» (substitute) смысла, если хотите, идеологии Первой мировой. Она помогла многим не сойти с ума.

Нет спора, «заменитель» был слабый. Он не остановил предказанную Бебелем революцию – ни в России, ни в Германии. И подтвердил пророчество Черчилля об «опасном истощении победителей» тоже. Но главное – он оказался ложным. Уже 21 год спустя, не успели зажить раны, потрясла Европу новая, еще более кровопролитная война.

Но – вот сюрприз! – Вторая мировая война не породила революций и, в отличие от Первой, не сводила людей с ума. Она не была геополитической бойней, напротив, полна была смысла. Возможно, это была первая в истории «война за идею», за великую идею свободы. И осталась она в истории как легендарная победа сил Добра над силами Зла, как светская версия Евангелия от Иоанна. А Первая так и запомнилась как величайшая геополитическая катастрофа, бессмысленная, как все стихийные бедствия, подобная, допустим, библейскому Потопу.

Я понимаю, что многие не согласятся со столь категоричным суждением. Оппоненты могут сослаться на то, что разрушила все-таки эта война четыре европейские империи – Российскую, Оттоманскую, Австро-Венгерскую и Германскую. И подарила независимость многим народам. Могут даже на то, что в Сараево до самого распада сербской мини-империи, известной под именем Югославии, стоял монумент Гавриле Принципу, одному из шести террористов, отряженных сербской контрразведкой для убийства кронпринца Франца Фердинанда. Гавриле повезло: он спровоцировал Первую мировую.

Что ж, кому-кому, а сербам, казалось, было, что праздновать. Развалив с помощью России своего извечного врага, Двойственную империю, они создали именно то, чего, как мы помним, боялся начальник ее Генерального штаба Конрад фон Гетцендорф, – свою мини-империю. Только и для них кончилось, как мы знаем, наследство этой войны плохо. Кончилось распадом Югославии, а когда «собиратель сербского мира» Милошевич попытался воссоздать империю силой, – и вовсе позорным судом в Гааге.

Сошлются, быть может, оппоненты на независимость Литвы, Латвии, Эстонии, Венгрии, Чехословакии, Финляндии и Польши, обретенную в результате распада Российской и Двойственной империй. Так и тут ведь все было неоднозначно! И не исключено, что горько пожалели о распаде Двойственной империи Венгрия и Чехословакия, когда оказались сателлитами «второй» Российской империи, которая и сама была, как мы помним, порождением Первой мировой. Особенно Венгрия в 1956 и Чехословакия в 1968. О прибалтийских государствах я уже и не говорю, они просто были этой «второй» империей аннексированы.

В том-то и состоит третий урок Первой мировой, что ВСЁ ее наследство оказалось неустойчивым, зыбким, обманчивым. Начиная с мира в Европе, который зашатался задолго до Мюнхена, едва предшественник «балканского мясника» Гитлер выступил в роли «собирателя германского мира». Тем более, что и сама гитлеровская Германия тоже была косвенным порождением этой войны.

И тут перед нами встает совсем новая проблема: объяснить, почему столь разными оказались уроки двух столь разных мировых войн и что дает нам эта удивительная разница для прогноза о будущем.

Тогда как Первая мировая была войной безыдейной, во второй мировой представлены были целых три идеологии. Одна сторона воевала в ней под знаменами двух универсальных идеологий – либеральной и социалистической, – другая под знаменем националистической, чья привлекательнось (appeal) не могла выйти за пределы нации. Именно в такой ситуации оказалась тогда Германия. Она была по определению сектантской. Да, у нее была самая сильная в мире армия, но противостоять универсальным идеологиям не могла и она.

Ибо даже ближайшие ее союзники, страны «оси», были в этой ситуации ненадежны, не торопились в решающий час помочь партнеру. Японцы ведь могли без особого труда добить СССР, если в момент, когда немцы подходили к Москве, ударили бы с востока. Сибирские дивизии, которые спасли в 1941-м Москву, увязли бы в этом случае в восточной войне. Но Япония дралась под знаменем собственной националистической идеологии, а вовсе не германской. А в секстантских войнах надежных союзников не бывает.

Впрочем, даже разгром СССР не изменил бы для Германии результат второй мировой. Не удержала бы она своих гигантских завоеваний, рухнула под их тяжестью. Короче, при любых обстоятельствах национализм обрек Германию (как, разумеется, и Японию), на неминуемое поражение.

То же самое относится и к сектантскому фундаментализму. Никто, даже Аль Каеда, не поможет в решающий час новоявленному Исламскому государству во главе со самозванным халифом аль Багдади, объявившему себя «собирателем суннитского мира» (еще один «собиратель»). Он – один против мира. И поскольку Халифат оказался в ситуации Германии, он обречен, сколько бы локальных побед он еще не одержал.

Вот к чему подвели нас теоретические итоги сравнения двух мировых войн. Наследников Первой мировой осталось в мире лишь два: Халифат да Россия, хотя и тот, и другая пытаются присвоить секстантскую, националистическую идеологию Второй мировой. Это, однако, исход изменить, как мы видели, не может. Обречены наследники Первой мировой на судьбу Германии. Таков, похоже, самый важный актуальный урок сравнения двух мировых войн.